Владимир Петров

Долгая зима

© Петров В. И., 2024

© ООО «Издательство „Вече“», 2024

Повести

Долгая зима

1

Дарья Григорьевна откинула запорный крючок двери и вышла во двор. В холодном светлеющем небе дотлевали последние звёзды. Улицей, негромко переговариваясь, прошли к ферме доярки. Лениво забрехали на них набежавшие соседские собаки. На пустыре за проулком, ведущим к водонапорной башне, прогревая к запуску остывший за длинную декабрьскую ночь дизель, застрекотал тракторный пускач.

Прислушиваясь к привычным звукам пробудившейся, дымящей печными трубами деревни, Дарья Григорьевна дождалась, пока посветлеет, по зимнему, надёжно лёгшему снегу захрустела подшитыми валенками к сараям. Почистила навоз в загородке под навесом, перетрясла подстилочную солому, добавила свежей. Оставшийся в коровьей кормушке корм перекинула через низкий заборчик в маленький под открытым небом закуток для овец, взамен принесла увесистый навильник лугового сена, сверху люцерну бросила.

– Не одобряю, – сказала она корове, выпущенной из тёплого хлева, с ходу зарывшейся в сено до низа кормушки. – Луговое, конечно, мягче и вкуснее люцернового. Только маловато его. Не смогла без хозяина вволю заготовить. Зять накосил немного по речке, да у соседей стожок на топлёное масло выменяла – вот и всё… Так что, Зорька, не обижайся и люцерновым сеном не брезгуй. С него и надо бы тебе свой завтрак начать, а луговое напоследок, на сладкое оставить.

Дарья Григорьевна и прежде разговаривала с животными. Теперь же привычка переросла в необходимость. Оставшись без мужа, она находила в этом тихую отраду и успокоение. Выпустила и овечек. В отличие от коровы они, по природе своей боязливые ко всему, стеснились на выходе, напугали друг дружку и ринулись в закуток, в узких дверях застопорились. Зазевавшийся ягнёнок бросился следом, наткнулся на них, попробовал проскочить в пролом заборчика и застрял.

– Куда, бестолковенький! – вытащила, на руки взяла его Дарья Григорьевна, поцеловала в симпатичную мордашку, чёрными кудряшками поиграла. – Ишь какие кручёные, чисто кудри Васи моего. Не случайно Кудряшом кликали, царствие ему небесное… Беги, чего уж…

Ягнёнок радостно подбежал к матери, заблеявшей, заволновавшейся уже за него, подлез к соскам подкормиться, от удовольствия задёргался весь, хвостиком куцым заиграл. Насосавшись, стал прогуливаться по закутку, прытко скакнул раз-другой, наскочил нечаянно на круторогого барана, ответно боднувшего чувствительно.

– Я тебе! – крикнула Дарья Григорьевна, любовавшаяся развеселившимся ягнёнком. – Зачем маленького обижаешь?

Овцы перестали щипать листики люцерны, уставились на хозяйку. Зорька тоже оглянулась на окрик, продолжая при этом тщательно и аппетитно пережёвывать сено. Даже куры кончили рыться в навозной куче.

– Ишь, хулиган какой! Правильно решила, оказывается, первым тебя под нож пустить. Заслужил!

Дарья Григорьевна готовилась к годовым поминам мужа.

– Водку и колбасу дочка с зятем привезут из города, – рассуждала она. – Остальное есть. Осталось барашка лишь на мясо пустить. Хватит ли?

По её подсчётам получалось, что должно хватить. Но в то же время опасалась она: возможно, на этот раз людей больше придёт, чем на полгода, когда многие на сенокосе были.

– Одним барашком, пожалуй, не обойтись, – решила всё же подстраховаться она. – Овцу ещё яловую придётся резать.

Выкатившееся солнце и полное безветрие обещали погожий день.

– Не буду откладывать. Всего ничего осталось… Кого бы попросить резать?

Обычно с этой просьбой многие обращались к соседу, зятеву племяннику, несмотря на свою молодость, до тонкостей освоившему процесс закалывания, резания и обработки любой живности. Сходила понапрасну – тот, оказывается, в последние дни с утра до позднего вечера пропадает в колхозных мастерских, трактором занимается.

– Дойду до свата, – определилась Дарья Григорьевна. – Кроме него – некому. На работе все.

Она вышла на улицу, встретилась с прихрамывающим сильно, заметно сдавшим к зиме, но для своих восьмидесяти лет довольно ещё бодрым Фролом.

– А я до тебя, Даша, – сказал он, развернул свёрток. – Не прострочишь наволочку? Распоролась вся, понимаешь. А новую не вижу смысла доставать из сундука. Ещё и эта хоть куда… Подшить только малость. Сделаешь?

– Отчего же не сделать. Нехитрое дело, минутное. Пойдёмте.

– Собралась куда?

– К свату.

– А он в район на рейсовом автобусе уехал… В больницу. Глаза поправить хочет.

– Жалко… Овечек надумала вот резать. В самый раз погодка. Ну, да ладно. На завтра оставлю. Не завьюжит, поди.

Они зашли в избу. Дарья Григорьевна придвинула ближе к тёплой, недавно протопленной печке табуретку:

– Садитесь, дядя Фрол. Сейчас я, быстренько…

– Да что мне сидеть-то без толку. Дай-ка, Даша, нож да брусочек наждачный. Справимся, чай, вдвоём с барашком.

– Не тяжело будет ноге?

– Ничего… Что ей сделается?

Пока Дарья Григорьевна возилась со швейной машинкой, Фрол наточил приглянувшийся нож, в валенок сунул:

– Ну, я готов.

Вдвоём вытащили они из потревоженного закутка упирающегося годовалого барана, завалили на чистый снег. Дарья Григорьевна, придерживая за рожки баранью голову, отвернулась, чтобы не видеть, как Фрол острым лезвием полоснёт по горлу. Жалко ей барана, на её глазах вырос… А Фролу хоть бы что. Спокойно выпустил кровь, не поморщился даже. С помощью Дарьи Григорьевны подвесил он барана на торчащую железную трубу навеса, свежевать начал. Нечаянно продырявил шкурку при снятии, огорчился сильно:

– Подпортил всё же, недотёпа! Не те руки стали. Эх, не те…

– Не переживайте, – успокоила его Дарья Григорьевна. – Незаметный почти порез.

– Берут годы своё-то…

– Вам, дядя Фрол, позавидовать можно. Я в дочки вам гожусь, а скриплю уже вовсю. То давление шибанёт, то ещё что… А Вася мой так совсем… До пенсии годочка не дотянул. Куда годится?

– Да, рано слишком он ушёл…

За разговорами потихонечку и с делом справились. Обработанное мясо в сенцы занесли. Шкурку Дарья Григорьевна не знала, куда деть, Фролу предложила:

– Не возьмёте себе?

– На кой она мне. Свату своему отнеси. Он умеет их выделывать, – отказался Фрол, подставил руки под струйку воды, нагретой электрокипятильником в большом ведре, вытерся чистым вафельным полотенцем. – Схожу в медпункт на прогрев. Не припозднюсь если, овечку тоже сегодня же обработаем.

– Не к спеху овечка. Успеется. А до медпункта давайте перекусим. Сейчас мясца свеженького быстренько нажарю.

– Не беспокойся за меня, Даша. Дома навалом еды. Готовил утром. Не пропадать же добру?

Дарья Григорьевна отдала ему простроченную наволочку, до калитки проводила:

– Спасибо, дядя Фрол.

– Ладно, чего там… Друг дружке помогать надо. Иначе как же?

– Правильно говорите, – согласилась она.

Не передохнув, мясом занялась. Увязала куски толстой алюминиевой проволокой, развесила в холодных сенцах, чтобы кошки не достали.

К тому времени солнце половину своего дневного пути одолело.

«Пообедать пора бы», – подумала Дарья Григорьевна, но есть ей не хотелось, решила ещё немного повозиться на свежем воздухе, аппетит нагнать. Натаскала воды из уличной колонки, напоила скотину. Огляделась. Взгляд её упал на припорошенную снегом горку топочного угля.

– Перенесу-ка его ближе к сараям, чтобы вид двора не портил, – нашла она себе новое занятие, обрадовалась: в работе незаметно проходило время и меньше думалось об одиночестве.

Стала возить уголь на санках в непригодных для воды прохудившихся вёдрах. Быстро выдохлась.

«Чего это я?» – удивилась она, насыпала совковой лопатой очередные четыре ведра угля, с трудом сдвинула неожиданно потяжелевшие донельзя санки. Потемнело в глазах. Стало исчезать солнце.

«Затмение, что ли? Но ведь куры гуляют себе и, как в прошлый раз, когда солнце закрылось, не бегут в сарай, посчитав, что ночь внезапно наступила», – успела подумать она, прежде чем потерять сознание, и медленно повалилась на потемневший от угольной пыли снег.

2

Не шибко морозный, украшенный порхающими снежинками вечер был настолько хорош, что Виктор Ярцев на две остановки раньше вышел из автобуса, чтобы пройтись, отойти немного от своей заводской беспокойной работы.

Как бы удачно ни складывался рабочий день, обязательно находилась пресловутая ложечка дёгтя, портящая бочку мёда. Вот и сегодня уже в конце смены маневровый тепловоз столкнулся с другим, подготовленным к отправке заказчику после заводского ремонта. В итоге – сход маневрового с рельсов, серьёзные повреждения на отремонтированном, срывы манёвров… И всё это за считаные недели до конца года, когда каждый день на счету. Пусть с недавних пор и не возглавляет он тепловозное производство – поменялся креслами с коллегой по изготовлению запасных частей, – всё же обидно за такое…

Неспешно шагал он мимо броских витрин и вывесок закончивших продажу магазинов, мимо церкви, приятно неожиданной среди новеньких девяти- и шестнадцатиэтажных домов, на самой престижной улице, отдалённой от промышленных районов города.

Далековато было ездить на работу, но он не жалел об этом и отказался от предложенного начальством выгодного, с расширением площади, обмена квартиры на другую, в заводском городке. Дальняя дорога сполна компенсировалась близостью к природе. Из окон его квартиры хорошо просматривалась пойма Урала. Сейчас она белела снегами. Весной же наполнялась буйной водой пробуждённой от зимней спячки реки, вплотную подступающей в половодье к городу. Долго плескалось пойменное море, привычным становилось для глаз, и жаль было расставаться с ним, когда отбуянившая река постепенно возвращалась в своё русло, оставляя на память о себе в углублениях небольшие озёрца, не высыхающие даже жарким летом.

Припозднился сегодня Ярцев. Старый Устиныч, обычно допоздна прогуливающийся у подъезда, успел уже укатить на лифте на свой последний, девятый этаж, как говаривал он, ближе к Богу.

Прогулка по бодрящему морозцу и выработанная с годами привычка при входе в свою квартиру оставлять за порогом все производственные неурядицы сделали доброе дело. Он радостно вошёл, быстренько переоделся, послушал сына, студента музыкального училища, разучивающего на баяне «Полёт шмеля», прошёл на кухню, чмокнул в шею колдующую у газовой плиты жену, погладил её чуть округлившийся живот:

– Как наш себя чувствует?

– Холоднющий какой! Застудишь, – отстранилась она от мужа, стала накрывать стол.

– Закалочка не помешает ему, мамусенька, – сказал он, сделав ударение на третьем слове. – В консультацию ходила?

– Была. Со дня на день профессора отличного ждут, хотят показать меня. Страхуются. Наверное, не всё ладно со мной?

– Не волнуйся. Всё наилучшим образом сложится, – обнял он жену. – Подаришь мне скоро второго Викторовича, продолжателя славного рода Ярцевых.

Хорошее настроение мужа передалось и Валентине:

– А вот возьму и девочкой награжу. Мне же помощница нужна. Не возражаешь?

– Нет, конечно, но лучше бы…

Он не договорил. Резко зазвонили в дверь.

– Ты ешь, – поднялась Валентина. – Пойду открою. Это соседка, наверное. Обещалась зайти поболтать.

Вернулась она заплаканная.

– Что случилось? – встревожился он.

– С мамой плохо. – Она протянула ему телеграмму. – Не успели отца схоронить, как новая напасть.

«Срочно выезжайте. Мать в тяжёлом состоянии. Маришкины», – прочитал он, стал утирать ладошкой слёзы жены.

– Успокойся. Тебе же нельзя волноваться. Может, ничего страшного. Я поеду, разберусь.

Он глянул на часы:

– Пожалуй, успею на восемьдесят пятый. Собери мне сумку.

– Я тоже еду.

– Нет, – твёрдо сказал Виктор. – Тебе к профессору на днях. Это же очень важно… Думаю, и с матерью всё обойдётся. В случае чего немедленно вызову. Годится?

Он созвонился со своим начальником и скоро трясся уже в плацкартном вагоне ночного поезда, чтобы через пять часов сойти с него на пробуждающейся станции и первым маршрутным автобусом отправиться до тёщи.

3

Супруги Ярцевы были родом из одной деревни – Ромашкино. Даже жили неподалёку. Однако до своей шестнадцатой весны Виктор как-то не знался с Валентиной, хотя с её подругами общался с детских лет.

Валя, единственная дочь в семье, росла под строгим приглядом матери. Очень к тому же ещё робкая, она больше находилась дома, редко с девчонками хороводила, не говоря уже о дружбе с мальчишками. Но к четырнадцати годам неожиданно так расцвела, что на Пасху, увидев её в кругу подружек, бойкий Витя Ярцев оробел перед кареглазой кудрявой красавицей, влюбился в неё, как говорится, с первого взгляда и навсегда. К счастью, он тоже глянулся Вале. Вскоре она позволила ему проводить её после вечернего сеанса от клуба домой, до калитки, которую сейчас, двадцать с лишним лет спустя, открыл он, приехав по срочной телеграмме.

На двери тёщиной избы висел замок. Виктор прошёлся по двору, почти угадал, что между санками с углём и телеграммой самая прямая связь:

– Не смогла дотянуть, не успела…

По дороге к отбившим телеграмму Маришкиным он завернул к отцу, проведать его и гостинцы отдать, наскоро приготовленные женой.

– А-а, сынок, – обрадовался отец, что-то готовивший себе на завтрак, поспешно вытер руки, к сыну от стола шагнул. Обнялись. – Приехал, значит.

– Приехал, батя. Как сам-то?

– Живу потихоньку. Куда мне теперь торопиться? Всё ничего бы, и на здоровье пока не жалуюсь, глазами только вот мучиться стал. В район к врачу ездил провериться. Сказал, хирургическое вмешательство требуется, к вам в областную больницу рекомендует. Как присоветуешь?

– А почему бы и не поехать. Больница славится глазным отделением, и рядышком она с нами. У меня или у Тоньки остановишься, как пожелаешь. Бери направление, вместе и поедем.

– А ты надолго в деревню?

– Точно не знаю. По телеграмме я приехал. Что с тёщей?

– Разве случилось что? Не слыхал. Проездил вчера, наломался в дороге, с вечера спать завалился. Намедни же виделись с нею в магазине, хлеб покупали. Перебросились словами. Ни на что не жаловалась она… Да ты раздевайся, сынок. Сейчас пельмени сварю и позавтракаем. Правда, они больше на пироги похожи, зато возни с ними меньше. Пяток штук слепил и сыт, на чаёк лишь нажимай… Жаль, новый генеральный секретарь с водочкой прижал, а то и стопочку пропустить можно бы. Не привёз случаем?

– Привёз, батя, – сказал Виктор, погрустнел. Жалко стало отца. Ненормально это при нормальных детях одному на старости жить. Хотя он сам того пожелал…

…Рано выпорхнувшие из родительского тесного гнезда, врассыпную разлетелись по стране две дочери и четверо сыновей. После смерти матери, только-только успевшей младшенькую самую на крыло поднять, они звали отца к себе на постоянное жительство.

Отказался отец:

– Не поеду пока. Не хочу дом выхолаживать. Ещё сам ничего, чтобы вас стеснять. Да и Паша рядышком через дорогу, в случае чего…

Павел, предпоследний из братьев, помотавшись по белому свету, лучше своей неброской степной сторонки не нашёл, окончательно к деревне прибился. Женился, построился, детьми обзавёлся.

Недолго вдовствовал отец, новую хозяйку, лет на пятнадцать моложе себя, в дом привёл.

«Знать, давненько у них любовь была. Не понапрасну при живой матери ещё местные сплетницы о том языками чесали», – обиделся тогда Виктор, не сумевший убедить отца повременить с этим делом до годовых помин матери. Оттого нестерпимо чужим ему стал дом, в котором родился и вырос, в который всегда стремился, особенно в трудные дни свои.

Болезненно восприняли неожиданную женитьбу отца и остальные дети, приезжать перестали, скупыми письмами ограничиваясь, больше поздравительными телеграммами и открытками. Один Паша по пьяни не выдерживал, заявлялся к отцу откровенно за всех высказаться.

Дошло ли до родителя или на то была иная причина, но разошёлся он с новой женой и на зиму в Ташкент к Сергею поехал погреться. Приветливо его там встретили, отдельную комнату выделили, остаться уговорили. Непривычный к праздной жизни, маяться он начал от безделья, и Сергей, вняв отцовской просьбе, устроил его вахтёром на проходную завода, где сам работал. Потом, чтобы не скучал, с братьями и сёстрами созвонившись-посоветовавшись, женил его на своей крёстной, отцовской ровеснице, тоже ромашкинской, давно и вынужденно съехавшей оттуда в Ташкент, теперь одиноко коротающей дни свои остатние в приземистом домике в глубине фруктового сада, с двух сторон омываемого арыками.

Неплохо жилось отцу. Есть кому присмотреть за ним, сын рядом, квартирант шофёр-автобусник приветливый подобрался, свежим и холодным пивом в сорокоградусную жару его угощал каждодневно. Чего же ещё? Но и года не прошло, как потянуло его домой. Родимые корни дали о себе знать. Не вырвать, видно, не выкорчевать их, полных возвратной силы. Собрался он быстренько, не расторгнув брака, уехал. Вышло так, что просто-напросто сбежал он от женщины, согласной продать всё нажитое и за ним отправиться в Ромашкино, хотя по родственной линии у неё там никого в живых не осталось. О том и написала ему. Но не захотел он, отказал ответным письмом, потому что вновь с прежней, более молодой, сошёлся. Правда, на сей раз без сельсоветского документа, поскольку, к великому огорчению деревенской, городская характер проявила: оскорблённая поступком сбежавшего мужа, наотрез в разводе отказала ему.

Дети, привыкшие к причудам отца, не стали вмешиваться. Даже Павел махнул рукой: «Пущай живут, раз друг без дружки не могут…» Сергей только сильно на отца обиделся за свою крёстную, но и он со временем тоже смирился. Наведываться постепенно стали они в деревню, по дому помогать: отец всё же.

При гостях новоявленная хозяйка старалась быть незаметной, больше во дворе и огороде возилась, предоставляя им самим распоряжаться в родном доме. Зато, проводив гостей, на их отце отыгрывалась, обвиняя его в наплевательском отношении к ней, к постоялке ровно, которую можно запросто в неприглядном свете перед своими детьми выставить…

В недоумении пожимал он плечами, не принимая и не понимая её нападок, тем самым ещё пуще распаляя её, и чтобы скорее прекратить истерику, просил прощения, не зная за что, обещая впредь быть внимательнее к ней. Во всём он старался ей угождать. За короткое время новую деревянную баньку срубил, начинающие обваливаться стены погреба зацементировал, творило заменил, огород расширил, вётлы выкорчевав, сажал и поливал овощи, чего раньше никогда не делал, чем вывел из себя Павла.

– Смотри-ка, чисто молодой петух забегал, – возмущался тот по пьяной лавочке. – При матери в огород не заглядывал, книжки толстые лишь почитывал. Для новой же бабы на всё готов. Для её детей на водку втридорога раскошеливается, а родным внучатам копеечных конфет не купит. Эх, батя ты, батя…

По хмельному сказано было, но справедливо. Устыдился отец, со следующей пенсии с бутылкой водки и кульком недорогих конфет через дорогу перешёл. С тех пор правилом для него стало появляться у сына с гостинцами, и не только с пенсии. Само собою, новоявленных деток ущемил.

Прознала о том его нерасписанная половина, очередную взбучку устроила, но не уступил он ей на сей раз.

– Не вбивай клинья… Не потерплю! – твёрдо сказал он.

Поразмыслила она, набросила верёвочную петлю на рога коровы и увела её с ярцевского двора к себе. Следом все свои тряпки забрала, не забыв и чужое, приличное, прихватить.

– Выписывай ташкентскую бабку и командуй ею, – злобно бросила она ему на прощание. – А с меня довольно!

Перебралась в свою избу никудышную. Задерживаться ей в более обустроенной смысла не было. Он не собирался расторгать брак, без чего, естественно, не могла она рассчитывать на дом после смерти хозяина.

«Недолго, поди, протянет, слабеть стал», – думала она, радуясь тому, что кое в чём преуспела. За несколько лет совместной жизни большую часть его пенсии и деньги, вырученные от продажи молочных излишков, смогла на свою сберкнижку положить…

– Да, крепко обчистила она отца, – вспоминал о ней Виктор, оглядывая избу. – Даже шторы с окон забрала. Придётся размеры снять и новые привезти.

Он выложил на стол привезённые гостинцы, сказал:

– Повремени, батя, с пельменями. Маришкины телеграмму дали. Быстренько схожу к ним, про тёщу узнаю…

После жарко натопленной избы лёгкий морозец приятно охладил Виктора. Безлюдной после утренних извечных деревенских хлопот улицей он зашагал к Яковлевскому мосту, который знал ещё ветхим. Тяжёлый нефтяницкий тягач его проломил. Помнится ему, двумя гусеничными тракторами еле-еле вытащили эту громоздкую машину, окончательно порушив прогнивший бревенчатый настил. Поневоле пришлось новый мост ставить. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Сколько лет ещё скрипел бы этот ставший опасным мост, пугая шоферов?

Виктор, как сегодня это было, видит мужиков, ударной «бабой» – толстенной деревянной болванкой с рукоятками – забивающих похожие на огромные карандаши дубовые сваи, предварительно ошкуренные и заострённые. Другие, более мастеровитые, готовят перекрытие, на которое дощатый настил положат. Из-под топоров так и отлетают во все стороны щепки. Их споро расхватывает ребятня для растопки кизяков. Всем достаётся понемногу. Зазевался лишь Федька Ильичёв, живущий в низенькой избе, притулившейся к первому от моста добротному дому зажиточных Яковлевых.

– Отдайте! – с визгом и плачем кидается Федька на счастливцев. – Мои щепки! Я ближе всех к мосту живу…

Улыбнулся Виктор воспоминаниям. Недавно вроде всё это было, а сколько воды проструила с тех пор бойкая речушка под мостом, теперь уже из-за ненадобности переделанным младшим Яковлевым в аккуратный переходной мосток, чтобы случайно свернувшие даже с грейдера машины по нему не ездили, его стариков не беспокоили. А как высоко поднялись тополя за мостом! На семь лет они моложе Виктора: осенью их сажали, когда он в школу впервые пошёл. Постоять бы, прижавшись к тополиной шершавой коре, душой оттаять. Да недосуг сейчас. И так всегда, то одно, то другое. За всем не успеть. Немудрёное тёщино хозяйство, а хлопот хватает. При живом тесте куда легче было. Болел он, но подсоблял всё же и делом, и советом.

В это лето разом почувствовалось его отсутствие. За весь отпуск даже на рыбалку с ночёвкой не вырвался. Земля огородная внимания к себе большого требует и постоянного, наскоком не получается. Не дай бог с тёщей серьёзному случиться. Вовсе невпродых будет…

Маришкины только что вернулись с колхозной фермы, где оба работали, она дояркой, он скотником-пастухом, собирались завтракать.

– Как раз к столу, – захлопотала говорливая тёщина сестра Татьяна, смахнула с табуретки невидимую пыль полотенцем. – Раздевайся, гость дорогой, удобнее усаживайся. Курочку сейчас поджарю. Стёпа, выпивку доставай.

– С тёщей что? – нетерпеливо спросил Виктор.

– Паралич, похоже, вдарил, – сказал Степан, откупоривая бутылку. – Давление у неё, аж за двести пятьдесят…

– Овечек она решила резать, – перебила его хозяйка, всё по порядку выложила, не давая мужу вмешаться. – С одной с дедом Фролом они до обеда справились, а вторую не смогли вот. Пока Фрол в медпункт доковылял да обратно, порядочно времени прошло. Пришёл когда он, не докликался Дашу. Хорошо, увидел. Оказывается, до его прихода сестра уголь взялась таскать. Тут-то её и сразило. С давлением высоким работала, ну и перенапряглась. Замёрзла бы, не заметь её Фрол. Морозы-то сильные уже пошли. Ну, Фрол, молодец, тотчас шум поднял, до нас быстро дошло. Сразу и побежали. Спасибо, сношенька наша как раз из медпункта шла. Уколы сделала и всё остальное, что в таких случаях положено. Знает всё же! Быстренько машину муженёк завёл, в районную больницу её повезли. Определили, слава богу…

– Что врачи сказали? – не выдержал, прервал её Виктор. – Как она?

– Вначале сношеньку похвалили за первую помощь. Правильно сделала, мол, иначе не довезли бы. Удивлялись ещё большому давлению… Теперь самое страшное позади. Но состояние, сказали, тяжёлое. При нас она так и не пришла в сознание. Бредила всё, Зорьку, корову свою, вспоминала…

– Не знал, что в больнице она. Мимо ведь ехал…

– Мы сами не думали, что положат её, – вклинился наконец-то Степан. – Я и везти не хотел. Сноха настояла. Потому такую неясную телеграмму и дали. В спешке к тому же получилось. Почту уже закрыли. Догнали заведующую, еле уговорили с полдороги вернуться…

– Да ты не волнуйся, Вить, – опять перебила мужа чересчур говорливая Татьяна. – Договорилась я там, в больнице, с одной молодухой по уходу за сестрой. А как же? Самой ведь некогда. И коров колхозных не бросишь, и своё хозяйство не отпускает… Да ты выпей, Вить. С дороги полегчает, нервы успокоит. Свойская самогоночка, чистая…

– Спасибо, но с этим делом успеется. – Виктор осторожно отодвинул к середине стола до краёв наполненный сизоватым зельем гранёный стакан. – В другой раз наверстаю. Сейчас мне к тёще ехать надо. Узнать всё точнее, Валентине сообщить. Она, бедная, мучается, места себе не находит.

– Тебе виднее, – не смогла скрыть обиду хозяйка. – За встречу с нами и выздоровление тёщи надо бы немного. Не за руль же тебе садиться, и нюхать тебя в больнице никто не будет… Ну, да ладно. Настаивать не стану, поешь хоть с дороги.

– Опять прощения прошу за отказ, – виновато улыбнулся Виктор. – Аппетита не хочу перебивать вашей вкуснятиной. Отцу обещал я его фирменные пельмени попробовать. Не обижать же старика! Потом скотину гляну и в дорогу. Ключи от избы тёщиной у вас?

– У меня, – сказал Степан, заедая самогонку куриной ножкой. – После завтрака собирался пойти протопить голландку и со скотиной управиться. Дойду, пожалуй, раз спешишь?

– Договорились.

– Как добираться будешь? – забеспокоилась Татьяна. – Колхозные, что на ходу, разъехались все с утра. Наша машина, как назло, сломалась…

– Мотор застучал, – уточнил Степан. – Разбирать придётся. И глушителю каюк. Как танк, гремела всю обратную дорогу из больницы. Говорят, в городе у вас есть такие глушаки. Посмотришь?

– О чём разговор.

– Да погоди ты со своим глушаком. Тут серьёзное дело, а он с железками лезет. Генка Марьин к обеду собирался в район на своей легковушке. С ним бы до больницы в самый раз. Правда, из-за вторичной размолвки твоего отца с его матерью и закапризничать может. Но я попрошу. Не откажет мне.

– С ним поздно будет. С врачами не встречусь, – откланялся Виктор. – На дорогу выйду. Подвернётся, думаю, что-нибудь подходящее.

4

Лет восемь, как начали ездить до райцентра новой асфальтовой дорогой, постепенно забросив просёлочную старую, хотя и более короткую. Изредка гусеничные трактора да гужевой транспорт увидишь теперь на ней, да разве в хорошую погоду случайная машина пропылит.

Новую дорогу проложили нефтяники, пожалуй, надолго присмотревшие богатые на природный газ и нефть земли вокруг Ромашкино. Они хотели пропустить дорогу к своим вышкам напрямую через деревню, но председатель сельсовета, ходившая в то время в уважаемых депутатах Верховного Совета, оказалась – на удивление! – сильнее могущественной нефтегазодобывающей фирмы, обычно ни с чем и ни с кем не считающейся, оправдывающей загубленную природу, разрытые хлебные поля и прочие безобразия ценнейшим «чёрным золотом» и «голубым» топливом. Так, в прошлую весну, в половодье, они в родниковую речку, вдоль которой и бежала теперь новая дорога, нефть упустили, память о себе чёрную оставили. До сих пор приречные камыши и низкие кустарники не отмылись дождями, тревожно чернеют макушками среди снеговой белизны.

– Натворили делов! – сказал по этому поводу Гена Марьин, заехавший за Виктором к отцу (сбегала-таки к нему беспокойная Татьяна Маришкина, упросила, видно, пораньше выехать). – Такую рыбную речку испоганили.

– Что и говорить. Воду из неё пили. Чистая была речка, чувствовалось её родниковое начало, – согласился с ним Виктор. – А помнишь, сколько налимов водилось? Голыми руками за жабры брали их, скользких, в корягах. Или из-под сброшенных в речку жерновов бывшей водяной мельницы вытаскивали. А налим – уважающая себя рыба, разборчивая. Ему только чистую воду подавай, хотя и в тине возиться любит. Чуть что не по нему, пропадает разом, уходит на чистые воды.

– Верно говоришь. Уж я-то налимов этих будь здоров перетаскал. Однажды посидел с удочкой возле колхозного яблоневого сада, такого налима из омута на огольца взял, что твой сом! Хватало рыбы. Щука, линь, краснопёрка не переводились. Про мелюзгу и не говорю.

– Это уж точно. При поливе огурцов, бывало, зачерпнёшь из речки с деревянного мостка ведёрко воды, выльешь в грядку, глянешь, там огольцы и пескари ротики открывают, вьюны извиваются… Теперь в нашей речке и такую рыбку, наверно, не словишь.

– Ушла рыба. Караси лишь, нефтью провонявшие, попадаются.

– Возможно, вернётся рыба, – сказал Виктор. – Слышал, власти зашевелились по речке.

– Кое-что предприняли. Штрафанули нефтяников, само собой. Постановление путёвое сочинили, в газете районной нашей пропечатали, обязав сразу же после нынешнего весеннего паводка виновников за чистку замазученных берегов взяться, чёрные безжизненные камыши и кустарники выжечь аккуратненько.

– Хорошо, коли так. До того дожили, что скотине, не вымазавшись, к воде не подойти, – со знанием сельской жизни рассуждал Виктор. – Летние фермы от речки убрали к лесу, наскоро запрудили жидкие ручейки, снежную воду ловить собираются в овражках, чтобы водопой нормальный был… Бывало, братан мой старший Михаил приедет в деревню, в райцентре Токаревка он тогда ещё жил, сачок, из прочных ниток связанный, и болтушку деревянную в свой тарантас кинет, меня возьмёт подручным, да на Ильмень-речку за яблоневый сад махнём. Облюбует местечко, на узком протоке сачок поставит, велит мне болтушкой по камышам двигать, рыбу гнать. Несколько таких заходов – и полтарантаса улова, ешь не хочу! «Хватит, куда нам столько?» – прошу его остановиться, но разве послушается он меня, мальца, если только-только в азарт вошёл… Отловился вот… Земля ему пухом.

– Быстро его скрутило, неожиданно для всех, – сказал Марьин. – За два месяца до смерти к отцу в деревню он приезжал. Нормальный был и видом, и настроением. Кто бы мог подумать… Рак вроде?

– Рак. На Первое мая случилось. Я тогда на Смоленщине жил. После демонстрации заводские на природу ехать уговаривали. Отказался. Настроения не было. Что-то тяготило меня, хотя для кручины вроде бы никакого повода не было… Дома решили с женой потихонечку Первомай отпраздновать, у телевизора посидеть. Да не вышло. Дружок из соседнего дома к себе вытащил. Вернулись когда часов эдак в десять, звонок телефонный с почты: «Телеграмма вам. Приходили дважды, не застали. Брат умер». Дорога неблизкая, ехать срочно нужно, иначе не поспеть на похороны. Успел заскочить в последний ночной поезд и задремал крепко. Утром еле про телеграмму вспомнил. Заспал, похоже. Пока не доехал до места и не увидел в братнином дворе обтянутую красной материей крышку гроба, не верил всё…

Через шесть километров от Ромашкино дорога упёрлась в главную трассу.

Гена Марьин сбросил скорость, пропустил несколько машин и повернул влево, на Токаревку.

– Сколько лет Михаилу было? – спросил он.

– Пятьдесят два всего. Ещё жить да радоваться бы ему на родной земле, от которой его в своё время Министерство обороны оторвало. Не посчиталось с ним, гражданским по натуре, в танковое училище после окончания финансового техникума направило, затем аж в действующую армию на Дальний Восток, командиром взвода. Напрасно всё. Не желал он военной службы, добился своего. Комиссовался, на родину вернулся. Сначала в Токаревке определился районным финансистом. Затем, когда сыновья подросли, в город перебрался, что рядышком совсем, дом срубил. Престижные курсы усовершенствования окончил, заметные должности в городе занимал… – Виктор примолк, дождался проследования шумной колонны большегрузных машин, продолжил: – Толковый был, да к водке излишне потянулся. Постепенно до экономиста коопторга скатился, приёмкой продуктов от колхозов и частников ведал, где за процентами «усушки-утруски» и вовсе к спиртному пристрастился. Спохватился было, за лечение взялся, да поздно уже… Хорошо, на своей земле умер, сходить на его могилку всегда можно.

Виктор закашлялся, вздохнул:

– Раскидало же нас, Ярцевых, по белу свету. Один брат в Первоуральске, другой в Ташкенте, сестрёнку под Новосибирск занесло…

– Раньше мода такая была: из дома подальше рвануть, – высказал свою версию Марьин. – Потому и катались.

– Не только из-за моды. Семьи большие были, а достаток малый. Вот и уезжали свою жизнь устраивать. Сергей, к примеру, аж в Ташкент, за две тысячи километров махнул.

– Знаю. Твой отец рассказывал, да от самого беглеца слышал. Провалил он в школе переэкзаменовку, испугался родительского гнева, без копейки в кармане, с куском хлеба лишь укатил к брату Мише, когда тот в Чирчике на танкиста учился. Кстати, Сергей собирается насовсем в деревню приехать. Тянет, говорит, домой сильно.

– Понятное дело, знакомое. У меня на Смоленщине всё прекрасно было. И квартира трёхкомнатная, и должность на заводе высокая и денежная. Всё же не вытерпел, перевёлся вот. И веришь, с приездом в родные края сразу полегчало, словно груз какой с плеч сбросил.

– Многие сейчас возвращаются на родину. И молодые, и старые.

– Выходит, корни дают о себе знать.

– Похоже.

Так за разговором и скоротали они дорогу. Марьин подвёз Виктора до больницы:

– Если быстро справишься, подожду. Заеду.

– Не знаю, как получится, – ответил Виктор. – После больницы на телефонку ещё зайду с женой переговорить. Да ты за меня, Гена, не беспокойся, не создавай себе неудобств. Главное, спасибо, сюда добросил. Грешным делом, думал, из-за размолвки наших стариков сторониться будешь.

– Ещё чего! Между прочим, с дядь Колей мы по-прежнему поддерживаем связь. Случается, иногда и бутылочку раздавим.

– Может, зря и разругались они?

– Им виднее… – махнул рукой Марьин, глянул на часы, прикинул: – Значит, так. В два я подъеду к почте. Постарайся к тому времени управиться.

– Договорились.

5

Виктор, согласно пояснениям Маришкиных, поднялся на второй этаж нового кирпичного здания. В приёмной убиралась симпатичная женщина в больничном халате.

– Мне к завотделением, – обратился к ней Виктор.

– А Василь Василич только что до начальства ушёл, – сказала она. – Если он тебе нужен, подожди. Обещался вернуться скоро.

Виктор сел ближе к окну, стал оглядывать больничный сад с недавно высаженными деревцами, за ним двухрядную с добротными домами улицу, в конце которой угадывались знакомые ему ещё со школьных лет деревянные корпуса старой больницы.

– У тебя жена здесь? – полюбопытствовала уборщица. – Могу пригласить.

– Тёща…

– Твоя тёща? – не дала она договорить ему. – Вот не думала!

– О чём не думали?

– Что в таком возрасте тоже аборт делают.

– При чём здесь это? – обиделся Виктор, и без того задетый её бесцеремонным тыканьем. – К вам ещё вчера вечером с высоким давлением поместили.

– А-а-а… Как же я сразу-то не догадалась, дурёха. Места в терапевтическом отделении не оказалось, вот к нам в гинекологию и положили твою тёщу, – виновато вроде затараторила она. – Тогда не к Василь Василичу тебе, а к Ангелиночке. Она как раз твою тёщу осматривает. Побегу про тебя ей скажу. Уйдёт ещё через служебный выход…

– Спасибо. Как она?

– Ночью сильно бредила. Зорьку всё какую-то звала, корову наверное.

– Точно. Есть у неё такая корова. А не тяжело вам, день проработав, ночью у больной сидеть? И по дому как справляетесь?

– Так я же абортница. Убираюсь же по своей воле, хочу Василь Василичу угодить. Частенько ведь наведываюсь я сюда.

– Понятно. А здоровья не жалко? И новую жизнь в зародыше губить?

– А чего жалеть. У меня в деревне четверо ребятишек бегают, пятый в армии. Куда ещё?! А про здоровье некогда думать: муженёк у меня хлюпкий с виду, но дюже неугомонный, да и шофера-красавцы на уборочную наезжают. Как тут устоять?

– В таком случае предохраняться надо.

– И-и-и… Чего удумал, – рассмеялась она. – Это ты небось жену бережёшь. Мой же о резинках всяких и слышать не хочет. Грех, говорит. Не положено. Рожай лучше, говорит, прокормлю как-нибудь. Вот и езжу к Василь Василичу украдкой от мужа, придумываю всякие женские болезни.

– Сколько же вам, если не секрет?

– А какой резон мне года свои прятать? В семнадцать первенца родила. Весной из армии его ждём. Вижу, грамотный ты, сосчитаешь.

«Лет на пять моложе моей Валентины, – прикинул Виктор, позавидовал ей. – Только что операцию перенесла, а на щёчках маки полыхают вовсю. Валентине бы такое здоровьице…»

– Молодо выглядите, – сказал он.

– Мы же городскими гарями не дышим и нервов не тратим на очередях…

Их беседу прервал лечащий врач Дарьи Григорьевны – блондинка лет сорока пяти, не из красавиц, но ухоженная, от крашеных ноготков до пышно взбитой причёски.

– Вы к больной Фёдоровой? – спросила она приятным голосом.

– Да, да, Ангелина… Извините, не знаю отчества, – поднялся Виктор, представился.

– Анна Трофимовна, – сказала она так же приветливо, словно не обратила внимания на промашку, допущенную Виктором с подачи прыснувшей уборщицы.

– А вы пойдите в палату, постель больной смените, коли вызвались ухаживать, – построжала Анна Трофимовна, спровадила насмешницу, достала из кармана своего до хруста накрахмаленного коротенького белоснежного халатика сигареты в красивой упаковке, предложила Виктору.

– Спасибо, Анна Трофимовна. Не научился ещё, – отказался он, неуютно чувствующий себя за промашку. – Извините за моё ошибочное обращение.

– Ладно уж, – махнула она рукой. – От лисички этой Елены Прекрасной чего хочешь ожидать можно. Кем приходитесь больной?

– Зять.

– А жена что же? – Она закурила, с интересом глядела на Виктора.

– Не смогла приехать. Светилу столичному ей показаться надо… по беременности.

– Ясно. – Анна Трофимовна пригасила сигарету о краешек аккуратной урны, бросила в неё. Яркой помадой подправила тонкие губы. – Словом, Виктор, состояние больной тревожное. Паралич правой стороны тела и левого мозгового полушария. Повезло, не по сердцу пришёлся удар. Самое страшное, полагаю, позади. Критическое давление сбили. Вылечим. Только хороший, постоянный уход за ней нужен. Нянек у нас, к сожалению, нет. Так что продумайте эту проблему. На Лену не полагайтесь. А теперь пойдёмте к больной. Посмотрим, как воспримет она ваше появление.

Дарья Григорьевна лежала на крайней от входа койке в просторной на восемь мест палате.

– Это я, Витя, – сказал Ярцев, придвинул табуретку ближе к её изголовью, сел.

Она видела его, но глаза ничего не выражали.

– Не узнаёшь разве своего зятя? Это же я – Витя, – повторил он.

– Ясненько. Полная заторможенность, – сказала Анна Трофимовна. – Так и думала. Потребуется время для выхода больной из кризиса. Будем помогать.

Она посмотрела на свои часики, заторопилась. Протянула Виктору визитку:

– По всем вопросам только ко мне. Никакой самодеятельности. Главное для больной сейчас – уход и покой.

– А ты глянулся Ангелиночке, – сказала Лена перед уходом Виктора. – Незамужняя, между прочим.

Он хотел приструнить развязную женщину, но сдержался, поскольку за тёщей она приглядывала, спросил только:

– За что Анну Трофимовну не любите, Ангелиночкой зовёте?

– Потому что свой востренький нос всюду суёт, Ангелиночка эта, расфуфыренная и раскрашенная чисто ангелочек. И к Василь Василичу пристаёт. Наверное, и тёщу твою сюда определила, чтобы с ним чаще видеться. Мало ей, что в одном подъезде с Василь Василичем живёт.

– Ревнуете, похоже? – улыбнулся Виктор.

– Есть немного. Но я уважаю её как специалиста. Все уважают. Толковая она баба. Кандидат наук.

Виктор положил в карман цветастого халата Лены пару купюр по двадцать пять рублей, распрощался с ней до завтрашнего дня и вышел на улицу.

Маленькие деревца разбежались по просторному саду и, словно детишки в белых одежонках, по колено увязли в снегу, а те, что ближе к забору, и вовсе зарылись в наметённые сугробы.

Пока шёл к почте, Виктор любовался корпусами нового больничного комплекса, и особенно центральной площадью помолодевшей Токаревки, которой могли бы позавидовать многие солидные города.

– Лёшкина работа, – порадовался он за районного архитектора, ромашкинца, с которым в детстве из спичечных коробков домики строили. – Добился-таки своего. Инженерно-строительный институт окончил, любимым делом занимается.

Подумал: «А ведь немало талантливых выходцев из Ромашкино. И артисты есть, и художники, и писатели… Может, не всемирно известные, но довольно профессиональные, в меру своего таланта прославляющие свою малую родину. Многие из них, не одну пару штиблет поизносивши на городском асфальте, домой вернулись, здравствуют поныне или на местном кладбище уже покоятся. Есть, конечно, и такие, для которых Ромашкино лишь слово в биографии, но перед закатным часом своим каждый из них непременно вспомнит родное село, где корни его…»

На почте Виктор быстро связался с женой, позволил себе святую ложь о тёще:

– Положили в больницу, но чувствует неплохо…

Сестре же Антонине, которой позвонил следом, без утайки рассказал о состоянии больной, попросил до своего приезда почаще заглядывать к Валентине. О кулинарных занятиях отца тоже поведал, намекнув сестре, что не мешало бы как-то и ей подъехать к нему да пельменей налепить.

6

Несколько успокоившись после звонка мужа, Валентина отправилась в женскую консультацию. До неё было не так далеко, и она не стала дожидаться троллейбуса, решила пройтись, благо время позволяло и день радовал солнцем. Возле церкви, мимо которой шла, она приостановилась, перекрестилась на золочёные купола:

– Боже праведный, не оставь маму без своего внимания, помоги ей излечиться скорее и мне силы дай дитё доносить, на белый свет глянуть позволь ему, желанному…

Валентине при её возрасте и повышенном давлении не советовали рожать второго. Но как только могла противостояла она врачам и близким родственникам. Болезненно воспринимала осторожные доводы мужа отказаться от опасной для будущего ребёнка и её самой затеи. Быть может, это и являлось главной причиной её упорства, переходящего в упрямство. Всё чаще в ожидании мужа, допоздна пропадавшего на работе, она додумывалась до совершенно беспочвенных подозрений к нему и в беременности видела чуть ли не единственное средство возвращения мужниных чувств, как ей казалось, в последнее время поиссякших.

Московский профессор, седой, довольно ещё моложавый на вид интеллигент, принял Валентину тотчас, как доложили, внимательно осмотрел, прежде чем разрешить ей одеться.

– Да-с, – сказал он. – Интересный случай, доложу вам…

– Только не отговаривайте. Бесполезно! – насторожилась Валентина.

Профессор удивлённо вскинул мохнатые брови:

– Не пытаюсь даже. Напротив, говорю, случай интересный… Вот так-с… А теперь внимательно выслушайте меня.

Он выдал ей свои рекомендации и отпустил. Уже укутываясь в шубу, Валентина слышала в приоткрытую дверь обращение профессора к её лечащему врачу:

– При следующем моём визите обязательно покажите. Довольно интересный случай…

Дверь прикрыли, и Валентина не услышала концовки фразы. «Что за такой интересный случай? – думала она. – Может, за подопытного кролика сгодилась? Не похоже. Какой ему резон экспериментировать со мной, в случае неудачи авторитет терять из-за незнакомой упрямой бабёнки, супротив всех намерившейся непременно родить? Выходит, есть у меня слабенькая надежда на благоприятный исход…»

На обратной дороге она зашла в аптеку, заказала выписанные травы и лекарства. Потом в овощном магазине купила свежей красной свеклы, сок которой настоятельно рекомендовали ей. Вечером к ней забежала сестра мужа. Валентина очень обрадовалась Антонине. Есть с кем поделиться наболевшим, посоветоваться. Заварила чай, коробку конфет открыла.

– Уладится всё и с тобой, и с матерью, – успокоила её золовка, терпеливо выслушав то, о чём уже знала от братишки. Как и было условлено с Виктором, она словом не обмолвилась о телефонном разговоре с ним.

– Дай-то бог. Всё же напугала меня мамка. Неожиданно как-то получилось, к моей проблеме наслоилось.

– Что же тут неожиданного? Тяжело ей одной, вот и не выдержала. Мы ведь женщины какие? Когда мужья рядышком, нет-нет да и норовим копытцем чувствительно лягнуть, а без них места себе не находим… Кстати, неделька у меня свободная получается. В деревню, что ли, съездить?

– Я бы хоть сейчас поехала. Витька – там, но всё равно душа ноет. Самой бы за мамкой посмотреть. Только не вырваться никак. Отчётные дни на работе, никому не перепоручишь. И на консультацию к врачу ходить нужно.

– Ну и ходи на здоровьице, раз решилась родить. О матери не беспокойся. Всё же съезжу я в деревню. Отца проведаю и за матерью твоей посмотрю. Завтра же утренним выеду.

– Спасибо, Тонечка.

– Передашь что?

– Кое-что положу из съестного. Водки ещё передам, если не тяжело тебе будет. Скоро год отцу, без спиртного не обойтись. Витька ящик брал с собой и десять бутылок коньяка. Маловато, пожалуй.

– Клади. Дотащу как-нибудь. Лучше пусть с запасом будет. Сейчас при горбачёвском сухом законе многие на помины ради неё и ходят. Причём без приглашения могут заявиться. Не выгонишь ведь?! Создали проблему. То очереди километровые были за одной бутылкой на руки, теперь вот талоны дурацкие ввели на неё… Витя на работе своей, похоже, достал?

– Как бы не так. Ещё до введения талонов запаслись. Настоялись в очередях. Готовились.

– Зря он своим положением не пользуется. Ему бы начальство не отказало. Слышала, у них на заводе запросто это делается.

– Таким его воспитали. Лучше помучается, чем кланяться, обязанным кому-то быть. Потому и живём при своей гордости и чистой совести без машины и дачи.

– Зато спите спокойно.

– Это уж точно, – улыбнулась Валентина. – Терять-то нечего.

7

Очередной деревенский день для Виктора начался, как обычно, с гимна по радио, служащему ему будильником. Он прослушал последние новости, встал, растопил плиту.

На завтра он собирал родственников на помины тестя…

Сегодня же надо было ехать в больницу. Теперь и к жене, которая не выдержала, приехала в Токаревку, сменила золовку Антонину, которая больше недели ухаживала за её матерью.

– Управляйся как-нибудь без меня, – сказала Валентина мужу при его вчерашнем посещении. – Думаю, не осудят люди за моё отсутствие на поминах, и папка простит. Конфеты мне завтра обязательно привези, раздам здесь… Соку свекольного для меня побольше сделай. Из еды картошки отвари немного да кусочек сальца положи. Хватит нам этого на два дня. Меня тоже кормить стали, как больную. На сохранение определили…

Процесс приготовления сока был длительным и нудным. Свеклу требовалось сварить, протереть на самой мелкой тёрке, отжать через марлю. Виктор не любил это дело, но куда денешься, раз надо. Нацедил двухлитровую банку, закрыл завинчивающейся крышкой. Отваренную в мундире картошку, обжигающую пальцы, укутал полотенцем, газетами обвернул, чтобы тёплой довезти. Уложился. Пока собирался, дрова в печке прогорели. Он закрыл задвижку плиты. Оделся. С трудом открыл в сенцах наружную дверь, подпёртую выпавшим утром обильным снегом.

– Ого! – удивился он этому и огорчился продолжающимся снегопадом. – Очень некстати валит. Не выедешь из деревни.

Протоптал дорожку к сараям. Выпустил под навес корову. Овечек оставил внутри. Сенца принёс.

– Придётся на лыжи становиться, – решил он. – Когда ещё колхозный бульдозер дорогу расчистит. Доберусь до главной трассы, глядишь, и поеду дальше. Её-то нефтяники постоянно шлифуют.

Лыжи стояли в мазанке, как и положено, связанные по концам и на распорке. В прошлогодние зимние каникулы сын катался на них, потому Виктор проверил металлические крепления, нет ли трещин на полотне. Примерил ботинки. Они немного ссохлись, но не жали. Он зашнуровал их, встал на лыжи, пробно проехался по двору.

– Годятся, – заключил он. Вернулся в избу, переоделся в спортивный костюм, накинул болоньевую на тёплой подкладке куртку.

Вскоре он катил уже с вещмешком за плечами в сторону Токаревки. Как и предполагал, к чистке дороги ещё не приступили.

– Пожалуй, и на главной трассе при таком снеге проблемы будут с транспортом. Рвану-ка я напрямую, пяток километров точно срежу, – решил он и свернул с дороги к Шихан-горе.

Поднявшись на Шихан, Виктор остановился передохнуть. Снег наконец-то угомонился, и с Шихана, второго среди ромашкинских бугров по величине и крутизне после Красного, открылся вид на посёлок нефтяников. Его дымящиеся трубы и газовые факелы казались совсем рядом, но Виктор ещё в школьные годы уяснил эту обманчивость…

…Тогда на месте посёлка стояла одинокая в снежном пространстве буровая вышка. В одну из морозных ночей неимоверной силы газ пробил недобуренные метры земного пласта и вырвался наружу. Страшным гулом наполнилась степь. Гул был такой плотный, что ромашкинцам приходилось чуть ли не в ухо кричать, чтобы услышать друг дружку. Ничего не смогли предпринять нефтяники по усмирению прорвавшегося глубинного газа. Многотонные чугунные кляпы и железобетонные блоки откидывались этой природной необузданной силой, как щепки. Ромашкинцам и жителям других близлежащих селений запретили чиркать спичкой в погребах, разжигать костры в овражках, где оседало непрестанно выдыхаемое скважиной отравляющее вещество. До лета гудело, пока не стянули нефтяники к аварийному месту нужную технику. Боковыми подбурениями они многократно ослабили напор вырвавшейся на волю силы, в трубы загнали, направили куда следует.

Глянуть на эту диковинную силу и собрался десятилетний Витюша Ярцев с дружками своими на следующий же день, как гул пошёл, благо в школе из-за сильного мороза занятия отменили. Далековато оказалась та буровая, километров семь на лыжах тащились. Чуть ли не напрасно. Хорошо, что приставленный к буровой охранник добрым дядькой оказался, несмотря на строжайший запрет, разрешил подойти к бьющей из небольшой круглой скважины голубой газовой струе. Отогрелись малость пацаны в сторожевой тёплой будке, обратно подались, на ветер теперь, обморозились будь здоров. Витюше тогда кончики пальцев прихватило морозом. Так и не оттёрлись они снегом. Теперь для них и лёгкий морозец чувствителен.

Как и другие ромашкинские памятные места, Шихан с годами не забывается. Не только лыжными катаниями памятен он Виктору Ярцеву. Помнится ему, как летом на продуваемом степными ветрами крутом склоне Шихана проступали из песка камешки-голыши, которые частенько собирал он для бани и своих игр. Весной же ему доставляло удовольствие ходить по противоположному пологому и длинному склону Шихана вдоль овражка, несущего талые воды с бугра в Ильмень-речку. Ходить, высматривая в пробуждающейся от зимней спячки земле сусликовые норы, циркулем будто очерченные пятачки. На первых порах с братом Сашей вылавливал он сусликов. Недолго при нём пристяжным ходил. Воду таскал из овражка ведёрками до тех пор, пока не наполнится сусликовое глубокое жилище. Отфыркиваясь от льющейся струи, мокрый зверёк выставлялся мордочкой наружу. Не схвати его вовремя сноровисто и цепко за шею, убежит или, хуже того, длинными острыми зубиками цапнет по пальцу, насквозь прокусит. В удачливые дни до трёх-четырёх десятков сусликов он вылавливал. Неторопливо, словно герой какой, шёл он тогда по деревне, похваляясь рядами навешанных на поясе просохших, распушившихся жёлтым мехом степных зверьков.

В ту несытную пору мясо суслика вовсю шло на еду. Поныне помнятся Виктору из сусликовых ножек мамины пироги – курники, подрумяненные в русской печке и до того вкусные, что пальчики оближешь! Да и негоже брезговать сусликом, поскольку они всю зиму в своих норах зерном кормятся, жирными выбираются на весеннее солнышко. Лишь с появлением травы припахивать начинают.

Шкурки тоже шли в дело, распяленные, прибивались гвоздями на широкую доску, высушивались таким образом и сдавались в специальные приёмные пункты. Были тогда такие и в райцентре, и в крупных селениях, как Ромашкино.

Немало Витюша Ярцев переловил за школьные годы сусликов, даже грамоты районные за их отлов получал. Бессчётно водилось в те сравнительно недавние годы грызунов, заметный ущерб приносящих колхозу. Теперь иная картина. С трудом отыщешь у Шихана сусликовый пятачок, любовно называемый братом Сашей «слитуркой», от слова «слить», похоже, то есть вылить. Повывелись суслики. Потравили их травкой, опылённой ядовитыми порошками при обработке полей самолётами, водичкой замазученной… Изредка услышишь теперь пересвист сусликов. Ещё реже посчастливится увидеть столбиками вставших на задние лапки красивых степных зверюшек. Может, и к лучшему это. Грызуны, они вредители как-никак. Но жалковато всё же…

Будто снежинки с куртки, смахнул Виктор наплывшие воспоминания, скатился с Шихана и заскользил по ровному белоснежному полю до Токаревки.

8

Дарья Григорьевна медленно приходила в себя. Ещё не сознавая случившегося, не отказавшими, живыми крупинками памяти выхватывала она кусочки того злополучного для неё дня и вновь проваливалась в тёмную яму. Боли как таковой она не чувствовала. Лишь с появлением дочери застучало в правом её виске и дрогнули доселе безучастные ко всему глаза.

– Доченька, – выдавила она с трудом и заплакала.

Каждый день прибавлял ей памяти. Сегодня она узнала и своего зятя, на удивление Валентины довольно быстро для бездорожья добравшегося до больницы.

Только-только Анна Трофимовна закончила осмотр, облегчённо вздохнула:

– На поправку пошло. Видимо, что-то мучило её и теперь вот разрешилось: кризис миновал. Однако состояние не из лёгких. Старайтесь не беспокоить понапрасну. Пусть сил набирается.

Ярцевы пообещали врачу неукоснительно выполнять все её предписания. Оставшись наедине, обнявшись, посидели молча, обговорили завтрашние помины.

– Не забывай о нём, – погладил он заметно круглеющий живот жены.

– Хорошо, милый…

9

Поцеловав на прощание жену, Виктор с лыжами в руках сбежал по ступеням лестницы.

Во дворе больницы Анна Трофимовна о чём-то весело болтала с Василием Васильевичем. Увидев Виктора, она тотчас направилась к нему, словно поджидала:

– Можно на минуточку?

«Как невеста на выданье», – подумал Виктор, оглядывая её, невысокую и ладненькую, в тёмно-коричневой мутоновой шубке и такого же цвета норковой шапке. Одного цвета с ярко накрашенными губами были её сапожки и шарф с развевающимися концами.

– Домой? А я с просьбой к вам.

– Слушаю, Анна Трофимовна.

– Подарок себе к Новому году сделала. Люстру модняцкую приобрела. Из чешского стекла. Не терпится повесить. Василия Васильевича попросила подсобить по-соседски. Не берётся. Говорит, не мастер по этой части. Электрика нашего советует пригласить, он и сам к нему обращается. А я не могу. Меня от одного вида вечно поддатенького электрика этого тошнить начинает… Не зайдёте по пути одинокой женщине помочь?

В двусмысленности последней фразы не приходилось сомневаться. Но Виктор, обеспокоенный тем, что ветерок шустренько начал с веток молодой снежок стряхивать и в ногах путаться, не заметил этого.

– Поможем, – не посмел он отказать ей, ведь она лечит его тёщу, хотя надо было бы отказать за кокетство такое, непростительное для немолодой уже и при серьёзной должности женщины.

Анна Трофимовна жила поблизости в одном из четырёх двухэтажных коттеджей, уютно вписавшихся в больничный комплекс.

«Лёшкина работка!» – опять порадовался Виктор за районного архитектора.

– Вот мы и дома. – Анна Трофимовна двумя ключами открыла обитую чёрной кожей массивную дверь, пропустила вперёд Ярцева. – Поухаживайте-ка за дамой.

Он помог ей снять шубку, скинул свою видавшую виды куртку, расшнуровал изрядно подмокшие ботинки и следом за хозяйкой прошёл в зал.

– Жарко-то как! – Анна Трофимовна расстегнула пуговицы зелёного костюма, выказав белоснежную блузку. – Привыкайте, пока я переоденусь.

– Мне бы за дело… – сказал он.

– Успеется. Слышите, часы только одиннадцать бьют, – не дала она договорить ему, ушла в спаленку, нечаянно как бы оставив дверь приоткрытой, чтобы он мог видеть её переодевание.

Он отвернулся, огляделся. Квартира очень походила на свою ухоженную хозяйку. Всё в ней было тщательно и со вкусом подобрано, расставлено, оклеено, выкрашено, прибито… Конечно же, без мужских умелых рук здесь не обошлось.

«Похоже, немало у неё помощников, – усмехнулся он. – Вот и меня затащила…»

В помятом, сильно вылинявшем синем спортивном костюме он выглядел здесь случайным и чужеродным. Это ощущение усилилось с появлением хозяйки в оригинальном сиреневом халатике, отороченном белым мехом, с боковыми разрезами, сбегающими вниз от кармашков, при лёгком движении высоко обнажающими ноги.

Виктор догадался, что разыгрывается спектакль, в котором Анна Трофимовна исполняет свою давно заученную роль. «А ведь права Лена, – подумал он. – Ангелиночка умеет нравиться и срывать аплодисменты».

– Начнём. Где люстра? – принял он предложенную игру, чтобы исполнить просьбу и красиво уйти сразу же после первого акта задуманного действа.

– С неё родненькой и начнём. Как говорится, сделал дело – гуляй смело.

Люстра оказалась довольно сложной конструкции, пришлось повозиться, прежде чем подвесить её вместо снятой старой, жёлто-лепестковой.

– Старая тоже была хороша. Подсолнушек! Над зелёным ковром висела, как солнышко над лугом.

– Поэтически сказано. Наверное, стихи писали?

– Было, Анна Трофимовна.

– А я вот люблю время от времени обновляться. Всё веселее на душе. «Подсолнушек» подруге отдам. Пусть под солнышком поживёт. Вам же спасибо за помощь. С меня причитается. Накрываю стол. Быстренько душ примите, пропотели ведь в дороге. Освежиться никогда не помешает, – она показала ванную. – Там и халатик найдётся.

«Смотри-ка, всё у неё предусмотрено», – подивился Виктор. Вслух же весело отказался от предложенного:

– Душ для меня слабо. Баньку бы с веничком!

– Ну как хотите. Ванна в вашем распоряжении…

«Молодец баба!» – тщательно моя руки, оценил он отделку ванной розовым кафелем и зеркалами. О том же подумал на кухне. Во всём порядок и стерильная чистота. Главное, ничего лишнего, как и во всей квартире, отчего кажется она просторнее, воздуха в ней больше.

– Что пить будем? – спросила Анна Трофимовна.

– Чаю бы чёрного, да покрепче.

– Не годится! – Она открыла бар-холодильник с набором бутылок, предложила выбрать напиток по вкусу.

Виктор облюбовал «Монастырскую избу». Анна Трофимовна покачала головой, «Белого аиста» достала.

– Пожалуй, для обмывки это более подходящее.

Выпили по рюмке коньяка. От второй Виктор отказался, полфужера вина себе налил:

– Достаточно мне, Анна Трофимовна. Пора, как говорится, и честь знать. Сухенького вот на посошок – и полный расчёт за работу.

– Слушать не желаю, – весело возмутилась она, налила ему коньяку, придвинулась ближе. – Обижаете, Витя… Словно мне рассчитываться нечем. Выпьем?

– Я бы с удовольствием. И посидел бы ещё. У вас так уютно, покойно и вкусно… Только ехать мне надо. Скотина дожидается непоеная и некормленая. Я же никого не предупредил… И помины завтра… Тестю год исполняется. Так что давайте до следующего раза коньяк оставим, а?

– Жаль, – погрустнела она. – Причина уважительная. Иначе бы не отпустила так…

Виктор стал одеваться.

– Да, – вдруг вспомнила она. – Вы, кажется, на заводе работаете. Не могли бы кое-что для моего комода выточить? Пойдёмте покажу.

Она повела его в спаленку, показала медные ручки шифоньера:

– Такие бы. Чтобы одинаковые были.

Виктор открутил ручку, снял размеры, эскиз набросал:

– Сделаем, Анна Трофимовна.

– Расчёт хоть сейчас, – улыбнулась она, как бы нечаянно оступившись, прижалась к нему.

Он распрямился, близко увидел не поддающиеся маскировке морщины на её шее, вздохнул почему-то, пожалел, что ли: «А ведь старенькая уже…» Осторожно отстранился от неё, сказал весело, через силу:

– Какие расчёты, Анна Трофимовна. Это мы перед вами в долгу неоплатном…

10

Проводив гостя, Анна Трофимовна присела в кресло полюбоваться новой люстрой и задумалась.

…Совсем недавно вроде она, выпускница медицинского института, по направлению приехала в Токаревку, а вот уже двадцать пять лет, как в районной больнице трудится. Ветеран труда уже.

По-разному ей жилось. Дважды замуж выходила. Первый раз влюбилась в одногодка-красавца, надумавшего проведать армейского дружка своего, водителя больничной скорой, с кем она по вызовам ездила. Через него и познакомились близко. Может, по-иному сложилось бы всё у молодожёнов, увези он сразу её к себе. Не получилось. При нехватке врачей не отпустили Аню без отработки. Не уговорила она начальство, и он не стал настаивать, ждать согласился, и чтобы на иждивении жены не сидеть, в районную «Сельхозтехнику» слесарем устроился временно. По жилью они не хлопотали, комнатой, что для неё снимала больница, довольствовались. Всё равно ведь скоро съезжать. Твёрдым было решение, верным, поскольку его домой корни родные тянули и её, в детдоме выросшую, тоже не держала Токаревка. Небогато жили, счастливо зато. Только недолгим это счастье оказалось. Однажды, раньше времени явившись домой, она застала мужа в постели с дочкой хозяйки, у которой снимала полдома с отдельным входом.

В тот же день она вещички собрала, несколько ночей в своём рабочем кабинете проплакала. Не смогла простить мужу, на развод подала, как ни умолял он, как ни раскаивался…

Не вернулась она в опротивевшую ей комнату и после того, как муж, теперь уже бывший, уехал из Токаревки. От одного воспоминания о происшедшем её тошнило. Убивала мысль о том, что любимый человек, первый и разъединственный в её жизни мужчина, кому она принадлежала телом и душой, связался со смазливой пустышкой, легкодоступной не только для него. Почернела, подурнела Аня от бессонных ночей, в работе лишь забывалась, за самых безнадёжных больных бралась, на ноги ставить их умудрялась. Благодарностью больных за дарованную им жизнь свою боль залечивала.

На второе замужество за рано овдовевшего, видного в районе хозяйственника не сразу решилась, и не по расчёту, как поговаривали завистливые и недобрые людишки, а скорее, из сочувствия к нему и в надежде окончательно погасить всё ещё тлеющее чувство к первому своему мужу. Благодарная новому мужу, прекрасному во всех отношениях человеку, она через силу пыталась ответно полюбить его, терпение проявляла, пока наконец не догадался он и не отпустил её по-доброму. Двухкомнатную квартиру при этом выхлопотал для неё в одном из только что сданных коттеджей больничного комплекса, уговорил не возвращаться в общежитие нефтяников, где она до переезда к нему имела отдельную комнату. Впрочем, и без такого протеже она имела право на эту квартиру как молодой и хорошо зарекомендовавший себя специалист.

Опять неистово за работу взялась. Заочно ординатуру закончила, защитилась. Материал на докторскую диссертацию собирать стала, но живая работа оказалась ей всё же ближе и необходимее. Большую часть времени она проводила в больнице, о личном забывая. Конечно же к ней, общительной и заметной, тянулись мужчины. Но выстудилась её душа, потому даже заманчивые предложения на очередное замужество не находили в ней отклика. О тайных любовных связях и слышать она не желала…

И вдруг словно подменили её. За собой стала следить, чаще в обществе мужчин появляться, под видом ремонта квартиры наиболее привлекательных из них домой приводить, иногда и на ночь оставляя.

Токаревское сарафанное радио быстро сработало. Дивились многие.

– Бесится баба, – говорили о ней одни. – Свихнулась к старости…

– Не скажите, – перечили им другие. – Ей всего-то ещё ничего… В самом соку! Понимать надо…

Она и сама-то не понимала происходящего с нею. То ли жалко стало одиноко прожитых лет и наверстать упущенное взялась, то ли решила доказать заносчивым первым районным дамам, что при желании она добьётся большего, чем они?

Виктор сразу приглянулся ей. Привыкшая уже к постоянному вниманию мужчин к своей особе, она удивилась его спокойствию, если не сказать равнодушию, в отношении к ней как к женщине. Ошибки не могло быть. Уж чему-чему, а читать по глазам она научилась. Это сильно задело её, вызвало желание завладеть им. Она с трудом сдерживала себя в нетерпеливом желании, продумывала варианты приглашения его к себе домой. Очень кстати вспомнила про люстру, подаренную ей давно, но до сих пор не подвешенную…

…Сейчас Анне Трофимовне было покойно. Казалось бы, огорчиться ей оттого, что Виктор Ярцев тактично и умно отказался от неё. Такое вообще женщинами не прощается. Но, удивительное дело, она теперь даже благодарна была Виктору за преподанный урок и верность жене.

«Если бы мой любимый был таким и устоял тогда перед потаскушкой», – подумала она о своём первом муже. Ей вспомнились его ласки. Вернее, они никогда не забывались ею и ни в какое сравнение не шли с её нынешней краденной ради минутной услады любовью. Она с новой силой осознавала, что любила и любит только своего первого мужчину. Нестерпимо захотелось ей поехать к нему, издали хотя бы одним глазком глянуть на него, желанного…

Незаметно она задремала. Очнулась от пронзительного телефонного звонка.

– Нет, нет… – сказала она в трубку. – Я занята.

Часы пробили четыре раза.

– Всего четыре? – спросонья она с трудом сообразила, что день ещё, а потемнело в квартире от разгулявшейся вьюги.

Она прошла на кухню, долго стояла у окна. Крутило так, что не просматривался противоположный коттедж.

– Ого! – испугалась она за Виктора. – Как же он в степи?

Налила коньяку, выпила:

– Помоги, Боже, ему живым и здоровым домой добраться.

Не спеша убралась. Позвонила в больницу дежурной сестре, удостоверилась, что там всё в порядке. Долго ещё стояла у окна.

– Не дай бог беде случиться, – тревожилась она не на шутку, ругала себя: – Не задержись он у меня, до бурана успел бы добраться.

Её зазнобило. Она разобрала постель, сбросила накинутый на голое тело халат, забралась под одеяло.

Зазвонил телефон. Снова набивались в гости.

– Нет, ни в коем случае, – твёрдо отказала она звонившему. – И, знаете, не звоните больше по такому поводу.

Но тот, на другом конце провода, не хотел понимать её, настаивал на своём.

– Я же сказала: всё! Незачем потому что! – рассердилась она и отключила телефон. – Ишь раззвонились! Обычно позже звонили, ждали, когда стемнеет. Словно воры, непогоде рады…

11

– Успеет ли? – переживала Валентина за мужа, напуганная начавшейся пургой. – Должен бы. Давно ведь уехал.

Зашевелилась мать, быстро и непонятно заговорила.

Валентина отошла от окна, присела к ней на койку.

– Что, мама?

Глаза матери были закрыты. Бредила она.

Пурга усиливалась, хлестала снегом по стёклам окна, скрежетала оторванной жестью оконного карниза. Заметно потемнело.

Вновь зашевелилась мать. Валентина догадалась о причине её беспокойства, достала из тумбочки простынку, чтобы сменить подмоченную. Одной ей сделать это было не под силу. Обычно ей помогали. Но сейчас в палате кроме них двоих никого не было. Лену где-то носило, остальные перед Новым годом выписались. Пришлось Валентине одной ворочать грузную мать. Кое-как справилась, сильно натрудила живот, легла на свою койку передохнуть. Боль ослабла, но не проходила. Не дождавшись Лены, Валентина сама доковыляла до закрытого кабинета Василия Васильевича. Вернулась в палату, полежала, ещё раз сходила. Безрезультатно.

Скоро явилась Лена, очень весёлая, защебетала. Казалось, от неё и спиртным попахивало.

– Найди, пожалуйста, Василия Васильевича, – попросила её Валентина. – Плохо мне что-то…

– А он только что домой ушёл, – через силу приглушила Лена свою весёлость. – Сказать бы надо… раньше чуть.

– Дважды ходила. Закрыто было.

– А-а… В главный корпус его вызывали, – заметно сконфузилась Лена. – К нему должны были подойти. Просил встретить. Вот я и караулила внизу… Надо же какая незадача! А ведь забегал он перед уходом к себе. Наверное, из-за бурана ожидаемый товарищ не пришёл, и Василь Василич сам к нему подался. Видно, нужная очень встреча… Крутит-то как!

– Да, не на шутку пурга разыгралась.

– Что случилось-то? Может, помогу. А серьёзно если, найдём Василь Василича.

– Мамке простынку меняла, схватило до колик.

– Меня бы подождала.

– Взялась вот себе во вред… Говоришь, можешь его найти?

– Есть у меня телефоны кое-какие. Так поискать Василь Василича?

– Поищи. Мало ли что… Хотя, знаешь, не надо. Перетерплю. Негоже в такой буран человека гонять. Обойдётся всё, будем надеяться… За мужа больше волнуюсь, как бы в дороге не прихватило, – Валентина подошла к окну. – Метёт-то как!

– Может, не поехал он, переждать пургу решил у Ангелиночки, – поспешила успокоить его Лена. – Василь Василич слышал, как она люстру просила твоего мужа подвесить…

– Какую ещё люстру? – перебила её Валентина, побледнела от неожиданно возникшего ревностного чувства.

– Обыкновенную, с лампочками, – без каких-либо задних мыслей продолжила явно глуповатая Лена. – Ангелиночка, она такая, вечно что-нибудь придумывает.

Валентина уже не слышала её. Она еле добралась до койки, повалилась в слезах.

12

Старая заброшенная дорога от райцентра, чуть разогнавшись по равнинке, неспешно брала долгий подъём. Ровным рядом, словно бывалые солдаты, взявшие равный интервал, по ней вышагивали деревянные телеграфные столбы с провисшими служебными проводами. По сторонам дороги непрерывно тянулись неухоженные кленовые посадки.

Трассу, чувствовалось, расчищали не так давно, но тут и там уже бугрились на ней свежие снежные перемёты, растущие буквально на глазах. В такой ситуации рассчитывать на скорую попутку не приходилось, и чтобы не стынуть на всё усиливающемся ветру и не тратить в ожидании драгоценное время, Виктор решился на продолжение пути по старой дороге. Конечно же, не будь в деревне оставленной скотины и предстоящих годовых помин тестя, не стал бы он пытать судьбу, а вернулся бы в Токаревку, уже еле-еле просматриваемую. Не к Анне Трофимовне зайти, чему она, как он понимал, обрадовалась бы, а к другу, районному архитектору, скажем, наведаться, у него за сладкой беседой непогоду переждать.

Забуранило вовсю свежим снегом, валившим сверху, и выпавшим ранее, не успевшим слежаться на земле, теперь разом взмётываемым нахрапистым ветром, который недавно совсем безобидным ветерком игрался соломинками.

– Ничего, ничего, – успокаивал себя Виктор. – Не заплутаюсь. По столбам дойду. До деревни они меня доведут.

Посадки кленовые кончились. Виктор в клубящейся снеговой завесе, скорее, угадал это по резко ударившему в бок ветру, доселе всё же сдерживаемому деревцами. «Стало быть, полдороги одолел, – удовлетворённо отметил он. – Хорошо, ветер не встречный. Куда тяжелее было бы идти напролом».

От столба к столбу медленно продвигался он к родной деревне. Всё меньше оставалось до неё, но и силы таяли. Чтобы как-то взбодриться, он стал считать столбы. Отсчитав их два десятка, что означало ещё один пройденный километр, останавливался передохнуть и вновь двигался дальше.

Наваливалась усталость. Хотелось присесть у очередного столба, прикрыть глаза, зажать ладонями уши, чтобы не видеть и не слышать похожую на светопреставление стихию. Усилием воли он заставлял себя переставлять отяжелевшие лыжи. Посчитав столбы, он ткнулся в холодное двадцатое, давно уже отбродившее жизненными соками дерево, медленно сполз по нему вниз.

– Встать… Встать! – приказал всё же. Поднялся, двинулся к следующему столбу. Но не наткнулся на него, не нашёл, словно тот в прятки с ним сыграл.

– Так и заблудиться недолго, – не на шутку встревожился он, повернул обратно к исходному столбу, чтобы передохнуть, сориентироваться и взять верное направление. Не тут-то было. Лыжные следы быстро занесло. Пришлось действовать наугад. Под напором давно уже сменившего направление ветра он всё левее и левее, всё дальше забирал от столбов.

– Всё, не могу больше! – окончательно выдохся он, опустился на корточки, повалился набок…

Его засыпало снегом. Он чувствовал это, но не мог и не хотел уже противиться. Напротив, радуясь сладостному облегчению, замерзая, в счастливой улыбке, шевельнул губами:

– Как хорошо-то! Хорошо-то как!

Вдруг рядом совсем зовуще мигнул огонёк, кто-то голосом тестя поднял его, казалось бы, из загробного мира вернул в реальный, поманил к огоньку, не позволяя останавливаться.

– Омёт люцерновый, – определил он, наткнувшись на что-то громоздкое и мягкое. – На гумно колхозной первой бригады, похоже, вышел. Сейчас проверим по водонапорной башне. За ним она должна стоять.

Не ошибся он: башня оказалась на месте.

– Дошёл!

13

Свою помощь в проведении поминок предложила крёстная Дарьи Григорьевны тётя Ирина. Как и обговаривали, она раненько явилась, с первыми петухами, постучалась в окно, разбудила Виктора. Печь затопила, чугуны и кастрюли из сенец занесла.

– Побольше наготовить еды придётся, – сказала она. – Народу много найдёт.

– Не думаю, – усомнился Виктор, после недолгого крепкого сна на удивление бодрый, словно не было жуткого испытания зимней стихией. Лишь в голове слабенько постукивали молоточки да в щиколотках, натруженных лыжами, покалывало. – Знают, что в больнице мои…

– Знать-то знают. Но водка сильнее приличий. Считай, все алкаши придут. И не выгонишь их с помин. К еде могут и не притронуться, но что положено им подай. Иначе жди осуждения. Ославят, чего доброго…

Печка сильно надымила. «С отсыревших кизяков, наверно, – подумал Виктор. – Не занёс заранее. До того вымотался, что еле-еле сил хватило скотину посмотреть».

– Приоткрой дверь, – попросила тётя Ирина. – Задохнёмся того гляди. Коленце дымохода копотью забило или, того хуже, кирпич внутри стронулся, тягу ослабил.

– Похоже, – согласился он, вспомнил тёщину просьбу посмотреть дымоход, повинился: – Не дошли руки. Летом обязательно прочищу.

– Лучше полностью печку разобрать, – посоветовала тётя Ирина. – Новую под газ сложить, с котлом для обогрева избы. Слышала, начнут с лета газифицировать.

– Неплохо бы. Всё будет зависеть от здоровья тёщи. Пока к себе заберём, а там видно будет.

– Да, крепко её паралич вдарил. Волнительная она дюже, близко к сердцу всё принимает. Но, думаю, оклемается. Молодая ещё. Только-только седьмой десяток разменяла.

– Хорошо бы…

Виктор натаскал воды с уличной колонки, мяса нарубил для щей, картошки с полведра начистил. Потом с подошедшей дочерью тёти Ирины сходил к ней за компотом, сваренным загодя. Ещё помощницы подошли, освободили Виктора от кухонных дел. Во двор, заваленный снегом, он вышел, за совковую лопату взялся.

Покуражившись вволю, буран под утро оставил деревню. На смену метельному западному ветру явился северный, пока не нагнал холода, не успокоился. Тотчас над избами выпрямились дымы, захрустел под ногами снег.

Подкатили сани. Это брат Саша привёз певчих старушек, живущих в дальней стороне деревни. Ближние не заставили себя ждать, дружно собрались к положенному времени. Виктор не очень-то хотел их собирать, но Валентина упросила, чтобы всё по-христиански было.

Служба длилась часа полтора. За это время все приглашённые подошли. Женщины сразу заходили в избу, мужики в сенцах курили, о покойном по-хорошему вспоминали. К ним подсаживались не званные на помины ромашкинцы, как бы случайно проходившие мимо и зашедшие поживиться куревом, оживляли затухающий разговор, поддерживая его до приглашения за столы.

На канон, являющийся завершающей, самой важной частью службы, Виктор позвал родню в избу к поющим, раздал им свечи, себе три взял, две – за тёщу и жену, затеплил спичечным огоньком.

За поминальные столы садились трижды. Первыми певчие. Виктор расщедрился для них марочным вином из тёщиной заначки, но, к своему большому удивлению, не угодил им.

– Нам бы беленькой, – попросили его.

– Всем? – проследил он за их дружными кивками, разлил по стаканчикам водку.

Выпили старушки и по второму, разрумянились, живее заговорили. Недолго, правда, сидели. Встали, спели завершающую поминальную и потихоньку оделись.

Виктор поблагодарил их, рассчитался за поминальную службу, как и полагалось, деньгами, проводил до калитки, где желающих проехаться до дома поджидали запряжённые сани.

Певчих старушек сменили пришедшие без приглашения, в большинстве мужики. Эти быстро, без лишних разговоров помянули, перед уходом взяли по горстке предложенной Виктором махорки, нарубленной ещё тестем из выращенного на своём огороде табака.

Последними сели родственники. Все близкие пришли помянуть, кроме тётки Тамары, которая накануне уезжала в соседнюю деревню проведать приболевшую сестру и задержалась из-за непогоды.

Подошла она лишь к вечеру, когда все помаленьку разошлись.

– Водка кончилась. Есть марочное вино, коньяк. Что будем? – спросил у неё Виктор.

– Всё равно, – сказала она. – Давай коньяком помянем. Давненько его не пробовала.

Виктор поднял прикорнувшего на диване отца. Сели за стол, помянули. Заговорили, завспоминали…

– На двор схожу, – поднялся отец, шаткой походкой направился к выходу.

– Морозит сильно, – остановил его Виктор. – Оденься.

Он помог ему накинуть фуфайку, шапку подал.

Тётка Тамара, сильная женщина, ярцевской крепкой породы, на сей раз с дороги быстро захмелела, поплакала.

– Что-то отца долго нет, – забеспокоился Виктор. – Пойду гляну.

Он выскочил не одеваясь, прошёлся по двору. Во все углы заглянул, покликал. Отца не было. «Куда подевался? Может, справив дело, забылся во хмелю и домой к себе ушёл», – подумал Виктор, забежал в избу одеться. Попросив тётку Тамару немного подождать, быстренько дошагал до родительского дома.

На двери висел замок. Он осмотрел двор, перешёл дорогу, к брату постучался.

– Не заходил, – сказал разбуженный Саша.

– Одевайся, поищем…

Они обошли все предполагаемые места, куда мог зайти отец. Побывали и на ферме у мужа тётки Тамары, который после помин так крепко уснул в своей сторожке, что еле добудились, и к Фролу, куму отца, заглянули, и на гумно поднялись, где, как им показалось, кто-то прошёлся между омётами.

– Может, к Марьиной подался, – предположил Саша. – Привычка у него по пьянке молодость вспоминать.

– Не должен бы… Разбежались-то по-настоящему.

На всякий случай дошли, постучались.

– Отец случаем не здесь? – спросил Саша у откликнувшейся на стук Марьиной.

– Спит. Поднять?

– Пускай отдыхает, – сказал Виктор успокоенно, ругнулся только неслышно: – Вот ведь кобель какой! Ищи его… Отбрею же завтра.

Он позвал брата к себе:

– Пойдём посидим с тёткой Тамарой. Заждалась, поди.

Тётки Тамары в избе не было.

– Не выдержала, ушла. Дойдёт ли? – заволновался Виктор.

– Дойдёт. Не впервой.

– Удостовериться не мешает. Мало ли что…

Не раздеваясь, они присели за стол, немного согрелись коньяком и вновь вышли на улицу в морозную темень.

– Ну и ночка выдалась, – вздохнул Виктор. – Поисковая!

Тётку Тамару они нагнали на огородах. Напрямую, через речку, решилась она пройти к себе, упорно боролась с глубоким снегом. Братья помогли ей одолеть остаток пути, в окружную, по чищенной бульдозером дороге, вернулись обратно, разошлись по своим домам.

– Слава богу, все определились, – облегчённо вздохнул Виктор.

Только сейчас он почувствовал, как сильно устал. Еле добравшись до койки, он уснул сладким сном человека, завершившего трудное, очень важное дело.

14

На следующее же утро Виктор собрался в больницу. На горку поднялся, на дорогу, ведущую в райцентр. Казалось, в окружающем зимнем однообразии ничего не изменилось. Тот же привычный сарай во дворе, та же прокопчённая банька за ней, те же знакомые с детства саманные избы вдоль улицы, та же незабываемая ветловая рощица за речкой да вкруговую безбрежная белая степь, лишь с одной стороны отгороженная лесом… Но проглянуло солнце, и с первыми его лучами преобразилось всё. Оттаяли, засинели окна. Женщины, скрипнув схваченными морозом калитками, у водяной колонки собрались, как раньше возле колодцев бывало, последние новости обсудить. Словно какой-то гениальный художник белой краской разных тонов и оттенков расписал степь. Бессчётными звёздочками-снежинками посверкивал снег на солнечных склонах бугров. В овражках же, затенённый, задумчиво тускнел он, утрамбованной серой лентой лежал на проезжей дороге…

Загляделся Виктор на эту красоту, чуть было не упустил жигулёнка. Хорошо, водитель сам тормознул, просигналил.

– До Токаревки не подбросишь? – обрадовался машине Виктор, настоявшийся уже в ожидании попутки.

– Отчего же не взять, – знакомо улыбнулся водитель. – Садитесь, дядя Витя. Карета подана.

– Жора, ты? – удивился Виктор земляку-ромашкинцу, с которым лет двадцать не виделись.

– Признал всё же?

– Признал. Неожиданная встреча! Слышал, на Севере ты денежки большие заколачиваешь, в родные края носа не кажешь.

– Есть такое… Грешен. За деньгами о доме забыл. Потянуло вот…

– Знакомое чувство. Сила притяжения действует. Я тоже уезжал. Четыре года, как вернулся. Не жалею.

– Может, и я расчёт возьму. Домик рядышком в городе присмотрю или в деревне пристроюсь. Деньги есть. Машиной вот обзавёлся. Покатаюсь, пока в отпуске. Не возьму с собой, братану оставлю. Ещё одну пригнать хочу. В случае чего продам её здесь с выгодой. Разговоры ходят, что с деньгами власти чудить начнут. Ещё сгорят на сберкнижках. Как думаешь?

– Вряд ли… Но лучше, конечно, в оборот их пустить. Надёжность гарантирована. Хотя советчик я плохой. И чужими деньгами не распоряжался, и своих накоплений не имею. Это ты молодец, умудрился капитал сколотить. Небось холостяком числишься и в общежитии прописан?

– Угадал, – не погрустнел весёлый Жора. – Не тороплюсь с женитьбой, выбираю всё.

– Дождёшься, смотри, дедом тебя кликать начнут чужие детки. Пора бы своих завести…

Легко бежали новенькие «жигули», быстро докатили до больницы.

Жора вышел следом за Виктором из машины размяться немного. Высокий, на целую голову выше Виктора, глянул на хмурые облака, наползавшие на солнце:

– Ну и погодка. Опять, похоже, заметелит.

– Степной климат, резко континентальный, зато родной, – заметил Виктор. – Куда сейчас?

– В город покачу, к братану.

– Будешь в деревне, заходи.

– Долго ещё пробудешь?

– Пока тёщу не выпишут. Надеюсь, скоро. Не хотелось бы весь отпуск потратить. Половину его на май бы сохранить. Красивое время! В цвету всё, в зелени… Люблю в эту пору вокруг деревни побродить, детство вспомнить.

– И футбольный мяч за вётлами не мешало бы погонять, – добавил Жора. – Теперь-то мы вашему году не уступим. Стареете вы, а мы самую силу набрали. Как-никак на пять-семь годков моложе.

– Слепой сказал: «Посмотрим!» – улыбнулся Виктор. – Только трудновато всех футболистов собрать. Разъехались, но потихоньку возвращаться начинают. Глядишь, скоро и организуем турнир, посмотрим, чья возьмёт.

15

Анна Трофимовна ожидала Виктора, увидела его в окошко, навстречу вышла.

– Очень рада видеть, – сказала она, не скрывая радости. – Признаться, испереживалась вся. Как добрались в буран?

– С божьей помощью и вашими молитвами, – улыбнулся он.

– Не смейтесь. Я и в самом деле молила Всевышнего за благополучный исход. Не однажды ночью вставала, в окно вглядывалась. Начатый коньяк допила.

– Без меня?! – Виктор был в хорошем настроении, позволил себе немного потрепаться. – А как же с нашим уговором?

– Давайте забудем эту историю, – посерьёзнела Анна Трофимовна. – Мне, право, стыдно за своё поведение. Простите уж.

Виктор искренне удивился, на другое разговор перевёл:

– Как тёща?

– В сознание пришла.

– Далеко до выписки?

– Не будем спешить. Болезнь нешуточная.

– Понимаю, Анна Трофимовна. Всё же поконкретнее бы знать.

– Возможно, через недельку-другую разрешу её в деревню забрать. Подчёркиваю, в деревню. В город рискованно пока везти её, расстояние большое. Да и с чисто психологической стороны разумно побыть с нею дома некоторое время, постепенно к городу готовить. Придётся потерпеть, с работой как-то улаживать…

– За жену переживаю, – вздохнул Виктор. – Сами знаете, в каком она положении. Профессору скоро ей нужно показываться.

Анна Трофимовна достала из кармана белоснежного халата, нового, как приметил Виктор, подлиннее, чем прежний, платочек, промокнула повлажневшие глаза.

– Не нужен ей профессор, – сказала тихо.

– Что случилось? – сразу почувствовал неладное он. – Говорите же скорее.

– Не перебивайте только, – попросила она. Помолчала, собираясь с мыслями, медленно заговорила: – Перед пургой взялась ваша жена в одиночку матери простынку менять, чего раньше не делала, береглась. Помочь некому было. Подождать бы ей подмоги, себя пожалеть. Да куда там… Елену же где-то носило. Оказалось, в кабинете с Василием Васильевичем убиралась… Ну, это я к слову, не обращайте внимания. Вот и надорвалась, бедная. Следом второе потрясение. В разгул пурги за вас волноваться стала. Объявившаяся наконец-то Елена успокоила её, что у меня пережидаете вьюгу. От Василия Васильевича узнала о люстре, будь неладна стекляшка эта! Мыслишка и появилась у неё ревностная. Совсем ей плохо стало. Василий Васильевич, как назло, поздно домой заявился, с помощью опоздал. – Анна Трофимовна снова платочек в ход пустила. – Словом, выкидыш получился…

Хотя врачи не однажды предупреждали Виктора о возможных последствиях и он внутренне был готов ко всему, всё же случившееся потрясло его.

– Пойду я, – сказал он. – Валентина в палате?

– Да. Вдвоём они остались. Елена уехала. Попробовала бы не выписаться! Объяснились мы тут втроём, разобрались. Уж простите, что так вышло…

Валентина не сразу заметила мужа, подсевшего на краешек её койки. Лежала, думала о своём. Волосы, разметавшиеся по белой подушке, казались особенно чёрными. Красивое даже при такой душевной боли лицо было бледное и отрешённое от всего.

Он тихонько коснулся её руки.

– Ты?! – обрадовалась она мужу и тут же потухла, заплакала. – Не сберегла я…

– Ничего, ничего, – говорил он, ладонью вытирал её слёзы, гладил неприбранные волосы.

– Не сберегла… Прости, – всё повторяла она.

Виктору до слёз было жалко её, вопреки всему и всем решившуюся родить.

– Всё будет хорошо, – успокаивал он жену. – Вот увидишь…

Он рассказал ей, как прошли помины, долго сидел, глядя на неё, незаметно задремавшую.

Зашевелилась тёща, позвала слабым голосом:

– Валя…

Он осторожно высвободил свою руку из Валиной, пересел к тёще, улыбнулся ей.

– Витька? Приехал?

– Приехал. Как чувствуешь?

– Мучаю вас.

– Скоро выздоровеешь. В гости к нам в город поедешь. К внуку. Хочешь?

– Домой надо… Зорька там.

– А давай продадим корову. Мы хорошо зарабатываем, молоко всегда сможем купить сколько пожелается. Зачем зазря мучиться.

– Нет! Что ты, Витька?! – на глазах Дарьи Григорьевны проступили слёзы. – Зорьку никому не отдам.

– Ладно, ладно… Не будем продавать, – поспешно отступился Виктор. – Выздоравливай скорее.

16

Новый год Виктор встречал у Саши. Пили собственного производства первачок, крепкий, под семьдесят градусов, очищенный марганцовкой и на травах настоянный.

Не одну стопку принял Виктор, захмелел изрядно и вместе с отцом, собравшимся домой, тоже поднялся.

– Пойду провожу батю, чтобы опять не зарулил к зазнобе какой, и спать завалюсь.

К отцу он не стал заходить, подождал, пока в избе погаснет свет, и неспешно направился к тёщиной избе.

В такую чудную новогоднюю ночь с отвесно сеющимся снегом при несильном морозце грех не прогуляться по родной деревне, встречных обнять, с Новогодьем поздравить. Но привычная к раннему зимнему сну и подъёму деревня и на сей раз осталась верна себе.

Всё же встретилась Виктору живая душа. Довольно молодая, не увядшая ещё красотой разведёнка, и при муже любившая выпивку, без него же и вовсе пристрастившаяся к зелью, поравнялась с Виктором:

– С Новым годом!

Вгляделась, узнала:

– Витёк, ты? Вот не думала тебя встретить.

– Тоня, если не ошибаюсь?

– Тамара я. Тоня старшая у нас. В городе живёт. Пробовала и я, как с мужем разбежались, к ней притянуться. Не получилось из меня городской крали. Трамваи надоели, порядки на швейной фабрике не понравились. Строго уж больно: то нельзя, этого не делай… В деревне лучше и свободнее дышится. Ты как, Витёк?

– Нормально, – сказал Виктор. – В отличие от тебя терплю пока городские порядки. Хотя тоже по-разному бывает. И в деревню тянет.

– Тёщу не выписали?

– Должны вот-вот… Ну ладно, Тамара, пошёл я. Бывай. С Новым годом тебя!

– Погоди, Витёк, – остановила она его. – Знаешь, просьба у меня. Не найдётся чего горячительного для поправки здоровья. Голову сильно ломит. Зря вздремнула. К Генке Лизутину ходила, замок на двери поцеловала. Вот к подружке, соседке твоей, пришла – не достучалась… Выручишь?

– Поможем, – неожиданно сказал Виктор. Разгулялся он, сон перебил, решил с Тамарой немного посидеть, о деревенской жизни послушать.

– Нормальный ход, – повеселела она, засеменила следом за Виктором по узкой тропинке, ровненько устилаемой падающим снежком. – Век тебя не забуду, Витёк.

В передней сидели, при свечах, как гостья попросила. Виктор не жалел, что зазвал Тамару, многое от неё про деревенских узнал. Пусть с точки зрения гулящей бабы, зато высказывающейся откровенно.

Часы пробили четыре утра.

– Ого! – удивился Виктор. – Хватит стольничать. Пора и спать.

– Конечно, – обрадовалась Тамара. – Я уж сама хотела предложить.

Привычно и ловко, несмотря на порядочное количество выпитого, она стянула водолазку, скинула юбку и всё остальное нижнее.

– Да я не в том смысле, – хотел было возмутиться он её поведением, но при виде обнажённого, ещё не утратившего гибкости тела что-то вспенилось в нём. Буйная кровь, подогретая хмелем, прилила к вискам, разбудила взывающую к безрассудству плоть…

Он задул свечи, нетерпеливо стал раздеваться. Тамара помогала ему в этом, торопила.

Лишь в постели, готовый уже слиться в единое с прильнувшей к нему женщиной, Виктор спохватился. Он представил не просыхающее от слёз бледное лицо жены с теневыми полукружьями под глазами, выдохнул, отстраняясь:

– Не могу!

– Можешь! – Тамара жадно вцепилась в него, тянула на себя. – Ещё как можешь! Я же чувствую…

Но миг безрассудства прошёл. Виктор спокойно разнял Тамарины руки, оделся. Заставил одеться и Тамару.

– Зря ты, Вить, отказался… Испортил всё, – грустно сказала она на прощание.

– Бывает, – ответил он. – Извини.

17

Надежды Виктора на скорое выздоровление Дарьи Григорьевны не оправдывались. Болезнь заметно сдала, но довольно ещё цепко удерживала больную в постели.

– В любом случае к себе её придётся везти, – сказал Виктор жене. – Там долечивать будем.

– Я тоже так думаю, – согласилась Валентина. – Собирайся потихоньку.

Виктор начал готовиться к предстоящему отъезду, домашним хозяйством тёщи занялся. Всё неплохо разрешалось. Лишь по корове, любимице Дарьи Григорьевны, выходила заминка. Родственники с обеих сторон были предпенсионного возраста. Ради добавочных буквально двух-трёх десятков рублей пенсии они ломали себя на физически изматывающей колхозной работе и побаивались взять на свои плечи ещё одну обузу. У каждого из них и без Зорьки двор теснился от скотины. Отец Виктора, правда, намеревался забрать вместе с овечками и курами корову, но при условии, если невестка, Сашина жена, согласится доить её и молоко обрабатывать. Та же наотрез отказалась, ссылаясь на вечную свою занятость, хотя такое объяснялось её личной неприязнью к свёкру, чего она особо и не скрывала.

– Покуражился в своё время вволю, угробил жену, – не раз слышал Виктор от неё, до грубости прямой на слово. – Теперь вот благопристойным старичком прикидывается, как правильно жить, учит…

– Матери жилось и впрямь не сладко, – частично принимал Виктор её прямоту, сам оказавшийся свидетелем многих необузданных поступков отца. – Но нельзя же быть такой до жестокости бессердечной.

Естественно, горделивый, себя уважающий свёкор той же монетой отплачивал невестке, лишний раз не заходил к ним и внуков конфетами не баловал.

Приходилось вынужденно продавать корову, чего категорически не хотела Дарья Григорьевна.

– Жалко Зорьку, – вздыхала она ответно на уговоры дочери и зятя. – К тому же отелится скоро. Вовсю прочинать уже должна. Заметил?

– Круглеет, – говорил Виктор.

– Вот видишь…

– Вылечишься, новую купим, – выискивал он довод за доводом. Резко нельзя было с нею разговаривать, на её состоянии отражалось. – Телёнка от Зорьки, скажем, а?

Уговорил всё же.

– Ладно, продай, – всплакнувши, наконец согласилась она. – Только в хорошие руки Зорьку отдай, чтобы не мучилась бедная, к ласке привычная…

Покупатели не заставили ждать, в тот же день, как Виктор объявление в людных местах вывесил, подходить стали. Выбор Виктора пал на бывшую тёщину соседку Катерину Васильевну, недавно купившую дом рядом с дочерью, вернувшейся в деревню с мужем, тверским мужиком Юрием Шишковым. Одним хозяйством на два двора они жили, потому Катерина Васильевна, предварительно посмотрев корову, за зятем сходила:

– Пусть глянет. Хозяин-то всё-таки он.

Зорька повернула к ним рогатую голову, не нашла свою хозяйку и снова сеном занялась.

– Прочинает, – сказал Виктор, запомнив услышанное от тёщи понравившееся ему слово. – Вот-вот одарит…

– Берём, – сказал Юрий, оставшийся довольным коровой. – За приплод, естественно, добавим.

– Заодно и сено заберите, – предложил Виктор.

– Дельная мысль. Заберём. Так сколько за всё?

– Торговаться не стану. Вы лучше меня и в коровах, и в ценах разбираетесь. Сами решайте. Я в избу пойду, бутылочку организую. Посоветуйтесь наедине и заходите.

Когда сделка состоялась, Виктор разлил по стаканам коньяк:

– Не обижайте Зорьку. Дарья Григорьевна о том очень просила.

– Не обидим.

Выпили, чуть посидели для приличия, забирать корову пошли. Катерина Васильевна действовала согласно старинному ритуалу. Попросила в ведро насыпать немного дроблёного зерна, из кармана фуфайки достала принесённую для такого случая крепкую бечёвку, двойной петлёй захлестнула коровьи рога. Юрий потянул за верёвку. Корова недоумённо посмотрела на него, недовольно мотнула головой, упёрлась, мол, чего ещё удумали? Катерина Васильевна словно поджидала этого, поднесла Зорьке ведро с дроблёнкой, ласково заговорила:

– Ну, чего же ты упёрлась, чего насторожилась так-то? Пойдём же, миленькая, за ведром. Видишь, оно хозяйки твоей прежней, теперь наше будет, как и ты. Пойдём.

Зорька уловила хлебный дух дроблёнки, испробовала на вкус, глянула на Виктора, словно спрашивая, как быть?

– Иди, чего уж теперь-то, – сказал он. – Заболела твоя хозяйка. Серьёзно заболела. Не может за тобой ухаживать. Потому-то и разрешила тебя в хорошие руки отдать. Иди, не бойся.

Послушалась Зорька, двинулась за Юрием. В калитке остановилась, повернула голову к сараю, мукнула трижды и, хватанув дроблёнки, без оглядки пошла следом за новыми хозяевами.

«Попрощалась, – подумалось Виктору. – Скотина, а понимает».

Вскоре и сено Шишков забрал. Большую тележку нагрузили, на колёсном тракторе «Кировец» увезли. Только отметина от высокого стога осталась, да шустрый ветерок гонял по двору клоки сена.

Взгрустнулось Виктору. А когда ещё и овечек отогнал к отцу, и курочек в мешке отнёс, и вовсе тоскливо ему стало.

– Надо же как за душу взяло! – удивился он, оглядывая осиротевший на его глазах двор. – Каких-то полмесяца похозяйничал, а уже не могу равнодушно на такой разор смотреть. А каково тёще?

18

Перед Рождеством Анна Трофимовна всё же смилостивилась, разрешила забрать больную в деревню.

– В город ещё рано, – огорчила она Ярцевых. – Окрепнет пусть. Подъеду на днях посмотреть, тогда и определимся окончательно.

Виктор с Марьиным, и на сей раз не отказавшим в просьбе, с трудом довели Дарью Григорьевну до машины. Медленно ехали, особенно перед самой деревней, где выбитая до глубоких колдобин неасфальтированная часть дороги не выровнялась даже обильным в эту зиму снегом.

В избу Дарью Григорьевну почти внесли. Сильно она устала, но заметно повеселела.

В доме было чисто и свежо. Виктор постарался как никогда, полы накануне вымыл, перины и одеяла вытряс…

– Протопи голландку, свежо вроде, – сказала Валентина мужу, проводившему Марьина. – А я обедом займусь.

Виктор стал очищать золу.

– Трубу открой, – заметила Дарья Григорьевна оплошность зятя. – Пусть пыль вытягивает.

Он выдвинул обе задвижки, поинтересовался:

– Ну как, мать, дома лучше?

– Хорошо. В своей постели теперь и умереть не страшно, – заплакала она, но чувствовалось, что слёзы лёгкими были, не горючими.

Виктор уловил это, пошутил, подбадривая:

– Рановато об этом думать. Легко хочешь отделаться от нас. Вот на свадьбе внука спляшешь, правнука вынянчишь, тогда и видно будет.

Он дочистил голландку, вынес золу на огород, принёс дровец из дощатого сарайчика, разжёг огонь. Долго сидел, заглядевшись на плещущее по дубовым поленцам жаркое пламя. Покойно было на душе, беззаботно. Не нужно ехать в больницу, смотреть за скотом, готовить съестное… Главное, тёща повеселела. Скоро, значит, в город её можно забрать, где уже заждался сын-студент, оставленный на Антонину, да и на заводе, поди, ждут не дождутся: новый год начался, работы вволю.

– Завтра утренним автобусом поеду, – решил он. Дождался, пока догорят последние головешки, чуть приоткрытыми оставил задвижки, чтобы остатний угарный газ выдохся, тихонечко вышел из передней, стараясь не потревожить задремавшую тёщу.

Но Дарья Григорьевна не спала, о своём думала. Повыше голову на подушку поднять умудрилась, заново, впервые словно, стала оглядывать до боли привычную ей обстановку избы. С шифоньера начала обзор. Лет тридцать минуло, как на новоселье купили они его на последние деньги, оставшиеся после постройки саманной избы. Зарабатывались эти деньги на шахте в далёком среднеазиатском Ангрене, куда молодой Вася Фёдоров жену свою красавицу Дашу с пятилетней Валечкой повёз счастье искать. А счастье-то, оказывается, без родимых корней короткое, непостоянное. Быстро домой вернули они, возвратные эти корни, двух лет не прожили там. Дарья Григорьевна припомнила те дальние годы с тёплой улыбкой. Всё же интересные они были. На большое зеркало взгляд перевела, которое попозже, обжившись, приобрели. Не фабричное трюмо и не трельяж, а самодельное, местным краснодеревщиком искусно обрамлённое, с фигурами всяческими, на станке токарном из мягкого дерева выточенными. Полюбовалась им Дарья Григорьевна, на броский ковёр, что над второй койкой издавна висит, глянула. Бездарный художник малевал его. К тому же густо наложенные на ткань краски давно потрескались и поблёкли, но Дарья Григорьевна и не думала менять ковёр, даже не разрешила зятю, неплохо владеющему кистью, подрисовать картину. В первую очередь Виктор собирался подправить неестественно тонкую, неживую руку пышногрудой красавицы, сидящей в плетёном кресле и улыбающейся белым лебедям на синей озёрной глади. Упрямство Дарьи Григорьевны объяснялось тем, что изображённая на ковре женщина была очень схожа с ней и лицом, и телом…

«Теперь полное сходство будет, – подумала Дарья Григорьевна. – Моя правая рука тоже усохнет скоро, ни в какую не хочет слушаться».

Стали бить часы.

– Ходят! – обрадовалась она вслух. – У других такие точно, купленные одновременно с ними, отстучали своё, давно уже выброшены. Эти же на солярке держатся, не ржавеют. Умел их Вася мой промывать, каждую шестерёнку в отдельности. Надолго ли хватит последней его промывки? Теперь-то за часами некому и присмотреть. Зятю недосуг всё, да и справится ли? Плохо без хозяина. Дай-то бог ему всего доброго на том свете. Может, там очень скоро и встретимся с ним. К тому дело идёт. Хотя и пожить бы надо ещё немного, внука женить, Васе потом всё рассказать. Уж очень он хотел свадьбы внука дождаться…

Дарья Григорьевна замолчала, послушной левой рукой перекрестилась на икону:

– Прости, Боже праведный, что левой рукой крест кладу. Правой, как положено, не могу. Прости, если можешь. Дай мне на ноги встать, исцелиться помоги…

19

Проводив мужа в город, Валентина тоже стала готовиться к скорому отъезду. Перестирала всё и выгладила, посуду перемыла, до блеска начистила. Материнскую одежду пересмотрела, самое необходимое увязала в удобные для переноски узлы. Определилась и с продуктами, которые в город с собою возьмут. Осталось добро от врача получить да мужа телеграммой вызвать с машиной.

Но Анна Трофимовна не торопилась с разрешением.

– Ещё малость подождём, – осторожничала она. – Не будем рисковать ради нескольких дней.

Медленно тянулось время ожидания. Короткие зимние дни казались Валентине длинными-предлинными, а долгие бессонные ночи и вовсе бесконечными.

Реже стали заходить родственники и подруги матери. В охотку наговорившись с больной, своими делами занялись. Оттого ещё тоскливее Валентине стало.

Большую часть времени она уделяла матери. В нетерпеливом желании скорее поднять её на ноги значительно превышала предписания врача, себя и мать мучая массажами и физическими упражнениями.

– Сама пробуй шевелиться, – говорила она матери. – Через силу двигай пальцами и рукой, кровь разгоняй.

– Не получается, – отвечала Дарья Григорьевна, уже самостоятельно, без дочери, пробуя подняться с постели.

– Получится, – не отступалась Валентина. – Иначе до весны просидим здесь. Кому нужно такое?

– А ты без меня езжай, – говорила Дарья Григорьевна. – Не в глухой степи же я. Приходить будут, помогут при надобности по доброте. Могу и заплатить в крайнем случае.

– Если даже найдутся желающие присмотреть за тобой, не оставлю. Что подумают обо мне, единственной дочери?

– Плохого не скажут. Понятливые у нас бабы, не осудят.

– И не уговаривай! Вопрос решённый. Не оставлю я тебя.

– А вот возьму и не поеду! – заупрямилась вдруг Дарья Григорьевна. – Дом не хочу бросать.

– Поедешь как миленькая! – рассерчала Валентина, вскипятилась: – Ишь чего выдумала! Мало тебе, что ребёнка из-за тебя потеряла. Хочешь без мужа ещё оставить? Вцепится в него смазливая какая – потеряет голову, не устоит… В самом соку ведь мужик!

Дарья Григорьевна вздохнула только, ничего не сказала.

Замолчала и Валентина, разбередившая свою душу. Всяко ей думалось, как могла настраивала она себя на лучшее.

– Не таков мой Витюша! – шептала она ночами. – Не таков, чтобы изменить мне…

20

Утром третьего дня, как Виктор приехал из деревни, его на автобусной остановке окликнули:

– Сколько лет, сколько зим?

– Привет, Марина! Каким ветром занесло тебя спозаранку в наши края? – удивился он. – Помнится, у завода возле моста-эстакады твой дом.

– С полгода, как переехали сюда. А вы здесь живёте?

– Да. Вон в том девятиэтажном.

– Соседи, выходит. А я во дворе, в пятиэтажном кирпичном. Надо же, за такое время ни разу не встретиться.

– Ничего удивительного. Я по магазинам не ходок. К автобусу рано выхожу, возвращаюсь с работы поздно. Сейчас вот временно по делам семейным на часок задерживаюсь.

– Давненько и на заводе не виделись.

– Не перекрещивались пути, пожалуй, с тех пор, как в разных службах работать стали. Мелькнёшь иногда в отдалении, бывало, и всё.

– Это вы меня стороной обходите. Даже на другую должность сбежали, – пошутила Марина. – А я всё там же, на верхотуре своей. Расту, правда, помаленьку.

– Читал приказ о твоём повышении. Поздравляю! Прежний начальник твой, слышал, чуть ли не вторую группу инвалидности себе выхлопотал. Схитрил или на самом деле мужика скрутило? По нему не скажешь, что так.

Не договорили они. Нужный им автобус подкатил. Все словно поджидали этот номер, ринулись к его дверям, как на приступ.

– Повезло на сей раз, – сказала Марина, когда они чудом протиснулись внутрь. – Бывает, и не сядешь в него, а то и мимо проскочит не останавливаясь.

– Через полчаса ещё сложнее становится с транспортом, – заметил Виктор. – Самый наплыв пассажиров начинается, по выражению жены, каторга настоящая.

Замолчали. Виктор, прижатый к Марине вплотную, не без любопытства вглядывался в черты её ухоженного красивого лица.

– Ну и как? – спросила Марина, когда они вышли на ближайшей к заводу остановке и направились к центральной проходной по широкому, уже очищенному от снега тротуару.

– Что как? – не понял Виктор.

– Не подурнела ещё? Как женщине мне интересно знать ваше мнение, поскольку давно не видели меня и можете сравнивать. Вы же сравнивали меня сегодняшнюю с прежней, верно?

– Было такое. И, знаешь, нашёл тебя ещё милее, – искренне признался он, лишь о её чуть погрустневших, без былой весёлости глазах не сказал.

– Тогда живу! – широко улыбнулась она, отчего Виктору стало хорошо и тревожно. – Не пропадайте, заходите ко мне на верхотуру.

От проходной их дорожки разбегались. Марина дальше к производственным корпусам подалась, а он с минуту постоял, глядя ей вслед, и прошёл в свой отдел на первом этаже заводоуправления.

…Виктор познакомился с Мариной четыре года назад, когда она приехала на завод по распределению. По роду своей работы он частенько встречался с Мариной, специалистом по автоматическим приборам, и незаметно потянулся к ней, на удивление умной при такой её броской красоте. «Ни к чему это. Моя Валечка ничуть не хуже», – убеждал он себя. Осторожнее стал в разговорах, при возможности уходил от встреч, боясь выдать своё с трудом скрываемое чувство, с облегчением вздохнул, когда ему другую должность предложили…

Оказалось, не угасло до конца это чувство, если теперь, увидев её, долго ворочался он в своей постели, пока не уснул в решимости не дать разгореться вспыхнувшему огоньку. Но утром опять ехал с Мариной, радуясь автобусной тесноте…

«Скорее бы Валя приехала», – не на шутку испугался он с каждой встречей усиливающейся тяги к Марине. Другим, троллейбусным маршрутом через вокзал стал добираться до работы.

Но вскорости всё же поднялся к ней на верхотуру. Марина находилась в общей, большой лабораторной комнате.

– Куда вы запропали? – обрадовалась она его появлению. – Уж собиралась розыск объявить.

– Дела, – сказал он. – Исправляюсь. Зашёл вот с повинной…

– То-то же! Ладно, прощаю на первый раз. Очень кстати зашли. На день рождения угадали.

Откланяться бы Виктору, коли некстати угодил, что и собрался он сделать, но подрумяненная вином неотразимая Марина уговорила. Скинул он шубу, шапку снял и прошёл за Мариной за ширмочку к пиршествующей дюжине молодых людей. Никак не ожидал он такой большой компании, но ретироваться было поздно, да и посидеть рядом с желанной женщиной ему очень хотелось. Когда ещё такое представится? Может, застолье это нежданное не случайно даровано им, а чтобы могли они наконец-то определиться в своих отношениях.

Экспромтом срифмовав несколько строк, Виктор поздравил именинницу, молодую лаборантку, незамужнюю ещё, пообещал ей к завтрашнему чаю коробку конфет, если она не настаивает сделать это сегодня же. Конечно же, за конфетами его не послали.

Как и полагается в застолье, шутили и пели, танцевали под магнитофон.

– А знаете, – уединившись в танце, неожиданно призналась ему захмелевшая Марина, – вы мне давно нравитесь своей подтянутостью, интеллектом… Я очень хотела бы… как бы точнее сказать… хотела бы, чтобы немного смелее были. Не возражаете?

– Не разыгрываешь? – не поверил Виктор услышанному.

– Разве в таких вопросах шутят?

– Но… право, не верится. Ты же для меня святыня, далёкая и недоступная, о которой…

– Нет, нет! – не дала она договорить ему. – Не желаю быть святыней. Земная я. Как всякая нормальная женщина, внимания и ласки хочу. А вы… Вы мне очень нравитесь. Вот и объяснилась! Простите уж…

– За что? За то, что осчастливили…

Их уединение нарушил подошедший высокий светловолосый красавец:

– Именинница домой к себе приглашает. Вы с нами?

На секунду-другую она замялась:

– Да, да, конечно, иду. Собирайтесь.

Вместе с Виктором она прошла в свой кабинет, сказала, как бы оправдываясь:

– Обещала с её родителями познакомиться. Волнуются за неё. Девчушка совсем… Придётся идти. Без вас только. Не обижайтесь.

– И взяли бы, отказался. Сын дома ждёт. Так что до завтра. – Он привлёк её к себе, отыскал губы.

Марина ответно подалась к нему, обвила шею горячими руками, но тотчас убрала их, отстранилась:

– Отпусти… Могут войти.

– Не волнуйся, милая. На защёлку я дверь захлопнул, – зашептал Виктор, снова потянул её к себе.

Но Марина не ответила взаимностью, попросила строго:

– Открой.

Добавила, чуть смягчившись:

– Не здесь и не сегодня. Хорошо?

Виктору ничего не оставалось, как выполнить просьбу Марины. Только он успел открыть дверь, как явился светловолосый, спросил о чём-то Марину.

– Возьми в холодильнике, – ответила Марина.

Виктор не стал задерживаться, откланялся:

– Счастливо догулять. Завтра в семь?

– Как всегда…

Он зашёл к себе за дипломатом, заглянул к дежурному диспетчеру:

– Вопросы есть?

– Да нет… Всё в норме.

Вышло так, что через проходную Виктор вышел почти следом за поредевшей компанией, с которой только что гулял. Марина шла последней, цепко ухватившись за светловолосого, несмотря на мороз, без головного убора. Словно почувствовав на себе пристальный взгляд, Марина оглянулась, но в загустевшей темени не увидела его, нарочно отставшего.

Порядочно простоял Виктор в ожидании автобуса, долго трясся в нём, переполненном, еле успел перед самым закрытием в магазин забежать за обещанными имениннице конфетами к утреннему чаю.

В эту ночь он долго не мог уснуть. Потянуло на стихи, которые он когда-то пописывал довольно сносно:

Чему обязан: божьей воле

Или судьбою суждено —

В случайном для меня застолье

Губ сладких пригубить вино,

Что издавна в тебе бродило.

Представить только – сколько лет! —

Ты рядышком со мной ходила,

Надеясь, оглянусь вослед.

А я, признательно немея

От твоей дивной красоты,

Стоял, заговорить не смея

И поднести тебе цветы…

Теперь же с искренностью тайной,

Сладчайших губ испив вино,

Боюсь я, горечью случайной

Не отравило бы оно.

Он перечитал написанное несколько раз, зачеркнул последние две строчки, хмыкнул:

– Из-за светловолосого всё. Будь он неладен…

С удовольствием исправил:

Уверен: горечью случайной

Не разольётся в нас оно.

Переписал начисто, чтобы утром передать стихи Марине.

Но в обговорённое время Марина не появилась на остановке. Виктор пропустил три автобуса, так и не дождавшись её, еле протиснулся в четвёртый.

«Наверное, у именинницы заночевала, – предположил он, подленькую мысль о светловолосом отогнал. – Поди, на работе уже».

Не выдержал, сразу же по приезде позвонил в лабораторию.

– Задерживается, – на его вопрос ответила взявшая трубку вчерашняя именинница. – Понятное дело, засиделись мы. Поздно ушла… А как насчёт обещанных конфет?

– При мне. А как с чаем?

– Будет чай. Вот Марина Павловна подойдёт, и поставим самовар. Ждите звонка. Телефон свой скажите…

Марина позвонила ему перед самым обедом.

– Вы уж простите меня за вчерашнее моё откровение, – сказала она. – Не принимайте всерьёз. Ладно?

– Но… – начал было Виктор и замолчал, поперхнулся словно.

– Вы не безразличны мне, – поняла она его состояние, паузу заполнила. – Очень даже… Но, сами понимаете, не настолько, чтобы… Словом, выпила лишнего. Простите.

– Хорошо, – выдавил он через силу. – Больше заходить не буду. Вот конфеты только занесу обещанные.

«Дурак, – ругал он себя. – Так тебе и надо! Ишь чего захотел. Не твоего поля она ягодка…» Он тяжело поднялся на верхотуру, стараясь не глядеть на Марину, передал имениннице конфеты и, отказавшись чаёвничать из-за неотложных дел, быстро сбежал вниз по многочисленным ступеням.

21

Наконец-то Виктор получил долгожданную телеграмму и на заводской «Волге», выделенной ему по такому случаю начальством, прикатил в Ромашкино.

Дарью Григорьевну провожали всей улицей. Родственники и подруги её пришли, соседи собрались, проходившие мимо односельчане остановились. Набежавшая ребятня крутилась возле непривычной для деревенской глубинки «Волги», посверкивающей чёрной лакировкой среди снежной белизны.

Виктор уложил в багажник подготовленные Валентиной узелки, коробки, свёртки, пригласил в избу желающих выпить на посошок за удачную дорогу.

Дарья Григорьевна, удивлённая и растроганная такими проводами, благодарно кивала собравшимся, поддерживаемая дочерью, медленно пошла к машине. Каждый шаг ей давался с трудом, но держалась она молодецки и даже добродушно поругала прослезившихся сердобольных женщин:

– Нечего мокроту разводить. Не навеки ведь прощаемся. Подлечусь вот маленько и приеду.

И только когда тронулись, Дарья Григорьевна не сдержала слёз и, не вытирая их, неотрывно смотрела и смотрела на свою оставленную избу, пока не исчезла она из виду.

22

Без приключений довезла «Волга» Дарью Григорьевну до города, до самого подъезда нужного дома. Ярцевы под руки довели её, сильно уставшую, но стойко выдержавшую длинную дорогу, до лифта, прокатили на четвёртый этаж к своей квартире.

С прибавкой нового жильца и без того тесноватая двухкомнатная квартира стала по-настоящему тесной. По-новому в ней Ярцевы разместились. Сына с Дарьей Григорьевной в спальню определили. Сами оттуда в зал перебрались. Небольшой диван купили, на всякий случай в кухне поставили.

– Стеснила я вас, – переживала Дарья Григорьевна за своё вынужденное вторжение.

– Ничего, мать. В тесноте, да не в обиде, – успокаивал её Виктор.

– Главное, вместе мы, – добавляла Валентина, в последнее время заметно повеселевшая, хотя в её карих глазах на осунувшемся лице нет-нет да и проступала не отпускавшая до конца боль о потерянном ребёнке.

– Так-то, конечно, так, – соглашалась Дарья Григорьевна. – Только ненормально всё это. Знать бы, за что нас Боженька наказал?

Она не меньше дочери страдала о случившейся потере. Осознавала свою вину. Из-за этой вины, казалось, забывала о собственной боли, вызванной внезапной болезнью с тяжёлыми последствиями. Потому терпеливо, молча сносила она нечастые, но всё же выплёскивающиеся и здесь, в городе, упрёки дочери.

«Скорее поправиться бы, – твердила она себе. Без напоминания Валентины, преодолевая боль, ходила по комнате, до изнеможения выполняла предписанные упражнения правой, не желающей слушаться рукой. – К Пасхе обязательно надо домой вернуться. Негоже избу долго нетопленой держать. Заплесневеет углами, отсыреет стенами того гляди. К тому же на неё, бесхозную, хулиганьё или не просыхающая алкашня позариться может. Развелось их в деревне, сладу с ними никакого. Словно в отместку за введённый сухой закон действуют: всякими путями добывают незаработанные деньги и у спекулянтов спиртное втридорога покупают…»

23

С утра Ярцевы разбегались по своим делам, и Дарья Григорьевна до прихода внука с занятий из музыкального училища была предоставлена самой себе. Это время использовалось ею для физических упражнений. Держась левой, послушной рукой за кресло, до устали пыталась становиться на правую больную ногу, пробовала двигать ею вкруговую. Потом усаживалась в кресло и занималась правой рукой: поднимала, насколько могла, шевелила пальцами… В перерывах, цепляясь за стены, добиралась до кухни, смотрела в окно, выходящее на большую оживлённую улицу.

Сегодня же упражнения ею были отменены. Передых сделала, вроде как выходной себе устроила. Постояв дольше обычного у окна, она прилегла на кухонный диван, мысленно окунулась в прошлое.

…Три годика ей было, когда у неё появилась сестрёнка. Жатва к тому времени как раз приспела. Сроки поджимали, и буквально через несколько дней после родов пришлось роженице Агафье пойти с мужем на недалёкое колхозное поле убирать рожь на отведённом им участке. Жнеек и лобогреек на всех не хватало. Вручную они работали. Острой косой низко подрезал муж Григорий высокие стебли с тугими зернистыми колосьями, валил в ровные валки. Следом она в снопы их вязала. Без отдыха трудилась, чтобы в обед на часочек домой сбегать к деткам, на соседку оставленным. Спешила, на солнце всё чаще поглядывала.

Колхозный водовоз подъехал. Первой она подбежала. Запалившаяся вся, стала жадно пить холодную родниковую воду, с трудом оторвалась от деревянного черпака. Утолив жажду, не передохнув даже, стала укладывать в копну навязанные снопы. От внезапной боли в животе не насторожилась, не пошла к мужу, весело беседующему с водовозом, успокоила себя:

– Ничего страшного. Вот довершу копну и пойду домой.

Но довершить не успела. Усилившаяся боль заставила её опуститься на корточки. К горлу подступило внезапное удушье, лишило голоса. Она упала на стерню, попыталась подняться, но силы оставили её…

После похорон Агафьи её родственница, ещё кормящая свою дочку грудью, взяла народившуюся к себе, но не приняла та чужое молоко и к другому питанию не привыкла, так и стаяла вскорости, рядышком с матерью легла на деревенском кладбище.

– Женился бы! – жалели все овдовевшего Григория, а пуще того – маленькую Дашутку, пробующую уже по наущению отца полы в избе подметать.

Сызмальства Даша познала трудовую нагрузку. Не стало ей легче и с женитьбой отца, хотя мачеха не обижала её. Напротив, старалась завоевать любовь и доверие работящей падчерицы. Но, по натуре замкнутая, девочка, хорошо запомнившая свою маму, не могла оценить доброе отношение другой женщины, ставшей хозяйкой в их доме. Может, и не успела, потому что скоро братики и сестрёнки пошли: девочка, мальчик, ещё две девочки, ещё мальчик. Не до выяснения отношений стало. Успевай только крутиться! Как старшая, за всё отвечала…

Дарья Григорьевна даже привстала, вспомнив, как однажды при дележе привезённого отцом с базара большого медового пряника один из её братиков в нетерпеливости руку за кусочком протянул и под ножик пальцем угодил. Кровь брызнула фонтанчиком, пряник окрасила. На рёв родители прибежали. Никогда Даше не приходилось ранее видеть отца таким разгневанным.

«Хорошо, сухожилие тогда не перерезала. Затянулся порез, цел остался пальчик, – вновь пережила Дарья Григорьевна тот вспомнившийся со всеми подробностями давний случай, обрадовалась. – Вспомнила ведь! Жива, знать, память. Не отшибло!»

– Вот бы и парализованной правой стороне тела восстановиться! – воскликнула она после такой встряски, стала энергично массировать больную руку.

Утомившись, прилегла и вновь окунулась в своё прошлое.

…Единственной отдушиной от бесконечных домашних дел для Даши была школа, но недолго проучилась в ней. Только-только писать и читать научилась, как отец забрал её:

– Хватит с тебя и этого! Расписаться и деньги сосчитать можешь, и ладно… Дома дел невпроворот.

– Зря ты, Гриша, от школы дочку отлучаешь, – пытался отговорить его директор школы. – Она же, вижу, смышленая, к учёбе тянется. Каково ей будет необразованной-то?

– Не пропадёт! К чему ей грамота? И без того при её красоте отбоя от женихов не будет.

Верно он рассудил. Многие парни стали на юную красавицу заглядываться. Не успела Даша даже поневеститься, как сосватали её. И как раз директорский сынок, учившийся в институте, будучи на каникулах в деревне, настойчивее других оказался и добро на Дашу у Григория Тимофеевича получил…

Дарья Григорьевна снова привстала, растревожилась.

…Не совсем ко двору пришлась она на новом месте, куда после свадьбы перевезли из родительского дома её сундук со скудным приданым. Настороженно встретила её свекровь, неласково приняла, хотя и смогла перед народом спрятать недовольство за наигранной улыбкой. Вскорости своё истинное лицо показала, поучать стала, всячески укорять, отчего у невестки всё из рук валилось. Интеллигентный свёкор не вмешивался в женские дела, даже иногда, Даша слышала, одёргивал жену, но, по существу, и он был недоволен неожиданным выбором сына и считал его совершенно ошибочным.

Терпела Даша. Ждала окончания мужем учёбы, чтобы затем поехать к нему по месту его работы. Потому и мирилась с унизительным своим положением в чуждом для неё доме.

Понапрасну надеялась на мужа. Под влиянием матери он скоро сильно переменился в отношении к ней. В безграмотности стал её упрекать, иной раз даже дурой обзывал. Выискивал разные причины, чтобы как можно реже приезжать в родной дом. Потом и вовсе от жены отвернулся. Письмом сообщил ей, что сошёлся с другой, и на развод бумаги прислал, которые свёкор её, на радость свекрови, отнёс в сельсовет, где они год назад расписались.

Даша приняла всё как должное. Даже не сообщила мужу и его родителям о своей беременности. Молча собрала узелок и ушла домой, не взяв ни одной чужой вещички, кроме балалайки, по её просьбе на день рождения подаренной расщедрившимся мужем…

– Эх, балалаечка моя, старая подруженька… – пропела вдруг Дарья Григорьевна, здоровой рукой провела по груди, стряхнула с души, будто шелуху подсолнечных семечек, неприятные воспоминания.

– Оказывается, бабуля поёт, – удивился заглянувший на кухню Игорёк. – А я думал, по радио. Что празднуем?

– Вспомнила вот молодость, – смутилась Дарья Григорьевна. – Как твои дела, внучек?

– Всё по плану. Сейчас – обед, а через пару часиков – концерт…

Под руководством бабушки Игорёк подогрел обед, накрыл стол. Не спеша поели. Потренировавшись на баяне, Игорь отправился в училище.

24

Проводив внука, Дарья Григорьевна, по устоявшемуся распорядку, улеглась на свою кровать и незаметно уснула. Деревенский отцовский дом ей приснился.

– …Научи на балалайке играть, – стала просить пришедшая к ней толстушка Лиза, по-уличному Лизок, одногодка двадцатилетняя.

– Давай попробуем, Лизок, – не отказала Даша. – Держи балалайку.

Присела рядом. Показывала ей, как играть, терпеливо водила её пальцами по струнам.

– Не получается, – заплакала Лизок.

Даша взяла у неё балалайку.

– Не плачь, Лизок. Давай лучше о любви споём.

– Не получается, – продолжала лить слёзы Лизок. – Потому и не любит меня Вася.

– С чего ты взяла?

– Потому что ты его завлекаешь. – Она вдруг набросилась на Дашу, стала вырывать балалайку из её рук. – Отдай завлекалку. Разобью я её, чтобы не тревожила игрой моего мужа.

– Никого я не завлекаю и не тревожу…

– Ещё как завлекаешь! Не слепая! Ишь какая! Своего не удержала, так на чужих виснешь! – Не женственная, в злобе своей ещё более неприятная толстушка глыбой навалилась на стройную красивую Дашу. – Отдай! Кому говорю?!

– Помогите! – закричала Даша, но голоса своего не услышала…

– Помогите! – закричала следом во весь голос и Дарья Григорьевна, отчего устроившаяся в её ногах кошка соскочила с кровати и запряталась под ней. – Помогите же! – повторила она и… проснулась вся в поту, с минуту озиралась вокруг, не понимая, где она и что с ней происходит.

– Приснится же! – наконец-то придя в себя, нервно рассмеялась она. – Такого наяву никогда ведь не было. Лизок и вправду до меня была женой Васи, но мы с ней даже не ссорились из-за него. По другой причине Вася от неё сбежал. Мы с ним позднее сошлись, когда уже по-настоящему я овдовела. Видно, наказал Бог моего первого мужа. Умер он вскорости, как бумаги на развод прислал. Я их и не видела, и видеть не хотела. Сельсоветовским, меня вызвавшим, сказала: «Я же в отличие от него неграмотная, дура к тому же, в бумагах не разбираюсь. Делайте что хотите». И меня Бог не миловал, первенца лишил: выкидыш у меня получился. А может, напротив, смилостивился тем самым? Один он, Боженька, правду знает.

…А балалайка всё же сыграла решающую роль в Дашиной судьбе. Как, впрочем, и в Васиной. С неё, трёхструнной, и началось у них с Васей.

После предательства мужа Даша замкнулась в себе, в домашних делах растрачивалась, а в редкие часы отдыха с балалайкой сидела. Вначале одна на ней тренькала, потом младшего братика играть научила, чтобы веселей было. Музыкальные способности у него проявились при таких посиделках. Не поскупился отец, гармошку купил. По музыкальной линии он и двинулся впоследствии в училище, хорошим баянистом стал.

Замечательно играли Даша с братцем на балалайке, но куда было им до Василия, соседа через двор. Заслушивалась Даша его наигрышами, ворочалась ночью в постели. Ей и раньше, до замужества, нравилось слушать Васю. Нравились и взгляды его робкие, достаточно красноречивые. Похоже, тогда ещё сдружила бы их балалайка, да женился Вася на Лизе и к ней перебрался на другой конец улицы. За кусок хлеба, считай, заставила мать сына на ней, нежеланной, жениться. Уж очень бедно жили они. Семеро по лавкам, и без отца-кормильца. Васина балалайка и та наполовину самодельной была, собранная им из найденных в хламе за избой-читальней балалаечных деталей. Подкормился Василий в новом семействе, подобрел с виду. Только всё равно рядом с толстушкой-женой мальчишкой выглядел. Старался как можно реже с ней на людях появляться, усмешек дружков боялся. Почти в открытую подтрунивали они над ним. Однажды и вовсе обсмеяли его, впору сквозь землю провалиться. В сенокосном июне это случилось, на бригадном дворе возле конюшни. При выезде со двора не справился он с норовистым конём, зацепился колесом своего рыдвана за телегу, на другие подводы наехал, застрял среди них. Как говорится, ни влево ни вправо, ни взад ни вперёд. Хотел телегу от колеса отодвинуть, да куда там, силёнок не хватило. Тут как раз Лизок появилась, быстрее других на помощь муженьку подоспела. Взялась за телегу, чуть ли не подняв её, оттолкнула в сторону, заодно бричку, вставшую поперёк рыдвану, откатила.

– Эх, Вася, Вася, я снеслася, – беззлобно, дружно засмеялись видевшие всё это мужики. – С женой тебе надо одёжкой поменяться.

Не вынес Василий такого позора. Вечером же ушёл от жены. Ни слёзы Лизы не остановили, ни уговоры матери, пригрозившей закрыть перед ним дверь родной избы.

– В бане буду жить, чем с ней, – было его окончательное решение.

Вскоре после этого они и сошлись с Дашей, уходу которой от мужа тоже не были рады в родном доме. Квартирантами в пустующую избу ушли, с нуля жить начали. Без отдыха работали в колхозе. Он прицепщиком по две смены пыль глотал, она по разным работам безотказно ходила. Обжились было маленько, повеселели, как Василия на армейскую службу призвали. Без него Даша дочку родила. К его возвращению подросла она, не признавала отца.

– Вот мой папка, – показывала на его фотографию. – Не подходи к мамке. Уходи от нас…

Дарья Григорьевна улыбнулась давнему, растрогалась, всплакнула даже, дальше завспоминала.

…После возвращения Василия из армии лет пять они до хорошей жизни добирались. Наконец-то избу себе новую справили, мебель купили, приоделись. Само собой, живностью обзавелись, с большого огорода хороший урожай собирали. Деньжонки у них появились, сберкнижки завели. Дочку выучили, в городе определили. На её свадьбе Дарья Григорьевна зятю автомашину «Волгу» подарить обещалась. Услышать такое от осторожной, многие годы в буквальном смысле нищенствующей женщины многое значило, о её устоявшейся уверенности говорило.

Словом, обеспеченно, душа в душу жили они. В колхозе по-прежнему безотказно трудились: она – на разных сезонных работах, он – трактористом. На хорошем счету в колхозе был Василий Петрович, самые ответственные работы выполнял на гусеничном тракторе, оборудованном бульдозером. Успевал и односельчанам помогать по вспашке огородов, перевозкам, выравниванию дворов и подъездных дорог к ним. При этом денег с них не брал, но от самогонного магарыча не отказывался. Постепенно и пристрастился к выпивке. Да так сильно с «зеленоглазой» сдружился, что дня не мог без неё обойтись. Важнее работы она ему стала. Вернее, на тракторе вместе с ним ездила. Однажды мимо моста его трактор направила, чуть к погибели не привела. Хорошо, что трактор был с бульдозером, который, над речкой повиснув, в противоположный берег упёрся. Милее жены водка была. Попытки Дарьи оторвать мужа от «зеленоглазой подруги» не приносили результата. Ничего лучшего не придумала она, как самой выставлять ему на ужин спиртное:

– Пусть уж лучше дома пьёт, спокойнее будет.

Эта придумка помогла Василию уменьшить дозу пития на работе и по-прежнему быть востребованным трактористом. Но не надолго. Собутыльникам по работе не мог отказать, раз за разом опять притянувшим его в свою компанию.

Словом, пил, не просыхал Василий. Лишь когда дочь с зятем и внуком в отпуск из города приезжали, умерял свой пыл. Накануне их очередного отпуска про балалайку вспомнил, повертел её в руках, пожалел:

– Отыграла своё. Струна порвалась, закрутки заржавели… Рассохлась вся, растрескалась, того гляди рассыплется. Новую надо по почте выписать.

Вовремя её прислали, вместе с телеграммой от дочери, сообщающей, что завтрашним утренним автобусом они приедут. После работы сразу же занялся Василий балалайкой, натяжку струн регулировал, пальцы тренировал. Даже о выпивке забыл. Утром пораньше к отцу Дарьи сходил, баян её братишки принёс для внука Игорька, который в музыкальной школе учился, сказал жене, пробующей на балалайке сыграть плясовую:

– Вот теперь полный порядок! Можно и гостей встречать. Пойду-ка потихонечку к автобусу. Скоро должен быть. Заодно к бригадиру зайду, отпрошусь на пару денёчков. Думаю, не откажет. Посевную завершили, до сенокоса далековато…

…Усевшись под берёзой в палисаднике, слаженно играли дед с внуком, настоящий концерт устроили. На бис просили их повторить «Златые горы» и «Коробейников» набежавшие слушатели. Дивились они игре городского баяниста, которого из-за баяна еле видно было, а ещё пуще были поражены своим деревенским балалаечником. Многие из них, молодых, пожалуй, впервые видели дядю Васю трезвым и весёлым. О его музыкальных способностях, конечно же, даже и не слышали!

Когда все разошлись, внук обнял деда:

– Молодец, дедушка! Классно сыграл!

– Получилось! – удивлялся самому себе Василий Петрович. – Выходит, не пропил ещё талант.

– А ты не пей, дедушка, здоровье береги. Балалайкой занимайся побольше, и на следующий год мы с тобой ещё лучше сыграем. Согласен?

– Попробуем, – ответил Василий Петрович. Посчитал, что ловко выкрутился: вроде бы и внуку пообещал бросить пить, и душой не покривил, поскольку в своём ответе имел в виду только балалайку. Про себя же добавил: «Как без пития-то?»

…Всё же слова внука возымели действие. Поубавил он питейные обороты, только не настолько, чтобы свой тракторный авторитет удержать. Всё чаще подводил своего бригадира, прощавшего ему многое и чуть не пострадавшего за подчинённого, когда тот из кабины трактора на ходу выходить стал и свалился с движущихся гусениц. Чудом свой же трактор его не задавил, зацепил хорошо, клок мяса вырвав с его бедра. Обеденное время было. Жара к тому же. Обезлюдел двор мастерских. Лишь бригадир, только что переговоривший с подъехавшим Василием Петровичем, рядом с мотороллером возился. Увидел он движущуюся саму по себе махину. Сообразил запрыгнуть в кабину и развернуть её буквально в нескольких метрах от будки слесарей. Заглушив трактор, тут же погрузил пострадавшего в свою мотороллерную тележку и в районную больницу отвёз к другу-хирургу, грех на душу взял, сказав, что тракториста прищемило сорвавшимся с домкрата блоком дизеля. Убедившись, что кости целы, попросил врача не поднимать шума и после перевязки привёз Василия Петровича домой, перепуганную Дарью Григорьевну успокоил, что ничего страшного не случилось, поранился лишь малость при ремонте.

На другой день раненько заехал он к протрезвевшему трактористу. Не стал ругать, только с укоризной головой покачал, поинтересовался самочувствием.

– Живой, – пытался улыбнуться Василий Петрович. – Я же весь проспиртован, никакое заражение не грозит.

– Хорошо, что жив остался и на будку с людьми не наехал твой трактор. Иначе бы тебе в сырой земле лежать, а меня уж точно на тюремную баланду определили бы. Что с тобой случилось? Ведь минут за пять до этого с тобой говорил. Вроде бы с ног не валился, в разуме был…

– В кабине поллитровка лежала. Дожидалась, пока трактор на место поставлю. Не выдержал. Приложился как следует. Посидел, подождал пока водка растечётся во мне. Трактор тронул да сразу же и тормознул его, чтобы ещё выпить. В голове закружилось, на сон потянуло. Подумал, выйду из сенец, где я обычно перед сном сижу, курну и спать отправлюсь. Встал, открыл дверь и шагнул, а трактор уже поехал… – Василий Петрович вытер полотенцем заслезившиеся глаза на морщинистом худом лице, покаялся: – Прости меня, Николай. В последний раз! Больше такое не повторится…

– Да не держу я на тебя зла, Петрович. Лишь бы обошлось всё по-хорошему. Надеюсь на это. Но сам понимаешь, нельзя тебя на пушечный выстрел к трактору подпускать…

– Исправлюсь я, Николай. Пить брошу. До пенсии только дай доработать. Осталось ведь всего ничего.

– Без работы не оставим. Подлечись сначала, после и обсудим, куда тебя устроить. – Бригадир встал, увидел балалайку. – Новенькая?

– Из Москвы выписал.

– Вот и занимайся ею…

…Дарья Григорьевна с душевной теплотой подумала о тракторном бригадире. Сколько раз выручал он её мужа! И после того случая помог…

Как только поправился Василий Петрович, на люцерновое поле направил его бригадир, мотористом поливных установок определил. Воду с речки Ток принимал он по трубам в большую ёмкость, потом из этой ёмкости подавал её в нужном количестве на поливные установки. При поломках поливальщикам помогал ремонтировать технику. Три укоса люцерны за лето успевали сделать, вдосталь сена заготавливали.

Дарья Григорьевна радовалась за мужа:

– Наконец-то перестал пылью и соляркой дышать. Главное – от спиртного почти отказался. Ещё бы курил поменьше…

– Как на курорте! – говорил Василий Петрович о своей новой работе. Всё чаще после ужина за балалайку брался.

Но не пришлось ему как следует поиграть. В конце сенокосного сезона почувствовал недомогание, рукой махнул. Потом сильную ломоту в теле ощутил, опять же не забеспокоился. Думал, временное это, пройдёт. При усилении боли, на ночь, тайком от жены, снимал её водкой, благо несколько поллитровок, закопанных им в огородном смородиннике, сохранились. Помогало. В открытую стал спиртным лечиться.

– Три раза в день по три капли воды на стакан водки – и порядок! – пошучивая, расхваливал свой рецепт.

Так бы и дальше терпел и лечился, не случись в октябре, после окончания уборочных работ, принудительная отправка механизаторов на флюорографию. На этот раз, как лет пять тому назад, не отвертелся он. Со всеми поехал в райцентр, откуда с направлением в областную онкологическую больницу вернулся.

– Сказали, нужного врача нет, – успокаивал он растревожившуюся не на шутку жену. – Ничего страшного, прокачусь до города, проверюсь. Заодно к нашим зайду, гостинцев отвезу.

Не знал он о запущенной, неизлечимой уже болезни, поразившей его лёгкие…

…Хоронили его в богатом на снега декабре, под самый Новый год. Снежным и метельным выдался день похорон. Хорошо, приехавшему только утром Виктору сильно помог тракторный бригадир: бульдозером снег со двора убрал, дорогу до кладбища очистил, копальщиков могилы организовал. Сказал он прощальное слово и на кладбище, и после похорон в избе, где рядом с занавешенным зеркалом висела балалайка.

– Осиротела без тебя, – обратил на неё внимание. – Рано ты ушёл, Василий Петрович, не доиграл…

…Дарья Григорьевна с трудом поднялась, под впечатлением воспоминаний потянулась к той самой балалайке, лежащей на кровати внука. Присев на стоявший рядом стул, здоровой рукой взяла балалайку, как и положено, за гриф, прижала к груди, к правой подмышке сдвинула. Пальцами правой руки, точнее, всей кистью попыталась ударить по струнам. Взмах руки получился вялым, прикосновение по струнам – не отрывистым, не резким, как должно быть, отчего и звучание вышло совершенно не музыкальным. Повторные её попытки ничего не изменили, лишь новые слёзы выжали:

– Бесполезно. Не слушается рука…

25

Насыщенным на воспоминания оказался этот февральский день долгой зимы и для Виктора Ярцева. Только короткими были эти воспоминания. Каких-то пару с половиной лет охватывали и касались сугубо производственных дел. Чаще всего они связывались с Кренделевым, для Виктора третьим по счёту заместителем директора завода по производству.

Раньше обычного собрался Виктор на работу, чтобы не опоздать на планёрку тепловозников, проводившуюся задолго до начала рабочего дня. Его присутствие на ней было необязательным. По обеспечению тепловозного производства собирались позже, но на этот раз сам Кренделев обязал явиться. На заводскую развозку не успел. В маршрутном автобусе поехал.

«Опять что-то затевает», – подумал он о Кренделеве, былое вспомнил.

…Кренделев отличался от предыдущих начальников Виктора работоспособностью, дерзостью на грани оправданного риска и нахрапистостью в производственных вопросах, что делало его самобытным руководителем. Но, как показалось Виктору, по своей натуре был человеком с ограниченным кругозором, не терпящим возражений до злопамятства, к тому же склонным к спиртному. Последнее по-своему оправдывал:

– На производстве, как на войне. При штурме плана в решающие моменты без производственных ста граммов не обойтись.

Пил он редко, но запойно. Правда, угадывал снимать стресс только во время отсутствия на заводе директора, как правило, оставляющего вместо себя именно его, своего заместителя по производству, а не главного инженера. Тот пытался было восстановить статус-кво, заходил с осторожным доносом к директору, но, с ходу одёрнутый им, смирился с создавшимся положением, подумал, себе дороже будет: всё-таки тянет Кренделев план и – с одобрения директора – в инженерную службу с пользой для производства влезает.

К появлению директора на заводе, о чём Кренделев по своим каналам уведомлялся первым, он приводил себя в порядок, успевал даже с утра пораньше пробежаться по цехам и провести расширенное производственное совещание, с тщательным анализом недостатков в работе по каждой службе.

– Разнюнились, смотрю, без меня, сопли распустили, по всем позициям из графиков выбились, – в своей привычной развязной манере напускался на руководителей цехов и отделов, словно не он, а они пьянствовали несколько дней кряду. – Подотру вам носы, если не исправитесь. Вечером жду с отчётом. Всё, разбежались!

Выходили начальники из кабинета заместителя директора по производству, озадаченно головы чесали. Из-за своих производственных промашек приходилось им воспринимать кренделевскую агрессию и его питейную слабость как должное. Строптивые и те сдерживались открыто выступать против него, во всём поддерживаемого директором завода. Некоторые, правда, подходили к Ярцеву, в заводской производственной иерархии второму после Кренделева, с предложениями собраться после работы и поговорить по душам с распоясывавшимся то и дело начальником. Виктор, сравнительно недавно возглавивший тепловозное производство, поневоле, в целях сохранения чести производственного мундира незапятнанной, уже не раз прикрывавший своего начальника в запойные дни, не возражал, но инициаторы вскоре сами сняли своё предложение: нечего бодаться, сказали, работа, мол, такая, не для слабонервных. Не попрекнул их Виктор, не стал убеждать в необходимости такой встречи. Сам перед уходом с работы рассказал об этом Кренделеву.

– Пусть заходят, потолкуем. Не со зла, наверное, обидел, – неожиданно для Виктора изменился тот в лице, но тут же ухмылкой стёр эту мгновенную обеспокоенность. – Хотя стоп! Назови-ка мне этих жалобщиков, что по делу от меня схлопотали. Вернее, за безделье. Сам дойду до них, неблагодарных.

Кренделев поднялся с кресла, заходил по кабинету:

– Точно, неблагодарные. Верно говорят, хочешь врага нажить, сделай доброе дело. Не я ли в начальники их выводил, помогал во всём…

– Да не волнуйтесь, Алексей Фёдорович, – попытался остановить его Виктор, обрадованный замешательством начальника, но не пожелавший выдать свернувших на попятную подчинённых. – Слукавил я. Своё мнение таким образом выразил.

– Гляди-ка, какие они нежные! Тут же вам не институт благородных девиц… – продолжал вышагивать Кренделев, от услышанного резко остановился. – Слукавил, говоришь?

– Случился грех. Если впрямую: не смог по-другому свои претензии выразить. А сказать надо было. Для пользы дела.

– А-а-а… Жить стало лучше, жить стало веселее! – нервно хохотнул Кренделев. – А я-то думаю, к чему клонишь. Теперь понятно. На моё место, значит, метишь. Бунт на корабле готовишь.

– Типун вам на язык.

– Готовишь, готовишь… Не зря же с другого завода к нам перевели с замдиректорской должности. В Главке, слышал, на хорошем счету.

– По семейным обстоятельствам переехал… Будут ещё вопросы?

– Ладно, – ухмыльнулся Кренделев. – Разберёмся с твоим мнением…

…И разобрался вскорости. Случилось это после совещания на директорском уровне по качеству выпускаемой продукции, на котором за посыпавшиеся на завод претензии от заказчиков был снят с должности руководитель заводской службы технического контроля, а Кренделеву было поручено подготовить проект приказа с наказанием виновных производственников.

Кренделев, посоветовавшись с директором, незамедлительно вызвал к себе Ярцева, специалиста по подготовке приказов и распоряжений.

– Появилась хорошая возможность рассчитаться с тобой за твоё мнение обо мне и с твоими сообщниками, – без предисловий начал он, передал присевшему к столу Ярцеву листок бумаги со своими пометками. – Вот их фамилии. Надеюсь, никого не пропустил. По строгому выговору каждому впишешь. Себе же – снятие с должности.

Помолчал, наблюдая, как пунцовеет Ярцев, жестом усадил его, было привставшего, артистически метнул руку к потолку, где над ними на втором этаже находился кабинет директора:

– Согласовано!

– Какая мотивировка? – всё же поднялся Ярцев.

– Сам сочинишь. Не в том суть. Главное – твой выбор. На освободившееся место начальника ОТК пойдёшь или производство запасных частей возглавишь?

– Но… но в таком случае не снятие получается, а перемещение, – с пунцового лица Ярцева стала заметно сходить краска. – Надо посмотреть…

– Вот и смотри, а я пройдусь по цехам, с твоими дружками встречусь, строгачами обрадую. Вопросы есть?

– Есть, есть, – заторопился Ярцев. – А куда Назимова, если я на запчасти…

– Если ты согласен запчастями заняться, на тепловозы его двинем. Так называемую рокировку сделаем, – не дал договорить заспешивший Кренделев. – В листок мой глянь. Там всё прописано…

Виктора чувствительно толкнули:

– Уснул, что ли?

– Извините, – оторвался он от наплывших воспоминаний, приподнялся, выпустил сидевшего у окна бородача. – Какая остановка?

– «Авторемонтная».

Через остановку он вышел, быстрым шагом прошёлся по улице Наставнической до заводской проходной. В красном уголке ремонтно-сборочного цеха, где проводилась планёрка, становилось тесно от подходивших людей.

– Что за столпотворение? – присел Виктор к Назимову, раскладывающему на столе бумаги. – Похоже, за освоением новых запчастей не совсем я в курсе последних тепловозных дел.

– Директор с министерской делегацией за бугор уехал опыт перенимать. Считай, до конца месяца. Кренделева за себя оставил. А план по всем швам трещит. С января, сам знаешь, без переходов вышли. Фёдорыч, естественно, рвёт и мечет. Утром стал на час раньше собирать, вечером держит допоздна, дополнительный автобус на развозку в моё распоряжение выделил. Расширенную планёрку вот решил провести. Со всех служб на тепловозы дельных мужиков собирает, а с инженерной – всех без исключения во главе с главным инженером. – Начальник тепловозного производства охотно проинформировал своего предшественника о создавшейся ситуации.

– А я для чего понадобился?

– Тепловоз получишь. Будешь им заниматься до завершения ремонта.

– Неразумно. У меня же своих неотложных дел невпроворот!

– Это не ко мне. Кренделев распорядился в приказ включить… Кстати, вот и он. Рассаживаемся по своим местам.

Кренделев был верен себе. Не поздоровавшись и не извинившись за ранний сбор, что, по разумению Ярцева, надо было бы ему сделать, сразу же пошёл в наступление.

– Февраль к середине подкатил, а у нас лишь четыре тепловоза на выходе вместо двенадцати запланированных. Полнейший срыв! А вам хоть бы что! Ни один задницу свою не поднял с насиженного места и не пришёл ко мне, как исполняющему обязанности директора завода, с предложением помочь. Наплевать, что план горит синим пламенем! – Кренделев отхлебнул воду из ёмкого стакана, возвысил голос: – Но я не потерплю такого наплевательства! С сегодняшнего дня объявляю чрезвычайное положение. Сейчас каждый из вас получит задание на оставшиеся февральские дни и немедленно приступит к исполнению. Зачитай, Ахмет Абдуллович, приказ и приложение к нему.

Пока Назимов зачитывал бумаги, Кренделев дважды приложился к стакану с водой.

«Трубы горят, – определил Виктор похмельное состояние начальника, посочувствовал. – Не водой бы их ему гасить, да больно уж тревожное положение с ремонтом тепловозов, героически терпеть приходится до завершения планёрки».

– Вопросы будут? – спросил закончивший чтение Назимов.

– Никаких вопросов! – поднялся Кренделев, сразу же опустил несколько взметнувшихся было рук. – Я же сказал, немедленно к исполнению!

– В рабочем порядке порешаем, – несколько смягчил обстановку Назимов, заметивший недовольство некоторых присутствующих.

– А ты их не балуй, – тотчас одёрнул его Кренделев, своё любимое выражение употребил: – Здесь не институт благородных девиц! Требуй от всех по полной программе. Даю тебе полномочия полковника, который командует генералами. Контрольный отчёт в конце второй смены проведи. Дальше – по обстановке. Буфет и развозку организую лучшим образом. Если что, нерадивых и непослушных ко мне, или добро даю сразу же напрямую в распоряжение отдела кадров и на выход.

Всё же интуитивно смягчился и он:

– Впрочем, давайте без угроз и обид. Не в свой огород вас на сбор картошки пригласил, а план государственный выполнять. Негоже нам директора из Европы срывом плана встречать. Ещё не всё потеряно. Сообща ещё можем с планом справиться. Есть возражения?

Возражающих не нашлось: кто же против выполнения плана?

– Тогда всё. Закончили планёрку. – Кренделев подозвал начальника литейного цеха и вместе с ним первым вышел из помещения.

Виктор взял у Назимова номер предназначенного для него тепловоза, кивнул в сторону дверей:

– Пошёл доспиртовываться.

– За пару дней управится, – понял его намёк Назимов. – Хорошо, что всех на выполнение плана зарядил. Умеет!

– Психолог! – согласился с ним Виктор, уже не впервые подумал о Кренделеве: «Не такой он и плоский по натуре, каким вначале показался. Не пил бы – цены бы не было!»

26

Доставшийся Виктору тепловоз оказался старой серии, какие уже не выпускают. Оценив его состояние, он поспешил к Назимову.

– С комплектующими узлами проблема будет, новых деталей не наготовимся. Не успеем отремонтировать до конца месяца и другие задержим, – высказал своё беспокойство, предложил: – Давай отставим эту машину, следующую на план пустим.

– Нельзя отставлять! – Назимов был категоричен. – С декабря отставляем. То год спасали, то январь… Доотставлялись вот, заказчика дождались. На днях прикатил, шум поднял.

– Тут-то Кренделев про меня и вспомнил, дохлый тепловоз мне удружил?

– Точно. Самолично вчера красным фломастером в новый график и тепловоз этот, и твою фамилию вписал, – пооткровенничал Назимов. – Ухмыльнулся при этом: «Пусть только попробует не сдать!»

– Грозится – значит уважает, – улыбнулся Виктор, умело скрыл от собеседника досаду от услышанного: всё же в глубине души надеялся на положительную перемену в Кренделеве.

– Не уважает, а побаивается, – продолжал откровенничать Назимов. – Знает, что у тебя в Главке кореша есть и ты можешь в отличие от других, в том числе и меня, открыто высказывать своё мнение. Потому и не упустит нужный момент для нанесения удара. Сильно ударит, открыто, показательно для других.

– А ты, коллега, оказывается, тоже психолог! Поздравляю!

– Главное при всём при этом, никто и не подумает, что счёты сводит, – поощрённый похвалой, продолжал Назимов. – В декабре, к примеру, такая возможность ему представилась. Запчасти за год по номенклатуре не получались. Буквально в последние декабрьские дни, в твоё отсутствие, поездил Кренделев по пунктам поставки, уладил всё чин чинарём. Возвратившись, на твою службу полкана спустил: «Оборзели совсем! Зажирели, как коты. Мышей перестали ловить! Из-за вашего безделья здоровье приходится терять. Сопьёшься того гляди. На сухую ведь не столкуешься…» Тебя, естественно, как начальника по запчастям при этом полоскал, обещал за ворота отправить.

– В первый раз слышу, – удивился Виктор. – Не то что разговора, намёка даже на эту тему было.

– А что говорить-то, если вскоре выяснилось, что производственники здесь ни при чём. Сбытовик, кренделевский родственник, при отправке деталей всё напутал. И ничего ему, словно с гуся вода. – Назимов глянул на часы. – Отвлеклись мы, однако, от нашего дохлого тепловоза. Оживлять его придётся. Другого варианта нет. В случае чего обращайся за помощью в любое время суток. Теперь мне дневать и ночевать здесь до конца месяца придётся.

– Постараюсь не тревожить. Не забыл ещё тепловозные ходы и выходы. А ты подшефных своих, командированных Кренделевым, побольше гоняй.

– Вряд ли получится. Скорее, они, как в игре «Что? Где? Когда?», с вопросами за мной будут гоняться…

…Домой Виктор приехал ночной развозкой.

– Давненько так долго не задерживался, – встретила его встревоженная жена.

Он обнял её, пошутил:

– Заходил к одной, засиделся.

– Не нацеловался, что ли? Ко мне тянешься.

– Несладкая попалась…

– То-то, вижу, кислое у тебя лицо. Случилось что?

– Да ничего такого, Валь, кроме дополнительной работы. – Виктор не стал делиться своими производственными проблемами, прошёл в ванную, глянул в зеркало.

– И вправду скис, – удивился своему задумчивому отражению, погрозил ему: – Я тебе! Отставить уныние, раз дохлый тепловоз отставить не удалось.

Он умылся, за чаем полистал свежие газеты, но всё не мог отключиться от событий прошедшего дня. «Да, задал мне Кренделев головоломку, голову сломаешь. Как специально для меня берёг этот тепловоз, ждал, когда к работе приступлю после деревни. Выждал подходящий момент и врезал», – невольно восхитился он Кренделевым. Вслух, уже в который раз за день, произнёс:

– Психолог!

– О ком ты? – спросила пришедшая на кухню жена, не дожидаясь ответа, о своём заговорила, деревенскими проблемами отвлекла Виктора от заводских, словно клин клином вышибла. – Мама за избу сильно беспокоится. Может, съездишь на выходные, посмотришь? Отца заодно проведаешь.

– Съезжу. Только не сейчас…

Напоминание о родной деревне сослужило хорошую службу. Мысли о ней вытеснили из головы заводское, и Виктор незаметно уснул. Сон ему приснился.

…Десятилетним пацаном крутил он наждачный круг точильного станка. Точильщик Степан положил только что наточенную косу рядом с двумя другими, посверкивающими на траве под лучами жаркого июньского солнца острыми лезвиями:

– Вовремя справились. Вон едут уже.

Шумно громыхающий трактор с шипами на задних больших колёсах подтащил к ним три косилки и широкозахватные грабли. Пока тракторист заливал в радиатор воду, ребята постарше Витьки быстро сменили косы косилок на только что наточенные. Сам Витька крутился у граблей.

– Хочешь поработать? – предложил ему тракторист.

– А Шурик? – Витька показал на дружка-гребальщика. – Вдвоём ведь на сиденье не уместимся.

– Вместо тебя точило покрутит. Неровно траву кладёт: то раньше валок положит, то позже. Копнить несподручно. Может, у тебя лучше получится. Так как?

– Попробую! – как на крыльях взлетел Витька на сиденье, руками за полукруглую спинку вцепился, ноги у педального механизма поудобнее расставил.

Молодой ковыль на сено косили. Луговой и овражной травы не густо поднялось. На первом круге Витька особенно внимательно следил, как набирается трава под прутковые зубья граблей, то и дело поднимал их, не допуская излишнего накопления зелёной массы. На последующих кругах главным для него было уложить каждый очередной валок в одну линию с предыдущим. Ровными получались валки, что и требовалось.

Радовался он, о соседской девчонке вспомнил:

– Жаль, не видит. Ахнула бы от восхищения!

С радости забылся Витя, не нажал педаль на следующей линии. Набравшаяся трава, сама приподнимая зубья, стала клочками стлаться за граблями.

– Заснул, что ли? – закричал на него тракторист, заглушил мотор.

– Прости, дядя Фрол, – увидел свою промашку Витька. – Не будет больше такого!

– Какой я тебе Фрол? Спятил, что ли? – грозил ему кулаком Кренделев, плевался вовсю. – А ну, слезай с граблей! Тепловоз иди ремонтируй. Не то…

…Не услышал Виктор угрозы Кренделева, проснулся, с минуту приходил в себя.

– Надо же, каков этот Кренделев! Даже сниться начал, – погрустнел он, глянул на будильник, заведённый на пять утра. Подходило время ему зазвенеть.

Виктор встал, потихоньку собрался.

– Приходишь поздно, уходишь чуть свет, – проявила недовольство жена.

– Работа у меня, сама знаешь, не «от» и «до». К тому же аврал!

– Иди уж, авральщик. Удачи тебе.

– Дай-то бог справиться с делами. Тяжело движутся!

– Попросил бы Его о помощи. В это воскресенье – Сретение Господне. Давай сходим в церковь, свечи поставим, к Всевышнему с просьбами обратимся.

– Аврал же у меня.

– Никаких авралов! Грех в большой церковный праздник работать…

27

Настоятельное предложение жены, быть может, впервые заставило Виктора задуматься о церковном, Божеском.

…Его крестили дважды. При рождении, как и полагается, только в домашних деревенских условиях, повторно – уже по всем правилам, в городской церкви, вынужденно можно сказать, когда в пять лет он сильно заболел. Помогло крещение, выздоровел. «Боженька тебе, сынок, здоровье дал!» – радовалась тогда мать, настоявшая на поездке в церковь. Но и она не склоняла сына к молитвам. Время было атеистическое. На редких церквях били колокола, и то, можно сказать, со сдержанным звучанием и по большим праздникам.

После того церковного крещения Виктор в свои без малого сорок лет лишь дважды бывал в церкви. Первый раз в шестидесятые годы, когда с товарищами по студенчеству надумал на Пасху в один из ближайших к общежитию московских храмов пойти. Никак не ожидал, что таких же, как и он, пришедших к храму скорее из любопытства, чем по вере, к полуночи огромная толпа наберётся. Милицейское оцепление, организованное для пропуска на пасхальную службу пожилых людей, с трудом сдерживало её натиск. Милиции помогали дружинники с красными повязками. Виктора, потерявшего было всякую надежду пробиться вовнутрь и собравшегося уже отправиться домой, вдруг осенило. Он снял свой тонкий шарф с красными полосками по краям и середине, сложил его в повязку с красным верхом и намотал на рукав плаща. Присоединившись к дружинникам, выбрал нужный момент и, подхватив под руку бабулю с палкой, беспрепятственно прошёл с нею в двери. Его взору предстало просторное помещение, полное людьми, с иконами на стенах, с расписным высоким сводом. В центре басил видный священник. Ему вторил слаженными голосами церковный хор…

Во второй раз в церковь Виктор попал совсем недавно. В прошлогодние крещенские праздники больная бабуля, жившая по соседству с Ярцевыми, попросила Виктора принести ей освящённой воды. Попросила с этой водой и на службе в церкви постоять. Не смог он отказать ей и для себя взял ёмкость. Уже за полночь с двумя трёхлитровыми банками воды, набранными на церковном дворе, вошёл в Никольский храм. Выстояв с полчаса, по его мнению достаточные для исполнения бабулиной просьбы, направился к выходу.

– Ярцев, ты? – сразу же за церковными воротами подошёл к нему прогуливающийся с собакой тепло укутанный пожилой мужчина. – С Крещением!

– И вас с праздником! – не узнал его Виктор, не решился осведомиться, с кем имеет дело. На всякий случай показал на сетку с банками: – Для соседской бабули водички вот набрал. Очень просила.

– И в церкви, вижу, погрелся. Припотел даже, – показал свою наблюдательность неожиданный собеседник, знакомо для Виктора рассмеялся. – Да ты не бойся, не сдам органам. Пусть беспартийный сам, но хорошо понимаю, что и партийные – человеки, и ничто человеческое им не чуждо.

– А ты, Евсеич, смотрю, и на пенсии не посерьёзнел. – Виктор признал в нём бывшего диспетчера транспортного цеха, известного на заводе шутника и балагура. – Чего ради ночью с кобелём возле церкви шастаешь, людей пугаешь?

– Живу я здесь. – Евсеич показал на девятиэтажный дом, потом на собаку. – И Валет при мне. Такой индивидуалист, скажу тебе. Только ночью гуляет. Не желает, чтобы на него другие гавкали и тявкали.

Собаке надоело сидеть, потянула хозяина за поводок.

– Видишь, опять своё гнёт индивидуалист: хватит, мол, трепаться. – Евсеич не стал перечить настырному Валету, чуть попридержал его, чтобы высказаться. – А ты, Вить, не особо-то рисуйся у церкви. Мало ли что у органов на уме по этому поводу? Ваш генсек, вчерашний чекист, крепко закручивает гайки. Глядишь, опять станут привлекать партийных за связь с церковью. Не забыл, наверное, как и в нашем городе одного начальника из партии исключили и с работы сняли только за то, что исполнил последнее желание матери отпеть её как раз вот в этой Никольской церкви?

– Как же можно такое забыть, – и заспешившему за своей собакой Евсеичу ответил Виктор, и себе напомнил о том давнем случае, когда, согласившись стать крёстным отцом для народившегося племянника, всё же не отважился пойти в церковь на его крещение…

С той крещенской ночи Виктор не был больше в Никольской церкви. Наверняка и с женой бы не пошёл туда на Сретение Господне, если б опять не Кренделев. При критической ситуации с планом смог исполняющий обязанности директора завода до минимума сократить свой запой. Через два дня, как раздал задания, включился в производственный процесс, во всё профессионально вникал, всем занятым на ремонте тепловозов «обороты» прибавил. Ярцеву лишь не помогал, мол, «сам с усам, без няньки обойдётся», не раз даже тормозил рабочие процессы по его персональному тепловозу. То мостовой кран у ярцевской бригады в самые нужные для них моменты отбирал на другой тепловоз, то саму бригаду при маневровых перестановках надолго оставлял без работы. Не выдержал Ярцев, сам на Кренделева с претензиями вышел.

– Нечего пузыри пускать, воздух портить, – с ходу заземлил тот Ярцева. – Не один ты. У всех тепловозы. Всем нужны и краны, и своевременные манёвры.

– Но у меня же одного такая дохлая машина.

– Дохлая, говоришь, – усмехнулся Кренделев. – А ты какую хотел? На живую машину и не отрывал бы тебя от запчастей. Там тоже, сам понимаешь, не всё гладко. Кстати, опытного специалиста по мехобработке нашёл. С понедельника твоё место примерит.

– Да вы, оказывается, шахматист! – стал наливаться краской Виктор. – Опять рокировку готовите? Намёк на место за воротами?

– Молодец! Хвалю за сообразительность. Но рокировку не я, сам готовить будешь, – засмеялся довольный найденным выражением Кренделев. – Справишься с дохлым, последним плановым тепловозом – и никакой рокировки.

– Точно?

– Слово даю…

С двойственным чувством уходил Виктор от Кренделева. С признанием, в который уж раз, его талантливого психологического воздействия на подчинённых и в то же время с полным непониманием причины создания им невыносимых условий для успешного ремонта включённого в февральский план дохлого тепловоза. «В чём же дело? – задал он вопрос себе. – Без пол-литра в этом не разобраться. А поскольку со спиртным, в отличие от Кренделева, я не в дружбе, придётся к Всевышнему за разъяснением обратиться».

Два дня до Сретения Господня занимался Виктор только своим тепловозом. Казалось бы, всё предусмотрел. Буквально через каждые полчаса ходил на участки смежных цехов, где комплектовались узлы и агрегаты, самолично контролировал изготовление недостающих деталей. Чтобы не зависеть от электроэнергии при частых непредвиденных манёврах, автономное сварочное устройство в тепловоз погрузил.

В пятницу, на стыке смен, собрал всех задействованных на ремонте тепловоза, распределил на круглосуточную работу в три смены, рабочими из подведомственных цехов бригады усилил. В субботу с мастерами обсудил чуть ли не почасовой график ремонта тепловоза на все дни до конца месяца, отметил:

– Дел, сами видите, позарез. Надо бы и воскресенье использовать, но не стану настаивать. Православный праздник всё же.

– Молодец, начальник, что веру свою уважаешь, – сказал один из мастеров, родственник начальника тепловозного производства Назимова, тоже Назимов. – Не переживай, все выйдем, кому можно…

Допоздна пробыл Ярцев на заводе при своём тепловозе, но до полуночи успел домой приехать и даже ванну принять, Библию перед сном просмотреть.

Чистым и в чистом Виктор наутро в церковь с женой отправился. Свечки «за упокой» и «во здравие» родных и близких они поставили, к пришедшим на праздничную службу присоединились. Ему, атеистически воспитанному, командиру производства с уже солидным партийным стажем, вначале было довольно неуютно среди крестящихся и молящихся, но вскоре и он под воздействием незримой силы окунулся в эту непривычную для себя атмосферу. Слушая священника, всматриваясь в иконы с изображением святых, он начинал приобщаться к церковному, а через церковное – к высшему: небесному, космическому. Стремился постигнуть влияние Всевышнего на земное, человеческое, в частности, на касающиеся его самого события этой зимы, показавшейся ему как никогда долгой, оценку своим действиям получить. Само собой, не забыл о своих просьбах, ради чего и явился в церковь, и впервые, обращаясь к Господу Богу, крестился и низко кланялся.

28

Последние февральские дни радовали Виктора. Прежде всего тем, что успешно завершался ремонт прикреплённого к нему дохлого тепловоза. Такой успех, по его мнению, объяснялся не только результатом кропотливого труда, но и снизошедшей с Небес Божьей помощью.

…С первого же дня после посещения церкви стал он замечать положительные перемены. Утром с добрыми вестями его встретили Назимовы. Мастер ремонтников похвастался выполненной за воскресенье большой работой, позволяющей к другим, более масштабным приступить. Начальник тепловозного производства не удержался, перед планёркой уже сообщил:

– Твой дохлый тепловоз на первую декаду марта переносится.

– Что так?

– Вчера утром обошли с Кренделевым все тепловозы. Состояние каждого проверили. Убедились: перспективы твоего тепловоза, мягко говоря, неважные. Вместо него крепкую машину из местного депо на план Кренделев пускает, под личный контроль берёт. Твой же на первую декаду марта переходит…

– Но в февральском графике остаётся, – продолжил Виктор.

– Формально только, чтобы не расслаблялся ты. В отчётном же для Главка документе твоего «дохлого» уже нет, – выложил Назимов все карты, добавил: – Только, сам понимаешь, между нами это всё.

– Само собой разумеется…

Несмотря на такую, несколько успокаивающую информацию, Ярцев не сбавил ремонтных темпов, напротив, круглосуточной работой вписался в нормативный график и за неделю до конца месяца закончил сборку тепловоза. Осталось устранить замечания после его запуска, провести реостатные испытания и обкатку.

– Невероятно, но очевидно! – оценил его работу Кренделев. – Теперь точно без рокировки не обойтись. Предлагаю с Назимовым вновь «шух не глядя».

– А куда же вашего специалиста по мехобработке?

– В заместителях у Назимова походит, пока следующая рокировка не подоспеет, – по-доброму улыбнулся Кренделев. – Скажем, при назначении Ярцева вместо Кренделева. Хороший ход?

– Шутить изволите? – зарозовел Виктор, на этот раз от приятного. – Нет, не потянуть мне на вашем месте.

– Ещё как потянешь! – посерьёзнел Кренделев. – Каково вот мне на директорском месте будет. Нашего босса в Главк главным инженером забирают, а меня вместо него сватают. Как думаешь? Только честно.

– Справитесь, если…

– С пьянством завяжу?

– …Если захотите, хотел сказать. Хотя, согласен, и завязать не мешало бы…

29

Новоявленный март, наконец-то календарно возвестивший об окончании долгой для Ярцевых зимы, не оправдал тёплого названия. К исходу его первой недели солнце улыбнулось было по-вешнему, но тут же быстро накатили на него густые облака, тотчас засорившие снежинками, и совсем некстати как раз под праздничное утро колко дохнул северный степняк.

Но праздник есть праздник, в особенности этот – Международный женский день. И Виктор с утра пораньше отправился на рынок за цветами. Выращенные в тепличных условиях, они томились при зажжённых свечах в специальных стеклянных ящиках или, даже подмораживаясь, зябли во всяческих ёмких сумках и коробках. Возле них приплясывали на чувствительном ветру торгаши, тоже тепличные, понаехавшие из южных краёв ради хорошего денежного навара. Виктор прошёлся по рядам, выбрал любимые женой белые розы.

К его возвращению Дарья Григорьевна уже бодрствовала, на кухне упражняла руку.

– С праздником, мать! – обнял он тёщу. – Скорого выздоровления!

Подрезав стебельки роз и поместив их в приготовленную вазу, пошёл к жене, ещё нежившейся в постели.

– Поздравляю, милая! – поцеловал её. – Чего изволите на праздничный завтрак, несравненная моя?

– На ваше усмотрение, дорогой…

Виктором всё было продумано заранее – от застолья до поздравительных стихов и песен под баянный аккомпанемент сына. Как нельзя лучше получилось, по-семейному тепло, искренне.

– Спасибо тебе, Вить, за сегодняшний праздник, – поблагодарила Валентина мужа. – Маме очень понравилось. Давненько не видела её такой весёлой.

– И к балалайке, смотрю, потянулась. Послушнее стала рука.

– Да, заметно прибавила она в последнее время. Ходить, не держась за стены, пробует.

– Если так пойдёт, к лету можно её и в деревню отвезти.

– Какое там к лету! На Пасху домой собирается.

– Не рановато ли. В этом году Пасха ранняя, в середине апреля. До неё месяц, считай, остался.

– Не остановить её…

– Что ж, отвезём к Пасхе. К тому времени, бог даст, ещё окрепнет.

– Отблагодарить надо бы Боженьку за помощь, икону в красный угол поставить.

– С иконой спешить не будем, – решительно возразил Виктор. – Мы ведь, при всём уважении к Всевышнему, всё же люди светские. Не поймёт нас окружение. Тем более партийное начальство. А вот в церковь сходим, свечки Ему поставить… Всё больше верю, что без Него бы и мой дохлый тепловоз не сдался в феврале, и с Кренделевым отношения не наладились…

О многом из последних заводских событий поведал Виктор жене, чего раньше не случалось. Естественно, не сказал только о Марине, после церковного обращения к Всевышнему переставшей наконец-то при встречах и по производственным вопросам на совещаниях тревожить его своей красотой.

30

Недолго держались мартовские холода. Со второй половины месяца резко потеплело.

Всё больше стояла Дарья Григорьевна у окна, наблюдая за весенней, с каждым днём скудеющей снегом улицей. В последнюю субботу марта не выдержала, дождавшись зятя с работы, с ходу атаковала:

– Вишь, как снег тает. Избу талой водой вот-вот зальёт. Ехать надо!

– Не зальёт, – был готов к её наступлению Виктор. – В деревню сегодня звонил, через почту связался с Маришкиным. И с крыши сбросит он снег, и от дома откинет. Проследит, словом, за домом.

– Самой мне туда надо, – прослезилась она. – Невтерпёж уже! Сколько можно без родной избы? Ехать надо!

– Всё, всё, сдаюсь! – кверху поднял руки Виктор. – Поедем сразу же, как только половодье схлынет и грязи не станет. К майским праздникам обязательно в деревне будем.

– До Пасхи надо ехать, – настаивала Дарья Григорьевна. – Ранняя она в этом году, значит, и земля быстро просохнет, хоть редиску сажай. Зачем тянуть с отъездом, когда и сама я здоровьем подправилась, за собой ухаживать смогу.

– Не мешало бы ещё малость…

– Гляди! – не дала она ему договорить, шагнула к порогу, отодвинув запорную задвижку непослушной ранее рукой, открыла дверь и вновь захлопнула. – Видал! К Пасхе и поедем!

– Решено. К Пасхе и поедем, – опередила мужа Валентина, с улыбкой наблюдавшая за их схваткой, подняла подрагивающую руку матери. – Молодец, мама, победила! Дай же побеждённому хотя бы раздеться…

За два дня до пасхального праздника и собрались они в деревню. Утренним поездом поехали. Опять же Дарья Григорьевна настояла, доводы веские привела, отказавшись от предложенной зятем той же «Волги», на которой в город её привезли.

– По железной дороге хочу прокатиться. Может, больше и не придётся, – сказала она дочери. – Молодые годы вспомню, когда Вася мой на заработки в шахтёрский посёлок Ангрен, что под Ташкентом, ездил, меня с тобой, пятилетней, брал.

Виктора по времени не устраивал такой вариант, но не стал он перечить тёще, выпросил у Кренделева несколько дней. Не пожалел денег, в купейный вагон билеты купил, хотя ехать было всего-то пять с половиной часов. «Пусть с комфортом едет, – решил он. – Как бы в последние дни ни хорохорилась, всё же она очень больная женщина, перенёсшая сильнейший инсульт».

Но Дарья Григорьевна на удивление продолжала хорохориться и в купе. Устроившись у окна, живо интересовалась увиденным, подмечала в проплывающем за мутноватым стеклом ландшафте сходства с известными ей с детства деревенскими природными достопримечательностями.

– Смотрите, смотрите, – показывала она на гору, – точь-в-точь как наш Красный бугор, побольше только. Надо же! А вон тот овраг с крутым склоном тоже похож на наш деревенский, что до Казённого пруда тянется, – через некоторое время вновь отрывала своих попутчиков от кроссворда, отдельно к зятю обращалась: – Видишь, даже в овраге нет снега. Про другие места и говорить нечего. Машина вон едет, пылит вовсю. А ты говорил, к маю только грязь высохнет…

В середине пути на большой станции их вагон остановился как раз у входа в здание вокзала.

– Со-ро-чин-ская, – по слогам прочитала Дарья Григорьевна. – Что-то знакомое.

– Город Сорочинск, – подсказала Валентина. – Наши родственники здесь живут. Прокофьевы. Вспомнила?

– Знаю. Здесь ещё и деда Фрола родня. Летом к нему приезжали.

– Может, сойдём? Минут десять ещё поезд стоит. Погостим и в церковь на Пасху сходим, – неудачно пошутил Виктор, разволновал тёщу.

– Ни в коем случае! Только домой! – всерьёз приняла она слова зятя, осерчала даже на него, прикрикнула: – Ишь чего удумал! Погостить ему захотелось, когда изба заждалась.

– Да пошутил я, – не ожидавший такой реакции Виктор испугался даже за тёщу: вдруг на здоровье отразится, искренне попросил: – Прости уж.

– Простим на первый раз, – за мать поспешила ответить Валентина, обняла её, с укором глянув на мужа, с трудом сдержалась от упрёка. – Пусть без меня кроссворд свой доотгадывает, а мы давай тихонечко песенку твою любимую споём.

– И я вам подпою, – присоединился к ним Виктор, довольный тем, что с лица тёщи быстро улетучились тревожные тучки…

Через полчаса поезд домчал их до следующей станции.

– Тоцкая, – по танкам, которые грузили военные на платформы, определил Виктор. – В окрестностях этого райцентра атомную бомбу испытали.

– Видела, как её сбросили, – вспомнила Дарья Григорьевна тот сентябрь пятьдесят четвёртого года. – На огороде мы с Васей были. Посмотрели на большой чёрный гриб и продолжили копать картошку. «Военные лагеря там, – сказал Вася. – Учения проводят». В эти Тоцкие лагеря попозже его самого забрали на какую-то переподготовку, в жару в сапогах, в полном солдатском одеянии бегать. Там-то, может, и рак он прихватил…

Растревожила себя воспоминаниями, всплакнула:

– Живи он, и меня бы не парализовало…

До выхода на своей станции всё печалилась. В автобусе, увидев земляков, повеселела. Руки им жала, расспрашивала обо всём, о своей городской жизни рассказывала. Наговорившись вдосталь, когда подъезжали к родной деревне, к окошку прильнула, с радостью стала оглядывать знакомые степные просторы.

С пригорка, где они вышли возле водонапорной башни, хорошо просматривалась улица её детства.

– Вот и приехала, – прошептала Дарья Григорьевна, не смахнула покатившиеся по щекам слезинки. – Слава богу!

– С приездом! – подошли к ним поджидавшие в машине Маришкины. – Как доехали?

– Домой ехать лучше, чем уезжать. – Дарья Григорьевна обняла сестру, первым делом поинтересовалась у старшего зятя: – Как изба?

– Протопленная, в целости и сохранности дожидается хозяйку, – ответил тот. – Садитесь в машину. Довезу.

– Нет уж. Пешком до неё дойду, – отказалась Дарья Григорьевна. – Пусть видит, не калека я, за собой и за ней приглядеть смогу.

Напрасно уговаривали её. Настырность она проявила и на этот раз. Не без труда, но сама, опираясь на палку, прошла по накатанной уже дороге до поворота к проулку, откуда хорошо была видна её саманная, обшитая досками изба под железной крышей.

– Ну, здравствуй, родная! Спасибо, что дождалась хозяйку! – концом платка вытерла вновь выступившие слёзы и на удивление быстрым шагом одолела оставшуюся до дома сотню метров. Сама толкнула скрипнувшую калитку.

– За долгую зиму петли заржавели, – определила с ходу, наказала Виктору: – Возьми маслёнку в мазанке, на ларе она, смажь их.

Прежде чем войти в избу, Дарья Григорьевна по-хозяйски прошлась по двору, ещё кучу заданий надавала зятю: от замены двух с отколами шиферных листов на крыше сарая до вырубки разросшихся вдоль забора кленков.

С дороги, после скромного на скорую руку застолья, Ярцевы решили отдохнуть. Но не тут-то было. Часа не прошло, как подняла их Дарья Григорьевна.

– Сегодня двор уберём, завтра огородом займёмся. Уже можно копать. Ходила смотреть, сухо там.

– Полежала бы с дороги и нам дала немного поваляться, – пожалела её Валентина. – Не пожар ведь. Успеется.

– Ночью належимся. А днём работать надо. Весенний день год кормит.

– Молодец, мать, – поддержал тёщу Виктор. – Командуй как следует. После долгой для нас зимы в охотку поработаем на родной земле, баньку справим, чистыми душой и телом встретим Светлое Христово Воскресение.

Цветной вирус

1

Иван Петрович Золотов называл себя «миллионером» отнюдь не случайно. Не только из-за своей благозвучной фамилии. В подведомственных ему цехах в производстве находилось такое количество цветных металлов и сплавов, что даже мизерная их реализация в личных целях через приемные пункты цветмета позволила бы сдатчику довольно быстро припухнуть кошельком. Заполучить же этот заманчивый мизер не составляло для него особого труда. При свободном начальственном доступе на все производственные участки он мог каждодневно незамеченно уносить в неизменной, словно приросшей к нему кожаной папке и карманах фирменной куртки пяток-другой килограммов цветного металла. Мог и вывоз его в значительных размерах организовать на своей, не подконтрольной заводской военизированной охране служебной машине.

При этом, правда, пришлось бы обзавестись надежными цеховыми помощниками, через которых беспроблемно грузиться и тайно вывезенное в отчетных документах умело прятать. Скажем, в утверждаемых им же самим сдаточных накладных нужное проделывать путем фальсификации количества и веса передаваемых по цепочке изделий из цеха в цех вплоть до склада сбыта готовой продукции. Ничего не стоило ему, помимо щедрой оплаты услуг из вырученного за похищенное, еще и узаконенными премиальными побаловать преданных подельников. И возможной при этом зависимости от свидетелей своих преступных деяний не опасался он. Любому, вякнувшему против него, мигом рот бы закрыл в силу своей значимой должности и неподмоченного авторитета. Да и не захотелось бы это вяканье услышать кому следует, когда вседозволенность наступила полнейшая и чуть ли не дурным тоном стал считаться добровольный отказ от дармового капитала.

Не склонился Золотов к подобному способу обогащения, не поддался воздействию набирающего силу, по его же меткому определению, цветного вируса. Напротив, самым серьезным образом противостоял его распространению. Буквально за руку хватал любителей легкой наживы, через общественно-административные органы на них воздействовал, приемо-сдаточные документы и акты на забракованную продукцию из цветного материала тщательно рассматривал…

– Не миллионер он, золотой-серебрянный, а полный бессеребренник! – возмущался молодой, но ушлый начальник литейного цеха, уличенный своим непосредственным производственным начальником Золотовым в махинациях при загрузке плавильных печей цветными смесями, что позволяло причастным к этому процессу наживаться за счет сэкономленных материалов. – Надо же, не поленился до грамма каждую составляющую шихты взвесить и с нормативными цифрами сравнить!

– Не от мира сего! – не понимали бескорыстность Золотова и в ближайшем его окружении. – Не перестроился!

– А зря?! Мог бы тоже воспользоваться своим положением, – при разговоре о цветном вирусе по-родственному прямо высказался плотник-стекольщик хозяйственной службы Викторов, заглянувший к шуряку в обеденный перерыв. – Твои однопогонники, гляжу, не брезгуют заводским добром поживиться. Моложе тебя они, а машинами обзавелись, на лучшие, импортные, то и дело меняют. Один ты – безлошадный.

– Накоплю вот кровные рублики к своему юбилею-полтиннику, тоже приобрету.

– Сомневаюсь. На трудовые шибко не разгуляешься. По себе знаю. Будь на твоем месте, не отказался бы от цветного навара.

– Можешь и на своем месте потихонечку таскать, – улыбнулся Золотов. – Ты же, как и я, со своим ящиком с инструментом во все цеха вхож.

– Нет, шуряк, цветное – не мое. Брусок там, досочку какую могу прихватизировать. Право имею, как плотник. Потому что сэкономленное беру. Стекло еще… Без боя работаю.

– Оправдываешь воровство, смотрю, – погасил улыбку Золотов. – Выходит, к примеру, токарю-сантехнику при бережливом использовании им медных и латунных прутков можно унос краников простить?

– Почему бы и нет! – стоял на своем Викторов. – Что лучше: в стружку загнать ценный материал или взамен для себя нужное выточить? Не на базар-толкучку же, не на пропой…

– Так и машины, что на цветмете, по-твоему, нажиты, тоже ведь для дома, для семьи. Значит, тоже простительно?

– Э, шуряк, не путай меня своими начальниками. Они ничего не производят, готовенькое берут. Воруют, считай.

– Тогда почему же мне предлагаешь к ворам причислиться?

– Жалеючи, Ваня. Справедливости ради. От низов ты оторвался, к верхам не прибился. Первые, в отличие от меня, в твою чистоплотность не верят – за начальство принимают. А к начальству у них, скажу тебе, отношение однозначно не восторженное. Среди начальников же ты белой вороной слывешь. Словно между двумя жерновами находишься. При случае разом смелют.

– Ну, ты и нафантазировал зятек, – рассмеялся Золотов, – аж мурашки от страха по спине забегали.

– Смейся, смейся. Только больше тебя пожил. Всякого повидал и начальников всяких. Попомни мое – не дадут тебе при твоей порядочности выше подняться. Вдруг ты их… того-с, сам понимаешь о чем я.

– Поживем – увидим. – Золотов остановил разговорившегося родственника, на часы глянул. – Ого! Заболтались, однако, с тобой! Не с чем к директору идти. Не любит Иноземцев не подготовленных. Кстати, как раз по цветным делам собирает.

2

Выпроводив зятя, Золотов сел за компьютер. Стал вносить в производственный график данные из последних цеховых сводок, с удовольствием жирно вычернил ожидаемые по месяцу и в целом по полугодию цифры:

– Прекрасненько. В целом по тоннажу выполнение просматривается. По номенклатуре только вот малость промазали: взамен нескольких важных деталей другие с избытком нашлепали, дефицитный металл съели. Хотя не должны были бы всё израсходовать… Опять, похоже, цветной вирус с аппетитом черное дело сотворил. Без пополнения металлом явно не выкрутиться…

О своих опасениях он высказался на совещании у директора завода.

– Машина с цветметом на подходе, – доложил начальник снабжения Вьюнков.

– С ходу в литейку ее. Без всяких там складских операций разгрузитесь, – распорядился Иноземцев, повернулся к своему заместителю по производству Рыбкину – Слышали, Пал Палыч? Проконтролируйте выгрузку, немедленную работу по литью недостающих деталей организуйте.

– Иван Петрович этим займется, – поднялся Рыбкин. – Мне же отпроситься придется. По семейным обстоятельствам. Неотложным! Не откажите, Игорь Валентинович.

– Никаких неотложек! – недовольно глянул на него Иноземцев. – Момент очень неподходящий… Потерпи уж.

– Позарез нужно! – не садился, своего добивался Рыбкин. – Золотов давно рулит производством. Не хуже меня сработает.

– Как в прошлый раз, когда с бронзовыми вкладышами всех на уши поставил?

Директорская язвительность чувствительно задела Золотова.

– Не совсем по адресу, – не сдержался, встал он рядом со своим располневшим в талии, заметно ссутулившимся начальником, словно стройный тополь возле начавшего рано горбиться вяза с дуплистым наростом на развилине ствола. – Точнее, не только в мой адрес. Несогласованность тогда вышла… Но вывернулись же! И сейчас с планом справимся!

– Точно не подведет! – как за соломинку утопающий, схватился за обещание своего подчиненного Рыбкин. – Отпустите меня, Игорь Валентинович. Очень нужно!

– Ну, что же, – заметно потеплел взглядом Иноземцев, больше от контрастного вида вставших рядом производственников, чем от золотовского эмоционального всплеска. – Что же… Коли так, не возражаю. Укрепляй свою семью, Пал Палыч. Но учтите оба, провала не прощу!

По сочным губам Рыбкина прозмеилась ухмылка, но он быстро сменил ее на заученно-преданную улыбку.

– Спасибо, Игорь Валентинович, за понимание. За план не волнуйтесь. Провала не допустим, – при этом он заговорщицки переглянулся с Вьюнковым: – Надеюсь, снабженцы с нами тоже в одной упряжке?

Золотов не слышал ответа снабженца, первым покинул директорский кабинет. Не заметил он и многозначащего перегляда друзей-заговорщиков. Да если бы и увидел, не придал тому никакого значения. Он спешил на склад сбыта готовой продукции.

3

Стояли привычные для этих мест жаркие последние июньские дни, и Золотов позволил себе неторопливо пройтись по тенистой стороне заводской аллеи. Ее создателем был предыдущий директор завода, уделявший внимание благоустройству территории наравне с производством. По его инициативе неухоженное пространство превратилось в прекрасное место отдыха заводчан. За два десятка лет высоко поднялись березы и осины, радовали гроздьями рябины, все больше шишек развешивали ели…

Любуясь набирающими радужную силу цветочными клумбами, Золотов шагал по начинающим со временем кое-где выкрашиваться плитам мимо красивых оригинальных по исполнению деревянных скамеек. С одной из них его окликнули:

– Зазнался, Ваня? Нос воротишь!

– Извини, Юрьевич. Задумался о своем производственном. – Золотов обнял бывшего начальника участка цветного литья Почкина. – Сто лет, сто зим! Каким ветром занесло?

– За фонарем вот зашел.

– Вижу. Дня не хватает, похоже. Ночь решил прихватывать на своей даче? Слышал, вовсю ты на ней развернулся.

– Увлекся землей. Семье пользу приношу, заодно и легкие свои от литейной гари и пыли прочищаю. Надышался-то, будь здоров! – Почкин вспомнил былое литейное, вздохнул: – Да, Вань, было времечко. Вкалывали, как в песне поется, от зари до зари, от темна до темна… А надо было и на дачу почаще выбираться.

– Теперь уж наверстаете упущенное, покопаетесь на ней вволю.

– Опять не получается. Частенько оттуда родные вытаскивают. То одно, то другое… Фонарь вот срочно понадобился. Не для дачи. Там с электричеством в порядке. Перебоев не стало, как дежурство организовали от любителей поживиться кабелем. А вот дома с этим совсем плохо. Хулиганить стали в нашем проулке. Во второй раз алюминиевый провод снимают.

– До них уже добрались, сволочи! – ругнулся Золотов. – Не насытятся никак!

– И не говори, Вань. Сраму не имут. Недавно вон со стелы на мемориале Победы латунные буквы посрывали. На заводе как с этим?

– Тащат, Юрьевич. Еще как! Хоть отказывайся от заказов на изделия из цветного металла. Нерентабельными они становятся.

– Вот как повернулось-то. Раньше, до моего ухода на пенсию, цветные чушки вдоль путей навалом лежали. Народ ходил, спотыкался о них. Никому не нужны были. Пока приемных пунктов не пооткрывали. И куда власти смотрят?

– Не до того им. А может, и с их благословения такое творится.

– Стучаться к ним надо. Требовать закрытия этих зазывных пунктов.

– Пробовали. Только нас же и обвинили. Мол, не можем у себя порядок навести, хищению потворствуем. Так-то вот. И крыть вроде нечем… Кстати, – Золотов сменил тему разговора, – подсказал бы, Юрьевич, если не забыл, какой лом для цветных деталей использовать. Помнится, не раз ты в этом плане снабженцев выручал. Жалею, не вник в свое время, не думал, что такое дикое воровство в наше новое демократично-дерьмократичное время увидим. Так как?

– Не было бы ответа да воры с вопросом помогли, – перефразировал известную поговорку Почкин. – Запомнишь или запишешь?

– Запишу. – Золотов достал из своей неизменной кожаной папки график изготовления цветных деталей, сделал необходимые пометки со слов старого литейщика, с особой тщательностью расписал материалы – в наименованиях и пропорциях – для отливки недостающих деталей. – Спасибо, Юрьевич, за помощь. Нашим металлургам далеко еще до твоего литейного интеллекта. Может, консультантом по старогоднему цветмету поработаешь? Вне штата оформим по выгодному для тебя договору. Как на это смотришь?

– Можно бы мозгами пошевелить. Не высохли, есть еще трошки. – Почкин шутливо хлопнул ладонью по своему морщинистому лбу. – Люблю литейное дело, где постоянно кумекать надо. Душа радуется при получении литья нужной твердости и без раковин.

– Так решайся. Молодежь подучишь. Финансы свои подправишь.

– Нет, Ваня. Не под силу мне на завод ходить. Одышка замучила. Лучше уж ты ко мне на дачу со своими литейщиками-металлургами наведывайся. Чем можем – поможем.

– Непременно навестим, – пообещал Золотов. – Как не зайти к хорошему человеку, к тому же еще и очень нужному. Особенно сейчас, при буйствующем цветном вирусе…

4

Попрощавшись со старым литейщиком, Золотов поспешил на склад сбыта. Заведующая складом оказалась на месте.

– Выручай, Клавдия Ильинична, по горящим позициям, – с ходу означил он цель своего прихода, перечислил их. Получив отрицательный ответ, не успокоился, попросил еще раз посмотреть внимательнее. – Может, как и моторно-осевые вкладыши в отказных изделиях лежат?

– Нет таких деталей! – повторила она – Ревизию только что делала, словно знала, что придешь. Но ты не волнуйся. Схожие есть. И по виду, и по весу. Их и отгрузим контейнером вместе с другими для… отчета. Потом взамен багажом нужные отправим. Делов-то!

– Не годится. Иноземцев дознается – не сдобровать! За моторно-осевые по первому кварталу чуть без приправы не съел. Спасибо Рыбкину, свою же подставу исправил. – Золотов не выдержал, рассказал об этой подставе: – Он ведь без моего ведома подготовленные для отгрузки вкладыши на собственные ремонтные надобности пустил. Причем, как раз после моего доклада директору о выполнении квартального плана по всей номенклатуре, когда я преспокойненько уехал домой отсыпаться после хлопотной ночи. Бухгалтерия, естественно, вкладыши эти в отчетные финансовые документы не включила. Само собою, шум поднялся. Иноземцев на Рыбкина, тот на меня свалил, обещал срочно исправить мою промашку. И, знаешь, сдержал ведь слово. У вас на складе нашел в отказных эти самые злополучные вкладыши и, главное, отгрузить успел.

– Рыбкин нашел? – заведующая складом удивленно вскинула чуткие тонкие брови, обиженно фыркнула. – Это я его самого тогда еле-еле нашла и предложила из отказника моторно-осевые забрать. Сама же на станционной контейнерной и бумаги при отгрузке в последний момент выправить успела. Ну Рыбкин! Ну рыбина!

– Не знал… Не верится даже! – больше, чем заведующая складом, удивился Золотов. – А я своего начальника все благодарил. Оказывается за то, что он твоей сообразительностью воспользовался и директору за свое выдал…

– Не умей работать – умей докладать! – к месту подначила Клавдия Ильинична.

– И вовремя ответственность на другого возложить, – добавил Золотов. – Этого у него не отнимешь. Умеет! Опять ведь Пал Палыч на меня все свалил. На сегодняшней планерке у директора от производственных дел устранился, на срочные семейные дела сослался. А я сам тому поспособствовал, без его направляющей руки обещал директору с планом справиться. Не дурак ли?

– Как в сказке получается: «Битый не битого везет», – засмеялась Клавдия Ильинична.

– Аналогия просматривается, – согласился с нею Золотов. – Не хотел бы снова битым оказаться. Думал, у тебя деталями разживусь. Не вышло. Но не будем отчаиваться. Есть еще времечко. Скорее бы только обещанный цветмет появился…

– Кто обещал-то? Не Вьюнков ли?

– Он. А что?

– Обещалкин он и пройдоха, твой Вьюнков!

– Не может быть. Только что ведь директору докладывал о подходе машины. В случае чего, сама понимаешь…

– Вывернется, Вьюн. Свою фамилию оправдывает. Не очень-то доверяй ему. Запросто подставить может.

– Ну вот! – вздохнул Золотов. – И деталями не помогла, и настращала. Лучше бы не приходил.

– Не напрасно зашел. И о «геройстве» своего начальника узнал, и о Вьюнкове информацию получил. Вдруг понадобится? Так что, как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай. Выжимай все возможное из цехов. А там посмотрим, как выкрутиться… Возможно, и рискнуть придется по моему варианту.

– Спасибо, Клавдия Ильинична, за предложение. Только не по нраву мне оно. Попробую изготовить должное. Сейчас же распоряжусь собрать всех причастных к плану. Старогодний цветмет использую по рецепту Почкина. Очень кстати с ним встретился.

– Как он?

– По каждой детали рецепт подсказал. Предлагал ему консультантом подработать. Отказывается из-за одышки. На даче от нее спасается.

– Жаль. Специалист он, конечно, классный. Крепко бы помог…

5

Приглашенные в кабинет заместителя директора завода по производству явились без опоздания в назначенное за час до конца дневной смены время. Надо отдать должное Рыбкину за дисциплину. Не было лишь Вьюнкова.

Золотов позвонил снабженцам.

– С Рыбкиным на междугородной связи висят, – доложили ему о Вьюнкове. – По машине с цветметом уточняют.

– Пусть позвонит, как освободится, – попросил он, хорошо подумал о снабженце: «Не такой уж и пройдоха этот обещалкин, как Клавдия Ильинична нарисовала. И Рыбкин, смотрю, хлопочет, хотя сразу же после совещания у директора завода ключи для меня от своего кабинета оставил. Похвально!»

– Начнем, пожалуй, – обратился он к собравшимся, несколько удивленным отсутствием хозяина кабинета. – Пал Палыча несколько дней не будет по семейным обстоятельствам. Без него нам придется полугодие заканчивать.

Вкратце обрисовав сложившуюся производственную ситуацию, он выслушал отчеты литейщиков и обработчиков деталей из цветного литья, конкретизировал задачи по организации круглосуточной работы с учетом прибывающей с часу на час машины с цветным металлом. Особо остановился на использовании старогодних изделий из цветного металла, образующихся при разборке ремонтных объектов.

– Так только на днях все цветное старье снабженцам отвезли, – встал начальник колесного цеха. – Сепараторы, втулки и прочую мелочь. По указанию Рыбкина лично Вьюнкову сдали в обмен на новые колесные оси, не знал, что ли?

Рыбкинскую команду подтвердили и другие начальники цехов.

«Опять оплеуху влепил, рыбина!» – про себя выругался Золотов, но вида не подал, сумел продолжить как ни в чем не бывало:

– Знаю. Тем не менее прошу уделить этому вопросу первостепенное внимание. Разведка доложила – не весь цветной лом еще собран и в ремонтных подлежащих разборке объектах его предостаточно. Прямо в литейку везите. Приступайте немедленно, не дожидаясь письменного указания…

Немало усилий стоило ему довести совещание до конца. Расписав оставленному начальнику литейного цеха порядок приемки материала с рассортировкой по видам, он прикрыл за ним дверь и дал волю своему возмущению:

– Ну Рыбкин! Ну дает! Этих колесных осей и так девать некуда, а он вновь на них добро дал. К тому же бартером за дефицитный цветной лом. Вьюнков, что ли, в отсутствии своего начальника шельмует, пользуясь неосведомленностью Рыбкина по снабженческим заделам? Похоже, права Клавдия Ильинична, тот еще фрукт этот Вьюнков.

Словно подслушал его снабженец, запыхавшийся ввалился в кабинет.

– На корню подрубили! – схватился он за сердце, грузно опустился на стул.

Золотов, только что готовый разнести подставившего его снабженца в пух и прах, торопливо подал ему стакан с водой:

– Что случилось?

– Машина без меди едет.

– Как без меди? – Теперь уже Золотову впору было водицу поднести. – Так без меди плану – труба!

– И я о том. Места себе не нахожу. Рыбкин, как назло, смотался. Заходил он ко мне перед тем, как я с нашим водителем на связь вышел. Нормально все было и – на тебе – как серпом по бейцам! – путано молотил Вьюнков, не давая вклиниться ошарашенному принесенным им вестью производственнику, глотнул из стакана. – Фу-у-у… Полегчало, кажется. Думал, сгорю синим пламенем. Бывает же… Но есть вариант. В Медное звонил. На медно-серный комбинат. Договорился на тонну меди. Хватит?

– Должно хватить, – постепенно приходил в себя Золотов. – Так его же привезти еще надо…

– И я о том. Привезти не проблема. Водитель заедет, заберет. Сказал ему. Только без оплаты не дадут ведь. На бартер не соглашаются. По счету, через банк сделаться – долгая песня. Время не терпит. Рыбкин с главбухшей договорился бы по наличке. Да нет его. Теперь лишь на тебя надежда, Иван Петрович. Зайди к ней, попроси деньги под расписку.

– Мелковат я для нее. Давай вместе попробуем уговорить.

– Не хочу перед ней нарисоваться… В долгах весь.

– Тогда остается только к директору идти, – решительно поднялся Золотов.

– Нет, нет! Что ты? – Вьюнков вскочил, встал в дверях. – После моего бодрого доклада на последнем совещании он меня так профинансирует, долго икаться будет. Нет, нет… Сам что-нибудь придумаю, раз не хочешь выручить. Считай, не было у нас разговора на эту тему. Еще раззвонишь! Чтобы задницу свою прикрыть, меня подставишь!

Золотов не стерпел наглости снабженца, ответно врезал:

– По себе судишь! Подставил уже… меня! Цветной лом с цехов загнал на оси, которых, по твоему любимому выражению, хоть задницей ешь. Доложить Иноземцеву?

– Да ты! Да это ж… Объяснил бы да некогда. По меди надо решать для плана, а ты мне старьем сраным голову морочишь, директором грозишься. Э-эх! – Вьюнков смачно выматерился, но тут же примирительно сунул Золотову руку: – Ладно. Не сержусь. Не красна девица на выданье. Сам поеду в Медное. Расшибусь, а медь тебе достану. Собери своих литейщиков, выведи к полночи…

– Ну и Вьюн! Артист-фокусник, Вильнул-Надул! – посмотрел ему вслед Золотов, до конца не осознавая: возмущается он вертким снабженцем или восхищается. – Что ж, подождем обещанного.

6

К обещанному времени вместо машины он дождался лишь вьюнковского звонка. Снабженец сообщал, что погрузился и выезжает.

«Путь неблизкий. Без малого две с половиной сотни километров. С грузом в лучшем случае часов пять понадобится на дорогу», – прикинул Золотов, довольный уже тем, что завтра с утра можно будет начать работать с полной нагрузкой. Отбоя срочно собранной ночной смене он решил не давать. На пробную плавку из подвезенного с цехов цветного лома их поставил.

Наказав диспетчеру производственного отдела быть неотлучно в литейном цехе и при необходимости тотчас звонить ему, он поехал домой передохнуть перед напряженным, уже наступившим новым днем. Тихонько, чтобы не разбудить жену, прошел в зал, придвинув поближе к себе телефонный аппарат, лег на диван и уснул как убитый.

– Дрыхнешь все! – разбудил его телефонный звонок с вьюнковским голосом.

– Ты где? – Золотов с усилием стряхнул остатки сна.

– Где, где… – на другом конце провода рифмованно матюкнулись. – На заводе. Где же еще? Никто не встречает. Ни до кого не дозвонишься. Все вымерли словно. Еле тебя вот поднял, чтобы доложиться, что благополучно прибыл и ставлю машину под охрану в снабженческий бокс.

– Подожди, не ставь… – закричал Золотов в трубку, но связь разом прервалась.

– Не к добру этот невроз, – расстроено буркнул он, посмотрел на часы. Было начало пятого.

Он позвонил в литейный цех. Трубку никто не брал. Молчали и другие заводские телефоны, в том числе, как ни странно, и справочная заводской телефонки. Ему ничего не оставалось, как только ехать на завод.

– Транспорт еще не ходит, – пыталась отговорить разбуженная его криком жена.

– На такси доберусь. Каждая минута дорога.

На Центральной проходной охранник сообщил ему о прибывшей машине:

– В снабженческий бокс загнали. Опечатали ворота по настоянию Вьюнкова водительским и нашим пломбирами.

– Явно поспешили. Не могли с полчасика подождать.

– Какие полчаса? С добрый час уже как оба в мастерской связистов дрыхнут. И до того почти столько же канителились.

– Не понял? – Золотов сверил свои наручные часы с заводскими. – Все верно. Часа не прошло как разговаривал с Вьюнковым… Не понял! Может, что-то путаете.

– Не знаю, когда и с кем вы разговаривали, а у меня все, как положено, в журнале зафиксировано, – обиделся охранник. – Смотрите, если на слово не верите. Вот, чёрным по белому: «Прибытие машины из Челябинска – три часа пять минут». Видите? Вот ещё: «Поставлена в бокс снабжения – три часа сорок пять минут». Убедились? Убедились. Что тут непонятного? Все понятно. Прекрасно! Все тогда, свободны!

Донельзя раздосадованный таким оборотом дела, Золотов чуть ли не бегом направился в неблизкий литейный цех, злым коршуном налетел на дремлющего у телефона диспетчера.

– Спишь? На звонки не отвечаешь? С трех часов машина на заводе – и хоть бы что!

– Н-не спал я и звонков н-не было, – скорее от несправедливого обвинения, чем от начальственного окрика, заикался диспетчер. – Сторож п-подтвердит, вместе с ним сидели, кроссворд отгадывали. От-тошел только что замки проверить. И с-сами литейщики под-дтвердят… К-костяшками домино стучат. С-слышите? П-подходили все, о машине с литьем интересовались.

– А ты сам не интересовался, что ли? – потишил Золотов. – Разве не звонил в охрану?

– Около трех часов звонил. – Диспетчер тоже перестал заикаться. – Попросили не беспокоиться и их не беспокоить. Мол, охранник на Центральном посту предупрежден. Сообщит о прибытии машины и направит ее куда следует.

– И с тех пор спокойно сидишь-подремываешь? Не догадался до Центральной проходной дойти или через телефонку поинтересоваться?

– Честно говоря, не видел в том необходимости. И Костя-водитель, и снабженческий начальник прекрасно знают дорогу в литейку. Не захотели просто с разгрузкой ночью возиться. По всей видимости, спать завалились…

«Спать они точно завалились. Только не „по видимости“, а „для видимости“», – подумалось вдруг Золотову. Он взял трубку телефона. Гудков не было. Постучал по рычажку. Бесполезно.

– Да он у тебя не работает! Сидишь тут, кроссвордами занимаешься, – вновь взорвался Золотов и, не слушая оправдывающегося диспетчера, выскочил из комнаты мастеров литейки.

На центральной проходной охранник с дежурным электромонтером связи травили веселые байки, хохотали от души.

С ходу прервав их трёп, он обратился к связисту, телефонный номер назвал:

– Проверь-ка. Никаких признаков жизни.

– Не может быть. Недавно лишь начальник снабжения туда звонил. Хотя… – Связист кое-что вспомнил. – Хотя смачно ругался, что трубку там не берут. Следом, при разговоре с вами, тоже говорил о молчании литейки. Так-так. Пойдемте-ка проверим…

Они зашли в комнату дежурного по телефонке, склонились над аппаратом. Не заметили, как из помещения кроссовой телефонной станции, где производятся проводно-соединительные процессы, вышел Вьюнков и за их спинами проскользнул к входной двери в мастерскую связистов, откуда доносился храп водителя, шагнул к склонившимся к телефону людям.

Связист набрал проверяемый номер, передал трубку Золотову:

– Все в порядке.

– Да, есть связь, – услышал Золотов голос диспетчера.

– Связь-то есть, только нужных товарищей-производственников по этой связи не сыщешь! – словно гром средь ясного дня раздался голос Вьюнкова. – Не собрал, что ли, ночную смену? Надеялся, не привезу медяшку. А я сделал свое дело. Ради чего только мучился?

– Ради плана… – опешил-таки Золотов.

– С вашим планом здоровье свое гроблю. Ногу вот при погрузке подвернул. И никакой благодарности.

– Справимся с планом, походатайствую о поощрении. А теперь разгрузиться бы скорее, – заторопил, наконец-то, пришедший в себя Золотов, не сдержался, упрекнул снабженца: – Мог бы и сам доехать до литейки. Дорогу не знаешь, что ли?

– Может, и детали за тебя изготовить? – ответно кольнул Вьюнков. – Встречать надо было, а не дрыхнуть рядом с жёнкой без задних ног…

Разбудили водителя, начальника караульной смены вызвали, к снабженческому боксу направились.

– Помедленнее топайте, – попросил сильно прихрамывающий Вьюнков. – Часы профукав, на минутах не сэкономите.

Начальник караульной смены проверил пломбы на замках ворот:

– Все в порядке. Открываем.

От его сильного рывка одна из створок ворот сорвалась с петель и зацепила краешком здоровую ногу снабженца.

– У-у, – взвыл тот от боли, упал, нещадно матерясь закатался по земле.

Золотов было бросился к нему, но резко тормознулся, увидев блеснувший при первых солнечных лучах надрез на завесах двери. «Срезали петли!» – догадался он и вслед за водителем, распахнувшим вторую с исправными петлями створку ворот, вбежал в сумрачное помещение бокса.

Начальник караульной смены догадался включить освещение, и все увидели машину с раскрытым тентом с болтающимися на оборванных проволоках пломбами.

– Что… что там? – спрашивал у скрывшегося за дизельными цилиндровыми гильзами водителя доковылявший до машины Вьюнков. – Много взяли?

– Вчистую цветное выскребли, – ответил тот. – Лишь две медные чушки завалились за шестерни.

– У-у-у, – вновь, пуще чем от боли, взвыл Вьюнков. – Без ножа зарезало ворье! Да как же это! За что же мне такое?

Все невольно притихли от увиденного. Лишь начальник караульной смены оказался на высоте, до обращения к нему Золотова уже вовсю командовал по рации:

– Прочешите завод по всему периметру завода. С восточной стороны – в первую очередь. Всех подозрительных – задержать!

– Не могли далеко уйти, – поделился он с Золотовым своими соображениями. – Недавно лишь машину поставили в бокс. Много не унесешь вручную. Сколько было цветного?

– Латуни около двух тонн, семьсот килограммов меди и еще с полтонны по мелочам: свинца, никеля и прочего, – с трудом выдавил Вьюнков.

– Ого! – присвистнул начальник караульной смены. – Чтобы столько унести – взвод нужен. Уверен, без транспорта здесь не обошлось. Автомобиль исключается. Мимо ворот на нём не проскочишь. И на воротах у меня надежные ребята. В сговор ни с кем не вступят. Скорее всего где-то на территории завода спрятали ворюги украденное. До поры до времени.

– Могли в грузовом вагоне вывезти при маневрах, – предположил Золотов.

Заработала рация.

– Прекрасно. Сопроводи их прямо сюда, – ответил начальник караульной смены, пояснил Золотову: – Транспортная милиция прибыла. Вот и выскажем им свои соображения.

7

Солнце уже успело выкатиться на окраек неба, когда Золотов наконец-то смог заняться своими прямыми обязанностями. Прежде чем отправиться на производственную планерку, он решил зайти к директору завода.

– В столицу вызвали, – пояснила его отсутствие секретарша. – Велел держать в курсе дел.

– Надолго?

– На три дня. Воробьева за себя оставил.

«Неплохо, – мысленно порадовался Золотов. – Не будет дергать, лишний раз от работы отрывать. Воробьев же и при директоре не проявлял служебного рвения. В его отсутствие и вовсе самоустранится от производственных дел». Все же, ради приличия, он заглянул к главному инженеру, от газеты оторвал, доложил о случившемся.

– Много увели? – поинтересовался тот.

– Тонны три.

– Порядочно. Как полугодие заканчивать будем?

– Цветной лом в переплав пустили. Попробуем на нем выехать.

– Принимается. Чем помочь?

– Старогодним цветметом с инженерных цехов. С электроремонтного, в первую очередь. Металлургов бы в мое распоряжение до конца месяца. Ну… и со снабженцев выжимать материалы согласно нашим заявкам.

– Хорошо. На контроль возьму. Планерку без меня проведи. Бумагами займусь. – Воробьев показал на внушительную стопку только что принесенной почты. – Пишут, писатели. Читать не успеваешь.

«Смотрю, уже начал изучать. С газеты. Причем с внимательного просмотра последней страницы, – при уходе еле сдержал ухмылку Золотов. – Документами сильно загружаться не станет. Распишет кому следует – и все дела. Неплохо устроился и довольно прочно сидит. Позавидовать можно. А тут передохнуть некогда…»

После недолгой планерки Золотов отправился на склад сбыта.

– Слышала про цветную беду, – встретила его заведующая складом. – Какие будут указания? Теперь я здесь командую. Начальник мой неожиданно захворал, меня за себя оставил.

– Сговорились, что ли, начальнички от работы сбежать? – невольно вырвалось у Золотова. – Директор в московских кабинетах штаны протирает, Рыбкин семьей занялся, твой начальник пилюли принимает…

– Это и к лучшему. Некому будет мешать, – логично рассудила Клавдия Ильинична. – Спокойненько упакуем в ящики завалявшиеся детали и отгрузимся в срок. Возражений нет?

– Придется покривить душой. Только несколько в ином ракурсе. Запланированные на следующий месяц детали заказчикам отправим. Полное основание будет для доотправки багажом недостающих деталей, и возвратных операций не потребуется. А залежавшиеся детали из-за невостребованности спишем по Акту и на переплав пустим. Годится?

– Резонно.

– Только учти, при всем при этом тебе созваниваться с заказчиками, багажом им недостающие детали отправлять придется. Причем с немалой долей риска в обход руководства… Готова пострадать за благое дело?

– Все сделаю, Ваня, в лучшем виде. Не подведу.

– Спасибо за выручку, Клавдия Ильинична. В таком случае не будем терять время. Готовь свои завалявшиеся детали для передачи в переплав. А я транспорт организую…

На углу литейного цеха Золотов чуть не столкнулся с Вьюнковым, как показалось ему, вовсе не хромавшим.

– Как со здоровьем? – поинтересовался он у снабженца.

– Обезболивающие уколы вот принял. Помогает.

– Вижу. Рысачишь вовсю. Чуть не сбил. С металлом как?

– Не совсем в курсе. Не командую уже. Твоего бракованного однофамильца Воробьев из дома вытащил, – выказал Вьюнков крупные зубы. – Ловко ты его тогда на планерке подначил с недостающими двумя буквами «ло». Враз прилипло: Зотов – бракованный Золотов! Действительно, ему до тебя дорасти еще надо и не только буквами в фамилии.

– Хватит подхалимничать. Лучше не обменянный на оси цветной лом в литейку передай.

– С Зотовым решай. Отпустил он меня на пару дней. Отлежусь, попробую. Не хотелось бы в больницу загреметь. Ну, бывай, Петрович. Успехов тебе, – снабженец артистически изобразил рукой что-то приветственно-прощальное и явно показушно заковылял до своей «тойоты».

«А ведь спрячется в больнице от проблем, – глядя ему вслед подумал Золотов. – На лоховатого Зотова все свои недоработки взвалит». Он уже пожалел, что на одной из планерок обозвал начальника снабжения бракованным Золотовым. При неожиданно возникшей между ними перепалке такое случилось. Из-за угона в брак большой партии деталей по причине привоза Вьюнковым некачественной стали без сертификата.

Всё же не ухудшились их взаимоотношения, и сейчас Зотов тотчас же распорядился по просьбе своего обидчика-производственника отдать в литейный цех не реализованный цветной лом. Но при всём том и на этот раз он заступился за своего заместителя:

– Нормальное решение принял Сан Саныч. Из классной стали эти оси. Частенько выручают нас. Надеюсь, на них здесь же в городе наменяю немного нового цветмета для добавки к старогоднему материалу…

8

В оставшиеся до конца месяца дни Золотову с помощью Клавдии Васильевны удалось исполнить задуманное.

– Молодец! Сдержал слово, без Рыбкина справился, – похвалил его вернувшийся из командировки директор завода, но тут же и отчитал. – А вот за нагло уведённый цветмет всё же ответить придётся. По твоей вине, получается, не довезли его до литейного цеха. Не встретил…

– Может, и хищение мной организовано? – не сдержался, перебил его Золотов.

– …Не встретил машину, выгрузку не организовал, несмотря на мое распоряжение, – не обращая внимания на несдержанность подчиненного, продолжал Иноземцев. – За его игнорирование, что явилось главной причиной случившейся чрезвычайки, вынужден наказать. Объявляю выговор и полностью лишаю премиальных за второй квартал.

– Маловато! – вызывающе усмехнулся Золотов. – Для погашения затрат от похищенного еще из моей зарплаты бы вычесть.

– Всему свое время. – Иноземцев и на этот раз проявил выдержанность. – По результатам комиссии выводы окончательные сделаем. Различные версии рассматриваются. Не исключен, к примеру, и твой сговор в корыстных целях с Вьюнковым, который предусмотрительно в больнице спрятался. Ничего, подождем его выздоровления. Очную встречу, как говорится, устроим. Как на это смотрите, Иван Петрович?

– А почему лишь с Вьюнковым? – на удивление спокойно отреагировал Золотов на очередной, теперь уже по-настоящему обвинительный укол директора. – Можно и с Рыбкиным, курирующим снабженческие вопросы. Деньги-то немалые, на всех поделятся. Каждый под воздействие цветного вируса может попасть, вплоть до первого лица на заводе…

– Хватит! – теперь уже вышел из себя Иноземцев, встал, нервно заходил по кабинету. – Говорливый, смотрю, стал. Готов тень бросить на своего непосредственного начальника. Он же, между прочим, терпит тебя, частенько выручает. Рыльце в пушку, а бриться не желаешь! На меня даже замахиваешься… Распетушился тут, характер показываешь. На производстве его проявляй. Все! Кончен разговор. Иди, рули…

– При перебоях с материалами далеко не зарулишь.

– Будет тебе цветмет! Лично займусь. И вирусу твоему цветному не дам вольничать. К разносчикам всех мастей доступ кислорода перекрою…

Этот неприятный диалог для обоих оказался полезным. Иноземцев по иному взглянул на снабженческое обеспечение производственного процесса, положительно отметил настырность и стойкость Золотова. Золотов же в очередной раз уяснил, с чьей подачи бьет его директор завода.

Еще с неделю Золотов подвергался нападкам Иноземцева. Достойно, со знанием дела защищался. Не растерялся и при неожиданной встрече с ним на участке цветного литья.

– Как с декадным планом? – с ходу нанес пробный удар Иноземцев. – Трещит, похоже, если сам с металлургами за литейную машину встал?

– По литью справились, – удачно начал отбиваться Золотов, замешкался малость. – А вот по обработке не дотягиваем процентов десять-пятнадцать. Без заделов вышли на июль.

– Плохо! – врезал Иноземцев.

– Вторую декаду по всем позициям с переходами завершим, Игорь Валентинович, – вовремя среагировал Золотов на удар, не дал ему повториться, на установленное на литьевой машине приспособление показал. – Вот эта многоместная прессформа поможет значительно уменьшить объем механической обработки деталей. Считай, довели ее до ума.

Иноземцев остался доволен ответом, поинтересовался обеспеченностью цветным материалом.

– И по количеству, и по качеству претензий нет. Всегда бы так.

– Пусть только попробуют сорваться! – подчеркнул свое внимание к снабжению Иноземцев, новую задачу поставил. – Сверхплановые детали нужны. Чем больше, тем лучше, чтобы через выгодную их реализацию исчезнувшие тонны цветмета окупить. Никаких следов не оставили, ворюги. Как сквозь землю всё провалилось. Чистая работа!

– Спасибо, Игорь Валентинович, за комплимент, – весело поблагодарил директора Золотов, о не снятом с него подозрении за участие в хищении напомнил.

– А-а, вон ты о чем? – улыбнулся и тот. – Даю отбой работе комиссии. Так что поздравляю с реабилитацией и аннулированием подписки о невыезде!

Июль для Золотова по графику был отпускным, и он, воспользовавшись благоприятной ситуацией, попросился на отдых:

– Очень своевременная отмена. Как раз в родное село проехаться хотел, бабке помочь и здоровье подправить.

– Хитер же ты, Иван Петрович. Поймал на слове, – не смог отказать ему Иноземцев. – Езжай уж в свои пенаты. Только не дальше. Вдруг понадобишься. Хотя и вовсю закрутилось производственное колесо, всё же всякие непредвиденности могут случиться. Время у нас сейчас непредсказуемое. Не хотелось бы омрачить наш профессиональный праздник…

Обрадовался Золотов, тотчас за оформление отпускных документов взялся. К Рыбкину зашел первым делом. Тот наотрез отказался визировать заявление:

– Не могу. Сам понимаешь, пока не закроется дело с хищением, на крючке находишься.

– Так дело-то закрыто.

– Шутник ты, Иван Петрович. Не пройдет. К директору иди за разрешением.

– От него только что. Разрешил он, отбой следствию дал.

– Точно! – только что набычившийся, несговорчивый хозяин кабинета разом повеселел. – Так это же прекрасно… в смысле снятия с тебя подозрений. Давай бумагу. Конечно же отдохнуть тебе надо. Досталось по полной программе в конце июня. Честно говоря, не верил в благоприятный исход. К тому же некрасиво получилось, что непредвиденно я с завода свалил в самое горячее время.

«Ответственности побоялся, потому и свалил все на меня», – подумал Золотов, иной смысл слову «свалил» придал, но не развил завертевшееся в мыслях вслух.

При уходе, в коридоре столкнулся с Вьюнковым.

– Вновь обезболивающее принял, что ли? – хотел остановить снабженца, но тот, не обращая на него внимания, буквально ворвался к Рыбкину.

Поднимая выроненный при столкновении листок с завизированным заявлением, он услышал через неплотно прикрытую дверь вьюнковское:

– Закончилось все!

– Тише ты, – шикнул на него Рыбкин. – Знаю уже…

9

Золотов собрался в родное село на второй же день отпуска.

– Подожди до моих выходных, вместе поедем. – уговаривал его Миша Гришанов, кореш по деревенскому детству, при давней городской прописке, как и Золотов, так и не выписавшийся душой из сельской глубинки.

– Там подожду твоего приезда, – не поддался на уговоры Золотов. – Скорее на природу хочется, нервы успокоить, мысли в порядок привести. Без тебя, обещаю, мальчишник не собирать. На своей «Ниве» прикатишь?

– Готовлю.

– Тогда налегке поеду. Привезешь спиртное и все другое, что жена приготовит. Может, она и сама пожелает прокатиться. Ты ведь, как обычно, ненадолго?

– На выходные только…

…Золотов поехал поездом, использовал положенный ему льготный билет. Попутчик по купе попался немногословный. К тому же вскоре прилег и заснул, чем вполне устроил отпускника, с пивом и со своими думами расположившегося у окна.

В последние годы он до села добирался автотранспортом по короткой дороге, потому с интересом теперь вглядывался в незабытую картину-панораму, наплывающе развертывающуюся перед глазами. Слева по ходу поезда отплыли пригородные дачи. Отсинела под железным мостом быстротечная река Сакмара. В редких просветах густой лесополосы, близко подступающей к железнодорожному пути, проступало степное раздолье. Где-то через час следования, за Сыртинским перевалом, оно открылось во всей своей равнинно-холмистой и ковыльно-хлебной красоте.

Залюбовавшись степной неброской природой, он забыл о своих огорчениях и невзгодах, словно пассажирский состав, ритмично простукивая и отсчитывая рельсовые стыки, увозил его все дальше и дальше от них. Забыл и про пиво. Вспомнил о нем, нетронутом, лишь тогда, когда пробудившийся попутчик попросил разрешения попользоваться им.

– Берите, не стесняйтесь. И мне за компанию плесните, – подставил он свой бокал под янтарную струйку – «Клинское». Новый разлив. Пользуется спросом в лужковских апартаментах. Племянник там, в московском правительстве, работает. Приучил в недавней командировке… Попробовали? Ну и как? Вкусное?

– Я не знаток пива, – ответил попутчик. – По мне «Клинское» ли вот это или «Букет Чувашии», которым угощал коллега-чебоксарец, одинаково. Лучше бы стопочку водки в тройном повторе… Особенно сейчас. После вчерашнего, вернее сегодняшнего уже предутреннего… Застольничались после совещания с другом из Чувашии, чуть на поезд не опоздал.

– Покрепче не прихватил, – посочувствовал ему Золотов. – А чебоксарец ваш прав. Ценится чувашское пиво. На лесном хмеле оно бродит, для него…

Он не договорил о качестве используемой при этом воды. В приоткрытую на треть оконную раму сильно дохнуло прогорклым дымом.

Попутчик аллергически закашлялся.

– Нашего ремонта, похоже, тепловоз, – откровенно высказался Золотов, пояснил: – Локомотивную технику мы лечим. В последнее время у дизелистов на участке топливной аппаратуры работа не совсем ладится, нет должной вспышки в цилиндрах, не выгоревшим топливом отражается на выхлопе.

– Недолго осталось вашим самоварам коптить. – Попутчик задавил кашель новой порцией пива. – Скоро электровозы по этому маршруту пустим. Не будь я Пересветовым.

Услышав знакомую фамилию, Золотов быстренько капнул в своей памяти, уточнил:

– Из энергослужбы Куйбышевской дороги?

– Точно. С кем имею честь говорить?

– С Золотовым Иваном Петровичем, поставщиком деталей контактной сети с Южно-Уральской.

– А-а… Оренбургский бракодел, – засмеялся после «Клинского» заметно поправивший здоровье Пересветов.

– От самарского стукача слышу, – принял было его веселый тон Золотов, но тотчас перчинки добавил: – Только что-то быстро выдохлись вы, стучать на нас перестали, хотя мы продолжаем поставлять те же детали и в том же исполнении.

– Стыдно признаться, но придется. Пиво обязывает, – по инерции весело продолжил Пересветов и тоже посерьезнел. – Делец один выискался у нас. Умышленно ломал ваши детали, акты о браке старательно составлял со списанием их в цветной лом. Ну а мы доверились ему, выжимали из вас дополнительную продукцию по значительно низкой цене, с вычетом стоимости за отбракованную продукцию.

– Интересно, куда же брак девали?

– На бартер пустили. Опять же нашему паршивцу волю дали. А он подельника стороннего нашел, выгодные сделки с ним проводил с дележом левого капитала. До поры до времени, пока не засветился.

– Выходит, и у вас цветной вирус внедрился?

– Цветной, говоришь… А ведь точно подметил, – оценил золотовское определение Пересветов. – Многих этот металл цветом своим денежным заражает. Буйствует и у нас он вовсю. Подумываем уже о замене некоторых, менее ответственных цветных деталей контактной сети на стальные.

– Подобная замена требует тщательного согласования по многим инстанциям.

– Само собой разумеется. С кустового совещания по электрофикации вот еду домой из Челябинска, кое-какие наметки с коллегой-чебоксарцем обмозговали.

– С пивом «Букет Чувашии» да под стопку водки в многократном повторе? – подначил Золотов.

– И не говори! – засмеялся Пересветов. – Крепко гульнули. Скорее бы домой добраться, от спиртного вируса отойти да на работу до цветного. А ты куда путь держишь?

– Отпуск вырвал. В родное село еду, от цветного вируса подальше, к спиртному поближе…

10

С приездом в село, по установившейся привычке, Золотов, наскоро переодевшись, с двумя ведрами направился за родниковой водой. Не хотелось пить ее из колонки, что во дворе лет десять уж как поставил. Она, трубная, и в городе ему надоела.

В прекрасном настроении от соприкосновения с родным и близким с детства он неспешно дошел до родника. Прежде чем наполнить ведра живительной влагой, приписанным к роднику железной цепочкой чугунным черпаком зачерпнул чистейшей водицы, напился вдосталь. Постоял, оглядывая высоко поднявшиеся ветлы, почетным эскортом сопровождающие неторопкую Ильмень-речку в ее стремлении к другой, более полноводной Ток-реке.

На обратном пути, возле своей саманной, досками обшитой избы встретился с изрядно подпитыми земляками, дружно пожелавшими охладиться родниковой водицей.

– Да после вашего водопоя вновь к роднику придется идти, – пошутил Золотов, указал на уличную колонку. – Вон она, железная. Надувайтесь сколь влезет.

– С-сухо там, – пьяно ухмыльнулся один из них, на соседа своего показал: – Васька кабель на водокачке с-секанул, все с-село без воды ос-ставил.

– Чё ты мелешь, Колян? – недовольно качнулся к нему Васька. – Никакого кабеля я не резал.

– Р-резал! – не унимался Колян. – Р-разбогател после его сдачи. С-самогону купил у Зинки. Ходишь, хвалишься теперь…

– Не верь ему, Петрович, – дохнул на приезжего свежим перегаром Васька. – Где-то до нас, Колян, глаза налить успел. Потому наливал ему поменьше, вот и показывает на меня. Теперь и вовсе не налью.

– Н-нужна мне Зинкина отрава. На к-краденное к-купленное. Без тебя меня д-дядя Ваня угостит…

– Возьму вот дрын и угощу всех вдоль и поперек! – вышел из себя Золотов. – Одурели совсем! Немедленно забирайте у приемщика свой кабель и несите на место.

– Т-так на куски же его Васька разрубил.

– Не рубил я, – боднул Васька приставшего к нему собутыльника. – Сказал же, не брал!

– Б-брал! – устоял на неверных ногах Колян. – В-видели тебя там…

Из-за шума, поднятого дружками, не услышали подъехавший мотоцикл.

– Видишь, как весело живем, – поздоровался с Золотовым участковый милиционер. – Запросто можем кабель резануть на пропой. Наплевать, что все село без воды останется. Так, что ли, Василий Семенович?

– Не брал я… Шутит Колян.

– Разберемся. Садись-ка в коляску. В сельсовет поедем, к свидетелям. – Участковый подтолкнул упирающегося Ваську к мотоциклу, пожаловался Золотову: – На цветмете белый свет, видно, клином сошелся. Даже с кладбищенских крестов и памятников цветное тащат.

– Не может быть! – не поверил Золотов лихо отъехавшему от них участковому с усаженным в коляску похитителем кабеля, глянул на мужиков с надеждой получить опровержение услышанному.

Не дождался. Наплевать было дружкам на заданный городским гостем «цветной» вопрос. Их интересовали его питейные возможности.

– Налил бы за встречу, – попросил Колян, с появлением участкового заметно отрезвевший, что даже заикаться перестал. – Затошнило что-то от Васькиного угощения.

– Не вырвало бы! – поддержал его доселе молчавший третий собутыльник.

Золотов, только что готовый отдубасить своих земляков, вдруг рассмеялся:

– Заходите уж… Артисты вы, конечно, хреновые, все же на рюмку заработали.

Пока доставал припрятанную в загашнике водку, решение у него, растревоженного сообщением о кладбищенском вандализме, созрело:

– Дойдем до кладбища. Родителей моих помянем.

При наличии выпивки возражений не последовало…

…Родные Золотова были похоронены недалеко от входной арки. Разлохмаченный клен указывал расположение их могил. Начинающим белёсо спеть ковылём они прошли к ним, чуть шире раздвинув приоткрытую калитку вошли за сваренную из тонких прутьев ограду.

Перевалившее на вторую половину дня солнце вовсю грело металлические кресты старших братьев с металлическими же таблицами под фотографиями в керамическом исполнении. Оно только-только коснулось лучами деревянных крестов сестрёнки и бабушки с дедушкой по материнской линии без фотографий, с еле различимыми, при похоронах вырубленными долотом надписями. Материнский крест и отцовский памятник находились еще в тени клена. Медные таблички и бронзовые цилиндровые обрамления для фотографий были сорваны.

– Руки бы оторвать негодяям! – выдохнул Золотов, не стесняясь слёз притих у родных могил.

Односельчане в ожидании выпивки нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

– Разливай, Коля, – вошел он в их положение, выставил на столик необходимое, тяжело опустился на скамейку.

Помянули. Выпили по второй.

– Чья работа? – спросил он у осовевших от жары и спиртных градусов земляков. – Не Васькина шабашка? Только честно, по-нашему, по-крестьянски.

– Н-нет, н-не Васька, – не заставил ждать с ответом говорливый даже при заплетающемся языке Колян. – Н-не сделает он. И д-другие с нашей улицы н-не сделают.

– Исключено! – поддержал его молчаливый дружок, неожиданно разговорившийся. – С другого конца села алкаши сюда повадились. Видел, один из них, Опарыш, жестянку цветную молотком скомкивал у себя во дворе. У приемщиков надо спросить.

«Дело предлагает», – подумал Золотов и в тот же день заглянул к двум местным «бизнесменам» по цветному промыслу.

– Возможно, и приносили. Определишь разве? Они же предварительно разобьют и разрежут хорошее до неузнаваемости, – огорчили его те.

Не помогло и обращение к участковому.

– Зря на них время тратишь, Ваня, – дружеский совет дал случайно слышавший их разговор механик гаража, подошедший узнать у него о работающем на заводе сыне. – Не помогут. Ради навара на все глаза закроют. Участковый тоже с ними на паях. Как у вас в городе говорят, крышует. Так что, пока сам за руку не схватишь ворюгу, концов не сыщешь.

«И сюда, в глухомань, цветной вирус добрался, и здесь его разносчики плодятся», – невеселые мысли отгонял Золотов работой во дворе и огороде, благо до пуска водокачки наполненной трехкубовой ёмкости для полива хватило.

К приезду Гришанова с неотложными делами он справился, заметно посвежевшим встретил.

– Ого! Забронзовел уже, – порадовался тот за друга. – За неделю какую-то сельских корешей обскакал, глядишься словно гриб-боровик среди бледных опят.

– Им же недосуг солнечные ванны принимать. Работа у них серьезная: с утра зельем глаза налить и в тени поваляться. Давай-ка и мы разрядимся, водку в расход пустим, чтобы не протухла случаем…

11

Мальчишник с уличными дружками решили организовать по предложению местного авторитета Друзана на Лебяжьих озерах. На гришановской машине и трех мотоциклах поехали. Бреднем быстренько наловили рыбы и раков – веская добавка к прихваченному с собой съестному. За деревушкой, в осиннике расположились, у озерца с пологим песчаным берегом, удобным для спуска к воде. Опять же по предложению Друзана, обещавшего в случае возможного сильного дождя укрыть всех у своих деревенских родственников.

Друзановских услуг не понадобилось. Набухшие влагой тучи лишь попугали «мальчишников», к их радости стороной проследовали и больше не возвращались.

Золотов, первым провозгласивший тост за встречу, первым же напринимался с непривычки и незаметно задремал на расстеленном коврике из овечьей шкурки. Первым он и проснулся.

– Куда провода делись? – присвистнул он. – С вечера тянулись же они через озерцо к летней дойке. Или показалось?

– Не показалось. Свистнули. Ночью их сняли, – ответил ему словно из-под земли появившийся сержант-милиционер. – Не ваша ли теплая компания постаралась?

– Отдыхаем мы, – опешил от неожиданности Золотов.

– Вижу. Для алиби попойку организовали. Придется задержать вас всех до выяснения.

– Еще чего! – поднялся Друзан. – Ищи в другом месте. Не мешай спать.

– На нарах выспишься. Давай поднимай свою команду.

– Грубишь, сержант. А зря! Каликинского майора-особиста из области знаешь?

– Знаю. Ну и что?

– Брат он мне, между прочим. Звонил вчера. Подъедет сейчас. Как раз и разобъяснит тебе, салага, где алюминий искать. И про нары тоже.

Сержанту не дал ответить его коллега из района, только что получивший сообщение:

– Садись скорее. Нашли провод.

Сержант вскочил на заднее сиденье мотоцикла, прокричал на ходу взъерошенному Друзану:

– Мои извинения и привет майору.

– Чуть не вляпались. – Золотов потянулся к закопченному котелку с остатками ухи, отхлебнул загустевшую шурпу. – Совпало же! Хорошо, что быстро нашли, иначе потрепали бы нервы.

– Еще чего! – Друзан искал напиток покрепче рыбной шурпы. – Всю водку выдули, что ли?

– Есть в машине, – успокоил его Гришанов. – А ты молодец. Удачно сержанта на понт взял.

– Никаких понтов! Каликинский майор на самом деле по отцу мне братом приходится. И на самом деле он обещался на эти выходные в свою родную деревню приехать. Не случайно же я вас сюда вытащил. Вот похмелюсь и за ним съезжу. Познакомлю с вами. В одном городе живете, а друг друга не знаете. Земляки, тоже мне! – упрекнул Друзан своих городских друзей. – Неси-ка, Миша, водку. За здоровье майора выпьем и свое поправим.

– А я воздержусь. Иначе моего здоровья не хватит при встрече с майором за его здоровье выпить, – поднялся Золотов. – Пойду водные процедуры приму, цветной вирус смою… Но этот настырный вирус и не думал оставлять его в покое, очередную нервотрепку устроил при возвращении с Лебяжьих озер – ограду огуречника на его же огороде завалил. Кто-то топором вырубил алюминиевые проволочные скрутки, натянутые по всему периметру огуречника между столбами вместо верхней и промежуточных жердей-перекладин.

Золотов попросил собравшегося уже было загнать «Ниву» к себе во двор Гришанова проскочить до местных приемщиков цветного материала.

– Никакого алюминия, тем более в таком количестве, не приносили, – огорчил его первый бизнесмен. – Можете проверить.

Проверили. Искомое не обнаружили.

Второго приемщика дома не застали.

– Совсем недавно на своей «десятке» с прицепом отъехал, – подсказал осведомленный сосед. – При участковом грузился. Значит, цветное в райцентр повез сдавать. По короткой проселочной дороге запылил.

– Эх, не успели малость! – чертыхнулся Золотов, наконец-то поверивший в негласно существующую связь между приемщиками цветмета и участковым. – Жаль! С поличным бы прихватили!

– Не все еще потеряно, – успокоил его Гришанов. – По проселку да с тележкой шибко не разгонится. Догоним…

«Жигули» с прицепом догнали перед самым райцентром. Остановили.

– Напрасно бензин жгли, – узнав причину гонки, посочувствовал им «бизнесмен». – В упор не видел я вашего алюминия.

– Открой брезент, – попросил Золотов.

– Нет проблем. Пассатижи достану лишь из бардачка для раскрутки увязки, – не отказался «бизнесмен», неторопливо сел в кабину и резко взял с места, обдав друзей выхлопной гарью и дорожной палью.

– Догоняй стервеца! – крикнул Золотов и без того заторопившемуся Гришанову. – Обходи! Загораживай корпусом… С дороги выдавливай его… К лесопосадке тесни!

Недолго сопротивлялся «бизнесмен», новую машину пожалел. Но и своего добился: время протянул, подмоги дождался.

– Смородинкой решили полакомиться? – усмехнулся догнавший их на мотоцикле участковый. – Только зачем деревца ломать!

– Налетели вот хулиганы. Какой-то алюминий требуют вернуть, – воспрянул духом «бизнесмен». – Прошу вмешаться.

– Открывай брезент, – наступал Золотов, теперь уже, с появлением «крышевого» участкового, отбросивший все малейшие сомнения. – Показывай алюминий.

– Отставить! – участковый сменил насмешливый тон на командно-строгий. – Что пристали к человеку. Неприятностей хотите?

– Открывай брезент! – не обращая внимания на окрик милиционера, повторил Золотов. – По-хорошему прошу.

– Не бодайся с ними, – увидев потянувшегося к кобуре участкового, вмешался Гришанов. – Охота тебе нервы тратить. Доедем лучше до администрации, до друга нашего, тезки твоего, Митькова, через него с районным милицейским начальством организуем теплую встречу нашим неуступчивым господам.

– Не хочется по пустякам тревожить, – оценил подмогу друга Золотов, на ходу перестроился: – Но раз не понимают по-хорошему, выбора у нас нет. Поехали…

– Подождите! – быстро сориентировался в создавшейся ситуации и участковый. – Подождите… Зачем сразу так-то. Сами разберемся. В чем, собственно, дело?

– А то не знаешь! – хотел было пойти в наступление Золотов, выдать все по полной программе, но сдержался в ожидании промашки самого блюстителя порядка, лишь смелее потребовал: – Открывай же!

«Бизнесмен» мялся в нерешительности, ждал помощи от своего покровителя.

– Открой же, наконец! – закричал вдруг тот. – Оглох, что ли?

Набравшее силу солнце словно дожидалось открытия брезента. Его лучи, отразившись от разрубленных и скомканных алюминиевых скруток, брызнули в искаженное злобой лицо блюстителя порядка:

– Откуда?

– Шурка Гудрон припер. В овраге у Казенного пруда наткнулся на бухту. Нефтяники потеряли.

– Почему мне не доложил?

– Так ничейная ведь. Не ворованная, как утверждают вот эти…

– Ворованная! – не дал договорить ему Золотов. – С ограды, куда эта бухта лет эдак двадцать назад попала. Только не потеряли ее нефтяники. Они ею с тестем моим рассчитались за выручку трактором, когда у этого самого Казенного пруда в овражке застряли на своих тяжёлых машинах. Шурка Гудрон был свидетелем и при нынешнем воровстве о бухте все верно изложил.

– А ты докажи! – нашелся вдруг «бизнесмен», глянул на участкового с надеждой: отмахнемся, мол, помоги только.

– Проще простого, – продолжал игру Золотов, движением руки остановил направившегося было к машине за вещественным доказательством друга. – Ткнем Гудрона носом в сваленную им ограду с оставленными в спешке огрызками алюминиевых скруток, тотчас признается.

– А если не расколется? – «Бизнесмен» вновь глянул на участкового: не пора ли вмешаться?

– Все! Кончаем балаган! – как и ожидал Золотов, прокололся все же осторожный участковый, явно на сторону своего подопечного встал. – Как говорится, не пойман – не вор. Разберусь я с этой бухтой. И вора огородного найду. Пока же выручку от алюминия в сельсоветовскую казну забираю… Все! Разбегаемся!

– Нет, не все! – раскрылся и Золотов. – Благодетель, смотрю, нашелся чужим добром распоряжаться. Наверно, и кладбищенским цветным, с родных мне могил в том числе, не побрезговал, часть выручки за него, как покровитель местных приемщиков – разносчиков цветного вируса, для казны «сельсоветовской», точнее – своей карманной – забрал…

– Полегче на поворотах! – рассердился участковый. – Краденым проводом обмотал свой огород – и туда же! Кто подтвердит передачу той бухты нефтяниками?

– Хотя бы я, – вклинился, наконец-то, Гришанов.

– И других свидетелей назову, – добавил Золотов. – Записывай: Филиппов, Степашкин…

– Ладно. Снимаю обвинение. Но и ты не прокурорствуй.

– Например?

– Шурку Гудрона голословно не топчи. Его причастность к краже докажи сначала.

– Сделаем. Неси-ка, Миша, вещественное доказательство.

Гришанов сходил за огрызком алюминиевой скрутки, приставил к торцу торчащего из груды алюминия не смятого провода:

– Тютелька в тютельку.

– Принимается? – спросил Золотов у своего заметно стушевавшегося противника.

– Значит, так, – вместо ответа участковый обратился к своему притихшему подопечному: – Сдашь и всю выручку, считая и чёрный металл, до копейки отдашь пострадавшему.

– Но…

– Никаких «но». Гудрон с лихвой вернет отданное тобой. Уж я постараюсь. Все! Езжай! – распорядился участковый, повернулся к Золотову: – Устраивает?

– Приехал барин, рассудил, – улыбнулся Золотов. – Не надо мне денег. В целях воспитания было бы лучше материалом и силами виновных ограду поставить вместо порушенной.

– Организую под… моим руководством. Тоже ведь, получается, недоработал, – шутливо признал свою вину участковый. – Только по поводу моего покровительства цветных безобразий просил бы не выражаться. Сильно нездоровым клеветничеством несет. За это можно, сам знаешь… что? К слову, не в оправдание, вовсе не за вами я ехал, а в администрацию. Можешь уточнить на почте. Заходил я туда, по прямому с райцентром говорил… Кстати, чуть не забыл, телеграмму там как раз для тебя принимали…

12

При возвращении в село друзья-преследователи завернули на почту. Получив телеграмму, Золотов, прежде чем ознакомиться с ней, как бы между прочим, поинтересовался недавним визитом участкового на почту.

– Звонил, – подтвердила знакомая ему заведующая почтой. – В какой-то приемный пункт, кажется. Точно. По цене еще какой-то уточнял, подъехать обещался.

– Значит, не зря ты его полоснул, – удивился услышанному Гришанов. – Смело. Только не заводись, Ваня. Напоганит еще, при удобном случае. Отпуск испортит.

– Уже испортили. Зачем-то с местными разносчиками цветного вируса связался, как мальчишка неразумный гоняюсь за ними… Не по себе как-то.

– Нормальный ход. Не погоняешь, на шею сядут и ножки свесят… А что за телеграмма?

Золотов прочитал, погрустнел:

– Срочно на работу отзывают.

– Вот те на! Словно за тобой приехал, – продолжал удивляться Гришанов. – Тогда не будем время терять. Баньку растопим, гульнем как следует.

– Не желательно бы перед дорогой увлекаться выпивкой.

– Ничего, выдержу. Рано выезжать не будем, с утречка чаем всю хмель выжму. До вечера как раз и оклемаюсь. Успеем в город, не запозднимся. Дорогу новую мне показали. Короткую. По ней приехал, по ней и уедем. Сократим и время, и бензин…

…Не совсем оклемался Гришанов. Тяжеловато ему рулилось по новой, непривычной ещё для него дороге. Почти на каждой развилке напрягался. На очередной из них резко тормознул и вовсе остановился.

– Медведя, тезку своего, увидел? – пошутил Золотов. – Деды говорили, водились они здесь.

– Алюминия не вижу. – Гришанов внимательно вглядывался в просеку, широко прорубленную для электролинии высокого напряжения, сам с собою разговаривал. – Заблудился, что ли? Да нет. Те же опоры… Вон и бревнышки, накатанные к первой из них. Еще подумал, когда проезжал, не приехать ли за ними да баньку новую на даче срубить. Значит, верно еду. Те же опоры, только без проводов почему-то? За каких-то пару дней куда-то исчезли. Неужели с действующей линии сняли?

– Вполне возможно и такое, – подключился к его суждениям-рассуждениям Золотов. – Похоже, не кустари, сами энергетики действовали здесь. Само собой теперь заявят о «краже» куда следует. Нужную паузу выдержат и спишут, как положено. Затем новые провода повесят взамен старых, ставших их собственностью. Так что, как говорится, «верным путем едешь, дорогой товарищ!». Жми давай, солнце вон уже смыться хочет.

– Думал, заблудился, – не слушал его Гришанов. – С этим цветметом точно чокнешься.

13

Было от чего чокнуться и Золотову, на следующее утро узнавшему о причине его срочного отзыва из отпуска. Оказалось, со склада сбыта, оборудованного сигнализацией и опечатанного, похитили большую партию деталей из цветного металла. Изощрённее, чем в предыдущей краже, воры действовали: через аккуратный лаз в кирпичной стене вытащили цветное в упакованных ящиках, аккуратно же и заложили лаз после завершения свих «цветных» дел кирпичом, даже цементным раствором сверху прошлись…

– Под дых ударили сволочи, под наш профессиональный праздник угадали… Потому и отозвал, – извинился перед Золотовым директор завода. – Выправлять положение придется, дневать и ночевать. Металл имеется. С запасом завезли. Всех причастных к плану собрали, на его выполнение настроили… Руководить вот только ими некому. Рыбкин за день до хищения давление под двести намерял, на дневном стационаре его сбивает. Ваш помощник – зеленый еще, не въедет никак в производственный процесс… Так что выбора у меня не было. Впрягайся давай. Отпразднуемся – догуляешь, а после отпуска, пожалуй, рокировочку сделаем: с Рыбкиным креслами поменяетесь. Что-то не нравится он мне в последнее время, в самый ответственный момент устраниться норовит…

«И почему-то перед хищениями цветмета случается это, – подумалось Золотову. – Не намеренно ли?»

Уже после первого обхода цехов он основательно вник во все дела, снова впрягся в производственный процесс и потащил его коренником, словно и не выпрягался вовсе. Главное, быстро стронуть с места этот процесс ему удалось. Дальше оказалось легче катить его, словно обутую в шину тележку, из цеха в цех вплоть до сбытового отдела в виде готовой для отправки заказчикам цветной продукции.

– Подпиши-ка мне справку, Клавдия Ильинична, – обратился он к заведующей складом сбыта. – По всей номенклатуре отчитываюсь. Теперь вся нагрузка на тебя переносится. Вновь за начальника осталась. Помощь требуется?

– Делов-то! В прошлый раз при недостаче деталей выкрутились, а при полном их комплекте как-нибудь справимся. Лишь бы не выкрали. – Клавдия Ильинична подписала справку, остановила его, заторопившегося: – Разговор есть по этому поводу. Как со временем?

– В обрез. Директор собирает по снабженческим вопросам. Следом – по производству отчитываюсь. Потому и за подписью забежал. Чувствую, сегодня замотает меня…

– Жаль. Ну да ладно. Беги давай. У меня тоже дел невпроворот. Понравилось моему начальнику отдыхать. С твоим вместе давление сбивает. Хорошо устроились!

– Не скажи. А по мне: лучше работать, чем болеть.

– Да разве они больные? Кувалдой не свалишь этих бугаёв. В особенности отъевшегося на снабженческих харчах Вьюнкова. Он и плечами шире, и мясом набитее Рыбкина. В самом рабочем соку мужики, а все норовят, при знакомых врачах, от работы отлынивать.

– Бугаи тоже не железные. Не знаю, как твоему начальнику, а моему крепко достается. Заметно сдал в последнее время. В свои сорок на полсотни тянет. Лицом даже посерел…

– Вижу, заработался твой Рыбкин. Больше у Вьюнкова, извиняюсь, яйца высиживает, чем по цехам с ними мотается. Не цветмет ли их роднит?

– Вполне оправданное родство. Рыбкин по долгу службы материалы контролирует.

– Скорее, по-свойски. Слышала, частенько в Медное они по цветным делам ездят к коммерческому директору медно-серного комбината. Случайная информация ко мне попала по отгрузке комбинатом цветных деталей тех же наименований, что и похищенные из нашего склада. Доходит?

– Туго. Во-первых, каким образом ворованное могло туда попасть? Во-вторых, какая роль в этом наших бугаёв?

– Вот об этом и хотела я поговорить с тобой.

– И поговорим! – Золотов позвонил директору завода, сославшись на неотложные вопросы в сбытовом отделе, отпросился со снабженческого совещания. – Я весь внимание, Клавдия Ильинична.

– Знаешь, Ваня, до чего я додумалась по железным фактам и случайным вроде бы совпадениям? Не поверишь! Мне самой не хочется верить, но куда денешься, если Рыбкин с Вьюнковым давно уже цветным бизнесом занимаются. Сдается мне, что и моего начальника они в свою шайку втянули. Специалист-сбытовик им потребовался. Смекаешь, Ваня?

– Продолжайте, Клавдия Ильинична. С самого начала, если можно.

– Длинный рассказ получится. Терпения не хватит!

– Ничего, выдержу.

– Мы же со снабженцами в соседстве сидим. Нет-нет да и просачиваются до нас их секреты. Про Вьюнкова, в частности, о верткости и подлости которого не понаслышке знаю. С бартера у него с Медным началось. Химичил сам понемножку. Рыбкина потянул за старшого. Сошлись они с коммерческим ихним. Наглеть стали. Так и до последней сделки докатились, когда при имитации загрузки медью весь имевшийся в машине цветмет выгрузили. Взамен пару чушек медных бросили. Подробностей не знаю. По всей видимости, Вьюнков в нужный момент уводил водителя от машины с опечатанным водительским пломбиром тента. В это время местным жульем делалось все необходимое, а тент опечатывался пломбиром самого Вьюнкова, точно таким же, как и у водителя. Кстати, уточняла, второй комплект всех пломбиров у него в кармане. Так вот, в результате продуманной до мелочей имитации цветное остается в Медном, а в наш снабженческий бокс ставится ограбленная машина. Каков подлец, а? – Клавдия Ильинична отпила водички, продолжила: – И здесь, на заводе, Вьюнков на высоте. Организует подпил дверных петель, срыв пломб на машине и все остальное, вплоть до отключения нужных проводов на телефонной станции. В беседе с водителем выяснила, что Вьюнков по телефонке, в отсутствие треплющегося с охранником связиста, бродил. Узнала еще, что он, оказывается, соображает по связи, а за несколько дней заходил на телефонку, якобы по снабженческим вопросам, а сам интересовался соединительными процессами… Каково?

– Но… но это же доказать надо, – не поверил в услышанное Золотов.

– И докажу! До всего докопаюсь. Не терпится Вьюна скрутить. Давние у меня с ним счеты. И Рыбкина поскорее за жабры хочется взять. За реализацию на пару с коммерческим из Медного украденного Вьюнковым. За то, что в твое отсутствие к хищению со склада сбыта меня притянул, чуть с завода не уволил. Спасибо моему начальнику. Отстоял. Его вот жалко… И зачем он связался с ними? А я уверена, и последнюю кражу Вьюн с Рыбкой организовали! – Клавдия Ильинична сделала паузу, дав возможность Золотову оценить ее следовательский талант. – К сожалению, не всё ещё у меня складывается как хотелось бы. Помощь твоя, Ваня, нужна.

Сопоставляя услышанное сейчас со своими наблюдениями, Золотов все больше и больше склонялся к доводам этой хрупкой на вид миловидной женщины с цепкой памятью и сильным характером. И все же не торопился поддержать ее.

– Сначала отгрузиться бы, – осторожно начал он.

– Конечно, конечно, – поняла его настроение Клавдия Ильинична. – План – закон. И как законопослушный человек, я уделю ему первостепенное внимание. Отгрузимся, отчитаемся, тогда и попрошусь в командировку на медно-серный комбинат дня на три. Скажем, по изучению наработок по снабженческо-сбытовой работе. А там уж, как говорится, комментарии излишни. Поможешь с командировкой?

– Только при выполнении плана отгрузки по всей номенклатуре, – построжал Золотов, но тут же рассмеялся. – Твоя взяла, Клавдия Ильинична. Не могу не помочь. Следователь, смотрю, в тебе пропадает.

– А что? Попрактикуюсь вот с этими любителями цветной наживы и подумаю, стоит ли с железками и медяшками возиться, – засмеялась она. – Возьму вот, и за дочкой вслед в юридическую академию подамся!

Они вышли на погрузочную площадку. Возле входа остановился новый «мерседес» Вьюнкова.

– Тоже, гляжу, заработался, о совещании забыл, – обрадовался он, что не одному ему теперь ответ перед директором держать за опоздание. – Поехали скорее, Петрович. Иноземцев там рвет и мечет… Секретарша звонила.

– Не по пути нам, – со всей серьезностью выразил свое отношение к нему Золотов, но заметив характерные для бессонно проведенной ночи темные круги под глазами снабженца, зная причины тому, почему-то неожиданно смягчился, пожалел его, словно здоровый человек больного: – Мне в литейку… С Иноземцевым согласовано.

Красные петухи

Глава первая. Белый день

Ещё с осени, ветреной и слякотной, объявился в наших краях грипп. Незваным гостем разгуливал он по деревне, непрошено входил в крестьянские избы, иногда надолго задерживаясь в них. С первыми морозами, колючими от бесснежья, и к нам заглянул: зачихали, засморкались все, на ногах переносили болезнь, лишь я, слабенький с рождения, перед ним не устоял, свалился с высокой температурой. И на жарких кирпичах печи грелся, и лесной малиной мамка отпаивала – не помогало. Уже снега навалило, и пацаны потянулись на Красный бугор салазками и лыжами скольжение опробовать, и мне побежать бы следом, да куда там – большее, на что силёнок хватало, это на широкий, ножом скобленный подоконник забраться и глядеть на улицу через двойные, ещё не схваченные морозом стёкла, и то, пока мамка не видит и не гонит в постель. Уже новогодние ёлочки понесли, а в доме нашем не до праздника: батя на санях-розвальнях, устланных мягким сеном, из медпункта докторшу привёз. Не впервые она у нас, батю самого приходила колоть: не умеет батя пить на гулянках, увлекается – хватит лишку, мучается потом, за сердце хватается. Правда, мамка, осерчав однажды, накричала на него, в притворстве обвинила.

– Худющий больно! Грипп таких любит, – прослушивает, простукивает меня докторша. – Пельменями, бульончиком куриным пугнуть его надо, лучком-чесночком, глядишь, и отстанет.

Слушаю говор её напевный, думаю: вот ведь как бывает – её саму бы, горбатенькую, молодую ещё, жалеть; напротив получается, она в деревне всем нужная. В любое время дня и ночи к ней бегут, в её скорой помощи нуждаются. Никому не откажет, балетку с красным крестом в руки и – в грязь ли, в метель… – к больному на вызов. Не сравнить с прежним доктором. Тот, как барин, не застанешь в медпункте, домой к нему можешь не ходить, не примет – терпи, не умирай до утра. Хорошо, что уехал, место освободил.

У докторши, слышал, всегда обнадёживающее слово для больных есть, вот и сейчас подбадривает меня:

– Не унывай, солдат, ещё генералом будешь!

С её приходом легчает мне. Убираю подставленное мамкой ведро, украдкой начинаю во двор выходить. Ем через силу, только зря давлюсь – выталкивается, не принимается еда. Отпустившая было головная боль вновь усиливается, слабость наваливается, жар поднимается пуще прежнего. Пытаюсь жар этот водой холодной залить, зная, что нельзя так, что ещё хуже станет. Пью, пью, пока пучить не начинает… Батя за голландкой быстренько для меня лежак из досок сколачивает, ясное дело – почему? – чтобы на виду не был. Снова едет за докторшей.

– Филонишь? – склоняется она надо мной, долго осматривает, качает головой, улыбки как не бывало.

Мамка вся в ожидании, крутится около, мешается.

– Плохо, – говорит докторша. – В осложнение идёт.

– Миленькая, – у мамки слёзы проступили, – скажи как? Всё сделаем!

– В район бы, на стационар. Да забито там, не принимают пока. Потерпеть придётся.

– Выходит, на Бога лишь надежда?

– Не совсем так, но… против Бога не возражаю, – веселеет чуть докторша, по-девчоночьи смахивает упавшую на глаза прядь волос, передаёт мамке жёлтые таблетки. – Это к Богу, по одной три раза в день.

Теперь по часам-ходикам глотаю таблетки, запиваю кипячёной водой. Лежу, думаю о Боге: кто Он, что Он? Время от времени, пошатываясь от слабости, подхожу к иконе, вглядываюсь в бородатое лицо с молодыми добрыми глазами: поможет ли?

Густо расписаны окрестным морозом стёклышки окон, и днём не оттаивают, отчего ещё тоскливее одному – не проглядеть, не увидеть, что на улице творится. Раньше, до болезни моей, к сестре подружки набегали. Весёлым шумом полнилась изба. Теперь же после школы сестра сама улизнуть быстрее старается, и лежать, и ждать мне вечера, когда свои соберутся и другие деревенские, шумно стряхивая в сенцах с валенок снег чилижной метлой, зайдут на огонёк лампы. Допоздна она, керосиновая, светится, пока мамкиной прялки колесо крутится, поскрипывает мерно. Обычно мамкины родители первыми ненадолго заглядывают. Дедушка Сергей, под хмельком если, всё пытается песенку свою любимую спеть «Как за банькой просо сеял», но бабушка одёргивает его, на меня, болезного, показывает. Добрая, ласковая она, бабушка Аграфена, всегда с гостинцами приходит, не то что другая бабушка, батина мать, Прасковья, которая даже по головке не погладит, постоит, поглядит и отойдёт молча. Быть может, неулыбчивость её и скупость из-за дедушки Кондратия, бросившего бабушку с четырьмя детишками, когда старшему, бате моему, двенадцать только сравнялось. Хватило им лиха, батя сказывал. И нам, внукам, от него досталось: чуть что не в кон – дразнятся, кричат пацаны: «Кондрачонок!», «Кондрач!». А этого Кондратия-Кондрача, дедушку нашего, в глаза даже братья мои старшие не видели, сгинул он где-то, и где похоронен – не ведомо…

Частенько соседский Прокофий, однорукий и слепой совсем старик, дорогу до нас палкой выстукивает, про войну рассказывать не устаёт, где его и покалечило. С Куроедовки через речку напрямки переходят тётка Тамара с дядь Лёшей, очень до сказок охочие: здорово умеет их батя сказывать – заслушаюсь я, засыпаю. Самые страшные сказки хорошо кончаются. Вот и болезни бы моей хорошую концовку, чтобы выздороветь скорее. Надеюсь на это, но пришедшая с бабкой Егоровной мамкина подруга Васёна, глянув на меня, нос воротит:

– Не жилец уже…

Мамка услышала, еле сдерживает возмущение, с досады нитку рвёт, стопорит колесо прялки.

Егоровна ругает неосторожную на язык Васёну:

– Чего мелешь-то? Поправится, попомни моё слово. В церковь лишь свезти мальца надо, от батюшки крещение принять.

Как за спасительную соломку хватается мамка за её слова.

– Он у нас и вправду не крещён по-настоящему. Вот Боженька и наказывает, как и за Веруньку.

Верунька, сестрёнка моя, с годочек лишь пожила. Люльку помню только, где она лежала. Два годика мне тогда было.

Батя соглашается не сразу:

– Неблизкая дорога. Замёрзнем. Вишь, какие морозы стоят.

– Замёрзнуть лучше, чем на страдания ребёнка смотреть, – сердится мамка, для неё поездка в церковь – дело решённое.

Её поддерживает Егоровна:

– Впервой ли тебе, Вань, в город? Ради сына ещё прокатишься. Через Вязовку правь, короче будет, и у родни нашей погреетесь. Дочку Полю и зятя с вами пошлю – чем не крёстные?

– Сборы не ахти какие, но хлопотные. Мамка мучает меня примерками, из новой простынки рубашку и брюки мне шьёт, чтобы, как Егоровна присоветовала, во всём белом в церковь вступить.

– Белых тапочек не хватает, – некстати острит батя. Он подготовился уже: тулупы осмотрел, валенки подшил, у колхозного бригадира санки лёгкие выпросил. Не верит батя в церковное исцеление, но мамке уступил, слёз её не хочет: – Попытка – не пытка. Спробуем.

Выезжаем затемно на двух санях. Деревня ещё спит: молчат петухи, не виснут над избами хлебные дымы, даже собаки в такую морозную рань вылазить из тёплых конур не хотят, ленятся, не провожают нас привычным лаем, хриплым и настырным. Тепло одетый, лежу я под тулупом на пахнущем земляникой сене. Запах этот возвращает меня в лето, на цветущий июльский луг, где батя, кудряво разлохмаченный, с засученными рукавами выпущенной поверх застиранных брюк давно выцветшей рубахи, на лопатках взмокшей, ловкими взмахами подрезает острой косой сочную траву, обильно политую зябкой росой, укладывает в ровные валки. Как ни старается он земляничные места обойти, всё же прогнутые спелыми ягодами тонкие стебельки с резными листочками попадают под остриё, и каплями сладкой крови краснеет земляника на свежескошенной зелёной-зелёной траве.

Убаюканный тёплыми воспоминаниями и тягучим скрипом по морозному снегу обитых железом санных полозьев, впервые за последние издёрганные болезнью дни я засыпаю до Вязовок спокойно и сладко.

Хорошо встречает тёти-Полина родня. Пока мужики во дворе с лошадьми возятся, хозяйка успевает стол богато накрыть, выставляет ёмкую бутыль.

– Уберите, – просит мамка. – Грех в церковь выпивши. Обратно ехать будем, тогда сам Бог велит.

Недовольные мужики нехотя соглашаются до вечера потерпеть. Скоренько перекусив, собираемся дальше. Хозяин закрывает за санями ворота:

– Не прощаюсь. Ждать будем.

День силу набирает. Всё в белом цвете: от снега, запоздало выпавшего, но щедро укрывшего простуженную сильными морозами землю, до ситцевой косынки, которой мамка лицо мне до глаз завязала, чтобы воздуха морозного не нахватался. Белый бригадирский конь легко бежит по белой дороге, с обеих сторон огороженный кленовыми, наполовину присыпанными снегом лесопосадками. За ними, за невысокими задумчивыми деревьями, белеет степь. Справа по ходу чётко просматриваются горбинки гор, словно караван рыжих верблюдов, что ранней осенью через нашу деревню проходил, под обильный снегопад попал и застрял здесь, в холодных белых снегах, до весны. Сквозь белые облака, начинённые новым снегом, несмело пробивается солнышко, оно, тоже с белизной, не красно-золотое, как летом… Настоящий белый день, даже чёрные овчинные тулупы белы от инея.

Дважды после Вязовки батя придерживает белого коня, даёт подтянуться потихоньку отстающему второму, заиндевевшему, оттого тоже ставшему из чёрного белым. Подравнявшись санями, тётя Поля никак не наговорится с мамкой, будто век не видались и разъедутся скоро насовсем. Мужики неторопко дымят цигарками и гонят дальше передохнувших за перекур коней. Третьей «подтяжки» не требуется. Ровная дорога ныряет вниз по склону, поросшему настоящим лесом, петляет до реки и через неё, промёрзшую почти до дна, выводит в город.

У краснокирпичного двухэтажного дома сворачиваем на тихую, точно деревенскую улицу и по ней подъезжаем к высокому белостенному зданию с удлинёнными зарешёченными окнами, с выгнутой крышей, как на нашей колхозной силосной башне, только с крестом на макушке и башенкой с не застеклёнными вырезами вместо окон.

– Колоколенка, – показывает мамка на башенку. – Видишь, колокол внутри висит? От него и звон.

Оставив батю при лошадях, идём в церковь. Во всём белом, с раскрытым от удивления ртом, рассматриваю я церковную красоту: разрисованные яркими красками стены и высоченные потолки, горящие свечи, которых особенно много у креста с распятым Христом. Дома у нас такой же есть, только маленький совсем. Во сне словно нахожусь. С молитвенными словами, в отделанной золотом одёжке батюшка-поп подводит меня, раздетого до пояса, к тазику с водой, мочит в ней мои волосы, обрызгивает лицо и тело, надевает мне на шею купленный тётей Полей здесь же, в церкви, жёлтенький крестик на шёлковой ниточке. Крестик такой же точно, что снаружи на выгнутой крыше, малюсенький только. Попова помощница, вся в чёрном, подносит мне ложечку с приторно-сладкой, чуть горчащей жидкостью…

– Хорошо держался, сыночек! – целует мамка, когда всё заканчивается, укутывает меня. – Теперь Боженька смилостивится, здоровье даст.

– С крещеньицем! – Батя подхватывает меня, наверно, совсем невесомого, усаживает в сани. Обнимает моих крестных. – Спасибо, кумовья! Не грех теперь и нам причаститься за новокрещённого, за исцеление его.

– Не здесь бы, – пугается мамка, увидев вынутую батей из кармана ватных стёганых брюк распечатанную поллитровку.

Пока мы в церкви были, успел батя купить водки. Скорей всего сговорился он с мужиком в белой каракулевой шапке, что следом за нами к церкви подъехал и тоже теперь, как и батя, был навеселе.

– В самый раз здесь! – не слушается батя: он не видит в распитии водки плохого. – На свои покупал, не ворванные.

Каждому по очереди наливает он из поллитровки в единственную алюминиевую кружку, не забывает и белокаракулевого. Мамка еду приготовила, на всех хватит, протягивает мне куриную ножку.

– Не-е… – отказываюсь я.

Есть совершенно не хочется, мутит внутри, как бы не вырвало. И голова – кругом, аж в глазах темнеет. Нелегко мне крещение далось: поможет ли?

– Попить бы, – прошу.

– Понял, сынок, – тотчас откликается батя на мою просьбу, заплетается языком. – Соку иностранного тебе купил. Сильно продавщица хвалила. Не удержался, раскошелился.

Он допивает водку, достаёт из-за пазухи неводочную, с красивой этикеткой бутылку, раскупоривает её крепкими зубами, наливает в кружку, пробует, доливает ещё.

– Пей, сынок. На здоровьице!

Медленно пью, растягиваю удовольствие. Сок горчит. Может, горечь эта от ложки крещенского напитка, сладко-приторный привкус которого всё ещё чувствуется во рту, а может, сок ненашенский таким и должен быть.

– Как? – интересуется батя.

– Ещё бы.

– Понравился, значит! – радуется батя. – Хватит покуда. Хорошего помаленьку. Рассосётся пусть. Дорога длинная, весь сок твой будет.

Кони порядком отдохнули. Белый резво перебирает красивыми ногами, только снежные ошмётки с копыт срываются. Крёстный тоже не отстаёт, совсем рядом его дыхание: понятно, домой подгонять не надо. Оттого, что домой едем, и мне веселее становится. Вроде и боль куда-то подевалась, даже есть тянет.

– Сейчас, сейчас, – радостно суетится мамка, никак не может развязать мешочек, обрывает тряпочную завязку.

Набрасываюсь на еду, словно никогда раньше такую вкусную курятину не ел.

– Слава богу! – смотрит не насмотрится мамка, крестится.

Управившись с едой, под тулуп не забираюсь, хотя под ним тепло и мороз не кусается.

Усаживаюсь поудобнее, прислонившись к мамке. Солнышко, недолго порисовавшись на сероватой холстине неба, закатывается в загустевшие облака, еле угадывается в своём движении. Белые краски дня тускнеют, сменяются на бледные тона. День заметно угасает, но чувство праздничности живёт во мне. О нём напоминает холодок нательного крестика. Хорошо думается, никто и ничто не мешает. Батя придремал, не выпуская вожжей. Мамка в неустанных думах уставилась на горы, при солнечном свете казавшиеся горбинками верблюдов, теперь же, при закатном красном фоне, похожи на гребешки петухов. Время от времени мамка крестится и шепчет:

– Помоги, Боже! Смилостись! Каждый день свечку буду ставить…

Бедная мамка, думаю я, сколько ей приходится переживать. И не петушиные гребешки гор она видит, как я, это уж точно.

…Похоже, дошли мамкины молитвы куда следует. Месяца через два после запомнившегося мне на всю жизнь белого зимнего дня окончательно болезнь отстала. По такому случаю распелись-расщёлкались прилетевшие скворушки. Сижу на пригретой вешним солнышком завалинке, концерт птичий слушаю и благодарно хлопаю в ладошки после каждой запевки.

В сенцах батя с мамкой на жерновах домашней мельницы пшеницу дробят, ругаются.

– Крещение помогло, – говорит мамка, уверенная в правоте своей.

– Держи подол шире, – горячится батя. – Не поправился бы сынок, не подлей тогда, после крещения, водочки в сок.

– А вот и нет! – стоит на своём мамка. – Не от водки исцеление, от Боженьки…

– А вот и да! – почти кричит батя, даже крутить перестал.

И чего ругаются? Лучше бы скворушек послушали – слышь, как заливаются!

Разгулявшееся солнышко заглядывает в приоткрытую дверь сенцев, мирит не на шутку расходившихся моих родителей, подмигивает мне:

– Хорошо не болеть?

– Хорошо!

Глава вторая. Валенки

Не заболей я, разве узнал бы, какое это счастье быть здоровым: вволю бегать, игры разные затевать, до пупырышек в пруду купаться… Теперь, думалось, крепко наученный, себя сильно беречь стану. Куда там! И года не прошло, как наша докторша мне вновь понадобилась.

…Приречные пастбища травяную силу набрали. Исхудавшие за ненасытную, оттого показавшуюся ещё длиннее зиму овцы на сочных кормах заметно подобрели, от майского, набравшего силу солнышка и тёплых дождевых струй, на продувных степных ветрах шерстью очистились. В самый раз за стрижку браться, пока лопух репейниками цепляться не начал и свинушка колючки ещё не навострила… Оставлять овечек стали по дворам. Не все разом и не по очереди, а кому как по времени удобнее, и несколько дней отара паслась сильно поредевшая, постепенно стриженной становясь и в количестве восстанавливаясь.

Лишь справились деревенские со своими овечками, до колхозных черёд дошёл. Машинной стрижкой бы с них, колхозных-то, шерстяную одёжку снять, как в целинных районах области делают, о чём батя в газете местной вычитал. Быстренько справились бы, и, главное, мамке и тётям не мучиться, до онемения пальцев ножницами не щёлкать. Шутка ли: каждой не какой-то пяток овечек, как дома, выстричь, а с добрую сотню, самое малое. Бригадир загодя по дворам ходил, всех приглашал. Попробуй, откажи ему, осенью припомнит: на трудодни пшенички не досчитаешься и всего другого, чем колхоз богат.

Мамка не хитрит, отложила все домашние дела и с первого дня на стрижке. Меня, жалеючи, брать с собой не хотела, сам набился: все дружки мои там помогают матерям, чем я хуже? Не ахти какая помощь от меня, но за день в лишние остриженные овечки выливается. Бестолковые овечки, пугливые, в угол плетнёвой кошары забиваются, как утрамбовываются, головами уткнутся в друг дружку, словно белый свет им не мил. Я хватаю первую попавшуюся за заднюю ножку и тащу её, блеющую жалобно, на выход, на солнышко, за жердевую загородку. Мамка на землю домотканую старенькую попонку расстелила, чтобы снятая с овечек шерсть не замусорилась. На неё и валим с мамкой овечку, внахлёст переднюю и заднюю ножки связываем, чтобы не трепыхалась. С овечкой запросто слаживаю, упирается пусть, не поддаётся. Тяжелее, если баран угодит. С ним взмокнешь, из силёнок выбьешься, пока дотащишь. Можешь и не сладить с настырным каким и отпустить его с полдороги, не подмогни мамка или чабан дядя Миша.

В нашем колхозе стрижка овец вручную – дело женское. Кроме чабана здесь при них один мужик только – точильщик ножниц Степан. Стригущих много, и ножницы быстро притупляются, так что дядя Степан редко простаивает. За день и мы с мамкой к нему не однажды подходим. Он разговорчив, со всеми словами, как мячиком, перекидывается, особенно с молоденькими, как тётя Лена соседская. С мамкой тоже находит он о чём поговорить и на меня успевает покрикивать, чтобы веселее крутил. Хорошо ему – положит лезвие ножниц на круглый наждак, колесо такое точильное, да жмёт и прижимает так, что еле прокручиваю рукоятку точила. Время от времени проверяет – не наточилось ли? – и снова жмёт. Расправившись с одним лезвием, за другое принимается. Вот и вся его работка, хорошо устроился!

Незаметно от чабана, прохаживающегося между стригущими, и от мамки тоже, за пазуху тёплую шерсть запихиваю. Вечером дома вытаскиваю целый ворох. Мамка ругается:

– Зачем взял? Свою хоть на базар вези задарма продавать. Вволю её везде. Отнеси сейчас же обратно.

– Наши овечки серые, а мне чёрных валенок хочется.

– Сказал бы, чем воровать. Поменялась бы с кем-нибудь.

– Ничего страшного, если взял немного, – защищает меня батя. – Не обедняет колхоз. Заработал, будем считать. Трудодней-то ему всё равно не запишут, а парень целый день вкалывал.

– Не скажи! – всё не успокаивается мамка. – Заработанное и ворованное – различие имеют. Попадётся ещё – срама не оберёшься.

– А другим, значит, можно? – не сдерживаюсь я, видя, что батя рукой махнул: «Как хотите…» – и отошёл в сторону. – Юран Чёрный три раза домой бегал, относил. И взрослые брали: тётя Маша худенькая такая была, но столько под кофту с шароварами натолкала – сразу толстущей сделалась. И тёть Лена брала. Дядя Миша видел, ничего не сказал.

– Он ещё и домой принесёт, если она пожелает, – опять вклинивается батя.

– Иди-ка лучше делом во дворе займись, – ругает его мамка. – Нечего разную чепуху нести.

– Не бери больше, – просит меня мамка. – На валенки и этого хватит.

Батя сам может валять. И колодки у него деревянные на разные размеры есть, только за грязную и вредную работу браться не хочет, всё откладывает. До осени дотянул. Не выдержала мамка, в Кагановичи собралась к валяльщику.

– Что же сам-то? – интересуется дядя Яша. – Здоровье бережёт?

– Руки не доходят, – чуть покраснев, пытается мамка оправдать батину волынку. – Да и куда ему до тебя, – последнее уверенно говорит: все знают и уважают дядю Яшу, знатные валенки он мастерит, очередь к нему.

– Не знаю, как и быть, – мнётся дядя Яша. Заметил, наверное, и понял, почему мамка покраснела. – Заказов много…

Он глядит на меня, вздыхает и забирает хорошо промытую, высушенную и расчёсанную шерсть:

– Отказать бы надо, да мальца жалко. Вишь, как просительно смотрит.

К ноябрьским праздникам валенки готовы. Красивыми получились. Постарался дядя Яша! Главное – чёрные они, как и хотел. Теперь скорее бы снег выпал, чтобы в новеньких пофорсить, Нинке Красивенькой нос утереть: теперь не у неё одной – чёрные.

Как нарочно, дни стоят тёплые, словно где-то по дороге в нашу деревню зима в грязи крепко увязла или через пронькинские леса пробиться до нас не может. Дожидаюсь всё же: утром открываю глаза, а в избе светлым-светло. Глянул в окошко – и скорее валенки новые надевать.

– Промокнешь, – останавливает меня мамка. – Мокрый снег, однодневный. К вечеру растает.

Нехотя снимаю новые валенки, влезаю в сморщенные, видавшие виды кирзовые сапоги, чуть не плачу с досады:

– Когда настоящая зима-то?!

– Радуйся теплу, – по-доброму смеётся мамка над моей печалью. – Успеешь ещё в обнове набегаться. Зима, она, сыночек, длиннющая.

Права мамка: к вечеру от первоснега следа не остаётся, только грязи прибавилось, порадоваться белому не успел.

Дважды ещё такой же мокрый снег с неба валится и стаивает, и, когда опять белеет двор, я по привычке выскакиваю на улицу в кирзачах и ахаю: снег по-зимнему скрипуч, и вода в кадушке мёрзлая… Наконец-то! Ещё никогда я не собирался гулять с таким удовольствием и нетерпением.

– Осторожней будь, – предупреждает мамка. – Не все ямки с водой замёрзли, провалиться можешь.

И опять она оказывается права. Умудряюсь-таки найти такую ямку и невымороженной водой намочить валенки. Пока добираюсь домой, их успевает сильно крепчающим морозцем прихватить, и как ни стараюсь я незаметнее проскользнуть в избу мимо мамки, выметающей из сенцев мусор, ничего не получается: валенки предательски стучат, словно железом подкованные.

– Всё, – говорит мамка. – Доставай старые, подшитые, раз не можешь по-человечески ходить. Старые не жалко.

Еле уговариваю её, обещаю бережливо стаптывать новые валенки и с дорожек не сворачивать ни на шаг. Однако как только снежку ещё подбрасывает и крепчает мороз, забываюсь и бегу на пруд. По дороге возле сиротливо стоящей посреди огорода прокопчённой баньки чуть не сбиваю с ног тётю Аннушку. От неожиданности она выронила чашку, которая катится по зачищенной, выложенной камнями дорожке, пустозвонно ударяется в воткнутые вилы. Я поднимаю чашку, подаю почему-то не заругавшейся тёте и бегу дальше по огородам на ребячьи голоса.

Обрывистый берег пруда, откуда в жарынь мы бесстрашно прыгаем в глубинную воду, и сейчас знакомо чернеет. Другой же берег, пологий, на котором я стою сейчас отдышиваясь от бега, неузнаваем: отметины огородов – деревянные мосточки для зачёрпывания воды для полива не просматриваются, завалены снегом; обезлиствленные вётлы и кустарники обнажили невидимые летом плетни и другие загородки от гусей и уток. Вода застыла по всей реке, лишь у сливной трубы запруды темнеет полынья.

Пацаны азартно гоняют по скользкому, очищенному от снега льду пустую консервную банку. Выломав из ветлового плетня приглянувшуюся палку, загнутую с одного конца по-хоккейному, выхожу на лёд, опробываю на комке мёрзлой земли свою «клюшку», поджидаю момента, когда игра приостановится и можно будет вступить в неё.

Консервная банка стремительно скользит в мою сторону. Кучно бросаются следом за ней игроки. От их скопления прибрежный лёд трескается, выдавливается вода. Набравшие скорость пацаны успевают выскочить на берег. Мне же сделать это вслед за ними не удаётся. Треснутый лёд, не успевший как следует затвердеть, проламывается подо мной.

– А-а-а! – кричу я пронзительно, чувствуя, как меня начинает обхватывать ледяная вода.

Мне протягивают «клюшки», но коротковаты они, никак не могу дотянуться. Изо всех сил барахтаюсь в воде, стремясь удержаться за окраек льда, который после каждого моего цепляния ломается и крошится как стекло. Кто-то догадался кинуть мне длинную жердину. Мёртвой хваткой обхватываю её, и даже после того, как меня вытаскивают на берег, не отпускаю.

– Валенки… валенки мои, – бормочу я, чувствуя их отсутствие на ногах. – Где мои валенки?

– Чёрт с ними, с валенками! О них ли теперь думать? – кричит батя. Это он, оказывается, каким-то образом подоспевший на выручку, кинул мне жердину. Чуть не силой отодрав меня от неё, укутав своей фуфайкой, он несёт меня домой.

Мамке становится плохо. Докторше, за которой батя ещё с речки послал Юрана Чёрного, приходится больше ею заниматься.

– За что же на него такое? – жалуется мамка. – Как он?

– Ничего страшного, – успокаивает её докторша. – Не успел застудить лёгкие. В баньке пропарить его как следует, и всё пройдёт, как с гуся вода схлынет. А вам больше о себе надо думать. Сердце-то – нешуточное дело. К тому же в положении, ребёнка ждёте…

После протопленной наскоро баньки лежу на печи, чуть покашливаю, слышу батин голос:

– Хорошо, к свинарнику шёл, с кумом Виктором о купле поросёнка потолковать. Пойду-ка за вилами схожу, бросил их где-то там, у речки.

– Вилы… вилы, – вертится у меня в голове. – Какие вилы? Ах, да – вспомнил: возле баньки тёти Аннушки их видел. Ещё подумал – точно как наши, шестирожковые. А может, показалось? Брежу я? Вилы… Вилы… Они начинают кружиться, кружат мне голову, и я проваливаюсь в долгий спасительный сон.

Глава третья. Покурил

Перед самой уборочной на колхозной горючевозке, длинной, на четыре железные бочки двуконке с низким облучком, батя уезжает на районные, как выразился подоспевший на проводы тракторный бригадир, эмтээсовские курсы учётчиков.

Мамка достаёт с самой Пасхи не надёванную батину выходную одежду, укладывает в холщовую сумку полкуска от положенного подальше, про запас, на всю избу запахшего копчёного сала, с десяток варёных яичек, столько же свежесорванных мною пупырчатых огурцов и буханку ржаного хлеба. Хочет ещё сала добавить, но батя, словно мысли мои читает, отказывается:

– Хватит. Не мне же одному!

До грачёвского поворота еду на батиных коленях, потому что места на облучке лишь для двоих. Хочу ещё немного, до желтеющего подсолнухами косогора прокатиться, но сердитый, с морщинистым лицом горючевоз Иваныч отказывает:

– Будя. Не такси!

Батя лишь руками разводит, мол, сам понимаешь: хозяин – барин! Спрыгиваю с облучка, жду пока они отъедут, дошагиваю следом до подсолнухов. Да зря: они лишь начинают чернеть семечками. Скручиваю пару недозрелых головок, соря жёлтыми отцветающими лепестками, поворачиваю домой через Красный бугор.

После вётел за прудом и самого пруда этот красноглинистый бугор, оттого и названный Красным, притягательнейшее для нас место. В мае на его крутых склонах буйно растут кудрявая курушка и стрельчатый дикий чеснок, нежатся под нежарким ещё солнышком колокольчики, от слабого дуновения ветра готовые зазвенеть синим звоном. Внизу, у оврага, всё сильнее и сильнее размываемого водами осенних дождей и весенних паводков, до холодов белеет стойкая к непогоде ромашка, дожидает цветения белёсого гривастого ковыля. Зимой перекрасившийся, белым ставший бугор линуется лыжами, укатывается санками, чернеет от набежавшей ребятни, особенно густо у трамплина, с которого прыгают ребята постарше. Из моих ровесников один Коля Мужик отваживается сигануть с него, за эту самую трамплинную смелость и прозванный Мужиком… Я же побаиваюсь, возле стою, переживая за сломанные лыжи и разбитые при падении носы – и такое бывает.

«В эту зиму обязательно с трамплина на своих самодельных ветловых спробую!» – настраиваю себя уже сейчас под распалившимся солнышком. За лето я силёнок поднабрал: подрос и мускулы появились. Правда, Нинка Красивенькая, когда я похвастался ими, засмеялась лишь: «Как у воробья!»

Отсюда сверху, с лысеющей макушки Красного бугра, вся деревня на виду. Вправо от центра, где правление колхоза, сельсовет, магазины и почта, разветвились двумя длинными улицами Кагановичи, охватив мотыгообразное заросшее лебедой, крапивой и прочей сорной травой пространство. Левее – прямая, взявшая на подъём Кировская улица, в конце которой школа-десятилетка в бывших поповских хоромах. Дальше, перед кладбищем, окончательно не растащенный ещё фундамент церкви, сгоревшей недавно по причине до сих пор не установленной: то ли подожгли её, деревянную, то ли молния попасть угадала… Зелёные осинки, с родником внутри, разделяют Кировскую улицу и яблоневую Красновку, через мост от которой дорога накатано сворачивает на Куроедовку. Виден и наш крытый жестью дом, малость загороженный силосной башней, которой давно не пользуются, и высится она круглая, из досок ладно сбитая, как памятник. За честь считается взобраться на самый её верх по девяти окошкам и пройтись краем выгнутой крыши вкруговую, что «боевым крещением» называется. Без этого «крещения» пацаны постарше и разговаривать с тобой не станут, не то чтобы в лес на затаённые ягодные места брать или на запретную рыбалку с фабричными Емелиными сетями, которые у Емели только. Сосунок, скажут, подрасти сначала… У меня со второй попытки получилось, но чего скрывать – трухнул сильно: страшно было до головокружения, наверное, в следующий раз ни за какие деньги не полезу.

Село наше большое. Одних мостов шесть штук перекинуто поверх двух текущих от Кагановичей и Красновки речушек, сливающихся за нашим огородом в одну – Ильмень. До объединения в единое хозяйство три колхоза в селе соседствовали и соревновались. Мы, малышня, и то переживали – чей флаг при подведении итогов выше поднимут, словно от этого нам конфеты перепадали.

Кагановичи и Кировская улица от названий бывших колхозов остались. От речки Ильмень пошла Ильменёвка, отсюда с Красного бугра, не вся видная. Другой бугор, поменьше Красного, загораживает её. Красновка, наверно, от красных яблок, аппетитно зреющих в её садах, название получила. А вот откуда Куроедовка? Узнать бы у старого учителя Епифановича. Он, слышал, историю нашего села пробовал писать.

Над подсолнуховым полем темнеет. Первые капли падают на меня с убежавшей вперёд шустрой тучки, смело наскочившей на солнышко. Следом движется грозовая сила, сплошь закрывающая синеву неба. Может, и тучка оттого смела, что за ней такая силища.

Мячиком скатываюсь с Красного бугра. Бегу что есть мочи, но дождь быстроногее, догоняет до дома, успевает отхлестать освежающими струями. Жалко наряженного батю, под ливень угодил с Иванычем. Оттуда он, с грачёвской стороны, нагрянул.

…Батя приезжает с курсов на эмтээсовском газике, привозит три увесистых мешка и железный ящик с блестящими застёжками. Мешки сволакивает в сенцы, в чулане прячет, а ящик вдвоём с шофёром в избу вносят, в переднюю. Я кручусь тут же, и мне этим тяжеленным ящиком чуть ногу не отдавливает. Батя бросает на меня сердитый взгляд, но от ругани сдерживается. Наверное, шофёра стесняется. Не будь его – точно ремнём бы полоснул.

Шофёр отстёгивает застёжки, снимает крышку ящика.

– Что это? – спрашиваю я осмелев.

– Рация, – говорит он. – Аппарат такой, для связи с МТС, машинно-тракторной станцией то есть. Сейчас с ней и попробуем связаться.

Он склоняется над рацией, щёлкает чем-то внутри, отчего загорается зелёный стеклянный глазок и шипение раздаётся, словно гусак наш успел в ящик забраться. Я удивляюсь своей догадке, а шофёр начинает крутить колёсико, приговаривая, как чумной:

– Первый, первый… Я двенадцатый. Как слышите? Первый, первый… я двенадцатый. Приём.

Смешно мне становится: шутник дядя и только. За дурачка меня, что ли, принимает? Вдруг гусак в ящике перестаёт шипеть и, словно в сказке, человеческим голосом заговаривает. Даже боязно мне становится, к бате жмусь.

– Двенадцатый… Я первый. Слышу хорошо.

Шумно вваливается тракторный бригадир, здоровается со всеми за руку, со мною тоже, начинает отчитывать батю:

– Что задержался, академик? С позавчера ждём. Зазнобу завёл, что ли?

– Рация барахлила. Вот Борис Борисович, инженер, сам приехал проверить её в деле. Как, Борис Борисович?

– Порядок! Чисто работает.

– Сигареты привёз, – докладывает батя по-военному, фронтовик всё-таки, умеет главное сразу выложить.

Он выходит в сенцы, приносит бригадиру стопку сигаретных пачек:

– Твоя доля.

– Вот это по-нашему! – бригадир рад сигаретам больше, чем рации. – В самый раз! Трактористы последнюю махру из кисетов выгребают, кое-кто недоспелый табак рубить начал. – Он прикуривает, угощает шофёра-инженера.

– Не курю и вам не советую, – улыбается тот.

– Да, чуть не забыл, – спохватывается батя, когда шофёр-инженер собирается уезжать. – Вы, Борис Борисович, не захватите ведёрко картошки вашему бухгалтеру? Столовался у него.

– Сделаем.

– Может, и вам набрать?

– Нет-нет, не беспокойтесь. Запаслись ею.

И, разговаривая, батя заметил всё же, как я тихонько крутнул колёсико рации, чувствительного подзатыльника дал:

– Поломать хошь? Смотри мне! Уши оборву! А ну, живо в погреб за картошкой, самые лучшие выбери.

После душной избы в глубоком погребе с каменными стенками прохладно. Картошка хорошо сохранилась, ещё твёрдая, не проросла. Из-за пузатого чугунка с кислым молоком вываливается неуклюже чёрная белоротая жаба.

«На курсах больно культурным стал: на „вы“ да по имени-отчеству обращается, а свои прежние замашки не забыл», – на батю жалуюсь я шамкающей беззвучным ртом приостановившейся жабе, набираю картошки.

Шофёр-инженер ждёт у машины, освобождает ведёрко, смотрит на часы:

– Не искупаться ли? Больно сильно печёт! Не составишь компанию? – это он мне.

Я смотрю на батю, что стоит тут же: к дедушке Сергею вётлы огородные спилить обещались, ждёт поди…

– Езжай, чего там, – разрешает батя. – Успеется к деду.

Осчастливленный, я мигом забираюсь в газик.

– Так куда мы? – спрашивает шофёр-инженер, выруливая со двора задним ходом.

Соображаю куда? Может, за Красновку, на родниковые воды махнуть, одно удовольствие там плескаться – сверху водичка тёплая-претёплая, как парное молоко Пестравки нашей, а нырнёшь поглубже – холоднющая очень. Но сейчас там пусто, пастух если только на бережочке сидит, колхозное стадо на водопой пригнал. Чуть раньше бы, когда за земляникой в лес к Попову роднику ходили: тогда можно было бы перед кем покрасоваться. А если на Казённый пруд прокатиться? Там Юран Чёрный как раз гусей по очереди пасёт. Увидит, как на машине прикачу, – от зависти сдохнет! Да только перед шофёром-инженером неудобно будет: вода в Казёнке от гусей грязноватая и выход из воды тинистый. Нет, лучше всё-таки к вётлам, на деревенский пруд податься.

Чтобы удовольствие продлить, показываю дорогу к пруду вкруговую через два моста и Куроедовку. Крайний на выезде куроедовский дом весь в рыжеватых пятнах – это старую потрескавшуюся обмазку, белённую известкой, сколупнули, к новой подготовили. Во дворе Толик Кудряш старательно месит глину. Мать его тут же, подсыпает ему под ноги соломку старую, мелкую, чтоб замесилась как следует и после обмазки не потрескалась сразу же. Я машу Толику. Увидел он, месить даже перестал, и мать на нас оглянулась.

На пруду многолюдно. Как раз что надо! Шофёр-инженер глушит мотор у велосипеда Феди Попова, Попа по-уличному. Новенький велосипед, синенький. На нашей улице такой велосипед только у него – с фарой, загорающейся от колёсного динамика, круглым зеркалом и тормозом ручным. К школе ему, единственному сыночку, мать купила, беречь наказывает всякий раз, как он выезжает со двора, что и делает Поп с удовольствием, коснуться не разрешает. Как-то я звоночек звонкий велосипедный попробовал, так он чуть драться не бросился. И сейчас вскакивает он прытко, боится, что наедем газиком на колесо с блестящими спицами.

Шофёр-инженер в машине раздевается. Осторожно, но быстро влезает в воду. Тело его, для меня непривычно белое, наверное, из-за аппаратов своих, которые, как я понял по батиному оправданию перед тракторным бригадиром, то и дело барахлят, позагорать ему оттого некогда – ремонтировать надо.

Я же не спешу. Гордо вылезаю из газика, несколько раз дверцей похлопываю, рубашку небрежно кидаю на фару – пусть видят, что почём. Подходит Коля Мужик, дважды газик обходит, даже под него заглядывает. Вижу, крепко мне завидует.

– Обратно поедем, возьму с собой, – говорю ему.

Хочется ещё чем-нибудь сразить удачливого и смелого в наших детских забавах дружка. Сообщаю ему о привезённых батей сигаретах.

– Стащишь? – шепчет он, видя, что Поп поблизости кружит, к нашему разговору прислушивается. Видно, тоже мне завидует: машина – не велосипед.

– Попробую, – отвечаю. – Давай поныряем, – и первым сигаю «солдатиком» с крутого берега, обдав шофёра-инженера снопами брызг.

Возвращаемся той же дорогой. Хочется ещё крюка дать через Красновку, но шофёр-инженер дорогу запомнил, уверенно правит, не спрашивая.

Толик Кудряш закончил месить глину, поддерживает лестницу, на верхних перекладинах которой стоит его мать, мажет стену у карниза деревянного фронтона. Увидел нас, сам первым машет.

Подруливаем прямо к нашему дому. Не выходя из машины, шофёр-инженер толкует напоследок с вышедшим батей, что мне на руку. Мигом оказываюсь в чулане, нащупываю в развязанном мешке пачку, сую за пазуху, как ни в чём не бывало присаживаюсь к Коле Мужику на лавку, прижатую к штакетнику палисадника. Сошло вроде: не приметил батя мою беготню, отбеседовал с шофёром-инженером, на огород ушёл.

Мы бежим к нашей невзрачной ветле, ещё не старой, но уже с дуплом, сгорбившейся над обрывистым берегом. Гибкие ветловые ветви густо свесились над обрывом, образуя уютный шалашик с зелёной крышей, не сразу пробиваемой дождём. От простроченной близко узкой тропинки ветла загорожена вымахавшими в два наших роста лопухами как изгородью – пока не нацепляешь репья, не пролезешь. В дупле наш тайник. Коля Мужик достаёт оттуда спички в жестяной банке из-под чая, чиркает по коричневой боковине коробки, высекая огонёк, и палим мы их, привалившись к шершавому стволу дерева. Понарошку, не по-настоящему, курим, балуемся только, едкий дым не вбираем в себя, но всё равно кажется, что взрослее становимся.

Хорошо пролившийся дождь спугивает нас из ветлового шалашика и пацанов с пруда, загоняет под шиферную крышу колхозной фермы, пустующей до пригона коров на зиму.

Здесь командуют двое Лёнек – Сержант и Емеля. Они взрослее нас, уже пробуют подрабатывать на колхозном сенокосе. Мы глазеем, а они азартно режутся в карты. Схлопотав пару «дурачков», Емеля показывает мне складной ножичек с двумя лезвиями, буравчиком и шилом:

– Нравится?

– Ещё бы!

– Неси пять пачек сигарет – и ножичек твой будет.

– Какие сигареты? – Я обиженно гляжу на Колю Мужика: сболтнул, что ли? Просил же никому-никому!

Емеля не обращает внимания на наши переглядывания:

– Обыкновенные. Которые твой отец на полевом стане трактористам раздаёт.

– Но… но я не знаю, где они лежат.

– Как хошь, – тасует Емеля карты. – Моё дело предложить. Такой ножичек… и задарма почти.

Видя, что мнусь, добавляет:

– Ладно, так и быть – пожалею: за три уступлю и одну пачку на всех. Идёт?

Батя дома. Дождь всех с поля по домам разогнал. В сенцах, как нарочно, мастерит что-то.

– Принеси-ка рубанок, в мазанке на ларе лежит, – он с ходу находит мне работу.

Иду в мазанку, нахожу рубанок.

«А если…» – радуюсь я внезапно пришедшей мысли. Заталкиваю рубанок подальше за ларь, чтобы видно не было, возвращаюсь с пустыми руками:

– Не нашёл.

– На ларь вроде клал, – сомневается батя, сам идёт в мазанку, что и требуется мне. Набираю сигарет и бегом – на улицу.

– Куда? – слышу вслед батино. – Вишь, опять громыхает.

– Молоток! – хвалит меня Емеля. У него и без сигарет хорошее настроение – отыгрался и теперь с удовольствием лупит картами по раскрасневшемуся носу Сержанта… Три пачки сразу же прячет в карманы брюк, четвёртую, распечатав, делит, как и обещал, на всех. Мне тоже достаётся.

– А ножичек? – напоминаю я.

– Отдам, не бойся. Только чижиков про запас настрогаю и отдам.

– Не отдаст! – дразнит Сержант. Он обижен тем, что Емеля не поделился с ним сигаретами, на мне досаду срывает. – Не отдаст, если дым в себя не возьмёшь.

Дымим вовсю, словно работу важную справляем: молча и сосредоточенно. Не верю Сержанту, но всё же на всякий случай впервые затягиваюсь сигаретным дымком до кашля, до слёз.

В проёме лаза появляется батя.

– Пожара хотите? – замахивается он чилижным хлыстом. – А ну, марш отсюда!

Сквозь слёзы вижу, как заспешили на выход пацаны. Последними подходят к лазу Сержант с Емелей. Батя ощупывает их, отбирает сигареты.

– Мои! – пытается соврать Емеля, но, видя, что батя злится не на шутку, как заяц, отпрыгивает от него, только его и видели.

Сержанту смешно. Он теперь доволен, что Емеля не поделился с ним, спокойно уходит. Мне же не до смеха. «Вот и покурил! – думаю обречённо. – Сейчас батя ещё прикурить даст…»

– Пошли. Чего стоять-то, – говорит батя, не повышает голос, словно ничего не случилось.

Как телёнок, сжевавший вывешенное для просушки бельё, за что его ведут привязать за огородом на кол, я тащусь за батей, невольно упираясь, предчувствуя порку.

Не выпуская моей руки, батя начинает ругаться:

– Опять! Нашёл время.

Не сразу смекаю, что о дожде он, вновь хлынувшем, как из ведра.

«Хоть бы мамка дома была, – тешу себя, на доброту её надеясь, – батя при ней не посмеет».

В избе сухо, тепло и уютно. Только мамки нет. Батя, словно рад этому, с ходу берётся за ремень:

– Будешь красть?

– Не буду!

– Будешь курить?

– Не-е-е…

Так сильно мне ещё не доставалось. Совсем озверел батя, исполосовал так, что с неделю по двору слоняюсь, от пацанов в огороде хоронюсь, стыдно с ременными следами на спине на всеобщее обозрение попасть – засмеют!

Не бате только, себе слово даю – никогда впредь подобного не делать. Сдержу ли?

Глава четвёртая. Деньги на шахматы

В последний приезд брат мой Василий вместе с гостинцами выложил на стол деревянную коробку с резными фигурками внутри, о которых я понятия не имею.

– К соревнованиям городским готовиться буду, – сказал он мне. – Игра такая умная есть, шахматами называется.

Частенько уходит он на огород, стелет в прохладной ветловой тени домотканую попонку, расставляет на раскрытой деревянной коробке с квадратиками фигурки и двигает ими часами, поглядывая в хитрую, непонятную мне, книгу.

Я успеваю и в чижик с Колей Мужиком поиграть, и на пруд сбегать, а он всё гоняет и гоняет резные фигурки по шахматному полю. Изредка перекур делает. Разминая отёкшее от долгого лежания тело, прогуливается по огороду, срывает приглянувшийся огурец и, аппетитно схрумкав его, учит меня этой умной игре. Постепенно я начинаю разбираться в ней, в назначении фигурок и к концу братниного отпуска довольно бойко двигаю ими.

– Головастый! – хвалит меня Василий. – Всерьёз бы тебя учить, глядишь, толк вышел. Все шахматные знаменитости с малолетства начинали. А я вот припозднился, да и не до них мне в детстве было…

Он задумывается и начинает невесёлый рассказ о своём детстве:

– Ты после войны родился и многого не знаешь, представить даже не можешь. А когда батю нашего в сорок первом на фронт забрали, нас пятеро на шее матери осталось. И так не густо хлебали, теперь и подавно. Из сил выбивалась наша мать, в колхозе и по дому тянула тяжкий воз, на её долю выпавший. Даже Петра, старшего из нас, в техникум финансовый определила, самые сладкие куски со скудного стола нашего в Бузулук ему с попутными подводами слала, лишь бы выучился семье на подмогу. Мне же, второму, лишь за десять перевалило, братишкам того меньше: Федьке – восемь, Саньке – пять лет, а Любанька вовсе малюська, только-только ходить начала… Спасибо деду Сергею Егорычу, подсоблял, не дал сгинуть: нет-нет да муки, картошки и другой снеди приносил. Он конюхом был, при себе Федьку держал, подкармливал. Чуть свет потому Федька в конюшню заявлялся, с важным видом из стойл лошадей выводил, помогал их в подводы запрягать оставшимся без мужиков бабам, которые благодарили его: «Спасибо, старший конюх, женишок наш сердешный, разъединственный!» Санька же со мною на водовозке катался, неусидчивый был, под колесо оттого и угодил однажды. Переехало колесо-то водовозки через его ногу, хромал долго, но, слава богу, как говорится, расходился, калекой не остался. Водовозом меня пристроила мать, рослый я был, вот и уговорила председателя колхоза. Ездили с Саньком по полям, людей поили. А Любаньку мать дома оставляла, к ножке стола привязывала верёвочкой. Сама в поле, в самое пекло страдное, ради куска хлеба. Трудилась и сердцем надрывалась: как там дочурка, не дай бог отвяжется, куда-нибудь нырнёт. Никто и не увидит – пустеет днём деревня, в поле все, при деле. С хлебом и при хлебе работали, да без хлеба сидели. Всё для фронта, всё для победы! – попробуй горсточку утаи, заметят если, засудят. А есть-то хочется. Дедова помощь маловата всё же была, вот я и не выдержал. Подгадал, когда при зерне на какое-то время один остался, вылил из водовозной бочки не выпитую воду и пшеничкой наполнил, сел сверху на горловину и благополучно в сумерках привёз ворованное домой. Мать увидела, охнула, заругалась неслышно, чтобы кто не услышал случайно, сейчас же велела обратно отвезти. Только ослушался я, наотрез отказался и заплакал с досады: столько страхов натерпелся, пока вёз, и всё понапрасну! Мать тоже заплакала, грех на душу взяла, выгрузиться разрешила. Так-то, братишка, и выживали, выкарабкивались…

Замолкает Василий, растревожил себя.

– Да, не до шахмат тогда было… А с тобой на следующее лето ими как следует займёмся, по-настоящему.

Но не занялись мы шахматами на следующее лето. Не приехал он, жениться надумал, и родители сами к нему в далёкий Первоуральск поехали свадьбу справлять. Не приехал он и в это лето. Видно, закрутился, не до поездок стало.

Может, забыл бы я про шахматы, не зайди с мамкой в наш сельмаг и не увидь знакомую коробку с чёрно-белыми квадратами.

– Не про тебя это, – отказывает мне продавщица-практикантка, когда хочу глянуть на шахматные фигурки. – Лучше на солдатиков посмотри.

– Маленький я, что ли, на солдатиков глядеть? – обижаюсь я. – И в шахматы играть умею. Могу показать.

– Ну-тес, ну-тес, – не верит она мне, открывает коробку, вытаскивает фигурку. – Что за зверь?

– Офицер! – выпаливаю я.

– А вот и не угадал. Слоном называется.

– А эта? – Она вытаскивает следующую фигурку.

– Турка!

– Сам ты турка. Ладья это, – смеётся она и хвалит: – Молодец! Соображаешь! Мы ведь оба правы с тобой, только я по-книжному называю, а ты, как говорится, по-простонародному.

Почему-то шахматы стоят дорого, и мамка в покупке отказывает. И бесполезно хныкать: каждая копейка у неё на учёте. Конечно, можно бы к бабушке Аграфене сбегать, попросить на шахматы, но неудобно как-то: недавно только денежки на кино она давала. У другой же бабушки, Прасковьи, не выпросить, не даст. Одно остаётся – самому заработать, как раз кизячный сезон начинается.

Хотя вокруг нашей деревни водятся леса и дровами на топку печей и голландок при желании можно напастись, всё же кизяк – основное топливо. В каждом дворе скотину держат, и за долгую зиму вырастает навозная куча, дожидающаяся своего часа, когда её раскидают вилами на полдвора, польют водой из водовозных бочек и загоняют связанных между собой лошадей, обычно трёх, сминать навоз до тестяной вязкости, при необходимости продолжая подливать воду. Это всё мужицкая работа, сделав которую, мужики уступают смятый навозный круг женщинам и детям, больше – девчонкам.

Мамка из-за всяких болезней моих запрещает мне на кизячные заработки ходить, потому договариваюсь с Юраном Чёрным по очереди на один станок работать. Причём, по моей просьбе, выбираем дворы подальше, чтобы мамка случайно не увидела меня и домой не увела сидеть с Наденькой, сестрёнкой моей трёхмесячной.

Юран, мастак в кизячном деле, споро набивает станок, представляющий собой сбитую из дощечек формочку с боковинками под уклон, чтобы утрамбованный навоз при переноске не вываливался, ловко сдёргивает его с деревянной подставки, быстро относит в указанное хозяйкой двора место и шлёпает, словно печать ставит на скошенную заблаговременно траву или присыпанную мелкой соломкой голую землю. Это чтобы потом, при переворачивании, земля к низу кизяка не пристала. Убедившись в качественности только что отшлёпнутого кизяка, чуть не бегом возвращается к своему месту, ставит станок на подставку, сложенными ладошками из стоящего рядышком вёдрышка с водой смачивает боковины станка, вновь набивает навозным тестом, трамбует, приглаживает и опять несёт в нужное место осторожно и торопко. Кизяки у него получаются красивыми, аккуратными.

Я медленнее работаю: и навыка нет ещё, и боюсь калек-кизяков понаделать, за что хозяйка при расчёте копейку прижмёт, хотя какая вроде ей разница – всё равно же кизяки в печи сгорят – и уроды, и красавцы. Правда, складывать аккуратные приятнее и легче, и места они в сарае меньше занимают. Не однажды приходится мне после шлепков время терять на «правке» кизяков, потому меньше делаю и устаю быстрее.

За день успеваем на двух-трёх дворах поработать, в зависимости от величины круга и количества работающих.

Деньги получает Юран, потом со мной делится. Сколько даст – и на том спасибо, так договаривались. Можно было бы схитрить: кого-либо из пацанов послать к мамке за станком, чтобы потом он передал его мне. Но и двумя станками мы не больше бы заработали. Юран без передыха быстро бы выдохся, а про меня и говорить нечего… И так домой заявляюсь измотанный, складно вру о чём-то мамке, украдкой деньги считаю – скоро ли на шахматы наберётся?

Заканчивается кизячный сезон. Хозяйки скупятся или Юран зажимает, оставляет больше себе, но у меня не набирается нужная для покупки сумма.

Просить в долг у Юрана пытаюсь, но он карманы выворачивает: «Кончились!» – проел, мол, в ларьке пряники и халву покупал. Не обманывал. Видел я, как за обе щёки он навёртывал сладости, не поделился даже. Приходилось только слюни глотать. Ничего не поделаешь, раз копить на шахматы взялся, без халвы придётся обойтись. Дожидаются ведь в магазине шахматы: забегаю частенько посмотреть – на месте ли? Жаль, продавщица-практикантка уехала. У неё хотелось купить и предложить ей сыграть партию-другую. Совсем немного денег не хватает, десяток яичек бы сдать – и заветная коробка с резными фигурками моя. Желание так велико, что, забыв данное бате и себе слово – не красть, решаюсь всё же взять эти необходимые яйца. По одному ежедневно из гнезда беру, чтобы незаметно для мамки было, складываю в фуражку, иду к ларьку. Однако сдать побаиваюсь. Вдруг мамка за чем-нибудь в ларёк придёт или ларёчница ей о том передаст. Хочу попросить кого-нибудь из пацанов сдать за меня. Но их не видно, одна Верка, чабанова дочка, возле ларька на лавочке сидит. Прошу её сделать это.

– Что ты?! – отказывается она с ходу. – Узнает мачеха, загрызёт: сказать не смогу же ей, что по твоей просьбе сдаю…

Прячу фуражку с яичками под лавочку, жду появления на улице знакомых пацанов. Верку не уговоришь. Грустная стала, не такая как раньше, при матери, была. Понятное дело, мачеха – не мамка, хотя и добрая она у неё вроде. От сочувственных мыслей и самому взгрустнулось, и как нарочно, пацаны куда-то запропастились.

– Халву очень хвалят, – говорит вдруг Верка. – Не пробовал?

«Эх, была-не была! – думаю. – Подумаешь, шахматы! Без них пока обойдусь. А яички хоть и свои, всё же вроде ворованных получаются. Мамка дознается – расплачется, пристыдит, что ворюгой расту, а про батю и говорить нечего… Нет, не буду покупать шахматы, и яички обратно по одному в гнездо подкладывать начну. Повременю, не к спеху. К тому же играть не с кем. Вот приедет Василий, тогда и купит со своих отпускных… Точно! А сейчас на кизячные деньги халвы наберу, сам до отвала наемся и Верку угощу».

– Не убегай, – говорю Верке – Я сейчас.

Уверенно захожу в ларёк, протягиваю деньги:

– Халвы мне. На все. Бабушка просила.

Про бабушку я на всякий случай. Вдруг до мамки дойдёт. Зачем её зря волновать.

Глава пятая. Красные петухи

Вечерами сосед наш и дальний родственник по мамке дядя Андрей возит с поля молодую ржаную солому. Два рыдвана валит в тесноватом дворе, остальное – на улице, прямо под окнами своей неказистой избы.

Мы с Юраном, игравшие в нашем палисаднике в «колхоз», быстренько «глушим» свои «тракторы», оставляем их на «недопаханном поле» и набрасываемся на соломенный сугроб. Взбираемся наверх, кувыркаемся там, дырявим его насквозь, словно мыши, пока не видит дядя Андрей и не кроет нас матюгом.

Дядя Андрей собирает «помочь» для покрытия прохудившейся соломенной крыши. «Соломенная» помочь в нашей деревне – обычное дело. Редко у кого изба под шифером или жестью, и пришедшие на помощь люди, которых называют помочанами, без раскачки принимаются за дело. Женщины вяжут снопики из длинной соломы. Чем длиннее солома, тем лучше для кровли, поэтому и пользуются ржаной. Рожь всегда перерастает пшеницу, это я по себе знаю: зайдёшь в рожь – и ничего вокруг не видно, только небо над головой. В пшеничном же поле стебельки в это лето лишь до шеи мне, щекочут своими колосками усатыми. Мужики старую и оттого почерневшую солому скидывают с крыши всю – до обнажения стропил. На двух рыдванах, поставленных с обеих сторон избы, они делают настил из горбылей. В большие дощатые корыта совковыми лопатами кидают красную глину, заливают водой, которую возит с пруда брат мой Санька. Он, как и другие мои братья, не живёт в деревне, на днях приехал из Первоуральска от брата Василия и возвращаться вроде не спешит.

– Сбежал небось, – догадывается батя. – В горячем цехе не выдержал. Вот ответное письмо получим, узнаем.

Санька садится на передок бочки и рысью гонит лошадку к пруду. Я цепляюсь сзади, а если и Юран со мной или кто из дружков моих, лезу вовнутрь бочки, выглядываю из круглой горловины её, как суслик из норы. На полной скорости въезжаем по мелководью пруда поглубже, по колёса, заворачиваем круто, но так, чтобы бочка не опрокинулась и легко было воду зачерпывать. Пока Санька трудится, успеваю окунуться в тёплую воду не раздеваясь, потому что жарко очень – за обратную дорогу рубашонка успевает высохнуть, а Санька не разрешает в полную бочку залезать.

– Ведра четыре выдавишь, – говорит и закрывает горловину давно уже мокрой отяжелевшей попонкой, чтобы вода не выплёскивалась по дороге.

Мамка с крёстной моей окунают торцы связанных снопиков в глиняный раствор корыта, складывают возле рыдвана. Время от времени бултыхают раствор мотыжками для прополки огорода, по необходимости добавляют воду и глину.

Дядя Миша Ангренский, прозванный так за поездку с семьёй в далёкий-предалёкий жаркий Ангрен на шахтёрские заработки, стоит наверху рыдвана и вилами на длинном черенке цепляет снопик-другой, как угодит, ловко кидает на крышу бате, угадывая под правую его руку и непременно сухим концом к нему. Батя хватает снопик за этот не смоченный конец, аккуратно укладывает его поверх слоя свежей несвязанной соломы. С первым нижним рядом долго возится, мы успеваем на водовозке на пруд сгонять, потом уже дела у него идут веселее – за наш рейс успевает пройти по длине крыши дважды.

Не для красоты смачиваются снопики в растворе глины. Накладываемые внахлёст друг на друга, ложатся плотнее они, поджимаются, образуя хороший слив. Конечно, самое искусное такое покрытие не сравнится с жестяным или шиферным, но довольно долго служит. Это я хорошо знаю, не маленький.

Навозив воды, Санька сменяет на другом рыдване, что во дворе, дядю Андрея, которому забот и без того хватает: и курочку зарубить надо, и в погреб за солёной капустой и картошкой слазить…

С хлебушком и помидоринкой сажусь на брёвнышки, сваленные у плетня между нашим двором и дядь-Андреевым. Из сарая, кококоя, неспешно выходит осанистый красивый петух, красный весь. Повернув головку с резным гребешком, по-хозяйски оглядывает двор и, тряся бородкой, трусит ко мне.

– Кыш! – кричит на него дядя Андрей, с помойным ведром как раз вышедший из сенцев. – Кыш, кому говорю! Без тебя тут тесно. Как выскочил-то? Запирал ведь.

Он выливает помои в навозную кучу, предупреждает меня:

– Осторожнее с ним. Без глаза оставит. Злой как собака… Кыш!

Петух делает вид, что слушается хозяина. Брезгливо ковыряется в только что вылитых помоях, ждёт, пока дядя Андрей зайдёт в избу, и опять трясёт бородкой ко мне.

– Кыш, собака! – замахиваюсь на него подвернувшейся палкой, но не боится он, достать меня норовит.

В прошлом году тёть-Матрёниному мальцу тёть-Аннушкин петух глаз выклевал, потому позорно отступаю, роняю недоеденный хлеб. Петух останавливается, поворачивая головку, поочерёдно глядит на меня то одним недоверчивым глазом, то другим, пробно тюкает подкатившийся к нему кусочек и жадно начинает клевать.

– Ах, да ты голоден, – говорю я, перелезаю через плетень в наш двор, беру в мазанке горсть зерна, кидаю краснопёрому. – На, ешь. Подобреешь, может?

От угощения он не отказывается.

Часов, конечно, у меня нет, но я научился почти безошибочно определять время по солнышку, вернее по собственной тени. Вот и сейчас, глянув на тень свою, определяю, что за доярками должна явиться колхозная полуторка – самое время на дневную дойку ехать. И точно! Прикатила она, просигналила у дома Лизы-депутатки. Шофёр Никола из кабины вылез, проминается, колёса простукивает, на дядь-Андрееву избу глядит. Споро трудятся помочане, заканчивают. Батя крышу завершил, потоптался у печной трубы, слез, ножницами, которыми овечек стригут, стал, стоя на лестнице, ровнять снопики, срезая свисающие их косички.

Под новой, красноватой от глиняного раствора крышей изба похорошела и повеселела. Мамка уже умылась, помогает тёте Лене, хозяйке, стелить клеёнки прямо во дворе на мягкую гусиную травку, выносит еду. Санька распряг лошадку, увёл на конюшню. Помочане вёдрами достают воду из водовозной бочки, моются шумно и весело в ожидании застолья на траве.

Петух краснеет у брёвен. Беру с клеёнки творожный с зелёным луком пирожок, делюсь со своим новым другом.

Наш петух тоже красный, поменьше только и покладистей. Он всё у навозной кучи возится с курами своими или на огород их уводит помидоры поклевать. Частенько приходится мне гнать их оттуда. На чужие дворы наш не ходит задираться. Дядь-Андреев же петух, когда я совсем маленьким был, помнится, заглядывал к нам, пока не получил от Санька.

Несколько дней, как подружились мы с ним, но он и теперь не осмеливается к нам, боится снова от Санька схлопотать. Подходит ко мне, когда я возле двора на скамейке сижу, семечки лузгаю. Юран его побаивается: при первой же встрече, обидевшись на моего задиристого дружка, краснопёрый тюкнул его, босоногого. Сегодня прохладно и ветрено, осенью попахивает. Юран тепло оделся, в сандалиях, алюминиевую мягкую проволоку принёс, скручивает что-то.

– Хорош твой бандит! – говорит. – Но мой красивше будет.

– Как это?

– А вот так! – Он идёт в затишье между саманной избой дяди Андрея и нашей летней мазанкой, втыкает проволочную фигурку, схожую с петухом, в сброшенную с крыши старую не убранную ещё солому, обкладывает пучками и чиркает спичкой. Проволочно-соломенный петух медленно оживает, начинает трепыхаться огнистыми крылами.

– Каков! – радуется Юран.

– Пожара не наделаешь?

– Да нет. Затопчу сразу.

С нашего двора слышится хлопанье крыльев, клёкот… Оказывается, дядь-Андреев петух решился-таки к нам нырнуть, а наш, не гляди, что слабее с виду, навстречу ринулся, вцепился так в незваного гостя, что пух с того полетел: дома, выходит, и стены помогают. Разогнал я их, только-только распетушившихся, к Юрану возвратился. Вижу, огненный петух крышу уже достал, вовсю гуляет по ней, потрескивая свежей соломой и обдавая жаром. Юрана же нет.

– Сбежал! – чуть не задыхаюсь от обиды и злости. – Наделал пожар и сбежал.

Тушить поздно, ничего у меня не получается. Надо бы скорее батю или дядю Андрея позвать. Дома они – недавно я их видел, но что-то пугает меня, делает дураком, и непонятно почему бегу к бане, прячусь за поставленные на просушку у плетня снопы конопли. Словно сквозь сон вижу, как батя следом за дядей Андреем забирается на крышу. Они пытаются длинными жердями сбить пламя и залить водою из редких вёдер, подаваемых снизу прибежавшими людьми. Не помогает и запоздало принесённый брезент – красный петух не на шутку разъярился, прёт на людей, подгоняемый ветерком. И мечущиеся люди, и довольно скоро подкативший пожарный водовозчик ничего с ним поделать не могут, такую силу набрал!

Дурно становится мне. Холодеет внутри, темнеет в глазах… Когда в себя прихожу, всё уже кончено. Мужики скидывают дымящиеся остатки стропил, пожарный заливает водой из шланга потолок…

Из-за стожка сена выворачивается дядь-Андреев петух, угадывает моё местонахождение и радуется, кококает.

– Из-за тебя всё! – почти плачу я, хотя понимаю, что петух здесь ни при чём. – Эх, Юран, Юран… Что теперь будет?

Появляется Санька, направляется в мою сторону.

– Меня ищет, – догадываюсь я, шикаю на петуха. – Уходи!

Но уже поздно. Санька поворачивает ко мне. По петуху, наверное, догадался: знает, что сдружились мы с ним. Он вытаскивает меня из конопляных снопов, к дому тащит.

– Не поджигал я, – сопротивляюсь ему. – Юран Чёрный это сделал!

– Не знаю, ты ли, Юран ли! Только тётка Матрёна проходила мимо, тебя одного видела. Участковому сказали. У нас он сейчас. Я уж полдеревни обегал, тебя искавши…

В нашей избе за столом напротив побледневшего, осунувшегося сразу бати сидит краснощёкий милиционер в красных погонах. Форменная фуражка с красным околышем ухарски сдвинута на затылок.

«Чисто петух красный! – почему-то приходит мне в голову. – Этот точно заклюёт!»

– Рассказывай, – говорит батя устало. Он прямо с пожара, не умылся даже, весь в саже и копоти.

– Не поджигал я! Юран Чёрный это! – реву я, сумбурно выкладываю, как всё было.

Петух-милиционер посылает Саньку за Юраном.

– Дурак, что ли, я – дом поджигать, – нагло врёт Юран, даже не краснеет.

– Выходит, я дурак? – не выдерживаю я и с кулаками набрасываюсь на него. Во мне всё кипит от несправедливости, подлости его.

– Хватит петушиться! – пуще прежнего краснеет лицом участковый. – Запрячу вот обоих в железную клетку, закукарекаете тогда.

– Не я! – упорствует Юран.

– Он… Он поджёг! Ты же, Юран, петуха придумал… Ты же? Скажи!

– Ничего я не придумывал.

– Ясненько! – Участковый снимает фуражку с красным околышем, кладёт на стол, вновь надевает и… отпускает Юрана, говорит бате: – Не виноват был бы, не прятался.

Это он про меня.

– Ладно, – поднимается батя. – Не заводи дело. Расходы все на себя беру. С Андреем рассчитаюсь деньгами сполна или по-иному столкуюсь, по-соседски, жалобы не будет.

Когда участковый уходит, батя долго ходит взад-вперёд по избе, останавливается возле меня, кладёт тяжёлую руку на мои давно нестриженные вихры:

– Вот что… Сбегай-ка к бабушке Прасковье, скажи, чтобы пришла. Думать будем, как быстрее помочь дяде Андрею. До приезда матери надо успеть.

«Молодец батя, – думаю. – Знает, какая мамка переживательная. Хорошо, погостить она в Андреевку на неделю только что с Наденькой уехала, к тётке Марье…»

Глава шестая. Григорьевская кепка

В дождливую ночь на Яблочный Спас обчистили фруктовый сад Кузьмича, одиноко проживающего в окраинной избе по дороге к Попову роднику.

Раненько проснулся он, во двор вышел после душной ночи озоном целебным подышать, кинуть косточек своему волкодаву и… не докликался его, нашёл у калитки в сад, тюкнутого наповал. Догадливо глянул на разогнувшиеся без привычной тяжести ветки и всё понял, и, охнув, на калитке повис: изверги даже недоспелые груши оборвали, из-за редкостности своей обещавшие Кузьмичу на осенней районной ярмарке приличный навар.

Повисев немного, собрался с силами, снялся с острочиненных дощечек калитки, толкнул её в обворованный сад и, не веря глазам своим, все деревца обошёл, ещё раз, на ощупь почти, убедившись в содеянном.

Скуп был Кузьмич, донельзя жаден. На торгах копейки не уступал. Про дармовое угощение и думать не смей. Ребятишек и тех от себя давно отвадил. Потому народ, о Кузьмичёвом горе познав, не очень-то посочувствовал ему. Лишь участковый милиционер, по такому случаю составивший протокол, старика пожалел, через сельсовет частично ущерб возместить обещал. И то, наверное, из-за своего недавнего пребывания в должности, поскольку не знает ещё о скупости Кузьмича и деньгах его, которых давно куры не клюют, и не только ему, старику, до закатного часа позволят безбедно жить, но и детям его, рано отпочковавшимся от родного дома, останутся.

Слушок прошелестел, будто в соседней Кузьминовке, скудной на фруктовые деревца деревеньке, незнакомцы, заехавшие на машине с заляпанными свежей грязью номерами, яблоки и груши по дешёвке продавали. Участковый вроде побывал там, интересовался по существу, да без толку – никто путного не подсказал о продавцах – разве сыщешь их теперь?

Сердчишко пожалеть бы Кузьмичу, не расстраиваться излишне: не последнего же лишился. Обзавестись бы новым волкодавчиком или обыкновенной дворняжкой, чтобы не скучно было время старческое коротать да следующего фруктового урожая дожидаться. Нет, не успокоился. Угадал, подкараулил приезд участкового из райцентра, откуда того за какую-то провинность к нам с понижением в должности перевели, в дверях его с низким поклоном встретил.

Как нарочно, в тот самый момент я мимо проходил, вот и шумнул участковый в раскрытое зарешеченное окно, в свою конторку пригласил.

– Не признаешь чья? – показывает он мне на кепку, лежащую рядышком с его фуражкой с красным околышем на чистом, без единой бумажки столе.

Знакомая кепка, клетчатая, с пуговкой на макушке. Кольки Японца, кажется. Точно его! Пуговка-то пришита жёлтой ниткой, мулине, как мамка сказывала. Наверное, другой не оказалось под рукой у пришивающей. Вспомнилось мне, как совсем недавно, когда мы с Колькой в степи, далеко от родника оказались, через эту кепку самую воду речную, процеженную, пили. Черпнёшь словно ковшиком полкепки водицы, поднимешь её повыше и ловишь струйку ртом. Хорошо речная очищается, грязный налёт внутри кепки заметный после… Но каким образом эта кепка здесь оказалась? На всякий случай отказываюсь признать:

– Не… Не знаю.

– Брешет! – вмешивается Кузьмич. – По его глазам вижу – знает он. Григорьевы только в Ильменёвке живут, как и он, да в Куроедовке, через речку. Точно, брешет малец, товарищ начальник!

– При чём тут Григорьевы? – спрашиваю я как можно спокойнее, потому что, как понял, Кузьмич всё подмечает. У Кольки Японца действительно такая фамилия, а Японец – это по-нашему, по-уличному: кажется, дед его с японцами воевал…

– При том, – говорит участковый. – Подписана потому что! Именная, так сказать. В обворованном саду найдена, улика. Чуешь, чем пахнет?

«Вон оно что, – соображаю. – Значит, хорошо, что мимо шёл, смогу теперь дружка предупредить – не признавался чтоб. От краснощёкого уйти бы только поскорее. От него всего можно ожидать». Прикидываюсь дурачком:

– А чем пахнет?

– Ворованными яблоками! – дёргается краснощёкий, на часы поглядывает: туго со временем, похоже. – Вот мы что сделаем. Собери-ка всех Григорьевых ко мне. Примеривать кепку будем.

– Всех, всех!

– Лет до десяти – двенадцати. Кепка-то детская. Выявив хозяина, быстренько клубочек размотаем. Верно, Кузьмич?

Что отвечает Кузьмич, не слышу. Бегу, думаю: как быть? Вскоре привожу к нему полтора десятка Григорьевых. По дороге обсказываю им, по какому случаю сборы, договариваемся как вести себя.

Участковый берёт со стола кепку, оглядывает собравшихся ребятишек:

– Чья?

В ответ молчание.

– Нет смелых, выходит. Что ж, начнём индивидуально, так сказать, говорит он и выбирает Толика Кудряша. – Примерь-ка, кудрявенький. Ты, вижу, пуще всех яблоки кузьмичёвские любишь.

Но Толику кепка маловата: понятное дело, он же старше Кольки Японца и здоровее. Следующему, Юрке Хрульку, напротив, великовата. А Юрану Чёрному как раз.

– Ага! – Довольный участковый усаживается за стол, грузно скрипнув стулом. – Значит, в самый раз кепочка-то… Попался, значит. Оказывается, вот кто до чужих яблок охоч!

Побледневший Юран отказывается:

– Не… не моя кепка!

– Чья же тогда, если не твоя?

– Не знаю…

– Вот за решётку посажу, сразу признаешь. – Участковый понарошку громко звенит ключами. – Ишь, какой шустрый сыскался. Запомнился ты мне с того ещё раза, с пожара. Отвертелся тогда, провёл меня. Теперь не проведёшь!

Испугался Юран напоминанием о пожаре, задёргался, хнычет почти.

– Так чья кепка, в последний раз спрашиваю? – добивает его участковый. При пожаре надо бы ему так Юрана спрашивать.

– Кольки Японца! – выдыхает Юран, показывает на стоящего рядом со мною Кольку.

– Предатель! – шепчу я, негодуя, как тогда, при пожаре, прошлой осенью. Думаю, как помочь невинному пацану. Угораздило же ему за несколько дней до кражи кепку свою в кузьмичёвом саду оставить, когда с матерью они чёрную смородину покупать приходили. Молодец Вовка Ангренский, нашёлся:

– Да не Колькина эта кепка. У него отродясь такой кепки с пуговкой не было. За синяк на него Юран показывает. Спросите пацанов, подтвердят.

– Правду Вовка говорит… Не Колькина кепка… Мстит Юран… – подхватывают разом почти все остальные Григорьевы.

Юран пытается возразить, но его срывающийся на писк голосок тонет в поднятом шуме.

В установившейся тишине после окрика участкового Вовка Ангренский добавляет:

– И, вообще, эта кепка не нашенских ребят. С другой деревни, может. Ведь Григорьевы не только у нас в селе, и в соседнем Малояшкине их навалом.

– Молодец! – ещё раз восхищаюсь Вовкой Ангренским. – Теперь краснощёкий совсем запутается. Да и со временем у него, ясней ясного, совсем туго: то и дело поглядывает на часы.

И вправду, участковый напяливает свою фуражку с красным околышем, взъерошивается словно красный петух:

– Надоели вы мне! Катитесь все отсюда… яблочком!

– Товарищ начальник, а товарищ начальник, – суетится Кузьмич, заглядывает в побагровевшее лицо участкового. – Брешут ребята. Их родителей надо пригласить…

Но участковый не хочет даже слушать старика, одёргивает его, настырного:

– Заладил: «Товарищ начальник, товарищ начальник… Родителей вызвать…» Караулить надо как следует свои яблоки. А так, не пойман – не вор! Всё! Ехать мне надо. Ещё схлопочу от начальства за опоздание… из-за этих чёртовых яблок, будь они неладны!

Под шумок я смахиваю со стола злополучную кепку, чтобы не видел её больше краснощёкий, выбегаю за ребятами.

Юран первым выскочил, не догонишь. Чует, достанется ему от Кольки Японца по-настоящему. Это Вовка Ангренский про синяк выдумал, никакой драки между ними не было…

Да, признаться, и у меня кулаки чешутся: никак не забудется пожар.

Глава седьмая. Богатырь

1

Речка наша становится весной многоводной и строптивой: затопляет огороды, выкрадывая чернозём, поднимается до приречных строений, силясь подмыть их, острыми кромками льдин ранит беззащитные ветлы… Жди теперь, пока угомонится она, в берега войдет, от мути очистится.

В такие дни, особенно субботние, мамке достаётся – десятки вёдер колодезной воды таскать для бани, для стирки. От меня, малого ещё, какая помощь, мешаюсь больше. Не раз подступала она к бате, мол, пора собственным колодцем обзавестись, но тот всё отмахивался: не горит, успеется. Допекла всё-таки, однажды вечером обрадовал он:

– Столковался с Богатырём. Придёт, как Ильменёвский колодец подправит. Так что магарыч готовь.

– Богатырь без магарыча обходится, – говорит мамка.

– Никак без него нельзя! Обвалится колодец.

– Не волнуйся, приготовила.

Люблю, когда про богатырей, до утра готов сказки батины про их удальство слушать. Думал, богатыри, как Царевна-лягушка или Кащей Бессмертный, лишь в сказке бывают. Оказывается, в нашей деревне свой Богатырь есть, который запросто колодцы строит и ремонтирует и может без магарыча обойтись, на всякий случай приготовленного мамкой. А что такое «магарыч»? Про журавель знаю, про бадью – тоже. А магарыч? Наверное, где-то внутри колодца для крепления ставится.

– Покажи «магарыч», – прошу мамку. – Вправду без него колодец обвалится?

– Может, налить? – смеётся батя.

– Тебе самому, гляжу, не терпится, – серчает мамка. – Чем смеяться над ребёнком, рассказал бы ему о колодце.

Слушается батя, берёт спичечный коробок, высыпает на стол спички, объясняет что к чему.

– А если сруб из досок сколотить? – интересуюсь я.

– Можно. И ровнее будет, и красивше. Только такой сруб быстро сгниёт, земля же вокруг, сырость. Потому дубовые венцы ставят, дольше они держатся.

Теперь все мои думы только о Богатыре. Еле дождавшись утра, бегу к Ильменёвскому колодцу. Километра два до него от нашего дома. Стоит он на отшибе, в самом конце бывшей Ильменёвки, от которой остались лишь четыре обветшалые, под соломенными крышами избы. Жильцы этих изб, наверное, и уговорили Богатыря колодец подправить. Батя говорил, молодежь давно не селится там, ближе к центру деревни строится, где самое необходимое: школа, магазин… Понятное дело, попробуй-ка каждодневно от колодца до центра по нескольку раз ходить, особенно в непогоду. Батя до женитьбы на мамке тоже возле этого колодца жил. Теперь от их избы и следа не осталось, заровнялось всё, заросло, словно не улица здесь шумела, а лишь эти самые четыре избы стояли.

Издали виден колодец высоким журавлём. Около никого. Я подхожу к нему, заглядываю в его пугающую глубину, вижу еле проблёскивающую сквозь замусоренную щепками, соломкой и прочим сором воду, трогаю позеленевшую от времени деревянную прохудившуюся бадью.

Июльское солнышко начинает припекать, и я в ожидании Богатыря хоронюсь в тени лохматого, начинающего усыхать клёна. Чую, сегодня примется он за свою богатырскую работу.

Колодец стоит на дороге в соседнюю Кузьминовку. Туда, похоже, и пылит колхозная полуторка с молочными бидонами в кузове. Следом на синем велосипеде катит Федя Попов, Поп по-уличному. Запоздало он с удочками собрался, утренний клёв уже прозевал.

А может, вовсе не на Ильмень он, а прямиком на другую большую речку Ток, где, сказывают, и сомы в человеческий рост водятся. Батя собирается всё в те края, к тётке Марье меня свозить, в Андреевку, да никак не соберётся.

За Федей Попом, обогнав бричку, пронёсся тарантас. Важно восседающий на нём пузан в шляпе даже не взглянул на колодец, поддал только ещё хлыстом чёрному как смоль жеребцу. А вот щупленький мужичок в бричке не побрезговал колодцем, повернул к нему свою смирную лошадку. Знает он, наверное, как и батя мой, что раньше чуть ли не очередь за водой у Ильменёвского колодца образовывалась. Скорее бы богатырь колодец наладил, тогда не только Федя Поп тормознулся бы, но и пузан из тарантаса вылез вкусной водицы попить.

Пока я рассуждал, мужичок успел лошадку к колодезному столбу вожжами привязать. Вот он достаёт из брички моток толстой верёвки, снимает доску, на которой сидел, обвязывает её посередине и крепит на колодезном срубе. Потом садится на сруб, жалобно скрипнувшим под ним, курит, надрываясь кашлем, и ловко суётся ногами в колодец.

«Помощник Богатыря, – догадываюсь я. – Приехал посмотреть».

Я выхожу из своего укрытия, подхожу к колодцу, осторожно заглядываю вовнутрь.

Вижу, как, опершись ногами в крепкие ещё венцы, для надёжности обвязавшись в поясе верёвкой, помощник богатыря осматривает сруб. Даже мне сверху видны несколько прогнивших, выжатых землёй венцов. Помощник богатыря простукивают каждую плаху, как докторша меня, приболевшего, простукивала.

Из крайней избы выходит Родимушка. Она валенки приносит бате подшивать, и я быстренько ныряю под клён. Не хочется бабке на глаза попасться, ещё расскажет мамке, что зазря у ихнего колодца болтаюсь, в другой раз не просто будет отвертеться.

Помощник Богатыря довольно долго в колодце возится. Наконец, вылезает, садится на скрипучий сруб, жадно курит, противно кашляя и весело толкуя с подошедшей Родимушкой. Затем сматывает верёвку, кидает в бричку, укладывает на место доску для сидения. Он собирается обратно.

«Поедет Богатырю докладывать, – решаю я. – Пора и мне домой, пока мамка не хватилась».

Вечером снова прихожу к колодцу. Вижу сваленные новенькие дубовые венцы, очищенные от коры и подрубленные по концам для связи с другими венцами. Всё так, как батя мне объяснял.

«Ясненько, – думаю. – Значит, завтра Богатырь точно к делу приступит».

Назавтра же мамка спозаранку на бахчи собралась, на прополку. Мне так не хочется ехать – вдруг Богатырёву работу прозеваю? – что хныкать начинаю, но, узнав, что на колхозной полуторке поедем и скоро вернёмся, мигом соглашаюсь: когда ещё на машине прокачусь, одна она на весь колхоз. И Богатырь вряд ли рано начнёт, ему же свет в колодце нужен.

– Пошли скорее, – сам тороплю мамку. – Опоздаем чего доброго, пешком потом придётся идти.

Успеваем в самый раз. Народу насело полный кузов. Детишек шофёр-весельчак Никола в кабине всех уместил. Меня, последнего, на колени берёт:

– Рулевым будешь!

Не обманывает. Как только выезжаем за деревню, ручонки мои на руль кладёт, показывает, что нужно делать, и даже руки свои ненадолго с руля убирает, отчего довольным поездкой на бахчи остаюсь, но всё равно ни на минуту про Богатыря не забываю, и как только возвращаемся, тотчас к колодцу бегу.

Издали вижу посверкивающее на солнышке новое цинковое ведро, какое и у нас дома есть: недавно их в сельмаг завезли, всем хватило.

«Не успел!» – чуть не плачу. Не дай шофёр Никола порулить, точно разревелся бы с досады, что из-за бахчей Богатырёву работу прозевал.

Возле кучи выброшенной колодезной грязи лежат заменённые, прогнившие до черноты остатки венцов. Внутри колодца посветлело и от белеющего ошкуренного нового дуба, и от чистой, без единой соринки воды, в которой, словно в зеркале, отражается небо. Верхняя надземная часть сруба осталась прежней, но прихваченная железными скобами теперь не шатается и не скрипит как раньше.

– Пить захотел?

Раздосадованный неудачей я и не заметил подошедшую с ведёрком бабусю.

– Сейчас достану, соколик.

Она ловит ведро, что теперь за бадью, неторопко перебирая железную цепь, опускает его в колодец.

– Легко-то как! Мне, старой, и то под силу.

– Богатырёва работа?! – спрашиваю и восхищаюсь я одновременно, хотя и так ясно чья?

– Угадал, соколик. Его! Спасибо ему. Помог и денег с нас не взял. Повинился ещё, что до такого безобразия колодец довёл. А ведь и не должен он бесплатно наш колодец ремонтировать. Сельсовет ему копеечку за этот колодец не платит. Списанный он, оказывается.

Слушаю её, правда, не совсем понимая, о чём она толкует, пью холодную, очень вкусную воду и плетусь домой, всё не успокаиваясь:

– Надо же прозевать… Э-эх!

Возле нашего дома стоит знакомая бричка. Смирная лошадка спокойно пощипывает разросшуюся у палисадника траву.

– Помощник Богатыря приехал! – радуюсь я. – Может, и Богатырь здесь. Говорил же батя, приедет сразу как с Ильменёвским колодцем справится.

– Богатырь у нас? – обращаюсь к мамке, накрывающую в избе стол.

– Богатырь-то у нас, а вот тебя где носит? – отчитывает меня мамка. – Живо мой руки и за стол.

Чудная мамка! Какая тут еда… Ничего не понимает! Я выскакиваю во двор, бегу к огороду, где батя колодец хотел рыть, возвращаюсь, заглядываю в приоткрытую мазанку.

– Потерял что? – слышится батин голос из палисадника.

Они сидят с помощником Богатыря на завалинке, возле постреливающего спелыми стручками акации. Богатыря не видно.

«Где же он? – думаю, оглядываю сад. – Не обманула же мамка».

– Кого ты ищешь? – спрашивает батя. – Если дружка своего Кольку Мужика. Так он давно спрашивал тебя.

– Богатыря ищу!

– Случилось что? – живо вскакивает помощник Богатыря, сильно волнуется за своего начальника.

– Погоди, Петро, – успокаивает его батя. – Разберёмся давай.

Он поворачивается ко мне, строго спрашивает:

– Так в чём дело?

Уяснив причину моего метания, еле сдерживая рвущийся наружу смех, разъясняет гостю:

– Понимаешь, Петро, как вышло-то. Меньшой наш не знает тебя, то есть что ты и есть Богатырь, а от нас наслышан о тебе как о колодезном богатыре… Вот и весь сказ!

Тут батя даёт волю своему смеху. Смеётся и Богатырь.

– Испугался, однако. Думал, дома неладно… Пойду-ка я, дядь Вань, что-то в груди ноет, не слечь бы, – говорит он, закашливается надрывно, надолго.

– Может, по стаканчику для сугрева? – предлагает батя.

– Нет, дядь Вань. Пойду отлежусь лучше. За колодец не беспокойся. Полегчает маленько и начну. – Он опять закашливается. – С Ильменёвским колодцем мне обождать бы с недельку, температуру и противный кашель сбить. Да стариков стало жалко: разве без воды жизнь? Потому и почистил, и подправил малость. На сезон хватит, а там уж капитально отремонтирую. Зима-то в этом году снежная выдалась и весна была бурная. Талая вода в колодцы попала, стенки срубов покорёжила, просыпавшейся землёй их заилила, дел мне наделала. Как назло, хворь ещё не вовремя… Но ничего, дядь Вань, выкрутимся. И уличные колодцы к зиме подготовим, и вам справим…

Тихонько отъезжает он на бричке, которую тянет послушная лошадка, а я смотрю вслед и удивляюсь: «Да какой же он Богатырь… если бате, далеко не богатырю, лишь до плеч достаёт?» Долго бы ещё стоял в недоумении, не выйди мамка и, надавав полотенцем, не загони в избу.

Теперь каждодневно поджидаю я Богатыря. Даже на пруд не иду, где все мои дружки и Федя Поп со своим велосипедом. Боюсь, вдруг опять прозеваю. Батя сказал, что с виду лишь он такой щупленький, а в деле – настоящий богатырь!

– Болеет всё, – говорит батя, когда опять про Богатыря спрашиваю. – Простудился сильно.

Кончился июль, за середину августа перевалило, а Богатырь всё не идёт. Вскоре мамка надевает тёмное платье, завязывается чёрной косынкой.

– Пойдём, – зовёт. – Богатырь умер.

– Как умер? – вырывается у меня. – Он же не старый ещё!

– Выходит, сынок, Боженьке так угодно…

Мы идём на Куроедовку, где Богатырёв дом, напрямки через речку, мимо сморенных жарой высоченных вётел. Кажется, сегодня они какие-то печальные, словно тоже узнали про Богатырёву смерть, оттого и горюют. И вода под переходом невесело журчит. Я иду за мамкой, и никак не верится мне, что Богатырь умер – разве богатыри умирают?

Возле Богатырёвой избы толпятся люди.

– Рак его съел, – слышу в разговоре старушек возле двери.

Увидев Богатыря в гробу мало изменившимся с последнего прихода к нам, чуть не кричу:

– И никакой рак его не съел! Вон он лежит!

На меня осуждающе цыкают. Мамка быстренько одёргивает меня, на мой торопливый шепоток отвечает, что потом, дома, всё хорошенько обскажет. Я замолкаю, но мне всё кажется, что взрослые ошибаются, что вот-вот встанет он, удивлённо посмотрит на собравшихся и скажет: «Долго же я спал!», потом увидит меня и вспомнит: «Ох, совсем про дядь-Ванин колодец забыл!»

На похороны Богатыря, несмотря на уборочное время, собирается много народу. Его гроб маленький и, наверное, совсем лёгкий, потому что мужики, несущие его на полотенцах в две пары, меняются не часто. Когда деда Константина хоронили, сторожа колхозного сада, частенько угощавшего нас, ребятишек, румяными яблоками, в три пары несли и через шесть-семь дворов опускали гроб на табуретки, вынесенные вместе со столом. Иногда до следующих табуреток менялись на ходу. И крышку от деда-Константинова гроба вдвоём тогда несли, а сейчас батя один справляется…

На кладбище, после прощального слова сельсоветовского председателя, самые близкие стали подходить к Богатырю и целовать ленту на его пожелтевшем лбу.

Батя накрыл гроб крышкой, прибивает гвоздями. Копальщики, молодые и крепкие ребята, пропускают под гробом верёвки, которыми живой Богатырь пользовался в своей колодезной работе, снимают гроб с табуреток и плавно опускают в вырытую яму.

– Прости, Петро, если что не так было, – говорит батя, словно умерший сможет услышать его. – Слишком мало ты пожил… – и вдруг, засопев, бросает в яму три горстя глинистой земли.

Надрывно причитает Богатырёва жена, плачут его детишки. Гулко стучат комья по крышке опущенного гроба. Люди прощаются с Богатырём. Я тоже бросаю вниз не успевшие высохнуть глиняные комочки:

– Прощай, Богатырь. Так и не удалось мне увидеть богатырскую удаль твою.

Дружно, в шесть лопат кидают землю копальщики. Быстро вырастает среди выгоревшей кладбищенской травы свежий могильный холмик.

Когда начинают устанавливать деревянный крест, слышу за спиной:

– Памятник бы ему на могиле поставить – колодезный сруб с журавлём и бадейкой. Сколько лет колодцы в порядке держал! От них и болезнь нашёл, потому что ради людей себя не жалел.

– Что и говорить. Безотказный, добросовестный мужик был. Чую, без него колодцам нашим недолго жить…

Оглянувшись, в одном из говоривших узнаю старика Кузьму, проживающего в одном из четырёх домов у Ильменёвского колодца, последнего колодца, отремонтированного Богатырём.

2

С похоронных поминок батя приходит с незнакомым лысоватым дядькой.

– Зять Богатыря, – представляется гость мамке, с кладбища сразу же вместе со мной поспешившей домой. – Малость вот не успел на похороны. Зато решил повременить с возвращением в город. Так сказать, на сельские хлеба прибыл.

– За Петра работать будет, – добавил батя. – Достань-ка, мать, магарыч колодезный, помянём ещё.

Мамка достаёт ёмкую бутыль с мутноватой жидкостью, тот самый «магарыч», без которого, как батя говорил, колодец обвалится. Смешно вспомнить!

– Помянем девять дней, и начну, – говорит дядька прощаясь.

– О чём он? – спрашивает мамка, когда тот, сильно пошатываясь, уходит.

– За наш колодец берётся. Говорит, навык по этому делу имеет.

– Что-то не верится, – качает головой мамка. – Не глядится он…

Однако, верный данному слову, Богатырёв зять берётся за дело, на следующее же утро после девятидневных поминок приезжает к нам на знакомой бричке с впряжённой в неё смирной лошадкой.

– Вот и прибыл, так сказать, – говорит он. – На помин тестя принять бы малость.

Батя не возражает. Они ещё раз прикладываются к «магарычу». Затем заметно повеселевший дядька бодро вскакивает, легонько щёлкает меня по носу:

– Прокатимся?

Ещё спрашивает – кто же из пацанов откажется! Мамка лишь не отказала бы. Она разрешает, и я быстрее дядьки вскакиваю в бричку. Мы привозим с Богатырёва двора дубовые заготовки для колодезного сруба, скорее всего приготовленные Богатырём как раз для нашего колодца, скидываем их поближе к огороду, где батя окончательно наметил рыть колодец.

– Начало положено, так сказать, – обращается он к подошедшей мамке, показывает на заготовки и привезённый инструмент, руки потирает. – Обстаканить бы!

Не совсем понимаю, о чём он говорит, но мама, видно, поняла:

– Тесть твой, вечная ему память, дело сначала делал.

– У меня свои правила… Уважить их надо бы, тёть Тань, иначе дела не будет.

– Сначала дело…

– А если, так сказать, лучше подумать?

– И не уговаривай…

– Ладно. – Дядька, явно недовольный мамкиным отказом, забирает топор и пилу с ножовкой, решает уехать. Меня, собравшегося было вскочить на бричку, не берёт:

– Далеко я…

Объявляется он только к сентябрьским заморозкам.

– Ездил в город, срочные проблемы, так сказать, утрясти, – объясняет он причину своего долгого отсутствия, энергично трёт руки. – А холодновато стало. Согреться бы!

Батя разливает остатки «магарыча». Однако же «согревшийся» Богатырёв зять не спешит браться за наш колодец.

– Проездил вот, потратил время, – говорит он. – А дело к зиме. Ревизию уличным колодцам необходимо произвести, подправить где, подлатать… чтобы потом не мучиться.

– Резонно, – соглашается с ним батя.

Теперь с утра самого ездит Богатырёв зять по уличным колодцам. Частенько к нам заезжает, и если удаётся ему до выпивки беседу с батей довести, то и меня с собой берёт.

– Пусть, так сказать, учится малец колодезному делу, – говорит-повторяется при этом – Не помешает!

Только не получается у него поучиться. Останавливается он у колодца, толкается около, во внутрь заглядывает и, как я заметил, ничего не сделав, кроме простукивания топором по верхним венцам сруба, заходит в одну из ближайших изб, по ему только понятному выбору. Меня же оставляет присмотреть за лошадкой. Я рад этому. С удовольствием глажу её, разговариваю с ней, Смирнушкой называю. Увлекаюсь, не замечаю возвращения Богатырёва зятя. Он весёленьким приходит. Словно довольный кот, мурлычет что-то себе под нос, кидает в деревянный ящик с инструментом помятую тетрадку с заложенным в неё «химическим» карандашом.

– На перспективу работаю. По насущным, так сказать, пожеланиям трудящихся, – показывая на тетрадку, говорит он совсем непонятное мне: – За зиму всё обмозгую с научной точки зрения и с весны развернусь как следует, фундаментально, так сказать. Образцовые колодцы у нас будут, с других мест за передовым опытом приезжать станут. Смекаешь?

– Не-е…

– Не переживай, Вовчик. Подрастёшь – узнаешь!

Вечером он завозит меня домой. Подгадывает подъехать непременно к приходу с работы бати, чтобы, перебросившись парой фраз, выйти с ним в сенцы, почему-то украдкой от меня и мамки, на какой-то – по выражению Богатырёва зятя – «посошок». А может, вовсе не то мне послышалось, тихо ведь, шёпотом почти было сказано. Потому смиряю своё любопытство, к родителям не обращаюсь. Засмеют ещё, как с «магарычом», без которого колодцы обвалятся, получилось.

Так и прокатался Богатырёв зять до зимы, никакого ремонта колодцам, как я видел, не сделав. И к нашему колодцу не приступил, поскольку снег валить начал, позёмить стало…

Опять весной, в половодье, мамка мучается с тяжёлыми вёдрами. Правда, помогать ей начинаю – трёхлитровыми бидончиками воду вместе с мамкой от колодца, что возле дома деда Фрола, таскаю. Только моя помощь не очень-то видная, ходьбы больше! Всё же таскаю водичку и Богатырёва зятя не перестаю ругать: не мог колодец нам сделать. И другие не подремонтировал. На каждом из них успел побывать и всё хорошенько просмотреть. Не слепой ведь и кое в чём уже разбираюсь. Даже самый лучший на улице дед-Фролов колодец рушиться начинает.

И мамка недовольна Богатырёвым зятем. Наслышанная о его «хождениях в народ» просит батю:

– Откажи ему. Толку всё равно не будет, а народ насмешим своей доверчивостью. Все ведь поняли, наверное, что за фрукт он. А ты, в отличие от других, всё наливаешь этому работничку-пройдохе, в собутыльниках держишь.

– Неудобно как-то теперь, – явно недоволен критикой батя. – Пусть уж начнёт, тогда и посмотрим. Вдруг потянет.

– Ой ли!

Подслушал словно Богатырёв зять нелестное суждение о себе, после майских праздников, покатавшись без меня по уличным колодцам, за строительство нашего наконец-то взялся. Инструмент привёз, с дубовыми заготовками с утра возится.

– Начну, пожалуй, со сруба, – пытается остановить он идущую на огород мамку, ладони трёт – Или с копки ямы начать?

– Какая разница? Лишь бы дело делалось, – отвечает мамка.

Не останавливаясь, проходит она мимо него. Похоже, не хочет замечать это давно понятное потирание. Батя же – на посевной, и Богатырёву зятю приходится начинать работу, как теперь я понимаю, без похмельного стакана. С этим работничком-пройдохой чему только не научишься!

– Первым делом подготовлю фронт работ, – рассуждает он невесело, забивая острое зубило в дубовую заготовку.

При постройке загона для кабанчика батя примерно такие по толщине брёвнышки одновременно тремя зубилами раскалывал – для ровного располовинивания. Об этом и говорю Богатырёву зятю.

– Не учи учёного, – отмахивается он, продолжая упорно долбить по единственному зубилу. Дерево трескается совсем не так, как хотелось бы, образуя две далеко не одинаковые части.

– Говорил, тремя надо!

– Не путайся, мальчик, под ногами! – кричит он.

Таким злым впервые его вижу. Оттого, думаю, он такой сегодня, что неудача с расколом вышла и «похмельного стакана» мамка не налила. Обидевшись на злюку, ухожу к бричке, жалуюсь Смирнушке:

– Тоже мне работничек нашёлся. Не может, а взялся курам на смех. Был бы жив Богатырь, мигом бы смастерил!

Привязанная коротко лошадка тянется к почерневшей соломе на крыше сарая. «Не покормил даже, – опять плохо думаю о Богатырёвом зяте. – Ещё угробит лошадку».

Достаю с лабаза навильник оставшегося с зимы зелёного ещё сена, отношу лошадке, расслабляю вожжи, чтобы могла свободно до корма дотянуться. Сажусь на боковину брички. Вижу лежащую в бричке круглую с зубьями железку, с отверстием посередине, точно такую же, как и на тяжёлом железном противовесе на нижнем конце деревянного «журавля». Ильменёвского колодца. Даже отколы, кажется, схожи. Запомнились мне эти отколы с того самого летнего дня, когда у колодца, отремонтированного Богатырём, вертелся.

«А может, эта железка, что в бричке, та же самая? – рассуждаю я. – Тогда, почему же снял её Богатырёв зять? Другой, лучшей, что ли, её заменил? Но Богатырь ведь до грамма отрегулировал железками противовес, чтобы старым людям легче было воду доставать!»

Любопытство погнало меня к Ильменёвскому колодцу. Издали увидел возле него людей. Незаметно подошёл поближе, за деревом притаился. Всех троих признал, прислушался к их разговору. Старый Кузьма толстой алюминиевой проволокой прикручивает к противовесу порыжевший от ржавчины плужный лемех с отвестием… Рядом с ним громко переговариваются Родимушка и другая бабуся, что водой меня сразу же после ремонта колодца поила.

– Вчерась вечером висела пропавшая железка.

– Может, со слепу ошиблась?

– Не ошиблась. Вижу ещё, слава богу, хорошо. Бычок мой в сарай не хотел заходить, всё тёрся об эту самую железяку с зубиками. Еле загнала.

– Тогда Богатырёва зятя работа. Он тут, видела, чегой-то с утра сегодня крутился, у противовеса раненько, как твой бычок, тёрся.

– Больше вроде бы некому.

– Этот хлюст с городу вполне может схулиганить. С утречка снять железку, а вечером её же и повесить обратно за… стаканчик хмельного при закуси, – подключился к их разговору Кузьма. – Анадысь у Васёны бадья оторвалась от цепи, в колодец упала. Так она, бедная, с неделю за ним ходила зазря. Причины разные находил, чтобы в колодец не лезть. Пока бутылку не выставила да сала шматок, и не подумал бадью вытащить. Так-то вот! Напустил туману научного, всю зиму нам головы морочил, а сам, как оказалось, ни хрена моржового, извиняюсь за выражение, не мыслит в колодезном деле. К тому же лодырь из лодырей. Кажись, и за Васёниной бадьёй не сам полез, нанял кого-то, сказывают, за полбутылки. И на любой работе, наверное, он таков, раз в городу своём не удержался с образованием. Шарлатан, одним словом! Тестя бы хоть уважал, не позорил своим поведением. Жаль, Петя рано ушёл. Туго колодцам, а с ними и нам тоже без него стало…

Слушаю старого Кузьму, соглашаюсь с ним. А ведь и вправду Богатырёв зять – шарлатан. Хотя и не знаю толком смысл этого слова, но уверен – худое оно, раз старик в сердцах его произнёс.

Пока я бегал к Ильменёвскому колодцу, Богатырёв зять – Шарлатан, располовинив с десяток дубовых заготовок, сел отдохнуть в холодочке. Наработался, видно, с непривычки: рубашка на спине взмокла, жидкие волосы некрасиво прилипли к лысине, дышит часто и тяжело. Увидела мамка уморившегося работника, пожалела, велит мне попить ему отнести.

– Бражка! – радуется Шарлатан.

С чего только, удивляюсь. Попробовал я её, пока нёс, не понравилась – кисло-горькая, противная. А Шарлатан вон с жадностью пьёт, большую кружку без отрыва опоражнивает, веселеет.

– Отец скоро будет? – спрашивает, мокрым платочком то и дело вытирает лицо и лысину.

– Не скоро… Посевная же!

– Ещё бы, – показывает он на кружку, просит: – Сходи к матери. Пусть ещё нальёт.

Мамка отказывает. Шарлатан не удивляется отказу, ничуть не серчает, как бывало. Даже пробует продолжить долбёжку, но тут же отбрасывает в сторону маленькую кувалду…

– Не ладится работа, – признаётся он. – Не с той ноги, видно, сегодня встал.

«Ясное дело, что не с той, – думаю. – Первый раз, наверное, за работу взялся. Кататься лишь горазд!»

– А съезжу-ка на Ильменёвский колодец, проверю – всё ли в порядке? – в тон моим мыслям говорит Шарлатан. – Поедешь?

– Не-е… – отказываюсь я. – Мне к дружку надо.

Вру, конечно, насчёт дружка. Просто не хочется с ним, Шарлатаном, ехать. Знаю, какое у него там дело: старый Кузьма ждёт не дождётся его приезда…

Не знаю, как он съездил к Ильменёвскому колодцу, только, вижу, заметно присмирел, безвылазно возится у нас, колодезный сруб мастерит: половинит заготовки, пилит, топором тюкает… Есть чем работать, хороший инструмент от Богатыря остался.

– Неужто за ум взялся? – удивляется мамка и впервые ошибается.

Повозившись несколько дней, Богатырёв зять вдруг исчезает, оставив в четыре венца поднятый сруб, щелистый и заметно перекошенный.

– Укатил наш работничек в город, сбежал по-нашему, – сообщает мамка закончившему посевную бате. – Не попрощался даже и на посошок не попросил. Устыдился или понял, что на дармовщинку больше не погостевать? Как думаешь?

Батя промолчал, лишь крякнул с досады.

3

В следующее половодье я уже вовсю начинать таскать колодезную воду, почти освобождаю мамку от этой необходимой работы. С трудом, но сам достаю её бадьёй, разливаю на два ведра.

– Молодец, сыночек, – хвалит мамка, радуется за меня, за зиму подросшего и окрепшего. – Теперь нам и колодец не нужен, лишь бы уличные подольше стояли. Без Богатыря пропадут ведь!

Сказала – как приговорила. За лето никто не отважился заняться ремонтом колодцев, даже чистку заиленных не произвели. К зиме совершенно их не подготовили, и до Нового года ещё приключения начались. Вначале на самом оживлённом колодце ураганом журавель перекосило, бадейку сорвало. Вместе с оборванной цепью упала она внутрь. Поневоле пришлось дядькам близлежащих домов собраться. Постояли, покурили они, пожалели, что нет Богатыря, кое как длинными жердями задвинули журавель на место, а вместо цепи проволоки на скорую руку накрутили, ведро повесили. Никто не захотел в обледенелую горловину лезь. Решили – пущай полежит бадейка внутри колодца, пока водица черпается. На этом и успокоились. Потом – на другой колодец пьяный водитель на тяжёлом бензовозе наехал, начисто верхнюю часть сруба снёс. Собрались другие дядьки, наскоро сколотили из горбылей временную коробку, вместо снесённого сруба поставили. При этом низ коробки не закрепили как следует с наземными венцами сруба, тоже стронутыми. Весной, когда оттаяла земля, эти верхние венцы свалились в колодец, мешая набирать воду.

– Ну и мужики пошли, – ругалась на всю улицу известная на всё село своей беспокойностью Лиза-депутатка. – За одного Богатыря не могут сработать. Срам!

Устыдились дядьки-мужики. Долго рядились, наконец уговорив на колодезные дела крепкого Митяя, умеющего железки гнуть и топором тесать.

Решил Митяй с колодца тёти Васёны начать, в котором бадейка за тину уже стала донышком цеплять. Эту чистку я не прозевал, с начала до конца посмотрел. Вот дядя Митяй натягивает длинные, считай, до пояса резиновые сапоги.

– Охотничьи, – подсказывает мне, притопывает, приплясывает ими.

Затем на голову поглубже, по самые уши, натягивает кожаную фуражку и по привязанной к колодезному столбу верёвке, обмотанной другим концом вокруг его пояса, лезет вовнутрь. Помогают ему двое дружков, на другой верёвке ведро опускают, с трудом его, полное грязью, вытаскивают, вываливают подальше. Долго возятся. Дядя Митяй вылезает из колодца мокрый и грязный с головы до ног. Не снимая сапог, роняя с них приставшую грязь, вскакивает в бричку, доставшуюся от Богатырёва зятя, еле выговаривает, стуча зубами:

– П-поеду б-баню т-топить. Т-так и п-пом-мер-реть не д-дол-лго!

К другим колодцам не подходит он, как ни просят его, как ни уговаривают.

– Ни за какие деньги! Тяжёлое это дело, не сдюжу.

Понимающе кивают дядьки-мужики, представляя себя внутри колодца. Впервые, быть может, осознают всерьёз, что не случайно покойного колодезного мастера Богатырём звали…

Всё больше и больше ветшают колодцы, из строя выходят. Видя такое дело, сельсоветовский начальник ничего лучшего не придумывает, как махнуть на них рукой и водопровод по улице провести. По его настоянию и за хорошую оплату вызванная из района бригада до морозов успевает трубы проложить и колонки поставить.

Сельсоветовский начальник собирает народ, хвалится:

– Спасибо мне скажете. Теперь никакой Богатырь вам не потребуется. Пейте на здоровье!

Но разве сравнить водопроводную воду с колодезной? Никак не привыкнуть к ней, железной ржавчиной отдающей.

– Старые трубы в траншеи закопали, – слышу я в разговоре мужиков. – Списанные, наверное…

К тому же наспех проведённый водопровод вскорости ломаться начинает. То трубы, одна к другой плохо подогнанные, разойдутся на самую малость, но вполне достаточную для попадания землицы; то возле прохудившейся колонки на радость уткам и гусям, непросыхающее болото от выбивающей еле видимым фонтанчиком воды образуется; то от водицы знакомым запашком потянет, оттого что навозная жижа с колхозной фермы в трубу просочится…

Ругают, слышу, дядьки-мужики сельсоветовского начальника, плюются, вижу, недовольные. И всего-то! Чем трепаться, лучше бы за колодец возле деда Фрола взялись! Он ещё не совсем обвалился, как другие…

О том бате говорю. Прислушивается он ко мне, подбивает для ремонта колодца нескольких дядек-мужиков. Но сам не может вместе с ними поработать – уезжает в районную МТС, машинно-тракторную станцию то есть. Извиняется он за такое, «магарыч» – смешно вспомнить! – им обещает. Поругиваясь, те вычищают всё же грязь, разбирают верхнюю часть сруба, но когда дело доходит до смены подгнивших внутренних венцов, разругиваются сильно и окончательно разбегаются. Чтобы заигравшаяся малышня не попадала в этот последний, ещё живой колодец на улице, заваливают его. Сбросили журавель, столб спилили. Возле них вижу деда Фрола.

Он радуется мне, верхом на Смирнушке правящего к пруду. Со Смирнушкой мы стали большими друзьями, после того как Митяй, отказавшись от колодезных дел, передал Богатырёву лошадку с бричкой в колхоз. Я частенько наведывался к ней на конюшню. Корочку хлеба приносил, ласково гладил Смирнушку, разговаривал подолгу. Конюх дядя Семён видел всё это и стал мне разрешать брать её на купание…

– Давай-ка, внучок, деревяшки во двор оттащим, – останавливает меня дед Фрол, кричит через дорогу бабе Марфе: – Верёвку неси.

Одним концом верёвки дед Фрол охватывает лошадкину шею, другим стягивает петлёй столб и журавель.

– Трогай! – командует, скорее, не мне, а лошадке. – Тащи последнее, что от колодца твоего хозяина осталось.

Смирнушка косится на меня.

– Трогай, – повторяюсь я за дед-Фролом, легонько поддаю пятками по её бокам.

Слушается она, с трудом стронув привязанные деревяшки, дотягивает их до нужного места. Дед Фрол освобождает лошадку от верёвки, не отпускает меня.

– Подсоби-ка подвинуть, – просит. – Одному не сладить.

Я спрыгиваю с лошадки, и мы вдвоём, поочерёдно берясь за концы тяжёлых деревяшек, подтаскиваем их впритык к сараю.

– Теперь порядок! – Дед Фрол садится на только что привезённый столб, вытирает рукавом выцветшей рубашки потное морщинистое лицо, неторопливо, мелкими глотками пьёт принесённую бабкой Марфой воду, протягивает наполовину опороженный ковшик мне. – На, охолонись.

– Водопроводная? – спрашиваю.

– Трубная. Какая же ещё…

– А мы с Куроедовского колодца пьём, что Богатырь возле своего огорода поставил. Богатырским его называю. Мамка к водопроводной никак привыкнуть не может. Да и я тоже. Утром и вечером туда хожу за водой.

– Молодец ты, Вовка, – хвалит меня бабка Марфа.

С изгороди – загородки ловко взбираюсь на лошадку, довольный похвалой обещаю:

– Я и вам буду приносить. Сегодня же вечером забегу за битончиком. Разве без колодезной воды жизнь?!

– Точно как Богатырь рассуждает, – слышу я бабкино. – Хороший помощник у Татьяны с Иваном растёт. И нам вот помочь собрался…

– Уважительный мальчишка, – поддерживает её дед Фрол. – Не по годам смышленый и серьёзный. За колодцы сильно переживает. Позаботится, знать, о них как повзрослеет, на родной улице Пети Богатыря колодезное дело по-своему продолжит…

«А почему бы и нет! – думаю. – Подрасти бы лишь скорее, сил да ума-разума в школе набраться!»

Глава восьмая. Лимонад

В сенцах громыхают вёдра, следом хлюпает отсыревшая дверь, впуская в избяное тепло мальчишеское:

– Христос воскрес!

От неожиданности чуткий Серый даже через латаное одеяльце больно достаёт меня коготками до живота.

– У-у, – замахиваюсь я на кота, но тот, поняв свою оплошность, вовремя отскакивает к печной задвижке, смотрит оттуда на меня светящимися в полусумраке глазёнками.

– Попадёшься ещё! – грожу ему, потирая окорябанное место.

– Воистину воскресе! – мамкин голос добрый, ласковый.

Свешиваюсь с печи: с кем это мамка христосуется? А, Ванька, братан мой двоюродный заявился, а я всё дрыхну. Словно подсолнечную шелуху, стряхиваю с себя остатки сна, нащупываю босыми ногами приступочку, соскакиваю на земляной пол. Насчёт деревянных туго. Батя говорит, не к чему они сейчас, мол, вот-вот Пестравка отелится, телёнка до майского тепла возле печки держать будем, а гусыня уже под койкой сидит в плетёной кошёлке, гусенята вот-вот жёлтенькие по земляному полу забегают…

Так и есть, без меня мамка справилась: в передней под божницей на белоскатертном столе красуется высокий пасхальный кулич, стеклянная ваза полна крашеных яичек.

– Чего же не разбудила? – чуть не хнычу с досады: так хотел мамке помочь, пораньше встать – и на те, проспал.

– Пожалела, больно сладко похрапывал, – не понарошку оправдывается мамка. – Только не горюй, вон они, с голубочками-то.

И вправду, по-моему она сделала. На покрашенных, синих яичках белые пятнышки, словно голуби в небе голубом парят. Не зря вчера этих голубочков на тетрадном листочке вырисовывал и вырезал.

– Колоться хошь? – толкает меня Ванька, пока мамка стол накрывает.

Мне и яичка с голубочками жалко и попробовать хочется, вдруг повезёт.

– Чур, первым бью, – ставлю условие, выбираю с вазы яйцо покрупнее, заострённое с одной стороны, мечу чуточку вбок подставленному Ванькой угодить, где скорлупа мягче. Зря стараюсь, моё трескается. Беру второе яичко: – Твоя очередь.

– Не надо, передумал, – дрейфит вроде бы Ванька, напротив, лишь подзадоривая меня этим.

– Нет уж, бей!

Усмехнувшись, он легонько тюкает моего в лобик, и опять приходится отдавать ему проигранное.

– То-то же, знай наших! – доволен Ванька. – Не простое яичко, золотое. С полсотни успел им наколоть. Не веришь? Глянь, в сенцах полнёхонек мешочек.

В сенцах, за пустыми вёдрами, впрямь стоит вместительный холщовый мешочек, полный разноцветных яичек.

– Да деревянное яичко-то! – не выдерживает Ванька. – Беспроигрышное потому.

– Не отличишь от настоящего! – восхищаюсь я подделкой, настолько гладкое оно и по форме похожее на настоящее, куриное.

Мамка зовёт завтракать.

– Дашь на время? – шепчу Ваньке, дуя на горячие щи.

– Угу, – кивает он. Не до разговоров ему, всё внимание на куске баранины – аж вспотел от усердия. Выходит, тоже постничал, хотя при бабке Прасковье ему куда сытнее живётся, чем мне. Бабка очень скупая, но для Ваньки, который с ней живёт, ничего не жалеет. Ишь, как вырядила! И ботинки новые, и костюмчик нестиранный ещё, не сравнить с моими домоткаными нарядами. А щи – вкусные! Наваристые! Батя у крёстных барашка резал, половину принёс. Отквитаемся, как наш подрастёт. Досыта нахлебались, можно и прогуляться теперь. Одеваюсь, спешу за Ванькой вслед.

– К обеду возвращайся, – провожает мамка. – Яичек с куличом поешь. Не забудь скотину напоить. Мы – к тёть-Тамаре на Куроедовку, не скоро будем.

– За яичками потом зайду, – говорит Ванька. – Не таскаться же с ними.

«Хорошо, – думаю. – Поможет воду скотине принести».

Серый раньше нас выскальзывает во двор, пружинисто вспрыгивает на отогревшуюся завалинку, жмурится от солнышка. Хочу погладить его дымчатую спинку, но не даётся он, отскакивает, не забыл ещё мой утренний замах на печке.

Двор наш сух, лишь у плетневого сарая вытаивает грязный лёд. Часть его, поколотая ломом, кинута поверх навозной кучи, возле которой деловито копаются куры с красным петухом. Под лабазом, в огороженном ветловыми жердями коровьем загоне, жуёт свою жвачку Пестравка, поглядывает на Бельчика, подбежавшего ко мне – принёс ли что? Видя, что пустой я, обиженно возвращается к своей собачьей конуре, где валяются обглоданные бараньи кости: понятное дело – голодному сытые не товарищи. Жалко Бельчика, приношу ему еду из дома. Рад он, благодарно тявкает, хвостом виляет.

– Бог своё дело знает, – заявляет Ванька, когда выходим на улицу. – К Пасхе всегда землю сушит. Прошлой весной в этих числах вовсю на лыжах катались, потому что Пасха поздняя была, в конце апреля лишь, а ныне Пасха ранняя, вот и снег рано растаял. Бог он есть, точно!

Я не спорю с ним. Он третий класс кончает, а я только собираюсь в школу, хотя назубок все буквы знаю и читать могу. Бывало, сяду возле окошка, навырезаю буковок из газеты и слюнями, взобравшись на подоконник, приклеиваю их к оконному коробу, слова всякие придумываю. Однажды из трёх букв изобразил, большие буквы подобрал, заголовочные, издалека прочесть можно. Вот батя и прочёл… Спасибо дядя Андрей куревом зашёл поживиться, отвлёк, а то бы батя свои изображения ремешком на спине оставил. Это он умеет!

Снега почти нет, только в палисадниках лежит, жидкими ручейками сочится, да кое-где на крышах, куда солнышко не достаёт. Всё же возле дяди Фрола на перекрёстке дорог грязь, как залив, каким саманные кирпичи при кладке домов связывают. Приходится Ваньке крюка в своих ботинках давать. Мне же в кирзачах можно напролом, но за компанию иду с ним. Ему в лапту не терпится поиграть, но ещё рановато, ближе к обеду соберутся лаптушники. Мне же скорее яичко деревянное испробовать хочется. Но, как нарочно, лишь взрослые навстречу попадаются, им не предложишь ведь колоться. Хорошо, Юрка Хрулёк возле дома своего крутился, два яичка мне проиграл.

Решили к Епифановичу идти. Там всю пасхальную неделю яички катают. В самый раз успеваем, только-только в ухоженном чуть покатом дворе игральную площадку подготовили: утоптали отогревшуюся землю, неровности выровняли, песком присыпали. Деревянную лопату к табуретке черенком прислонили, приклёпанным её железным лезвием вогнали в землю для устойчивости, глиной присыпали, утоптали гладко, чтобы плавный скат для яичек получился. Стали «канаться»: кому посчастливится верх длинной хворостины кулачком прикрыть, тот и начинает игру. Починком будет. Немного до верха остаётся, а мои пальчики в самом низу. Поверх моих поместились девчоночьи мягкие, под моими же – корявые и шершавые, они-то и прыгают вверх.

– Я – починок! – объявляет обладательница этих пальцев бабка Акулина.

– Обманываешь, бабуся, а грех ведь на Пасху обманывать, – встревает не участвующий в игре Ванька. – Ты пальцы сильно растопырила. Подожми их, и следующему в самый раз будет.

А следующий я. Уличённой бабке с неохотой приходится уступить мне звание починка. Дожидаюсь, пока все играющие катнут с лопаты яички.

– Все? – спрашиваю я, достаю яичко с голубочками и приступаю к своим починковским обязанностям.

Мне предстоит так катнуть яичко, чтобы попасть в любое из раскатанных по площадке. При попадании – забираю это яичко, а его хозяин выбывает из игры. И так до своего промаха, когда в игру вступает следующий по жеребьёвке. Моё же яичко останется лежать на площадке, и всё теперь зависит от того, как дальше пойдёт игра. Починку хорошо – яичек много, не промахнёшься. Попади, попробуй, когда мало их! В этом, казалось бы, простеньком деле сноровка нужна и глаз меткий. У меня ещё в прошлую Пасху неплохо получалось. А Ванька не любит он «катанку», выбивают его быстро.

Первой попыткой попадаю в яичко тёти Фёклы. Так ей и надо, горбоносой, не будет зазря крапивой жечь. Как-то в прошлое лето, неурожайное на огурцы, огуречник её обчистили. Лёнька Сержант, похоже: всё хвалился, что сочные огурцы уродились у Фёклы.

Так или нет, но досталось мне – угораздило возле её огорода удочку размотать…

Следующей выбывать из игры бабке Акулине, но упрямится она, спорит, а зря – все видели: коснулось моё с голубочками её рыжего, только камешек малюсенький перед её яичком лежал, оттого и откатилось моё после касания. Вот бабка Акулина и схватилась за соломинку. И камешек, наверное, сама подложила неприметно.

– Да ну её, – тянет меня Ванька. – Охота тебе спорить, с девчонками да бабками возиться. Пойдём лучше снег с Краковяковой крыши скинем: занятие интересное, и угостит, глядишь, чем-нибудь. Яичек же и так целый мешочек. Солить, что ли?

Краковяк здесь же, ждёт. Он – пастух наш деревенский. Слышал, пришлый он, из пленных поляков. После войны в деревне объявился, нанялся пасти на сезон, пропастушил срок, потом ещё на один согласился, да так и прижился здесь. Совсем плохо говорит он по-русски, лишь матерится чисто, почище наших бывалых остряков. Выпивает он редко, только если кто, жалеючи, по настроению или в счёт оплаты за пастьбу стопочку-другую нальёт по пригону стада. Однако в последнее время, как родственница его навестила, пить крепко начал, хотя пастушье своё дело, как и прежде, хорошо справляет. На гулянках стал появляться и, захмелев, просить гармониста сыграть «Краковяк» – танец такой польский, и топать тогда своими крупными, сильно насолидоленными сапогами да припевать что-то… Так и прилипло за ним: Краковяк да Краковяк. Настоящее имя постепенно забываться всеми стало, и сам он к липкому прозвищу быстро привык, охотно и радостно отзывался на него.

Быстро с крышей справляемся, удивляем Краковяка.

– Молодца, робята! – хвалит он и заводит нас в неухоженную избу, сажает за грубо сбитый, давно не крашенный стол, на котором сиротливо стоит гранёный пустой стакан. На подоконнике рядом с пустой миской и плохо вымытой ложкой валяется опорожнённая бутылка.

– Сяс, робята, сяс, – бормочет он, копаясь в таком, как и стол, грубо сбитом шкафу. Наверное, в одно время их кто-то из одного и того же материала сбил.

«Конфеты ищет», – думаю я, но ложки, оказывается, он для нас искал.

Потом вытаскивает из протопленной жарко голландки чугунок с картошкой, ставит на стол и лезет под кровать. «Конфеты ищет!» – думается опять. И вновь ошибаюсь. Поллитровку, закупоренную бумажным кляпом, достаёт. Оглядывает стол, бурчит в усы:

– Не хватат, – и во второй раз зарывается в шкафу.

«Теперь точно за конфетами!» – сладостная мысль навязчиво сидит во мне, не отпускает.

Краковяк ставит на стол ещё два стакана, зубами вытаскивает еле поддавшуюся бумажную закупорку, льёт по стаканам мутноватую жидкость.

– Спасибо, робята! – говорит он и опрокидывает содержимое стакана в себя без остатка, весело крякнув. – Харош!

Запускает ложку в чугунок, жуёт шумно и аппетитно.

– Чиго сядите? – вспоминает про нас. – Пийте. Эт, как ликарства… Лемонад! – и смеётся, довольный найденным для такого случая красивым словом.

– Давай! – толкает меня Ванька. – За Пасху!

Не знаю, как он, а я до сих пор самогонку не пробовал, и теперь, глотнув этой гадости, ошарашенно сижу, как вытащенная из речки рыба, с открытым ртом, прислушиваясь к растекающейся во мне жидкости.

– Ешь! – беспокоится за меня Ванька. Ему, наверное, приходилось уже пить такую гадость, знает, что делать, и я торопливо хватаю несколько ложек недосоленной картошки.

– Каково? – спрашивает Ванька.

– Противная! Больше не буду.

Краковяк забыл про нас, поёт весёлое, нам непонятное, видимо, на своём языке.

– Конфеты есть? – спрашиваю я у него, вдруг осмелев.

Он обрывает песню, удивлённо смотрит на меня, словно впервые видит.

– Нет… Конхфет нет! – вздыхает. – Вот лемонад тольки.

Он доливает остатки самогона в свой стакан, выпивает, не закусывая, и продолжает петь, теперь что-то тоскливое.

Мы потихоньку вылезаем из-за стола, выскальзываем на свежий апрельский воздух. На пригорке вовсю играют в лапту, и мы спешим туда.

Меня играть не берут, мал ещё. Усаживаюсь на сваленные фуфайки, наблюдаю, как Ванька то и дело промахивается при ударе, но поправляет свой промах вёрткостью в беге, не давая салить.

Солнышко докатывается до середины дня. Пора Пестравку с овечками поить. Я хочу встать, звать Ваньку домой, но какая-то доселе неведомая мне сила не позволяет мне подняться, кружит голову, смежает веки. Резко качнувшись, начинает вертеться земля, раздвигается бесшумно, и падаю, проваливаюсь я в бездонную чёрную яму. Кто-то хватает меня за плечи, пытается удержать, вытащить, но я всё лечу и лечу вниз, и конца не видно моему падению. Вдруг веет теплом, жарко становится, душно даже. Появляется скала с ветвистым деревом. Одна из веток цепко хватает меня и не отпускает. Под деревом сидит незнакомец с кульком конфет. Он протягивает его мне, но неожиданно появившийся Краковяк вырывает сладости, бросает себе под ноги, втаптывает в землю.

– Зачим портешь мальчека? Он лемонад любит, а ты конхфеты яму, – выговаривает он незнакомцу и прогоняет его. Достаёт из кармана своего огромного пастушьего плаща знакомую бутылку с бумажным кляпом, наливает полный стакан мутноватой жидкости: – Давай по последней!

Я отталкиваю Краковяка и… открываю глаза. Рядом преспокойненько, блаженно растянулся Серый, мурлычет себе. Внизу, за столом батя уговаривает дядю Лёшу:

– Давай по последней и кончаем праздновать.

Тихонько слезаю с печи, хлопаю дверью. В сенцах мамка закрывает старенькой фуфайкой окошко.

– Крепко спишь, – говорит она, не сердится. – Достучаться не могли. Пришлось раму выламывать.

Ванькиного мешочка с яичками за ведёрками не видно. Я выхожу во двор. Начинает тошнить, прячусь за навозную кучу, чтобы мамка не видела.

«За обман, наверное, за яичко деревянное Боженька наказывает», – думаю я, силясь припомнить, как всё было. До лапты припоминается, дальше – ничего, пустота. Подхожу к Пестравке, вижу стоящее возле неё ведро с недопитой водой. В воде плавают сенинки: поил, значит. Не сам, так с помощью Ваньки. Пестравка понимающе смотрит на меня и тяжко вздыхает.

Глава девятая. Атомные жёлуди

– Выбирайте, – продавщица бросает на прилавок несколько брюк. Она очень похожа на молоденькую студентку-практикантку, что в нашем сельмаге шахматные фигурки показывала: такая же улыбчивая и разговорчивая.

Мамке нравятся коричневые, по цене самые дешёвые. Тут же у прилавка начинает прикидывать их на мне.

– А вы примерьте, – показывает продавщица на зашторенную кабинку.

В кабинке я быстренько скидываю домотканые свои выходные, осторожно влезаю в ещё не купленные новые. Брюки что надо! В зеркале хорошо смотрятся, но мамка всё оглядывает, всё прикидывает.

– Не подойдут, коротковаты, – говорит она, относит брюки, другие приносит, чёрные. В поясе эти, как и коричневые, в самый раз, но длиннее, приходится подворачивать.

– Эти берём, – решается мамка. Дороговаты пусть, зато шерстяные и на вырост: до третьего класса носиться будут.

Ещё рубашку покупаем, правда, не белую, что мне сразу приглянулась, а голубого цвета, чтобы, по мамкиному рассуждению, не слишком быстро грязнилась и застирывалась.

Ещё ботинки хромовые приобрели, приятно поскрипывающие и такие блестящие, хоть глядись в них, как в зеркало.

Главное, ради чего приехали в город на колхозной полуторке, сделали. Два мешка картошки шофёр Никола подвёз прямо к дому, где квартирует моя сестра Люба. В лесном техникуме она учится, сейчас в деревне, на каникулах. Куплены мне к школе обнова и тетрадки в косую линейку, какие в сельмаг наш не завезли. Не забыли и про маленькую Надюшку, сестрёнку мою, бантик розовый для неё выбрали.

Быстро мы управились, задолго до условленного часа, когда Никола, загрузившись на станции колхозным добром, должен нас забрать у моста через Самарку. Нагулявшись по магазинной улице, с непривычки устав от городского шума и толкотни, заходим в парк, садимся передохнуть на скамейке напротив памятника Ленину. Ленина я сразу узнал, точь-в-точь как на открытке, присланной старшим братом Петром с Дальнего Востока. Он там служит сейчас – старший лейтенант, командир танка.

Пока мамка пересчитывает оставшиеся после покупок деньги, я от нечего делать читаю объявления про кино. Мамка досчитывает, спокойная сидит, даже улыбается чему-то.

– Пойдём в кино? – предлагаю я мамке. В деревне у нас плохо с фильмами: то киномеханик запьёт и не приедет, на три деревни он, то приедет, а тут моторчик у него не заведётся…

– Успеем ли?

– Успеем! Рядышком совсем. Видишь, на двухэтажке крупными буквами написано «ПОБЕДА», а рядышком, сверху вниз, «КИНОТЕАТР».

– ПО-БЕ-ДА, – по слогам читает она. За время учёбы в церковно-приходской школе в своё время больше молитвам её учили. На удивление быстро соглашается. Потому решилась, что дома не до кино ей. – Пойдём, раз такой ты у меня глазастый.

Покупаем самые дешёвые билеты, садимся на последний ряд. Можно и поближе пересесть, свободных мест много, так и делают соседи, как только кино начинается, но разве мамку с её совестливостью стронешь с места, указанного в билете?

Невесёлое кино, не понравилось мне, про Хиросиму какую-то японскую, на которую американцы атомную бомбу бросили, после чего люди этого города стали плакать, болеть и умирать. Зря пошли, лучше по мороженому бы съели.

Мамка утирает глаза концом белого платочка, жалеет японцев, будто взаправду это. В кино что угодно могут показать. Им-то что, делающим кино? Собрали денежки и ладно, а мамка вот до моста успокоиться не может, говорит, не понарошку показывают, о том слышала она по радио. Жалко мамку, не ходили бы лучше!

Август отсчитывает свои последние жаркие денёчки. Скоро в школу. Жду, никак не дождусь первое сентября. Наконец, этот день наступил. Утро тёплое выдалось, солнечное и безветренное, в самый раз обновой пофорсить.

– Не раненько собрался? – спрашивает мама, глянув на ходики, без устали мотающие маятник вот уж столько лет, сколько помню.

– Потихоньку я пойду…

– Ладно, иди, раз не терпится. – Она поправляет мне ворот новой рубашки, приглаживает короткий чёрный чубчик: к школе батя меня подстриг, и после привычной копёнки волос, выгоревших за лето до рыжеватости, я не узнаваем.

Поскрипывая новенькими ботинками, прохожу мимо тёти Васёны. Не поздоровайся я с ней, точно не признала бы.

– Чисто жених! – удивляется она. – Молодец Татьяна, разодела!

«А чем не жених? – думаю. – Жаль, Нинка Красивенькая не видит, спит ещё, наверное».

Впрямь раненько я собрался: Вовка Иванов ещё завтракает, на Кировской улице тоже никого из школьников не видно. Медленно иду. Кажется, все встречные только и смотрят, как я красиво одет. Лишь у школы догоняет меня Вовка. Договариваемся с ним вместе сесть, но учительница по-своему нас рассаживает, с девчонками. Мне с Нюськой сивенькой из Кагановичей достаётся предпоследняя парта в ряду. Ничего не поделаешь. С учительницей не поспоришь, сразу двойку по поведению поставит и за родителями пошлёт. Лучше с девчонкой посидеть, чем батин ремень спробовать. Брат Санька это хорошо знает, частенько ему от бати достаётся. Способный Санька, но хулиганистый, оттого и не выучился как следует, к брату Василию после семилетки укатил, рабочим в горячий цех устроился.

Учительницу Александрой Ивановной зовут. Интересно получается, как и брата Саньку, по-взрослому он Александр Иванович. Не одни мы у неё первоклашки, на другом ряду третьеклассники сидят, на нас свысока поглядывают. Александра Ивановна делит чёрную доску белым мелом на две части. На большей пишет примеры, и пока третьеклассники решают их, с нами занимается.

Мне совсем неинтересно палочки и крючки выводить или нараспев тянуть первые буквы алфавита, сразу бы за примеры: я и складывать, и вычитать умею, и таблицу умножения знаю. От сестры научился, подсказывала она, а я старался.

За мной на последней парте развалился куроедовский Толька Цо. Не хватило ему места в первом ряду. По годам ему в шестом бы учиться, в каждом классе по два года сидит.

На другой же день, как учиться начали, этот Цо в туалете ко мне с папироской пристаёт:

– «Казбека» курнёшь?

Я терпеть не могу курево. Хватит с меня того, что батя по ночам спать не даёт, встанет среди ночи курить и кашляет, кашляет… И слово своё бате и себе данное помню, не забылась порка за стащенные сигареты.

– Не, – говорю. – Скорее атомная бомба взорвётся!

Поговорка эта после кино про Хиросиму появилась. Мамка всю дорогу из города вздыхала, переживая увиденное, говорила, что ничего страшнее не видела. Тогда и поговорку про атомную бомбу я придумал, которую сказывал, если решительность проявить требовалось.

– Не желаешь, значит. Что ж, извини… конфеток для тебя не припас, – ехидничает Цо, больно по носу щёлкает. – Иди, гни свои крючки.

Старшеклассники, с интересом наблюдающие за нами, не заступаются, смеются только, отчего ещё обиднее становится.

– А ты… ты, – выпаливаю я, – лоб такой, а всё в третьем классе сидишь, штаны протираешь! Я же твои примеры запросто решу и таблицу умножения лучше знаю.

– Неужели? – Цо никак не ожидал возражения, уверенный, что «замарусю» и в класс побегу Александре Ивановне жаловаться, удивился: – Что ж, проверим давай. Скажи-ка, сколько будет шестью шесть?

– Тридцать шесть.

– А семью три?

– Двадцать один.

– Ого! – теперь уже знаниям моим удивляется он. – Келдыш!

– Сам ты Келдыш! – толкаю его. – Пусти, чего загородил? Вот приедут братаны мои, покажут тебе за щелчок и за Келдыша.

– Ох, и напугал, аж намочился! – ухмыляется Цо, всё же от двери отодвигается, похоже, побаивается моих братьев. На самом деле отстал он, оказывается, вовсе не поэтому. На следующем же уроке арифметики незаметно от учительницы суёт мне листок с примерами.

– Посмотри, – просит. – Не получается что-то…

– Не-е, – мотаю я головой, слишком свежа его издёвка в туалете. Понимает, конечно, почему отказываюсь, шепчет:

– Извини за щелчок. Чего не бывает! А Келдышем я не обзывался. Напротив, хвалил тебя. Если хочешь знать, Келдыш – математик знаменитый, могу про него книжку принести.

– Ладно, – говорю, – давай примеры.

Потому соглашаюсь, что хочется за третьеклассника попробовать, хотя приятно, конечно, слышать его извинение.

Быстро, весело прокатились школьные полсентября. Всякое случалось: и я ненароком кого-либо задевал на переменках, и мне доставалось. Нас, первоклашек, ясное дело, больше обижали. Не раз приходилось мне «атомную» поговорку свою произносить. И накликал! На последнем уроке в субботу Александра Ивановна сказала, что завтра под Тоцком учения будут с атомной бомбой и чтобы мы дома сидели.

Цо толкнул меня:

– Твоя взяла! Теперь точно курить не будешь.

По дороге домой я убеждаю Вовку Иванова:

– Не бросят. Понарошку всё. Потому и учениями называются, учатся то есть. Не по-настоящему бросят, не американцы же и не фашисты, свои учения проводят.

– Бросят! – уверен Вовка. Умный он пацан, по-взрослому рассуждает. – Яма от бомбы большущая будет. Деревьев посшибает множество, а оставшиеся чёрные листья будут ронять… Вот увидишь!

– Посмотрим, чья возьмёт, – остаюсь я при своём мнении. – Недолго ждать.

Коля Мужик, чуть не дотянувший возрастом до первого класса, как и Нинка Красивенькая, поджидает меня на скамейке возле нашего дома, семечки грызёт. Он уже слышал о бомбе. По радио, оказывается, передавали. Подговаривает меня:

– Махнём… поблизости посмотреть.

До Тоцкого, по рассказам мамки, не так и далеко: в войну с Федей не раз пешком туда ходила она продавать солдатам, готовящимся на фронт, сливочное масло и махорку, чтобы хлебушка на вырученные деньги купить.

Нравится мне Колина задумка.

– Можно бы, – говорю. – Не проскочить только, часовых по всем дорогам наставят.

– Проскочим! У моей родни в Пронькине, недалеко совсем от Тоцкого, путёвый пацан есть, все ходы и выходы знает. С ним и проскочим. До ночи сегодня поближе пробраться надо к ихнему штабу, ночку там переждать, а утречком оглядеться, сообразить, что к чему. Главное – под бомбу не попасть, ближе к военным командирам держаться, они уж себя точно поберегут.

– Котелок варит! – хвалю его за план. – А как с родителями быть? Нельзя же не отпросившись.

– Ерунда! – У Коли и на это ответ готов, отличник прямо. – Понарошку скажешь матери, что на рыбалку с ночевьём пойдём с Емелей. С ним я уже договорился за ведро ранеток. Придётся у Ветловых стащить, пока не собрали. Емеля на пронькинском пруду посидит, рыбки наловит и посмотрит, как бомбу взрывать будут, – ближе всё же. Понял? Мамка моя с ним отпускает. Она видела Емелю, просила только, чтоб осторожнее были. И твоя должна отпустить.

Легка на помине выходит с вёдрами мамка, за водой собралась. Коля Мужик торопит меня:

– Отпрашивайся. Быстрее нам надо, не успеем.

– Не разрешит, – отвечаю тихонько. – С пустыми вёдрами…

Видя мою нерешительность, Коля сам начинает:

– Тёть Тань, можно нам с Емелей на рыбалку с ночевьём?

– Нет! – решительно отказывает мамка, словно разговор наш подслушала. – Дел слишком много набралось, и баньку топить будем.

Напуганная завтрашней бомбой, на все лады ругая тех, кто надумал сбросить её в людном месте, всего по прямой в каких-то двадцати километрах от нашей деревни, мамка, кроме привычной стирки перед баней, ещё сбор с огорода последних помидоров затевает, даже до капусты добирается – рубим крупные кочаны.

Лишь перед пригоном стада, в накинутой фуфаечке после баньки выхожу я на улицу. Возле дома Коли Мужика стоит ненашенская машина с брезентовым кузовом. В кабине за рулём дремлет солдат. Командир его, как и мой старший брат, с тремя маленькими звёздочками на погонах, весело болтает с красивой и незамужней тётей Феней, мамкой Коли Мужика. Сам Коля возбуждённо рассказывает набежавшим ребятам о своих сегодняшних приключениях.

– Не проскочил! – говорит он мне и начинает рассказывать, наверное, повторяясь. – Всё по уму делали с пронькинским пацаном. Одну-единственную ошибку допустили – в Маховку зашли, не знали, что маховских всех до единого вывозят в Пронькино и другие ближайшие деревни. Совсем, видать, рядом с местом учения были… Вот так и угодили по-дурацки на крючок, словно караси глупые. Обойди мы стороной Маховку, всё в порядке было бы. Эх, не повезло!

Ему можно позавидовать: не проскочил пусть, зато военные до дома его прокатили – не каждому так повезёт! С такими мыслями и засыпаю я, чтобы пораньше встать.

На следующий воскресный день, удавшийся солнечным, мамка ни на шаг не отпускает меня от себя, задолго до объявленного времени начала учений времени загоняет домой:

– Порисуй лучше, чем на страхотину атомную смотреть.

Она садится за шитьё и, с утра наработавшаяся, незаметно придрёмывает. Воспользовавшись этим, выскальзываю во двор, но находящийся там батя, как ни прошу, не оставляет с собой, опять загоняет в избу, замок снаружи на дверь вешает. Пробую через окно в палисадник выскочить, где батя не увидит, но мамка, как назло, уже вторые рамы успела поставить. И окна наши, жаль, не на Тоцкое, лишь в сенцах окошко в нужную сторону. Остаётся только им воспользоваться. Дотягиваюсь до него, поставив на табуретку два посылочных ящика.

Неожиданно и быстро всё происходит. Только успеваю к окошку приткнуться, ладошкой пыль с надтреснутого, скреплённого замазкой стекла вытереть, как от сильного наружного давления стекло это шумно лопается и рассыпается вдребезги. Осколком ранит мне щёку. Невольно отшатываюсь от тёплого, жаркого даже, дыхания воздуха, не удерживаюсь на посылочных ящиках. Падаю и вижу поднявшийся чёрный столб, закруглившийся сверху, словно огромный чёрный груздь вырос на высоченной ножке…

На грохот, вызванный мной, выскакивает в сенцы мамка. Придремавшая, никак не поймёт она – что случилось? По моему лицу струится кровь, дверь снаружи закрыта…

Перепуганные родители раствором марганцовки, ещё с мая приготовленного для нашей Пестравки от комариных укусов, промывают мне ранку. К счастью, неглубокая она, и ударился я не шибко, так что скоро отпускают меня на улицу.

Там всё спокойно и обычно, словно ничего не произошло, лишь встревожено кружащие над деревней птицы и выдавленные во многих окнах стёкла напоминают о сброшенной бомбе. Зато разговоры теперь только о ней. Колю Мужика мать загнала в погреб, чтоб знал, как обманывать, и, не видевший даже с моё, с открытым ртом слушает он Сержанта, заблаговременно залёгшего на Красном бугре и всё увидевшего с начала и до конца.

Несколько дней после взрыва сельсовет стеклит стёкла. Пользуясь бесплатностью стекления, некоторые стёкла про запас набирают. Окна нашей избы целыми остались, в сенцах лишь выдавило. Батя сам стеклит, без сельсоветских обходится.

Постепенно разговоры про бомбу стихают. Село продолжает жить своими бесконечными делами, которые никакая бомба не отменит.

Ровно через год, следующей осенью, при сборе желудей для колхозного свинарника шофёр Никола завозит нас ошибочно к Маховке, деревянно белеющей новыми щитовыми домами. Сразу припоминается мне рассказ Коли Мужика и становится понятным – почему людей выселяли из Маховки. Разметало, выходит, её взрывом всю, словно и не было… До того сильна бомба оказалась!

Никола разворачивается на косогоре, с которого хорошо просматривается дальний колок с редкими деревьями. Почернелые, с разветвлённой без листьев кроной, схожи они с тем огромным атомным грибом-деревом, виденным мной в окошко. И рассуждения Вовки Иванова припоминаются. Прав он оказался – не понарошку бросили, по-настоящему. Жаль, нет уже Вовки – на пруду спасал братишку своего, а сам не выплыл… Не смогли откачать.

Жёлуди сваливаем во двор свинарника.

– С пронькинских и дракинских лесов! – кричит Никола старшему свинарю дяде Вите, батиному другу. – Атомные жёлуди!

– Ничего страшного, – отвечает дядя Витя. – Съедят без приправы, бзыкать лишь шустрее будут.

– А мы от их мяса не отравимся? – беспокоится Никола.

– Живы будем – не помрём! – смеётся старший свинарь, прошедший войну. Красная Звезда красуется на его спецовке. Не расстаётся он с боевым орденом: переодеваясь, перекручивает его – выходная ли одежда, рабочая ли.

Притаскиваю домой полный мешочек желудей. Мамка, узнав, откуда они, вываливает их подальше к огороду:

– Заразимся ещё!

– Не помрём – так живы будем! – говорю я по-дядевитиному, перевираю, потому мамка улыбается, хочет поправить меня, но задумывается вдруг и соглашается со мной:

– Верно, однако: не помрём – так живы будем…

Красный петух наш внимательно слушает мамку и уводит своих послушных кур от высыпанных красивых желудей.

Милины каникулы

Глава первая. Первые впечатления

В свои восемь с половиной лет Миле не приходилось ещё бывать в селе Старояшкино, где родились, провели детские и школьные годы её бабушка Вера и дед Володя. Там и друг к дружке они потянулись, чтобы потом, в городе уже, выучившись, свадьбу сыграть, сыночка Диму, Милиного папу, родить.

Став горожанами, Вера Петровна и Владимир Иванович не забывали свою малую родину. При первой возможности приезжали к старикам-родителям по хозяйству помочь. Конечно же и в Осинках – сельской рощице – побывать, родниковой водой там в жару охладиться; прогуляться по простроченным среди зарослей тропинкам ещё одного зелёного островка – Вётлам, прославленным на всю округу грачиным гвалтом…

Когда не стало родителей Веры Петровны, избу не продали. Заботиться стали о ней. Огороду не дали амброзией и бурьяном зарасти…

Из областного города, где Мила с рождения жила, дорога до родной деревни бабушки Веры и дедушки Володи была неблизкая. К тому же, при отсутствии своего транспорта, и довольно затруднительная. Приходилось поездом две с половиной сотни километров до станции Бузулук ехать и дальше ещё с четверть того – автобусом. До самого их села если. Чаще он только до райцентра Грачёвки ходил, откуда на остатние пятнадцать километров попутку ловили. Поэтому бабушка с дедушкой внучку с собой не брали. «Маленькая ещё, – говорили. – Успеется!»

Миле не хотелось ждать. В предмайские сборы деда Володи в село настойчиво попросилась:

– Возьми меня, дедуля. Не маленькая уже, первый класс заканчиваю. Хочу на коров посмотреть, парного молочка попить.

– Отчего бы не взять, – не сразу отказал ей дедушка. – Только несподручно в этот раз. Некогда будет тобой заниматься. И домашней работы накопилось, и рыбалка с ночёвкой намечена… Да и у тебя сейчас забот невпроворот. Учёбу надо достойно завершить. С тройками в село негоже заявляться. Скажут, такая девочка миленькая, а оценки совсем некрасивые!

Он обнял разом погрустневшую, зашмыгавшую было курносеньким носиком внучку:

– Не переживай! С бабушкой скоро поедешь. Не на три-четыре дня, как со мной, а на пару месяцев самое малое. С началом твоих каникул и соберётесь. Устраивает?

– Ладно, подожду, – согласилась Мила с доводами деда.

В оставшееся до конца учёбы время, помня дедушкины слова, в школе старалась, чуть было в отличницы не выбилась. Но с первых же дней каникул стала торопить бабушку с поездкой в деревню, дедушку в помощь подключила:

– Обещал ведь!

– Я только за, – поддержал тот.

Не устояла Вера Петровна перед ними:

– Уговорили. Завтра и поедем.

– Ура! – запрыгала, захлопала в ладошки Мила. – Наконец-то!

Прокатиться поездом пожелала.

– На нём долго ехать, – не согласилась Вера Петровна. – Целых шесть часов!

– Зато не укачает, как в автобусе. И от бензина не затошнит.

– К тому же, – продолжала отговаривать её бабушка, – в Бузулуке на автобус нам нужно успеть. Поезд же отправляется рано утром. А тебя ведь, соню-засоню, не поднимешь.

– Я встану. В поезде досплю.

Вера Петровна подивилась настырности внучки. Частенько потакавшая её капризам, и на этот раз чуть было не уступила. Но вовремя вспомнила, что ей в Пенсионном фонде непременно надо быть завтра с утра.

– Не получается на завтрашний поезд, – сказала она. – Откладывать на послезавтра – не резон: время теряем. Так что едем в обед на «газели». Её как раз на днях до Грачёвки напрямую пустили. Часа за четыре туда докатим. А там до села рукой подать.

Увидев наплывшую на Милино личико тучку неудовольствия, добавила:

– Если не согласна со мной на «газели» трястись, жди дедушку. Ему ехать на поезде сподручнее. Он, как железнодорожник, льготный проезд имеет. И тебе, школьнице, на каникулы хорошая билетная скидка на поезд предусмотрена, чего нет на «газели». Как, дед, на это смотришь?

– Я не против. Только вряд ли скоро вырвусь. Хотя буду стараться скорее со своими делами справиться, – ответил Владимир Иванович. – Придётся тебе, внученька, малость потерпеть с поездкой на поезде. Подождёшь?

– Нет уж! С бабулей поеду. Выдержу тряску.

– Тогда собирай сумку, – распорядилась бабушка. – Тёплую одёжку положи. Не на день едем. Всякое с погодой приключиться может…

Желающих ехать на «газели» до Грачёвки оказалось с избытком. Обилечивал сам водитель. Хорошо, Владимир Иванович пораньше на вокзал приехал, лучшие места для них занял.

…Мила сидела у окошка на втором ряду, живо интересовалась увиденным.

– Какой длиннющий! – удивлялась мосту через реку Сакмару на выезде из города.

– Ого, сколько высоких огоньков! – показывала на трубы-факела, когда проезжали мимо газзавода. – Кто их зажигает?

– Гора на горе… Тяжело, наверно, машинам на крутизну взбираться? – беспокоилась на холмистом Сыртовском перевале.

Вера Петровна старалась доходчиво, в силу своих знаний отвечать на вопросы внучки и на другие достопримечательности её внимание обращала.

Налюбовавшись проплывающими за стёклами микроавтобуса быстро сменяющимися картинами, Мила незаметно задремала. Несмотря на неприятную тряску на некоторых ремонтируемых участках асфальтовой трассы Оренбург – Самара, вскоре она, приткнувшись головой в колени бабушки, уснула.

После районных посёлков Переволоцкого и Новосергиевки по недавно проложенной окружной, огибающей город Сорочинск, с трассы свернули на Грачёвку.

Вера Петровна удивилась водителю, рискнувшему на короткую, но, по слухам, очень плохую дорогу. И несмотря на это, конечно же обрадовалась:

– Через Покровку поедем. А это уже близко к дому. Правда, попутку до нашего села на кузьминовском повороте ждать придётся. Зато не надо через Бузулук высиживать лишнюю сотню километров и в село от райцентра потом транспорт искать за немалые для пенсионерки деньги…

– Опять большая река, – прервала её мысли как раз у сорочинского моста проснувшаяся Мила. – Как называется?

– Самарка, – пояснила Вера Петровна. – Она значительно меньше Сакмары, которую проезжали. Но известна тем, что в саму Волгу впадает. Слышала о такой великой реке?

– Учительница рассказывала. Матушкой её называла, – оживилась Мила. – Она, как и папа, родилась на Волге, очень её любит.

– Да, папка твой – настоящий волжанин. В каких-то ста метрах от волжской воды роддом стоял…

Короткая дорога оказалась не только тряской, ещё и глухой. На довольно длительном пути даже маленькой деревушкой ни разу не пахнуло. Лишь насосы-качалки да редкие сооружения нефтяников прорисовывались за жидкими лесопосадками.

– Здесь всегда глухомань была. Иногда охотники тревожили эти места, – показывала Вера Петровна внучке на внушительные, кое-где поросшие лесочками холмы, мимо которых проезжали. – Дорогу же эту не так давно нефтяники проложили как времянку, для своих надобностей. Но, как говорится, нет ничего постояннее, чем временное. Нефтяники и сами сейчас, по окончании буровых работ, ею пользуются – контролируют свои качалки и разные другие установки. Для их больших машин дорожные ухабы и рытвины нипочём, потому даже о простейшем ямочном ремонте они не очень-то беспокоятся. А сорочинским и грачёвским дорожникам, прямого отношения к этой трассе не имеющим, на неё ни копейки не выделяется. Ездить же все ездят по ней, по существу бесхозной…

Только на территории Грачёвского района, о чём информировал дорожный указатель, показалось первое от Сорочинска поселение.

– Деревня Покровка, – продолжила свои пояснения Вера Петровна. – Совсем рядом она с нашим селом. Здешние ребята со мной в одном классе учились, мимо Казённого пруда в нашу среднюю школу ездили. Автобус «Бузулук – Покровка» в то время через наше село дважды в день ходил. После прокладки нефтяниками этого вот асфальта его маршрут резко изменился. Через другой пруд стал он проходить. Вот мы к нему и подъезжаем, – она показала на тянувшееся от Покровки водное пространство с рыбаками на берегу. – Скоро и Кузьминовку проедем. На Ильмень-речке она стоит, что от нашего села течёт. Столетие назад волостным селом Кузьминовка была. В твои годы ходила я сюда, в здешних посадках смородину собирала. Две улицы, помню, тогда в деревне были. Теперь в ней всего несколько домов осталось…

Когда проехали мост через Ильмень, Вера Петровна засобиралась, попросила водителя остановиться на повороте на Старояшкино.

– Сидите, – отозвался водитель. – До места отвезу, как договаривались с вашим мужем. Он и попросил меня прокатиться по этой короткой дороге, будь она неладна!

«Джентльмен! – благодарно оценила Вера Петровна заботу мужа. – Хотя мог бы и сказать о своей договоренности с водителем, без сюрприза для меня обойтись…» Повеселела она, к внучке обратилась:

– Здесь каждая ложбинка, каждый взгорок мне знакомы. Шихан-гора, к примеру. Вон она впереди высится. И речка Ильмень, само собой. Внизу она деревцами да кустарниками и камышовыми зарослями отмечена. Раньше просёлочная дорога от Кузьминовки совсем рядышком с ней пылила. Потом уже нефтяники выше асфальтную проложили. Спасибо сельсоветовской главе Валентине Герасимовне, что в обход села. Она, будучи в то время республиканским депутатом, на этом настояла…

Быстренько до села домчали. Вера Петровна попросила водителя остановиться у водонапорной башни. Тот же от неё уверенно свернул с пригорка вниз:

– Знаю, куда править. Не раз Владимира Иваныча из Грачёвки привозил.

«Оказывается, они знакомы. Потому и не отказал, – подумала Вера Петровна. – Тем лучше для нас с внучкой».

Мила оглядывала хорошо видимую с пригорка улицу с близко стоящими другу к другу домами, которые показались ей во многом схожими. Среди них она выделила голубой дом под красной крышей с высокими берёзами в палисаднике.

«Вот бы под ними сейчас на покрывале в тенёчке полежать», – размечталась она. Словно прочитал её мысли водитель, как раз к приглянувшейся ей избе подрулил:

– С приездом!

От предложенных дополнительных денег он отказался. Вера Петровна поблагодарила его, повела внучку во двор.

Мила оглядела двор, нетерпеливо спросила:

– А где же, бабуля, корова?

– У нас нет коровы. – Вера Петровна открыла дверь веранды, стала заносить сумки. – Чтобы её держать, здесь надо постоянно жить, на зиму сено готовить…

– Жалко, – немного расстроилась Мила. – Хотела парного молочка с дороги попробовать, на поросят и кур посмотреть…

– Парного у Раи, тёти твоей двоюродной, вечером попьёшь. Вот пригонят стадо, и дойдём до неё. Там же на поросят, и на кур, и на другую живность наглядишься. У них с дядей Фаритом её вдоволь. Куры же надоедят ещё… соседские. Их, больших любителей поклевать огурцы и помидоры, из «огурешника» гнать придётся. Вон, кстати, они у забора бродят. Видишь?

– Вижу. Подойду поближе.

– Ну полюбуйся… В избу потом зайди. Пока я с вещами разберусь и есть приготовлю, на диване там поваляешься.

– Лучше на дворе побуду. А можно под берёзами на покрывале полежать?

– Нежелательно. Не убрано там, и местные, проходя, глазеть будут. Сейчас раскладушку вынесу, возле яблони в холодке поставлю…

…Концовка мая выдалась жаркой. Не стал исключением и Милин первый день в селе. Всё же к вечеру солнце поубавило свой пыл, и отдохнувшая с дороги Вера Петровна решила заняться огородом.

Пока она определялась с привезёнными семенами и рассадой, Мила прогуливалась по двору. Он был довольно обширный: метров тридцать шириной, по длине – и того больше. Основным строением конечно же была жилая изба с четырьмя окошками на улицу и двумя – во двор. С обшитыми доской саманными стенами, под железной крышей, она, несмотря на свой полувековой возраст, неплохо гляделась. Моложавость придавала ей крытая оцинкованным листом новая, во всю длину избы деревянная пристройка. В продолжение избяного торца шла глухая стена веранды с баней внутри и высокая, до сарая, шиферная ограда, закрывающая от соседского глаза дровяник, закуток-свинарник и туалет. От сарая, поставленного вдоль задней стороны двора, до соседской бани тянулся штакетник. От него, вдоль другого соседского забора – дощатого, до погреба с насыпным вокруг его творила земляным холмиком в два ряда зеленели несколько яблонь и дюжина вишен и слив. За этим погребом вдоль забора до мазанки на уличном углу был беспорядочно свален стройматериал. Между мазанкой и избой красовались въездные двухстворчатые ворота и такой же высоты отдельная входная дверь-калитка.

Оглядывая всё это, Мила заметила на заборе большую бело-серую кошку.

– Киса, киса, – позвала она её. – Иди ко мне, мохнатенькая.

Та приняла приглашение и, тотчас пружинисто спрыгнув, подбежала к девчонке, стала тереться о ноги, замурлыкала.

– Бабуля, – крикнула Мила. – Смотри, какая красивая кошка!

– А, Васёк пожаловал, – выглянула из веранды Вера Петровна.

Услышав своё имя, кот оставил Милу и быстро припустил к хозяйке, замурлыкал обрадованно.

– Ну, здравствуй, Васёк! Сейчас Мила тебя городским хлебушком угостит.

Кот понюхал вынесенный Милой кусочек, но есть не стал, вновь повернулся к хозяйке, требовательно замяукал.

– Не голодный, гляжу… Молочка желаешь? Не забыл, знать, мою прошлогоднюю щедрость. Ладно уж, получишь молоко, как только Рая нам вечером бидончик нальёт.

– Откуда он взялся? Расскажи, бабуля, – попросила Мила, стала поглаживать не обращающего на неё внимания кота.

– Это сынок нашей Василиски. Ты же помнишь, у нас в городе кошка жила. Крупная такая, с большим беличьим хвостом. Дедушка в позапрошлое лето её сюда привёз, мол, нечего кошке в городской квартире бездельничать, пусть лучше в деревенской избе обнаглевших мышей гоняет. На зиму здесь же у соседей оставил после того, как окотилась она. Котят, уродившихся в её красивую бело-серую масть, быстро по соседским домам разобрали, кроме одного, слабенького. За зиму котёнок этот, Васьком названный, окреп… Видишь, каким здоровячком стал? – Вера Петровна потрепала кота за уши, продолжила: – Только без матери он остался. Пропала Василиска. По всей видимости, собаки её загрызли. Не поддавалась она им, смело в драку лезла, сынка защищая… В очередной приезд мы забрали Васька у соседей. Но по привычке он больше у них и крутился. Но, проголодавшись, заявлялся к нам, еду требовал.

Васёк, словно понимая, о ком и о чём говорит хозяйка, ещё настырнее стал мяукать, пока всё же не раздобрил её. Вера Петровна нашла в углу веранды алюминиевую миску, положила в неё несколько ложечек открытой за обедом сгущёнки, разбавила водичкой:

– На, лакай из своей посуды. А нам на огород пора…

Они прошли в «огурешник», расположенный сразу же за штакетником. В бытность родителей Веры Петровны следом за сбором последних овощей его полностью вскапывали лопатами и вилами под новые грядки и лунки. Теперь же даже там, где надобно, не был вскопан. Остальную площадь занимали клубника, крыжовниковые и смородинные кусты, заросли сливы и дичающей черешни…

– Маловато здесь земли для всего запланированного мной, – прикинула Вера Петровна. – К следующему посевному сезону придётся вырубить лишнюю поросль или же, напротив, дать ей в полный рост подняться, до сплошного сада «огурешник» довести.

Пока же, до совета с мужем, решила она не в «огурешнике», а на огороде, от кур соседских подальше всё посадить.

Огород начинался сразу же за «огурешником». Когда-то он, с оградой из дубовых столбов и длинных жердин, до самой Ильмень-речки доходил, занимал полгектара чернозёма. Сейчас же была вспахана лишь часть его, порядка двадцати соток.

К нему прошли через вторую калитку в штакетнике, впритык к сараю, по тропинке мимо высоких вишен, разросшихся за боковой оградкой «огурешника» до рощицы.

Половина огорода была засажена картофелем, давшим уже первые всходы.

– Прямые ряды, ровные квадратики, – заметила Мила.

– Дедушка постарался. Он ещё лук двух видов посадил. Видишь, как солдатики в строю стоят. И чеснок хорошо поднялся, – радовалась Вера Петровна огородным всходам. – Давай и мы свой овощной вклад внесём, для начала помидорам и перцам жизнь дадим.

Они высадили всю привезённую из города рассаду, водичкой напоили.

– На сегодня достаточно, на ужин, считай, заработали! – дала отбой огородным делам Вера Петровна. – Завтра продолжим. Всяких семян понемногу повтыкаем, от моркови до арбузов…

Усталые, но довольные с огорода вернулись. Только-только руки помыли, как первые гости объявились. Родственница Веры Петровны Маша с внуком пришла.

– Вот, Мила, и первый товарищ твой, – сказала Вера Петровна. – Лёшей его зовут. Поговорите друг с дружкой, познакомьтесь. А мы с бабой Машей о своём потолкуем.

– Сколько тебе лет? – спросила Мила. – Мне восемь с половиной.

– Восемь скоро будет. А ты умеешь на велосипеде ездить? Вон он у ворот стоит.

– Могу. – Мила привычно оседлала двухколёску, по двору лихо проехалась. – Хороший велик.

– Новый…

– Лёша, идём, – вмешалась баба Маша. – Коров уже скоро пригонят, а нам ещё к тёте Зое надо зайти… Велосипед можешь Миле на денёчек оставить. Вы же с мамой завтра с утра в Бузулук к дяде Валере на день рождения едете.

– Ладно, – с явной неохотой согласился Лёша. – Бери, Мила. Только аккуратнее гоняй. У нас ведь не асфальт…

Пообещав беречь велосипед, Мила хотела немедля на нём промчаться, но Вера Петровна не разрешила:

– Успеется. Закати его в веранду. К тёте Рае пора. Вот гостинцы приготовлю и пойдём.

Вовремя они на улицу вышли. Как раз коровы по ней запылили.

– Ого, какие рогатые! – прижалась к бабушке Мила. – Не забодают?

– Нет. Смирные они. Им лишь бы еды побольше. Видишь, как жадно траву щиплют! Словно за день на пастьбе не наелись.

– А что у них под животами? На мешочки пожие, с торчалками…

– Молодчина, наблюдательная, – похвалила внучку Вера Петровна. – Выменем эти мешочки называются. В них-то как раз и копится молоко, а потом выдаивается через соски, которые ты торчалками назвала, действительно ведь торчат…

К ним подошли девочки.

– Баба Вера, это ваша внучка? – спросила одна из них.

– Внучка. Милой её зовут. А тебя – Даша, если не ошибаюсь?

– Да. Можно поиграет она с нами?

– Сегодня не получится. Мы уходим сейчас. Завтра приходите…

Пастух припозднился с пригоном коров. Загнав их по дворам, хозяева, как водится в селе, и сами в них попрятались: и подоить, и поужинать… Потому по пути к Рае никто Вере Петровне с внучкой не встретился. Только у Раиного дома крупная овчарка их поджидала, громко гавкнула при их приближении.

Мила испугалась, за бабушку спряталась.

– Не бойся! – успокоила её Вера Петровна. – Это же Валет! Он узнал меня и поприветствовал по-своему. Ну, здравствуй, дорогой! На-ка, послужи!

Поймав на лету брошенный кусочек хлеба, пёс раньше гостей протиснулся в приоткрытую калитку ворот.

– Какие люди и без охраны! – встретил их уже подходивший к калитке дядя Фарит, по-хозяйски предложил: – Проходите, проходите. А мы, признаться, и не ждали.

– Приехали вот. – Вера Петровна подала узелок с гостинцами. – Рая где?

– Доит. А вы проходите в избу. Сейчас чайку поставлю. Пока она с молоком будет возиться, душу погреем.

– Успеем ещё почаёвничать. Ты лучше внучке моей живность свою покажи. Для неё это всё впервые, интересно.

– Сделаем экскурсию! – Хозяин взял маленькую гостью под локоток, повёл к сараям. – Повезло тебе, Милочка. Как раз и свинка, и барашки приплод дали.

С распахнутыми глазами и раскрытым ртом наблюдала Мила за липнущими к мохнатым овечкам кудрявыми ягнятами. Так загляделась, что не обратила внимания на вывернувшегося из-за угла барана, вдруг вдарившего рогатым лбом в перегородку закутка, где стояла Мила. Хорошо, дядя Фарит вовремя убрал её ручки с оградки:

– Осторожнее! Этот рогатый товарищ и покалечить может. Не любит он чужих.

В свинарнике Мила любовалась шустрыми поросятками, которые при её появлении, оторвавшись от сосков развалившейся большущей матери, потянулись к ней своими маленькими пятачками. Только Мила, после барана, не осмелилась их погладить…

Хорошо посидели городские гости у гостеприимных Раи с Фаритом. Уже затемно с молоком, сметаной и творогом возвратились домой. Уставшая за день, переполненная впечатлениями Мила, едва коснувшись подушки, тотчас уснула крепким сном.

На следующее утро, только-только успела она полакомиться творожными варениками, как заявилась Даша.

– Своди-ка Милу в магазин за продуктами, – попросила её Вера Петровна. – Потом поиграете.

В магазин как раз привезли хлеб, народ собрался.

– Это чья же такая красавица? – полюбопытствовала бабка, за которой девочки в очередь встали. – Не признаю что-то.

– Из города приехала на Интернациональную улицу, – пояснила Даша. – С бабой Верой.

– С какой такой Верой?

– Бабы Сани, которую недавно схоронили, – уточнила Даша.

– Опять не совсем поняла…

– Пети Кудряша дочь, – дружно подсказали ей односельчане. – У неё муж Володя Кондрачёв. В Оренбурге они живут. Кто же их не знает! До тебя одной только никак не дойдёт…

– Всё, всё, теперь мне ясно, – сконфузилась бабка. – Стареть, видно, стала, на память слабеть. Раньше не видела её, потому и спросила.

– А вы и не могли видеть Милу, – поддержала бабку Даша. – Она в первый раз приехала…

На обратном пути Даша предложила поиграть у девочки, с которой вчера вечером к ним подходили:

– У Лены кукол, поделок всяких много.

– Ладно, пойдём к ней. Только у бабушки разрешения спрошу.

Вера Петровна не возражала:

– На обед все к нам приходите. Вкусненькое что-нибудь приготовлю.

– А можно ещё Алину с Кариной позвать? – осмелела Даша.

– Зови. Сколько же вас будет? – прикинула Вера Петровна. – Пятеро, получается. Не мешало бы ещё сыру и крабовых палочек прикупить на салатик.

– Можем ещё раз в магазин сходить, – вызвалась Даша. – Пойдём, Мила.

Мила о велосипеде вспомнила, одна решила съездить:

– Дорогу знаю. Заодно и прокачусь. А вы с Леной к моему приходу игрушки разложите.

После ухода подружки Мила, удивлённая и довольная тем, что в селе все о её бабушке и дедушке знают, поинтересовалась упоминанием о Кудряше и Кондраче.

– Кудряшом моего папу звали. Из-за мелких кудрей, как и у меня, словно специально накрученных, – объяснила Вера Петровна. – А Кондрач – это дед твоего дедушки Володи, Кондратий Илларионович, которого никто из нынешних сельчан, даже самых старых, в глаза не видел. Потому что ещё в царские времена, сто лет тому назад, он куда-то уехал из села и пропал без вести. Всё равно до сих пор всех из его родни Кондрачами кличут…

Быстро сгоняла Мила на велосипеде до магазина. По дороге домой на мостике через речку остановилась, боясь наехать на пасущихся как раз у его схода гусей с маленькими жёлтыми гусятами. Потихоньку хотела обогнуть стаю, но на неё вдруг с шипением двинулся гусак, а следом и гусыни устрашающе вытянули шеи. Сильно трухнула Мила. Хотела было и велосипед уже бросить и побежать от них назад по мостику. Да сильнее, чем за себя, за велосипед испугалась: вдруг исцарапают его гуси своими клювами, что тогда Лёше скажет? Обещала ведь в целости и сохранности вернуть! Умудрилась всё же вскочить на сиденье и резво крутнуть педалями.

– Фу! – перевела дух, когда гуси остались позади. – Как Змеи Горынычи налетели длинношеие!

– Они те ещё кусаки! – посмеялась Вера Петровна над только что пережитом внучкой. – Так-то они незлобивые. При гусятах только агрессивными становятся – берегут их, на любого кинуться готовы, кто поблизости окажется. А ты в такой период как раз и встретилась с ними. Я тоже в детстве старалась от них подальше держаться. Правда, ни разу от них не пострадала. А вот дедушке Володе, он сказывал, они надолго запомнились. С малолетства щипали его гусыни, что на яйцах сидели под кроватью, на которой он спал. Протянет спросонья ножки, а гусыня тут как тут – получите! Потом гусак частенько по двору гонял его, несмышлёныша ещё бесштанного, когда пытался с гусятами поиграть. Мамка выручала! И позже он, в школьные уже годы, от них натерпелся. В каждом дворе разводили тогда гусей, по очереди пасли. Гнали их до Казённого пруда, который на пути к Покровке, мимо неё мы вчера проезжали. Пруд и сейчас ещё не высох, на талых водах держится. Так вот, сидел он на запруде и следил, чтобы не уходили гуси далеко от воды. Особенно при созревших хлебах хлопотно было. Поле-то рядышком совсем, вдоль всего большого, длинного тогда пруда заманчиво желтело спелыми колосками. Вслед за гусаком каждая стая, вволю наплававшись и посидев на берегу, норовила зёрнышком полакомиться. Только одних от поля отгонит, глядь, другие свой запретный путь туда дружно правят. Набегается за день, к вечеру еле ноги волочит. А гуси и на обратной дороге не прочь куда-либо вильнуть, на какую-либо заманчивую дармовщину. Однажды не выдержал, как сам рассказывал, шибанул особо наглого гусака палкой по башке, считай насмерть. Хотел он выкинуть его подальше в заросли, благо крутой овраг рядом был, да не посмел. Правдивым рос! На руках до дома подбитого донёс. Пришлось родителям потом двумя гусями рассчитываться за его минутный гнев, – закончила Вера Петровна свой рассказ. – Ну ладно, заговорила я тебя. Беги к подружкам. Поди заждались уже. Через пару часов жду.

Мила вышла на улицу. Её радовало ласковое небо в безоблачной синеве, зелёная с остатками одуванчиковых золотинок сочная ещё трава вдоль дороги, доцветающие акации и сирени в палисадниках изб. К одной из них она шла во второй день пребывания в селе в свои первые школьные каникулы.

Глава вторая. Трясогузки

Мила, просыпаясь после сладкого сна, вставать не торопилась. В сумраке избы с плотно зашторенными окнами любила поваляться под верблюжьим одеялом на бабушкиной перине, которую специально для неё достали из кладовки. От саманных стен, даже за май не успевших как следует прогреться после зимы, тянуло прохладой, и перина с одеялом были очень кстати. С полчасика, самое малое, нежилась она в тёплой, мягкой постели, и пока выходила во двор, июньское солнце уже успевало, прокатившись над высокими приречными вётлами, осушить обильные росы на подросших до первого укоса травах.

– Проснулась? Ещё денёк к своим восьми с половиной добавила? – доброй улыбкой на симпатичном округлом лице встречала её Вера Петровна. В туго обтягивающей грудь блузке, в джинсовых шортах, подчёркивающих её стать, она выглядела намного моложе своих шестидесяти с небольшим лет. – Быстренько умывайся и за стол.

На завтрак к ставшему привычным молоку, после утренней дойки приносимому тётей Раей, добавлялись ежедневно сменяемые хозяйкой кушанья: глазунья с домашней колбасой, блинчики, творог со сметаной… К чаю, помимо конфет и печенья, ставились сбережённые в подполе-погребке прошлогодние вишнёвое варенье и мёд. На третью неделю гостевания Милы в селе на столе появилась первая созревшая в огороде клубника.

Мила в охотку быстро управилась с ягодами.

– Вкуснятина! Спасибо, бабуля! – поблагодарила она затеявшую постирушку бабушку. – Ещё бы клубнички!

– Сама за ней сбегай… Только поспелее выбирай.

Мила поспешила в «огурешник», где у сливовых зарослей сочной зеленью стелилась полудикая клубника. За редкие и недолгие наезды из города в своё, можно считать, дачное подворье Вера Петровна никак не могла облагородить её, и она, разветвляясь своими цепкими усиками, настырно вползала в лунки смородинных и крыжовниковых кустов. Просить же о том родственников, в её отсутствие присматривающих за домом, баба Вера не решалась. Видела, у них самих забот невпроворот. С благодарностью довольствовалась тем, что с огородным поливом они помогают, с избытком насаженным ею овощам засохнуть не дают.

Вернулась Мила быстро, без ягод, но с известием. Подбежала к развешивающей бельё бабушке, затараторила:

– Гнёздышко там… В клубнике… С яичками… Пойдём посмотрим.

– Откуда взялось? – удивилась Вера Петровна её сообщению о гнёздышке. Она вытерла фартуком мокрые руки, стянула косынкой растрепавшиеся кудряшки. – Что ж, пойдём глянем на твою находку. Заодно и клубнички наберём.

Не успели они подойти к ягодной плантации, как оттуда, из-под разлохмаченного крыжовникового куста, стремительно выпорхнула маленькая птичка. Крикливо крутнувшись над ними, она опустилась на жёрдочку высокой загородки «огурешника». Была птичка серого цвета, с чёрной грудкой и белым брюшком. Часто потряхивая длинным чёрно-белым хвостиком, она беспокойно вглядывалась в приближавшихся к её гнезду пришельцев.

– Неудачно устроилась, – не одобрила Вера Петровна выбранное птичкой место гнездовья. – Сильным дождём мигом зальёт, не говоря уже о поливе.

Она осторожно перенесла свитое из тонких прутиков, кореньев и стебельков трав гнёздышко за валик лунки.

– Какие миленькие! – Мила хотела было взять одно из двух яичек белого цвета с еле заметными сероватыми пятнышками, круглившихся на мягко устланном тряпочными лоскутками, пухом и шерстью донышке гнезда, но не успела.

Взлетевшая с жёрдочки птичка с воинственным криком ринулась на людей, склонившихся над её гнёздышком, чуть не полоснула широко распахнутым крылышком, словно маленькой острой косой, по Милиному личику.

– Ой! – испуганно отшатнулась она от гнезда. Не поддержи её бабушка, упала бы навзничь на колючий крыжовник.

Птичка взмыла вверх, заверещала ещё сильней. На помощь ей подоспела другая, такая же, только потемнее опереньем, видимо, будущий папаша.

– Кыш! – замахнулась на них прихваченным для ягод ковшиком Вера Петровна. – Не тронем ваших яичек. Клубнички вот возьмём чуток и уйдём.

Не испугались птички от её окрика и замаха, не улетели. Вдвоём уже совсем рядышком с ней просвистели они в новой атаке.

– Всё, всё… Уходим. – Вера Петровна поправила сдвинутую птичками косынку, кинула в ковшик пару десятков запунцовевших ягод и с тесно прижавшейся к ней внучкой покинула «огурешник». – Смелые птички, умеют постоять за себя, – зауважала она отважных защитников своего гнезда. – Молодцы!

– А как их зовут? – к Миле, сильно испугавшейся, вернулся дар речи. Округлившиеся было и без того большие светло-серые с зеленоватым оттенком глаза под тонкими дужками бровей стали прежними, красивыми и весёлыми.

– Трясогузки, если не ошибаюсь. Видишь, как они хвостиками-гузками трясут. Оттого и название своё получили. Дедушка хорошо в них разбирается. Приедет вот забирать нас, подскажет. Скоро должен быть.

– Уже? Так быстро! – разом поскучнела Мила, шмыгнула курносеньким, как у бабушки, носиком. – С подружками не наиграюсь…

– Не переживай, – успокоила внучку Вера Петровна. – Не скоро ещё деда Володя будет. Только к сбору вишни подъедет. К тому времени и птенчики появятся. Может, подрасти и улететь успеют.

– Правда! Подсмотреть бы, как они из яичек вылезать будут, – размечталась Мила, повеселела. – Поможешь, бабуля?

– А моей помощи и не требуется. Сама проследишь всё по порядку: и как снесёт птичка нужное количество яичек, и как высидит их потом, с дружком своим кормить птенчиков станет…

– Так она же не подпустит меня к гнёздышку.

– А ты и не лезь, не тревожь зря птичку. В её отсутствие ходи, рано утром или же когда солнышко сядет. Лучше, конечно, утром. Виднее.

– А почему именно в это время? – живо заинтересовалась Мила, следом за бабушкой присела на скамейку возле пристройки к избе, взяла из ковшика ягодку.

– Им же, птичкам, как и людям, после хлопотного дня отдых требуется. Поспать нужно, сил набраться. – Вера Петровна со знанием дела стала рассказывать о трясогузках: – Слышала, стайкой они у речки на вётлах и осинах ночуют, в густых ветках попарно спать устраиваются. С первыми солнечными лучами петь начинают, с чириканьем и писком задорные мелодии выводить. По-своему радуются утру, друг с дружкой милуются. Потом, потряхивая хвостиками, летят мухами, жучками-паучками разными кормиться, гнёздышко своё проверить, яичко новое снести…

Мила открыв рот слушала бабушку, даже про клубнику, что в тонких пальчиках держала, забыла.

– А ты ешь, ешь, – напомнила ей Вера Петровна, поближе к внучке пододвинула ковшик с ягодами, продолжила свой рассказ: – Хорошее у трясогузок сейчас времечко. Почти беззаботное. Дальше хлопоты серьёзные начнутся. Как только по природе положенные яички снесёт, птичка их высиживать будет. Дней десять, не менее. Дружку тогда кормить её придётся, охранять от кошек и других любителей полакомиться ею самой. А там и птенчики из яичек вылупятся, растить их надо будет, на крыло ставить, от хищников разных беречь…

Теперь Мила в постели не залеживалась. С утра пораньше в огород бежала, тихонько открывала поскрипывающую калитку в «огурешник», осторожно подбиралась к гнёздышку, радовалась каждому новому яичку…

Однажды, дотемна заигравшись с подружками, намотавшись в уличной беготне, она позже обычного спать легла. Попозже и встала. Направившись к огороду, уже издали заметила нырнувшую к гнёздышку птичку. Ту, что из двух ею виденных темнее опереньем. Притаившись под разросшимся возле калитки клёном, стала наблюдать за ней. Птичка не задержалась у крыжовника. Тут же шустро выпорхнула оттуда, с лёту прихватила клювиком подвернувшуюся стрекозу, вновь нырнула вниз. При следующем взлёте на пустующую площадку рядом с клубничной плантацией опустилась, где раньше огурцы и помидоры росли.

Затаив дыхание, Мила следила за тем, как птичка, безостановочно тряся длинным хвостиком, туда-сюда носилась на своих длинных ножках, собирая с земли невидимых издали насекомых, как с хорошим уловом снова шмыгнула к гнёздышку в клубнике…

– Кормит подругу, которая в гнезде яички своим брюшным пухом греет, деточек высиживает, – разъяснила бабушка внучке действия птички-кормильца. – Теперь её до самого появления птенцов нельзя тревожить, из гнезда выпугивать. Без неё яички охладятся, птенчики в зародыше погибнут… Хорошо, подфартило птичке. Клубнику почти всю собрали. Оставшиеся мелкие ягодки не скоро подрастут. Да и немного их. И шланг вчера от овощных грядок перенесла, смородину с крыжовником как следует полила. Знала, что вот-вот на высидку наша птичка устроится. Пусть не тревожится теперь вместе с верным дружком своим, спокойненько себе сидит…

Весело отлистывались Милины деревенские летние денёчки. С девчонками, с которыми быстро сдружилась, интересно и разнообразно время проводила. На тетрадных листочках в клетку они картинки цветными карандашами рисовали, тряпочные и пластилиновые поделки выдумывали, выставки из них организовывали. Стихи и песенки разучивали, концерты для взрослых давали. Не забывали и подвигаться. Играли в прятки, салки, прыгалки всякие. На велосипедах по длинной улице гоняли. Мила тоже быстро каталась, от деревенских, более крепких подружек не отставала. Своими тонкими ножками в сандалиях крутила педали так шустро, аж не заплетённые в косички волосы за плечами тёмным шлейфом развевались.

Вера Петровна расщедрилась было купить велосипед для Милы, но хватало того, что бабы-Машин Лёша и соседский Илюша одалживали.

Без купания, само собой, не обходилось. Жаль, не в пруду, что раньше близко, на задах изб, за огородами водной гладью синел. Давно уж прорвало сильным весенним половодьем его плотину, с развалом колхоза так и не восстановленную. В жару, где бы ни играли, то и дело бегали во двор к внучке деда Григория: там из двух больших колёсных покрышек от трактора «Кировец» хозяином дома был сооружён вместительный бассейн. В нём и плескались подружки, где за день на солнце вода согревалась, а вечером, незадолго до пригона коров, её использовали на полив овощей. Взамен набирали свежей из уличной колонки. Иногда в конце рабочего дня дед Григорий на своей видавшей виды легковушке – «москвиче» возил девчонок далеко за деревню, к лесу, вволю побарахтаться в чистейшем, с родниковой водой краснопахарском озерце, получившем своё название от некогда располагавшегося здесь хуторка Красный Пахарь.

Словом, с удовольствием играла Мила с подружками в свои первые школьные каникулы, но всё же о гнёздышке в клубнике не забывала. Прибегая на обед, всегда находила времечко за птичкой, кормящей подругу-наседку, понаблюдать.

При очередном проследовании Милы к своему наблюдательному пункту за ней увязался Васёк.

– Иди домой, – заметив кота, стала прогонять его Мила.

Васёк не слушался, тёрся о ноги, мурлыкал о чём-то своём, кошачьем. Вдруг он прервал мурлыканье, насторожился, уши навострил и, опередив намерившуюся взять его на руки девчонку, нырнул под калитку.

– Куда?! – поспешила за ним Мила. – Нельзя!

Васёк остановился было, но тут же сильнее припустил к гнёздышку, откуда к нему с дружным писком потянулись желторотые птенчики.

Быстро подбежала Мила, схватила опешившего от увиденного птичьего выводка Васька, заругала:

– Ах ты, негодник! Неслушник такой… Я тебе!

Птенчики в шесть глоток откликнулись на Милин голос новым, требующим кушанье писком. Двое из них ещё окончательно не освободились от яичной скорлупы, но в требовательности своей не отставали от голеньких с редким тёмным пушком собратьев.

– Видишь, как раскричались? Из-за тебя всё! – Мила чувствительно шлёпнула с горящими глазками рвущегося к пискунам Васька, поспешно поднялась от гнёздышка. – Бежим скорее, пока их родители не заявились.

Вовремя она спохватилась. Только успела, с вырывающимся котом под мышкой, закрыть за собой калитку «огурешника», как прилетели птички-кормильцы, хлопотливо занялись исполнением родительского долга.

Мила донесла Васька до избы, опустила возле предназначенной ему миски. Придерживая за шею, наставляла строго:

– Вот твоя еда! Лакай на здоровьице свой супчик с молоком. А про птенчиков забудь!

Васёк недовольно глянул на маленькую хозяйку, мол, чего удумала. Схитрить решил. Изображая послушание, раз-другой ткнулся мордочкой в миску. Учуяв послабление девчоночьих рук, резко вырвался и, призывно мяукнув, поскакал к огороду.

– Стой! – бросилась за хитрованом Мила. – Стой! Кому говорю!

Поочерёдно нырявшие к гнезду трясогузки были начеку, словно поджидали маленького хищника. Всполошились разом, раскричались, смело налетели на него ещё на подступах к своим деткам.

Разбежавшийся Васёк по инерции проскочил всё же к гнездышку, готовый вцепиться уже своими острыми клычками в горлышко ближайшего к нему птенчика. Только не успел дотянуться. Трясогузки помешали, стали клевать его, крылышками бить по глазам так яростно, что кот на борьбу с ними вынужден был переключиться. Птички того и добивались. Они, с риском оказаться в сильных, с острыми коготками лапах кота, прыгали, взлётывали перед ним, уводя его всё дальше и дальше от гнезда. При этом поочерёдно взмывали вверх и стремительным комком бросались на незваного гостя. Неизвестно, чем бы закончилась эта схватка, не подоспей храбрым защитникам на подмогу с добрый десяток сородичей и несколько поддержавших их воробьёв, с лёту безбоязненно кинувшихся на врага.

Не до птенчиков стало Ваську. С птичками, слетевшимися на помощь их родителям, пришлось сразиться. В отчаянной схватке одну из них он сбил насмерть, пёрышками многих поле боя усеял… Только не удалось ему сладить с дружной стайкой маленьких, с виду слабеньких, но воинственных птиц. Одолели они, большинством и храбростью взяли, и потрёпанному, исклёванному изрядно коту ничего не оставалось, как с позором бежать восвояси.

С трудом вырвавшись из птичьего окружения, Васёк выскочил из «огурешника», стремительно пронёсся мимо застывшей на полпути к огороду Милы. В намерении спрятаться в избе он попытался с разбегу проскочить в неплотно прикрытую дверь веранды. Не получилось у него. Узковатым оказался просвет. Бело-серым мячиком отскочил он от шумно захлопнувшейся при его наскоке двери, в несколько прыжков одолев двор, исчез в расщелине саманных кирпичей, подготовленных дедом Володей для перекладки сильно накренившейся стены мазанки.

– Стучалась? – вышла из веранды придремавшая и проснувшаяся от кошачьего удара в дверь Вера Петровна.

– Не я, бабуля… Васёк это. – Мила быстренько, захлёбываясь от возбуждения, поведала о случившемся.

– Вона как. – Хозяйка вроде бы и не удивилась услышанному. – Так ему и надо, хулигану! Молодцы птички! Проучили как следует шельмеца. Надолго запомнит…

Она взяла пластмассовое ведёрко, Миле литровую алюминиевую кружку протянула:

– Пойдём в огород, за вишенками. Полакомимся первыми и на компот наберём. Поспевать, смотрю, стали. Вовремя. Как раз и дедушка скоро подъедет. Соберём вишню и в город…

– А птенчики до нашего отъезда успеют подрасти? – не забывала о своём Мила.

– Должны. Лишь бы коты или коршуны, добравшись до них, не оказались удачливее нашего Васька. – Бабушка приобняла внучку, успокоила: – Не переживай. Всё будет хорошо!

Лёгок на помине, из кирпичей вылез Васёк, опасливо огляделся.

– Пойдём с нами вишню собирать, – позвала его Мила и засмеялась, довольная, что кот, как бывало, не побежал следом. – Не желает. Птичек боится!

Глава третья. Стакан парного молока

Село не охватывалось мобильной сотовой сетью. Для связи с внешним миром приходилось идти на почту или в местную администрацию, как с недавних пор стал называться сельский совет. Там же не очень-то жаловали телефонных просителей, в особенности из бывших, приезжавших лишь на лето сельчан, какой и была Милина бабушка Вера Петровна.

Выручала её живущая через двор Нина Павловна, обладательница единственного на длинной Интернациональной улице телефона. Будучи ещё почтальонкой, добилась она его установки, и с той поры стала, считай, самой уважаемой на Интернационалке: как без связи-то?

Из последнего бабушкиного телефонного звонка в город Мила узнала о приезде деда Володи в ближайшие выходные. В субботу раньше обычного поднялась, чтобы не прозевать автобус из города. Вовремя тот прикатил, ровно в полвосьмого бело-сине нарисовался у колхозной водонапорной башни на взгорке, где дорога из райцентра проходила. Только без её дедушки.

– Не переживай. Завтра точно приедет, раз обещал, – успокаивала Вера Петровна внучку, не дождавшуюся щедрого на сладости деда. – Давай-ка лучше оладушками полакомимся, молочка попьём…

После завтрака Мила к подружкам собралась. Только ушла, как заявился гость.

– Картина Репина «Не ждали»! – удивилась Вера Петровна сыну. – Каким ветром занесло, Дим?

– Отец послал. Неотложные дела у него случились. До середины июля самое малое его загрузили. Как разделается с ними, сразу выедет. – Дмитрий заметно заплетался языком. – В моих же музыкальных занятиях окно выдалось. Так что и поработать смогу, и свежим воздухом подышать.

– Смотрю, начал уже работать, – не скрыла мать недовольства от его подпитого состояния и выставленных на стол початой бутылки водки и пивной полторашки. – Что не на автобусе?

– Из Бузулука на нём ехал, в Грачёвке тормознулся, – начал объяснять Дмитрий. – С баянистом, коллегой по училищу, случайно на вокзале встретились. В районном Доме искусств преподаёт. Оказывается, жена у него здешняя, а я и не знал. Само собой, выпили за встречу, разговорились. Не отпускал он, к себе приглашал на денёк-другой… Отказаться пришлось, объяснить, что к чему. С понятием он к этому отнёсся: транспорт нашёл и, – Дмитрий показал на бутылки, – с гостинцами проводил.

– Ладно, коли так, – не совсем поверила мать в услышанное. Знала его питейные приключения, но тут же смягчилась. – Пельмени отварить или оладушков со сметаной поешь?

– Спасибо, мам. Сыт я. Беляшей натрескался.

– Может, молочка деревенского?

– От парного не отказался бы…

– Парного у своей сестры двоюродной вечером попьёшь. Муж её Фарит забегал, на обновлённую баню пригласил. К пригону стада и пойдём.

– А доча где? Спит ещё?

– Да нет. Раненько встала, деда с гостинцами ждала. К подружкам побежала. Ты-то привёз сладостей?

– Ещё чего! В городе ими насладится. Здесь деревенскими витаминами пусть лакомится.

– Не прав ты, Дим! Она же ребёнок ещё! Мандаринов бы привёз, которые она любит, бананами порадовал… Прибежит, шоколадкой хоть угости. В холодильнике найдёшь. Туда выпивку поставь, к бане как раз будет…

Послушался Дмитрий, сделал, как мать просила, аппетитно зевнул:

– Пойду в пристройку, покемарю малость.

– Там душно. От оцинкованной крыши нагревается сильно. В мазанку иди. В ней, саманной, прохладнее.

– Лучше за мазанкой в холодке кленков полежу. – Дмитрий в сенцах фуфайку с вешалки снял, покрывало и подушку с кровати из пристроенной к избе комнаты прихватил.

– Кстати, кленки эти сильно поднялись и двор зарос. Убрать бы…

– Отдохну вот с дороги, займусь кленками. Траву же на батю оставим. С косой я, сама знаешь, не дружу.

– Ну ладно. Отдыхай. А я, пока не припекло, в огороде повожусь…

Вера Петровна прополола и окучила картошку с добрых полсотки, загустевшую морковь прореживать стала, но не закончила: жара усилилась, с огорода её погнала.

Утоптанной дорожкой прошла она к водоколонке-летнику, повернув на торчащем трубном «гусаке» колёсико краника, тщательно вымыла руки, сполоснула лицо, вытерлась вафельным полотенцем.

Как раз и Мила вернулась:

– Жарко! Попить бы…

– Сейчас кваском жажду утолим. – Вера Петровна, усевшись на краю деревянного короба колонки, пододвинула к себе одну из двух стоящих возле «гусака» трёхлитровых стеклянных банок, через марлю нацедила в ковшик пузырящуюся коричневую жидкость. Отпила несколько глотков, внучке протянула:

– На-ка испробуй своё изделие. Считай, сама его готовила: чёрный хлеб на квадратики резала, в банки укладывала, сахарок добавляла… Мне всего лишь банки кипячёной водой залить осталось, горлышки марлей закрыть и в тёмную кладовку бродить поставить…

– Тёплый и кислый, – поморщилась Мила от напитка, но ковшик почти опорожнила: сильно пить хотела. – Горьковатый даже, не сравнить с городским из бочки.

– Хороший квас получился, – допив оставшееся в ковшике, не согласилась с внучкой бабушка. – Ядрёный! Таким он и должен быть.

Она сходила в избу за эмалированной кастрюлей, вылила в неё из банок добродивший на солнце квас, сказала Миле:

– В морозильник поставлю. Быстренько охладится для окрошки. А ты папу буди. Скоро обедать будем.

– Папу? – удивилась Мила. – Приехал?

– Приехал, приехал, – откликнулся на дочкин голос Дмитрий, вышел из-за мазанки. В одних плавках, с взлохмаченными прядками волос на лысеющей голове, он выглядел довольно экзотично на фоне разросшейся вдоль забора дружной ватаги кленков и нескошенной травы.

– Чисто Тарзан! – улыбнулась Вера Петровна. – Хотя худоват для Тарзана. Скорее Маугли…

– Папка! – бросилась Мила к Тарзану-Маугли-Дмитрию.

Отец подхватил её на руки, приподнял:

– Ого! Тяжёленькая… Отъелась, гляжу, на деревенских харчах! Загорела, посвежела…

– А ты совсем беленький, папка…

– Это поправимо… За недельку забронзовею. Загар ко мне быстро пристаёт. Расскажи-ка лучше, как гостится здесь?

Вера Петровна радовалась этой тёплой встрече. В последнее время сын со своими участившимися выпивонами с дружками всё чаще не ладил с женой, дочери мало времени уделял. Даже не проводил её в село, к «газели» опоздал. «Может, образумится. От дружков отойдёт, перестанет на водочный стакан семейное счастье променивать», – тревожилась она. Вслух же сказала:

– Посидите в тенёчке, поболтайте. А я пойду обедом займусь, окрошку приготовлю.

– И я с тобой, – вызвалась Мила помочь. – Мы с мамой тоже её готовим. Правда, с кефиром больше.

– Спасибо, миленькая! – поблагодарила внучку бабушка. – В другой раз поможешь. Сама быстренько управлюсь. С папулькой лучше побудь. Давненько ведь не виделись!

Она отварила картошку и яйца. Очистив их, порезала, как и «докторскую» колбасу, на мелкие кусочки. Огородную зелень из холодильника достала, с утра припасённую. Огурцы и редиску на крупной тёрке натёрла, нарезала зелёный лук, укроп и петрушку. Смешала всё в большой чашке, посолила, сметаной щедро сдобрила. Получившуюся вкуснятину по тарелкам разложила, залила успевшим охладиться в морозилке квасом.

– Мойте руки и за стол, – крикнула в приоткрытую во двор дверь, откуда слышались щебетанье внучки и басок сына.

Те долго ждать не заставили, проголодались уже.

Дмитрий достал из холодильника шоколадку, протянул дочери:

– На вот, после окрошки посластишься.

Не забыл и про водку.

– Оставил бы на вечер, – укорила Вера Петровна. – К бане.

– С пивом пойдём. А Рая самогоночкой угостит. Помнится, крепкая она у неё, очищенная, на травах настоянная…

– Не знаю, есть ли? Воздержался бы сейчас от водки.

– Не пил бы, папка! – поддержала бабушку Мила. – Ты же после моего первого класса обещал завязать с выпивкой! Лучше молочка налей!

– А я и не отказываюсь от своих слов. Вот сама надоишь вечером, поднесёшь мне стакан парного молока, и завяжу. Годится?

– Я не умею доить, – растерялась Мила.

– Сумеешь! – вмешалась Вера Петровна, хороший повод для влияния на сына в этом увидела. – Сегодня же надоишь и угостишь папу. Пусть попробует отказаться потом от своего слова!

Рая с Фаритом держали двух коров – Зорьку и Дочку. Не случайно так назвали. Зорька выделялась в стаде красной степной породы редким золотисто-жёлтым окрасом с розоватым оттенком. Дочка была её дитём первого отёла, такая же не очень крупная по телосложению, с несколько удлинённым туловищем на прямых крепких ногах, только мастью уродилась в чёрно-белого папашу-быка, к которому Фарит водил Зорьку на свиданку.

Коровы были для хозяев хорошим подспорьем, давали вкусное жирное молоко, пользующееся спросом у «бескоровных» сельчан. Ценились и Раины молочные продукты: сметана, сливочное масло, творог…

Рая с пониманием отнеслась к просьбе Веры Петровны научить Милу доильным азам, обратилась к племяннице:

– Готова стать дояркой?

– Страшновато, – призналась Мила, отказаться хотела, но желание угостить отца парным молоком собственного доения пересилило боязнь. – Я попробую, тётя Рая.

– Не бойся, – приобняла её тётя. – Всё у тебя получится. Глянь-ка, не идут ли наши кормилицы?

Мила сбегала на улицу:

– Не видно…

– Припозднился не вовремя, – ругнула Рая пастуха. – Похоже, к вечеру в село за выпивкой прискакивал, да потом долго не мог собрать разбредшихся коров.

Кинула в кормушки по навильнику травы, накошенной Фаритом на своём огороде, всё необходимое для дойки приготовила, вышла за ворота. Увидев стадо, запылившее по Интернациональной улице, давненько не видевшей дождя, навстречу поспешила, чтобы быстрее загнать во двор своих коров.

В летнюю загородку коровы сами зашли, привычно к разным углам, к кормушкам, устремились, травой захрумкали, словно и не паслись вовсе.

Рая ловко набросила на их одинаково светло-серые рога привязь, затянула узлом, Милу подозвала:

– Пора и за дойку браться. С Зорьки начнём. Она смирнее и не пугливая. Все ласку любят, – начала Рая доильный ликбез. – Правда, Зорька? С Милой мы к тебе пришли. Она тоже хочет тебя поласкать. Погладь её, Милочка, поговори с ней.

– Зорька, Зоренька. – Мила робко подошла к повернувшей к ней симпатичную мордашку корове, шею погладила.

– Молочка ей надо для папы, чтобы водку перестал пить. Ты уж не откажи, Зорюшка, – напевно продолжала говорить Рая. – Она и лакомство тебе принесла. Мила, возьми чашку с дроблёнкой. За оградкой стоит. Угости кормилицу нашу, Зореньку. Не бойся, не забодает.

Корова большими круглыми глазами проследила за незнакомой девчонкой, мотнула было головой, мол, чего удумала, всё же от угощенья не отказалась, сунулась носом, раздувая ноздри, в поднесённую Милой глубокую чашку.

– Вот и славно! Признала, значит, за свою, – обрадовалась Рая. – Поставь чашку в кормушку. Пусть жуёт, а мы делом займёмся.

Она достала из кармана халата пеньковые верёвочки, опутала задние коровьи ноги, к одной из них, дальней от поставленного для дойки стульчика, хвост привязала:

– Чтобы не брыкалась и не хлесталась.

Она села на стульчик, пододвинула ближе к себе ведро с тёплой водой. Посадила Милу на колени, стала обмывать округлое с четырьмя сосками вымя. Дала и девчонке то же самое сделать.

– Теперь полотенцем вытрем и помассажируем, чтобы легче доилось. – Рая взялась бережно поглаживать вымя, чувствительно подавливать на него у сосков. – Так телёночек её сосёт. На-ка и ты, Милочка, попробуй так же, телёночка изобрази.

Мила осторожно прошлась ладошками по набухшей от молока округлости, всё сильнее нажимая на неё.

– Молодчина! – похвалила её Рая. – Самое время и доить начать.

Она поставила под соски ведро-подойник, из него кружку достала, в которую, заблаговременно накрытую марлей, по несколько струек молока из каждого соска выдоила, пояснила:

– Первые капли грязноватыми бывают, с бактериями даже, быть может…

– Не думала, что так долго нужно к дойке готовиться, – еле слышно удивилась Мила.

– Хорошо, что комаров нет, – услышала её Рая. – Пришлось бы ещё простынкой Зорьку накрывать или даже тряпочку подпалить для дымовой завесы.

Она удобнее поместила Милу на коленях, доильный ликбез продолжила:

– Кулачками будем действовать. Смотри внимательно.

Ухватила два передних соска всеми пальцами, указательными и большими нажала на них сверху, остальными – ниже, струйкой выдавила молоко в подойник. Разжала, не отрывая от сосков кулачки, повторными быстрыми движениями пальцев новую порцию молока выструила.

– Усвоила? – обратилась к Миле.

Она помогла ей расположить пальчики на сосках как положено:

– Начинай!

Мила стала сильно сжимать кулачки, но нужная последовательность работы пальцев не получилась, молоко не потекло.

Зорька, почуяв неладное, оторвалась от кормёжки, повернула к доящим голову, недовольно мыкнула.

– Не обижайся, Зоренька, на девочку. – Рая стала поглаживать, успокаивать встревожившееся животное. – В первый раз она. Не умеет ещё. Сейчас другим способом попробуем. Смотри.

Рая ухватила коровьи соски у самого верха только указательными и большими пальцами, в быстром зажиме и разжиме выдавливая молоко, прошлась ими книзу:

– Давай, девонька, и ты так.

Мила старательно повторила увиденное. Струйки молока застучали по донышку подойника, полились бойко.

– Научилась! – не сдержала она радостного вскрика, вновь внимание коровы привлекла, на этот раз, правда, без её осуждающего мыка.

– Молодчина! Настоящая доярочка! – во второй раз похвалила Рая племянницу, с колен её на землю опустила. – На сегодня хватит. Достаточно выдоила, не на один стакан… Дальше сама буду. Времени в обрез, потемнеет скоро…

Она попросила подметавшую в тот момент двор Веру Петровну принести из кухонного буфета большой гранёный стакан, через марлю нацедила в него надоенное Милой молоко, подала новоявленной доярке:

– Неси папе. Пусть порадуется за дочку!

Внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться, Мила донесла молоко до веранды, где за столом сидели пришедшие уже из бани мужчины. Пивную полторашку они почти опорожнили, открыли и поллитровку с самогоном.

– Не терпится! – пристыдила их Вера Петровна. – Подождали бы, пока все помоемся.

– Понемножечку мы. По кружке-другой пивка выпили, вам оставили… Не знаю, как ты, тётя Вера, а Рая после бани немного пригубить пивка не откажется, – оправдывался Фарит. – И самогонки по семь капель только приняли. Диман не выдержал, открыть попросил…

– Вот-вот, – надула губки Мила. – Не терпится всё ему! Зря, видно, старалась. Другой стакан тебе, папа, дороже!

– Прости, доча, – устыдился Дмитрий. – Не очень-то просто от такой отменной самогоночки отказаться. На травах настояна… Ну ладно, давай уж своё молоко.

– Дурной пример заразителен! – сострил лёгкий на шутки и подначки Фарит, тоже большой любитель выпивки. – Пора и мне завязывать с питиём. Вот приедет дочка со студенческой практики, попрошу её тоже подоить Зорьку и поднести мне стакан парного молока.

– Одобряю! – подмигнул ему Дмитрий, к самогону потянулся. – Такое смелое решение надо обстаканить!

Он наполнил рюмки, свою первым поднял:

– За трезвый образ жизни!

Глава четвёртая. Репис-ягода

Не укараулила Мила приезд деда Володи, не встретила первой, как хотела. Друг-односельчанин к полуночи его привёз. С ним же дед Володя договорился через три дня, в понедельник, обратно в город всей семьёй вернуться.

Отдохнув с дороги, к субботнему Милиному пробуждению он уже успел потрудиться – чуть не на половине двора высоченную траву скосить.

– Не думала, что ночью приедешь, – обняла Мила дедушку, рядышком с ним присела на брёвнышке возле соседской дощатой ограды. – Разбудил бы!

– Пожалел. – Дед Володя поправил внучкины растрепавшиеся волосы, легонько щёлкнул по носику. – Больно сладко вот этим курносеньким посапывала. Да и сам я быстренько на боковую завалился.

– А гостинцы привёз? – невольно вырвалось у Милы.

– Гостинцы? – понарошку построжал дед Володя. – Смотрю, ради них ты и ожидала меня, перво-наперво ими заинтересовалась.

– Прости, дедуля. – Мила не заметила шуточного подвоха, вскочила, повисла на дедушкиной шее. – Не по гостинцам, по тебе сильно соскучилась.

– Тогда другое дело, – рассмеялся дед Володя. – Беги уж за ними. В сенцах они, на подоконнике. А я ещё парочку прокосов поперёк двора сделаю, и почаёвничаем.

После завтрака не стали расслабляться. На сыновнее «Не мешало бы с часок полежать, жирок завязать» Владимир Иванович, Милин дед и отец Дмитрия, сказал как отрезал:

– Не до жиру сейчас. Дел невпроворот!

С ходу всех отправил на сбор вишни. Сам, повжикав точилом по источившемуся уже жалу литовки, которой ещё покойный тесть Пётр Васильевич покашивал, травокос продолжил.

Первые вишнёвые саженцы были привезены Владимиром Ивановичем на подворье родителей жены задолго до рождения Милы. В тогдашние частые свои приезды ухаживал он за ними, до цветения и сочных ягод довёл. Это был древовидный сорт, с тёмно-коричневым стволом и густыми ветвями с продолговато-овальными листочками, которые становятся почти невидимы из-за спелых красно-бурых ягод в пору созревания.

С кончиной тёщи Александры Фёдоровны, так и не собравшейся переехать жить к ним в город, необходимость частых приездов её зятя в деревню отпала. В довольно редкие же наезды не до вишен ему порою было, неотложное по дому и хозяйству сделать бы успеть. Без должного ухода вошедшие в плодоносную силу деревца потеряли свой лоск, но продолжали радовать ягодами и размножались новыми ростками.

С годами вокруг пятёрки первых заматеревших вишен молодая поросль стихийно поднялась, побеги от соседствующей в «огурешнике» сливовой заросли пошли, настырный клён влез. К тому времени у Владимира Ивановича пенсион вышел, и он вслед за женой, потянувшейся к родному дому, тоже загорелся желанием полузаброшенное подворье оживить. Само собою, вишнями вновь занялся: засохшие спилил, от клёна избавился, загустевшую мелочовку вырубил…

В ухоженной теперь вишнёвой рощице и начался сбор ягод.

– У других такие же вишни? – обратилась Мила к отцу.

– Думаю, да. Этот сорт самый распространённый в нашей местности. Вишней обыкновенной называется, – стал пояснять Дмитрий. – От коллеги-музыканта знаю. У него на даче такие же растут, до семи метров вверх тянутся. В уходе неприхотливы они, морозы и жару стойко переносят.

Собирали ягоды в алюминиевые кружки, в пластиковые вёдра ссыпали.

– Молодцы! – похвалил сборщиков подошедший Владимир Иванович. – Хорошо работаете. Без меня, смотрю, справляетесь, второе ведро полните.

– А тебе как косится, дедуля? – поинтересовалась Мила, не переставая своими тонкими пальчиками срывать с веток спелые вишенки.

– Двор побрил. Огород обкосить осталось.

– С огородом успеется, – вмешалась Вера Петровна. – Завтра с утречка по росе косой пройдёшься. Подключайся к нам. Меня заменишь. Пойду простирну и обед начну готовить.

Дмитрий высыпал в ведро очередную свою кружку с ягодами. Выглядел он, мягко говоря, неважно, то и дело вытирал не успевающим подсохнуть платочком потное лицо. Сказалась вчерашняя гулянка. Не собирался он пить. Слово, данное дочери, держал. Только нарушить его пришлось. Из сельского Дома культуры пришли. Зная его музыкальные способности, попросили на пятничном вечере художественной самодеятельности заболевшего баяниста подменить. После концерта, как водится, застолье организовалось. Не устоял он перед щедро выставленной водкой, хорошо набрался. Наутро не вспомнил даже, как домой его привезли.

– Жарить начинает. На речку бы! – протянул он.

– Я тоже не прочь искупаться, – поддержала его Мила. – Могу попросить деда Гришу к озерцу Красный Пахарь свозить на своём «москвиче».

– Ещё чего! – категорически отвергла идею купания Вера Петровна. – Облейтесь водой из шланга – и будет!

– А почему бы не охладиться, – неожиданно в разрез жене высказался Владимир Иванович. Пожалел он сына, которому утром отказал в похмельном стакане, перетерпеть посоветовал. – Только не на дальнем Красном Пахаре, а на Ильменьском пруду. Рядышком он. Часа за полтора справимся. Как раз к обеду. Потом с новыми силами за работу примемся. Помимо ягод нам ещё заготовкой дров для бани придётся заняться, совсем истощала поленница.

– Ладно уж, идите, – сдалась Вера Петровна. – Ведёрко только прихватите для смородины, что у пруда разрослась, как её…

– Барбарис-ягода, – подсказал Владимир Иванович, – за которой в детстве на кузьминовские посадки ходили…

– Во-во… Помнится, так называли эту смородину. Она и у нас росла, на меже между соседскими огородами, пока постепенно при вспашках плужными лемехами её не выкорчевали.

– Репис это, а не барбарис, – поправил родителей Дмитрий. – В Милином возрасте меня дед Петя, царствия ему небесного, с этих самых реписных кустов ягодами угощал. Ещё, помнится, листочки их, небольшие такие, трёхлопастные, с крыжовниковыми схожие, в книгу шахматную закладывал для засушивания.

Он глотнул водички из литровой банки, вытер потное лицо, продолжил:

– Барбарис, опять по даче другана-музыканта сужу, сильно от реписа отличается. Это кустарник метра два высотой, с продолговатыми красными ягодками на колючих ветках. Из-за своей колючести и приметных, с разной окраской яйцевидных листьев частенько живой декоративной изгородью служит.

– Неважно, репис это или барбарис, – не стала разбираться в схожести и различиях этих двух видов смородины Вера Петровна. – Главное, принесите мне её. К вишне добавлю, варенье сварю. Такое вкусное получится, пальчики оближете!

На пруд быстренько собрались. По дороге Мила немало интересного узнала от деда Володи о деревенской старине, о его бабушке и дедушке по материнской линии, Аграфене Филипповне и Сергее Егоровиче, о бабы-Вериной бабушке по отцу Евдокии Захаровне и дедушке по матери Фёдоре Тимофеевиче, о других людях, живших в избах, мимо которых проходили, о речке с редким, так и нерасшифрованным поныне названием Ильмень, в пойме которой раньше родители бабы Веры и деда Володи картошку сажали…

На удивление, пруд был пуст, даже рыбаков не видно. «Не случайно такое», – подумал Владимир Иванович. И не ошибся. Вода у берега, где обычно кучковались купальщики, была подёрнута тонкой масляной плёнкой. «Опять у нефтяников авария случилась», – догадался он, вспомнив о прошлогоднем прорыве нефтепроводной трубы, пересекающей речку выше пруда, невесело пошутил:

– Вот и покупались, с одним делом быстро справились. Осталось лишь репис-ягоду собрать.

Реписные кусты тянулись рядками вдоль дороги, пробегающей мимо пруда. Стихийно размножившись своими ростками, они образовали густой смородинник на пологом спуске к воде.

Смородинки как раз начинали созревать, при отсутствии купающихся даже на крайних к дороге кустах нетронуто висели на прогнувшихся ветках, отливая на солнце спелой синевой.

– Налетай, пока не подорожало! – скомандовал Владимир Иванович. – Начинайте сбор, а я вглубь загляну, разведаю, какие там ягоды.

За смородинной посадкой с откоса хорошо просматривалась водная гладь пруда на месте былого колхозного яблоневого сада.

– Такую радость затопили! – во второй раз за какие-то полчаса недобрым словом помянул он нефтяников. – Не могли чуть дальше запруду для проезда своей грузной техники поднять!

Возвращаясь к дороге, наткнулся на усыпанный крупными смородинками куст. Попробовал на вкус, рвать начал. Хорошо собиралась репис-ягода, быстро донышко ведра укрылось. Увлечённый непривычной для себя работой, не сразу воспринял он крик внучки:

– Дедушка… дедушка!

– Что случилось? – поспешил он к ней навстречу.

– Папа упал! – подбежавшая Мила безудержно рыдала. – Хрипит…

…Дмитрий лежал на спине возле опрокинутого, почти наполненного ягодами бидончика. Глаза на побледневшем лице были полузакрыты, на губах выступила пена…

– Сумку, Мила, неси… Скорее! – Владимир Иванович склонился над сыном, осторожно приподняв ему голову, полотенцем вытер лицо, приоткрыл рот, влил водичку из пластиковой полторашки. Через минуту ещё булькнул.

Дмитрий застонал, открыл глаза:

– Что со мной?

Отец помог ему сесть, выдохнул в сердцах:

– Пить меньше надо!

Но тотчас смягчился:

– Что, что… Сознание потерял, наземь грохнулся. – Помедлив чуть, добавил: – Посиди спокойно. Сейчас я.

Он вышел на дорогу, постоял в напрасном ожидании увидеть какой-либо транспорт. Решил отправить Милу домой:

– Беги к бабуле. Пусть машину найдёт.

– Не надо никакой машины, – поднялся Дмитрий, пошатываясь, несколько шажков сделал. – Сам дойду.

Отец поддерживал пытающегося идти сына, но в опрометчивом его намерении не поддержал:

– Опасно. Вдруг новый приступ вдарит по мозгам. Недолго до инфаркта или до инсульта. Давай не будем рисковать, побережёмся.

– Да ничего страшного! – стоял на своём Дмитрий. – Подумаешь, упал. Просто-напросто солнечный удар случился. В спешке бейсболку забыл прихватить, вот и напекло. Вишь, как палит!

Солнце, повисшее над ними в безоблачном июльском небе, в самом деле градусов до сорока прожарило степной воздух.

– Ну что ж, коли ты такой отчаянный, не будем время терять. Попробуем потихоньку двинуться, – согласился Владимир Иванович, высыпал из бидончика собранную ягоду в ведро. – Только вот речной водички в него наберу. Не будем оставшуюся питьевую на компресс тратить.

Он быстренько сходил к пруду. Ладонями отплескал от берега загустевшую масляную плёнку, зачерпнул бидончиком прогревшуюся на солнцепёке воду, полотенце намочил. Слегка отжав, голову сына укрыл:

– Ну, с богом!

Медленно шли. Дважды останавливались увлажнить полотенце и водички попить. Так и не дождавшись ни попутного, ни встречного транспорта, дошли до крайней избы с заколоченными оконцами, на скамейке у калитки передохнуть присели.

– Как настроение? – поинтересовался Владимир Иванович у сына.

– Бодрое, – ответил Дмитрий. – В глазах просветлело, головной шум пропал.

Он тщательно утёрся ещё раз окроплённым водой полотенцем, кинул его в ведро, на две трети наполненное репис-ягодой, первым поднялся:

– Идём. Больше перекура не потребуется.

– Раненько вы, – встретила их Вера Петровна. – И ягод мало набрали. Случилось что?

– Всё хорошо. Вернее, всё хорошо, что хорошо кончается, – скаламбурил Владимир Иванович.

Он уже успокоился от пережитого, потому его рассказ о происшедшем в реписном смородиннике получился лёгким, даже с оттенком весёлой иронии.

– Что ж тут весёлого? – не на шутку встревожилась Вера Петровна. – Нужно немедленно фельдшерицу вызвать, в районную больницу направление взять…

– Никого не надо беспокоить! – остановил её Дмитрий. – И ехать никуда не надо. Подумаешь, упал, сознание потерял…

– Как хочешь! – махнула рукой Вера Петровна, с внучкой ушла накрывать на стол.

– Любой при моём похмельном состоянии от подобного не был бы застрахован, – продолжил Дмитрий, обращаясь к отцу. – Уверен, без приключений всё обошлось бы, кабы ты мне утром налил, бейсболку напомнил взять…

Восприняв молчание отца за согласие со сказанным, вовсе обнаглел он:

– Может, исправишь утреннюю ошибку, хоть сейчас, перед обедом нальёшь?

С трудом стерпел Владимир Иванович, не взорвался:

– С больной головы на здоровую валишь, сынок. Не ребёнок же ты, чтобы похмельную соску тебе в рот совать и за твоим головным убором следить. Надо уметь пить. В нужное время, в нужном месте и по нужному поводу. Справимся вот с делами, в баньке попаримся и бутылочку откроем – по генералиссимусу Суворову: «Портки последние продай, но после бани выпей». Сейчас же, обижайся – не обижайся, не налью. В таком состоянии к тому же.

– В нормальном я состоянии, батя.

– Хорошо. Давай съездим в район на проверку. При отсутствии отклонений в здоровье до бани тебе компанию в питии составлю. По рукам?

– Ловлю на слове. Только не сейчас по рукам вдарим, а как в город приедем. Два-три дня потерплю уж. Тем более завтрашний налив после бани, как я понял, обеспечен.

Владимир Иванович покачал головой:

– Эх, сынок, сынок… Без водки, смотрю, жизнь свою не мыслишь. «Зеленоглазая» отрава самой желанной и родной для тебя стала…

– Не совсем так, – обиженно перебил его Дмитрий. – Дочка дороже! Ради неё постараюсь исправиться.

– Дай-то бог!

Вовремя объяснились отец с сыном. Мила звала их на обед.

Глава пятая. «Отъездной» торт

Отъезд Милы с родными пришлось перенести на день раньше. Владельцу «жигулей», обещавшему забрать их в город вечером последнего июльского понедельника, понадобилось быть там уже в начале рабочей недели.

Милиному дедушке пришлось срочно перестраиваться в своих планах, на сутки ужаться в неотложных делах.

– Команда «Носов не вешать!». – Довольный принятым решением, Владимир Иванович легонько щёлкнул по симпатичному носику внучки, намерившейся перед отъездом по селу и его окрестностям с отцом пройтись, потом друзей своих на прощальное чаепитие собрать. – Не унывай! Будут тебе и экскурсия, и посиделки.

Успокоил он и сына:

– Баня не отменяется. Само собой, с обещанными мной суворовско-генералиссимусовскими ста граммами. Уговорю друга не воскресным вечером на ночь глядя, а на следующее утро пораньше выехать, чтобы на работу ему успелось…

В оставшееся субботнее время, благо летний день длинный, и в первую половину воскресенья всё по задуманному им поделалось. Поэтому после обеда разрешил он сыну с внучкой прогуляться ненадолго.

Дмитрий, наученный вчерашним солнечным ударом, не забыл о своей бейсболке и кепке для дочери, пирожки и воду прихватил.

– С Красного бугра начнём, – определился он по экскурсионному маршруту. – Взглянем сверху на село, потом и пройдёмся по нему. По пути об увиденном что знаю расскажу.

Они поднялись на косогор напротив дома, остановились у водонапорной башни. Дмитрий обратил внимание Милы на приткнутые к сбегающей вниз от башни к центру села грейдерной дороге длинные саманные строения под шиферными крышами с огороженными жердинами площадками:

– Это колхозные фермы для коров. К ним от башни трубы тянутся. Сейчас только к одной из них, той, что ближе к дороге, вода подаётся. Другие две пустуют. Колхоз, считай, развалился. Раньше здесь рядом с фермами и овчарня имелась, и конюшня для большого табуна была. Сани, телеги разные возле стояли. Всё распродали, растащили. – Дмитрий досадливо махнул рукой, словно имел самое прямое отношение к былому колхозному добру. Помолчал. Потом подошёл к башне, постучал по её железной округлости: – Полная! И в наш двор отсюда вода доходила. Для полива огорода дед мой, Пётр Васильевич, трубы проложил. Их тогда задарма почти брали у нефтяников. Они только-только разворачивались вокруг села со своими буровыми вышками, щедро материалами снабжались. Питьевую воду всё же из колодцев брали. Когда их не стало, водопровод по улице провели. От него уже отец, дедушка твой, трубы во двор проложил, колонку поставил.

Недалеко, правее от башни, высилось несколько больших скирд из тюков сена уже нынешнего укоса. К ним, по пути к Красному бугру, и направились городские гости.

– Зимняя кормёжка для коров, – пояснил Дмитрий дочери предназначение скирд. – Гумном это место называется. Сейчас только для одного гурта корм заготавливается. Раньше, лет двадцать назад, их три было, и каждый вдвое больше по численности. Представляешь, сколько кормов для них требовалось?! Причём не тюковали ещё тогда. С недавних пор только техникой подбирать стали сено, в рулоны и тюки прессовать и увязывать. Хорошее дело, удобно и с поля возить, и на ферме использовать: развязал тюк и раскладывай себе по кормушкам. Прежде приходилось с поля на гумно скошенное доставлять на тракторных тележках, а то и на лошадях, впряжённых в рыдваны, телеги такие с высокими решётчатыми боковинами, в омёты укладывать, потом отсюда на ферму возить. И всё, считай, вручную. Вил из рук не выпускали…

– Пап, ты прямо как заправский колхозник говоришь, – прервала его Мила, – будто сам тут работал.

– Нет, конечно, в колхозе я не работал. На летние каникулы только с родителями сюда приезжал. Умудрялись они ежегодно после окончания моих занятий в школе свои отпуска брать. Как раз в июне – августе получалось. Тогда и довелось мне за сенокосными и уборочными работами понаблюдать. И как на гумне силосный курган рос видел, – завспоминал Дмитрий. – С полей скошенную и размельчённую молодую, ещё без початков кукурузу и подсолнух без семечных головок возили на машинах с приспособлениями в кузовах для выгрузки с них зелёной массы. Прадед твой Пётр Васильевич своим большим трактором, С-80 назывался, стаскивал привезённую зелень в кучу. Выраставший на глазах курган начинал утрамбовывать тракторными гусеницами, заползая на него выше и выше. Я всё боялся, вдруг трактор деда перевернётся, на что он, посмеиваясь, успокаивал: «Не бойся! Не впервой…» Впрочем, курганное силосование вскоре прекратили, на траншейное перешли. Видно, и впрямь небезопасно было по этой крутизне тракторами лазить…

– Кроме силоса, коровам ещё солома требовалась, – продолжил просвещать дочь Дмитрий, уже удаляясь с ней от гумна. – Её сейчас тоже тюкуют. Прежде, в отличие от сена, лишь несколько соломенных омётов взмётывали на заготовительной площадке. В основном их прямо в поле ставили. Сволакивали тракторами порядно набросанные комбайнами копёшки в большие кучи и омётили. Зимой их на гумно притаскивали на волокушах. Омёты, которые поменьше, дед мой одним своим мощным трактором тянул. Большие – двумя колёсными «Беларусями» тащили, при обильном снеге – гусеничными тракторами, дэтэшками.

Так, разговаривая, отец с дочерью поднялись по пологому подъёму на вторую горку, и по расположению, и по величине средней между косогором с водонапорной башней и Красным бугром. С неё хорошо была видна ещё одна заметная возвышенность в ковыльном холмистом приволье.

– Шихан-горой зовётся, – указал на неё Дмитрий. – На её склонах мы с дедом круглые и овальные камешки – голыши собирали для бани. За этим Шиханом мой дедушка в последние свои годы работал мотористом установки по подаче воды из озерца на люцерновое поле. Озерцо представляло собой вырытую котловину, куда из Ток-реки вода по трубам закачивалась…

– Скоро до Красного бугра дойдём? – перебила Мила отца.

Ей уже изрядно поднадоели его подробные описания былой колхозной жизни, не совсем для неё интересные, во многом и непонятные.

– Считай, на подходе уже к нему. Вон он перед тобой высится.

Они сбежали с крутого откоса холма, на котором стояли, к овражку у подножия, как показалось Миле, большущей горы.

– Ого, как он углубился! – удивился Дмитрий овражку. – Недавно, помнится, ложбинкой был. Мощно вешние воды поработали!

Он помог дочери одолеть заросшее лопухами, крапивой и другой сорной травой первое возникшее на сегодняшнем пути препятствие, не отпуская руки потянул её наверх.

– Никогда на такую высоту не поднималась, – облегчённо выдохнула Мила, когда наконец-то забрались на Красный бугор и облюбовали обзорное место.

– Теперь можно и передохнуть, – сказал Дмитрий.

Они уселись на увядшую жидкую зелень, съели по пирожку, водичку попили. Перед ними, как на ладони, раскинулось большое село.

– Когда спустимся, прогуляемся по нему. – Дмитрий подал дочери мобильный телефон. – Попробуй набрать маму. Может, на горе есть связь с городом.

– Не получается… Камера лишь работает.

– Тогда пофоткай. Видишь, как отсюда всё хорошо просматривается. Прямо перед нами центр села: школа, клуб, почта… Эта часть раньше колхозом имени Кирова была. Направо тянутся Кагановичи, прежде колхоз имени ещё одного сталинского соратника. Далеко налево – Куроедовская улица. Она входила в третий на селе колхоз – «Интернационал», основу которого составляла наша Ильменёвская, ныне Интернациональная, улица. Она не вся видна отсюда, загораживается фермами и косогором с водонапорной башней… Ещё многое о селе можно поведать… Но не стану нагружать. И так сегодня завалил тебя информацией. Захочешь, дедушка обо всём с подробностями расскажет. Он ведь даже историю своей малой родины собирается написать…

Полюбовавшись видами Старояшкина и его окрестностей, направились они вниз с Красного бугра. Спускались по дороге, накатанной нефтяниками, которая вела к недавно убранной буровой вышке на горе. Понимая, что маленькой девочке неинтересно слушать о колхозном прошлом, не стал Дмитрий рассказывать о простаивающих ныне мельнице и молокозаводе, мимо которых к мосту прошли. Хотя можно было бы. Долгое время молокозаводом управляла его двоюродная сестра Валентина. Молоко, свозимое сюда из близлежащих весей, подготавливалось к отправке в областной город. Дважды в день большие молоковозы приходили. Случалось, и он сам, и его родители на этих машинах, через Валентину естественно, уезжали из села.

На мосту через речушку с еле заметным течением остановились.

– Коровкой зовётся, – поведал Дмитрий о ней. – От кагановичской запруды, которую и полнит своей изначально родниковой водой, течёт. Ближе к нам, у огорода тёти Раи, с другой речушкой Холодные Ключи образует Ильмень-речку. На какие-то полтора десятка километров лишь тянется Ильмень. В Ток впадает, откуда, как рассказывал уже, воду брал колхоз для полива люцернового поля. Этот самый Ток через наш райцентр Грачёвку проходит и у города Бузулука вливается в реку Самарку, впадающую в саму матушку-Волгу.

Паузу здесь он сделал, заключил:

– Получается, запущенный отсюда кораблик до великой реки доплывёт. Смекаешь?!

– Здорово! – совсем по-иному посмотрела Мила на речушку…

В центре села не задержались. Только у памятной стелы постояли, где в списке погибших на войне фронтовиков Дмитрий обратил внимание дочери на фамилию Воронцовых, родных братьев её, Милиной, прабабушки по отцовской линии Татьяны Сергеевны, да броским строеньицем, напоминающим Спасскую башню Московского Кремля с обзорным окном вместо часов-курантов, полюбовались.

– Зайдём посмотрим, что там внутри, наверх поднимемся, – попросила Мила.

– В другой раз, – отказал ей отец. – Было бы время, и в Кагановичи до гостеприимной родственницы бабы Розы дошли. Сейчас в Осинки направимся, в Красновском роднике воды наберём и домой.

Мимо двухэтажных зданий школы и правления колхоза прошли они на грейдерную прямую, берущую на подъём улицу.

– Кировская, одна из самых ходовых в селе, – охарактеризовал её Дмитрий. – На кладбище она ведёт. По ней усопших проносят или, как в последнее время, везут в кузове машины. Людной она и в церковные праздники становится от идущих к родным могилам… И нам не мешало бы туда зайти близких родичей навестить, да некогда. Пусть простят…

Наверху Кировской улицы они повернули влево, на Красновскую улицу, ведущую к Осинкам. Не доходя до крайнего дома Красновки, уединённой части села в два десятка изб с яблоневыми палисадниками, повернули ещё раз налево, к роднику.

– Вишь, как накатали! – Дмитрий обратил внимание дочери на дорогу в осиновую рощицу. – Беспрестанно сюда ездят. И за водой, и всяческие гулянья здесь затевают.

В подтверждение сказанного из-за поворота навстречу им вывернулась «газель» с шумной молодёжью, следом – иномарка с тонированными окнами.

– Вовремя они смотались, посидим спокойненько, – обрадовался Дмитрий, когда подошли к роднику. Но тут же и пожалел, что малость припоздал к гулянке, по батарее бутылок под скамейками с обеих сторон стола определив: – Крепко погудели! Глядишь, и мне бы перепало…

О том же по-своему подумала и Мила: «Хорошо, не успел папа к гулянке. Вдруг и ему бы налили…»

Дмитрий поставил на стол сумку с пирожками и прихваченной посудой для воды, пнул подвернувшуюся под ногу водочную поллитровку:

– Могли бы и тару с собой прихватить!

Вылив из полторашки недопитую на Красном бугре воду, он подставил её под трубу, торчащую из бетонного круга метрового диаметра с дощатой крышкой. Наполненную протянул дочери:

– Оцени-ка родниковую!

Мила сделала несколько маленьких глотков:

– Холодная и… вкусная!

Чуть помедлив, ещё отпила, отцу передала.

Они устроились на скамейке в тени высоких, состарившихся уже осин, возле густой молодой поросли.

– Красиво здесь? – поинтересовался Дмитрий у дочери.

– Здорово! – ответила Мила, спохватилась вдруг: – Надо домой идти. Скоро друзья придут.

– Успеется. – Дмитрий глянул на часы. – Есть ещё время и вглубь осинника заглянуть, и на Красновском мосту постоять.

– Домой бы скорее!

– Ну ладно… уговорила, – не стал настаивать Дмитрий. – Домой так домой.

Оставшейся в полторашке водой он лицо ополоснул, вновь подставил её горлышко под журчащую из трубы струю. Ещё две пластиковые бутылки наполнил:

– Для чая твоим гостям и нам после бани…

Обратно в окружную пошли, через Куроедовку. На мосту над заросшей осокой и камышом речушкой задержались ненадолго.

– Это и есть Холодные Ключи, второй приток Ильменя, – делился своими знаниями Дмитрий. – Неподалеку отсюда из природного водоёма она вытекает. Раньше, говорят, полноводной рекой была, жернова мельницы, что на ней стояла, крутила…

По дороге, от моста взявшей небольшой подъём, по Куроедовской улице с заметно поредевшими в последние годы избами дошли до другого моста.

– Опять через Холодные Ключи переходим, – заметил Дмитрий. – Здесь её русло с уклончиком. Веселее, с журчанием струится, и береговые заросли по сравнению с красновскими здесь намного жиже.

Вскоре они и Коровку во второй раз одолели, за какую-то сотню метров до её слияния с Холодными Ключами. На свою Интернациональную улицу вышли, к тёть-Раиному с Фаритом дому, второму от пешеходного мостика, давно уже перекинутого на месте былого большого моста, разрушенного тяжёлой автотехникой нефтяников.

Дома их уже с нетерпением ждали. Дмитрия – отец, затеявший до бани разобраться с раскиданным в беспорядке у соседского забора стройматериалом. Милу – бабушка с вопросом:

– На какое время ребят пригласила?

– На семь.

– Не ошиблась, значит. Так и сказала Даше. Забегала она недавно, тебя спрашивала. – Вера Петровна попросила у внучки составленное ею застольное меню, внимательно просмотрела. – Что ж, по списку всего ничего приготовить осталось. Торт из печенья и напиток горячего шоколада. Да кое-что по мелочам…

– А мороженое получилось? – забеспокоилась Мила о результате своего утреннего творчества: взбитые с сахаром желтки, смешанные с ванильным молоком, грела в кастрюле на слабом огне газовой плиты до загустения; в этот охлаждённый в холодильнике крем добавила взбитые до небольшой пышности сливки; полученную смесь в морозильник поставила…

– Заморозилось как надо. И по вкусу, пробовала, удалось – пальчики оближешь! – похвалила внучку бабушка. – Так что за торт теперь берись, а я о зелени и ягодах-фруктах позабочусь да баньку затоплю, чтобы до прихода гостей с тобой помыться.

Ободрённая похвалой бабушки, Мила тотчас принялась за изготовление торта, задуманного в виде домика. Из обмакиваемых в молоко печенек выложила его основу, слоем творожной массы замазала. Дав получившейся площадке чуть подсохнуть и затвердеть, творожной же массой объёмную фигурку пирамидальной формы вылепила, вновь искупанными в молоке печеньями боковые стенки выложила. Шоколад растопила на пару – водной баньке, домик сверху, по стыку печенек, аккуратно залила. Причём так, чтобы шоколадная жидкость на самую малость лишь по печенькам стекла. Лезвием ножика чистенько подравняла стёки по всей длине, крышу изобразила.

– Чем порадуешь, мастерица? – заглянула к ней Вера Петровна. – Растёт дом?

– Достраиваю, – не отрываясь от работы над своим изделием, отозвалась Мила. – Осталось, бабуля, окно и дверь по торцам изобразить да трубу поставить.

– А что? Очень даже аппетитный домик получается.

– Замечательный торт! – поддержал её и Владимир Иванович, по своим делам зашедший в избу. – Предлагаю назвать его «Отъездным».

– Принимается. Ко времени! – теперь уже ответно поддержала его Вера Петровна.

Она прошла в переднюю комнату, оттуда со стопкой белья следом за мужем направилась к выходу:

– Давай, Милочка, заканчивай свой шедевр и в баню приходи. Всё нужное я взяла…

К семи часам помывшаяся и принаряженная Мила встречала гостей: четверых ребят примерно её возраста и двух помладше, сестрёнок одного из мальчиков.

– Молодец, подружка, постаралась! – удивилась Даша накрытому на веранде столу.

– А это что? – Лена показала на Милино кондитерское творчество.

– Торт-домик. «Отъездным» его дедушка назвал. Я бы добавила – «Расставанным». Сама готовила.

– Рассаживайтесь, – подошедшая Вера Петровна поставила на середину стола вазу с крупными вишенками и первыми, на пробу сорванными яблоками. – С пирожков и салата начинайте. Командуй, Мила. А я к торту горячий шоколад принесу.

– В конце ещё мороженое будет, – не удержалась, сообщила дружно усевшимся за стол ребятам Мила. Не без гордости похвасталась: – Тоже моего приготовления!

– Молодчина! – вновь удивилась Даша. – Научишь?

– Обязательно. Только в следующий приезд…

Приступили к еде. Постепенно разговорились. Больше Даши с Леной голоса слышались. Но после Милиного рассказа о её сегодняшней экскурсии с отцом и Лёша с Кириллом начали делиться своими впечатлениями о других сельских примечательностях. Даже малышки Алина с Кариной о себе заявили, про земляничные места вспомнили…

Долго сидели. После торта с горячим шоколадом мороженым охладились, всё подружку-хозяюшку похваливали. Только к пригону стада разошлись.

Проводив гостей, Мила помогла убрать со стола и посуду помыть.

– Собери свои вещички и сбегай к тёте Рае за молоком, – наказала ей баба Вера. – Напоследок парного попьём.

Пока Мила собиралась, тётя Рая сама с трёхлитровой банкой свеженадоенного заявилась, сказала, что и Фарит скоро подойдёт. Оказывается, дед Володя заходил к нему днём за инструментом, попариться пригласил.

Не дождалась Мила Фарита. Напившись молока, посидела немного на брёвнышке с дедушкой и отцом, разобравшимися наконец-то с мозолившим глаза беспорядком, и направилась спать.

– Не раненько? – остановила её бабушка, с тётей Раей снова накрывавшей стол, теперь уже для взрослых.

– Так спать хочется, аж глаза слипаются, – зевнула Мила. – Да и вставать завтра рано.

– Ну ложись, коли невмоготу. Только ещё раз проверь, всё ли взяла…

Мила спала как убитая. Напряжённый день сказался. Лишь далеко за полночь, когда в доме созрела предрассветная тишина, очнулась было ото сна, но тотчас, на другой бок повернувшись, вновь уснула. Приснился ей кораблик, отплывший с нею от большого моста через маленькую Коровку; по Ильменю и Току выплыла она на реку Самарку, на берегу которой стояла её подружка Даша, просила вернуться в село и научить готовить печенечный торт и сливочное мороженое. «Не сейчас, – ответила Мила. – Вот сплаваю по Волге и поверну обратно к селу»; но Даша не согласилась, прямо по воде зашагала к её кораблику, в блузку вцепилась, потянула что есть силы; Мила сопротивлялась как могла, но руки у неё немели, в горле пересохло…

– Не надо! – закричала она, глаза приоткрыла.

– Надо, надо, – стаскивала с неё одеяло бабушка Вера. – Вставай! Проспали мы. Засиделись вчера после бани.

– Водички бы… – выдавила она, постепенно приходя в себя.

– Не до воды! Собирайся быстренько. Бери свою сумку и бегом в машину. Вон она уже у ворот стоит. В ней и попьём, и позавтракаем…

Выехали с небольшой задержкой.

– Ничего страшного! – успокаивал водитель чуть ли не матерившего себя Владимира Ивановича. – Впереди длинная дорога. За две сотни вёрст наверстаем!

Видавший виды жигуль натужно взял подъём до водонапорной башни и резво покатил к наметившимся впереди на горизонте первым солнечным лучам нового дня.

Мила полусонным ещё взглядом проследила за промелькнувшими за дверным стеклом машины домами Интернациональной улицы:

– Пока… До новой встречи!

Выжить, чтобы жить!

(основано на реальных событиях)

Памяти Кошелева Николая Фёдоровича

1

По югу Башкирии, вдоль бассейна реки Белой от города Стерлитамак протянулась Прибельская увалисто-волнистая равнина, переходящая из островков хвойно-лиственных лесов и степных шиханов в северные отроги Общего Сырта и западные хребты башкирского Южного Урала. В её начальной разнотравно-низинной и холмистой зоне, на левобережье небольшой, в какие-то полтора километров речки Барча расположилась деревня Столяровка.

Благоприятное для своего житья-бытья место выбрали её основатели. На пологих берегах Барчи молодел гибкий тальник, тесно обступивший возрастные осины и вётлы, зверушки и птицы водились. В родниковых водах ловился пескарь, оголец и другая мелочь. При весеннем разливе из реки Белой во вливавшуюся в неё Барчу заходила и более крупная рыба, чаще всего щука. Ниже по речке зеленели сочной травой пойменные луга для выпаса коров, озерцо – для водопоя и купания – синело. Выше, на ковыльных склонах Красной горы, было где разгуляться лошадям…

К середине двадцатого столетия Столяровка насчитывала около семи десятков изб, выстроившихся в две шеренги по сторонам грунтовой дороги, неизменно прямой с основания деревни. По течению речки, в одной из них, одиннадцатой по счёту в верхнем ряду, жила семья Фёдора Ивановича, правнука первого из Кошелевых, переселившихся в Башкирию из Пензенской губернии в 1880 году.

В ней, считай, через восемь десятков лет после случившегося приезда Кошелевых на здешние земли, точнее, 28 сентября 1958 года, к Васе и Саше, шести и двух лет от роду, и пятилетней Гале добавился новорождённый братишка, очередной представитель многочисленного рода, известного по церковным записям с первой половины семнадцатого века. Колей его назвали. Рос он крепким и подвижным ребёнком, дружками-погодками верховодил. Обыденно, размеренно катилась деревенская жизнь. Трудились столяровцы, детей растили, праздники справляли, отдыхали на природе… Ладно всё и у Кошелевых было. Ничего не предвещало беды. Она же пришла неожиданно и непредсказуемо.

Незадолго до своего четырёхлетия Коля играл с мальчишками возле клуба. В тени высоких клёнов, гасящих в своих разлохмаченных ветвях жаркие солнечные лучи, они устроили спортивные состязания.

– А я дальше всех прыгнул, – подбежал Коля к проходившему мимо них отцу.

– Молодец! – Фёдор Иванович потрепал выцветшие на солнце лохмы сына. – Стремись быть первым во всём. Вырастешь – дальше меня, электрика, пойдёшь.

– Я буду стараться, пап…

– Ну, ладно, беги к дружкам… Спешу я.

Не без гордости полюбовавшись ловким, рослым для своих лет сынишкой, Фёдор Иванович направился к трансформатору, метра на четыре, самое малое, высившемуся в каких-то тридцати шагах от клуба среди вымахавших уже в человеческий рост лопухов и другой сорной травы, лишь на захват косы прокошенных по периметру ограды. Открыв запертую на замок дверцу, опустил поднятую нижнюю часть раскладной железной лестницы, прикреплённой к одному из опорных столбов, наверх поднялся. Быстро выявил причину, из-за которой отключился свет в деревне, взялся за устранение неисправности. Не найдя в монтёрской сумке нужной детали, домой заторопился. В спешке дверцу на замок не закрыл.

Его промашкой мигом воспользовались любопытные мальчишки. На правах сына электрика Коля первым за ограду шагнул, первым и к лестнице подошёл. Она на добрый метр не доставала до земли. Но это не остановило настырного пацана. Подпрыгнув, он зацепился за неё и, упираясь ногами в опорный столб, сумел забраться на нижнюю ступень лестницы. Под одобрительные возгласы мальчишек одолел остальные ступени, добрался до площадки, на которой был установлен трансформатор. Осматривать стал ранее им не виданное. Его внимание привлекли металлические дугообразные шины из толстых пластин. Они разноцветно переливались в солнечных лучах, притягивая к себе взгляд, словно чёрно-белое с металлическим сине-зелёным отблеском оперенье сороки, подстреленной из ружья отцом в прошедшую зиму. Коле разом припомнилось, как ему стало жалко красивую птицу, как к ней, после меткого выстрела упавшей в сугроб с крыши бани, он добирался, утопая по пояс в снегу. Под впечатлением былого теперь ему сильно захотелось прикоснуться к этой металлической красоте. Невольно потянулся он к манящим его высоковольтным шинам и схватился за них обеими руками…

2

Очнулся Коля в реанимационной палате городской больницы Салавата, города, недавно поднявшегося в каких-то всего лишь четырёх-пяти километрах от Столяровки. Увидев медсестру с капельницей, выдавил тихо:

– Пить…

– Ожил! – сильно удивилась сердобольная пожилая уже женщина. – Сейчас я…

Она вставила в еле заметную вену на не тронутой электроожогом части Колиного бёдрышка иглу с трубочным катетером, открыла зажимной краник под ёмкостью с питательным раствором:

– Лежи спокойно. За врачом побегу.

Коля проводил её взглядом. Готовый вновь провалиться в бессознательное состояние, в котором пребывал двое суток, он лежал в ожидании, не осознавая случившейся с ним беды: как подбежавший к трансформатору, на миг лишь всего припоздавший к сыну отец оказал ему первую помощь; как примчавшаяся из Салавата «скорая» доставила его в новую больницу города, где оперативно и верно определились с диагнозом и провели нужные процедуры.

– Надо же… При таком ударе с 80-процентным ожогом тела остаться живым! – продолжала удивляться вернувшаяся с врачом медсестра. – Признаться, думала, напрасно возимся с пацаном. Я уже и родителей мальчонки подготовила к худшему исходу. Обрадую их…

– В рубашке родился, – внимательно осмотрев вышедшего из комы пациента, согласился с ней заведующий реанимационным отделением. – Чудом сердце и мозг уцелели. Да и обуглившиеся руки вовремя ампутировали, не дали гангрене внутрь внедриться. Всё же, прошу, не торопитесь обнадёживать родных. Всякое ещё может случиться. Нешуточная борьба за мальца предстоит, долгая…

Прогнозы оправдались. В течение трёх месяцев боролись врачи за Колину жизнь. Капельницы, переливание крови, пересадка кожи чередовались с частыми перевязками. Бинты сильно прикипали к обгоревшему телу. Приходилось в буквальном смысле отдирать их, что вызывало сильное кровотечение и нестерпимую боль. Коля неудержимо ревел от этой боли, тихонько плакал от своей беспомощности, несостоятельности даже утереть слёзы. Осознание безрукости с каждым днём нарастало. Но и при этой, казалось бы, непоправимости не отчаялся он. В нём, четырёхлетнем человечке, откуда-то взялось и после каждой перевязки укреплялось желание скорее выздороветь и продолжить свою жизнь в новом состоянии.

3

Наконец-то настало время Колиной выписки. Его, как первого из вылечившихся тяжёлых пациентов новой больницы, провожал весь медперсонал.

– Ты выжил, чтобы жить! – напутствовал главврач. – Мы верим, что, несмотря на случившуюся беду, вырастешь достойным человеком!

Такое событие не осталось незамеченным и в Столяровке. У дома Кошелевых, возле палисадника с отцветающими красными астрами среди зелёных ещё кустов сирени и берёз, дружно собрались наслышанные о возвращении Коли односельчане. Ребятня с любопытством ощупывала пустые рукава его пиджачка. Здоровья и бодрости духа желали ему взрослые.

– Поглазели и будет! – Фёдор Иванович, не перестающий изводить себя за случившуюся страшную травму младшенького, прервал стихийный митинг и повёл сына во двор. – Не сникнет, дай бог, пообвыкнется… без рук…

Непросто было Коле привыкать к «безрукой» жизни. Разные проблемы возникали, от многого приходилось ему отказываться. Но в уныние не впал. Целыми днями пропадал он с ребятами на улице, допоздна заигрывался – не дозовёшься, чем сердил мать. Однажды Анастасия Алексеевна решила наказать гуляку за непослушание. Отправив старшеньких в школу, не разбудила разоспавшегося, набегавшегося накануне сынишку, не одела, как обычно. Сама намеренно от домашних дел отлучилась, дверь на щеколду закрыла.

Проснувшийся Коля, в ожидании матери слоняясь по избе, заметил на полочке над входной дверью в сенцах резинового петушка. Надумал достать игрушку. Быстро сообразил, как это сделать. В кухонном закутке выбрал прочную табуретку, поддев ногой, подтащил к двери. В передней на школьном столе отыскал длинную линейку. Прикусив за конец планки, взобрался на табуретку, другим концом дотянулся до петушка и, расшатав его, сбросил на пол. С пола пальцами ног поднял игрушку, которая оказалась свистулькой, на табуретку, ртом ухватил.

Насвистевшись, Коля подошёл к двухстворчатому окошку, на подоконник забрался – мать высматривать, где-то изрядно задержавшуюся. Ребят на улице увидел. Готовый в одних трусиках побежать за ними, зубами стерженёк шпингалета повернул, створки раскрыл. От хлынувшего, довольно уже зябкого предоктябрьского ветра поёжился, разом расхотел выскакивать на улицу. Быстро с подоконника слез, вполз под одеяло, вцепившись зубами за его краешек.

– А может, таким же образом одеться смогу? – осенило его.

Он вскочил с постели, подбежал к своей висящей на спинке стула одежде, в зубах на кровать перенёс. Крутясь ногами, извиваясь всем телом, натянул штаны с резиновым пояском. Ухватившись зубами за воротник рубашки, рывком накинул её на себя, с помощью дверного косяка расправил на плечах.

– Вот и оделся, – рассмеялся он, донельзя довольный собой.

Сунув босые ноги в мягкие вельветовые тапочки, через окошко выбрался в сад, на улицу выскочил и побежал к игравшим возле клуба дружкам…

Как и раньше, Коля стремился быть везде и во всём первым. Отсутствие рук не мешало ему по-прежнему быстрее всех бегать, быть лучшим в прыжках в длину с места и с разбега. Не было ему равных и в катаниях с горы. Накинув на шею верёвку, впрягался он в санки, по глубокому снегу взбирался на самый верх крутизны. Испытывая радость и гордость, быстро скатывался оттуда на зависть сверстникам, у которых не хватало сил сделать то же самое. Играл и в хоккей на замёрзшей Барче. Не зная страха и боязни, ногами и грудью защищал ворота. Умудрялся и на воде никому не уступать. Нырял с обрыва, дольше всех под водой держался. Сильно работая ногами, бесстрашно преодолевал речную быстрину и глубинные места на озере…

Отцовское наставление «Стремись быть первым во всём!» и напутствие главврача больницы «Ты выжил, чтобы жить!» с детских лет становились его жизненным кредо.

4

Колин отец со своими четырьмя классами столяровской начальной школы грамотёшкой не отличался, но газеты выписывал регулярно и вечерами, после рабочего дня, управившись с домашними делами и отужинав, любил внимательно просматривать их.

Однажды и Коля, крутившийся возле отца, к газетам интерес проявил. Зубами взял одну из них, развернул на полу, фотографии и буквы стал рассматривать.

– Скорее бы научиться читать, – вслух подумал он.

– Успеется ещё. Окрепнуть перво-наперво надо как следует после больницы, – оторвался от чтения Фёдор Иванович, снова растревожив себя: каково же будет сыну в школе без рук-то?

Только не захотел Коля долгие два года до школы ждать. Поскольку к тому времени его братья Василий с Александром и сестра Галина уже в Салавате в школах-интернатах находились, а родителям не до сыновнего познавательного порыва было, решил он самостоятельно ученические азы постичь. Букварь у дружка выпросил, азбуку стал изучать. В газетах находил знакомые буквы, складывающиеся в слова. Освоил и составленные из них предложения. К шести годам, с нового, 1964 года, выписываемый отцом журнал «Роман-газета» вовсю стал читать. До школы также и цифры познал, складывать и умножать их научился.

Небольшое деревянное здание школы находилось в центре Столяровки, недалеко от Колиного дома. Отказавшись от помощи матери и дружков, Коля сам в зубах нёс портфель. От подобной носки его ручка скоро порвалась. Тогда догадался он ремешок к портфелю приладить, за плечо его зубами накидывать.

Класс из двенадцати учеников был дружным. К своему дошкольному лидеру конечно же все относились больше с уважением, чем с жалостью, за что он разрешал им доставать из портфеля школьные принадлежности. Дальше сам действовал. Зубами раскладывал на парте учебники и тетради, аккуратно перелистывал их. Зубами же держал ручку. Обмакиваемым в чернильницу пером красиво выводил буквы и цифры. Хорошо Коля и рисовал. Географическая карта Столяровки и её окрестностей, составленная им по заданию учительницы, оказалась самой наглядной и точной, поскольку не понаслышке знал он все ближайшие к деревне достопримечательности, не раз уже побывал там. Учился Коля легко и увлечённо, частенько соседям по парте на контрольных работах подсказывал и после занятий многим при выполнении домашних заданий помогал, за что ещё более уважаемым становился.

После столяровской четырёхлетки Коля продолжил учёбу в Салавате. Каждодневно с увесистой сумкой на плече пешком преодолевал он пятикилометровку до стекольного завода, потом, проехав несколько остановок на трамвае, ещё с километр шагал до городской школы № 11. Случавшиеся в пути дождь и снег не останавливали его, не возвращали домой. Вовремя, мокрым и озябшим приходил он в школу, в любую непогоду занятий не пропускал. Только с наступлением снежной зимы, когда донельзя затруднительной становилась кратчайшая до города, часто заметаемая дорога, в Салават к сестре Галине на зимнее житьё перебирался, не забывая при этом в свободное от школы время родную деревню посещать.

5

Помимо способностей в учёбе, Коля с первого класса с лучшей стороны проявил себя и в технике. В те годы в моде был велосипед. У каждого пацана он имелся, у некоторых уже новых марок, взамен старых, используемых в большинстве своём лишь на запчасти. Из них-то, натащенных домой от ребят, Коля, понимающий, что ему, безрукому, от родителей не дождаться магазинного велосипеда, и надумал собрать собственный двухколёсный.

Не одну неделю возился, пальцами ног и зубами прилаживая, прикручивая к раме нужные детали. Добился-таки своего, на удивление взрослым и детям выкатился на велике собственной сборки, предварительно на своём дворе научившись кататься без рук. На следующее лето умудрился он двигатель, выкинутый за ненужностью в металлолом, но довольно сносный ещё, починить, к своему велосипеду приладить. На зависть дружкам стремительно стал гонять на самодельном мопеде по Столяровке и её окрестностям, осмеливаясь даже за шесть километров укатить к родниковому озеру, синеющему чистыми водами у соседней деревни Семёновки.

В двенадцатилетнем возрасте вездесущий Коля в обваливающемся уже сарае на родительском подворье обнаружил отцовский давно вышедший из строя «Ковровец». Этот мотоцикл он в конце лета незаметно, в сумерках, на двор бабушки Надежды Кузьминичны перекатил, втащил в мазанку, куда из-за ненадобности давно никто не заглядывал. Разборку «Ковровца» начал незамедлительно, благо в мазанке окно с целыми стёклами имелось и в своё время туда отцом-электриком свет был проведён, оставалось Коле только лампочку в патрон зубами вкрутить.

К зиме юный техник до последнего болтика разобрал мотоцикл, список отсутствующих и подлежащих замене деталей составил. После школы в городских автолавках и на базаре-толкучке их выискивал, на сэкономленные деньги, из выдаваемых ему родителями на еду и на хитро выдумываемые им школьные расходы, нужное покупал. Некоторые объёмистые детали были чувствительным довеском к учебникам, но Коля при дороге домой не ощущал этой тяжести. Радость предстоящей сборки собственного мотоцикла придавала ему дополнительные силы.

На весенние каникулы Коля выполнил основные работы. Накануне майских праздников, когда установилась почти летняя погода, тщательно проверив качество сборки мотоцикла, выкатил его на подсохший после весеннего таяния двор. Заправил бак заранее припасённым бензином, выпрошенным у знакомых шофёров. Открыл кран, сделал подсос бензина в карбюратор.

С забившимся от волнения сердцем Коля приступил к запуску двигателя. При первом же нажатии ногой на кикстартер мотоцикл завёлся. Отвёрткой в зубах он отрегулировал болтиком холостой ход. Мотор заработал как часы. От нахлынувшего восторга Коля запрыгал, забегал вокруг мотоцикла. Заглушив его, взялся за переделку под себя управления, руль выше поднял, до плеч, ручной газ на ножную педаль перевёл. Сцепление с левой стороны руля переместил к середине, чтобы удобнее было выжимать подбородком. Вновь мотоцикл завёл, во всю мощь газанул.

На громкий шум подошли отец и старший брат. Увидев в рабочем состоянии свой давно пришедший в негодность мотоцикл, с которого не одна уже деталь была снята для других «Ковровцев», Фёдор Иванович ахнул:

– Чудеса и только! С кем умудрился…

– Сам! – не дал ему договорить Коля. – Всю зиму возился.

– Не верится даже…

– Ровно, ритмично работает, – не переставал удивляться и Василий. – Помнится, и с новья в нём такой чёткости не было… Молодец, Колян!

Окрылённый похвалой Коля оседлал мотоцикл. Проехавшись по двору, крикнул брату:

– Открой калитку!

Обдав Василия выхлопным газом, он выскочил на улицу и окрылённо помчался по ней к Салавату. Казалось, и природа ликовала вместе с ним: улыбалось, искрилось лучами солнышко; по обочинам дороги ковриком расстелилась первая травка; тёплый ветерок, помахивая только что проклюнувшимися клейкими листочками деревьев, словно зелёными флажками, трепал его торчком поднятые вихры…

6

Коля выжил, чтобы жить. Осознавая свою неполноценность, не выказывал её, ни взрослым, ни сверстникам не давал малейшего повода относиться к нему как к инвалиду. По-прежнему, как и до страшной электротравмы, он верховодил на улице, рос неугомонным и хулиганистым пацаном, был талантливым и в своих проделках.

Тяга к чтению подвигла его на каникулах после второго класса проделать лаз в подпол школьного здания и, сдвинув доски пола, забраться в школьную библиотеку. Все книжки, считай, за лето перетаскал оттуда, начитался вволю. На следующие каникулы Коля школьным дровяником заинтересовался. У матери, школьной технички, топящей голландку и моющей полы, ключ от амбарного замка выкрал. Старые парты там хранились. На одной из них отцовским буром по низу боковых стенок он высверлил отверстия, железные стерженьки вставил, на которые колёсики от детской коляски надел, застопорил, чтобы не соскакивали. Недели две втайне трудился, потом ребят позвал.

Понравилось им Колино изобретение:

– Клёвая тележка получилась!

– Обеих бы наших училок на ней покатать…

– Грузные они. Колёса не выдержат, сломаются…

– Тогда одну только Марию Николаевну. Она полегче Марии Семёновны, к тому же заведующая школой…

– Не будем их беспокоить. Сами покатаемся, всех повеселим…

И впрямь удивились столяровцы необычному транспорту, Фёдор Иванович тоже. Оценив творческую смекалку сына, всё же за порчу школьного имущества, больше за выкраденный ключ и самовольное проникновение в дровяник, он чувствительно по Колиной спине ремнём прошёлся, а сильно осерчавшая мать несколько дней на улицу не отпускала.

Быстро забыл Коля о наказании. Вскоре на рыбалке вновь отличился. Надумав рыбу с картошкой пожарить, на развилку стволов огромной ветлы умудрился хворост втащить и развести костерок, тотчас заискрившийся на внезапно усилившемся ветру. Чуть пожара не наделал. Следом, уже в безветренный день, прицепив к багажнику большую ветку с густой листвой, стал носиться по деревенской улице на велосипеде. Такую несусветную пыль поднял по Столяровке, что к вечеру вышедшим посидеть на завалинках своих домов старым людям дышать было нечем. С палками гонялись они за безруким хулиганом, кулаками грозили… Опять Коле от родителей досталось! Чуть позже, когда он велосипед на мотоцикл сменил, и вовсе всех поразил. С двумя дружками сзади на сиденье своего «Ковровца» Коля поехал на горно-песчаный карьер, где проводились большие соревнования по мотокроссу. Остановившись в сторонке от собравшегося народа, где и милиции, и гаишников хватало, с обзорного юра внимательно проследил за выступлением спортсменов.

– И я так смогу! – мысленно проехался он по сложной трассе.

– Без рук не получится, – засомневались друзья.

– А вот и получится! – загорелся Коля. – Смотрите, что сейчас будет!

Он завёл мотоцикл, резко газанул и на больших оборотах двигателя, с пробуксовкой ринулся вниз с обрыва. Почти по отвесной сыпучей его стене мигом скатился на дно глубокого карьера, развернулся с заносом заднего колеса и остановился. Все присутствующие на соревновании, в том числе и спортсмены, стоявшие уже на пьедестале, и награждающие их, оставив столы с медалями и призами, бросились к краю обрыва. Увидев не разбившегося, живого смельчака, они закричали, засвистели, восторженно взметнули руки вверх.

Коля гордо, с чувством выполненного долга смотрел вверх на людей, казавшихся ему муравьями. Крутнувшись в благодарность, воодушевлённый таким вниманием, он вновь газанул во всю мощь и рванул на противоположный от людей склон обрыва. Выскочив наверх, лихо проехался по всей соревновательной трассе. До вмешательства дежуривших здесь представителей городской ГАИ, с которыми ему без прав на управление мотоциклом не резон было встречаться, он домчал до дружков. Посадив их, рывком подняв мотоцикл на дыбы, проехал несколько метров на заднем колесе и был таков.

На сей раз Коля не был наказан отцом. Фёдор Иванович попросту не сразу узнал о смелой и рискованной выходке сына, прославившей его на весь Салават.

7

Жизненные часы неустанно отстукивали своё. Колины дни мерно складывались в месяцы, месяцы – в годы. Осталось позади его беззаботное хулиганистое детство, были окончены восемь классов салаватской школы. Надо было думать о дальнейшем.

В поисках счастья восемнадцатилетний Николай отправился в Уфу. До директора Башкирского республиканского цирка добрался, просил его посмотреть, как он смело выписывает пируэт на стареньком «Ковровце», как с помощью ног ловко стреляет из ружья и ножи мечет, умолял взять эквилибристом-мотоциклистом или на любые другие цирковые роли. Но не удосужился он внимания циркового начальника. Получив отказ, в Столяровку вернулся, в колхозной охране работу продолжил, в уборочную страду за руль комбайна садился. На заработанные деньги приобрёл новый мотоцикл «Восход-2» с электронным зажиганием, на больших скоростях душу на нём отводил.

Но ещё большего экстрима хотелось Николаю, о мощной и скоростной технике он мечтал. Наконец-то, поднакопив финансы, с другом, тоже пожелавшим приобрести хороший мотоцикл, в 1980 году поехал в Москву: Олимпийские игры посмотреть и новый современный мотоцикл выбрать.

После тщательных просмотров земляки остановились на чешской «Яве-950». Купили, железнодорожным багажом в Салават отправили в том же составе, на котором сами поехали. Приехав домой, Николай тотчас мотоциклом занялся, всё необходимое под себя переделал. С нетерпением на трассу Уфа – Оренбург выехал опробовать скоростные возможности новой машины, с ходу 155 километров выжал.

Теперь никто не мог угнаться за ним, и он безбоязненно, без прав, стал стремительно гонять по Салавату и другим городам Башкирии. Удивлённые наглостью безрукого лихача гашники решили остановить-таки его и мотоцикл забрать. Засаду они ему устроили при въезде в Столяровку, мол, другой дороги нет, мигом прихватят, тёпленьким.

В один из летних вечеров, возвращаясь с очередной своей вылазки на башкирские трассы, глазастый Николай издалека заметил у деревни трёхколёсный «Урал» жёлтой окраски.

– ГАИ! – определил он, усмехнулся. – Неудачно замаскировалась желтизна!

Задолго до поджидающих его гаишников он свернул с накатанной дороги, по бездорожью намерился незаметно проскочить к своему дому через огородные зады. Гаишники всё же увидели его, не сдержались, по бездорожью быстро затряслись на своей мощной машине на перехват.

Поддав газу, Николай легко проскочил мимо них, по еле приметной, заросшей травой тропинке нырнул в деревню. Вблизи его дома желтел ещё один «Урал». Юркнув в проулок, по задней деревенской дороге вырулил он в другой конец деревни, увидел третий караулящий его жёлтый мотоцикл.

– В кольцо решили взять… засадники, – выругался Николай. Не расстроился, не испугался, разозлился только. – Ладно. Коли так, устрою я вам «кошки-мышки»!

Обогнув по обочине дороги поджидавших его гаишников, крикнул им:

– Догоняйте!

Подняв «Яву» на дыбы, рванул в горы. Все жёлтые мотоциклы ринулись за ним. Николаю, который хорошо ориентировался в горах, удалось быстро запутать преследователей и, оторвавшись от них, по ведомым лишь ему тропинкам вернуться домой. Пока его искали в горах, он успел загнать свой мотоцикл в гараж и затворить ворота на засовы. В ожидании дальнейших событий схоронился в густо разросшемся сиренями саду.

Вскоре его преследователи въехали в деревню с разных сторон и остановились в центре деревни, недалеко от кошелевского дома.

– Ого! – удивился Николай, насчитавший шесть «Уралов». – Не много ли на одного безрукого мотоциклиста?

Гаишники посовещались, постояли недолго и уехали, своим мощным гулом взбудоражив всю деревню. На следующее утро они снова появились в Столяровке, теперь уже на уазике. Прямиком к Кошелевым подрулили, гурьбой зашли во двор. В это время Николай возился у гаража, мотоциклетное колесо ногами бортировал, новую камеру вставлял. Увидев его, они остановились разом и, словно бараны на новые ворота, молча уставились на работающего безрукого парня.

К ним вышел из дома Фёдор Иванович:

– Чем обязаны?

– Вчера вот не могли поймать вашего сына-лихача, – выдвинулся вперёд старший гаишник. – Приехали вот всем отделением на него посмотреть и разъяснительную беседу с ним…

– Хреново ловили! – грубо оборвал его Фёдор Иванович. – Посмотреть же на него можно. Не жалко! Вон, живёхонький он, с мотоциклом возится. Без техники жизнь свою не представляет. Так что и беседовать с ним незачем… Лучше помогли бы на права сдать…

Ничего не сказали нежданные гости. Молча повернулись и ушли со двора.

8

Шила, говорят, в мешке не утаишь. Слух о неудавшейся поимке городскими гаишниками столяровского безрукого мотоциклиста быстро разнёсся по Салавату. Известно стало, как разнёс начальник ГАИ своих опростоволосившихся подчинённых:

– Ну и работнички! Мне бы вот таково одного, безрукого, взамен вас двадцати…

Николай, ранее уже прославившийся своим рискованным удальством на городском мотокроссе, теперь для многих вырос до настоящего героя. Каждый из них восхищался его мотоциклетным искусством, за честь почитал знакомство с ним. Лояльно стали относиться к нему и сами гаишники: пусть ездит себе, правил ведь не нарушает. Некоторые зауважали даже, при дорожных встречах, бывало, и честь отдавали.

Это сильно возвысило Николая в глазах почитателей, подняло его и в своих глазах. Он ещё больше уверовал в себя, в способность выполнения отцовского наставления «Будь первым во всём!» и напутствия главврача больницы: «Ты выжил, чтобы жить!»

9

В столяровской охране Николай по праву считался лучшим. Не было случая опоздания на дежурство, не прогуливал, не пил, не курил. Не однажды ловил он и любителей поживиться колхозным добром. Надёжным помощником в его сторожевых делах, верным четвероногим другом был Атлант. Ещё щенком эту овчарку восточно-европейской породы приобрёл он в Уфимском спецпитомнике, денег не пожалел, знал, что с лихвой они окупятся. С первых дней воспитанием малыша занялся, умело и системно дрессировку проводил, тесный контакт с ним налаживал. После успешных занятий щедро поощрял ученика: проваренным мясом и свежей рыбой баловал, молоком и кашей, словно ребёнка, кормил, овощные блюда готовил…

С трёхмесячного возраста на прогулку стал выводить подрастающего питомца, к послушанию приучал в житейских реалиях: при любых отвлекающих факторах, будь то неожиданно выскочившая из подворотни кошка или, скажем, с резким сигналом промчавшаяся мимо машина, не теряться, лишь команды хозяина чётко выполнять: «Ко мне!», «Рядом!», «Лежать!» и другие – барьеры различные преодолевать, еду с земли и с чужих рук не брать… Многому всему терпеливо учил Николай своего Атланта. С особой тщательностью прививал навыки сторожевой службы: умение охранять вещи и отыскивать их по запаху при пропаже, безбоязненно преследовать и задерживать преступников-похитителей. Само собой, и должный уход за собакой обеспечивал: и купал, и шерсть расчёсывал, от блошек разных специальным препаратом обрабатывал.

Однажды лишь Николай промашку дал. Собравшись в соседнюю деревню Корнеевку, в спешке забыл пса на цепь посадить. Пока тот после сытной еды в будке почивал, успел укатить за десять километров. Но не дал он своему хозяину с друзьями разгуляться: к удивлению и радости Николая, по колёсным следам его нашёл. Только при возвращении домой радость Николая сменилась тревогой, заметил он: захромал Атлант. Вскоре вовсе перестал ходить и слёг. Николай побежал за колхозным ветврачом. Выяснилось, что от непривычного для собаки жёсткого асфальта лапы протёрлись до крови. Целую неделю Николай смазывал Атланту раны, марлевые перевязки делал. Сильно переживал он за четвероногого друга, плохо спал, похудел заметно. Лишь после того как Атлант стал вставать и потихоньку ходить по двору, успокоился.

Постепенно Атлант поправился. Распрямилась спина с жёсткой, плотно прилегающей к ней шерстью тёмно-серого окраса. Окрепли мускулистые ноги с округлыми лапами под овальной грудью и подтянутым животом. Чутко заиграли равнобедренные треугольники ушей, повеселел саблевидный хвост. Былую уверенность обрёл взгляд миндалевых, косовато поставленных светло-коричневых глаз. Вновь бежал он стелющейся рысью, сильно отталкиваясь задними конечностями, рядом с мотоциклом своего хозяина, рулившего к охраняемым колхозным объектам в Столяровке и в прилегающих деревнях.

Умной и послушной собакой вырос Атлант. На протяжении всех двенадцати лет сторожевой службы Николая всегда и везде сопровождал его. В ненастные ночи, при сильных дождях и морозах сам, без хозяина, обходил фермы и амбары-склады. После обхода возвращался к сторожке, скрёбся в дверь и впрыгивал в тёплое помещение: мол, всё в порядке, можно теперь и погреться малость, до следующего рейда. При малейшей подозрительности немедля отправлялся в темень, при необходимости вызывал хозяина тревожным рыком и первым бросался на непрошеных гостей, до его прихода удерживал их с поличным на месте преступления…

10

Будучи известным человеком, Николай имел немало друзей и хороших приятелей в Салавате и далеко за его пределами. В свободное от работы время частенько бывал у них. В один из таких дней он приехал в Покровку на день рождения к знакомой девушке Тамаре. Среди приглашённых на это торжество была и Тамарина подруга из Салавата. Надежда (так её звали) с первого взгляда понравилась Николаю, подметившему, что и она с интересом поглядывает на него.

После весёлого шумного застолья, когда все вышли освежиться на улицу, Тамара познакомила Николая со своей подругой. На прогулке по деревенской улочке между парочкой, уединившейся по взаимному желанию, завязалась оживлённая беседа. Надежда, не робея от внимательного доброго взгляда карих глаз, интересовалась жизнью необычного собеседника, высокого симпатичного парня с большим открытым лбом под аккуратно подстриженными тёмными волосами, радовалась его успехам. Наброшенный на плечи пиджак скрывал отсутствие рук Николая, отчего он казался Надежде ещё привлекательнее. Их романтическому настроению способствовала незаметно опустившаяся на село звёздная августовская ночь…

При последовавших встречах в Салавате их дружеские отношения постепенно переросли в любовь, и через два года Николай попросил её руки. Надежда, как и подобает серьёзной девушке, не сразу ответила на его предложение, с неделю выдержала, поволновала Николая, прежде чем дать своё согласие.

Окрылённый Николай поспешил познакомить невесту с отцом и матерью. Фёдор Иванович с Анастасией Алексеевной прямо-таки оторопели от нежданного решения молодых, от радости прослезились и благословили их на женитьбу. Сложнее вышло с Надеждиными родителями. Они были против брака дочери с безруким инвалидом, давили на неё, Николая стыдили: «Зачем портишь девушке жизнь?» Но любовь двух сердец оказалась сильнее всех преград. Расписались они, и свадьба Николая с Надеждой известила о создании новой семьи:

– Горько! Горь-ко-о! Го-о-рько!

– Совет да любовь!

– Счастья и благополучия!

11

Надежда работала на Салаватском оптико-механическом заводе. Добираться туда из Столяровки, куда Николай намеревался привезти на житьё-бытьё свою молодую жену, оказалось для неё неудобным. Уходить же с высокооплачиваемой заводской работы, пусть случись даже в экономисты, самую лучшую женскую должность в правлении колхоза, тоже было нерезонно и неприемлемо.

Пришлось Николаю смириться с обстоятельствами и поселиться у её родителей в Салавате, в посёлке Мусино, при этом продолжая трудиться в колхозной сторожевой охране. Тесть с тёщей хорошо приняли зятя, стремились создать для нового члена семьи благоприятную обстановку, но всё же предсвадебный осадок неприятия ими его давал себя знать, нет-нет да и проявлялся с редким, почти неприметным, но чувствительным негативом в их отношениях. Вопрос о собственном доме, изначально стоящий перед Николаем, невольно требовал скорейшего решения. Надежда поддержала мужа. На имеющиеся у них денежные накопления они здесь же, в Мусино, приобрели небольшой дом, в который и вселились, как оказалось, за десять дней до рождения дочери. К оставшимся после покупки средствам подкопив новые, принялись расширяться.

Николай действовал с размахом. К приобретённому блочному дому он сделал кирпичный пристрой, увеличив жилую площадь с шестидесяти квадратных метров до ста десяти. Получился большой красивый дом. Чуть позже к нему добавил хозяйственный блок. По торцам дома поставил два вместительных гаража, во дворе построил новую деревянную баню. В завершение строительных работ провёл в дом централизованное водоснабжение, установил котёл для горячей воды, тем самым создав все удобства для нормальной семейной жизни.

Особое внимание Николай придавал качеству строительных работ, выполняемых приглашёнными специалистами. Многое делал сам. Ногами и плечами, грудью и подбородком, с помощью верёвки и других нехитрых приспособлений он перетаскивал и укладывал брёвна, кирпичи, воду носил, землю копал… Сильными мышцами шеи прижимая черенок лопаты к плечу, ногою вдавливал в землю плоский отточенный штык, энергичным движением черенка через колено выворачивал здоровый комок.

Николай, будучи, как ныне принято говорить, настоящим трудоголиком, не представлял себя сидящим без дела. Он постоянно что-то ремонтировал, разбирал и собирал. Для него не составляло проблемы мебельную «стенку» собрать или, к примеру, постирать и погладить бельё. Возьмётся двумя пальцами ноги за утюг и водит его по ткани. Может и пуговицу к рубашке пришить. Зубами нитку в ушко иголки вденет – и пошла работа! Он с любыми механизмами на ты, с детства к технике тянулся. И в электротехнике разбирался, даже телевизор запросто мог починить…

Надежда не могла нарадоваться на своего мужа.

– Я за ним как за каменной стеной, – делилась она с подругами, некогда отговаривавшими её выходить за Николая, теперь же завидующими ей. – Работящий. Не пьёт, не курит, красивый, высокий. Он меня ласковыми словами, нежностью обволакивает так, что отсутствие рук совершенно не чувствуется. Мы всюду вместе. И характером он сильный, приятно подчиняться ему.

12

Случившаяся в детстве беда, лишившая Колю рук, не сломила его. Даже после электротравмы он быстрее всех погодков бегал, в разных играх и на земле, и на воде среди них равных не знал. К тому же ещё в десятилетнем возрасте с Сергеем Панковым сдружился. Тот на два года старше был, учёбу в Салавате продолжал, в школьной легкоатлетической секции там занимался. Приезжая в матери в Столяровку на выходные и каникулы, не прекращал свои тренировки, Колю и ещё нескольких крепких ребят к занятиям привлёк. Ежедневно бегали они к озеру за соседней деревней Семёновкой, с полчаса упражнялись на песчаном берегу, приседали, отжимались. Поплескавшись в озёрной воде, обратные шесть километров трусцой преодолевали.

Чувствительной была спортивная нагрузка. Не выдержали её ребята, постепенно отсеялись из группы. Только Коле удалось справиться с заданным Сергеем ритмом. Он и в его отсутствие пробежки совершал.

Довольный им, Сергей, помимо интенсивных физических упражнений, стал товарища самозащите от нападения противника учить, разные приёмы, которыми хорошо владел, удары ногой, в первую очередь, подолгу отрабатывать. Такая подготовка в дальнейшем не раз выручала Николая в нередко случавшихся разборках, в принципиальных драках побеждать помогала. Ещё Сергей дал настырному и терпеливому ученику-товарищу знания о технике и тактике бега, о предстартовом настрое и правильном дыхании на дистанции, что пригодилось Николаю в будущих соревнованиях среди инвалидов.

13

При хорошей подготовленности к бегу и другим видам спорта поздновато всё же Николай приобщился к соревновательному процессу. Ему бы уже после московской Олимпиады-80, вдохновившись увиденным красивым кружением по стадиону бегунов-стайеров и полётами над ямой с песком прыгунов в длину, проявить свои спортивные способности. Отличных результатов бы добился! Только не загорелся он тогда спортом, а подсказать оказалось некому. Да и как-то не до того тогда Николаю было. Сторожевой работой много занимался, почти всё свободное время мотоциклу отводил и поездкам на нём к друзьям в Салават и в окрестные деревни. Потом встреча с Надеждой состоялась, продолжившаяся двухлетним ухаживанием, свадьбой, покупкой и расширением собственного дома, рождением доченьки Танечки и уходом за ней…

Лишь в тридцать лет, после вступления в Салаватское общество инвалидов, вышел Николай на свой первый старт. Несмотря на потерянное время, он быстро стал лучшим среди салаватских коллег-спортсменов. Природные данные сказались, и былые занятия с Сергеем Панковым способствовали этому. Умел он со старта удобную беговую позицию занять, равномерно распределив силы по дистанции, резво финишировать. При необходимости, когда претенденты на победу настырность проявляли, Николай в стремлении измотать их на так называемый рваный темп переходил, правильным вдохом и выдохом регулируя дыхание. И в прыжках в длину он чётко действовал: силу разбега с точным попаданием на планку и взрывным отталкиванием от неё сильными ногами соизмерял.

В течение семи лет Николай неоднократно побеждал на первенствах города Салавата и Республики Башкортостан в беге на длинные дистанции и прыжках в длину, в плавании и лыжных гонках. Особый успех выпал ему в 1990 году на проводившемся в Уфе чемпионате России, когда он стал лучшим практически во всех видах соревнований. О спортивных успехах Николая свидетельствуют многочисленные грамоты, дипломы и кубки. Не раз награждался он поездками по достопримечательным местам страны, круизом по реке Волге, к примеру, и ценными подарками. Один из них – наручные часы – он подарил супруге Надежде, своей постоянной и верной спутнице жизни.

14

К своему тридцатипятилетию Николай приобрёл первую автомашину – «Жигули», так называемую копейку. Замечательный подарок к юбилею получился: и переделки, кроме рычага переключения, не потребовалось, и управлять ею оказалось легче, чем мотоциклом. К тому же радовал его и уютный салон под крышей, в котором всей семьёй можно было разместиться, и багажник для грузов.

Освоившись к вождению ногами и плечами, в Тольятти Николай стал рулить за товаром, свой бизнес по торговле автомобильными запчастями укреплять. Потом в Оренбург и Челябинск гонял, даже до Чёрного моря однажды с домочадцами докатил. Одно тревожило: без прав приходилось ездить, с останавливающими его гаишниками объясняться. До поры до времени они, поражённые его управлением машиной, без задержания и штрафа отпускали. Николай понимал, что долго так продолжаться не может. Запрашиваемый инспекторами главный водительский документ требовалось приобрести.

Начальник Салаватской автоинспекции, к которому обратился Николай по поводу прав, не понаслышке знающий о его водительских способностях, не возражал: «Я только за, но это не от меня зависит. Нужно пройти медкомиссию, допуск к экзаменам по правилам дорожного движения получить». Друг Николая, гаишник, взявшийся помочь ему, по разным инстанциям искал выход из создавшегося положения, наконец, посоветовал ему обратиться в Уфу, к известному специалисту-травматологу.

Памятуя о своём давнем пустом разговоре с директором Уфимского цирка на предмет трудоустройства, Николай решил основательно подготовиться к встрече с медицинским светилом, на видеокамеру снял своё вождение мотоцикла и машины на автодроме. С качественной киноплёнкой он поехал в Уфу, добился приёма у профессора Башкирского государственного медицинского университета Булата Минакова, президента ассоциации травматологов, ортопедов и протезистов Республики Башкортостан.

Как и предполагал Николай, тот удивился его просьбе и готов уже был отказать в положительном решении, но, ознакомившись с плёнкой, резко переменил своё мнение, четырёх университетских коллег, известных на всю Россию крупных специалистов на консилиум пригласил.

После тщательного, коллективного уже просмотра плёнки, расспросов и внимательного осмотра безрукого водителя каждым членом комиссии родился документ, говорящий, что «при успешной сдаче экзаменов по правилам дорожного движения Николай Кошелев может быть официально допущен к управлению транспортным средством. Разрешается управление легковым автомобилем категории В».

15

Получение долгожданных водительских прав стало для Николая важнейшей жизненной победой, укрепило его силы, в глазах окружающих ещё более возвысило. Появившаяся возможность беспрепятственных теперь поездок в любые российские регионы позволила ему чаще встречаться с партнёрами по бизнесу, оперативно решать вопросы купли-продажи автомобильных запчастей и механизмов. Заметно повысилась его финансовая составляющая, в результате чего он смог использовать часть прибыли на покупку новой машины.

В первые же дни после приобретения «Самары» 11-й модели Николай отправился в Столяровку к родителям: самому показаться и машину показать. Быстро до родной деревни домчал. При въезде в неё медленно поехал, с встречными пожилыми земляками, на дачный сезон приезжающими в свои пустующие зимой дома, здоровался, словами перебрасывался. У трансформаторной будки с выцветшей синей оградой остановился. Не выходя из машины, минут пять посидел, былое в себе всколыхнул. Родители во дворе перебирали свежевырытую картошку, для засыпки в погребок готовили.

– Давненько не заглядывал к нам. – Фёдор Иванович сполоснул руки водичкой из рукомойника, приобнял Николая. – Работаешь всё?

– Само собой. – Николай не без гордости кивнул на машину: – Вот наработал.

Фёдор Иванович, по характеру скуповатый на высокопарные слова, и сейчас не выразил особой радости от нового приобретения сына, лишь побелевшую бороду, отпущенную в молодые ещё годы в знак принадлежности к старообрядческому роду, ласково погладил, что являлось признаком большого довольства и одобрения:

– Хорошая машина. Поздравляю!

Зато Анастасия Алексеевна не скрыла восторга, по-матерински ткнулась в сыновью грудь, слёз не сдержала:

– Дай-ка расцелую тебя, сыночек. Какой же молодец ты у нас! Обрадовал так обрадовал!

За чаем о семейных делах говорили. Было о чём: шестерых деток вырастили Фёдор Иванович с Анастасией Алексеевной, и все они уже своими семьями обзавелись.

– Смотрю, дачники начинают уже собираться в городские квартиры, – заметил Николай. – Пора бы и вам в Салават перебраться. Хватит одним в деревне зимовать.

– Можно бы, – откликнулась мать. – Зимой здесь и впрямь тяжеловато становится. Порой так заметёт, света белого не видно. Как два медведя в берлоге сидим.

– Вот я и говорю… Подберём домик в нашем Мусино, подремонтируем, уют в нём создадим. На первых порах у нас поживёте. Места на всех хватит. В случае чего у Василия или Галины позимуете.

– Можно бы… – вновь заговорила Анастасия Алексеевна, но Фёдор Иванович остановил её.

– Не поедем! – категорически отказался он от сыновьего предложения. – Здесь родились, здесь и свои остатние годы скоротаем. Вас всех с внуками-правнуками привечать будем…

Недолго чаёвничал Николай у родителей. Сославшись на неотложные дела, из-за стола поднялся. Прежде чем домой воротиться, решил всё же детство вспомнить, к Семёновскому озеру проехаться, на знакомом песчаном бережку посидеть. Но раздумал, у Платон-горы, круто высившейся по-над заметно обмелевшей Барчой-речкой, развернулся, на соседнюю пологую возвышенность, Красной горой именуемую, по еле видимой колее машину направил, недалеко от Пищаева оврага мотор заглушил.

С облюбованной Николаем высотки открывался вид на Столяровку и её окрестности, простирающиеся до вбирающей в себя родниковые воды Барчи реки Белой, за которой поднималась поросшая лесом гора Зирган-Тау. Туда, за десяток километров от Столяровки, ездили её первопоселенцы за строительным материалом, брёвна для срубов домов и надворных строений, жерди и колья для плетнёвых сараев и загородок возили. Среди них был и его, Николая, прадед Фёдор Алексеевич Кошелев. О нём, в конце девятнадцатого века перебравшемся со своим отцом-старовером на свободные земли в Башкирию из Поимской вотчины графов Шереметевых в Пензенской губернии, вырастившем вместе с женой Евдокией Степановной, в девичестве Гущиной, тоже уроженкой Поима, восьмерых детей, крепком хозяине подворья, предусмотрительно добровольно вступившем в созданный в Столяровке колхоз «Заря» и всё же раскулаченном, рассказал Николаю его отец, в честь своего деда Фёдора Алексеевича и названный Федей.

От отца же Николай был наслышан и о прошлом Столяровки, до войны и после неё жившей полнокровной жизнью. Разорение деревни началось с большого пожара, случившегося за год до его, Колиного, рождения, и передачи местного колхоза в другое хозяйство. Свою неблаговидную роль для Столяровки сыграло и близкое соседство быстро развивающегося города Салавата с мощным нефтехимическим комбинатом, другими предприятиями и организациями, куда потянулись оказавшиеся без колхозной работы столяровцы. В считанные годы, уже на глазах подрастающего Коли, деревня вдвое уменьшилась домами и жителями, а вскоре и вовсе опустела…

– Жалко! – вздохнул Николай, оглядывая практически исчезнувшую Столяровку, благодаря только его родителям до настоящего времени числящуюся всё ещё в списках населённых пунктов Зирганского сельского Совета Мелеузского района Башкортостана. – Не случись такого нелепого разора деревни, ещё послужила бы она людям и родному краю…

Не думал, не гадал он, что придёт время возрождения потерянного, что инициатором, организатором и меценатом перемен станет двоюродный брат Сергей, сын его тётки Марии, проникнувшийся чувством родства к деревне своей матери: будучи большим начальником в «Газпроме», деревенское кладбище обустроит, часовню там поставит; урну с землёй с братской могилы под Харьковом, где его дед Иван Фёдорович лежит с погибшими на полях Великой Отечественной боевыми товарищами, рядом с его женой Надеждой Кузьминичной захоронит, куда чуть позже и маму свою, Марию Ивановну, определит на вечное житие; новую электролинию к Столяровке протянет, газ подведёт; деревенскую улицу заасфальтирует, с трассой Оренбург – Уфа свяжет; церковь во имя Благовещения Божией Матери взамен разрушенной поставит; в пример для постройки новых домов коттедж «Дом Кошелевых» двухэтажный поднимет, «Музей деревни» при нём откроет, за ним, на речке Барче, «Марьин родник» соорудит… Предвидеть не мог Николай, что Столяровку признают самым красивым селом Башкортостана, что и его вклад в том будет: к 75-летию Великой Победы по его, Кошелеву, проекту, победившему в конкурсе, памятная стела в деревне рядом с памятником «Картошке-кормилице» откроется, и он, принимающий поздравления, с внучкой возле него сфотографируется…

И, конечно же, не предполагал, не ожидал Николай, что фотография эта из памятно значимых последней для него станет, что совсем скоро, после завершения високосного, коронавирусом отмеченного 2020 года, накануне Рождества Христова проедется он с женой Надеждой в Салават по магазинным делам на новой, собранной на японском танковом заводе машине «Субару форестер» с мощным самолётным двигателем, загонит её в гараж, дорожки от свежевыпавшего снега почистит, повечерит с большой своей семьёй в новых, недавно лишь отстроенных хоромах, спать ляжет, а утром 6 января 2021 года упадёт, сражённый смертельным инсультом…

Сейчас же, за двадцать лет до своей кончины, Николай стоял на Красной горе, любовался осенними красками и привольем родного края. В преддверии двухтысячного года он как бы подводил предварительные итоги своей уникальной, непросто сложившейся счастливой жизни:

– Отец, я продолжаю быть первым во всём! Товарищ главврач, остаюсь верен принципу «Выжить, чтобы жить!».

Рассказы

Премиальный сатин

Поликарпычу не спалось. Он беспричинно вздыхал, в каком-то нехорошем предчувствии ворочался на перине, терпеливо сносил ворчание жены. Наконец, раздосадованный дурацкой бессонницей, встал, влез в шаровары, сунул босые ноги в подшитые с обрезанным верхом валенки и вышел в тёмные сенцы. Нащупав запорный крючок, толкнул наружную дверь во двор, закрутил цигарку, жадно задымил, при каждой затяжке высвечивая шрам на простоватом, тронутом оспинками лице.

Ночь заметно переламывалась к утру. Розоватая полоска зари чётко наметилась на июньском небе. До звона в ушах созревшая тишина, характерная для сохранившихся в степной глухомани деревень, ждала петушиного боя.

Предрассветное это состояние успокоило Поликарпыча. Он хотел было уже вернуться в избу, как вдруг в проулке, у колодезного сруба, увидел своего Митяйку с дочкой Федотыча, с которым у него пятнадцать лет уже табачок врозь.

– Эгэ-гэ, эдак и породниться недолго, – не на шутку встревожился он: прошлое, незабытое, всколыхнулось в нём с новой силой.

Дождавшись сына, он полоснул его по широкой спине подвернувшейся под руку уздечкой. Большего не успел. При втором его замахе Митяйка выхватил её, звякнувшую железками, сплетённую из сыромятного ремня, забросил далеко в сторону, тихонько, но твёрдо сказал:

– Не прав ты, батя. Они же хорошие: и Полинка, и Федот Федотович…

Вскоре, не выдержав бурчания отца, уехал Митяйка в город, слесарем на кирпичный завод определился.

В сентябре по деревне поползли настойчивые слухи о Полинкиных сборах к Митяйке. Тут уж Поликарпыч не выдержал. Достал из обитого железом сундука праздничный костюм, любимую сатиновую рубашку, до блеска начистил хромовые сапоги…

Митяйка встретил отца с радостью, не знал куда посадить, чем угостить. Поликарпыч по-хозяйски оглядывал общежитейское сыновнино жильё, неспешно рассказывал домашние новости, всё не решаясь перейти к главному, ради чего и приехал к сыну в такое горячее для деревни время. Его крупные крестьянские руки непривычно лежали на столе и рядом с нарядной коробкой конфет казались особенно неуклюжими.

– Подарочек, – упредил Митяйка вопросительный взгляд отца, – нашей табельщице купил. На двадцатилетие пригласила.

– Вот-вот, – зацепился Поликарпыч за подарочные конфеты, повеселел сразу. – Познакомил бы с ней. Глядишь, и свадебку сыграем. В твои двадцать три в самый раз, а?

Митяйка усмехнулся:

– Замётано. На ноябрьские и справим с… Полинкой.

Увидев помрачневшее лицо отца, упрямо добавил:

– Против будешь, всё равно распишемся. Здесь, в городе…

Поликарпыч возвратился домой несолоно хлебавши. Ещё больнее припомнилось ему прошлое, незабытое. Вспомнилось со всеми подробностями, словно вчера это случилось.

…На совесть они тогда вкалывали. Без передыха. Всем сердцем желая деревню, да что там деревню, саму жизнь на ноги поставить. О районной премии и не мыслили. Но когда за несколько дней до завершения зябки подсчитал Поликарпыч свои перепаханные гектары и сравнил её со сводкой, напечатанной в районной газете, огорчился сильно: ненамного обскакал его тракторист из соседнего колхоза. А премиальный сатин, ох, как позарез был нужен его многодетному семейству! Надумал схитрить он – недостающие гектары у Федотыча одолжить. Ему-то, Федотычу, жалко, что ли? На следующий год он с лихвой ведь должок вернёт. Ан нет. Не вышло. Федотыч возьми да засовести его. Ладно бы наедине, а то при всём честном народе отказал и высмеял. Помутился при этом разум у Поликарпыча. Досадно стало. В драку полез. Нехотя вроде бы отмахнулся Федотыч, да, видно, не рассчитал силы: отлетел Поликарпыч к трактору, лицом на острый колёсный шип угодил…

– Будь он проклят, этот премиальный сатин! – цигарку за цигаркой палил, не находил себе места Поликарпыч, всю ночь не спал. Если бы не попутал тогда чёрт, теперь за честь бы считал с Федотычем породниться. Добрая слава за Федотычем. Работящий он мужик, справедливый. Но заказаны к нему пути-дорожки. Не бывать родству: шрам с лица не сотрёшь!

Всё же на другой день с поллитровкой в кармане стучался он к Федотычу. Разговор, ясное дело, не клеился. За пятнадцать лет изрядно насолил Поликарпыч Федотычу. Как только мог он мстил ему за тот давний случай на колхозной пашне. Поллитровка на столе стояла нетронутой.

Так бы и ушёл с ней, нераспечатанной, Поликарпыч, не вмешайся Полинка. Слышавшая всё, догадавшаяся, что отец откажет, она испуганно метнулась к нему:

– Пап, не могу без Митяйки!

Мужики с минуты оторопело смотрели на неё, вспыхнувшую зорьки алее. Потом шумно встали и, сговорясь будто, шагнули друг к другу, обнялись.

– Кто старое вспомянет…

– Твоя правда, Федотыч…

Поллитровка распечаталась. Гранёные стаканы весело столкнулись.

Сделка

Первая послевоенная зима для Степановых была такой же долгой, как и последние, чудом пережитые зимы военного лихолетья. Ещё только-только пахнуло весной, а хозяйка уже начисто выскребла в ларях все затаённые сусеки. Глава многодетного семейства, фронтовик, вернувшийся домой с полной грудью орденов и медалей, мучительно морщил лоб. Даже изнурительная работа в колхозной кузнице не уводила его от тяжёлых дум. Перед глазами всё время стояли дети, у которых было одно-единственное желание – досыта поесть.

В отчаянии, хлебнув как-то поднесённого хромым Кузьмой самогона, ходил он даже в правление колхоза требовать ключи от хлебных амбаров. Требовал, но понимал, что никакой председатель не решится не выдачу семенного зерна.

Бил он по раскалённому железу в своей кузнице, бил и прикидывал: кому из односельчан покланяться ради ведёрка проросшей картошки, ради мерки залежалой муки? Да и есть ли эта самая мука и картошка у кого в излишке?

Между тем хромой Кузьма в кузницу зачастил. Приходить угадывал к шабашу, когда угасал огонь в горнице, и непременно с четвертинкой самогонки. На удивлённый взгляд кузнеца – откуда, мол, когда есть нечего, – хитро подмигивал:

– Летось дождик прошёл, вот и накапало…

И так же хитро разговоры вёл, сводя их в конце концов на боевые награды. Долго не мог уяснить кузнец, куда Кузьма гнёт. А Кузьма вроде и не спешил. Нальёт – и за ордена слово скажет, другой стакан наполнит – и за медали…

Первым не выдержал сам Кузьма, осторожно намекнул кузнецу о своём намерении. Тот чуть не задохнулся от гнева:

– Боевых наград захотел? В чужие края податься с ними решил, в инвалиды причислиться? Да за это…

– И-и, как тебя хмелем разобрало. Раскалился так, горна не надо! – Кузьма, ожидавший такого поворота, на всякий случай поближе к выходу отскочил, да так скоро, словно и не хромал. Оттуда уже продолжил: – Твоих деток жалеючи, предложил. А ты?..

Скрипнула дверь. Пятилетний мальчонка перевалился через высокий порог, бросился с жалобой к отцу:

– Гришка опять сухарик отнял. А мамка и ему давала.

– Появление сынишки сразу остудило кузнеца. Он как-то неестественно обмяк. Руки, вцепившиеся было в кувалду, разжались. Отломив кусочек от принесённой Кузьмой полгорбушки хлеба, дал сынишке, утёр ему слёзы чистой изнанкой гимнастёрки, выпроводил на улицу:

– Ну?!

– Орден и две медали. За орден – мешок пшенички, за медальку – половину… Хорошая пшеничка, провеянная, – затараторил Кузьма, бочком приближаясь к притихшему кузнецу.

Не дождавшись ответного слова, тронул его за рукав:

– Согласный?

– Две медали…

– И на том спасибо, Митрич! – Кузьма засуетился, вытащил из-за пазухи припрятанную про запас поллитровку. – Вот и магарыч.

– Погоди, не сделались ещё, – перебил его кузнец, не обращая внимания на самогонку.

– Три мешка за них вези.

– По рукам! – Кузьма торопливо, словно боясь, что кузнец передумает, дрожащей рукой забулькал сивушной в алюминиевую, видавшую виды кружку кузнеца. – Полмешка ещё в придачу даю!

Поздней ночью, огородами, привёз он зерно к Степановым.

Увидев такое неслыханное богатство, хозяйка отшатнулась:

– Откуда?

– Не бойся, не краденое, – успокоил её Кузьма. – Своим горбом нажитое.

– Не за спасибо берём, мать, – сказал кузнец, незаметно для жены сунул Кузьме свёрток.

– Когда тот, вовсе не прихрамывая, скрылся в темени, кузнец погрозил ему вслед кулаком и сплюнул:

– Попался бы на фронте мне!

После сытного ужина беспокойная хозяйка глянула на парадную гимнастёрку, висевшую на гвоздике за голландкой, догадалась, чем расплатился муж:

– Как без них-то? А вдруг спрос учинят?

– Учинят – отвечу! – отрубил в сердцах кузнец. – А ему, чёрту хромоногому, боком они выйдут. Умные люди разберутся: вояка он или сволочь последняя? Быстрее бы лишь уехал из деревни, с глаз моих долой…

Всё же тревога жены передалась и ему. Долго не мог он заснуть. Припомнились ему страшные бои. Припомнились так остро, будто и не кончалась она, распроклятая война. Припомнились погибшие друзья и почти незнакомые, но навеки ставшие близкими ему солдаты-однополчане… Разбуженной совестью своей слышал кузнец их приговор:

– Медали продаёшь сегодня, а завтра – Родину…

В холодном поту вскочил он. С минуту посидел, усмиряя заходившееся сердце. Потом бросился в кладовку, выволок мешки, словно пушинки, побросал их на санки:

– Да я лучше по миру с сумой пойду!

Он потащил санки с мешками к светящейся окнами избе Кузьмы, забыв в горячке накинуть фуфайку.

К брату

1

Май превзошёл все ожидания, ранним теплом одарил. Вслед за буйной сиренью в прореженных за годы войны садах бело-розовым пламенем полыхнули яблони и вишни. Несильный ветер разносит по деревне медовый аромат цветов с терпкими запахами свежевскопанного чернозёма и прогоркло-сладкого дыма.

Федотку тянет в огород пособирать прошлогодние, не схваченные половодьем плети тыквы, не убранную по осени картофельную ботву, запалить костёр. Но там мать, и желание разом пропадает: после двойки по арифметике стыдно ей на глаза показываться. Знает, накричит она в сердцах, а потом сама же и заплачет жалеючи. Добрая она, не то что отец. Мальчику сразу припоминается отцовский ремень, вволю погулявший по его спине в прошлогодье, когда из-за ненавистной арифметики на второй год в третьем классе оставили. И вот опять двойка на экзамене… Он готов броситься к матери, слёзно попросить: пусть скажет отцу, чтобы не трогал. Согласен на лето в подпаски, на какую угодно другую посильную работу в колхозе, лишь бы ремнём не стращал. Издали смотрит Федотка на мать, на её преждевременно ссутулившиеся плечи. Нет, не сладит она с отцом. Не послушается он её. Ясно ведь сказал: не сдашь – лучше не приходи!

– Убегу! – решимость наполняет мальчишечье сердце. – К братке в танковое училище поеду.

Заскочив в избу, наскоро, прямо из ведёрного чугуна хлебает кипячёную водицу, приправленную несколькими горстями муки и чуть забелённую молоком. Отламывает на дорожку кусок от пирога из натолчённых вперемешку с картошкой прошлогодних желудей. Стаскивает с печи залатанные брюки и пиджак, от старших братьев доставшиеся ему в наследство, скорёхонько переодевается. Одёжку свою оставляет братишке Саньке. Будет хоть в чём ему бегать. Ничего, что домотканая, холщовая, от которой по ночам тело нещадно чешется, зато красивая, в синьке полощенная. Надо спешить. На всякий случай Федотка прихватывает удочку, вдруг кто спросит: куда, мол? Ещё раз глядит на мать, на копошащуюся возле чёрной грядки сестрёнку.

– Просевайте, – неслышно вздрагивают губы.

До города дорога не скорая. Пока Федотка добирается до него, солнце успевает укатиться за каёмку зелёного бора. В свои двенадцать лет Федотка в городе впервые. Он долго плутает по затихающим окраинным улочкам, пробираясь к железнодорожной станции. Наконец, не обманутый паровозными гудками, выходит к ней. У вокзального здания попыхивает паровоз. С каждой минутой смелея, Федотка всё ближе подходит к нему. Увлечённый чудо-машиной, на миг забывается и положившему на его плечо руку станционному милиционеру, как бы своему братишке Саньке, бросает:

– Да погодь ты…

Однако сразу спохватывается и, с невесть откуда взявшейся в нём сообразительностью, придумывает, почему он стоит здесь далеко за полночь.

– Ага, – верит и не верит ему милиционер. – Пойдём-ка, познакомимся с твоим папаней.

Они проходят в тесное вокзальное помещение, где в ожидании редких поездов томятся пассажиры.

– Который?

– А вон энтот, – с замирающим сердцем врёт Федотка, указывая на спокойно похрапывающего в углу небритого мужика, и чтобы ослабить бдительность стража порядка, сам тянет его к «папане». Мужик спит как убитый. Это злит милиционера. Он начинает тормошить спящего так, что в зале смолкают все разговоры: что же будет?

Федотка чувствует, как онемевшая его ручонка освобождается от железной хватки милиционера, что и нужно ему. Он бросается к двери. Только его и видели!

Махнув через пути, километра через два Федотка останавливается, чутко прислушивается к ночным шорохам. Отдышавшись и успокоившись, осторожно возвращается обратно и чуть не натыкается на военный эшелон, без остановки медленным ходом проследующий станцию.

– Браткины танки, – счастливая полусонная улыбка озаряет чумазое лицо мальчонки. Он торопко взбирается на платформу, ныряет под брезент и тотчас засыпает глубоким и радостным сном человека, славно поработавшего.

2

Мать возвращается с огорода, сердцем чувствует неладное. Как бы круто не закручивала судьба, до сих пор никто в доме без её ведома до еды не касался.

«Неужто Федотка? – думает она. – Больше вроде бы некому. Васька и Санёк спозаранку в лес укатили с отцом за лозняком для плетня. Дочурку, кажись, ни на шаг от себя не отпускала…»

Всё же спросила:

– Пирог брала?

– Не брала я. – Девочка, от обиды готовая расплакаться, кривит перепачканные землёй губы.

– Покличь-ка Федотку.

Весть, с которой возвращается дочь, начинает наполнять тревогой материнское сердце: ох, неспроста всё это – двойка на экзамене и разломанный пирог!

В раскрытое окно слышится озорной смешок, словно два камушка в ручейке перекатываются, следом же густое и строгое:

– Будя баловаться. Ремня схотели?

– Вот так всегда, – вздыхает мать, накрывая на стол. – Доброе слово за пазухой прячет, ремнём всё стращает. Федотка небось оттого-то и на глаза показаться боится?

После обеда она делится тревожными думами с мужем. Тот, было подобревший от еды, сердито топорщит прокуренные усы:

– Можа, прикажешь ещё прощенья у неуча просить? Пусть заявится только, как сидорову козу отдеру!

Долго тянется для матери этот день. Начинает темнеть, а Федотки всё нет. Не на шутку встревоженная, она снова подходит к мужу:

– Как бы худа не вышло? Малой он, право…

Отцовское чувство просыпается медленно.

– Ладно, – вроде бы нехотя соглашается он. – Пойду поищу паршивца.

– Вот и славно, – шепчет мать, видя, что ремень свернувшейся змейкой остаётся лежать на приступке печки.

Но не успевает она порадоваться перемене в муже, как тот, нещадно матерясь, вбегает во двор, седлает не отведённого ещё на выпас коня, и подавшейся к нему жене бросает, задыхаясь от ярости:

– Пожалеть схотела… А он, стервец, без спроса на рыбалку удумал. Засеку сукинова сына!

Стегнув поджарого жеребца, он чуть не сбивает жену, пытающуюся остановить его.

Лишь к петухам возвращается он. Гнев, бросивший в седло, заметно угас в нём. Навстречу с завалинки поднимается жена. В глазах ожидание.

– Откладывается порка, – слышит она и взрывается: – Да погоди же со своей поркой! Федотка где?

В другой раз он цыкнул бы лишь на неё за такую смелость, но сейчас у него самого по сердцу кошки скребут острыми коготками.

– Сказывают ребята, с удочкой на Ильмень-речку пошёл… А не сыскал вот.

– Не дай бог беде случиться, – крестится мать.

Он молчит. Не слезая с коня закуривает, затягиваясь самосадом до кашля.

3

Военный эшелон мчит Федотку всё дальше и дальше от родительского дома. Поднявшееся солнце не пробивается сквозь брезент, но привычный к ранней побудке мальчонка просыпается. Поёживаясь от утренней свежести и позёвывая, он выползает из брезентового своего убежища, оглядывается. Ничего подозрительного не приметив, устраивается на солнечной стороне платформы. С горьковатым привкусом пирог кажется ему слаще пряника, купленного матерью на Пасху. Равномерный перестук вагонных колёс укачивает его. Прихлынувшая истома постепенно разливается по всему телу, смежит чуткие веки.

…Снится ему деревенская улица. Он мчится по ней на большом грохочущем танке, и все восхищаются его удалью. Больше всех радуется за него учительница по арифметике. Она жалеет, что двойку опять поставила. «Ладно, чего уж там!» – хочет смилостивиться он, счастливый и гордый, но тут учительница хватает его за шиворот и начинает неистово трясти:

– Живой, что ли?..

Федотка открывает глаза, видит высокое солнце на чисто-синем небе и склонённые над ним лица военных. Он ойкает от неожиданности, поспешно вскакивает.

– Выходит, живой, – говорит тот, который тряс.

– Кто такой? – напускается второй, с лычками на погонах.

– Я… я… Федотка, – растерянно заикается мальчонка и вдруг видит знаки на петлицах военных, точно такие же, как и у старшего брата. Это придаёт ему смелости. – Разве моего братку, Петьку Ярцева, не знаете? Я к нему как раз и еду в училище.

Сержант смеётся так заразительно, что позолоченные солнцем его рыжие брови взлетают кверху:

– Сказанул, так сказанул! Ишь до чего додумался, беспризорщина, в родню набивается… Здоров врать-то, а?!

Товарищ его не смеётся, внимательно приглядывается к мальчонке:

– Откуда едешь?

– Ильменский я… Деревня такая, недалеко от Грачей, – по-военному докладывает Федотка. – К братке вот собрался.

Он вытаскивает из кармана фотокарточку брата, протягивает курсанту:

– Узнаёте?

– Выходит, земляки мы с тобой, – улыбается тот. – Я с этих Грачей и буду. С братом твоим вместе учимся. Он курсом только старше… Который ты за Петром-то по счёту? Вас же много, помнится…

– Третий я в семье, – говорит Федотка, исподтишка показывает «фигу» весёлому сержанту, у которого брови теперь от удивления ломаются книзу, – что, съел? Посоветовавшись, курсанты решают спрятать Федотку в танке. Там надёжнее и теплее по ночам.

– Только, гляди мне, не высовывайся без нас. Комвзвода засечёт, достанется на орехи… Изголодался небось? Побегу-ка раздобуду каши. – Сержант прыгает на другую платформу, оставив земляков наедине.

4

Телеграмма от старшего сына осушает материнские проплаканные глаза: обошлось, слава богу.

Отец не нарадуется Петром, в который раз перечитывает его письмо, отправленное вслед телеграмме:

– Молодец! В ремесленное училище братишку определил. При казенных харчах и при деле будет.

– Намыкался, поди, в дороге-то, – вздыхает мать. – Горемычный!

– Счастливец! – пытается он поправить жену, но, закашлявшись, отворачивается, чтобы скрыть от неё блеснувшую крупную слезу.

Полонез Огинского

1

Молодой человек в элегантном чёрном костюме, в галстуке цвета спелой вишни, со вкусом подобранном к розовой рубашке, подходил к дощатому настилу через Ильмень-речку.

Сладили этот настил, чтобы крюка не давать, зареченские мужики на останках бывшего Самойлова моста, давно продавленного грузной нефтяницкой машиной. Виновники щедро рассчитались с местной властью: три моста можно было бы построить взамен, но по причине второстепенности разрушенного моста восстанавливать его не стали.

Сладить настил сладили, только не следили за ним, не всегда меняли даже подгнившие доски. Несколько из них как раз обломились на днях, зияющий провал образовали, и оказавшаяся здесь зареченская тётка Еля на всякий случай предупредила пьяно покачивающегося молодого человека:

– Провалишься, смотри, в яму.

– Ещё чего! – ухмыльнулся тот, мимо неё вперёд шагнул и чуть не угодил в зияющий провал. Хорошо, вовремя отшатнулся. Точнее, хмель удачно мотнул его к перильцам, не дал свалиться на торчащие из воды макушки спиленных свай былого моста.

– Держись! – крикнула тётка Еля. – Сейчас подсоблю.

Помощи не потребовалось. Молодой человек благополучно одолел мосток, по-джентльменски приподняв шляпу, поблагодарил сердобольную женщину и закачался дальше. Возле бабки Егоровны остановился охладиться колодезной водой. С третьей попытки поймал бадейку, но тут же отпустил её, увидев у магазинчика народ.

– Что за маёвка? Дойду-ка, узнаю, – заинтересовался он и направился туда. Ильменёвский ларёк, как окрестили этот магазинчик покупатели, должен был уже открыться, но продавщица Мотя задерживалась. Нетерпеливые мужики вовсю крыли шуструю разведёнку матом. Однако с её появлением разом стихли. Боялись отношения испортить. Нужный она всё-таки для них человек. В случае чего на разлив водочкой опохмелит в долг, а то и целую поллитровку одолжит жалеючи.

– Сообразим, Натоль? – встретил его, на правах дальнего родственника потянул за рукав элегантного пиджака неухоженный мужичонка, успевший первым хватануть поллитровку накануне завезённого вина «Осенний сад».

– Не беспокойтесь. – Анатолий брезгливо отдёрнул руку, отряхнул рукав. – Бормотуху не употребляю.

– Как знаешь. А мы не брезгуем. Нам всё пойдёт, что с ног валит, – с такими словами мужичонка весело зашагал за магазинчик, в заросли разросшихся в человеческий рост лопуха и конопли, где начиналось пиршество местных алкашей.

Анатолий последним, с трудом переступив высокий порожек ларька, бросил на прилавок смятую трёшку:

– Налейте.

– Сейчас, сейчас, Толенька, – обрадованно засуетилась ларёчница, зарделась вся, похорошела разом. С явной косинкой глазки засветились, пухлогубый рот расплылся в улыбке. – Вина, водки?

– Русской.

Мотя набулькала из новой бутылки до краёв гранёный стакан, поднесла Анатолию:

– Выпей на здоровьице!

Трёшку, прогладив рукой, вернула.

– Зачем? – слабо возразил он.

– Ты же намедни на баяне для меня играл.

– Ах, вы про это. Да мне… – Он прервался, медленно выцедил водку, хрустнул поднесённым ларёчницей малосольным огурчиком, продолжил: – Да мне упражняться положено. Если вы уважаете мою игру, приходите сегодня же… Играть буду только для вас.

– Правда? Спасибочки, Толенька! – Мотя растроганно шмыгнула курносым носиком, налила ему ещё стакан, медленно напела мелодию. – Вот этакая мне музыка особенно по душе. Как называется?

– Полонез Огинского. Приходите обязательно, сыграю, – захмелевший окончательно Анатолий, не стесняясь вошедших женщин, чмокнул ларёчницу в пухлую ручку и направился домой, у каждого палисадника давая передышку неверным ногам.

Немного лишь не хватило его. В нескольких шагах от своего дома, резко взяв с тропинки к проезжей дороге, споткнулся он о бугорок, рухнул лицом оземь, разогнав барахтавшихся в золе кур.

К нему из дома вышел худощавый старик, незлобиво шикнул на осмелевших кур, вновь начавших гнездиться рядышком с храпевшим уже вовсю Анатолием. Он покачал белой головой, щёлкая семечки на удивление крепкими зубами, никогда не знавшими зубной щётки с пастой, постоял в задумчивости, вернулся к избе, присел на завалинку поджидать первого, кто помог бы ему затащить сына во двор.

Пробегавшие мимо храпевшего дядьки девчонки испуганно остановились возле старика:

– Что с ним, деда?

– Устал, вишь… Отдыхает.

Девочки побежали дальше. По дороге на машине с песнями проехали на вечернюю дойку доярки.

– Шесть, значит, – отметил старик.

Анатолий шевельнулся. Отец тотчас подошёл к нему, потряс его за ворот:

– Вставай, слышь?.. Неча валяться-то.

Сын промычал в ответ что-то невразумительное, повернулся набок, обозначив мокрое место. На его до остроты стрелок отутюженных брюках отчётливо выступило спереди большое пятно.

– Ишь ты. Пьян, а чует, что подмочился, – по-детски улыбнулся старик и, не дождавшись подмоги, направился к старшей дочери от первой жены, приказавшей ему долго жить с годовалой дочуркой. Хворь внезапная нашла на неё на третьем году замужества, задушила. Вторая нарожала ему ещё трёх дочек и двух сыновей. Тоже недавно умерла. Один стариковал он в избе, пока младшенький, Анатолий, после музыкального училища и нескольких лет городской угарной жизни не вернулся домой, в местном клубе баянистом не устроился. Обрадовался ему отец. Всё не один теперь. Вдвоём-то веселее. Когда ещё другого сына дождёшься? Мастерит он на металлургическом комбинате, холостует и нечасто наведывается в родные края. Да и дочерям, хотя и в деревне все живут, не всегда до него, своих семейных хлопот хватает. Помогают они, конечно, при необходимости, проведывают при случае. Чаще старшая приходит, что от первой жены. Не только потому, что ближе всех живёт, здесь же на Ильменёвской улице. Заботливее других она оказалась. К ней-то, сидевшей на скамейке у своего палисадника, и подошёл старик.

– Пойдём, Даша, Толю затащим, – перебросившись с дочерью ничего не значащими словами и сщёлкав горсть семечек, сказал он как бы между прочим. – В золе валяется.

– Опять наклюкался, – не удивилась она. – Соревнуется с моим. Тоже, наверное, где-то отдыхает возле трактора. Испортился вконец. От хорошей жизни, что ли, пить стал? Раньше капельки спиртного не брал… Жду вот, сижу, не дождусь никак. На бахчи с ним хотела съездить.

– Твой ещё ничего, – успокоил её отец. – Не скандальный.

– Твоя правда, папа. Сколько живём, худого слова от мужа не слышала. Руку никогда на меня не поднимал. В этом я благодарна ему. А братец за короткое время успел досадить. Не понимаю, как сегодня мимо прошёл? Похоже, набрался, больше некуда…

Так, разговаривая, дошли они до продолжающего храпеть Анатолия. Напрасно добуживались. На мешковине с трудом заволокли его во двор, уложили на мелкую, зеленеющую весь сезон гусиную травку, старое одеяльце подстелили, под голову фуфайку положили, накрыли сверху.

– Теперь до петухов пролежит, – сказал дочери старик. – Иди уж. Посмотрю за ним. Не впервой!

– Э-эх! Женился бы хоть, – вздохнула она уходя.

Из приоткрытого окна её избы слышалась музыка. Внук на баяне играл, Игорёк, за которым должны были подъехать скоро дочь с зятем из далёкого Подмосковья. С малолетства отдали его родители в музыкальную школу, и он после двух лет учёбы в ней довольно сносно пиликал.

– Дедушка не объявился? – спросила она.

– Нет, – мотнул он головой, не прекращая игру.

– Что играешь-то?

– Полонез Огинского, что дядя Толя разучивает. Не получается пока, как у него. Трудноватая мелодия.

Она смахнула выступившие слёзы, загорюнилась: «Может, зря отдали Игорька на музыку? Выучится вот, подрастёт, а там свадьбы, вечера всякие… Зазывать начнут. Толя на них-то и притянулся к выпивке. Не дай бог, и внук на „водочную“ дорожку встанет. Хватит мужа и братца! Зять вроде держится, не злоупотребляет. Хотя, кто знает? Далеко живут. Может, при них лишь он скромничает? Может, скрывает дочь, расстраивать её не хочет?»

2

Ларёчница жила за четыре двора от Анатолия и вскорости после стада собралась к нему. «Отрезвел, поди. Достаточно времени прошло», – думала прихорашиваясь.

– Толя дома? – спросила она у старика, пощёлкивающего семечки на завалинке. Безбоязненно спросила. Почему бы ей, свободной женщине, ненамного ушедшей от Анатолия возрастом, не встретиться с ним? Пускай и не красавица она, но и не уродка. Фигуркой ладненькая, ласковая…

– Отдыхает, – ответил старик, не поинтересовался даже целью её прихода.

– Обещался поиграть, – сама она объяснила. – Огинского.

– Вряд ли получится. Разбуди попробуй. Во дворе он.

Мотя прошла в калитку, присела к Анатолию. Он лежал на спине, без храпа уже спокойно спал. Она полюбовалась его красивым лицом, тронула рукой, которую он поцеловал в ларьке, тонкие приоткрытые губы.

– Проснись, Толенька. Пришла я, – нашёптывала она, всё сильнее и сильнее теребила его гладкий с приямочкой подбородок. Анатолий не реагировал.

«Зря ему давеча второй стакан налила», – обругала себя Мотя. Анатолий с первого взгляда глянулся ей. Подступиться вот только к нему всё не могла. Смелости не хватало: такой он всегда начищенный, видный и недоступный мимо ларька проходил. С недавних пор лишь, как прознала про слабость его водочную, осмелилась, наконец-то, словами с ним перекинуться, рядышком на завалинке посидеть, слушая его игру…

Так и не добудившись Анатолия, лишь растревожившая себя, Мотя вышла на улицу.

– Возьмите на похмелку ему, – сунула она старику принесённую на всякий случай водку, медленно побрела к себе.

– Где это шастаешь? – окликнул её частенько наведывающийся к ней в последнее время известный деревенский бабник Пронька.

– Тебе-то почто знать? – огрызнулась Мотя.

– Соскучился, – жадные Пронькины руки потянулись к её тугому, жаждущему мужской ласки телу. – Пойдём ветлу на огороде проведаем.

Моте вспомнились длинные пальцы мягких рук Анатолия, его поцелуй, до сих пор горячо чувствовавшийся на руке.

– А ну, катись отседова вместе со своей ветлой! – Она вкатила вдруг Проньке, дотянувшемуся-таки до неё, такую знатную оплеуху, что у того даже кепка слетела.

– Ты чё это? – опешил, отряхивал об своё колено кепку Пронька, настроенный на скорый сговор с Мотей.

– А ничё! Вначале в сельсовет на роспись своди, потом и лапай сколь хошь…

3

Анатолий пробудился за полночь. На удивление голова не трещала, неплохо припоминался прошедший день. Как, гладко выбрившись и приодевшись, ездил он в райцентр по вопросу перевода преподавателем в музыкальную школу, как отказался, сославшись на престарелого отца, как на автовокзале встретился со знакомым художником, затащившим его в свою мастерскую в Доме искусств. Оказалось, они не только в одном городе учились, но и к водочке там интерес общий поимели. Отсюда и началось…

Повспоминал Анатолий, оглядел себя, вывалянного в золе и подмоченного, поморщился, по двору заходил.

Подошёл отец, протянул водку:

– Хвораешь? На-ка похмелись.

Анатолий удивился невиданной им доселе щедрости отца. Бывало и рублика несчастного у него не выпросить, за что и гонял не раз по пьяни.

– Что с тобой случилось? Раздобрился, смотрю.

– Со мной ничего. Мотя-ларёчница заходила. Какого-то «нагинского» ты обещался ей сыграть. Не добудилась, оставила вот.

– Я? Обещал? – Анатолий силился вспомнить. – Пил в ларьке, помню. Постой, постой… Точно, обещал. Ещё ручку поцеловал ей, ларёчнице этой… При болтушных бабах притом. Какой позор! Тьфу на тебя, змий проклятый!

Он схватил ненавистную из-за Моти бутылку за горлышко и что есть силы хрястнул ею об камень, аж стёклышки зазвенели в установившейся ночной тишине.

– Руку порежешь, – то ли пожурил отец, то ли похвалил его за разбитую бутылку.

– Ладно, сейчас я ей сыграю! – Анатолий быстро прошёл в избу, вынес баян и заиграл «Полонез Огинского».

Отец спокойно наблюдал за сыном, заметил только:

– Поздно уже. Всех поднимешь.

– Ничего, батя. Пусть потешатся надо мной! Пусть узнают, что для ларёчницы играю! Услышит сейчас, прибежит…

Мотя действительно услышала, явилась вскорости запыхавшаяся вся:

– Проснулся, Толенька? Для меня играешь? Вот спасибочки! Потише только, Толенька, ладно?

– Жаль, громче не могу. Пусть все слышат, как я для тебя стараюсь, тётя Матрёна! В последний раз играю! – Он закончил аккорд и прервал музыку. – Всё! Уходите, тётя Матрёна! Немедленно!

– Толенька… Почему же? Да что же так-то, Толенька, миленький? – Мотя подступилась к нему вплотную, лишь баян их разъединял.

– Уходите! – закричал Анатолий. – Кому сказано! Уезжаю я. Водкой купили вы меня. Соблазнили! Опозорили!

Закрыв уши ладошками, в слезах, Мотя выбежала на улицу, как слепая натыкаясь на штакетники и столбы электролинии, добралась до своего дома, упала лицом на подушки…

…Анатолий весь день стирался, чистился, гладился и уехал вечерним автобусом, даже на работу не зашёл, не сообщил директору клуба о своём неожиданном решении. Разум, поражённый алкоголем, а пуще того, себялюбием, командовал им.

4

Прошло два года.

Как неожиданно уехал Анатолий из деревни, так же неожиданно появился в ней с молоденькой женой Иринкой.

К тому времени здесь произошли большие перемены. Умер отец Анатолия, спокойно и тихо, как и жил. Скончался и брат в городе от какой-то запущенной кишечной болезни. Ларёчница Мотя, сильно изменившаяся, присмиревшая с его отъездом, взяла к себе на квартиру заехавшего сюда подзаработать столярных дел мастера и бракосочеталась с ним, пожилым уже, побывавшим в местах не столь отдалённых. Недавно совсем в новом доме своём на другом конце деревни новоселье они справили, отчего она и ларёк ильменёвский оставила, в мужнином строительном ведомстве кладовщицей устроилась.

Анатолий привёз жену в родительский дом, к счастью, сёстрами без него не проданный, но и не ремонтированный. Без того неказистая изба заметно поблёкла красками, обветшала. Двор зарос диким бурьяном и лопухами. Успели подняться настырные молоденькие кленки. Огород использовался родственниками и соседями. В сентябре, после уборки выращенного урожая, они вспахали его и в наилучшем виде передали прибывшему хозяину.

– Слава богу, женился. Образумился, похоже, – радовались за Анатолия сёстры, от всей души помогли на первых порах, полный погреб овощей и солений натаскали, понанесли невестке посуды. – Пускай живут!

Только не захотел Анатолий хозяйством себя обременять. От предложенной скотины наотрез отказался, кленки и те с горем пополам еле вырубил.

– Не к чему мне скотобазу разводить. Баянисту руки беречь нужно, иначе пальцы чувствительность музыкальную потеряют. Жену можете загружать. Пусть возится, раз необразованная, – высказался он трезво на первом же родственном сборе.

Ирина старалась. Маломальский уют в избе создала, чеснок в огороде посадила на зиму, пяток курёшек с петухом для начала взяла, о поросёнке подумывала… Но без поддержки мужа, пропадающего в клубе, быстро скисла, лишь провожала-встречала его да книжки почитывала.

– Что же ты за него вышла-то? – спрашивала её огорчённая Дарья, ежедневно заглядывающая к ней подмочь по-матерински. Видела, неладно живут. Не так бы должно.

– Быстро всё случилось. За месяц какой-то! Ослепил он меня и родителей моих своей игрой на баяне и манерами. Показаться сумел. Годами к тому же меня обманул, на десяток сбавил. Кто думал? Выглядит ведь молодо! Предложение сделал. Я просила подождать немного, до ноябрьских праздников хотя бы. Не то чтобы сомневалась в нём, просто хотела немного поневеститься с ним. Я ведь только-только школу закончила, потом бабушке помогать в деревню ездила. Вернулась и с Толей познакомилась. На вокзале с ним встретилась. Он проводить вызвался, и я не отказалась – сумки больно тяжёлые были. И что греха таить, понравился он мне сразу же, – делилась Иринка, совсем ещё девчонка и видом, и мыслями. – Так вот, значит, поневеститься хотела… Не удалось. Толя упорство проявил, и родители на его сторону быстро встали, с радостью выдали. Их можно понять. После меня, старшенькой, ещё четверо невест в доме…

Повздыхала Дарья.

– Для чего так поступил Анатолий, непонятно, – откровенничала Иринка. – Только здесь-то начинаю узнавать его настоящего. Там он словно под какой-то маской скрывался. Ладно бы, если любил. Так не чувствую я её, любви этой, совершенно, извините, даже в постели. Холодный он, Толя… Что не сделаю – всё не так, всё не по нему… Зачем привёз?

Пробовала Дарья с братцем начистоту поговорить. Не получалось. Уходил Анатолий от серьёзного разговора: отшучивался, если в настроении был, или же откровенно посылал подальше в сердцах, мол, не лезьте, сами как-нибудь разберёмся. Хуже того, видела внимательная Дарья, после каждой её попытки поговорить с Анатолием, мрачнела Иринка. Видимо, на ней он после отыгрывался.

Дальше и вовсе наперекосяк пошло. Пить начал Анатолий. По-чёрному! Словно упущенное за немногие трезвые дни свои навёрстывать взялся. Придираться стал к жене, к столбу каждому ревновать. Скандалы эти всё чаще заканчивались синяками на Иринкином всё больше и больше мрачнеющем лице. Не жаловалась она, терпела. Да и чем ей могли помочь родственники мужа, если он откровенно выгонял их из отцовского дома? В себе боль носила, пока однажды, когда после очередной скандальной сцены Анатолий свалился, выдохшись, она потихоньку собрала свои нехитрые пожитки и незаметно вышла на дорогу…

Утром, не обнаруживший жену в постели, Анатолий чуть свет пошёл искать её по родственникам, со сжатыми кулаками дома дожидался её появления, не отлучаясь, работу забросив.

– Концерт сорвём, – убеждал его образумиться директор клуба. – Оскандалимся!

– Идите вы к чёртовой матери! Жена пропала, а вы тут с репетициями в душу лезете, – наорал Анатолий на невинного человека, который, между прочим, хорошую службу ему сослужил, в районе за него хлопотал, не хотели простить Анатолию выходки двухгодичной давности.

Хорошо, письмо на имя Дарьи пришло от Иринки, с извинениями за тайный уезд. Сами сёстры, даже адрес её зная, не догадались бы с ней или с её родителями списаться. Всё же не во всём они доверяли Иринке, нет-нет да и подумывали, что от жизни такой с Анатолием и с шофёром каким-либо московским, приезжавшим на уборочную, могла она махнуть, познакомившись близко на току, куда ходила в горячее время зерно лопатить. И такое случалось в деревне.

– Сбежала! Ну, это не пройдёт ей даром, – понятное дело, возмущался Анатолий, просил сестёр: – Одолжите денег. Поеду, привезу её.

Денег ему не дали, отговаривали ехать:

– Не время ещё. Пускай одумается. И тебе не мешает обдумать всё хорошенько на трезвую голову. Не сахарная её жизнь была здесь… Досадил ты ей, прямо скажем, будь здоров!

– Без вас обойдусь, и на советы мне ваши бестолковые плевать! – ругался он после каждого отказа и шёл к местным алкашам заливать своё «горе».

Как-то вечером, из-за безденежности окончательно скинутый собутыльниками с «хвоста», о Моте он вспомнил, подкараулил её одну дома. Мотя чистила на кухне сковородку, когда он заявился нежданно-негаданно.

– Зашёл пригласить «Огинского» послушать, – сказал он ей, пытаясь поцеловать руку.

– Уходи, Толя, – попросила она спокойно. – Пожалуйста!

Не принял он во внимание её просьбу, обниматься полез.

– Уходи! Немедленно! – отстранилась она. – Ты… ты мне противен!

– Это я-то?! – Анатолий, не ожидавший подобного отпора, контроль над собой потерял, «тыкать» начал, на жаргон перешёл, на котором с родственниками объяснялся в гневе своём необузданном. – Это я-то противен? Да ты на себя посмотри, мымра губастая. Да я с тобою рядом и писать не стану, не то, чтобы лечь вместе, пугало ты огородное, недоделанное! И арестант твой полосатый такой же недоносок…

С каждой фразой речь его становилась грязнее и ужаснее, и неизвестно, сколько бы она ещё продолжалась, не врежь ему Мотя тяжёлой чугунной сковородкой по голове.

Оглушённого, она вытолкала незваного гостя во двор, освободить с цепи овчарку намерилась:

– Живо убирайся! Не то натравлю! И, знай, Ваня мой – золотой человек, по наговору попавший за решётку, где тебе бы сидеть…

Этот удар в буквальном и переносном смысле оказался для Анатолия сильнее ухода жены. Иринку он воспринимал как игрушку, не более, и откровенно тешился с ней, словно кот с мышкой, показывая свою безоговорочную власть над беззащитной девчонкой. Ясное дело, и привёз-то её обманным путём не для жизни он совместной и счастливой, а с целью себя в глазах деревенских возвысить, мол, вот, каков я, всё мне по плечу! Внутренне он всё же оправдывал побег Иринки, хотя не так скоро ожидал. Иное дело Мотя. Её отказ от него, причём в такой решительной форме, впервые заставил задуматься о себе, о своих каких-то тридцати шести годах, о почти что загубленном уже баянном таланте… Переоценка в нём произошла сильная. Неожиданно высветилась Иринка, молоденькая, красивая, данная ему жизнью самим Богом, быть может, на исправление. Он почувствовал огромную вину перед ней, как и перед отцом, сёстрами и многими другими, с кем успел пообщаться и сильно обидеть.

«Повинюсь перед всеми, – решил он после мучительных раздумий. – Честно деньги заработаю. К Иринке поеду, на коленях прощение выпрошу. С питиём завяжу окончательно. Смог же приостановиться в последний год. Не всё, знать, потеряно… За баян возьмусь, пока пальцы ещё слушаются…»

После прогулов о месте баяниста в клубе не могло быть и речи. У школьного товарища, колхозного бригадира, совета он попросил.

– К строителям на животноводческий комплекс попробую устроить, – взялся тот помочь ему, поверив исповеди: открылся Анатолий перед ним, как на духу высказался. – У них только сейчас высокие заработки. Годится?

– Согласен.

– Но учти, строгий там начальник. Пьяных не терпит. Знаешь, может, его. Из пришлых он, муж Моти, ларёчницы бывшей на вашей улице.

– Иван-арестант? – невольно вырвалось у Анатолия.

– Сидел. Уточняли. По ошибке, как выяснилось. Бывает…

Строители встретили Анатолия настороженно. Зачем им лишний роток, не специалист к тому же? На баяне, что ли, в перекуры развлекать будет? Иван поддержал новичка:

– Ничего, ничего… И музыкальным пальцам применение найдём.

Анатолия словно подменили. За два месяца работы на комплексе ни разу не выпил он, минуты не прогулял. С индивидуальными заданиями справлялся вовремя. Успевал, по подсказке Ивана, и другим по мелочам помочь.

– Молодец, баянист! – стали похваливать его строители, не догадывавшиеся о том, как, впрочем, и сам Анатолий, что на подобных мелочах и держал новичка их требовательный начальник. Большего не мог он доверить ему.

Иногда на стройку по своим кладовским делам забегала Мотя. Анатолий старался не попадаться ей на глаза. Он понимал, что не скрыла она от Ивана его скандальное появление в их доме, отчего и гнулся теперь взглядом вниз, поражённый их благородством: не отыгрываются ведь!

Зарплату начислили Анатолию очень приличную. Получить их осталось и ехать. Теперь и родственники повернулись к нему. Повинился он перед ними за прошлое своё, слово данное крепко держал. Деньги предлагали:

– Бери. Мало ли что в дороге? Пригодятся.

– На свои поеду, – отказывался он, гордый в своём постоянстве. – Если привезу Иринку, поможете. Не поедет если, устроюсь там по баянному или строительному делу. Рядом с ней буду, добьюсь её прощения…

Перевалило на последнюю треть декабря. Анатолию хотелось попасть к Иринке до Нового года. Собрался уже было ехать, да задерживался расчёт на несколько дней.

«Может, занять деньги, не откладывать отъезд? – подумал он. Всё же решил подождать пару дней. – Ничего страшного. Успею. На свои кровные поеду. Начинать – так начинать!»

На улице не по-зимнему заморосило. Мокрый ввалился бригадир, стряхнул в дверях шапку, ругнулся:

– Ну и погодка! Просить, Толь, зашёл. «Кировец» в ремонт отдаём в «Сельхозтехнику». Не желают срок отодвинуть, ругаются, графики срываем ихние. Куда денешься. Сейчас не отправим – потом не возьмут. Ещё хуже! Придётся гнать… а с оставшимся «Кировцем» омёты не вывезем с поля. Вот-вот снегом их занесёт так, что и с бульдозером не пробьёшься. Степь, она и есть степь! Как назло рук не хватает… Выручи, а?

– Да я же на чемодане сижу.

– Знаю. На день-другой лишь прошу. Я же тебя выручил.

Анатолий не мог отказать ему.

За самые дальние поля взялись. К полудню резко похолодало, и если первые два омёта буквально по лужам волокли, то третий скользил уже по ледку. «Кировцы» пробуксовывали резиновыми колёсами, теряли слаженность в работе, и с четвёртым омётом еле одолели косогор перед гумном. За следующим омётом трактористы отказывались ехать:

– Рискованно… Перевернуться недолго…

Но бригадир настоял на своём:

– Нам каждая ходка дорога. Сделайте потихоньку одну ещё и на сегодня баста!

Потихоньку и сделали. Нормально съездили, дружно на злополучном подъёме полезли вверх. Самую малость осталось, когда один из «Кировцев» тормознулся, угодив колесом в яму. Этого достаточно было, чтобы второй, протянув свою сторону омёта, чуть не перевернувшись, под углом развернулся к первому и заглох в бессилии. Следом и тормознувшийся, виновный, захлебнулся в стремлении исправить допущенную промашку и подтянуться.

– Приехали! – Пожилой тракторист второго «Кировца», оценив ситуацию, не стал ругать оплошавшего молодого коллегу, сказал только: – Самим нам бесполезно выползать. Буксовать лишь будем. Езжай-ка к нефтянику нашему Японцу, проси подмогнуть.

– Так его же, слышал, из нефтяников попёрли.

– Ну и что?! При нём же ещё гусеничный С-100. Не знаешь, что ли? Отсюда видно. Поговори с ним по душам. А я до будки, до фуражира, дойду, пусть бригадиру всё обскажет.

Молодой тракторист посмотрел ему вслед, выплюнул недокуренную цигарку, полез в свой «Кировец», осторожно сдал назад, крикнул Анатолию, придремавшему в тёплой кабине другого «Кировца»:

– Отцепляй волокушу.

Анатолий нехотя выпрыгнул, поскользнувшись, схватился за колесо трактора, стронул его. С трудом удержавшись, он спустился к волокуше, склонился над серьгой. В этот момент стронутый им трактор сполз за ним и смертельно прижал его к прицепной траверсе…

Похоронили Анатолия накануне Нового года. Помянули само собой по-христиански, и всё в деревне пошло своим чередом. Как и всегда Новый год отмечали без нововведений и каких-либо запоминающихся особенностей. Лишь строители, на Новый год собравшись в гостеприимном доме Ивана и Моти, всё удивлялись про себя частой прокрутке хозяйкой пластинки с «Полонезом Огинского».

Шурик

На брёвнышках, аккуратно подкаченнных к аржановскому забору, курили мужики, с поминной водки о покойном Григории толковали:

– Не гляди, что с детства горбом придавлен был. Всё имел: жену, детей, хозяйство справное… Внучки вон его бегают. Ничего, здоровенькие.

– Не спился ведь, как другие дефективные. До шестидесяти вытянул. Пенсию отхватил, будь здоров. Дюже хорошую для учётчика.

– Незаслуженно ему начислили. От бухгалтерши слышал, председательские премии горбуну зачлись. Стукаческие.

– Какие, какие?

– Стукаческие! Умел он материалец подать, не открутишься. На себе спытал. Так и эдак прикидывал. Выходило, кроме Григория некому было.

– Не надо бы так о покойном. Доказательства есть?

– Какие ещё доказательства? Один он свой любопытный нос всюду совал.

– И правильно делал. Ты же, будучи сторожем, полфермы домой на выпивку сволок. Не так, что ль?

– Согласен, за дело меня с фермы турнули. Не пройду я мимо дармового добра и выпить люблю. Но ведь Григорий и на уважаемых колхозников замахивался. На язык неосторожных, к примеру. Ты вот партейцами командовал, а он и над тобой тешился до приятного зуда в горбу. Своими глазами видел, как ты краснее варёного рака от председателя выполз. Скажешь, болтаю?

– Не скажу. Только наш председатель без всяких доносов жару всем даст. Зачем зря на Григория показывать. Для колхоза он старался. Никак на отдых не хотел уходить. Так и ездил бы на своём дамском велосипеде по фермам, удои да привесы телят записывал…

– Да ещё подслушивал и подглядывал. Только не понадобились его стукаческие услуги при новом акцерном обществе…

– Акционерном!

– Вот я и говорю, как обозвали колхоз, Григорий и растерялся. Сплошная пьянка и растащиловка пошла. Закладывай любого, не промахнёшься. Председателя первым можно. У него возможностей больше. Но разве против него попрёшь? Вот и сломался Григорий, смысл жизни своей потерял.

– Вряд ли сломался. С характерцем он был, земля ему пухом. Мог и на председателя куда следует капнуть. Сам говоришь, умел он матерьял подать.

– За дочку, думаю, боялся. Вдруг не выгорело у него. Председатель мигом бы её тёпленького места в конторке лишил. Вдобавок из колхозного дома выгнал. Ищи потом управу. Зять бы хоть надёжнее был…

Как раз к слову Шурик из аржановского двора вышел, к себе домой направился.

– Закончили, что ль? – остановил его любитель выпивки и колхозного добра.

– Разошлись все. Убираются.

– Случаем не осталось водки?

– Не знаю. Тёща командовала.

– Что ж ты, Шурик, тестя не уберёг? Не болел он?

– Да нет. Лёг спать и не проснулся. Нервничал в последнее время. Меня баней замучил. Перекладывали. Тепло не стала держать. Говорил, потом не до неё будет, избу купим.

– Зачем ещё изба-то?

– Я тоже ему так. Сказал, чтобы от колхоза не зависеть. Мы и брёвнышки эти вот на всякий случай привезли, и шифер выписали…

– Так, так… Точно с председателем поцапался.

– А я что говорил.

– Ну, я пошёл, – зевнув, попрощался Шурик. – Вставать рано.

– И нам пора на боковую, – поднялся бывший партийный начальник. – Нечего кости покойнику перемывать. Пусть себе лежит спокойно.

– Может, на пару бутылок наскребём. У ларёшницы дома в заначке всегда водка есть, – предложил мужикам любитель выпивки и колхозного добра. – Помянем ещё раз Григория, чтобы не обижался на трепотню нашу.

Не наскреблось.

– Ладно, сидите. Сам схожу к ней, авансом за дроблёнку договорюсь.

Пока инициатор дальнейшего выпивона ходил к ларёчнице, мужики о Шурике перемолвились:

– Тяжеловато ему без тестя будет. Всё же Григорий хорошо присматривал за ним.

– Ничего. Скорее на ноги встанет, своей головой думать начнёт. Видать, не такая уж и пустая она у него, как болтают.

– Зазря не скажут. Что-то тут есть. Иначе к чему бы Шурику сторониться всех?

– Поживём – увидим…

С кончиной тестя вольнее почувствовал себя Шурик, общаться с деревенскими начал, чего старался не допустить покойный Григорий. Похоже, надеялся он таким образом правду о своём зяте скрыть.

…В отличие от братьев и сестёр ненормальным родился Шурик. Кто знает почему? Никто и не задумывался о том. Кому это надо. Да и самим родителям, обременённым нескончаемыми заботами, не до меньшенького было. Отдали они его в недальний от их посёлка гамалеевский детдом, где и вырос Шурик.

При выписке вторую группу инвалидности ему дали. Умишком слабеньким он оказался на писанину всякую, с цифрами и бумагами не в ладу. Но внешне сносным вышел и силу имел. К тому же послушным и работящим был, чем и глянулся будущему тестю Григорию Аржанову.

На лучшее и не рассчитывал Григорий для засидевшейся в девках дочери с выпуклыми, как у него самого, водянистыми глазами, с нервным носиком на скуластом лице и по-матерински некрасивой улыбкой, выказывающей неровные зубы.

Больше всего Шурику не понравилась худоба невесты.

– Не кормите, что ли? – спросил он при запое. – Как доска.

– Без тебя ссохлась. Теперь быстро поправится, – нашёлся Григорий. – Вот увидишь…

В пастухи личной скотины определил он зятя. До Шурика деревенские поочерёдно пасли, неудобства имели. Обрадовались ему. Не каждому длинный пастуший сезон выдержать, а Шурику хоть бы что, словно для того и родился.

Зимой Шурик дома сидел, тестю крепко помогал по хозяйству…

Отсутствие Григория быстро сказалось на семейном бюджете. В первую же зиму без него пришлось Шурику в колхоз попроситься. Не до уединения стало: девочки в рост пошли, наряжать их надо, сладостями баловать…

На ферму вместо заболевшего скотника Шурика взяли. Временно вначале, наслышанные о нём. Присматривались к нему, с другими сравнивали. К своему удивлению, довольны им остались. Не пьёт, не прогуливает, надои в его гурте заметно повысились. Чего ещё? А то, что умишка не хватает, может, и к лучшему. Не будет права качать. Похваливать Шурика стали, премии давать, в пример другим скотникам ставить.

Те же посмеивались только:

– Работа дураков любит!

– Сгорбатится скоро, как покойный тесть…

Однако забеспокоились вскоре. Зачем им такой дурак-стахановец, из-за которого их привычный уклад рушится? Чуть что не так, заведующий фермой стыдит, начальник кормоцеха попрекает, дома жёны на примерного Шурика показывают. Чистый срам! Зазывать в котельную Шурика стали с народом пообщаться. Понятное дело, к выпивке приучить задумали. С пьющим человеком проще ведь сладить.

– Не буду! – наотрез отказался Шурик от поднесённой ему водки. – Лучше молока выпью.

Заехидничали тогда скотники, мужицкую гордость в нём разбудить пытались, оскорбляли даже:

– Зря брезгуешь. Шарики-то время от времени водочкой заливать надо, чтобы не заржавели.

– Давай трескай своё молоко. Глядишь и бабой станешь.

– Не бойся выпивки. Алкаш проспится, дурак – никогда!

Не обижался на них Шурик, спокойно уходил. Даже на прощание руки всем жал, словно не о нём только что толковали.

И всё же добились скотники своего. Случайно у них вышло. Выписавшийся из больницы напарник Шурика удивился его успехам, похвалил само собой, никак не ожидая, что при этом разулыбается Шурик и в котельную с ним вечером зайдёт, первую рюмку примет. Догадались они, чем держал зятя покойный Григорий. Тоже нахваливать стали, к водочке через это приучать. Помаленьку наливали ему, чтобы самим больше досталось, пошучивали между собой:

– Много ли нашему стахановцу надо мозги затуманить, когда их у него и так не густо.

Постепенно втянули Шурика в свой круг, с него вытягивать стали. Не успевал он бутылки таскать. Правда, после работы лишь пил, на выходные. В рабочее время ничего не могли поделать с Шуриком мужики, словно какую-то важную извилину заклинило в его голове, не расклинить!

К выходным же своим быстро Шурик привык. Чередовались они теперь с напарником. Когда по дню договаривались, когда и по два, как им пожелается. Своя воля, как говорится. Лишь бы коровы сыты были и молочка больше давали.

Понравилась Шурику такая жизнь. От личной скотины он отказался, при колхозной закрепился на радость скотникам. При равном денежном вкладе пил Шурик меньше других, пьянел и отрезвлялся быстро и всегда был дома, так что при необходимости любого мог подменить.

Почуяв наживу, помимо скотников новые дружки появились у Шурика. Бывало, справившись с домашними делами, выйдет он в свой выходной на улицу, тут как тут они:

– Здорово, Шурёнок! Поддержишь?

– Можно.

– Неси тогда закусь…

Помажут они водочкой Шурику язык, разговорят. Готов, значит, свою бутылочку вынести. Хлебнёт он из вынесенной ещё чуток и упадёт. Дружки же, не обращая на него никакого внимания, допьют остатки и дальше по деревне качаются проспиртованные, пропащие почти.

Проспится Шурик, на лавочку сядет. Глядь, Зинка нарисовалась, колышет богатым телом. Он и прицепится к ней:

– Зин, а Зин, дай за титьки подержаться.

О большем он и не просит, хотя желание всегда имеет. Знает, у Зинки ухажёров что в трехлитровой банке малосольных огурцов, которыми только что дружков угощал.

– Отстань. Не до тебя мне, – сердится вроде Зинка, приостанавливается, хочет узнать возможности Шурика насчёт выпивки. Если найдёт он, с ходу согласится. Жалко, что ли? Не трусики же снимать?

– Ну, что ты, Зин, на самом деле? – Шурик встаёт, руки к ней тянет.

– Ишь шустрый какой! Жену свою лапай, – легонько отталкивает его Зинка, а сама уже остановилась, чует навар.

– У жены малюськи пупырчатые, не сравнить с твоими дынями. Договоримся за самогонку?

– Так и быть, уважу, – словно нехотя соглашается она, а самой-то невтерпёж, горит внутри, похмелиться бы скорее. Проволочную сетку вчера один из её ухажёров выгодно продал, как следует обмыли. И на сегодня он обещался тайком от жены на огородах встретиться. Но далеко ещё до вечера…

Выпьет Шурик с ней стаканчик за компанию, опять рассопливится.

– Подержался и будет! – видя это, говорит поправившая здоровье Зинка, повеселевшая уходит.

И Шурик доволен. Сидит на скамеечке возле дома своего, дремлет. Солнце вперёд прокатится, печь его начинает, а ему хоть бы что. Спит себе, пузыри пускает. Лишку он сегодня выпил, сморило.

Мимо люди проходят, не удивляются. Привыкли. Разве сердобольный какой найдётся, во двор Шурика затащит, пожалеет:

– Хватит ещё солнечный удар. Коров некому будет пасти…

В холодке и долежит Шурик до прихода жены с детишками.

– Вставай, дождик собирается, – разбудит она мужа. – На диван иди ложись.

– А дашь? – интересуется он, дочек своих не стесняется.

– Дурак ненасытный, – обижается она, зовёт девочек. – Пусть полежит. Без него малосольные огурцы съедим.

Сказанное моментально действует на Шурика. Он быстренько вскакивает, хватает в сенцах удочки, кричит в занавешенное марлей приоткрытое окно:

– За карасями пошёл.

Спешит подальше отойти, чтобы жена пустой трёхлитровой банкой не запустила.

Он и следующие выходные примерно в том же духе проведёт, если с утра на рыбалку не надумает. Правда, и на речке могут дружки его достать. Тогда весь улов на выпивку пойдёт. Любителей свежей рыбки в деревне предостаточно.

Не однажды жена с тёщей пробовали приструнить его. Напрасно совестили, нервы свои трепали. Не реагировал он, посапывал только недовольно. Всё же взбрыкнул как-то:

– За дурака меня держите? То нельзя, этого не делай… Возьму вот и уеду от вас насовсем.

– Езжай! – в сердцах бросила ему тёща. – Не пропадём. Подумаешь, кормилец нашёлся…

– Можешь не возвращаться, – добавила жена. – Не приму!

Сказала так, чтобы остановить мужа. Раззадорила лишь. Уехал Шурик, характер проявил.

Две недели пропадал. Родители его привезли, разобраться хотели, но жена единого словечка против Шурика не сказала, с радостью приняла. За разлучные дни хорошенечко она подумала. Куда уж ей с детишками при такой зыбкой жизни хорохориться. Пусть не все у Шурика дома, пусть покоя не даёт своей половой несдержанностью, но всё, считай, на нём держится. Он и кормов наготовит, и огородом охотно занимается, всегда при картошке и солениях, и ей помогает стирать, в избе прибраться… Без Шурика и мать её как без рук. Брательник подрос, но по хозяйству не шибко разгонится. Больше книжки почитывает. Разбаловал его покойный отец, жалел, на Шурике выезжал.

Расчувствовалась она, с примирения третьего решилась родить, наследника, как пожелал Шурик. Угодила мужу, сыном обрадовала. Хорошо, Бог смилостивился, прибрал на втором году калеку полного.

Шурик не унывал.

– Ещё сделаю, – говорил он дружкам, явившимся выказать ему соболезнование и на третий день после похорон.

– А мы и не сомневаемся, – дружно соглашались те, довольные отсутствием в доме хозяйки. – Давай по этому поводу ещё пузырь раздавим.

Во дворе пили. Там и оставили они быстро захмелевшего Шурика. Уходя, вывешенные на просушку несколько связок лука прихватили с собой. Переселенцев много понаехало в деревню, не раздумывая, за бутылку-другую возьмут.

Чуть было не застал с поличным эту тёпленькую компанию зав. фермой, что с фотокором районной газеты на мотоцикле подкатил.

– Нефотогеничен, – пошутил фотокор, осторожно предложил: – Может другого снимем? Пьяниц не желательно бы.

– Горе у него. Сына похоронил, – заступился за Шурика зав. фермой. – Завтра как штык на работе будет. Случая не было, чтобы прогулял.

– Завтра и подъеду, раз такой случай, – извинился фотокор, что плохо подумал.

– При стаде и щёлкнете нашего героя. – Зав. фермой оглядел просторный ухоженный двор, взял с тележки с резиновыми колёсами фуфайку. Шурику под голову подложил. – Вот ведь как бывает. Казалось бы, что с него взять, недоразвитого? Оказывается, очень нужный он для колхоза человек. Трудится примерно, скотину не обижает. Где сейчас из молодых такого добросовестного пастуха найдёшь? Бесшабашная пошла молодёжь, бесполезная в большинстве. – Зав. фермой даже плюнул с досады. – Юрку Михайлова возьмём. Всем ведь взял. И лицом, и умом не чета он, извиняюсь за выражение, дураку этому Шурику. И ведь руки золотые! А в итоге что? Пшик один! Пошабашит где придётся и пропьёт разом заработанное. Никакой пользы от него ни колхозу, ни матери, которой к тому же покоя не даёт на старости лет, на её пенсионные деньги постоянно зарится… Нет, никак нам нельзя без Шуриков.

Не слышит Шурик добрый монолог о себе, но сильно обрадуется, как на весь район пропечатают его фотографию в газете. Ещё лучше трудиться станет. Пока же лежит он, мечтать о том не смеет.

– Вставай. Простудишься, – тормошит его жена.

– А дашь? – коронно спрашивает он.

– Дам, дам, – говорит она. Знает, зачем приезжали на мотоцикле. Приятно ей. Надеется, после этого Шурик опять пить бросит.

– Не обманешь?

– Сказала же!

– Вот это по-моему. – Шурик поднимается, пошатываясь заходит в избу следом за женой, валится на кровать…

Назавтра, чуть свет, бренча уздечкой, он уверенно идёт в конюшню, взнуздывает свою лошадку, ловко взбирается в сильно потёртое седло и правит к летней ферме.

За высоко поднявшимися за речкой вётлами угадывается солнце.

Время выгонять коров.

Вишнёвый букет

Жорка Плетнёв окончил школу твёрдым четвёрочником. Твёрдо и решил ехать в областной центр попытать счастья на экзаменах в сельхозинститут. Он мечтал выучиться на механика. К технике сильно потянулся в старших классах, когда один сезон на колёсном тракторе «Владимировец» проработал на пришкольном участке, а два последующих в уборочную – штурвальным на колхозном комбайне «Сталинец». Может быть, с выбором профессии Жорка даже раньше определился. Ведь ещё в детстве его лучшими игрушками были железки, с которыми он возился на «колхозном поле» во дворе, за мазанкой. Помнится ему, к одной из железок, похожей на гусеничный трактор, прицеплял на проволоке другую, представляющую плуг, и пахал землю. Потом плуг менял на сеялку и засевал поле пшеницей. Для сбора выращенного урожая снова перецеплялся, теперь уже, как и положено, на комбайн. Намолоченное зерно высыпал из бункера в автомашину и увозил на ток…

С институтом у Жорки с ходу не получилось. После неудачи домой не вернулся. Стыдился за провал на экзаменах, да и не хотелось год терять. Уговорил родственников, у которых остановился, сделать ему прописку. После чего успел оформиться на вечернее отделение механического факультета, куда и собирался поступать. Чтобы не стеснять приютившую его большую семью, грузчиком на Центральном рынке устроился, удачно комнатку за приемлемую цену у приветливой бабули снял. Всё рядом с институтом получилось.

Комнатка была маленькая, но для Жорки в самый раз. Койка, стол с тумбочкой, встроенный в стену шкаф для одежды – большего и не надо. Тем более что Жорка в этой комнатке, можно сказать, только ночевал и выходные за книжками проводил. В будние же дни трудился подолгу, чтобы денег побольше заработать, вечерами в институте пропадал. О желудке, впрочем, не забывал. Утром на бабулиной кухне пил чай с бутербродами. Плотно обедал в столовой. На ужин горячее готовил. Хозяйка посуду ему на это выделяла и полку в холодильнике.

Хлопот Жорке хватало, крутиться приходилось. Неплохо, впрочем, крутился. Довольно быстро на рынке освоился, по душе работу в рыночном гараже-мастерской приглядел. К Новому году там и слесарить начал. На учёбу нажимал, стараясь за счёт успешной учёбы с вечернего отделения на дневное перевестись.

Словом, не до скуки было. Всё же ближе к весне загрустилось ему по дому. Да так, что не дождался он учебных каникул и первого трудового отпуска. Накануне Первомая вечером втиснулся в набитый донельзя вагон местного поезда, почему-то прозванного «барыгой», и на следующее утро уже открывал калитку родной избы.

Отдохнув с дороги, Жорка отправился на огород посмотреть на вишни, пересаженные им прошлой весной из «огуречника» – загороженного участка для овощей. Пересадка получилась вынужденной из-за необходимости расширить помидорные грядки. Корни уже переросших для пересадки вишен при этом прилично повредились, но увядшая было вишнёвая троица за лето укрепилась на новом месте и стойко перенесла холодную зиму. Одна из них, серединная, даже обрадовала его бело-розовыми цветочками.

– Какая же ты красивая! – выдохнул он, вдруг поймав себя на мысли, что не к деревцу обращается, а к своей однокласснице Насте. Такие слова именно ей хотел он сказать на выпускном вечере, но не осмелился. Чуть позже ещё раз решил было признаться в своей симпатии к ней. Теперь уже в заречной ветловой рощице, где на полянке, расширенной вырубкой деревьев, была оборудована волейбольная площадка, вечером становившаяся танцевальной. Но вновь оплошал: пока цветы для неё рвал, успела она домой уйти…

– Дойду до неё, – разгорячился воспоминаниями Жорка. – Сегодня же вечером!

Он подремонтировал штакетник палисадника, поколол дрова, но и в работе не переставал думать о Насте. Потому до вечера не вытерпел. Намного раньше направился к Настиному дому, вкруговую, в надежде встретиться с нею возле фермы, где она сразу же после школы учётчицей устроилась. Не до продолжения учёбы Насте было, за больной матерью серьёзный уход требовался.

На полпути к ферме возле угловой избы Большовых Жорка увидел одноклассника Мишку, как и Настя, не уехавшего из деревни. Не очень тот дружил с оценками, еле-еле на тройках докатил до аттестата зрелости. Потому решил в колхозе потрудиться до призыва в армию, а там на сверхурочную службу остаться.

– Здорово, студент, – крепко стиснул он подошедшего к нему щуплого по сравнению с ним Жорку.

– Здоровее видали, – закашлялся Жорка от дружеского объятия, съязвил: – По силе, смотрю, соответствуешь ты, Минька, своей фамилии, а до солдата так и не дорос. Слабо!

– Председатель колхоза отсрочки попросил у военкома. С трактористами у нас туговато стало. Видишь, даже за мной, молодым, два трактора закрепили. – Мишка показал на стоявшие на задах гусеничную дэтэшку, ДТ-54 то есть, и колёсный «Беларусь». – Да в придачу ещё комбайн мне дают к уборочной готовить. Вы после школы почти все в город рванули. А следом – и те, кто постарше. Одни за длинным рублём по набору на Север подались. Другие – Ташкент восстанавливать после землетрясения…

– Так уж и все?

– Как сговорились! Правдами и неправдами в сельсовете нужные справки по выезду из деревни вырвали… Даже Настя не усидела, туда же…

– И Настя уехала? – не поверил Жорка. – У неё ведь…

– …Мать больная, хочешь сказать, – прервал его Мишка. – Да, сильно болела она. Но зимой Настя её на курорт или к знахарке свозила, вылечила…

Договорить им не дал тракторный бригадир, подкативший на мотороллере с тележкой и заторопивший своего подчинённого завести дэтэшку. Не ослушался Мишка, к трактору направился. На ходу бросил однокласснику:

– До вечера в клубе.

Жорка постоял, переваривая сказанное Мишкой, под стрёкот тракторного пускача повернул обратно. Не заходя домой, по ведущему к запруде через Ильмень-речку проулку направился к ветловой рощице, получившей название Вётлы.

Весна в этом году выдалась ранняя. Трава быстро в рост пошла, жёлтыми одуванчиками украсилась. Клейкими листочками покрылись листья вётел. Других деревьев среди них не было. Даже настырным клёнам не удалось внедриться в обширное ветловое пространство.

Тропинка, петляющая среди деревьев, была сухой, лишь в ложбинке вблизи волейбольно-танцевальной площадки отпечатались на влажной земле свежие следы.

– Кто-то совсем недавно здесь побывал, причём один, – определил Жорка по разнонаправленным следам от ботинок с одним и тем же рисунком на подошвах.

И не ошибся. На одной из скамеек лежал букет цветов.

– Некому оказалось вручить, – посочувствовал незадачливому незнакомому кавалеру. – Как и мне тогда…

Он начал было припоминать прошлогодний июньский вечер, но тут же стряхнул наплывшие мысли: аккуратно сложенный букет был из бело-розовых вишнёвых веток.

«Не с моей ли вишенки срезаны?» – пронзила его догадка. Схватив букет, он поспешил домой…

…Букет оказался собран из веток только что расцветшей его вишни. Сомнений не было: все пять приставленных верхушек подошли к веточным срезам.

– Сволочь! – обругал Жорка неизвестного ему женишка-негодяя. – Надо же такую красоту сгубить!

Он сходил в избу за ножом и иголками, которыми скреплялись рукава и ворот новой рубашки, привезённой отцу в подарок. Аккуратно зачистив концы веток и срезанных верхушек, иголками соединил их, глинистым раствором обмазал.

– Может, соком подлечатся раны и притянутся веточки, – рассудил он, опять же о своих отношениях с Настей подумал. – Хотя вряд ли…

Со двора потянуло дымком.

– Баню мамка затопила. – Жорка вдохнул полной грудью «и сладкий, и приятный дым», повинился перед раненой вишней: – Прости, родненькая, за содеянное. По рисунку на подошвах ботинок отыщу я твоего обидчика. В глаза его бесстыжие гляну.

Обручальное кольцо

Последняя зима Васильевны выдалась на редкость снежной. С октября, с Покрова, снежок повалил, да такой обильный, успевай лишь откидываться и откапываться. К новогодью деревню уже было не узнать: среди сугробов дома еле окошками проглядывали, а приземистые избы одиноко живущих стариков и вовсе – аж до крыш завалило. На радость ребятишкам: не нужно им теперь до Красного бугра тащиться; катайся прямо с крыш на санках и лыжонках, отталкивайся от печных труб, попыхивающих дымком…

Щедрые снегопады и метели чередовались с морозами, особенно крепкими, как и водится, на Крещение. Долго держались они, где-то за неделю только до Масленицы ослабли, и Васильевна стала дольше бывать во дворе, старалась хоть чем-то помочь мужу, колхозному бригадиру, по домашнему хозяйству. Только польза от неё была небольшая. Она быстро уставала. Сказывалась болезнь, ставшая здесь привычной после ядерного взрыва под Тоцком. Атомную бомбу там испытали. А это, если прямиком, всего в каких-то двадцати километрах от её родной деревни.

Васильевна крепилась, но болезнь не отступала. Больная заметно таяла на глазах, как свечка, которую затепливала в передней комнате на столе под божницей.

– Слава тебе, Господи, успела деток на ноги поставить, – шептала она, крестилась. – Теперь и умереть не страшно…

Частенько зажигала она свечки, следила, чтобы не потухли. Скоро и на это не осталось у неё сил. На Масленицу, кое-как управившись с блинами, слегла она и больше уже не поднималась. Стойко адскую боль переносила. Мужа попросила деток вызвать. Поглядеть хотела на них напоследок, последнее слово своё им сказать. Только меньшенького тревожить запретила. Скрепя сердце рассудила: пусть спокойно доучивается в своём институте, помочь-то ей никому теперь не в силах…

И меньшенький её, Виталик, знать не знал, думать не думал о надвигающемся семейном горе. В большом, далёком от родных степных мест городе он заканчивал политехнический, спешил управиться с дипломным проектом как можно скорее, хотя времени до его защиты было предостаточно. Торопила и подгоняла любовь – первая и серьёзная, которая приходила к нему по вечерам в студенческое общежитие. Звали её Галинкой. Сокурсницей она была. И был меж ними уговор: после готовности дипломных проектов справить с товарищами студенческую свадебку, а потом уже, защитившись, новоиспечёнными инженерами нагрянуть в деревню за тысячу километров. Пусть ахнут его родные от удивления и захлопочут, как водится в таких случаях.

В тот самый день, когда Васильевна окончательно слегла, Виталик с Галинкой в салоне для новобрачных примеряли обручальные кольца. Недорогие выбрали. На свадьбу небольшие свои деньги приберегли, чтобы славной она получилась, запоминающейся. Как-никак первая она для них, неповторимая, стало быть. Кольцо же сменить – не проблема… Надо сказать, удалась их свадьба: была и шумной, и весёлой.

Быстро, как с крутой укатанной горки санки, покатились дни медового месяца. Но ещё стремительнее закатывалось солнышко Васильевны…

Телеграмму о кончине матери Виталику принесли поздно вечером на шестой после свадьбы день. Он, сморённый книгой, уже засыпал и сквозь сон видел, как Галинка, оторвавшись от постирушки, расписалась за телеграмму, прочитала и со слезами на глазах застыла у двери.

– Что? – спросил он, удивившись её впервые увиденным им слезам. Когда же она заговорила невпопад, понял, что случилось непоправимое…

Скоро они уже подходили к стоянке такси. Галинка на ходу сняла перчатку с правой руки, чтобы убрать под шапочку выбившиеся волосы, и Виталик заметил отсутствующее на её безымянном пальце свидетельство их брачного союза.

– Колечко? – остановился он резко. – У тебя нет колечка!

– И вправду! – спохватилась она. – Перед стиркой сняла, в спешке надеть забыла…

– Надо вернуться.

– Вернёмся – не повезёт! На поезд не успеем.

– Успеем. Без колечка вроде и не родные мы…

Общежитие успели к их возвращению закрыть. Еле достучались до глуховатого вахтёра. Зато кольцо теперь красиво поблёскивало на своём месте.

Такси подвернулось не сразу. К тому же на полпути к вокзалу забарахлил мотор, и шофёр-таксист, как назло, долго возился с ним. На поезд опоздали…

Они добрались до деревни к вечеру второго после отъезда дня, немного лишь не успели на похороны. Пришедшие с кладбища только-только рассаживались за столами в тесноватой избе, где Васильевна безвыездно прожила всю свою семейную жизнь.

– Не дождалась мать-то… – встретил их отец Виталика, извинялся перед сношенькой. – Ты уж прости, что так вышло…

Приобняв, он повёл её в переднюю, к освобождённым местам за столом в красном углу под божницей.

Виталик шёл следом, машинально кивал собравшимся на помины землякам. На самом же деле он их не видел. Его глаза ослепляло обручальное кольцо жены, при электрическом свете вспыхивающее яркими безжалостными лучами.

Именные часы

Ночная развозка рабочих второй смены задерживалась. На выезд автобуса не давал разрешения начальник сборочного комбината Медников, который сам, отработав первую смену, во вторую остался. Завод испытывал финансовые трудности, и для поправки дел требовалась срочная отгрузка заказчикам дорогостоящей продукции.

Этим и занимался Медников в этот сильно продлившийся для него рабочий день. Только что вернулся с испытательной станции дизелей, очень усталый, но довольный: замечания приёмщика контрольной инспекции наконец-то были устранены и подписаны необходимые документы.

– Спасибо за службу, – поблагодарил он слесарей дизельного цеха, – такое дело свернули!

– За «спасибо» шубу не сошьёшь.

– Нам бы хрустящие на мутоновую…

– Высоко хватили. Не получится. Но каждому на пошив шубы будет, – пообещал он и заторопил: – Быстренько мойтесь и поедем. Чую, коллеги ваши съедят нас без приправы. Здорово их задерживаем.

– Костистые мы… Подавятся! – белозубо улыбнулся бригадир слесарей Андреичев, чистой ветошью вытирая с лица машинное масло.

Пока дизелисты собирались, Медников вызвал по селекторной связи мастера железнодорожного участка и диспетчера производственной службы, предупредил:

– До утра чтоб все дизеля стояли на платформах. Головой отвечаете.

Следом за дизелистами Медников поднялся в автобус, извинился перед заждавшимися рабочими за непредвиденную задержку.

Усевшийся рядом с ним Андреичев спросил:

– Где выходим?

– В Хлебном. За переездом вторая остановка и вверх, к воинской части.

– И мне туда же. А дом какой?

– Пятнадцатый. Рядом с детским садом.

– Так мы, оказывается, соседи. Мой следующий, возле гаражей. Надо же! Домами рядом, а встречаться не приходилось.

– Вероятность была малая. Больше на заводе крутился, ночевать лишь приезжал. Выходные у родственников проводил. Их у меня хватает, корнями-то я здешний. Что одному в пустой квартире сидеть… Теперь другое дело: семью привёз, веселее стало. – Медников вдруг запнулся, вздохнул тяжело: – Вот чёрт возьми! Замотался с дизелями, запамятовал совсем, что гости к нам сегодня обещались. Ох и попадёт же мне от супружницы!

– Раз такое дело, маршрут изменим, через Хлебный махнём, – приподнялся Андреичев в намерении пройти к водителю автобуса.

– Нет, нет… – остановил его Медников. – Ни в коем случае! И так задержали всех.

– Поймут. Иначе часа полтора ещё дома волноваться будут. Маршрут длиннющий. Раньше два автобуса ходили. Теперь – один, так и не нашли замену поломанному. Приходится направлениями чередоваться, чтобы никому обидно не было.

– Не будем ломать заведённый порядок, – твёрдо сказал Медников, давая понять, что разговор окончен. – Мне эти сэкономленные часы не помогут. Объяснюсь как-нибудь.

Он уселся поудобнее, прикрыл глаза, решил: «Завтра же к директору зайду по второму автобусу».

…С полгода, как приехал Медников в степной областной город. По семейным обстоятельствам со Смоленщины на родственный завод, переживающий не лучшие времена, перевёлся. Два последних директора, разные по методам руководства, но одинаково рисковые и не очень чистые на руку, своими экспериментами крепко пошатнули заводские устои, долго ещё будет аукаться… Но не унывал Медников. Ему ли, выросшему в трудовой семье, трудностей бояться? Нелегко, конечно, на новом месте начинать и по службе, и по личному обустройству, но справится, хныкать не станет. По своей воле добился перевода, не жалеет о том: на родину приехал, старикам будет как следует помогать. И правильно сделал, что на серьёзную должность согласился: молод ещё, сил и мозгов не занимать, лишь бы с людьми по работе сойтись по-деловому.

– Приехали. – Андреичев легонько тронул за рукав придремавшего Медникова.

– Выходим? – спросил тот, стряхивая с себя дремоту словно капли дождя, барабанящие по стёклам автобуса. – Льёт, похоже?

– Ещё как!

Медников глянул на часы:

– Ого, три уже!

Накинув на форменную фуражку капюшон военного плаща – память о службе в армии после окончания института, двинулся навстречу дождю, по-осеннему напористому. Впереди послышался звон разбитого стекла, звучно сработала сигнализация.

– Промтоварный грабят, – определил Андреичев. – Внаглую однако. При включённой сигнализации.

– Время глухое выбрали и погоду подходящую для грабежа подгадали. Ишь как сыплет да ветром закручивает!

– Отделение милиции рядом. Накроют…

Но дошли они до промтоварного магазина, а милиции всё не было. Через освещённую витрину Медников увидел грабившего. Второй с мешком на плечах прытко метнулся от разбитого стеклянного проёма в темень.

Андреичев догадался позвонить по телефону-автомату, установленному у входных дверей в магазин, выдохнул с удовлетворением:

– Выезжают. Так и знал: пульт у них не сработал. Просили проследить до их приезда.

Ждать пришлось недолго. Выскочивший из милицейской машины шустрый и крепенький капитан сильно стиснул им руки, уточнил обстановку.

– Значит, так, ребята. Я в магазин нырну, а вы у разбитой витрины покараульте, пока водитель подмогу не вызовет по рации, – распорядился милиционер, дал Андреичеву свою резиновую палку. – Не стесняйся в случае чего… Уж извините меня за просьбу. Разбежались мои по городу, безобразий сегодня много.

– Он случаем не под газом? – спросил Медников у Андреичева.

– Исключается. Трезвенник он. Ещё у моего брата с младших лейтенантов начинал. Борьбой боевой, боксом занимается. Отчаянный, правда. Как Чапай, ничего не боится. Вот и сейчас рванул без подстраховки.

– Да не Чапаев он. Василий Иванович осмотрительным был. Это Фурманов его на коня посадил, шашку сунул и впереди двадцать пятой конной дивизии кинул в бой… На самом деле дивизия эта стрелковой была, и не жаловал он лошадей, лимузины предпочитал. И концовку книги о Чапаеве исказил писатель…

Медников не успел досказать. В магазине хлопнул выстрел, следом другой, послышался отборный мат. Подъехала подмога, но она уже не требовалась. Капитан один смог скрутить верзилу, наручники надеть. В присутствии привезённой на второй машине директрисы магазина и свидетелей-понятых Медникова с Андреичевым он стал вытаскивать из карманов грабителя часы, украшения и другую галантерейную мелочь.

– На что тебе столько? – спросил у него ехидно.

– Чтобы вам поменьше досталось, – огрызнулся тот. – Не одной же ей вот, жопастой, жировать. С зарплаты, что ли, её разнесло?

– Заткнись. Не на митинге, – тряхнул его капитан. – Скажи лучше, где подельник?

– Одиночник я.

– А вот свидетель, – капитан указал на Медникова, – говорит, что вдвоём вы были.

– Выслуживаешься? – повернулся к нему верзила. – Давай, давай. Медальку, может, заработаешь. Глядишь, и часами именными наградят… вот из этих, которые, как и многое другое, поделят между собой, а на меня спишут.

– Довольно! – крикнул капитан и так аккуратненько и точно двинул локтем в солнечное сплетение, что верзила со стоном переломился и прохрипел:

– Бей, мусор… пока твоё время. Моё придёт – рассчитаемся.

Капитан не выдержал, резким ударом в подбородок свалил его на пол, заставил молчать.

– Отволоките его, – приказал он подчинённым. – И добавьте за «мусора». Разговорился, сволочь… Чисто кандидат в депутаты от зэков.

– Мы свободны? – спросил Медников.

Возбуждённый капитан словно удивился вопросу:

– А протокол? Его подписать надо… В отделение придётся проехать.

– Я не могу, – сказал Медников.

– Его дома заждались. С утра не был и не предупредил, – подтвердил Андреичев.

– Не задержим долго, – не отпустил Медникова капитан, сказал своему водителю: – Привезёшь обратно до подъезда. Езжайте. Я ещё задержусь.

Однако быстро не получилось. Пока свидетельские показания брали, пока протокол печатали, времени прошло достаточно много, и только в пятом часу попал Медников домой. С порога стал объясняться перед заплаканной женой.

– Живой, слава богу, – успокоилась она. – Чего только не передумала.

Медников скинул мокрую одежду, быстренько умылся и переоделся в сухое, прошёл на кухню. Стол после гостей ещё не был убран, и не ужинавший Медников почувствовал, как он голоден.

– Ангренские были. Тебя всё дожидали. Поздно ушли.

В приоткрытую дверь заглянул заспанный мальчонка:

– Всё в порядке, папа?

– Нормально, сынок. Спи. Рано ещё.

– Телефон надо поставить… за любые деньги, – сказала жена, убирая со стола. – При твоей работе без него не обойтись.

– Займусь, – пообещал он.

– И чего связался с ними? – не одобрила она действия мужа, когда тот рассказал ей о случившемся. – Позвонили, и на том спасибо.

– Такой уж безотказный, – ответил он. – Таким вырастили… Ну, ладно, не переживай. Дай хотя бы пару часов подремать.

– Вляпаешься ты как-нибудь со своей безотказностью, – не успокаивалась жена. – Не приведи господи…

Но он уже не слышал её, спал как убитый.

Затушевалось бы незаметно это ночное событие беспокойной работой Медникова, домашними заботами и прочими делами, если бы недели через две после предотвращённого ограбления магазина на одном из заводских совещаний подполковник милиции не вручил ему, как и Андреичеву, часы с выгравированной на крышке благодарственной надписью.

– Хорошо у нас начал, – поздравил Медникова коллега по работе, не один десяток лет отдавший заводу. – И в производство с ходу вошёл, словно всё время здесь работал, и с людьми контачишь, и вот часы именные получил… Поздравляю!

– Не за что. Тебе спасибо за помощь на первых порах. А часы? Без Андреичева и не вспомнили бы про меня. Его через брата знают, а я, как говорится, за компанию… И любой на моём месте так же поступил бы.

– Не скажи. Сейчас каждый в скорлупу свою забивается, от всего шарахается. Думает таким образом смутное время пережить. А жульё и прочая погань пользуется этим. Верно о том подполковник говорил.

«Им бы поменьше говорить, – подумал Медников, – не допускать, чтобы сигнализация не срабатывала. Насчёт скорлупы тоже верно: сколько времени сирена выла, но никто из жильцов дома не откликнулся, хоть до утра звени». Не обрадовался он именным часам. Напротив, встревожился. Вспомнился с наглым прищуром взгляд верзилы, уверенного в себе и неглупого, как показалось ему. Логика в его словах прослеживалась. Любопытства ради он по пути домой в промтоварный магазин заглянул, увидел под стеклом прилавка точно такие же, как и вручённые ему, часы.

– Ишь ты, – удивился он случайному, быть может, совпадению. – Угадал!

И когда достал из почтового ящика вместе с кипой выписываемых газет повестку в суд, расстроился даже и не мог скрыть от жены плохое настроение.

– Случилось что? – спросила она.

– Да нет… Всё нормально, – поцеловал он жену. – Устал что-то…

О часах и повестке не сказал. Может, уладится всё.

«Почему же внаглую грабил? Пьяным был бы… тогда другое дело, – рассуждал он, просматривая свежие газеты, и обругал себя: – Что я о нём? Бояться, что ли, всякой нечисти? Посмотрим, как сгорбится верзила этот на суде. Обязательно пойду и выступлю».

Когда же за день до суда ему предложили командировку, не отказался, где-то обрадовался даже, что не придётся идти. Нашёл Андреичева, отдал повестку:

– Отметь, если что…

– При условии, если про Чапая до конца узнаю, – не забыл тот рассуждений Медникова в ту дождливую ночь.

– А-а… Понял. Так вот. Ни Петьки, ни Анки в последний момент при Чапаеве не было, как Фурманов изобразил в своей книге. И никто из очевидцев не видел, куда делся он. Многое выдумал комиссар в своей книге, не имея на то права. Другое дело, если бы изменил фамилии и наименование дивизии, тогда художественный вымысел был бы оправдан.

Управившись с командировочным заданием, на обратной дороге на пару сэкономленных дней к сестре своей заглянул, посмотреть, как они живут, и с мужем её, известным на Урале судьёй, поближе познакомиться. Не раз его статьи в центральной прессе появлялись и о нём самом приходилось читывать. Оказалось, тот служит с недавних пор в другом месте, тоже на ответственной должности, но никак не связанной с прежней работой.

– Замучили звонками, намёками разными, – по-родственному доверительно выдала сестра причину такой резкой смены.

Сам же бывший судья умно уходил от серьёзного разговора, связанного с его прежней работой.

– Давай лучше ещё кружок сделаем по ельнику, пока не растаял снег. Рано лёг он в этом году…

Медников старался не отставать от него, высокого, широкоплечего, технично катившегося на лыжах, и догадывался, кажется, о его проблемах. «Далеко зашло…» – подумал он.

После общения с родственником сделал для себя вывод, что лучше с преступным миром не связываться, но не смог утвердиться в том: «Выходит, и я в скорлупу забираюсь… От суда улизнул… Отказал судье в своей поддержке. Нехорошо!»

По возвращении домой к нему зашёл посеревший лицом Андреичев, вернул ему повестку с проставленным новым сроком вызова в суд.

– На дорасследование дело передали. Похоже, ограбление промтоварного лишь попытка увести следствие в сторону.

– Отлично! – обрадовался Медников. – Обязательно сходим и выступим.

Он хотел поделиться с Андреичевым своими мыслями по этому поводу, но тот торопился в больницу почечные камни выводить.

Пришлось Медникову одному давать свидетельские показания. Искренне он говорил, как и намеревался, аплодисменты даже заслужил, но неуютно чувствовал всё же себя на всеобщем обозрении, словно приметил обращённые на него взгляды дружков подсудимого. С таким настроением вышел он на улицу, прошёл мимо подозрительных курильщиков. Вслед послышалось:

– Этот, что ли?

– Гуляет гнида образованная…

– Недолго ему шестёрничать…

Он ускорил шаги, намереваясь быстрее дойти до остановки. Спиной почувствовал идущих следом, почти побежал, услышал совсем близкое дыхание преследовавших.

– Не уйти… – вздохнул он, нащупал в кармане трёхгранный напильник, приготовленный для заточки ножовки, повернулся, готовый на всё.

Двое преследовавших, чуть не налетев на него, отпрыгнули в сторону, не обращая внимания на ощетинившегося человека, побежали дальше, успели вскочить в тронувшийся уже автобус.

С минуту стоял Медников, оцепенев в защитной позе с мёртво зажатым в руке напильником. Потом резко выпрямился и расхохотался так громко, что стайка девочек-первоклассниц и степенная парочка в кожано-норковом одеянии заблаговременно обогнули его, решив, наверное, что у этого человека не все дома.

Найдёныш

К вечеру неожиданно и сильно похолодало. Дождевые лужицы по обочине дороги подёрнулись первым ледком. С берёзовой лесопосадки, не успевшей ещё стряхнуть и половины прожжённых осенью листьев, встревоженно поднялись засобиравшиеся на юг птицы.

Легко одетый Кальянов зябко ёжился в продуваемой резким ветром кабине, ругая себя за не утеплённые дверцы и неисправный обогрев: «Надо же… теплом обманулся!»

День выдался для него хлопотным. Не думал он, что после утренней заправки тракторов сразу в город за бензином пошлют. Потому видавшую виды тёплую кожаную куртку не прихватил, о чём теперь жалел. Не получилось быстренько смотаться, припоздниться пришлось из-за поломки на нефтебазе заливочного автомата. В столовке даже не перекусил, как обычно, в магазин лишь забежал за водкой, чтобы по возвращении с механиком колхозным рассчитаться за вчерашнюю выпивку. Еле-еле на две бутылки наскрёб: подорожала водка, а с деньгами туго стало, который месяц зарплату не выдают. Одна надежда на живность свою – резать и на базар везти.

«Заждался небось, – подумал он о механике. – Ничего, скоро буду. Мотор чисто пашет, и дорога что надо. Спасибо нефтяникам за асфальт». Зацепившись за бежевые «жигули», одну за другой обгонял он впереди идущие машины. Даже жигулёнка самого, притормозившего перед мостом, обошёл, на что тот, обидевшись словно, камешком галечным из-под колеса хлестнул в лобовое стекло бензовоза.

– У-у! – взвыл Кальянов, по мгновенно растрескавшемуся в мелкую сетку стеклу поняв, разбилось оно, выкрашиваться вот-вот начнёт. Не дожидаясь этого, ткнул с досады кулаком в ненавистную сетку, но скорости не сбавил, пригнулся лишь ниже от хлынувшего в пробитое отверстие потока холодного воздуха. Так и гнал машину ещё с полчаса, пока, окончательно продрогнув, не свернул с асфальта на просёлочную дорогу. Отъехал с километр по ней и остановился, не заглушив двигатель. Одеревеневшими пальцами нащупал в бардачке одну из купленных бутылок, выбивающими дробь зубами сгрыз почти пробку, выплюнул и прямо из горлышка сделал несколько жадных глотков. Посидел немного, давая растечься водке по замёрзшему организму, ещё раз приложился основательно к бутылке и, опорожненную, метнул её в зияющую брешь выкрошенного лобового стекла.

Сильно продрог Кальянов, никак не мог согреться. Хотел было и вторую поллитровку распечатать, но сдержался, оставил механику: обещал ведь, обидится ещё, случись что серьёзное – запчастями не поможет.

Он вылез из кабины, прошёлся, разминая окоченевшие ноги, по колёсам постукал, попрыгал, руками для согрева помахал.

Вызревали степные морозные сумерки, и в этой сумеречной тишине услышал Кальянов слабое поскуливание. В придорожную канаву спустился, увидел тыкавшийся в тела захолодевших уже братьев живой комочек.

– Железки, что ли, вместо сердца? – обругал он тех, кто так жестоко расправился с целым собачьим выводком, взял на руки дрожавшего от холода и страха черненького, белогруденького кутёнка, явно не ценной породы, иначе не выкинули бы.

– Ничего, не пропадём, – сказал Кальянов, сунул кутёнка за пазуху и, сев за руль, тихонько тронулся к деревне, до которой осталось лишь два косогора перевалить.

Приехал он затемно, отыскал на привычном месте дожидавшего его механика, отдал бутылку:

– Расчёт, Степаныч.

– Не составишь, что ли, компанию?

– Свою долю я уже успел выпить. И Тоньке обещал пораньше приехать.

– Соскучился? – пьяненько захихикал механик, с кем-то успевший уже сообразить. – Думаешь, ждёт? Как бы не так! Спит, поди, без задних ног… Давай-ка лучше раздавим эту белоголовую да до чернявой Нинули дойдём. Любит она тебя, бугая племенного, на самогон точно раздобрится.

– Нет, Степаныч, как-нибудь в другой раз.

– Смотри, тебе виднее. Я, между прочим, и один могу зайти, – пустился на хитрость механик, неплохо зная Кальянова и желая этим подзадорить его. – Не обижайся после, если с носом оставлю.

Обычно Кальянов на такие закидоны реагировал буйно. Спору нет, хороша Нинуля, в самом соку баба и свободная, бездетная, но устоял он на этот раз, не поддался на провокацию: то ли щенок, пригревшийся за пазухой, зашевелился, зачмокал, как ребёнок, которого домой нести надо и молочком скорее напоить, то ли хихиканье механика задело – действительно, обижает он Тоньку свою. Не помнит, когда и ласкал её в последний раз.

Машину в гараж не поставил, во двор к себе загнал. При дефицитном бензине любители на дармовое добро и при стороже найдутся, выкручивайся после за недостачу. Хватит с него недавнего случая, когда под хмельком разрешил дружкам четыре ведёрка бензина взять, а те, обнаглев, все сорок слили и водицы взамен набухали. Вся колхозная автотехника с месяц от разбавленного водой бензина чихала. Хорошо, жена выручила, в конторе работая, как-то потихоньку всё уладила, малым штрафом лишь отделался.

– Опять назюзюкался? А ведь обещал! – встретила его недовольная жена, не ложилась ещё спать, чем обрадовала Кальянова: ждала, ошибочка, значит, Степаныч, вышла…

– Промёрз сильно, – ответил он. – Вот и выпил для согрева. Без лобового стекла полдороги ехал.

Он вытащил из-за пазухи сразу заскулившего от непривычно яркого электрического света кутёнка.

– А это что ещё за гостинец?

– На Кузьминовском повороте подобрал. Какая-то сволочь в кювет выкинула.

– Тебе-то на кой?

– Жалко стало. Живой ведь…

– Ну ладно, – смягчилась она, женским чутьём уловив желательную перемену в муже. – Как знаешь со своим найдёнышем. В баню только сходи, не остыла пока. Как знала, что намёрзнешься, протопила.

«Ждала!» – опять благодарно подумал Кальянов, взял приготовленное свежее бельё и пошёл в баню. Она во дворе, с сенцами рядом. И кутёнка с собой прихватил:

– Пойдём, найдёныш. Отогреемся и помоемся…

К весне найдёныш подрос и вытянулся. Как и предполагал Кальянов, оказался он обыкновенной дворняжкой, каких в деревне немало, лишь торчком стоящие уши могли дать повод усомниться в его родословной. Всю зиму он возился с ним словно с дитём малым, пожалуй, больше и охотнее, чем с первенцем своим, успевшим за его пьянками школу кончить и полгода уже отслужить в стройбате.

С появлением Найдёныша и пить стал Кальянов реже. Конечно же при его близости к бензину и запьянчевском механике о том, чтобы завязать совсем, и речи не могло быть. Случались выпивки, но ни в какое сравнение не шли они с прежними вечерними загулами. Найдёныш сильно способствовал. Уже по открываемой хозяином калитке угадывал он его состояние. Если тот приходил пьяным, не встречал его радостным заливистым лаем, забивался куда-нибудь подальше, дожидаясь, пока угомонится. Доискивался если тот, команды выполнял неохотно, осуждающе облаивал его пьяные выходки.

Умницей оказался Найдёныш, помощником по дому стал. Быстро узнал он всю дворовую живность, со всеми сдружился, даже с задиристым петухом и с ушлым котом ладил. Чужих, случайно или намеренно заявившихся во двор, с ходу гнал прочь, правда, беззлобно, но давая понять, что негоже на дармовую кормёжку зариться. На всё во дворе и возле дома тотчас отзывался лаем, по оттенку которого можно было безошибочно определить о происходящем или о пришедшем.

На работе, куда вскоре стал брать его с собой Кальянов, собачьи способности проявились ещё зримее. Многому научил его хозяин. И путёвки вместо себя получать: подбежит к диспетчерской будке, тявкнет приветственно первому подошедшему шофёру, мол, здрасте вам, скажите тёте Насте, куда Кальянову прикажет? – и заулыбается тётя Настя, путёвку для его хозяина передаст; тогда бежит он к нему с путёвкой в зубах, ждёт выезда, вспрыгнет в кабину и весь день мотается с ним, зорко в дорогу вглядывается, тревожным лаем предупреждает, если что неладно впереди. И куски от других без его разрешения приучил не брать, мало ли что подкинут, всякие люди бывают. Вон у городского друга на заводе, на участке по обработке цветного литья, собак на проволоке пустили в нерабочее время дорогой металл охранять, так не успевали оттаскивать их, сдохших. Разобрались когда, оказалось, ворьё цветную стружку в мясцо клало и незаметно собакам подкидывало. Попробуй догадайся, чья работа, если стружки вволю… И до деревенских бродяжек, до их собачьих свадеб не допускал, может, и зря, не подумав, каково кобелю будет в одиночку время весеннее, разгульное коротать?

Одного не добился Кальянов, по его разумению, – главного: к своим выпивкам не приучил Найдёныша. И раскупоренную водочную бутылку в нос ему совал, чтобы к запаху привык, и в пищу осторожненько спиртное подливал… зря всё! Не поддавался Найдёныш на уловки хозяина и вновь, как только присоединялся тот к собутыльникам, облаивал его и за рукав домой тянул.

– Что же ты, сукин сын, со мною вытворяешь? – огорчался Кальянов. – Не поймёшь никак, что нельзя мне совсем без выпивки. Тоня, и та, в отличие от тебя, не возражает, если не часто я…

Такое противостояние не предвещало собаке ничего хорошего: хозяин-барин, как говорится. Случилось это самое нехорошее в предрождественский вечер, когда хватившего лишку Кальянова понесло полузабытую было зазнобу свою с Рождеством поздравить. Дошёл он до Нинули, достучался. Найдёныша в сенцах определил, чтобы уличных собак не дразнил. Не вышло. Будто специально решил Найдёныш свиданку тайную сорвать, через лазейку в сенцах на крышу дома по сложенным высоко дровишкам выскочил. В момент его собаки учуяли, такой брёх подняли, что перепуганная Нинуля на всякий случай быстренько гостя спровадила. Перед самым интересным делом вынужденный уйти Кальянов сдержал всё же шевельнувшийся в нём гнев на собаку, пнул только в сердцах и опять в гараж заявился, где механик последнюю бутылку открывал, раздобытую молодым крановщиком по случаю пригона нового автокрана.

– Полную мне, – попросил Кальянов. – Настроение хреновое.

Удивлённый механик, привыкший уже к питейной умеренности Кальянова, не послушался, лишь на треть гранёного стакана плеснул. Это не устроило Кальянова. Он сам долил дополна, поднял стакан за новый автокран, но выпить не успел: подпрыгнул Найдёныш, за рукав дёрнул, и от неожиданности Кальянов сильно пошатнулся, расплескал водку.

– Сучье отродье! – взорвался он, не соображая, что делает, схватил подвернувшуюся под руку недопитую бутылку, запустил ею в собаку. – Убью!

Не увернулся Найдёныш, взвыл от боли, кинулся прочь, поджав подбитую ногу.

– Озверел, что ли? – остановил механик Кальянова, потянувшегося к увесистому гаечному ключу. – Разве можно так?!

Но по его взгляду видно было, что не собаку он пожалел, а разбитую бутылку.

Устыдился Кальянов, припрятанные в спичечном коробке деньги достал, попросил молодого крановщика ещё раз поискать водки или самогона:

– На все бери.

– Не много будет, дядя Толя?

– В самый раз!

Давненько Кальянов не возвращался домой так поздно и без Найдёныша, что особенно злило его.

– Бросил хозяина, – буровил он пьяно. – Отблагодарил за добро, выходит. Ладно… разберусь завтра.

Днём ещё наметившаяся позёмка разгулялась вовсю. Низовой ветер без устали гнал и гнал навстречу Кальянову сухой, до рассыпчатости промёрзлый снежок, порывисто взвихривал его, вызмеивая по верхам сугробов, поднимал над улицей, угадывал сыпануть в лицо, набиться до хруста за пазуху и под воротник овчинного полушубка.

– Нет, не прощу! В ту же канаву вонючую выброшу, откуда подобрал, – не успокаивался он, под напором ветра всё больше и больше забирая с дороги, к еле различимым средь начавшейся вьюги осинам. – Ишь сколько столбов понаставили… Когда успели? – удивился он неожиданно возникшим перед ним деревьям, однако быстро сориентировался, сообразил взять напрямую к своему дому по задам через огороды.

Идти по бездорожью было тяжело. С трудом переставлял он валенки, давно полные снега. Повалило и сверху. К низовому ветру подключились другие, более злые – и верховые, и боковые, переплелись между собой, закружились в отчаянном снежном плясе, вконец изматывая Кальянова, пожалевшего, что отказался от вызвавшегося проводить его крановщика. Медленно, но всё же двигался он вперёд. Пока не зацепился за невидимую, снегом присыпанную жердину огородной загородки и упал, даже не силясь подняться. Хмель хорошо делал своё дело: почудилось ему, что дома он, в своей постели, даже удобнее голову повернул на уплотнившемся сугробике, словно на подушке:

– Всё, Тонь… сплю я.

Он прикрыл утомлённые и заслезившиеся от ветра и снега глаза, но что-то горячее и липкое мешало ему уснуть.

– Тонь, не надо… Тонь, – просил он неслышно.

В неодолимом своём желании уснуть Кальянов скинул рукавицу, потянулся смахнуть с лица это непрекращающееся, измучившее его липкое и горячее, наткнулся на что-то волосатое и волевым усилием открыл глаза.

– По-шёл! – слабым голосом выговорил он, приподнялся чуть, пытаясь оттолкнуть Найдёныша, лижущего его ещё окончательно не потерявшие чувствительности веки. – По-ш-шёл…

Но не отбежал Найдёныш. Чуял, что обессиленный хозяин не сможет нанести ему новой боли. Он залаял, забегал возле него, тыкаясь в грудь и лицо, растормошил всё же, на ноги поднял.

– Кому ска-зал?! – шагнул к собаке Кальянов с угрозой, но тот только обрадовался этому, стал нарочно понемногу отбегать вперёд, в направлении к дому. Немного прошёл Кальянов, опять рухнул. Найдёныш выроненную рукавицу к его руке подтащил, залаял с новой силой.

– Щас… щас я, – копошился в снегу Кальянов, сунул всё же озябшую руку в рукавицу, а Найдёныш тянул его уже за воротник полушубка, домой звал, почти беспрестанно лая, не давая хозяину вновь свалиться и уснуть.

Ещё два огорода одолели они таким образом, на изгороди следующего, уже собственного огорода Кальянов было повис, но перевалиться не сумел и тяжёлым мешком сполз на снег, и никаким лаем, никаким лизанием не мог поднять его Найдёныш.

А буран бесновался. Словно бы ликовал от своей силы над пьяным человеком, свалившимся у своего огорода, в каких-то ста шагах от дома.

Не видел и не слышал Кальянов, как прилёг, прижался к нему обессиленный Найдёныш, похоже, не потерявший надежду поднять его, но вскоре понявший, что это не получится, догадавшийся вскочить, на трёх лапах побежать за хозяйкой. Он скулил, скрёбся в дверь и окошко, доставая до него с наметённого сугроба, пока не добудился до спасительницы, тревожно забывшейся в ожидании мужа.

На санках притащила она его домой. В сенцах растирала снегом полуобмороженного и полуживого…

Но, пробудившись лишь к полудню, Кальянов не поверил всему случившемуся, пытался даже обидеться на прибежавшую к нему, отпросившуюся с работы жену:

– Чего выдумала! Выпил, правда, крепко, но… Помнится, сам дошёл.

– Если бы не Найдёныш, точно бы дошёл до… могилы, – заплакала она и, махнув рукой, выбежала из дома, бросив в сердцах: – Замёрз бы лучше, изверг!

– Ишь как на мужа! – крикнул ей вслед Кальянов, но сразу замолчал и встревожился не на шутку: видать, натворил дел, такой жену он видел впервые. Полежал немного, пытаясь воссоздать в памяти вчерашнее. Но ничего не вспомнил, будто память начисто отказала. С трудом поднялся. Чувствуя ломоту во всём теле, оделся кое-как, в гараж собрался – похмелиться и о вчерашнем потихоньку выведать.

– Найдёныш! – позвал он собаку. – Пойдём.

Но тот не откликнулся, не подбежал, как обычно.

– Ну, погоди, сукин сын… – захотел Кальянов озлиться на собаку, но вновь сильно кольнула его тревога: неспроста всё это, ох неспроста!

Он ещё раз покликал собаку и вышел на улицу. Буран отбушевал, лишь на открытых взгорках ещё нет-нет да и взвинчивались под слабеющим ветерком снежные бурунчики.

Изба

Душа посиделок, весёлая и ловкая на слово бабка Груня как-то разом потухла и в крещенские морозы слегла, уверившись: всё, не подняться. Подолгу детей от себя не отпускала. Торопилась и с подругами напоследок наговориться. Наедине неслышно почти разговаривала со своей старенькой избой:

– Расстанемся скоро. На последнее пристанище отнесут. Осиротеешь без меня, никому не нужная. Младшенькая Зинка на тебя и не глянет. Успела новый дом для неё срубить, не тебе чета. Таиска тоже к тебе не разбежится из города, хотя старшенькая и рядышком совсем. Справно живёт. Хваткий мужик ей достался. Подталкивать его, как простодырных других зятьёв, не надо. Настоящие хоромы выстроил и легковушкой обзавёлся. Гальку же, средненькую, аж в Среднюю Азию занесло. Что там хорошего нашла? Всё же и ей посчастливилось. Казённую квартиру получила, трёхкомнатную, с ванной и газовой плитой. Разве заманишь её теперь к твоей подымливающей печке? Всё собиралась печника зазвать, переложить хотела. Не сумела вот… Прости уж, сама видишь, как болезнь в меня вцепилась. Может, Стёпка, сынок единственный, образумится, без моей пенсии работать в колхозе станет. Оженится, глядишь, и тебя подправит, ребячьими криками оживит. Хотя вряд ли. Скорее за бесценок продаст, не посмотрит, что на завидном месте ты стоишь, в центре, считай, и огород при тебе с полгектара, до речки, чернозёмный. А может, никто и не позарится на тебя. Мало ли в деревне пустых домов, светлее и моложе? О внучатах моих и не мечтай. Колхоз хорошо помогает тем, кто в город не сбегает, на свадьбе в подарок ключи от новой квартиры дарит. Чую, худо тебе без меня придётся…

Хоронили бабку Груню в такой же, какой сама была, говорливый день. Вовсю сыпали скороговоркой ручьи, некстати весело расщёлкались прилетевшие скворцы.

Недолго терпел Степан, стал сразу же после девятидневных поминок покупателя на дом искать.

– Не спешил бы, – просила его Таисия. – Перед людьми стыдно. Скажут, похоронить не успели…

– Плевать хотел! – отвечал Степан. – Не они меня кормят. За дом же, возможно, хорошие деньги выручу. Будет на что дальше смотреть.

– До года бы потерпел, – поддержали Таисию и сёстры. – В память о нашей мамке.

– Да ну вас! – отмахнулся он. – Мужиками своими командуйте. А тут я хозяин. Как захочу, так и будет!

Зная его тяжёлый характер, приумолкли сёстры, отступились. Подумали: выкинет ещё какой-нибудь фокус братец родненький, беды не оберёшься. Рассудили: пусть продаст, им тоже изба не нужна.

Однако не продал Степан избу. То ли сестёр всё же послушался, то ли покупателя не нашёл. К последней материнской пенсии добавив небольшие деньги от сбывки кое-какого домашнего добра, уехал он из деревни. И пропал, как в воду канул! Даже на годовщину смерти матери не объявился.

Без него сёстры всё организовали: и на сорок дней, и полгода, но по родительской избе ничего не предприняли. Гвоздика не забили.

Осиротела изба. Правда, окошки не заколотили досками и божницу в красном углу оставили. Но со временем паутинкой она затянулась. Глиняная обмазка саманной стены слоями отваливаться стала. Потемнел и потрескался вторично использованный, с колхозной фермы снятый, шифер крыши. Замутились нечищеные окна…

Даже Зинаида не заглядывала в родную избу, не говоря уж о ташкентской Галине и потерявшемся Степане. Иногда лишь, в ливень застряв в легковушке, Таисия вынужденно ночевала с мужем с материнском доме. Картошку они, сотки три, сажали на огороде, постепенно зарастающем.

– Помазать избу, побелкой освежить бы, – подсказывали Зинаиде деревенские. – Больно вид улицы портит, словно щербинка почернелая в белозубом рту.

– Таиске не надо, а мне и подавно, – отвечала Зинаида. – В своём дому не успеваю красоту наводить.

Меткая в предсказаниях бабка Груня не угадала всё же скорые события вокруг её старенькой, детьми забытой избы.

Сквознячок перемен первой ощутила на себе в далёком «хлебном» Ташкенте Галина, неожиданно ставшая для родной российской деревни иностранкой. Только не обеспокоилась: мало ли что деется, мол, потешатся новоявленные политики, и всё на свои места встанет. И муж её, просиживая вечера у телевизора, запутался. По-старому они жили, ориентируясь, главным образом, на Москву, пока не отключились от неё узбеки, передачи на своём языке не повели. Опять же не поверили.

– Пробный шарик катнули, – успокаивали друг дружку. – Образумятся вот-вот…

Крепко ошиблись. Потому что в магазинах и на общественном транспорте обижать их стали. Аттестацию ввели, вроде чистки, после которой Галине с работы пришлось уйти. Золотые руки каменщика помогли удержаться на стройке её мужу, но ущемили и его, из-за незнания узбекского премиальные урезали. А тут и цены на продукты резко подскочили, и при холодной осени, как назло, не грели отопительные батареи…

– Выживают! – запоздало спохватились они, написали и позвонили Таисии, через неё объявления на обмен квартиры дали. Только не нашлось желающих ехать в Ташкент, в этот с короткой памятью город. Тогда решились они свою приватизированную квартиру продать, но и здесь запоздали: ташкентская власть запретила выгодную сделку.

К этому времени, отслужив, их сын вернулся. По пути домой заезжал он в деревню, новость родителям принёс:

– К свадьбе готовьтесь. Дождалась моя… Обговорили всё.

И дочка, чуточку покраснев, сунула матери распечатанное письмо:

– И я замуж выхожу за деревенского. Согласия вот вашего просит…

– С ума посходили! – накричала на них мать. – И так тошно! Ещё вы… Добить нас с отцом задумали? Свадеб захотели… Представляете хоть что это такое? Где мы сейчас таких денег возьмём?

– Я в деревне на выгодную шабашку договорился. Сразу наличными. Как раз к свадьбе.

– А мой, пишет, уже заработал. Знает он наше ташкентское положение и просит не отказаться от денежной помощи.

– Купить тебя хочет? – удивилась Галина, пуще разошлась. – Всё! Кончен разговор на эту тему. Успеете ещё!

– Всё равно женюсь! – твёрдо сказал сын. – Завтра же поеду в деревню.

– И я с ним, если не согласитесь, – осмелилась дочь, не по годам рослая и фигуристая.

Всю ночь ворочалась Галина, никак не могла уснуть после нервного разговора с детьми. Толкнула мужа:

– Спишь себе… Не прикрикнул даже.

– Незачем! – приобнял он жену. – Выросли детки. Дочке, конечно, годок-другой поневеститься бы, школу только кончает. Ну и ладно. Главное, без нажима, по-доброму они сходятся… Болтаться не будут. Сама видишь и по телевизору, и наяву какая любовь пошла. Раз – и на матрас! Так что радуйся за деток. Укоренятся они в деревне, и мы к ним притянемся.

– Тебе, вижу, сбагрить их скорее хочется, – пробурчала Галина, понемногу успокаиваясь. Логичны всё же рассуждения мужа. Думала, прикидывала, снова толкнула его, захрапевшего было: – А на какие шиши свадьбы справим?

– Выжму заработанное. Не откажут, поди, и с премиальными по такому случаю. Продадим кое-что. Займём на крайний случай.

– А с жильём как? С доченькой ясно. Родительский дом жениха большой, уместятся. А сын? Он ведь к тёще не пойдёт в постояльцы. Самостоятельный больно.

– В бабкиной избе поживут пока. Не генеральские дети! А там с долгами расквитаемся, на приличный дом денег наберём. И себе рядышком присмотрим. Домов-то в деревне навалом брошенных.

На том и порешили.

Свадьбы сыграли друг за дружкой. Одним махом ташкентские хотели, чтобы дешевле обошлось, да сватья не согласились, на две недели гулянку растянули.

После свадеб всегда дружные сёстры неожиданно сильно разругались из-за материнской избы.

– Потешились и будет! – завелась Зинаида. – Пускай молодые жильё себе ищут. Не позволю им долго в мамкиной избе жить. К приезду сына готовить её буду. Пристройку под кухню сделаю. Крышу перекрою, обновлю фронтон… Сразу заиграет!

– Но… но ему целый год ещё служить, – удивилась услышанному Галина. – А мой уже вернулся, женился вот… К тому же права у них на бабушкин дом одинаковые. Почему же предпочтенье своему сыну отдаёшь?

– А потому, сестрица моя непонятливая, что не покидали мы родину, как некоторые. Вот и везите свою невестку в трёхкомнатную ташкентскую, – закричала невыдержанная Зинаида. – Через неделю чтобы изба очищена была! Иностранцы, видите ли, на готовенькое приехали…

Старшая сестра молчала, словно поддерживала младшую. К тому времени она тоже оказалась безработной, под сокращение попала, и теперь всерьёз замахнулась на весь материнский огород. Цветами, клубникой и всяческими овощами заняться решила, чтобы потом на бузулукском базаре сбывать выращенное. Потому и молчала, обдумывала, как об этом сказать.

Плюнула ташкентская на сестёр, сильно хлопнув дверью, на улицу выскочила. Одумалась Зинаида, следом выбежала, вернула.

– Куда на ночь глядя?

– До сватьёв дойду. Попрошу денег на покупку дома. Глядишь, скорее помогут, чем вы, родные.

– Да ты, Галина, слепая, что ли? Или дурочкой прикидываешься? Какие дома? Давно все разобрали! Даже Кирюшкину развалюху, для бани разве годную, недавно наперебой покупали, большие деньги его родственникам отвалили: с лихвой дедовы похороны окупились… Полдеревни чужаков наехало. Ждали, пока вы нарисуетесь! – съехидничала Зинаида, дух перевела. – Потому и цепляюсь я за мамкину избу, покупателей прочь гоню. И тебя, если уступлю сейчас, потом колом не выгоню. Колхоз же не строит больше, нищенствует, в долгах весь. Достали вот немного материалов, у подвернувшихся нефтяников по дешёвке взяли. На мамкину избу хватит. Так что извини, конечно, Галка, но давай ладком договоримся. До майских праздников пускай живут, так и быть, а там не пеняй на меня… Чтобы после разговоров никаких…

– Тебе расписку дать или как?

– Слова достаточно. Вот при старшей сестре.

– Кстати, пол-огорода мои. Имейте в виду, – вклинилась Таисия. – Хотела на всём развернуться. Ну да ладно, обойдусь как-нибудь. Не одна же?!

– Это мы ещё посмотрим, – повернулась к ней Зинаида. – Сейчас и земля в цене. Расхватывают только так!

– Да вы что? Не родные, что ли? – заплакала Галина и вдруг ожесточилась. – Не уступлю, коли так повернули. И не надейтесь! Судиться буду. На правах беженки, если хотите. Вам материнская изба – подспорье лишь. Не пропадёте вы без неё. А для нас она – спасительница! Не уступлю, что хотите думайте…

Разругались сёстры, о братце своём забыли, в чью пользу после похорон документы на материнскую избу подписали.

А Степан в это время выходил к поезду на крупной сибирской станции. Его долговязая фигура в кирзовых сапогах, в отвислом с коротковатыми рукавами пальто быстро вызвала подозрение.

– Далеко? – остановил его старший милицейского наряда.

– Не беспокойся, начальник. Вчистую я. – Степан показал востребованные бумаги, хрипло откашлялся. – В деревню еду. Домой. Изба там у меня. Заждалась, видно, родимая…

Вечеринка

Пётр Кондратьев с явной неохотой собирался на вечеринку к Гриньковым, что никак не вязалось с его устоявшейся славой компанейского мужика, после рюмки-другой могущего спеть и сплясать, вальсом и сладкими речами головы хорошеньким женщинам вскружить, порою до ревнивого чувствительного щипка Аленькой, как называл он свою жену Алёну.

С недавних пор к уединению потянуло его. Стишки и рассказики складывались в нём, выхода всё настойчивее искали. Начал он пописывать, время своё ценить. Жалко стало ему весело растрачиваться. На прожитое оглянулся. Как-никак годы подкатывали к зрелости, и, чувствовал он, было ему что людям сказать. Потому-то раз за разом пропускал он выпивоны и гулянки всякие, даже вот приглашению друга детства не обрадовался как бывало. Интересные мысли ему ночью явились, скорее бы на бумагу их выложить.

Зазвонил телефон. Трубку взяла жена.

– Гляди-ка, и Маша приехала, – сказала она после разговора. – В кои-то веки надумала…

Сообщение жены изменило настроение Петра.

Просто всё объяснялось. Мария была первой его любовью, подростковой пусть, но до сих пор незабываемой. Давненько не пересекались их пути. Лет двенадцать назад в последний раз виделись они в родной деревне и то мельком. Мария сошла с автобуса, на котором Кондратьевы отъезжали в город. Успели только перемолвиться.

– Останемся на денёк, – предложил тогда Пётр жене. – С Машенькой поболтаем…

– Хорошо бы! – поддержала его Мария.

– Жаль, не можем, – обняла свою подругу-однокашницу Алёна, почти силком затолкала мужа в автобус, больно ущипнула. – Пообщаться захотел?

– Зря ты, Аленькая, – удивился он её ревнивому чувству. – Знаешь ведь моё отношение к тебе…

Улыбнулся Пётр давнему.

– Радуешься скорой встрече? – правильно истолковала Алёна улыбку повеселевшего мужа. – Смотри мне! Мойся иди.

Пётр чмокнул её в ямочку на щёчке, закрылся в ванной.

– Интересно, какая она теперь? – думал он о Марии, с удовольствием нежась в заправленной хвойным экстрактом воде.

Завспоминалось.

…В тот жаркий май нестерпимо буйно цвела редкая в деревне сирень. Не было её в кондратьевском палисаднике, не пылала она и у Гриньковых. Украдкой наломал Петя Кондратьев охапку сиреневых веток с приглянувшегося куста чужого сада, отобрал в букет самые пышные гроздья.

– Для меня постарался? – синеглазо глянула тринадцатилетняя кокетка. – Ой, спасибо, Петенька! Не ожидала… А ландыши принесёшь?

– Принесу, – от похвалы Петя зарделся всеми конопушками. – Первые подстерегу.

Не выполнил он обещание, обстоятельства изменились. До первых ландышей, как отличника, на Чёрное море, в Артек его направили.

Родители радовались за него. Ему же не очень хотелось расставаться с родной сторонкой. Зачем куда-то ехать, когда нежной зеленью покрылась земля, бело-розово зацвели сады, до купания нагрелась очищенная после весеннего паводка речка, певчими птичками и «слепым» тёплым дождичком пронизывался майский воздух… Главное, с Машенькой не хотелось расставаться. Он только-только от неё.

– Море скоро увидишь. Вот бы и мне с тобой, – говорила Маша.

«А мне бы лучше в твои синие глаза смотреть, чем на это Чёрное море», – хотел признаться он, но не осмелился, сказал лишь:

– Нисколько не хочется уезжать.

– Ладно уж, езжай, – разрешила она с наигранным вздохом, прочитав Петькины мысли. Или Петьке так подумалось. – Привезёшь мне белые голыши с морского берега и большого рака.

– Краба, наверное?

– Во-во, точно, краба. Не забудешь?

– Ну что ты?! Обязательно привезу…

– Живой ты? – постучалась в дверь ванной Алёна. – Давай закругляйся. Душ не успею принять…

Гриньковы жили поблизости. Всё равно Кондратьевы умудрились опоздать. Долго собирались. На сей раз Пётр, пожалуй, больше жены у зеркала крутился, галстук подбирал к новому костюму, показаться Марии хотел.

– Наконец-то! – встретил их именинник, несколько раз до того звонивший им. – А мы не выдержали, успели уже по стопке пропустить.

– Правильно сделали. Гости с поезда, устали, проголодались. – Пётр обнял друга. – Ну, с Ангелом тебя!

Поздравила и Алёна, подарок вручила.

Прошли в зал, поздоровались, разместились за столом.

Пётр огляделся. Как он и ожидал, гости были дальние, в большинстве знакомые. Мария сидела сбоку от него, что не позволяло ему хорошо видеть её. Лишь когда она поздравительное слово взяла, внимательно разглядел свою первую любовь.

Мария пополнела. Полнота соответствовала её возрасту, но, как показалось Петру, не совсем подходила ей, как-то приземляла, уменьшала в росте. Он ожидал увидеть её по-прежнему привлекательно-стройной, что всегда, ещё с тогдашней давности, выделяло её среди других девчат.

– Не окосеешь? – намекая на слишком пристрастные взгляды мужа в сторону Марии, спросила Алёна.

– Нет. – Пётр даже не почувствовал подвоха. – Ты же знаешь, что в питии я контролирую себя.

– Посмотрим, посмотрим, – не стала уточнять Алёна.

Вечеринка, как и положено, с каждым тостом смелела. Гости уже и привычную песню в честь именинника спели, и подвигаться пожелали. Потому виновник застолья объявил перекур, мужиков на балкон увёл.

Некурящий Пётр недолго продержался среди курильщиков, в зал вернулся, где гостьи танцевали под магнитофон. Он привстал в дверях, посматривал на танцующих, невольно сравнивая Марию со своей женой. Они, как бы специально для него, неспешно вальсировали друг с дружкой, мол, смотри Петенька, прикидывай.

Несмотря на полноту, Мария гляделась. Всё же былое броское, притягивающее взоры мужчин, пригасло в ней, и он с удивлением, даже с радостью осознал явное превосходство жены. Но тотчас и пожалел о несостоявшемся празднике долгожданной встречи:

– Укатали горки любовь мою первую.

Вернулись курильщики, внесли оживление. С жёнами затоптались. Мария присела к магнитофону, стала рассматривать кассеты.

– О чём думаешь? – спросила мужа Алёна.

– На Машу гляжу вот…

– Молодец. Не слукавил. Так и знала… Любуешься?

– Опять двадцать пять! – огорчился Петя её тоном. – Я же не в том смысле.

– В каком ещё?

– Пожалел… Изменилась она сильно. Видно трагическая гибель сына сказалась.

– Не дай бог, конечно, никому её переживаний. Мать есть мать. И всё же, думаю, не замёрзни её Толик, сейчас ей легче б не было. Он же тогда уже кололся вовсю… – Алёна вздохнула, неожиданно упрекнула Марию: – В наказание, видно, ей такое за… излишнее внимание мужчин.

«Да всё у неё сложилось бы иначе, – мысленно возразил Пётр жене. – Будь осмотрительнее она в молодости, не дай взрослому кудрявому нефтянику в ковыли на велосипеде увезти себя, ещё несмышлёную. Сдёрнуть бы глупышку с велосипедной рамки, по попке недозрелой надавать, а кудрявого с помощью дружков от неё скорее отвадить. Куда там, сдрейфил…» За него это другой Машин ухажёр сделал, отпугнул наглеца. Как выяснилось, женатым тот был, в каждой деревне развлекался. Поздновато малость ему челюсть свернули и рёбрышки посчитали…

– Давай не будем в давнем копаться, – сказал он, растревоженный воспоминаниями. – У каждого свой крест. Нам бы собственный достойно нести. А про меня плохое не думай. Пожалел просто Машу…

– Обо мне бы лучше подумал, – не успокаивалась Алёна. – Сердце прибаливать стало. За сына волнуюсь. Как он в чужом городе без нас? Чем кормится. Как учится? Не пьёт ли? А Маша, смотрю, здоровьем покрепче меня. На свежем воздухе всё же. В лесу, считай, её работа и дом. Как я, конторской пылью не дышит. А ты глаз от неё оторвать не можешь. Сравниваешь, похоже? Конечно же сравнение не в мою пользу…

– Скажешь тоже. – Пётр нежно привлёк жену к себе. – Ты у меня намного лучше Маши выглядишь. Осанистее, увереннее…

– Льстишь? – потеплела голосом Алёна. – Лапшичку на уши вешаешь?

– Правду, Аленькая, говорю. Ты у меня…

– Покурили, размялись. Прошу за стол, продолжим, – именинник не дал Петру выдать жене достойный комплимент.

Хозяйка, с помощью повзрослевших дочек успевшая перемыть тарелки, подала чистые и принесла горячее.

От новой порции выпивки и вкусного жаркого гости заметно отяжелели, потянулись к песне. Когда, кажется, перепели все известные застольные и выдохлись, именинник предложил конкурс на лучшую ещё не спетую песню, выставил шампанское.

– Приз победителю, – сказал он. – Поехали по кругу. Кто первый? Смелость зачтётся при подведении итогов.

Гости приняли предложение, старались выискивать новые напевы. Из-за незнания слов не всем удалось довести лихо начатую было песню до конца, но до Петра были сделаны уже несколько серьёзных заявок на победу.

Пётр запел о Чёрном море. Неожиданно вспомнилась ему эта песня, как раз созвучная его сегодняшнему настроению.

Самое синее в мире

Чёрное море моё, —

пел он о глазах Марии, в синеве которых когда-то готов был утонуть навсегда.

Так не ревнуй дорогая

К Чёрному морю меня, —

переводил он взгляд с Марии на свою Аленькую. Не сбился ни разу, до завершения песню довёл. По праву досталось ему шампанское, тотчас пошедшее в розлив.

Так и дотянули до второго перекура, до новых танцев под магнитофон.

Алёна взялась помогать хозяйке убраться со стола, готовить его к завершающей части застолья вечеринки – «самоварной».

Мария угадала желание Петра, не вышедшего с курильщиками на балкон:

– Потанцуем?

– Можно. Только не очень быстро. Боюсь укачает.

– Стареем, Петенька?

– Да, бегут годочки…

Былое вспомнили. Выпитое, наверное, способствовало редкой откровенности. Не раз Пётр ловил себя на мысли, что понапрасну они давнего коснулись. В отличие от него подзабыла Мария многое. Даже как следует представить не смогла его, тогдашнего деревенского, а вот кудрявого нефтяника до родинки на шее запомнила.

– Выходит, первая любовь? – спросил он, погрустнев от неожиданной до обиды короткой Машиной памяти, всё же надеясь получить от неё более приемлемого для себя ответа.

– Впервые, помнится, голову потеряла с ним, – перечеркнула она еле теплившуюся в нём надежду. – Хотя, пожалуй, влюбилась по-настоящему в девятом классе. Помнишь Покровского, из соседней деревни, новичка-симпатягу?

– Как же! – Пётр едва сдержал вздох разочарования. – Что же разбежались? Вы же в одном классе с ним учились, за одной партой сидели.

– Не сладилось… Я с ним куда угодно пошла бы, да он трусоватым оказался…

Слова Марии цепляли Петра за живое, хотя никаких претензий не мог он ей предъявить. Между ним и Марией ничего такого и не было. Не целовались даже, как следует…

Дотанцовывали молча.

– Хорошая вечеринка получилась! – прервал молчание Пётр, вдруг обрадовавшись рассеявшемуся миражу, так долго и сильно владевшему им. Реальная высветилась картина.

– Постарался братишка, – согласилась с ним Мария, не догадываясь о происшедшей в нём перемене.

Вечеринка продолжалась, но для Петра она уже закончилась. Ему нестерпимо захотелось домой, к отложенным бумагам. Только с этических соображений выдержал он чаепитие. Лишь перед уходом разговорился, а Марию расцеловал в дверях:

– Прощай!

– Так я не уезжаю, – улыбнулась она. – Завтра на утренней похмельной лапшичке увидимся.

– Теперь это не имеет никакого значения, – хотел сказать он, но помешала решительная Алёна.

– Нацеловался? – язвительно поинтересовалась она, когда они вышли в январскую морозную, ветреную ночь.

– Попрощался с первой любовью, которой, оказывается, и не было, – закружил он жену.

– Не чокнулся, случаем… от счастья? – рассердилась она не на шутку.

– Точно! – Пётр поставил её на уже слежавшийся снег. – Оттого счастлив, что ты у меня есть и была одна-разъединственная!

Он обнял жену, и они направились домой подгоняемые ветром, который за вечеринку, как и его настроение, резко переменился направлением.

Ожидание сына

Вадим Петрович внешне ничем не выказывал своего тревожного состояния. Как и раньше, вставал по будильнику в шесть, радиосигналами точного времени выверял наручные часы, тщательно брился и одевался, неторопливо завтракал и отправлялся на завод. Как и всегда начинал он свою работу с диспетчерской. Просматривал записи дежурного ночной смены, кому-то звонил, что-то уточнял, кого-то вызывал. Затем он обходил производственные участки, проводил планёрку, сам ходил с отчётом к высшему начальству… Словом, делал всё, что обязан был делать, и делал ежедневно грамотно и напористо. Лишь внимательные сослуживцы могли приметить в нём не свойственное ему ранее частое поглядывание на часы, заканчивающееся уединением в кабинете, где главным документом на его рабочем столе оказалось расписание пассажирских поездов.

Вторую неделю Вадим Петрович жил от поезда до поезда с восточного направления. Справившись о приходе ожидаемого, через часок, достаточный для проезда от вокзала до его квартиры, несколько раз с небольшими интервалами безрезультатно звонил домой. В ожидании следующего поезда после каждого звонка междугородки нетерпеливо хватался за телефонную трубку: вдруг сын надумал звонить, хотя между ними сговорено давно было созваниваться вечером по домашнему телефону.

Интересная, одновременно изматывающая работа всё же являлась отдушиной для Вадима Петровича, нередко выводила его из состояния тягостного ожидания, давая необходимый передых. Сложнее было дома, где от него требовалось большее, чем выдержка и внешнее спокойствие.

– Какие новости? – встречала его жена Валерия Ивановна, до мнительности беспокойная женщина, болезненно воспринимающая любую семейную неурядицу.

– Не выгнали пока, и завод не прикрыли ещё, дымит помаленьку. Так что живём, мамуленька. Вот сынок позвонит – и полное счастье обеспечено, – говорил он так или в подобном роде, себя и её настраивая на оптимистический лад.

Как мог Вадим Петрович отвлекал жену от беспрестанных дум о сыне… Приходил пораньше, чтобы прогуляться с ней до недальней, видной из окна их квартиры, берёзовой рощи или к угадываемой по камышам и кустарникам реке пройтись пойменным лугом с невероятно сочной для конца лета травой, что, казалось, надломи стебелёк – и шипучей струйкой брызнет зелёный сок. Невзначай словно, частые вечерние звонки подруг её организовал, даже для короткого застолья повод находил… Но подслащённый таким образом вечер кончался, переходил в долгую от бессонницы ночь, когда никакие уловки не помогали.

– Где же сыночек наш? Почему молчит? Пропал, как в омут канул, – то и дело вздыхала Валерия Ивановна.

– Объявится вот-вот, – бодро говорил Вадим Петрович, а самого по сердцу кошки когтями острыми скребут: не к добру всё это, всегда ведь весточку о себе давал…

Крепился Вадим Петрович, не выплёскивал усиливающуюся тревогу за сына, и всё же в пятницу, укладываясь спать уже, не выдержал слёз жены, сорвался:

– Довольно причитать! Накаркаешь ещё!

Словно керосинчика в огонь подлил.

– Тебе-то что? Выгнал единственного сына из дома и спишь себе преспокойненько в чистой постельке, накормленный и ухоженный. А ему каково? – вспыхнула Валерия Ивановна.

Не ответил, смолчал через силу Вадим Петрович, одеялом с головой укрылся, давая понять, что не желает он участвовать в напрасной перепалке.

Не помогло.

– Не так бы надо с ним обойтись, – продолжала она. – Не так!

– А как? – не выдержал, привстал даже Вадим Петрович. – Сюсюкать с ним прикажешь? Не маленький. Мы с тобой в его годы, женатые уже, не о водочке думали, а как жизнь свою устроить и дитё здоровеньким родить. Его, между прочим. А он, паршивец, насвинячился… Второй раз! Небось и в деревне не просыхал. Дровец бабушке не нарубил, траву на огороде не подёргал как наказывали.

– Сам ты виноват. За работой беспросветной своей да увлечениями всяческими, никому не нужными, о сыне забыл. Вот и дождался!

Ничем не мог Вадим Петрович остановить жену. Не на шутку разошлась, все былые промашки к месту и не месту припомнила ему. Плюнул он с досады, подушку, покрывало ковровое схватил и в зал ушёл, на тахту.

Права была жена. Действительно, в последние годы не занимался он сыном, как раньше бывало, когда и на лыжах с ним ходил, и мяч футбольный гонял. Домашнюю газету выпускали, благодаря чему сын довольно сносно рисовать стал и стихи немудрёные складывать, трогательные, что даже в местной газете однажды напечатался. В шахматы научил его играть, в клуб привёл, радовался его быстрым спортивным победам. Для общего развития в музыкальную студию при заводском Доме культуры определил, не предполагая, что тем самым сыну дальнейшую дорогу подсказал. Не нравился ему выбор сына. Не совсем серьёзным делом считал он музыку. По технической линии, по стопам своим хотел его двинуть, но перечить не стал: пусть попробует, авось остынет. Когда же убедился в даровитости сына и его настоящей увлечённости музыкой, отступился в своём намерении, контроль с него снял, всё меньше уделяя ему внимание, общаясь изредка, скажем, за шахматной партией или же телепередачей «Что? Где? Когда?»…

Теперь вот ворочался Вадим Петрович на поскрипывающей тахте и вздыхал, чего не мог позволить при жене. По-разному думалось ему, словно раздваивался он в поисках истины.

– Проглядел парня, – рвал душу первый в нём. – Покатился сынок твой по наклонной, не остановить.

– Не покатился, – возражал другой. – Цель у него есть. Ради неё одумается. Вот увидишь.

– Явно перегнул ты. Валерия права: не так бы надо, помягче бы… – наступал первый. – Зелёный ведь ещё, не устоявшийся. После твоего нравоучения сломается, под влияние чьё-либо нехорошее попадёт.

– Не думаю. Здоровые корни не дадут искривиться стволу.

– Верно, крепкие у сына корни. Могут удержать его от опрометчивого шага. Но при соответствующей лишь почве. Попробуй пересади деревце из чернозёма в песок. Мигом усохнет… Даже полив не поможет, если к тому же климат резко изменится. Сейчас для этого все основания: «зубры» в Беловежской Пуще такое на троих сообразили, что самое время теперь спиваться: кому от дикой радости за вседозволенность, кому с горя от нищеты беспросветной. Остальным же, непьющим, с похмелья будто, от всего этого мучиться.

– Нет, не сопьётся сынок. Подумаешь, раз-другой испробовал.

– Не устоит…

Остро кольнуло в груди: попробуй устои в сегодняшнем беспределе, когда хулиганство, воровство и прочее низменное становится привычным, чуть ли не модным среди молодёжи: никому не хочется быть белой вороной. Даже в деревне. Ему, выросшему в ней, частенько туда приезжающему из города, хорошо видны перемены. Не до лапты ей, не до «чижиков».

«Сердце, – определил Вадим Петрович. Полежал немного, на балкон вышел воздуха глотнуть. – Надо же! – подумал он о сердце. – Не рановато ли о себе напомнило?»

Густела тёплой теменью ночь. На небе друг за дружкой зажигались звёздочки, своим далёким мерцанием усиливающие тревогу Вадима Петровича. Выкатилась луна, к последним дням августа округляющаяся, холодноватым жёлтым светом пролилась на затихший город. На перекрёстке дорог неустанно перемигивались с поредевшими машинами трёхцветные светофоры. Некоторые из машин сворачивали во двор девятиэтажки, где жил Вадим Петрович, к небольшому коммерческому магазину-универсаму, в одном из нижних помещений которого открылся ночной кабачок, успевший недобро прославиться пьяными драками и разборками.

От автобусной остановки к этому питейному заведению направились трое: двое молоденьких парней и явно не желающая с ними идти девчушка. Неподалёку от кабачка остановились они у тополей, пробующих дотянуться ветками до балкона Вадима Петровича, негромко заспорили. Один из парней, поменьше, сбегал в кабачок за спиртным, предложил первой выпить девчушке, всё пытающейся вырваться из объятий другого, рослого и крепкого. Она замотала головой, отказываясь, но рослый силком заставил её пригубить зелье. Потом сам приложился как следует к стеклянному горлышку бутылки, передал оставшееся в ней напарнику и потянул упирающуюся девчушку под тополя, подальше от лунного подгляда, повалил её в некошеную траву.

– Отпусти сейчас же! – крикнул Вадим Петрович.

Рослый продолжал начатое дело, не обращая внимания на окрик.

– Кому говорю! – возмутился наглостью рослого Вадим Петрович. – Слышишь, ты…

– Замолчь, дядя. Не то вычислим и вместо неё тебя в два смычка сзади отделаем, – отозвался второй и запустил вверх, в него опорожнённой бутылкой. – Сгинь!

Не добросил, однако, этажом ниже в спаленку Хрипатого, под такой кличкой известному всему дому пьяницы и дебошира, угодил.

«Бог шельму метит», – невольно успел только подумать Вадим Петрович, как из разбитого окна понеслось насыщенное матом и угрозами хрипатовское:

– Головы поотрываю! Убью!

Следом что-то тяжёлое хрястнулось об асфальт, чуть не задев метателя бутылки, с ходу давшего дёру. Приятель его тоже побежал, наконец-то, оставив в покое девчушку, которая, к удивлению Вадима Петровича, подалась за ними же, остановившимся возле автобусной остановки.

«Оказывается, одного с ними поля ягодка… А я за неё заступаться вздумал… И-эх! Дети ещё, а такое вытворяют. Родителям-то каково? Особенно девушки этой… Ждут небось, волнуются. Время-то за полночь… Распустились, дальше некуда. Не все, конечно, такие. Но наслышался и насмотрелся на всяческие их безобразия. Вчера только в автобусе двух пичужек встретил. Не стесняясь меня, с такими откровенными подробностями беседу повели, хоть уши затыкай. Мне же, справедливо пристыдившего их по-отечески, такое предложили, что на первой остановке выскочил, чтобы, не дай бог, пичужки в приставании к ним его не обвинили. От таких что угодно можно ожидать. Им, бесстыжим, заголить бы попки недозрелые да ремешка всыпать, чтобы впредь неповадно было трусики с малолетства по-взрослому делу скидывать. И-эх!»

– Что за шум? – заглянула на балкон Валерия Ивановна.

– Ничего страшного. Хулиганьё Хрипатому стекло выбили. Слышишь, как полощет?

– Мозги бы лучше выбить Хрипатому этому. Ложился бы, чем его слушать.

Вадим Петрович обнял жену:

– Ноченька-то какая! Звёздная, лунная… Постоим?

Валерия Ивановна не приняла предложения мужа, отстранилась, ушла обиженная:

– Железный ты всё-таки человек, бесчувственный. Тут такое на душе, а тебе хоть бы что. Звёздочками любуешься…

«Да не железный я», – хотел прикрикнуть он, но не стал. Пусть думает так, не знает, как сердце щемит ему тревога за сына.

Вновь вернулся он мыслями к подрастающему поколению, безрассудно, по капельке растрачивающим себя мальчишкам и девчонкам: «Спохватятся ведь, да поздно будет. Вряд ли посчастливится им после всего этого испытывать чувство настоящей любви, чистой и солнечной».

«А как с этим у сына? – подумалось ему. – Может, тоже…»

Чтобы немного встряхнуться от нахлынувших мыслей, Вадим Петрович вернулся в зал, включил телевизор. По первой московской программе показывали американский боевик со стрельбой, кровью… По второй, в мелькающих до боли в глазах кадрах клипа, – в неистовом безвкусном танце ломались чёрные африканцы… По местному коммерческому каналу дюжина раздетых модниц упражнялись в эротической сценке…

– И-эх! – вздохнул он и выключил экран. Взял с книжной полки Пришвина, углубился в его сказочную мудрую и очищающую душу прозу.

Зазвонил телефон. «Междугородный», – догадался Вадим Петрович, нетерпеливо схватил трубку.

– Только быстренько, – предупредила телефонистка с коммутатора. – От силы пару минут. Больше не могу. Линия аварийная.

– Хорошо, хорошо… давайте, – зачастил Вадим Петрович радостно, но услышав вместо сына его институтского преподавателя, сразу увял голосом. – Нет его. Не знаем где. А что случилось?

– Деньги он занимал у меня. Слышал, на «мавродики» их пустил…

– На эмэмэмовские акции? – перебил его Вадим Петрович. – Но фирму эту прикрыли ведь…

– Потому и звоню, выпросил вот пару минут на ночь глядя. Возможность есть реализовать акции. Срочно пусть сын ваш везёт их мне. Крайний срок – два дня, до понедельника. Жаль, если не успеем. Деньги немалые…

– Сколько? – хотел уточнить Вадим Петрович, но вмешалась телефонистка:

– Заканчивайте разговор. Отключаю.

– Секундочку! – закричал Вадим Петрович. – Телефон свой дайте.

– Ну, и М-М-Мудаки! – неосторожно вслух выругал он обоих: и сына, пустившего деньги на липовые акции, и преподавателя, одолжившего ему большую сумму. По памяти вписал в справочник телефон преподавателя.

– Кого ты так? – удивилась разбуженная неосторожным криком мужа Валерия Ивановна. – Телефон какой-то просишь…

– С работы звонили, – складно соврал Вадим Петрович. – Наворочали дел, чёртовы дети, расхлёбывай теперь. Накричать пришлось. Забылся сгоряча, что ночь уже. Телефон их вот записал. Позванивать буду, проверять… А ты спи.

Вадим Петрович никогда не рылся в бумагах сына. Жену часто бранил за излишнее любопытство. Но сейчас изменил себе. Нужно было найти эти злосчастные акции.

Полтора часа потратил понапрасну.

«Видно, с собой прихватил, – решил он. – Может, успел выкупить и тратит теперь вовсю, потому и глаз домой не кажет?»

Адреса, телефоны всякие из попавшихся записных книжек и сохранившихся конвертов он выписал, чтобы заняться розыском сына, благо в предстоящие выходные дни необходимости не было идти в завод, как обычно.

Под утро только забылся Вадим Петрович в тревожном и чутком сне. Приснились ему «автобусные» девочки. В безлюдном сквере его встретили.

– А, это ты, дядечка миленький! Хорошо-то как, что свиделись! Пожалей нас, обнищали мы, без клиентов остались, – начала первая, кофточку расстегнула, остренькими, только-только начавшими наливаться грудками прижалась к нему. – Приласкай, дядечка, пожалей.

– Ремнём точно приласкаю, – сказал Вадим Петрович. – Ишь чего удумали…

– Мы, дядечка, не маленькие. Не откажи только. И недорого возьмём, всего пол-лимона за двоих. Слышишь, дядечка миленький. Мы уж постараемся, как никогда.

– А ну, марш домой! – разозлился Вадим Петрович, силком отстранил настырную девчонку от себя.

– Оставь его, – вмешалась вторая. – Раз не хочет нас, его сыночком разъединственным займёмся. Он денежки приличные на днях заимел. Думаю, не побрезгует нами как этот его папашка.

– Опоздала, подруженька. Сыночка-то у него уже нетути. Подкараулили его привокзальные, порешили. Вон они с факелами к нам бегут. Смываемся, подружка. Не хочется под них попасть, вонючих, и за бесплатно.

– Врёшь! Жив он! – закричал Вадим Петрович, но голоса своего не услышал.

Факелы неумолимо приближались. Рядом совсем огонь, коснулся тёплым дыханием лица…

Зазвенел звонок входной двери. Вадим Петрович услышал голос жены:

– Живой! Слава богу! Наконец-то! Где пропадал?

– В деревню ездил, – ответный голос послышался сыновний. – Задание папино выполнял. Всё переделал!

Вадим Петрович открыл глаза. Солнышко вовсю гуляло по комнате, слепило его. В приоткрытую дверь он увидел жену и долгожданного сына.

Валерия Ивановна плакала.

– Мишка Рыжий не заходил разве? Обещал мне…

– Может, и заходил, когда на работе были.

– А папа где? На работе?

– Спит. Недавно уснул, похоже. Пожалела, не разбудила. Неполадки у него на заводе. Всю ночь у телефона сидел… Ты уж, сыночек, на папину резкость не обижайся. Не держи зла. Вывел ты его из терпения своими пьянками. Я сама готова была разорвать тебя на части. Вырастили, называется, опору… Стыд и срам! – Валерия Ивановна заплакала.

– Прости, мама. Обещаю, не повторится больше такое. Вот честное слово. И у папы прощения попрошу. За дело меня он отчистил.

– Ну, ладно, ладно, – шмыгала носом счастливая Валерия Ивановна. – Дай-то бог! Пойдём, покормлю тебя. Изголодался, наверное, в дороге.

Они ушли на кухню.

Вадим Петрович долго ещё лежал, дожидаясь, пока просохнут увлажнившиеся глаза.

Аллергия

Объявили о подходе ташкентского. Народ задвигался, дружно повалил на перрон. Вышли и Грошевы со своими увесистыми сумками.

– Ого! Все на этот поезд, что ли? – присвистнул Сергей Петрович. Сколько ездил он, такого скопления людей на бузулукской станции не видел. Казалось, некуда было упасть листочкам с облетающих привокзальных тополей.

– Слышала, местный собирались отменить. Может, так и сделали, – предположила Зоя Григорьевна. – Хорошо, на ташкентский взяли, иначе пришлось бы сидеть, ночного дожидаться.

– Ходит местный, – подсказал стоявший рядом с ними мужчина с дипломатом. – Лишь укоротили на несколько вагонов. А народ к поезду вышел за дешёвым московским товаром.

И вправду, на пятнадцать минут стоянки поезда перрон превратился в настоящий базар-толкучку. Из вагонов повыскакивали разодетые узбечки, раскричались, расхвалились своим товаром. Чуть ли не в лица тыкали рубашками, свитерами, обувью, косметикой… Не очень-то уступали им и торгаши-мужчины, ещё сильнее коверкающие русский язык. Бойко шла торговля. Удачливые торгаши бежали в свои вагоны за новой партией товара, нахально проталкиваясь через пассажиров, сгрудившихся на входе в ожидании проводника.

Грошевы не давились при посадке, последними поднялись. В ноздри ударил спёртый воздух непроветриваемого вагона, после уличной свежести особенно чувствительный, до удушливости резкий. Першило в горле от пыли, поднятой с пола, давно не видевшего мокрой тряпки.

Вагон походил на складское помещение. Третьи полки до потолка были заложены мешками, ящиками, коврами. Ковры же торчали из-под матрацев, зачастую не застеленных простынями. На вторых полках валялся штучный товар, предназначенный для дорожной продажи. На столиках рядом со всяческой снедью громоздились заварные чайники, тарелки, пиалушки, бутылки, пакетики… Под столиками вонюче чернела автомобильная резина. Кое-где ею были заставлены и проходы.

– Молодцы кассиры! По рэкетной инструкции действуют, – повернулся к Сергею Петровичу мужчина с дипломатом.

– Рэкетной? Не слышал. Новое что-то.

– Команду они получили на неограниченную продажу билетов в азиатские поезда, хоть до соседней станции бери.

– Независимо от показаний компьютера?

– Так управляются. Главное, всех желающих обилетить, чтобы узбекам денег меньше досталось.

– А те?

– Недовольны, само собой. Но терпят, раз ихнее начальство с нашим столковалось.

– Чёрт знает что! А я-то дивился наличию билетов. Думал с повышением стоимости проезда такое. Сильно накинули, еле на плацкарту денег наскрёб. Выходит, свои своих же грабят?

– Вот именно. Приспособились.

За минуту до отправления объявился пухленький малорослый проводник, собрал билеты, коротко бросил:

– Местов нету.

После чего спокойненько закрылся в служебном купе.

– Ясно, – сказал мужчина с дипломатом. – Здесь ловить нечего. Прогуляюсь по составу. Может посчастливится. Хотя вряд ли где свободное местечко найдётся. В ресторане если только. Весь состав торгашеский. Всю Россию скоро вывезут.

– Куда же таможня смотрит?

– Про нашу не знаю, а ихняя – на деньги. Заплатишь – вывезешь от них. Молодцы узбеки! Идёшь со мной?

– Нет, пожалуй. Не один я, и багаж приличный, – отказался Сергей Петрович.

«Попали в оборот по твоей милости», – хотел он упрекнуть жену, настоявшую ехать именно этим поездом, но, взглянув на её посеревшее лицо, напротив сказал ободряюще:

– Ничего, Зоенька, доедем скоро.

Верный своей привычке при решении любой проблемы использовать все варианты, он постучался к проводнику:

– Потеснил бы на время пассажиров, женщине полку дал.

– Сказал же – нету местов. Понимаешь, нету! – как от назойливой мухи отмахнулся тот, продолжая чаёвничать с дружками.

– Часа на три лишь. Плохо чувствует…

Проводник сузил заплывшие жиром глазёнки:

– Сказал же – нету местов. Где возьму тебе, ишак тупой?

– Что?! – вскипел Сергей Петрович, еле сдерживаясь, чтобы не врезать по наглой азиатской роже. – А ну повтори!

– Тиха, тиха, – явно сдрейфил перед крепким русаком проводник, но присутствие в купе и в вагоне своих позволило ему быстро пересилить страх, вновь почувствовать себя хозяином. – Тиха, сказал. На кассира своего ори. Зачем билет купил? Всю дорогу так. Нервов не хватает. Как собака стал…

– Не собака, шакал ты вонючий! Выкормили вас на свою голову, с колен подняли. Так и ползали бы перед своим Аллахом, – разрядился Сергей Петрович, резко хлопнув дверью.

А что ещё мог он сделать? Драчку если только устроить, и то не в свою пользу. Да и не в его характере на кулаках объясняться. Досада взяла. Не где-то ведь в азиатской глубинке, на своей родной земле в таком положении оказаться. Потому и кольнул ответно, чужую веру задел. Слышал, до сих пор в узбекских аулах по мусульманскому обычаю прежде чем помочиться, на колени становятся. Нехорошо, конечно, получилось. Ну, да ладно. Пожалуй, его Христос замолвит за него слово перед Аллахом. Не умышленно же он так резко выразился и понимает, что не все узбеки такие, как этот наглый проводник.

Словно подслушал его мысли интеллигентной наружности моложавый узбек, газету свернул, вторую полку от всякой всячины освободил для Зои Григорьевны. Сергей Петрович поблагодарил его, аккуратно застелил постель байковым одеялом, оказавшемся под подушкой, помог жене улечься.

– Отдыхай, – сказал он. – Всё хорошо.

Определив жену, сам уместился четвёртым на нижней полке за стенкой. Недолго просидел – на следующей станции уступил место вошедшей пожилой женщине, то и дело промокающей платочком глаза.

– Обманула кассирша, – пожаловалась она Сергею Петровичу. – Сказала, скоренько со всеми удобствами докатишься. Зачем на рабочем поезде тащиться, который каждому столбу кланяется?

– Молодая такая, улыбчивая? – поинтересовался Сергей Петрович.

– Да нет. Моих годов. В очках, вся из себя, холёная, не чета мне, инвалидке.

– Другая. Выходит, действительно у них инструкция людей объегоривать.

– Ещё как объегорила. На рабочем за тысячу бы свободно ехала, а на этот вот забитый девять отдала. Инвалидские документы, оказывается, на иностранные поезда не действуют. Дожили…

– Так отказались бы от билета. Не заплатили просто-напросто.

– Хотела, да накричала. Бланк, говорит, испортила. Куда денешься? Заплатила. – Она опять приложила платочек к глазам.

«Совсем озверели! – подумал Сергей Петрович о кассирах. – Никакой человечности к пожилым людям. Ради денег на всё готовы. Понятное дело, на зарплату они пойдут. Не случайно депо ихнее вагонное за сентябрь уже получили денежку, а мы только-только майские увидели, хотя в одной с ним железнодорожной системе работаем. На несчастье других, выходит, счастье своё строят. Грех на душу берут…»

– Кассирша в расход пустила. И не продала ничего, – сокрушалась всё пожилая женщина.

Слушал её Сергей Петрович, жалел: «Помочь бы ей, за билет компенсировать. Но вряд ли деньги возьмёт. Совестливая. Другая сама бы на кассиршу накричала».

– Покажите, чем богаты? – неожиданно пришло ему в голову. – Может, что подойдёт?

– Вязанье у меня всякое. Салфетки, накидушки. Пальцы ещё слушаются, слава богу, вяжу помаленьку.

– Ну-ка, ну-ка. Кажется нам как раз такие салфеточки под вазу нужны. Сколько просите?

– Три с половиной, а то и за три отдам.

– Всего-то! На базаре такие точно, даже размером поменьше, за семь не успели купить, разобрали, – соврал он, протянул ей одну из оставшихся десятитысячных бумажек. – Беру парочку. Сдачи не надо. И так дёшево получается.

– Спасибо, коли так, – просветлела она.

– Смотри наша товар тоже, – заинтересовались Сергеем Петровичем узбечки.

– Вам спасибо за такую красоту. – Он сделал вид, что не услышал узбечек, для них изделия пожилой вязальщицы расхваливал. – Где ещё сейчас такое увидишь. Машины так не соткут. Были бы деньги, всё оптом взял.

Клюнули узбечки, быстренько вязанье разобрали.

Поезд замедлил ход. Показались станционные строения.

– Приехала, – облегчённо вздохнула вязальщица.

– Хорошо тебе. А нам много ехать надо, – зашевелились и узбечки, несмотря на короткую остановку со своими товарами стали собираться к выходу.

– Сидели бы себе дома, с детками возились, – буркнул Сергей Петрович, от одной мысли о новой сутолоке и поднятой пыли почувствовал тошноту.

– Нельзя нам сидеть. Кто есть даст? Наша работа эта. Сейчас свадьбы пошли. Подарков много купят. Стараться надо.

– И часто катаетесь? – спросил он.

– Всё время этим поездом ездим. Месяц уже. Работа наша эта. Приедем, покупками, деньгами отчёт делаем, дома мала-мала побудем, помоемся. Потом фрукты, овощи грузим и опять в Москву за покупками.

«Отлажена система. Эти мотаются, другие барыши делят, – мысленно посочувствовал он узбечкам, но не стало ему оттого легче дышаться. Напротив, затошнило от их нечистоплотности. – Для себя убирались хотя бы. Из-за денег о своей женской сути забыли».

Поезд затормозил. Торгаши шумно побежали. Поднялась и вязальщица:

– Дай бог тебе здоровья. Лёгкая у тебя рука и сердце, видно, доброе. Тяжеловато пришлось бы мне с одной пенсии концы с концами свести. Теперь и должки верну и дровишек на зиму ещё прикуплю. Холодную зиму по радио сулят.

– Всего Вам хорошего, – попрощался он. – Завидую, на свежий воздух выходите.

Ещё два перегона крепился Сергей Петрович, но после следующей станции, когда возбуждённые от удачной продажи торгаши за плов взялись, у него сильно запершило в горле.

– Попить бы, – вслух подумал он.

– Чай? Сделаем. Одна момента, – раздобрился говорливый узбек. В груде наваленного на столике он раскопал пиалушку, сполоснул, вылил тут же под столик. Из-под автомобильной резины тотчас выскочил таракан, завозился в застарелой заварке. Следом другой вылез, упитаннее, не задержался на помойке, по резине вверх закарабкался.

– Спасибо, не надо, – выдавил Сергей Петрович, заметив на пиалушке жирные от плова отпечатки пальцев неожиданно раздобревшего узбека. – У меня кофе есть.

Упитанный таракан успешно добрался до рассыпанного плова, преспокойно занялся им, видимо, не впервые.

Подступивший к горлу комок мешал дышать Сергею Петровичу. Что-то схожее с астмой и отравлением душило его. Усилилась тошнота, проступил холодный пот. Он поднялся, подошёл к жене, тихонько тронул её.

Зоя Григорьевна приоткрыла глаза, улыбнулась ему:

– Полегчало малость… Полежу маленько, ладно?

– Ладно, – кивнул он, подумал: «Умаялась, бедная. В деревне наломалась, в дороге на попутных натряслась. Ничего не замечает. Может, к лучшему, не видит безобразия…»

– Спи, – сказал он, поправил халат, которым она прикрывалась. – Выйду, воздуха дохну.

Промокая носовым платком лоб, он прошёл по забитому вагону до тамбура, открыв дверь, высунулся головой. Поезд шёл на хорошей скорости. Упругий воздушный поток бодрил, прочищал дыхание, снимал тошноту.

Мелькали телеграфные столбы. Вдоль всего пути с небольшими просветами тянулись лесопосадки. Проплывали убранные поля, большей частью уже вспаханные, кое-где подпоясанные речками. Соломенные омёты на свежей осенней зяби казались маленькими желтками на огромных жаровнях.

Всё до мельчайших подробностей было знакомо и понятно Сергею Петровичу, и от всего этого, родного и близкого, скоро внезапно подступившей аллергии, вызванной вагонной грязью и зловонием, как не бывало.

Показалась очередная станция.

– Переволоцкая, – определил Сергей Петрович. – Совсем немного осталось.

Встреча

На редкость долгие дожди угадали к листопаду. Обиженно нахохлились деревья. Прослезились окнами дома. Не принимаемая набухшей землёй всё пребывающая сверху вода заливала город…

В один из таких тоскливых дней на кладбище возле свежей могилки мокнул мужчина лет сорока пяти. Время от времени он свинчивал пробку водочной литровки, полнил стаканчик, ладошкой протирал фотографию на памятнике и выпивал.

Темнело, а он всё не уходил.

«Ненормальный, что ли? Кажись, и на прошлое дежурство его видел, – подумал о посетителе сторож, маленький, сухонький старичок. – Пойду узнаю». Он укутался в потёртую, давно выцветшую солдатскую плащ-палатку и вышел из прогретой электропечкой будки в зябкую мокрень.

– Закругляйся, паря, – незлобиво потревожил он странного посетителя. – Тута тебе не ресторант.

– Извините, не расслышал, – повернулся к нему тот.

– Домой, говорю, надоть. Чего мокнуть зря? И поздно уже…

– Да, да, конечно… – Посетитель встал, потянулся к водке. – Помяну вот ещё раз… Может, и вы со мной? Извините, не знаю, как величать.

– Мефодичем кличь, – не отказался сторож от приглашения, прошёл в раскрытую калитку. – Тебя-то как?

– Евгений.

– Женька, значить. – Мефодич подрагивающей рукой взял наполненный стаканчик, спросил: – Кем приходится?

– Жена. – Евгений вновь протёр фотографию. – Расстались вот…

– Царствие ей вечное. – Мефодич с удовольствием выцедил водку, подслеповато вгляделся в табличку. – Молодая больно. Жить бы да жить… Сердце?

– Угадали, Митрич. Таила, не жаловалась… Не верится всё.

– Уважал, видать, сильно?

– Любил, Мефодич. Очень любил! Не представляю, как без неё теперь. Жить не хочется.

– Ну, это, Женька, ты брось. – Мефодич помянул ещё, оживился. – Понять тебя можно. Как же не понять. Сам такое спытал. Ничего… С двоими ещё пожил. Тута они обе лежат. А первая жена в городе, на старом кладбище. Рядышком тама и себе место держу. Пора уже, кажись. На восьмом десятке как никак. С другой стороны, и спешить вроде бы не к чему. Время-то, сам чуешь, непутное теперича. Внучкам помогаю. Пенсия, сторожевые… всё им. У тебя сколь?

– Извини, не понял?

– Деток, говорю, сколько?

– Сын. Студент.

– То-то. А ты, паря, говоришь, жить не хочется…

Дома Евгений увидел оставленную на видном месте записку сына, прочитал: «Заночую у Гоши. Олег».

– Гоша? Это чей же? А-а, вспомнил. Старший Кузькиных. Точно. Ещё Галя неважно о нём отзывалась. Неспроста из рыжих этот Гоша. Меченый, стало быть… Галя не ошибётся. Психолог она классный. На хорошем счету в своей конторе… – Он рассуждал так, словно не схоронил жену, словно выйдет она сейчас из кухни, руками всплеснёт, скомандует: «Живо в ванную!», а он поцелует её и тепло ему станет, спокойно.

– Галя?! – Позвал он даже, забывшись, по комнатам походил. Очнулся скоро, в кресло упал, больно стиснул веки. На душе стало муторнее и слякотнее, чем на улице. Захотелось ещё водки. Не поленился сходить за ней в коммерческий ларёк, жадно выпил и, не переодевшись в сухое, за кухонным столом прямо забылся в тяжёлом сне.

…А дни текли своим чередом. На смену мокрой осени явился бодрый зазимок, лужи гладко застеклил, снежинками заиграл. Следом и зима накатила.

Только на душе Евгения по-прежнему по-осеннему тоскливо и пасмурно. Привыкший к верховодству жены, без неё всё в доме делал он плохо и несвоевременно, тратился излишне, непродуманно, но за выпивкой не слишком огорчался.

– Подыскал бы какую порядочную, – не выдержал однажды сын, довольствовавшийся лишь поздним чаем натощак. – Живём как постояльцы. Ни в кастрюлях, ни в холодильнике…

– О чём ты, Олежка, – не на шутку обиделся Евгений. – Разве смогу я другую привести в дом вместо мамы?

– Я о домработнице, – уточнил Олег.

– А-а… Надо подумать…

Не ладилось у Евгения и на работе. Понимающее начальство, дав своему единственному электронщику возможность отойти после похорон, потихонечку стало выжимать из него восполнения упущенного. Евгений же, находясь на работе, можно сказать, отсутствовал на ней, хотя внешне ничем не выдавал себя. Как и полагалось, он сидел в своём кабинете за умными схемами, в цех к станкам с программным управлением ходил, только никак не мог сосредоточиться по делу, личное забыть. Перед его глазами постоянно стояла жена. Бывало, пойдёт он к станку, а Галя тут как тут, за сына своего встревоженная.

– Поговори с ним по душам, – слышится ему. – Совсем Олежка наш от рук отбился.

– Пробовал. Не получается. Гоша ему дороже отца родного.

– Не отчаивайся, милый, ещё раз попытайся.

– Хорошо, Галя…

В такие минуты он ничего не видел, никого не слышал, где-то наверху витал.

– Мыслит! – не тревожили его станочники, для которых он был электронным богом.

А Евгений медленно опускался с небес на землю, тяжело вздыхая, шёл в свой кабинет залить очередной стопочкой водки подступившую к горлу тоску. С нетерпением дожидал он конца рабочего дня, чтобы отправиться на кладбище.

За короткий срок пристрастился Евгений к водке. Его, не выпивавшего ранее, слабовольного по натуре, быстро взяла «зелёноглазая». В одиночку он пил, украдкой. Но разве утаить алкогольную болезнь, обещавшую скорые неприятности на работе? Хуже того, терял он влияние на сына, после смерти матери предоставленного самому себе.

От всего этого, в надежде встряхнуться, на завод-изготовитель станков напросился он съездить, дефицитных деталей и ума набраться. Не помогло. Ещё сильнее там затосковал, внезапно домой собрался, даже некомпенсируемых заводской бухгалтерией денег не пожалел на дорогой билет в последний ночной поезд, хотя спокойно мог переждать в уютном номере гостиницы до следующего, дневного.

В двухместное купе СВ-вагона он вошёл сразу же, как объявили посадку. Нетерпеливо выпил водки. Понапрасну спешил. Поезд тронулся, а попутчик так и не появился. Дорога была неблизкая. Он ещё хлебнул зелья, хмельно поглазел на замелькавшие сразу же за большим городом уральские берёзки, разделся и лёг. Водка и хлопотный день сделали своё: даже отягчённый думами он быстро уснул.

Пробудился Евгений от осторожного щелчка дверного замка. В окошко уже вовсю сочилось утро.

– Галя, – позвал он, настолько вошедшая была похожа на его жену.

– Гали нет, – сказала вошедшая. – Вышла, наверное, пока вы спали. – Евгений протёр глаза, больно куснул палец: не спит ли?

– Извините, – пробормотал он. – Не скажете, какая станция?

– Кувандык.

– Ого! – окончательно проснулся он. – Так и проехать можно.

– Я выйду, – поднялась она. – Одевайтесь.

– Спасибо, – поблагодарил он, проводил её внимательным взглядом. И походкой она напоминала ему Галю. Словно какая-то доселе сжатая в нём пружина вдруг сработала. Он быстро вскочил, тщательно побрился электробритвой. «Шипром» освежил посветлевшее лицо, новую рубашку, не использованную в командировке, надел, галстук нацепил. Перед зеркалом покрутился, довольным своим видом остался.

– Входите, – весело пригласил он молодую женщину. – Я сейчас.

Через проводницу шампанское и шоколад организовал.

– За встречу не возражаете? – разлил он по симпатичным стаканам из тонкого стекла пенящуюся жидкость. – Давайте познакомимся. Евгений.

– Ольга, – улыбнулась она, пригубила шампанское. – Вкусное!

За милой беседой выяснилось, что из одного города они, в своё время её родственники даже в соседней квартире с ними жили. По такому случаю Евгений за второй бутылкой шампанского собрался.

– Не нужно, – попросила она, пошутила: – А вы, оказывается, транжира. Так и перед женой не отчитаетесь.

Напоминание о Гале остро кольнуло Евгения.

– Распрощались мы с ней, – потускнел он. – Навсегда, одним словом…

– А дети? – полюбопытствовала Ольга.

– Сын есть. Студент. Дома редко бывает. У дружка больше… Общие интересы у них. Я и не перечу. Пускай к самостоятельности привыкает.

– Ясненько.

– Со мной-то всё ясно, – оживился Евгений, а вот как ваш супруг такую интересную даму одну отпускает?

– Потому что муж объелся груш, – засмеялась вдруг Ольга, обрадовавшись чему-то.

– Правда?! – не смог скрыть своей радости и Евгений. – В таком случае приглашаю вас на праздничный ужин. Куда бы хотели.

– Удобно ли? Познакомились только…

– Ну и что? Вы мне понравились… Очень! Так куда пойдём?

– Право, не знаю. Я вообще-то домашняя, при книжках и телевизоре больше. Хотя… – Она сделала паузу. – Хотя в «Асторию» бы не отказалась, чтобы среди подруг белой вороной не слыть. Но, слышала от них, дорогое это удовольствие. Даже вам, пожалуй, не по карману этот ресторан.

– По карману, Оля. Значит, договорились часов на семь?

– Право, не знаю. Дайте телефон, я позвоню…

С вокзала Евгений подвёз свою попутчицу до названного ею места.

– Обязательно позвоните, – попросил он. – Мне очень необходимо видеть вас.

Евгений не лукавил. Он истинно желал, чтобы случайное поездное знакомство с Ольгой переросло во что-то взаимное и постоянное. Кажется, он влюбился в эту случайно встреченную женщину, удивительно схожую с его покойной женой.

– Прости, Галя, если сможешь. Не жди меня сегодня. Пойми и прости, – оправдывался он, в ожидании телефонного звонка прибираясь в квартире: вдруг Ольга не откажется в гости после ресторана зайти.

Не позвонила Ольга. Напрасно прождал он до глубокой ночи, никуда не отлучаясь. Плохо спал. Невыспавшийся, разбитый, позвонил утром на работу, по командировке доложился, день отдыха с дороги выпросил. Опять ждал звонка, с каждым часом всё больше отчаиваясь.

– Обманулся, – пожалел он себя. – Никого не было у меня, кроме Гали моей, и не будет…

О сыне вспомнил, позвонил Кузькиным.

– На турбазе они, – сообщила мать Гоши. – Вчера укатили, на недельку.

– Никому я, кроме Гали, не нужен, – вздохнул он. – Схожу к ней.

Он быстро собрался, но в дверях уже был остановлен долгожданным звонком.

– Наконец-то! – почти закричал он, разом переменился в мыслях. – Разве можно так?!

– Закрутилась с дороги. Да и вам, думала, не до меня. Сын-то как? Не соскучился?

– И не думал! На турбазу, стервец, укатил. Хорошо, если через неделю объявится. А как вы на сегодня?

– Кажется, свободная. Потому и звоню, – потеплел её голос.

– Где встретимся?

– Там, где расстались вчера…

Евгений явился намного раньше назначенного времени. Высокий, со вкусом одетый, он огляделся, внимание прогуливающихся женщин привлёк. Одна поинтересовалась у него временем, другая – сигарету попросила. Издали увидел он Ольгу, спешащую, запыхавшуюся.

– Чуть не опоздала. – Она прижалась на секунду к нему, отчего у него учащённо забилось сердце. – Опять неотложка случилась. Ладно, вырвалась. А переодеться для ресторана вот не успела.

– Не имеет значения, – успокоил её Евгений.

– А для меня очень даже… – возразила Ольга. – Впервые в такой ресторан и дурнушкой? Нет уж. Не дам подружкам посмеяться надо мной. Прогуляемся давайте…

День давно угас. Заметно похолодало. Дохнул северный степняк, подгонял и без того торопящихся в домашнее тепло редких прохожих.

– Колючит, однако, – ёжилась Ольга.

– Хороший ветерок. Попутный до «Астории». Дойдём?

– В таком виде не могу, – вздохнула она.

– Жалко, – сказал Евгений. – В таком случае, может, ко мне? Музыку послушаем, видик посмотрим, а?

– Неудобно как-то… Вдруг соседи заглянут, всякое подумают.

– Исключено. Для всех я в командировке. Ещё вопросы есть?

– К подружке забежать нужно. По работе переговорить и кое-какие бумажки забрать. В отпуске она, уезжает утром. Может, к вам в другой раз.

– Нет, нет. Непременно сегодня. – Евгений решительно взял её под руку. – Сейчас ловим такси, едем до твоей подружки. Потом сразу ко мне.

– Хорошо, – согласилась она. – Только в машине нет необходимости. Рядышком она живёт, через парк. Позвоню ей, пусть бумаги подготовит, чтобы по-быстрому.

Они шли по расчищенной от снега аллее парка. Недозрелыми ягодками висели зажжённые редкие фонари, еле-еле просвечивающие темень. Осчастливленный согласием Ольги зайти к нему в гости, Евгений, кажется, не чувствовал мороза. Ольга же, напротив, сильно продрогла. Возле дощатого павильона она неожиданно поскользнулась, вскрикнула. Он успел подхватить её, обнял, стал жадно целовать в холодные щёки, губы искал.

– Не надо, не надо, – стала вырываться она.

– Но почему… – начал было Евгений, но его резко дёрнули за воротник, силком оторвали от Ольги.

– В чём дело? – обернулся он.

– Ещё спрашивает! – ухмыльнулся один из трёх, подступивших к Евгению, видом похлипче, но старший, видимо: другие явно ждали его указаний. – Сейчас покажем тебе, как приставать к девушкам.

– Я? Пристаю? – удивился Евгений. – Оля, скажи…

Но те и не думали разбираться, стали выкручивать ему руки. Хлипкий принялся ощупывать его карманы.

– Что вы делаете, сволочи? – догадался Евгений в намерении молодых хулиганов обчистить его. Откуда только силы взялись? Ударом головы он разом опрокинул хлипкого, руку правую вырвал, метнул в лицо выкручивающему левую, метко угодил. Отлетел тот за бровку аллеи, в снегу забарахтался.

– Оля? – позвал Евгений, выискивая её в темноте. – Ты где?

Она не откликнулась, словно её несколькими минутами ранее вовсе не было рядом. В замешательстве он забыл о нападавших. Этого было достаточно, чтобы третий с выломанным от павильона бруском наскочил на него сзади.

– Кончай, суку! – отплёвываясь кровью, скомандовал хлипкий. – Раз по-доброму не хочет…

От удара Евгений закачался, но устоял. Освещённый подкатившим «нисаном», не видел он, как из него выскочили ещё двое на подмогу хулиганам. Услышал только:

– Марат, остановись! Это же мой отец…

«Олежка? Откуда?» – мелькнуло в помутившейся голове Евгения, но второй удар, сильнее первого, отключил его сознание.

Очнулся он уже дома. Олег с Гошей на «ниссане» привезли его, при неисправном лифте с трудом доволокли на шестой этаж.

– Как чувствуешь? – спросил Олег. – «Скорую» вызывать?

Евгений ощупал голову:

– Не нужно. Гудит, но цела, кажется…

Вдруг он обеспокоился:

– А что с Олей?

– С какой ещё Олей? – удивился Олег.

– Достанется же этой наводчице, – не сдержался, высказался вслух Гоша.

– О чём ты, Гоша? – насторожился Евгений.

– Шутит он, – поспешно вмешался Олег, недовольно глянул на дружка. – Привычка у него такая.

– Никакой женщины мы там не видели. Пошутил я, дядь Жень, – поправился Гоша.

Евгений недоверчиво поглядел на ребят:

– Темните что-то… Докопаюсь я до вас.

– Ну, даёте, дядь Жень, – обиделся Гоша. – Мы выручили вас, и такая неблагодарность. Ну, да ладно, ушли мы. Поехали, Олег. На турбазе заждались, поди…

– Марат с дружками? – вспомнил Евгений парковское.

– Ого! – воскликнул Гоша. – Глубоко копаете, дядь Жень. Разрешите удалиться?

– Иди себе, – тихо сказал Евгений. – Только без Олега. Хорошо?

– А я ему не указчик. – Гоша понял, что их «турбаза» раскрыта, но как ни в чём не бывало, повернулся к Олегу: – Верно?

Олег молча стал одеваться.

Евгений пошатываясь шагнул к двери, закрыл её за Гошей.

– А ты не пойдёшь, – остановил он сына. – Хватит! Загреметь хочешь со своими подельниками? Забыл, о чём перед смертью мать просила?

– Я-то не забыл, – вскипел Олег, в наступление пошёл. – Это ты предал маму. Ладно бы с путной связался, а то со шлюхой последней…

Евгений, готовый закатить сыну пощёчину, сдержался:

– Но ты не знаешь Олю…

– Никакая она не Оля, – перебил его сын. – Придумала она всё. Роль искусно сыграла. Пумочкой, слышал, её кличут. Видеться с ней не приходилось, зато с другими, подобными, хорошо знаком. Через них мужиков-бабников до трусов раздевают и квартиры чистят. Не понимаю только, чем ты ей приглянулся? Обычно богатеньких они цепляют, тщательно готовят ограбление…

– И вправду, Оля до всего допытывалась, – мучительно припоминал Евгений. – Наводчица, значит.

Всё же он попытался защитить её:

– А если Пумочка эта, как ты обозвал Олю, человеком хочет стать?

– Не станет. Слишком увязла в дерьме. Глубже некуда. И знает многое. Её скорее кокнут, чем из своего круга выпустят.

– Жалко. Так она похожа на маму, – задумчиво, скорее себе, сказал Евгений.

– Нечистая сила тебе подсунула её в образе мамы, – злорадно хохотнул Олег. – И правильно сделала! Как следует наказала…

– Замолчи! – сорвался Евгений. – Как ты смеешь так разговаривать?

– После всего этого противен ты мне, папа, – досказал своё Олег.

– Выметайся, коли так, – вышел из себя Евгений. – Чтобы ноги твоей здесь не было!

Выгнав сына, тотчас спохватился, следом за ним сбежал по ступенькам лестницы во двор.

– Олежка, прости… Не уезжай, – крикнул он, увидев сына, усаживающегося в «ниссан».

Олег не услышал его или не хотел слышать.

Дверца резко захлопнулась, и машина с места взяла рывком.

Не прощу!

Фронтовику Синеглазову, прошедшему Вторую мировую без единой царапины, на восьмом десятке лет ампутировали обе ноги. Он лежал в одиночной палате лучшей в городе больницы, безучастно дожидаясь конца врачебного осмотра, глядел в окно на предзимнее с грузными облаками небо цвета его синих поблёкших глаз.

– Будем жить, Пал Палыч! – довольный состоянием ампутированного, улыбнулся хирург, оперировавший Синеглазова, казалось бы, безнадёжного в запущенной гангрене.

– А на хрена мне такая жизнь? – не разделил его радости пациент. – Обрубком на диване валяться, даже нужду не способный как положено справить? Кому я теперь нужен…

– Вот это ни к чему, – остановил его хирург. – Не отвернётся Олег. Уж поверьте мне. Вернётся из командировки, тотчас явится.

Лёгок на помине, в палату вошёл сын ампутированного – крупного телосложения, с пронзительно голубыми глазами.

– Посмотрим, посмотрим, чем здесь эскулапы занимаются, – бодро начал он, откинул простынку, прикрывающую культи отца. Даже мысленно подготовленный к тяжёлому зрелищу, он осёкся, захлебнулся словно. – Надо же так отчекрыжить!

– Укоротили малость, – пытался пошутить Синеглазов-старший, но слишком слёзно это у него вышло, и он тоже затих.

– Будем жить! – тревожную паузу заполнил хирург. – Чуть раньше надо бы, но ничего… Выше – живые ткани, здоровые. Сообща всё преодолеем. Я коляску с ручным приводом берусь пробить. Олега попросим под габариты квартиры её по-инженерному додумать, так что вам, Пал Палыч, только и остаётся, что рулить.

– А как скоро можно будет забрать отца? – спросил пришедший в себя Олег.

– Пару недель подержим. Могу продлить, хотя надобности в этом не вижу. Состояние нормальное.

– Не будем тянуть, – поспешно сказал Олег, словно боясь, что врач передумает. – Не к чему в больнице маяться, когда дома все условия: комната отдельная и кормёжка соответствующая. Главное, с родными ему веселее, чем при сиделке, какой бы внимательной и доброй она ни была. Да, пап?

– Спасибо, сынок, – благодарно кивнул отец. Кажется, и сини в его глазах прибавилось.

Олегу до слёз стало жаль отца, всегда решительного, твёрдого, уверенного в себе, а теперь вот разом потерявшего эти качества и сникшего до неузнаваемости. Только ненадолго хватило ему этой внезапно нахлынувшей теплоты. Не успел он сбежать с третьего этажа больницы, как затаившаяся на время мыслишка вновь стала точить его, червяком усиленно взрыхлив почву, на которой она и проросла, подленькая…

…Ладно всё складывалось у младшего Синеглазова, единственного в семье. Безоблачно жилось ему при родителях в районном посёлке. Удачно всё сложилось и далее, когда в город за высшим образованием подался.

С первой же попытки поступил в политехнический институт, легко получил диплом и здесь же, в областном центре, жизненно определился. С престижной должности на крепком заводе начал, в гору быстро двинулся. С женитьбой квартиру дали. Дачей обзавёлся, машиной. Сын родился, как положено, синеглазый.

Словом, жил да радовался до поры до времени, от работы не отлынивая, с людьми простыми ладя, покуда к заводскому начальству близко не прибился и воочию не увидел под масками показной озабоченности за трудовой народ истинные лица директоров, при которых работать ему довелось. Не устоял он в зависимости своей. Пристальнее стал присматриваться к начальству, хамелеоновские методы их понемногу начал перенимать.

Способным учеником оказался Олег Синеглазов. Порадовал бы он своих учителей, да неожиданно быстро новореформенное времечко заломило завод. Не успел Олег как следует развернуться на нём, нужными связями обрасти в городе.

– Эх, раньше бы чуть! – запереживал он. – Что же теперь? Как дальше-то?

Этот момент и подгадала жена, немка по национальности. Предложила мужу в Германию уехать к её родственникам, покинувшим ранее Россию и неплохо там устроившимся.

«А что? Хуже не будет, – рассуждал Олег. – Российский беспредел только начинается. За бугром переживём лихолетье. А там видно будет». Подумал ещё: «Лишь бы отец, недавно перебравшийся к нам на житьё из района, добро на это дал».

– А не махнуть ли на родину вот этого напитка? – вкрадчиво спросил он, угощая отца специально купленным для серьёзного разговора баварским пивом. – Поехал бы пожить там в нормальной обстановке?

– Никогда! – отрезал Синеглазов-старший. – Мне, русскому человеку, лучше круто посоленный чёрный хлеб с водой, чем немецкие бутерброды хвалёным ихним пивом запивать. Не для этого я Берлин брал в сорок пятом!

– Да нельзя же всё на один аршин мерить. Полвека с той поры утекло, мир сильно переменился с тех пор, – возразил Олег, но не смог переубедить отца.

Вот тогда-то и проклюнулась в Синеглазове-младшем, ростки дала мыслишка подленькая: «Что ж, раз отец такой принципиальный и патриотичный, пускай и доживает свой век на хлебе с водой. А мне до лампочки, под каким флагом жить и кому кланяться. Лишь бы бабки водились».

…Олег выскочил из больницы на свежий воздух. Не застегнув кожаную куртку, торопливо зашагал аллеей больничного сада.

Стояла поздняя осень. Лишь одиночные листочки, застиранные дождями, желтоватыми лоскутками трепыхались на ветру. Начали кружить первые снежинки, обещавшие скорый зазимок. Но, как бывало раньше, не подставил Олег им ладони, не залюбовался их дивной резной красотой. Не до того ему было.

Мысль о Германии подгоняла его. На радость жене, тайком от отца стал он собираться в дальнюю дорогу. Выгодно продал дачу, машину, покупателя на свою четырёхкомнатную квартиру за хорошие деньги сыскал. Сполна их с него получив, прописал заблаговременно, чтобы потом при отъезде не канителиться. На вырученные деньги приобрёл немецкую валюту. Словом, последнее осталось – квартирное добро сбыть да с отцом определиться. И… вот эта очень несвоевременная ампутация!

– Съездил бы в районный посёлок к двоюродному братцу, единственному родственнику своему. Чать не откажет присмотреть за Пал Палычем, – советовала жена. – Не обидим деньгами.

– Не хочу быть обязанным ему, – не соглашался Олег. – Прилипчивый он больно, сама знаешь. Он в случае чего и в Германии достанет!

– Тогда как же? С чужими и вовсе не столковаться. Кому такая обуза нужна? Не в Германию же его с собой тащить?!

– Есть вариант, – успокоил Олег занервничавшую жену.

Как раз по реализации этого варианта и спешил он из больницы. Повезло ему. Обменял он только что подпольно сваренные на заводе два гаража на двухкомнатную хрущёвку на окраине города. Желающих вселиться в неё быстро приглядел среди заводских молодожёнов, согласившихся за безногим человеком как за родным присматривать, что и было скреплено печатью нотариуса.

– Лучше и не придумать! – радостно потирал руки Олег. – И место подходящее: лес, речка. Любуйся себе в окошко. Да и молодые супруги – люди надёжные. Не обидят старика. Деньгами на первый случай их задобрю…

Отца он забрал из больницы в тот же день, как разрешили.

Довольный сыновней заботой, старший Синеглазов, конечно же, ничего плохого не подозревал. Он постепенно свыкался с потерей ног, с нетерпением ожидал обещанную хирургом коляску.

Иногда через плотно закрытую дверь до него доносились сдержанные незнакомые мужские голоса. Но он не придавал им особого значения, как и скрежету передвигаемой мебели.

Быстро распродал Олег дефицитную обстановку квартиры. Лишь в отцовой комнате ничего не тронул, оставил для той квартиры, где предстояло доживать безногому фронтовику.

Всё исполнил Олег наилучшим образом. Оставалось самое неприятное – сообщить отцу об отъезде в Германию. Не знал, как сказать. Помог товарищ отца, фронтовик, с которым познакомился старший Синеглазов ещё до своей страшной операции.

– Попрощаться вот зашёл, – сказал гость, прослышавший о поспешных сборах Синеглазовых в Германию. – Вряд ли ещё увидимся.

– Не понял! – удивился Синеглазов колючему тону гостя. – Умирать вроде бы ещё не собираюсь, хотя отчекрыжили дальше некуда! Да и ты, вижу, не торопишься на тот свет. Молодцом выглядишь!

– Я-то родную землю не покину. В неё лягу, как Господь приберёт. А вот ты где думаешь покой обрести?

– О чём это ты? – насторожился Синеглазов, припомнив разговор сына о Германии. – А ну, валяй напрямки. По-фронтовому!

– Да куда уж прямее! Мебель уже из квартиры вывезли. Билеты, слышал, тоже куплены… Вот и зашёл попрощаться, в глаза твои посмотреть.

У Синеглазова аж зашлось сердце.

– Есть кто в доме? – заорал он, задыхаясь от гнева.

На крик в комнату заглянула сноха, удивилась незваному гостю. На минутку она выходила в магазинчик возле подъезда. Этого времени и хватило незнакомцу войти в незакрытую на ключ квартиру.

– Решились всё же! Бежать… За границу! – задёргался Синеглазов, пытаясь подняться на руках.

– Успокойся, папа. Нельзя же так, – обняла она свёкра и с такой злобой взглянула на непрошеного гостя, что тот тут же засобирался и ушёл. – Нельзя же так! – успокаивала она. – Не бросаем же вас, папа, на произвол судьбы и в интернат не сдаём, как некоторые. Квартиру подобрали вам с природой рядом. Хорошие ребята с Олеговой работы присматривать будут. С врачом договорились, так что всё нормально, папа.

– Да какой же я тебе папа! – оттолкнул свёкор сноху. – Не смей так называть меня, фашистка недобитая! Знал я и раньше, что такое родство добром не кончится. На свадьбе по глазам сватов видел, что временщики они здесь, на нашей земле. Не ошибся! При первой возможности укатили. И ты туда же. И сыну голову заморочила… Сейчас же с глаз моих долой!

Долго ещё он бранился, пока не обессилел голосом. От обеда наотрез отказался. Щи на палас специально пролил.

– Скорее с голоду сдохну, чем с рук твоих кормиться! – заявил снохе, молча наблюдавшей за происходящим.

Оба они с нетерпением ожидали Олега.

– Фашистам продался?! – не стал выслушивать старший Синеглазов доводы младшего. – Отца родного бросаешь! Не сын ты мне боле! Знать тебя не желаю! Видеть не хочу!

Всю ночь бесновался он. Откуда только силы взялись. Лишь под утро, выдохшись, присмирел. Отвернулся к стенке и лежал неподвижно, ни на что не реагируя.

Словечка не проронил он и при переезде в новую квартиру. А на прощание повернул к сыну измученное, обросшее щетиной лицо, тихо и хрипло выдохнул:

– Не прощу!

С тяжёлым предчувствием садился Олег в машину:

– Худа бы не вышло.

– Не переживай, Олежка, – придвинулась к нему жена. – Успокоится отец, оттает… Конечно же тяжко ему. Раз за разом такие удары! Только и нас он должен понять… Обживёмся и к себе его возьмём. Должен он к тому времени образумиться и дать согласие на выезд. Зря он так болезненно всё воспринял. Вот увидишь, всё нормализуется.

– Вряд ли… Ну ладно, что теперь об этом, – вздохнул Олег и тронул за плечо водителя: – Поехали!

Выглянуло полуденное солнце. Припудренный молодым снежком город заметно повеселел. Пронзительно-голубыми глазами Олег прощально смотрел на привычное и знакомое, нисколько не жалея, что уезжает. Напротив, радовался он оправдывающим его побег дорожным ухабам, людям, толпящимся на неухоженных остановках в долгом ожидании общественного транспорта, разрытым траншеям, в которых лежали безжизненные трубы отопления, обшарпанным фасадам домов и прочим неустроенностям, попадающимся ему на глаза по пути в аэропорт. Тревога, подступившая было к сердцу при расставании с отцом, отпустила. Лишь в самолёте, взметнувшемся в небо, током пронзило его отцовское «Не прощу!».

Проводив Синеглазовых, молодая чета, неожиданно разбогатевшая и квартирой, и деньгами, с покупками поднялась на четвёртый этаж. Они сами полакомились виноградом, с крупной золотистой кистью вошли к своему подопечному.

– Дядя Паша, а мы виноградику вам принесли, – сказала молодая хозяйка, не сразу заметив Синеглазова у закрытой на верхний шпингалет балконной двери. Рядом валялась швабра.

– Дверь балконную хотел открыть, – догадалась она.

Супруги осторожно перенесли бесчувственного калеку на кровать. Не нащупав пульса, вызвали «скорую».

– Отмучился бедняга! – констатировала врач, сердобольная пожилая женщина. – Обширный инфаркт.

Ошарашенные внезапной смертью подопечного, молодые молча сидели возле умершего.

– Пойду отобью телеграмму Олегу Павловичу, – нарушил молчание муж. – Достань-ка адрес их немецких родственников.

– Может, не стоит? – рассудила по-житейски жена. – Отца Олегу всё равно не воскресить. Только лишние хлопоты и расходы. Сами справимся. Похороним как положено. Потом обо всём и напишем.

– Не обидится Олег Павлович?

– Не думаю, сам же видел: нелады у него с отцом. Иначе не оставил бы его в таком состоянии…

На следующий день к подъезду подъехали легковая машина и катафалк. Бывалые ребята из похоронной службы быстро справили дело, за дополнительную плату взявшие все ритуальные хлопоты на себя.

Поместив гроб с покойным в катафалк, туда же посадили молодых, единственных, кто провожал в последний путь фронтовика.

Собственно говоря, никто и не знал о кончине Синеглазова. Лишь двое ещё присутствовали при выносе.

– Кто будет-то? – спросила пришедшая старушонка с бадиком у другой из этого самого подъезда.

– Право, не знаю. Позавчера только его привезли в двенадцатую квартиру, куда недавно молодая парочка вселилась. Калека, видела, безногий. На руках его заносили, на руках и вынесли. Гроб поднять поленились…

Неожиданно большими хлопьями повалил снег.

Бывалые похоронщики закрыли дверцы катафалка на щеколду. Сами сели в легковую. Машины медленно тронулись.

– Дожидал ровно покойного, – сказала о снеге старушонка с бадиком и перекрестилась.

– Да, – согласилась с ней другая. – Верная примета. Видно, хорошим человеком был преставившийся. Земля ему пухом!

Родительский день

Напрасно торопились они к утреннему автобусу.

– Не придёт. Сломался, – огорчил их наряженный, на взводе уже мужичонка. – Моих только что сосед на легковушке из города привёз. Случайно у него получилось. На вокзал заехал за куревом, увидел… Вот иду родню звать. Соберёмся, на кладбище пойдём. А вы на горку идите, на поворот асфальтовый. Быстрее уедете. До района попутные оттуда часто ходят. Может, и вахтовый с Пронькинской буровой завернёт. Ещё лучше. До места доставит, если до города вы…

Грачёв не нуждался в подсказке. Знает. Раз-другой в месяц приезжает он в деревню, к тёще. Накладно, конечно, ему такое и по времени, и по деньгам. Жила бы тёща и дальше с ними в уютной городской квартире, куда после сильного инсульта её забрали. Нет же, не захотела. Еле оправившись от болезни, домой, в саманную избу свою запросилась. Потянули возвратные корни родной земли, никакими убеждениями и уговорами не удалось удержать её в бетонных стенах. Пришлось Грачёву срочно за газовое отопление избы взяться, из-за болезни хозяйки не газифицированной вовремя, вместе со всеми. Хватило хлопот ему, зато теперь с дровами возиться не надо. И в уличный водопровод он врезался, «зимник» в тёщином дворе поставил, чтобы без воды она не сидела. Не под силу ей до неблизкой колонки дохрамывать, просить приходилось каждодневно ведёрко водицы принести. Болезнь даёт о себе знать. Хорошо ещё за собой ухаживает, потихоньку по дому справляется. Даже им подмогнуть стремится, беспокойная душа: в огороде возится, курочек завела и поросёнка выкармливает. Пытался он, её жалеючи, отговорить от домашних дел. Бесполезно! Догадался: «Этим она и живёт». Помогать ей стал.

Пока дошли до асфальта, взмок Грачёв с двумя увесистыми сумками. Семенной картошкой для своего дачного участка нагрузился. Не ожидал, что с автобусом неувязка выйдет.

Майское солнце висело над ветловой рощей, но как-то обманчиво светило, не прогревая утреннюю прохладу. По ковыльному косогору гулял ветерок, безобидный вроде, но со временем начинающий пробирать насквозь.

Больше часа отстояли. Редкие попутки были при пассажирах или проскакивали не останавливаясь. Водитель долгожданного вахтового автобуса показал в другую сторону:

– К своим заеду на родительские. В город – вечером только, как рабочих с буровой заберу.

Жена Грачёва не выдержала:

– Давай вернёмся, на кладбище сходим. Видишь, не отпускают нас твои родители и папка мой.

– Помянули ведь?!

– Не по-людски как-то… Выпить выпили, а до могилок не дошли, не проведали. Давай вернёмся. Всё равно опоздаем теперь.

– Не опоздаем! – заупрямился Грачёв. – Потерпи малость. Сейчас уедем.

Увидев приближающуюся на большой скорости грузовую машину, он решительно выскочил на дорогу, чуть было под колесо не попал. Железно скрежетнул тормозивший ЗИЛ, юзом пошёл.

– Жить надоело? – выскочил из машины водитель, готовый с кулаками наброситься на Грачёва. – Не тебя, чумного, жалко. Меня засудят!

– Прости, пожалуйста. Будь другом, подбрось до главной трассы. Позарез нужно. Опаздываем! – обезоружил его просительным взглядом Грачёв.

– Некуда… Не видишь разве?

– В кузове доедем. Выручи!

– Не могу. Гаишники по всем дорогам катаются. Декадник у них. По безопасности движения называется. Соревнуются, кто больше сдерёт с нашего брата.

– Присядем мы. В случае чего и с ними рассчитаюсь. Понимаешь, на поезд опаздываем, а следующий только ночью, бесполезный…

– Ладно. Женщина в кабину пусть сядет, как-нибудь уместимся. – Он подал вскочившему в кузов Грачёву тяжеленные сумки: – Ого! Кирпичи везёшь?

– Картошку прихватили, будь она неладна!

Тронулись. Как не жался Грачёв к настилу кузова, как ни прятался за кабиной, ветер доставал его. Хорошо, что семь километров всего ехали, не то задубел бы совсем.

– Спасибо, выручил, – поблагодарил Грачёв водителя, протянул деньги. – Возьми…

– Спрячь! – отмахнулся тот. – Не ради них взял. В другой раз осторожнее голосуй. Не то под машину угодишь или шофёр вгорячах покалечит.

Давно отъехал ЗИЛ, а они всё стояли. Набежали тучи, пролились. Оказалось, в спешке зонт не положили. Промокли как следует. Озябли.

– Из-за твоего ослиного упрямства всё! Говорила, вернёмся. Не послушался! – заругалась жена, как спичкой по коробку чиркнула.

– Надо тебе! Нечего было деньги жалеть. Купили «запорожца» хотя бы захудалого, не мокли бы теперь. Сидела на деньгах со своей маменькой, высиживала, пока полыхнут они синим пламенем.

– Опять же по твоей вине. Не захотел их в ход пустить. На правах единственного зятя мог бы!

Грачёв собрался было кольнуть ответно, но тут остановилась попутка, в райцентр их подбросила, до опустевшей площади автовокзала: укатили в город маршрутные автобусы, и такси не видно.

– Невезуха сплошная! – в сердцах выругался Грачёв, не обращая внимания на справедливые упрёки жены. – А ведь всё так складно начиналось…

…На Родительски день, ещё не узаконенный как праздник, все отпрашивались на кладбище. Умно рассудило заводское начальство, выходной объявило на этот раз: всё равно толку не будет, лучше в ближайшую субботу за этот день отработать.

О принятом решении Грачёв сообщил жене.

– Очень кстати, – обрадовалась она. – Нас тоже отпускают. К матери поедем. Когда ещё вместе вырвемся. Хватит нам выходных или в счёт отпуска денька два попросим?

– Трёх дней достаточно, – сказал Грачёв. – Самое необходимое сделаем и, главное, на кладбище сходим.

До деревни удачно доехали. С ходу за посадку картошки взялись. Жаль, огород был вспахан безобразно. Чёрные борозды чередовались с пестреющими навозом полосками земли, лишь очерченными лемехом плуга. Торец пашни неровными зубьями впивался в начинающую уже зеленеть травкой приречную половину. Видимо, подвыпивший тракторист не контролировал подъём плуга, к тому же не отрегулированного на огородную вспашку.

– С похмелья пахал, – подтвердила тёща. – Спозаранку после ноябрьских заехал на бутылку заработать.

– В оплате отказать бы ему за такое неуважение к земле.

– Попробуй, откажи. В другой раз никого не допросишься. Молодо-зелено, а в этом деле солидарность проявляют.

– Кто пахал-то?

– Гришка Японцев. Неопытный к тому же. Он и отцов огород испохабил следом. Материл тот сына. Сам по весне перепахивал. Хотел и наш поправить, да сыровато было. Может, обождём денёк-другой? Обещался, подъедет вдруг?

– Посевная в самом разгаре, вряд ли вывернется. Не будем откладывать, так посадим.

Но лишь начали граблями огород выравнивать, как лёгок на помине – старший Японцев на тракторе подъехал и вспахал, и проборонил лучшим образом, в удовольствие стало капаться. До вечера с картошкой справились. Назавтра, закончив с луком и свеклой и наскоро перекусив, возились в отгороженном огуречнике. Редиску и морковь посадили, вскопали землю под огурцы, помидоры и капусту. На пробу натыкали полгрядки огуречных семечек, высадили немного помидорной рассады, чтобы хозяйке под силу было укрывать их от частых в эту пору заморозков. Ужинали поздно, при электрическом свете. Хозяйка достала из загнетки печи припасённую на особый случай поллитровку «Столичной».

– Не надо бы на ночь глядя, – упрекнула её дочь. – Нечего зятя спаивать. И так в последнее время почти не просыхает…

– С устатку немного можно. Заслужил. Сколько земли перелопатил! Вот сараюшку бы ещё для поросёнка подправить и водичку в огуречник провести…

– Всё сделаем, мать. Два дня впереди, – успокоил её Грачёв, аккуратно опорожнил рюмку, заел привезённой из города селёдкой, приправленной зелёным лучком с тёщиного огорода.

– День всего! – поправила его тёща. – Как хотите, а на Родительский не позволю работать. Нехристи, что ли?

Грачёв не стал возражать, хотя неотложную работу по дому не считал грехом на любой церковный праздник. Он выпил ещё рюмку, вдосталь поел и отправился на боковую.

На следующий день, спланировав его толково, он сделал всё необходимое. Но выложился так, что в жарко натопленной бане не выбрал и половины пара. Не хватило сил похлестаться берёзовым веничком, как обычно.

После бани и хозяйку, тоже умаявшуюся за день и рискнувшую на глоток водки, быстро сморило. Чтобы не мешать ей своими разговорами, Грачёв с женой, в накинутых фуфайках, вышли во двор, долго сидели под развесистым клёном, наслаждались целебным воздухом.

– Коли на работу запрет, не уехать ли нам утренним рейсом? – предложил Грачёв. – Сходим спозаранку на кладбище и поедем. Обещался к товарищу из НИИ на круглую дату.

– Лучше к тётке после кладбища сходим. Давненько не проведывали.

– К родне всегда успеем. В отпуск скоро приедем, всех и близких, и дальних обойдём. А в этот раз на юбилее интересных людей послушаем. Давай уложимся сейчас, чтобы утром не суетиться.

– Не хочется что-то. Утром соберёмся. Не проспим, думаю. Мамке скажу, разбудит.

Не вышло по задуманному. Проспали. Как ни собирались спешно, на кладбище не осталось времени.

– Всё равно утренним автобусом уедем. Родителей же так помянем, – твёрдо сказал Грачёв, раскупорил оставленную для кладбища поллитровку, налил всем водки, наклонил чуть свою, капнул спиртное на стол:

– Царствия вам небесного, родные…

…Оторвался Грачёв от воспоминаний, опять выругался:

– Невезуха сплошная! Добрать бы вчерашний пар сейчас…

На дневные поезда они опоздали. В ожидании ночного, долго сидели в неотапливаемом помещении вокзала. Помалкивали больше. Выговаривались уже за день… Как назло, ночной поезд задержался в пути, так и не наверстал допущенное отставание до их станции, отчего Грачёв, ко всему прочему, не успел на важную утреннюю планёрку. Неприятно пришлось объясняться с начальством. К тому же простудно обметало губы. Побриться не мог, даже слабое касание лезвия отзывалось болью.

– Будешь знать, как родителей не почитать и меня не слушаться, – сказала было жена и невольно засмеялась даже над вспухшими, перекошенными в одну сторону губами мужа, но тут же осеклась: у самой неспокойно на душе, тоже ведь на кладбище не сходила.

Два дня крепился Грачёв, на третий не выдержал, отпросился с работы. Дома глянул в зеркало на своё обезображенное лицо и ужаснулся – так разнесло! «Если на утро не полегчает, за помощью обращусь», – решил он, ещё толком не зная – куда идти: до сих пор не нуждался в больничном листе.

Время было обеденное, но есть ему не хотелось. Он достал фотоальбом, выбрал последние снимки родителей и тестя, положил перед собой.

– Может, впрямь на меня такое, что перед вами провинился? – спрашивал он, словно мог получить ответ.

Глаза тестя на морщинистом с расплывчатой улыбкой лице ничего не выражали.

– Ясно, под газом снимался, – определил Грачёв.

В последние годы тесть редко бывал трезвым, словно навёрстывал упущенное за первую половину жизни, когда до тридцати лет капельки спиртного в рот не взял. Пить начал, как на трактор сел. С техникой тогда туго было. Частенько его просили подмогнуть после работы. Не мог отказать. Как и от поднесённого стаканчика отказаться, чтобы не обидеть хозяев. Иные выпивохи даже без надобности зазывали. Скажем, одну и ту же навозную кучу бульдозером с места на место перетолкнуть, чтобы бутылку у жены выудить… Так и пристрастился помаленьку. Затянула, доконала его «зеленоглазая», до пенсии не дотянул. Как ещё умудрялся не прогуливать, сложные задания тракторного бригадира выполнять? Работящий был мужик, не скандальный. Ладили они…

Отец на своё восьмидесятилетие фотографировался, за три года до кончины. Живой, с лукавинкой взгляд. Лицо почище, чем у тестя, несмотря на двадцатилетнюю разницу между ними. В отличие от своего свата, отец всё же знал меру в питии, и главное, пыльную тракторную работу вовремя оставил, в учётчиках до пенсии ходил. Натянулось, до предела осложнилось отношение сына к отцу после смерти матери, когда, едва справив сорокадневные помины по жене, привёл отец другую, не посчитавшись с мнением младшего своего – хотя бы до года потерпеть. Долго не показывался сын в родительском доме, без матери ставшим чужим. Только не ожесточился он после того, как отженихался отец, один на старости лет остался, до последнего его дня поддерживал и заботился по-сыновьи. Нет, отец тоже не обидится на него…

А вот перед матерью он кругом виноват. Приезжая на каникулы, скорее убегал к невесте. Невесте же с заработанных в стройотряде денег дорогие безделушки дарил, не подумал матери туфли и плюшевую жакетку привезти, о чём, знал, давно она мечтала. В последние годы матери не приезжал вовсе домой, у невесты пропадал, после школы в город подавшейся. Даже на похороны матери опоздал. С кладбища уже шли, когда он явился. Нет ему оправдания, хотя умирающая мать запретила тревожить его: «Пускай учится спокойно. Сорвётся, отстанет ещё… Всё равно ведь не поможет мне». Как же в отцовском письме, как выяснилось потом, написанном под диктовку матери, не уловил он плохо скрытую тревогу? Больше о женитьбе своей думал и за неделю какую-то до закатного часа матери друзей на свадьбу собрал. Родственников не пригласил, намереваясь вскорости в деревне по-настоящему отгулять. Хорошо, догадался свадебные снимки прислать. Успела мать увидеть, благословить: «Вот и славно! Пора! Давно друг дружку любят…» До последнего вздоха она беспокоилась о нём. А он?

– Прости, мамка… Прости, родимая! – шептал он. Не вытирая катящихся по щекам слёз, долго смотрел в материнские глаза, даже на фотографии полные беспокойства.

Безымянные кресты

– Тьфу ты! – Владимиров сплюнул с досады, что не тот краник привёз взамен изношенному. Из-за этого краника колонка во дворе всю прошлую зиму бесполезно простояла. «Обратка» не срабатывала, и остаточную, не слившуюся из трубы воду первым же чувствительным морозом прихватило.

– Надо же! Опять нелады…

Не заладилось у него с июня, когда их завод на целых три месяца остановили вынужденно. Решил он было в родное село махнуть, сосновый сруб вместо обветшалых саманных сенец поставить. Само собой разумеется, и на Ильмень-речке с удочкой посидеть, нервишки успокоить, в последнее время на всё ухудшающемся производстве изрядно потрёпанные. Не вышло. Родственники и друзья чад своих избалованных привезли на учёбу пристроить, и он, по деликатности отказать не смея, понапрасну с ними таскался по институтам, сплошь ставшим академиями и университетами, да так споро и дружно, словно соревновались между собой в званиях. Следом другие заботы приспели непредвиденные, цепко удерживающие в городе, отчего приехал он к тёще лишь в сентябре.

О пристройке к избе, конечно же, теперь не могло быть и речи. К тому же задождило. С трудом убрал с огорода выращенное. Не вспахал его под осень, на весну оставил. Напоследок за ремонт колонки взялся, да стопорнулся вот быстро.

– Тетеря ты, Владимиров! – вслух выругал себя. – Что делать-то?

– Придумаем что-нибудь, – словно поджидал за воротами этого вопроса по похмельному делу зашедший к нему колхозный сантехник Юров. Выхлопотав группу, он теперь домовничал, иногда выбираясь к дружкам «подлечить» свою прогрессирующую астму горячительными напитками.

С первого поднесённого Владимировым стакана он разобрался в ситуации, после второго решение принял: к жене своей, заведующей складами, сходить нужное поискать.

Юрова отпускала строителям материалы.

– Через часок-другой освобожусь, не раньше, – отмахнулась она от заметно захмелевшего на свежих дрожжах мужа, ключи от инструментального склада ему не доверила. – Погуляйте пока.

– Дойдём до Никольского, – предложил Юров. – Сообразит, глядишь. В осинках у родника и скоротаем время.

– Сколько её пить? – наотрез отказался Владимиров, при одном напоминании о новой порции спиртного почувствовав тошноту. – Управимся с колонкой, тогда и выжмем из тёщи положенную поллитровку, а то и две. Сейчас лучше давай на кладбище сходим. Как раз кстати будет, родителей проведаю.

Юров нехотя согласился.

Кладбище начиналось сразу же за складами. У его ворот Юров приостановился в ритуальном поклоне, предварительно сняв шляпу, с которой не расставался с весны до поздней осени. Шляпа эта лишний раз подчёркивала его городское происхождение и непривычную для села явно показную интеллигентность. Владимиров рисоваться не стал, с ходу повернул от арочных ворот вправо, к родным могилам.

Синей окраски железный материнский крест еле угадывался в густоте кленовых веток, броско зажелтевших листьями, и Владимиров подумал, что надобно вырубить и выкорчевать разросшиеся сорные деревья, берёзки посадить.

– Тридцать лет уже, как мать покоится здесь рядом с родителями своими, – погрустнел он. – В апреле хоронили её, в самое половодье. Тогда и просторную оградку из прутьев сварили, для отца место предусмотрев, куда и лёг он не так давно, до глубокой старости прожив. А вскорости пришлось снять стенку ограды, второй ряд начать с могилы брата, из Средней Азии в родительский дом перебравшегося, совсем недолго в нём пожившего.

– Кого бы попросить догородить? – повернулся он к Юрову.

– Сварной найдётся. С прутком проблема.

– Привезу! – Владимиров присел на шаткую скамейку к поскрипывающему столику, сказал виновато: – Видишь, как нехорошо получается… Забываем о могилах своих близких. Стыдоба!

– Зря на себя наговариваешь, – заметил Юров. – Недочёты есть, конечно, но терпимые. Краска на крестах не выцвела ещё. Таблички и фотографии родителей имеются… Не сравнить со многими другими могилками, где кресты безо всяких отметин стоят, безымянные.

– А верно ведь, немало их, забытых, – как бы впервые оглядывал Владимиров не очень-то ухоженное, с беспорядочными захоронениями кладбище. – Даже упавшие кресты есть. Неужели обновить их некому? Не верится! В селе, считай, все повязаны между собой. Не родством если, так дружбой, соседством… В конце концов, и местной власти не мешало бы наведением порядка на кладбище заняться, забывших о своём родственном и христианском долге приструнить…

И неожиданно примолк. Сам ведь грешен. Надписи, долотом выбитые на дубовых крестах его деда и бабушек, зарубцевались давно, не прочитать. А где схоронены более давние предки – знать не знает. Может, как раз их кресты и попадали, сгнив?

– Бога в нас нет! – выдохнул он в сердцах, себя в первую очередь обвиняя. – Корни свои забыли начисто! А мыслимо ли без них?

– Не брал бы весь грех на себя, с родственниками своими поделился, их у тебя, сам говоришь, будь здоров сколько!

– Резонно, – согласился с ним Владимиров. Один из двоюродных братьев ему вспомнился, что вырос у одной из бабушек, чей крест почернел и погнил, того гляди упадёт. – Хорош внучок! Похоже, после похорон и не заглядывал к ней, хотя и частенько в село из города приезжает колхозным добром бесплатно поживиться. Деньги всё делает, которых у него, слышал, куры не клюют. Мог бы теперь и отблагодарить бабку свою за прошлое.

– Вот-вот! Наплевать ему, деньжистому, на всё родственное, а ты, полгода заработанных собственным горбом копеек не видящий, переживаешь и мучаешься, – словно соли сыпанул на вскрывшуюся рану Юров. – Тебе больше всех надо, что ли?

– Надо же кому-то! Почему бы и не мне? Я, между прочим, тоже её внук, пусть и не обласканный ею при жизни, ничего не унаследовавший после кончины… Конечно, не по средствам мне такое вот, – Владимиров показал на отделанную мрамором могилу супругов Камышиных, мимо которой они как раз проходили. – Я же не их высокономенклатурная дочь, не постыдившаяся руку в государственный карман запустить. Может, слышал о скандале с бывшим партийным руководителем соседнего района? Да и до двоюродного брата своего мне капиталом далеко. Но бабушке кровной новый крест поставить разве не в состоянии? Облагородить могилку тоже могу. Скажем, как у Ильичёвых. Ни мрамора на их могилах, никаких иных непривычностей, зато ухожено всё: боковины холмиков ровным дёрном выложены, живые цветы, травка зелёная, стриженая…

Юров невнимательно слушал его, на часы поглядывал. Не выдержал, перебил Владимирова:

– Пойдём к супруге.

– Пойдём же! – повторился через минуту, за полу ветровки потянул замолчавшего, задумавшегося товарища, злиться на него начал. – Довольно смотреть-то! Крестов, что ли, не видел?

Владимиров не обиделся. Он понимал, что Юрова ничто по-настоящему не держит на кладбище. Приезжий, не так много поживший в селе, Юров никого ещё не хоронил здесь с душевной болью. Вряд ли чьи-либо похороны выжали у него слезинку. Скорее всего, со всеми вместе шёл он за гробом, чтобы белой вороной не выглядеть или, хуже того, ради поминальной водки. Правда, всех схороненных при нём, даже под новыми безымянными крестами, он помнил, в чём убедился Владимиров при сегодняшнем неторопком хождении по кладбищу. Помнил – и не более того. Иное дело для него, Владимирова. Вот и у Ильичёвых могилок его больно царапнуло: дружок детства, нелепо утонувший восьмилетним, здесь лежит. А сколько на кладбище подобных могил, мимо которых не пройти ему равнодушно? Такое не почувствовать Юрову, впрочем, как и первым лицам на селе, тоже не коренным его жителям. Сколько помнит он, все председатели колхоза чужаками были, и никто из них до кладбища не снизошёл, за исключением разве предпоследнего, на удивление сумевшего металлической оградкой его обнести…

…Нужного краника и на складе не оказалось.

– Эх, зря только прошатались! – не скрывал раздражения Юров. – За это время сварочный трансформатор бы подвезли, трубный переходник под имеющийся краник сварили. Попробуй теперь путёвого сварного найти! Плюнуть бы на всё, да тёщу твою жалко. Опять ей в зиму до уличной неблизкой колонки хромать… Зря, зря мы на кладбище потащились!

«Не зря. Очень даже не зря! И тебе с пользой, почувствовавшему свою отчуждённость от всего здешнего, оттого и занервничавшему», – хотел жёстко ответить Владимиров, но сдержался, пожалел Юрова. Ему теперь, пожалуй, навсегда оторванному от родной тверской земли, и без того тяжело. Вон как, махнув рукой на свою астму, поспешил он к мастерским за сварщиком. Не догнать! И не тёщу он мою пожалел, а магарыч скорее с неё желает сорвать и забыться во хмелю, когда всё равно становится: на своей ты или чужой земле…

Ильмень-речка

На повороте шофёр не тормознул и, пока Павлов достучался до него из кузовной с неисправной сигнализацией будки, проскочили до Кузьминовки.

– Что же так? – упрекнул Павлов молоденького шофёра. – С пару километров тарабанил!

– Извини, отец. С девчатами заговорился, – до бордовости щёк сконфузился тот, отказался от протянутых Павловым денег за проезд, предложил: – Садитесь. Обратно свезу.

– Вернёшься – не повезёт! – вспомнил Павлов примету, отказался. – Пройдусь-ка лучше до родного Старояшкина речкой. А ты, сынок, за рулём на барышень не очень-то заглядывайся, на дорогу больше смотри.

Павлов частенько приезжал на родину. Само собой разумеется, в отпуск и на выходные, в сэкономленные, как и сейчас, командировочные дни. Но случилось так, что за последние тридцать с лишком лет ни разу не бывал он в Кузьминовке, и теперь, даже наслышанный о её медленном вымирании, не верил глазам своим. В некогда крупном волостном селе лишь несколько изб серели шиферными крышами среди непривычной для степной июльской поры яркой зелени, при частых дождях буквально заливавшей главную, со школы ему памятную, кузьминовскую улицу, да за речкой ещё, друг от дружки недалече, проглядывали два островка с жилыми и хозяйственными постройками.

– Горькая судьба! – искренне посочувствовал он Кузьминовке и преданным жителям её, в отличие от других, разъехавшихся односельчан, доживающих здесь свой век.

Однако сильной горечи не ощутил. Не было у него с Кузьминовкой кровного родства, и связывала их, пожалуй, только вот эта Ильмень-речка.

– Здравствуй, милая! – с перил моста свесился он чёрным чубом над ней, с трудом признавая в стеснённой новой земляной насыпью протоке явно не родниковой воды свою любимую речку детства.

От удивления кареглазо распахнутый, он довольно долго простоял на мосту, вглядываясь в речку, словно надеясь разгадать её печаль. Затем, обогнув густо заросшую лозняком и болотной травой низину, бывшую ранее сенокосным лугом, одолел проложенный через речку нефтепровод из двух крупных труб и направился вверх по течению.

Порядочно уже прошёл, но речки так и не увидел. Сплошной царственный камыш прятал её в своей дикой гуще за безобразно прорытыми нефтедобытчиками многорядными, похоже, давно заброшенными канавами с мазутно-жирными стенками, с остатками тухлой воды. От канав несло зловонием.

– Что делается, что делается? – сокрушался он.

Канавные ломаные нити обрывались лишь перед заводью, как показалось Павлову, сохранившей за прошедшие годы своё прежнее очертание. Правда, настырный камыш добрался и сюда, забрёл в спокойные воды по пояс и даже затоптал по ходу родник, возле которого, бывало, из коровьих лепёшек рыбаки налаживали костерок для ушицы.

– Гляди-ка, теперь и дровишками можно всю ночь огонь держать, – подивился Павлов резким переменам. От заводи вверх по речке, чётко обозначая её русло, непонятно каким образом на недавнем чистом месте успели подняться дряхлеющие уже от избытка корневой влаги вётлы и осины с грачиными гнёздами, словно местные мальчишки весной покидали на деревья свои зимние шапки и забыли снять до сих пор.

Под первой же рослой ветлой, сильно насорившей сухими ветками, спрятался он от распалившегося не на шутку солнца.

– Вот и охладился родниковой водичкой, – невесело подначил себя, вспомнил о минеральной воде, чуть ли не силком втиснутой в его командировочный портфель другом из райцентра Дмитриевым, к которому по пути из города буквально на часок заскочил… – Как знал Алёшка, что родника здесь нет, настоял. Спасибо ему. Иначе пришлось бы в такую жару до села терпеть не пивши. Из речки ведь не хлебнёшь теперь, как в детстве бывало. Не та водичка в ней, ох, далеко не та…

…Ильмень-речка мала. От начала её со слияния двух речушек у Самойлова моста до впадения в реку Ток по прямой всего-навсего каких-то полтора десятка километров. Ещё с пяток можно приплюсовать к ней, если с ручейков-речушек её питающих счёт вести, как на карте обозначено. Не спорил Павлов с топографами, но и от своей версии не отказывался, поскольку про Ильмень-речку толком ничего не знает. Слышал только, как в давние времена один из здешних первых поселенцев-чувашей, разбогатев речкой, за рыбу и сено с её пойменных лугов денег с других не брал, и те, благодарные нарекли эту речку Ильменью. «Ильмень» по-чувашски означает «не брал». Отсюда, со слияния двух речушек, вниз по течению и стали селиться чуваши, образовав Ильменёвскую улицу, где их потомки и поныне живут.

– Всё это, конечно, лишь предположение, но ужасно интересное, – рассуждал Павлов. – К тому же в русском значении «ильмень» – это «мелкое озеро с заросшими дикой растительностью берегами», что явно не соответствует названию речки. Покопаться бы в архивах, до истины добраться. Заодно и в своей родословной разобраться, настоящую фамилию найти. Говорил же покойный отец, земля ему пухом, что не Павловы мы, а Ярцевы или Ярыцевы. Местный поп напутал при крещении прапрадеда. Сохальничал, похоже, подшутив над безграмотной, еле-еле объясняющейся с ним по-русски матерью новокрещённого. Июльский день был, памяти апостолов Петра и Павла. Вот поп, изрядно кагора напринимавшийся, и нарёк прапрадеда Павловым…

Передохнув, Павлов оставил вётельную тень и двинулся дальше вверх по течению.

Речка заметно спрямливалась, всё увереннее заявляла о себе. Незадолго до запруды с натыканными ржавыми проточными трубами она даже пробовала пожурчивать на редких стремнинках.

Не успел Павлов порадоваться за оживающую речку, как зелёной тоской повеяло от встретившегося стоячего лягушатника без лягушек.

– Что делается, что же делается? Квакуш и тех нефтью потравили! – сокрушался он, оглядывая обезлиственные кустарники, как бы выкрашенные в несмываемый чёрный цвет.

Подобные чёрные отметины ещё не однажды попадались ему на пути к следующей, самой большой на Ильмень-речке запруде. Видно, где-то здесь перед высокой насыпью и была допущена нефтяниками преступная утечка губительной жидкости.

С невесёлыми думами поднялся Павлов на высокую насыпь запруды. С земляного полотна хорошо просматривалась знакомая с детства окрестность. Пруд был красив. Его голубой разлив без нефтяных блёстков, окаймлённый сочной зеленью берегов, пригнанные на водопой коровы успокоили его, но не настолько, чтобы забылось увиденное издевательство над речкой.

– Занесло же их в наши края, будь они неладны! С этой запруды и начали они много лет назад свои преступные действия. Яблоневый сад затопили, фруктовые деревца в их лучшую плодоносную пору сгубили. Не могли хотя бы чуть ниже по речке насыпь спланировать, – ругал Павлов бездушных нефтяников, ради «чёрного золота» не считающихся ни с чем.

Досталось и своим, старояшкинским.

– Тоже хороши. Хозяева называются. Всё позволили. Сами к тому же нефтяникам подсобили, жижу навозную, мусор и всякую другую нечисть в речку посбрасывали. Постояльцами на родной земле живут.

Повозмущался он и вдруг осёкся от резко проступившей мысли: «А сам-то? А сам где был? Тридцать лет ездил ведь на родину, многие безобразия видел и ничего не предпринял. Теперь, видите ли, проснулся. Забеспокоился, наконец: да что это, да как это? Давно бы тревогу забить, в нужные двери достучаться, до центральной прессы дойти… Родник хотя бы один, в пример другим, самолично спасти. Сколько их, чистейших, студёным хрустальным звоном било из-под земли на покатых склонах двуреченских овражков до самого Попова родника? Не сосчитать! Теперь желанного звона там не услышишь, и нефтяники здесь ни при чём…»

Неожиданное откровение было искренним. Впрочем, неожиданное ли? Подспудно, давно уже, как чистоводный налим ушёл из Ильмень-речки, подобные мысли тревожили его, не давали в городе жить спокойно и счастливо. С годами тревога эта полнилась, набухала в нём подобно зародившемуся в почке листику, выхода искала. Сегодняшняя совершенно случайная прогулка вдоль загаженной Ильмень-речки ускорила долгожданный, во многом запоздалый прорыв, и он был рад этому и благодарен шофёру, непредвиденно провезшему его до Кузьминовки.

Павлову сильно захотелось сделать для многострадальной речки что-либо доброе и полезное. Как можно скорее сделать!

За такими мыслями и застал его подскочивший на коне пастух колхозного стада Шумнов.

– Приехал? – слезая, он чудом не свалился, застряв в железной скобе стремени кирзовым сапогом. Его пьяно покачивало.

– С Кузьминовки вот иду, – поздоровался с ним Павлов, поинтересовался причиной качки. – Что празднуешь?

– Напарник первачку поднёс. Подменить просил. Уважил, сам понимаешь. Куда денешься? В другой раз самому придётся кланяться.

– Коров не растеряешь?

– Не-е. Привычные мы. Дело своё туго знаем. А ты приехал, значит, село грабить. – Шумнов с годами не менялся, одно и то же молод. – Знаю я вас, городских. Так и норовите дармового хапнуть. Будь моя воля, близко бы к селу не подпускал.

– И брательника своего? В одном ведь городе с ним живём.

– Ему бы первому от ворот поворот указал, не упади он в детстве с лошади, отчего и ростом не вышел. Потому-то жалею его, сам понимаешь. Да и много ли ему одному-то надо? Иное дело крутые выходцы наши, скажем, Киребеев и Катеринин, что на своих машинах частенько приезжают, всё приемлемое под себя гребут. Наживаются, словом, за наш счёт. А мы тут горбатимся почти бесплатно. Смекаешь?

– Оно и видно. Заработались до предела! – не выдержал, съязвил Павлов. – Родник даже у Кузьминовской заводи не сохранили, керосинщики.

– А ты кто, собственно? Прокурор, что ли? – явно обиделся Шумнов, перегаром в лицо Павлову дыхнул, язык во всю развязал и без того неустанный. – Мы-то здесь, сам видишь, вкалываем и вас ещё, городских, кормим. Взял бы и очистил родник. Легко критиковать, грея пузо на солнышке. Ты вот намахался бы вилами на скотобазе и дома со своей скотиной, по другому бы заговорил. Небось не переедешь сюда жить. Не сменишь квартиру свою городскую со всеми удобствами на избу? Слабо!

– А вот возьму и приеду! – вырвалось у Павлова.

– Что? Сюда? Насовсем? – хохотнул Шумнов.

Сомневается он или откровенно смеётся, выяснить не удалось. Належавшие бока коровы стали подниматься, потянулись к неогороженным картофельным посадкам.

– Куда? – закричал Шумнов, заматерился, с помощью Павлова с трудом вскарабкался на коня, но поскакал прямой и уверенный в седле.

«В самом деле, почему бы не приехать? Тянет ведь в село. О жене и говорить нечего. За больной матерью её пригляд нужен, – рассуждал Павлов, невольно размечтался. – Первым делом на тёщином огороде родник откопаю, бетонными кольцами подниму, чтобы в половодье не забивался, навесом оборудую. Затем по Ильмень-речке двину. Не забылись родниковые места. Сколько ведь к ним в детстве хожено, сколько живой воды испито! Найду, от ила очищу. Потом к двухреченским оврагам подамся, разведаю – что к чему? Одному, конечно, не сладить там. Придётся за помощью к односельчанам обратиться, к начальству местному идти, бульдозер с навесным ковшом просить, по овражным склонам с ним проехаться. Само собой через сельские, а то и районные власти нефтяникам счёт предъявить, заставить их выжечь, выскрести мазутное по всей речке…»

Радужная картина вырисовывалась в его воображении. Он видел десятки спасённых родников, благодарно звенящих по цветным галечным камешкам, стосковавшихся по земному бегу струйками. Видел обновлённую Ильмень-речку, раздобревшую чистой водой, без излишних запруд, без чёрных нефтяных отметин и зловонных канав, с вернувшимися к прежним своим нерестилищам налимами…

День переламывался на вторую половину. В безоблачном, вылинявшем словно от несносной жары бледно-синем небе плавилось солнце. К нему, как к родне, тянулись жёлтыми головками подсолнушки. В сочном приречном разнотравье бесчисленными солнечными золотинками томились ромашки с чуткими белыми ресницами. Спеющий хлеб обещал скорую жаркую страду…

– Красотища-то какая! – не удержался Павлов от восхищения родной природой, выплеснулся радостью перед Шумновым, вновь прискакавшим к нему: – Глядеть – не наглядеться!

– Эка невидаль! Смотри, сколько влезет. Не в театре, поди. Денег никто не стребует, – заземлил павловскую восторженность пастух. На этот раз он не стал спешиваться, хотя, чувствовалось, за короткое время, пока поворачивал коров от огородов на ковыльный степной простор, заметно проветрился.

– Такую жизненную картину на сцене не изобразить. В единственном экземпляре она, красота эта. В бесценном экземпляре!

– Выходит, богатейший я человек. Каждодневно при красоте этой, как ты выразился, бесценной нахожусь. Не знал до сих пор… А хочешь, поделюсь этим богатством? Я не жадный. Устрою по знакомству на работу, председателю нашему в пастухи-акционеры предложу. Кстати, как раз напарник мой этой весной на пенсию собирается. К тому времени и приезжай. С мая и начнёшь красотой любоваться. Заодно и родничок у Кузьминовской заводи в порядок приведёшь, а? – Шумнов от своей тирады даже загордился, посчитав, что очень удачно кольнул Павлова за его недавний упрёк по утраченному роднику.

– Можно бы, – не среагировал на подкол Павлов. – Только пастушье дело – не моё.

– Что же твоё?

– Огородом заниматься, сад поднимать. Курочек тёще подбавить, парочку поросят завести. Может, и корову…

– Ого! Много насчитал! – перебил его Шумнов. – А хватит ли силёнок, подумал? По огороду не сомневаюсь, вытянешь. Дачный опыт у вас, городских, приличный. А в остальном – вряд ли? Одни свиньи наизнанку душу вывернут, как начнут своими пятаками землю буровить и полы выворачивать. Доски менять замучишься! Ещё и накормить их надо, между прочим. Как можно сытнее к тому же, чтобы нравом добрее были и салом при заколке толще. Смекаешь?

– Выкормим. Зерно, что тёще в колхозе дают, на дроблёнку пущу. Думаю, достаточно будет.

– Не скажи. Хорошо, если на её пенсионных трёх центнерах куры перезимуют. Только так они клюют пшеничку-то! Для дробления ничего не оставят. Вот и первая трудность. Хошь-не хошь, выход придётся искать. Самый лёгкий вариант – у местных алкашей ворованную дроблёнку брать. Бутылка за мешок. А чо? Выгодно! С похмелья, глядишь, и два приволокут.

– Ну нет! Не надобно краденное. Лучше со скидкой в цене для тёщи в колхозе зерно выписать.

– Эк, раскатал губы! Как бы не так! В нашем акционерном хозяйстве излишков зерна не бывает. Всё, кроме семенного, в обмен на запчасти уходит.

– У односельчан купим. Есть же запасливые?

– Есть, конечно. Я сам торгануть смогу. А чё? Бери. Только при рыночной системе и реформах я задёшево не продам. Другие так же. Грамотные все! Газеточки почитывают, радио слушают… Дорогая свинина получится, сам понимаешь. Выгоднее готовое мясцо брать. То на то и выйдет по деньгам, без забот зато, – поучал Шумнов. – А ещё корову хочешь заиметь. Опять же головная боль. Первым делом – сено. Его, люцерновое, в основном лишь акционерам дают. Проштрафившимся в чём либо – полный отказ. Тебе, не нашенскому, тем паче. Стало быть, самому заготавливать придётся и возить. Или же опять в кошелёк лезть, а он, сам понимаешь, не бездонный… Быстро выдохнешься! Дальше-то как? На тёщину пенсию долго не протянете, а своей ещё у вас с женой нет. Одно остаётся – в АО наше на посильную работу идти, если таковая ещё подвернётся. Ладно, допустим, устроишься. И чё? От него, АО-то, живых денег вряд ли скоро дождёшься. Хотя поддержка будет. Не даст помереть. Мясо там, масло подсолнечное, гречку в счёт зарплаты даст. И будешь за это горбатиться. Считай, не до родников будет.

– Выходит, пропадай всё пропадом. И речка в том числе, – терпеливо выслушав разъяснительную тираду земляка, загорячился Павлов. – Выходит, безвыходное положение? Не думаю…

– Думай – не думай, а сам понимаешь, уходит водичка-то…

– Вот и надо родники возрождать, пока не поздно, – перебил Павлов. – В родниках лишь спасение.

– Уходит водичка-то, говорю. Вся. Родниковая тоже. В глубь земли, в пустое пространство, что вместо выкачиваемой нефти и газа образуется. Не слыхал, что ли?

– Продолжай.

– Без обману говорю. Дружок из нефтяников о том по секрету рассказал. Вон их сколько, буровых вышек, вокруг села понатыкано. Бурят всё. Землю дырявят, высосать из неё всё больше норовят. Яму образуют. Того гляди в неё всем селом ухнем. А ты, говоришь, речку спасать надо, родники чистить. Да поднимись мы всем сельским сходом, ничего не изменим. Потому что не от нас, низов, а от верхов будущее наше зависит, – заключил Шумнов, заторопился: – Ну, да ладно. Заболтался с тобой. Решай сам. Пограмотнее всё же, институт кончал. А мне к своим коровам пора. Потравят пшеницу, не рассчитаюсь!

Павлов проводил взглядом пастуха, с места пустившего коня в галоп. С неожиданной стороны открылся ему Шумнов, задуматься заставил.

Конечно же перегнул Шумнов по возможному скорому провалу села в тартарары, хотя есть доля истины в его опасениях. Действительно, много воды закачивается нефтяниками в пробуренные скважины из Ильмень-речки. А вот по сельской жизни довольно веско рассуждал. Не так-то просто после привычного городского уклада в неё вписаться. Ещё сложнее по большому счёту речке помочь. Тем более теперь, в переломное и для его родной стороны время, когда на доброе дело всё труднее и труднее поднимать людей, разочарованных нынешней властью и не видящих перспективы на улучшение. Разве до речки какой-то маленькой, умирающей в степном краю, высшему руководству? Поважнее у него проблемы. Главное, как бы руль из рук не выпустить!

– Невеселуха получается, – заметно пригас Павлов в своих намерениях. – Неужто и впрямь безвыходное положение? Неужто сами себе погибель готовим? Да как же это? За что же такое?

Вопросы эти, казалось, повисли над Ильмень-речкой, заглушив радостную, отчётливо, до каждого коленца, прослушиваемую птичью песню…

За два дня пребывания в селе эти сомнения не развеялись в сознании Павлова. Напротив, даже усилились от хлопот по тёщиному хозяйству, после кончины тестя и скорой болезни тёщи сильно запущенного. По каждому пустячному делу приходилось нервно растрачиваться.

С таким нерадужным настроением он и уехал.

Всё же дума о спасении родников, а с ними – самой Ильмень-речки, не оставила Павлова в покое и, словно рассада на благодатной почве, быстро в рост взяла, вызрев за зиму твёрдым решением в родном селе осесть.

Жена Павлова к мужниной родниковой страсти с улыбкой отнеслась, с горением хвороста сравнила, от которого больше треска, чем жара. Но затухнуть огоньку она не дала. Где-то в глубине души и сама, ближе к пенсии своей, намеревалась переехать из города к больной матери, наотрез отказавшейся в их уютной городской квартире век свой докоротать. Потому перечить не стала, стопорнула лишь малость нетерпеливого мужа:

– Не будем спешить. Пока мама ухаживает за собой, и мы силы да кое-какие средства имеем, избой бы заняться и всем прочим, необходимым для нормальной жизни, чтобы потом не канителиться. Сенцы и мазанка, сам видишь, шибко накренились, подпорки ставить еле успеваешь. И подгнившие ворота вот-вот свалятся… Взяться бы за всё основательно.

– Так и сделаем, – согласился с ней Павлов. – Избу капитально отремонтируем, остальное под слом пустим. Латать нет смысла, обветшало сильно. Сенцы и веранду пристройкой из комнаты и кухни заменим. На месте мазанки гараж поставим. Ворота железные сварим, сад разобьём…

– Неплохо бы, да эдак лет за пять управиться, как раз к моей пенсии. Тогда и переезжать можно.

– За два года уложусь! – вновь хворостом вспыхнул Павлов.

– Уложишься, если так же, как баню строил, действовать будешь, – подначила жена, охладила мужа, о первой строительной попытке напомнив, когда при его прорабстве помочью в полдюжины набежавших любителей спиртного за несколько дней сложили и по-белому затопили саманную баню, на всю Ильменёвскую улицу вскоре прославленную Шумновым-отцом:

– Знатная баня, ничего не скажешь! И большая, и досками внутри обшита. Только зимой в ней ноги зябнут. Без валенок не заходи!

– Бывает, – проглотил пилюлю Павлов. – С фундаментом промашка вышла. Не углубил как следует. Земля осела, оттого и поддувать стало. К тому же просторная слишком получилась… Учту!

…Пораньше, с июня, оформил он свой очередной отпуск. К нему с десяток дополнительных дней за дежурства разные и за сверхурочные работы на заводе приплюсовать сумел. Без промедления в село родное приехал, тотчас к задуманному приступил.

Промашку свою былую – банную, как и обещал жене, учёл. Не поскупился на сей раз, Мостового – лучшего на селе мастера по столярным и кровельным делам – к строительству пристройки к избе привлёк. По конструкции с ним посоветовался, по материалам обговорил.

С подсобниками определился. Перво-наперво с Осинниковым столковался, другом детства, бывалым шофёром, имеющим возможность не раз в течение дня автомашиной подмогнуть. С неработающим опытным сварщиком Сергунковым договорился и с колхозными трактористами Борисовым и Васютиным, после посевной до вспашки паров могущим и себе, и своему гусеничному дэтэ передых дать. Не забыл, конечно, и хваткого соседа Зекова, соответственно фамилии дважды уже побывавшего в местах не столь отдалённых, пригласить.

С размахом начал Павлов, с первых дней всех помощников загрузил. Сергункова и Зекова с ходу приставил варить днище к ёмкости, вырезанной из несмятой при падении части колхозной водонапорной башни, из-за непригодности заменённой на новую. За два дня, пока сам с Осинниковым и трактористами ездил в райцентр за цементом и за речным гравием в соседнюю деревню, ёмкость уже была готова к наливу воды, как и положено, оборудованная сливными краниками и лестничными ступеньками. Осталось подмогу кликнуть из незадействованных ильменёвских мужиков и установить её, трёхкубовую, в «огуречнике» и выпивку с закусью вынести.

Так же споро и по сосновому лесу на пристройку решил, камней для фундамента привёз на случай нехватки бетонных опор, оставшихся со строительства неудачной бани.

– Неплохо для начала, – радовался он, оглядывая просторный двор, ставший тесноватым от всё прибавляющегося стройматериала. – Теперь и за ломку сенец с верандой можно взяться, чтобы фронт работ Мостовому обеспечить. Правда, дуба на венцы и лаги нет ещё, но Хамидов, с которым познакомился при установке ёмкости, твёрдо обещал со дня на день привезти.

Ломать – не строить. Быстро с этим делом подсобники справились. Без обеденного перерыва работали. В пыли, в жаре. То и дело бегали к установленной ёмкости окунуться в налитую воду, хвалили Павлова:

– Вовремя поставил трёхкубовку. Выручает.

Освежившись, перекуривали в холодке разросшихся клёнов, остограммывались. Не закусывали для экономии времени, лишь айраном, разбавленным холодною водою кислым молоком, запивали спиртное и продолжали ломку. Впрочем, и закруглившись с работой, не очень-то на еду нажимали. Больше к водке тянулись. Веселели от неё, про усталость забывали, словно и не трудились вовсе. Даже у молчаливого по природе Борисова язык развязывался, не говоря уже о Васютине, со второй рюмки начавшего заливаться соловьём.

Любые отклонения от оптимальной нормы выпивки резко меняли настроение компании, разумеется, не в лучшую сторону. При нехватке спиртного за столом становилось до тревожности тоскливо. При переборе, того хуже, доходило до большого, порою скандального, шума и долгих ночных шатаний. Редко кто из выпивальщиков в такую пьяную ночь дома ночевал. Васютин обычно сваливался возле чьего-либо палисадника на полпути к своей неухоженной избе, к тому же отрезанной за неуплату от электролинии. Там, на голой земле, и зорьку встречал. Осинникова могло аж в соседние деревни занести. Скажем, в Каликино на сушёную воблу к братанам-рыбакам или же совершенно в противоположную сторону – к пронькинскому дружку на ядрёную бражку. Терпимо ещё, если на мотоцикле собственном, не на колхозном «газоне». По-своему чудили и другие…

Павлов не одобрял ночные выходки своих помощников по строительству, о которых первым узнавал от них же, спозаранку являющихся к нему на похмелку. Даже виноватым перед их близкими чувствовал, хотя прекрасно понимал, что без него и до него они упражнялись в подобном и после него вряд ли перестанут чудить. Однако недовольства не выказывал, держал в себе. Не столько потому, что все они давно из детского возраста вышли, сколько по простой причине, что нужны они были ему. Лишь сдерживать он их пытался в питии, наливая по способностям каждого в осваимости спиртного, уравнивая тем самым в потребности, к золотой серёдке подводя. Причём дешёвой, из-под полы приобретённой самопальной водке предпочитал магазинную или же крепкий напиток собственного производства – самогон.

С кем поведёшься, от того и наберёшься, как говорится. Однажды и сам он, Бахусу не очень-то поклоняющийся, умудрился сильно набраться и разговориться, на своего любимого конька сесть, на речную и родниковую тему то есть.

– Холодная? – спросил он Сергункова, набравшего из колонки ковшик воды.

– Не очень. Слить бы побольше, только терпёжки не хватает.

– А по вкусу какова?

– Солоноватая. Быстро живот вспучит.

– Во-во! Верно поётся: «Губит людей не водка, губит людей вода». Что пьём-то? Жидкость из ржавых труб употребляем. Эх, разленились совсем, уважать себя перестали. Родники забыли. Сколько их было-то! Считай, на каждом огороде серебрились струйками. По всем оврагам. А теперь? От Кузьминовки до села по Ильмень-речке ни одного не сыщешь, надо же до такого дожить! Стыдоба! Позор! Никому ведь до них нет дела, вроде бы и быть так должно. Пастухам, скажем. Мучаются в жару от жажды, в село на лошадях скачут ржавчину в себя залить, а чтобы родник очистить… Куда там, кишка тонка. Эх!

– Да не в пастухах лишь причина, – заступился за пастухов Зеков, сам в своё время пасший колхозных коров. – Нефтяники речку загадили, руки нам поотбивали.

– Во-во! А мы ответно промолчали в тряпочку. А надо бы по мордасам их. По мордасам! Кто, если не мы, поможем Ильменю? С очистки родников и надо начинать. Про нефтяников и не говорю. Их, само собой, по-крупному призвать к ответу следует, нагаженное убрать заставить. До начальства надо идти, их вмешательства требовать… И всё же в них – родниках – наше спасение! На своём огороде каждый откопал бы родник, оживил его, поддерживал… Совсем иной бы речка наша стала, повеселела разом, – разошёлся Павлов. – Спасать их надо! Чем скорее, тем лучше. Вот и нам с тобой, сосед, нашим бывшим родником заняться следует. Помнишь, какой родник у наших огурешников был?

– Как же не помнить, – за Зекова ответил незваный к застолью Чернов, любитель дармового угощения, подоспевший к «родниковому» разговору, но на этот раз малость запоздавший к выпивке, оттого, пожалуй, и предложивший: – А давайте сейчас и спасём его.

– А почему бы и нет?! – одобрительно посмотрел на Чернова изрядно захмелевший Павлов. – Командуй!

– На сухую тяжеловато, – оживился тот в предчувствии желанных ста граммов.

– Понял, – клюнул на его авантюру радетель родников. – За мной литровка.

Он было уже направился в избу за водкой, но тут неожиданно для всех на Чернова с кулаками кинулся Сергунков:

– Родник хочешь спасти, а сам к сестре моей пристаёшь. Не позволю!

Чернов стал защищаться. Всполошились и остальные, неплохо осведомлённые о черновском ухаживании за рано овдовевшей сестрой Сергункова. С весны Чернов клин стал к ней подбивать. Забор подправил, ещё кое-что по мелочам починил в её дворе в желании сблизиться. Только к другому она повернулась, от его услуг наотрез отказалась. В оскорблённых чувствах, с досады в окно к ней стал он по пьянке стучаться, угрожать даже пробовал…

Не до родника всем стало. Шум неимоверный подняли, за что и выпроводил их со двора за ворота Павлов:

– Разбирайтесь на улице, отдохнуть мне дайте.

«Хорошо, что не успел им литровку вынести. Родник бы не отрыли, а выпивку в расход только пустили! – довольно трезво рассудил он. – Сэкономил, значит».

Укрыв остатки еды клеёнкой, сильно пошатываясь, он доковылял до избы, под ворчание тёщи кинул подушку на палас в передней и улёгся спать.

Но не тут-то было. Зеков разбудил, бутылку водки выпросил под завтрашнюю отработку по ошкуриванию сосновых брёвен. Через часок и Сергунков к нему через тёщин заслон прорвался. Тоже за выпивкой.

– Не могу, – отказал ему Павлов. – Не склад же у меня!

– Понимаешь, женщина пришла. Выручай, – не уходил проситель, настаивал. – Иначе на ворота другого сварного ищи.

Разозлился было Павлов на него за явную угрозу, хотел послать наглеца подальше, но передумал. Всё же не сыскать ему лучшего сварщика, тем более такого, который всегда под рукой.

– Женщина, говоришь… Ладно уж тогда, выручу. Только ради неё отдаю. Сам понимаешь, как от сердца отрываю, – протянул он обрадованному Сергункову нужное и, вполне протрезвевший, вышел вслед за ним во двор, за выравнивание площадки под фундамент пристройки взялся, время от времени на улицу выходил в надежде увидеть Хамидова по «дубовому» вопросу.

Укараулил-таки неуловимого Хамидова.

– Горит уже? – вроде бы удивился, дурачком прикинулся тот. – Ладно. Сегодня же увижусь с лесником. Будет тебе дуб какой хочешь. Размеры давай.

– Я же давал…

– А-а. Помню, в записной книжке листок твой. Не волнуйся. Лесник – друг мой, всё сделает как надо. Увижусь с ним, решу. Вечером скажу тебе, когда ехать.

– Ты же привезти обещал?!

– Привезу, если обещал. Ты не волнуйся только.

Не сдержал Хамидов данного слова. Ни вечером не зашёл, ни на следующее утро.

Вновь вылавливал его Павлов.

– Понимаешь, дома не застал друга. Завтра будет, – ответствовал Хамидов. – Да не волнуйся ты. Сделаю тебе дуб.

Подрастерялся Павлов от сладких и скользких хамидовских обещаний, поделился неопределённостью с Зековым, ошкуривающим сосновые брёвна.

– Не очень хорошо знаю Хамида. Недавно он у нас. Но по всему вряд ли поможет. Хотя, как говорится, обещанного три года ждут. Может, и сдержит слово, – рассудил Зеков. – Советую не надеяться на него. Время-то не терпит!

– Обнадёжил ведь. Литровку под расчёт взял.

– Зря отдал. Ни в коем случае так больше не делай.

– Поди разберись с вашим братом. Вы с Сергунковым тоже частенько выжимаете из меня водочку. Ещё и давнуть норовите, как Сергун, к примеру. Не подмогнёт в случае отказа, сказал.

– Погорячился он, – заступился за дружка Зеков. – Не держи на него зла. Случайно у него такое вырвалось. Подскажу ему, чтобы впредь не распоясывался… А ты с предоплатой всё же осторожней будь. Пока построишься, многому научишься. Узнаешь, кто чего стоит?

– Начинаю уже прозревать. Захаров, к примеру, за моё водочное угощение уголок на ворота обещал, Юрьев – гвозди, Зверев за шифер – пруток армированный на скобы… И что же? До сих пор несут! – рассмеялся Павлов.

Не стал он больше унижаться перед Хамидовым. Послушавшись совета Зекова, иным способом на лесника вышел. Не отказал тот, на дубовую делянку с Павловым съездил, доверил ему самому, без своего пригляда, заготовку произвести.

– Вали сколько надобно. Зелень только не трогай, – попросил он. – Будем считать, очистку ты по моей просьбе сделал…

Впятером за дубом отправились. Осинников на «газоне» повёз, тележку собственной конструкции прицепил. Сам же он и за пильщика со своей бензопилой согласился быть. На развилке просёлочных дорог за Сухим долом Павлов ошибся направлением, но быстро сориентировался. Наискосок лишь через вспаханное поле, почему-то незасеянное, подсолнухом заросшее, пришлось срезать Осинникову, малость потрясти кузовных.

– Дрова, что ли, везёшь? – забарабанил из будки Зеков.

– Не погрузили ещё! – отшутился Осинников, лихо проскочивший ухабистый участок.

Входила в силу жара. В безветренном лесу она была просто несносной. Казалось, с потом из организма выжимались последние капельки воды. Нещадные осы и комарьё всевозможных мастей жирели от высасываемой человеческой крови. К тому же с краю прямоствольный сушняк был полностью вырублен, пришлось углубляться.

– Давай свежие свалим, – предложил Сергунков. – Быстренько дело сделаем и смотаемся, а? Никто же не видит, и лесник не догадается. Не метит же он все деревья?

– Нет, нет, – отказался Павлов от заманчивого браконьерского предложения. – Только сухие будем выбирать. Я же за них как за дрова совсем мизер заплатил. К тому же леснику слово дал зелень не трогать.

Пришлось из неблизкой глуби сухостой таскать. Тяжеленные распилы давили на плечи камнем. Частенько угадывали хлестнуть по лицу ветки молодых деревьев. Ноги запутывались в сплетённой увядающей траве, цеплялись за кочки…

– Легче пачку электродов, стоя раком в тесном очистном колодце, спалить, чем пытку такую терпеть! – матерился Сергунков.

– Покороче режь! – кричал Осинникову Зеков. – Состыкуются!

– Разнюнились, как бабы, – стыдил их Осинников, ловко и энергично вонзал в облюбованное дерево жало бензопилы. – Гостя бы постеснялись.

– Не стесняются, знать, за своего держат, – заземлил готовую вспыхнуть перепалку говорливый гость из-под Плешанова, по-родственному вызвавшийся помочь Павлову.

Сам Павлов больше молчал, крепился – для себя ведь! Всё же и ему стало невмоготу.

– Всё. Ещё пару сухих красавцев свалим – и шабаш! – хотел было воодушевить он своих подельников близким завершением лесозаготовки, как при очередном запуске бензопилы лопнула ленточная пружина заводного механизма.

– Без зажимных тисков не поправить. Закругляться придётся, – к радости заготовителей объявил Осинников, изрядно и бесполезно провозившийся с заводилкой.

– Жалко, – сказал Павлов. – Резов пять ещё метра по четыре-пять не мешало бы сделать. Ну да ладно. Глядишь, и этого хватит. Порядочно всё-таки успели напилить…

И хватило бы, не выбракуй Мостовой по кривизне и горбатости часть распилов, по-павловскому соображению, вполне могущих после тщательной вымерки и внимательной подтёски сгодиться на короткие половые лаги. Не стал Павлов оспаривать жёсткое решение мастера, лишь уточнив количество и размеры недостающего дуба, озабоченно примолк: опять придётся бригаду собирать и ехать лесное комарьё кормить.

– Ерунда! – приободрил его подъехавший после развозки доярок по домам с вечерней дойки Осинников. – Эти семь трёх-четырёхметровок мы с тобой сами резанём и в будку натолкаем. Тележка даже не понадобится.

– Может, назавтра с утречка пораньше поправим заводилку и съездим в дубняк, – оживился Павлов, наливая с ходу востребованную Осинниковым стопку водки. Днём Осинникову некогда было со всеми посидеть и теперь он спешил наверстать упущенное. – Не хотелось бы затягивать. Время поджимает.

– Не получится завтра. – Осинников жадно заел выпитое мёрзлым салом и свежим луком, показал на пустую рюмку, плесни, мол. – Сеном завтра займусь. Две коровы во дворе как-никак. Кормить их надобно, а колхоз-акционер в этом году не может помочь. Соломы и той вряд ли дождёмся от него. Сам видишь, какая жарища стоит, капельки-дождинки ни одной не упало с небушка, словно провинились мы чем-то, ильменёвские. Трава в поле, считай, на корню сгорела. Вдоль речки да по лесным низовьям её лишь можно взять.

– Поздновато что-то берёшься. Добрые люди, вижу, давно сено возят. Водочка виновата?

– Не только. – Осинников не стал отрицать свою привязанность к водке, которая не раз подводила его. Он опорожнил вторую рюмку, разговорился. – Всякие накладки помешали. Сегодня вот дуб твой… А куда денешься? Надо же фронт, как ты говоришь, Мостовому обеспечить. И обеспечим! За мной дело, по крайней мере, не встанет. Болтуном не был и не буду. Терпеть не могу пустобрехов. Но и без сена никак нельзя. Сейчас каждый день дорог. Успел я возле Попова-родника с косой пройтись. На хороший стог траву навалял. Не привезу вот только. Свистнут, чего доброго. Гнилым становится народец в селе. От пришельцев, похоже, зараза пошла. А жена запилила. Терпенье вконец потеряла. В спину мне сегодня слова, словно камешки, бросила, мол, без сена в глаза не показывайся. Не пустит в избу, сказала, в бане ночуй. А что? И не пустит! Знаю её. Вот я и решил. Подмогну сегодня тебе, раз обещал. Обмоем привоз дуба, как следует, и прямиком к Попову-роднику. Покемарю там в кабине, а рассветёт лишь, на свежую силу и накидаю в тележку сенца. Не выдохнусь если, так в охотку ещё косой помашу. Приглядел там же делянку себе путёвую. Прокосом её пометил, чтобы другие знали, не посмели влезть. Позарится кто – узнаю, разговор с ним серьёзный будет!

– Зачем откладывать важное дело на завтрашний день, давай сегодня привезём. До ночи ещё ого-го сколько времени, – внимательно выслушав товарища, вошёл в его положение Павлов. – Зачем тебе лишний скандал в семье?

– Можно бы. Только поиссякли мы с тобой силёнками. Не осилим, пожалуй. Плесни-ка ещё. Хорошо пошла вроде водочка. Как раз для восстановления сил.

– Вдвоём, ясное дело, не осилим, – не отступал Павлов. – А компанией справимся. Можно и нынешнюю бригаду задействовать. Отдохнули небось от дубков и от магарычёвой водки отошли. Порядочно уж времени прошло, как разошлись.

– Так их же хмелить нужно. За «спасибо» у нас не принято дела делать. А я, как назло, на полной мели. Не только по деньгам, но и по бензину. Крепко прижали нас в последнее время с горючим. Никак не свыгадаю на выпивку, как раньше бывало. Еле-еле по мелочам закрываюсь. На рыбалку, скажем, съездить. Тебе вот помочь… Нет, без выпивки не получится.

– Организую.

– Тогда поехали. Мигом я бригаду соберу…

Успели дотемна привезти сено. Посидели хорошо. На другой день Павлов вновь решил посвятить себя осинниковской сенозаготовке, чтобы потом разговоров не было. Косил с Осинниковым на пару, намахался с непривычки до ломоты в плечах и пояснице. Потом с той же компанией и накошенное вдвоём сено возил. Опять же при собственном водочном наливе.

«Ничего не поделаешь, – успокаивал он себя, доставая очередные поллитровки из всё больше пустеющей сумки с водкой. – Иначе не скоро вытащишь Осинникова в лес. А без его помощи дуб ещё дороже обойдётся. Самое неприятное, без дуба строительный процесс застопориться может, чего Мостовой, слышал, сильно не любит. Возьмёт, чего доброго, и сроки перенесёт. Заказчиков-то у него хватает. Многие строиться взялись. Бани, веранды, как сговорились, стали обновлять и новые ставить».

Всё же успели они вовремя за дубом съездить, с запасом ровных дубовых распилов привезли, не тормознули Мостового.

– По такому случаю не грех и у речки посидеть, детство вспомнить, – сразу же после разгрузки привезённого дуба предложил Осинников, видимо, настроившийся на долгое застолье. – Поехали к пруду. Здесь, во дворе, не дадут нам по душам поговорить.

– Верно подметил, – согласился с ним Павлов. – На твою машину мигом набегут незваные гости, словно мухи на сладкое – вдруг рюмка-другая перепадёт! Так ведь уже было однажды, когда я с твоей подачи контроль над собой потерял, для всех твоих дружков праздник устроил. В результате чего и день тот, как говорится, коту под хвост кинул, ничего полезного не сделал по хозяйству, и потратился здорово, угощая привлечённых тобою набежавших гостей. Не мог же я тебе отказать?! Так что не хотелось бы повторения подобного.

– Не повторится такое. Одни посидим.

– Отогнал бы машину. Незачем лишний раз светиться. Гаишники, сам знаешь, частенько наведываться стали. К чему за руль пьяным садиться?

– Скажешь тоже. Не пьянствовать же едем, а посидеть на природе, по душам поговорить. Так что не будем время терять.

– Хозяин-барин, – не стал настаивать на своём Павлов. Он быстренько собрал снедь, две поллитровки положил. Хотел ещё одну из оставшихся четырёх прихватить, но раздумал. Вполне достаточно и двух будет для быстро пьянеющего в последнее время Осинникова. Не обидится, поди? Знает, как сильно потратился на него при заготовке сена.

До пруда не доехали. Прямо за селом укромную ложбинку облюбовали, где машина с зелёной будкой удачно маскировалась в зелени веток и береговой травы, несмотря на сухое и жаркое лето радующей своей сочностью.

Выпили по паре рюмок, разговорились. О речке больше, о прошлом её и настоящем. Время от времени Павлов наливал в рюмки. Себе чисто символически, поскольку устал уже от водки, благо в наступивших сумерках Осинников не замечал этой примитивной хитрости. Но угодить всё же не смог товарищу.

– Всё, что ли? – Осинников пнул опустевшую вторую бутылку.

– Хорошего помаленьку. Сам же говорил, не пьянствовать едем, прошлое наше вспомнить.

– Одно другому не мешает. Добавить бы.

– За рулём ведь?!

– Ерунда! Впервой, что ли? – хорохорился Осинников, сильно захмелевший, нервно завертел в пальцах пустую рюмку. – Парочку бы таких в самый раз было.

– А потом куролесить всю ночь по селу и другим деревням? – подначил его Павлов. – Не молодой уже. Полста на носу. Пора бы и за ум взяться, остепениться.

– Зря так-то поучать, – явно недовольный Осинников перестал вертеть рюмкой и вдруг забросил её далеко в речку.

– Вот это точно зря, – спокойно выговорил Павлов. – Она-то чем виновата?

– Пустая потому что! А ты, гляжу, зажмотился, стекляшку пожалел, – и не успел Павлов собраться с ответом, как Осинников снял наручные часы и тоже запустил их в речку: – Понял? Я не жадный!

Пьянея на глазах, он понёс всякую чепуху, не раз чувствительно цепляя Павлова.

– Темнеет уже, – прервал его бестолковщину Павлов. – Домой пора. Садись. Через Куроедовку поедем. К тебе ближе, и меньше по селу рисоваться будешь.

– Никакой Куроедовки мне не надо. По Ильменёвской улице поедем.

– Незачем понапрасну рисковать, свалимся ещё с запруды.

– Я свалюсь? Да за кого ты меня принимаешь? – Осинников и не думал прислушаться к дельному предложению товарища. – Не бойся. Не я буду, если до твоей тёщи в целости и сохранности не доставлю. Не впервой.

– Поехали, коли так, – не стал настаивать на своём варианте Павлов. – Только без лихачества давай рули…

…Пока допилили на первой и второй скоростях, совсем стемнело. Густо высыпавшие звёзды располагали к высокому, возвышенно-светлому, но с подобным никак не вязалась пьяная настырность Осинникова.

– Хочу ещё выпить! – заглушив двигатель у павловской тёщи, потребовал он. – Вынеси!

– На сегодня хватит, – твёрдо сказал Павлов. – И так хорош! Давай заводи, до дома провожу.

– Без провожатых обойдусь. А ты зажал? Жмотишься?

– Не столько водки жалко, сколько – тебя. Поехали.

– Не вынесешь – не поеду!

– Тогда будь здоров! – не выдержал Павлов пьяного упрямства Осинникова. – Некогда мне с тобой словами понапрасну перетягиваться и торговаться как на базаре. Ёмкость наполнить надо. Днём, сам знаешь, давление воды слабое. Бывай!

Он выскочил из кабины, в сердцах дверцей хлопнул.

Не уехал Осинников, следом за ним во двор притащился, пуще прежнего пристал:

– Между прочим, без меня ты эту ёмкость не заимел бы. Не договорился бы ты с нашим сантехником. Так что рассчитывайся сейчас, пока выпить сильно желаю.

– Сколько за неё пить можно? – попробовал призвать его к справедливости Павлов. – И до сантехника пили, и к сантехнику с охапкой водки приехали, и после обмывали. Запамятовал? Вполне возможно. Ты же тогда так набрался, что мотоциклом за угол сарая сантехника зацепился. Чуть до смерти не зашиб меня. С месяц после того бок ныл… Забыл?

Не вразумлялся Осинников. Одно у него на уме было: выпить – и всё там! Не унимался он, до прямого оскорбления дошёл.

– А не пошёл бы ты на ху… тор бабочек ловить! – потерял всякое терпение Павлов, почти силком вытолкал вконец охамевшего Осинникова со двора, за ним калитку закрыл, ломиком подпёр.

– Достанется же мне со строительством, если даже друг детства такое выкаблучивает, – вздохнул он. – Действительно, не так просто, оказывается, самые простые вопросы решать, не говоря уже о спасении родников…

…Пусть и со скрипом, всё же тяжёлые, довольно нудные, не видимые со стороны подготовительные работы были завершены к оговорённому с Мостовым сроку, и мастер со своей семейной бригадой приступили к делу.

Споро действовали они. За две недели, с фундамента начав, сосновые стены подняли, из неплотно подгоняемых досок-сороковок настелили потолок, называемый черновым, на который положили утеплительный слой.

Утеплением в селе служили опилки, скапливающиеся в колхозной столярке, или же плотный слой тестообразной глины, замешанной на мелкой соломе. Павлов, которому по договору с Мостовым предстояло самому производить утеплительные работы, предпочёл второй, более надёжный в противопожарном смысле вариант.

Этот вариант был хорош тем, что необходимой обмякиненной соломы хватало у зековского двора и, забирая её, он делал ему доброе дело по очистке улицы. Да и глиняный карьер оказался неподалёку, откуда по заказу односельчан, с таксой – бутылка водки или две бутылки самогона за ковш, возили глину на «Кировце» колхозные трактористы-шабашники. Такое устраивало Павлова. Не нужно было лишний раз кланяться Осинникову или кому-либо другому по транспорту.

Два ковша он взял, на улице свалил, чтобы в негодность пришедшие деревянные ворота лишний раз не открывать и во дворе не тесниться.

Как раз и жена приехала из города на выходные.

– Вовремя ты, – обрадовался ей Павлов. – Теперь всю глину разом сомнём и вместе с потолком и стены обмажем. Главное, водки привезла. Без неё здесь – настоящая труба!

– Разве кончилась водка?

– Всю потратил. На глину вот даже занять пришлось.

– Ну, даёшь! Пьянствовал, что ли?

Павлов не стал отчитываться по расходу, заметил только:

– Посмотрим, насколько ты за два дня потратишься. Много привезла?

– И не думала.

– Так я тебе и поверил. – Павлов понёс тяжеленные сумки в избу. – Приятная тяжесть! Как только довезла? На базе брала, как и те?

– Да без водки я… Продуктов накупила.

– Шутишь? – не поверил жене Павлов, открыл сумки, не нашёл водочные бутылки, закричал, заикаясь: – Я же про-сил! Эх! Без ножа за-а-резала! Как же теперь-то?

– Купим здесь.

– Здесь?! Да сюда водку не завозят. За ней в райцентр ехать нужно. А когда? Времени в обрез, дыхнуть некогда! Да и не по карману она там, намного дороже базовой. Не миллионеры же мы?! А дешёвую всякую самопальную дрянь покупать не собираюсь. Не хочу людей травить! Э-эх! Без ножа зарезала!

– Выкрутимся.

– Как хочешь выкручивайся. Только без моих «строительных» денег. Хорошо, если на материалы их хватит. Железо на крышу и ворота требуется, доска на пол…

– Да успокойся ты! – взвинтилась и жена. – Без твоих строительных выкручусь. Подружки помогут. Стоит ли из-за этого нервничать. Только-только строиться начал, а смотрю, издёргался уже. А ещё речку спасать собрался!

Подкол жены охладил Павлова.

– Действительно, понапрасну вскипел, – улыбнулся он, обнял жену. – Всё, всё, милая. Видишь, успокоился… С приездом!

Глиняные обмазочные работы на селе одни из самых тяжёлых. Заготовка самой замазки – тем паче. Павлов не понаслышке знает о том. В детстве ещё каждое лето босыми ногами втаптывал он мелкую подсыпаемую матерью солому в обильно политую водой глину. До отъезда в город после окончания школы, успел и поясницу поломать на помочах по изготовлению саманных кирпичей, где глину мяли на большом кругу и обязательно лошадями, тремя – как правило.

– И сейчас приличный круг получается, без лошади вряд ли обойтись, – прикинул он, оглядывая привезённую глину, спросил у подошедшего подмогнуть раскидать её Зекова:

– Как посоветуешь мять?

– Не ногами же!

– Где же коня раздобыть?

– У Петровича попроси под мою ответственность. Иначе не даст. Лучше будет, если сам покружит на собственном Седом. Тогда и я за вилы возьмусь. Лишними вилы не будут. Поворочать глины-то придётся будь здоров! Хороший круг получается. В четверо вил бы с ним сладить… С мужиками договорился?

– Успею. Главное, с конём решить.

– Советую не откладывать с мужиками… Не один ты строишься на улице, расхватать быстро могут. Возьми во внимание и то, что на глину не очень-то идут. Сам знаешь, весёлая работка!

– Учту…

За разговором и дело сделали. Из двух глиняных куч одну образовали с углублением в серёдке, куда от колонки резиновый шланг протянули, воду включили.

– Пусть отмокает, – сказал Зеков. – Следи, чтобы вода, заполнив приямок, не убежала, да поливай помаленьку по всему кругу до полной пропитки глины. Легче и быстрее мяться будет.

Отблагодарив соседа за выполненную работу самогонкой, раздобытой женой, Павлов дошёл до Петровича, на семь утра на завтра с ним столковался по лошади с ним же самим в седле. К этим же семи часам он Васютина с Черновым пригласил, родственником своим, работающим на колхозной ферме, но согласившимся на пару часов подойти в самом начале, на всякий случай договорился.

Однако не вышло у него по-задуманному. К назначенному времени никто из приглашённых не объявился. С полчаса напрасно прождал их Павлов.

– С Зековым ясно – спит. Разбудить просил, как все соберутся, а остальные что же? – недоумевал он. Не выдержал, к Петровичу первым делом постучался: – Проспал?

– Да нет. За куревом вот зашёл. – Петрович, предпенсионного возраста сухощавый мужик, бросил в рот сигарету, протянул пачку Павлову. – Угощайся.

– Не научился пока.

– Молодец! – похвалил его Петрович, подпалил сигарету огоньком зажигалки, затянулся не спеша, дымком дыхнул. – Ждёшь, вижу – нервничаешь. А у меня, как назло, незадача вышла. На ночь загнал я Седого в загон, чтобы с утра под рукой был. Утром сегодня глядь, а коня-то нету. Сам ли Седой дверные жердинки сбил? Помог ли кто? Не знаю. Прошёлся поблизости, не сыскал его. Далеко, видать, подался. Такая вот незадача вышла. Извини уж. Раз так получилось, схожу в медпункт на укол. Потом поищу основательно гуляку. Потерпишь?

– Со временем у меня в обрез. Народ вот-вот подойдёт на помочь.

– К Шумнову тогда иди. Не пасёт он сегодня.

– Мог бы и не темнить, – догадался Павлов о хитром отказе Петровича подсобить конём, но вслух не высказался, сознавая своё нынешнее положение временщика в селе. Не хозяйственный селянин Петрович от него, городского, зависит, а он от Петровича. Впрочем, от безлошадных Васютина и Чернова тоже. Первый коня не дал, двое других – не пришли, как обещали…

Шумнов был дома. Узнав, с чем к нему Павлов, с ходу показал на ногу:

– Не могу. Видишь, ногу подвернул. Ступать больно.

– Жалко! – ему и себе посочувствовал Павлов. – Может, покружишься всё же потихоньку или лошадку дашь? Само собой разумеется, рассчитаюсь.

– Можно бы дать, – заметно смягчился Шумнов от обещанного расчёта. – Только боязно. Загонишь ещё лошадку по неопытности. Не моя ведь она, сам понимаешь, акционерная.

– Зеков порулит. Устроит?

– Ему доверю. Пусть придёт с половиной расчёта. Ногу подлечу.

– Сделаем, – догадался Павлов о востребованной литровке спиртного.

Он поднял спящего Зекова и с предоплатной бутылкой самогонки проводил его за лошадью. Сам же отправился за обещалкиными.

Ни с чем вернулся. Одного дома не застал. Другой в мастерские при нём срочно засобирался, похоже, как и Петрович в медпункт. К третьему не допустили даже по-родственному. Мол, прилёг только что. Всю ночь на базе прорвавшийся водопровод чинил. Мол, и рассчитывать на него не стоит, опять на базу ему…

– Ровно спецом все! – удивился этому Зеков, успевший привести лошадь. – Выходит, всерьёз обиделись за слабый последний твой магарыч. Вот жуки!

– Так и хмелить-то особо не за что было, – в свою очередь удивился Павлов. – Лишь немного самана перетаскали да остатки сосны ошкурили.

– Неважно. Главное, выполнили ведь работу.

– Не должны бы обидеться. Всем одинаково наливал, на сынков и пасынков не делил. Ты же не осерчал?

– Если честно, тоже тогда не против был рюмку-другую дополнительно пропустить. Не возникал потому, что отрабатывал за водку, занятую перед тем.

– Понятно. Коли так считают, отказали бы, а не темнили.

– Урок, видно, решили преподать. Не гляди, что алкаши они. Цену себе держат! – усмехнулся Зеков, окурок от предельно выкуренной сигареты выплюнул, примял кирзовым, давно не знающим гуталина сапогом. – Ну, да ладно. За них сработаю. Где на лошади, когда и вилами… К обеду сомнём. Одно условие: хмели тоже за троих! Идёт?

– Идёт. Только не к чему излишне горбатиться. За Сергунком схожу, отпрошу у матери на пару часов. Не вовремя она заставила его избу снаружи красить. Подможет немножко и то – дай сюда! А там, глядишь, обещалкины придут или кто другой подвернётся.

– Могу крестника позвать, – очень кстати подключилась к проблеме жена Павлова. – Сходить?

– Стёпку, что ль? – уточнил Зеков. – А чё? Годится! Здоровый детина!

Лошадь упрямо не желала влезать на размякшую за ночь глину, всячески увёртывалась, на дыбки вставала. Но Зеков упорнее оказался, загнал-таки её в самую серёдку круга почти по брюха, заставил послушно топтаться.

– Настоящий ковбой! – невольно восхитился Павлов ловкими действиями наездника. – Мне такое не под силу.

Несмотря на две тюремные отсидки, Зеков во многом нравился ему. «Не будь Зеков шебутным, – рассуждал он, откидывая с расползающегося края круга тяжёлые глиняные навильники, – самому бы Мостовому не уступил и головой, и руками. Толковый всё же, ничего не скажешь! Да и характером не злой, не изверг какой-то, не душегуб. Всего-то за мешок сворованной колхозной дроблёнки в первый раз за решётку угодил, во второй раз – за флягу бражки, что с напарником по шабашкам на пару „позаимствовали“ у местного фермера, между прочим, у которого и шабашили на постройке сарая. В добрые и терпеливые бы женские руки его, глядишь, совсем у него по-иному всё сложилось. Словом, не до конца потерянный человек. Хотя бы потому, что после двух отсидок не очень-то к нему тюремное прилипло, другим сидевшим в противу, к блатному воровскому жаргону тюремному даже не пристрастился».

Подошёл Сергунков, к работе подключился. Правда рвения не проявлял, больше за резиновый водяной шланг держался, чем за вилы.

– Да кинь ты его в серёдку, пусть льёт себе! – прикрикнул на него Зеков. – Солому неси.

Слушался Сергунков, но не перетруждался, а с приходом Стёпки, энергично задвигавшего вилами, и вовсе устранился от работы.

– Слинял! – в смехе выказал Зеков желтоватые от неудержного курения зубы под аккуратно стриженными усами. – Видно, глину ворочать – не электродом по железу водить. Сгоняй-ка за ним, Стёпка, за ручку приведи. Допинг ему водочный вольём и вилы в руки. Заодно и сами по стаканчику пропустим.

– Не стоит звать, – заступился за Сергункова Павлов. – Без него управимся. Пусть докрасит, матери угодит. Потом легче мне будет на ворота его оторвать. Там-то без него, сварного, точно не обойтись.

– Убедил, – согласился Зеков. – А стаканчик всё-таки наливай.

– Не возражаю…

Поддалась глина, с измельчённой соломой смешивалась, заметно приобретала надлежащий вид.

– Как? – спросил Зеков о готовности глиняного теста у Шумнова-отца, подошедшего стрельнуть сигарету.

– Пойдёт, – определил тот.

– Не смялась ещё. Соломки маловато, – возразила ему прихромавшая со двора тёща Павлова. – Лопаться будет, как подсохнет.

Послушались её, ещё натаскали соломы. Зеков вновь закружил на лошади, с трудом переставлявшей ноги.

– Хорош! – пожалел лошадку Павлов: чего доброго свалится, скандала не оберёшься. – Стёп, воду включи, лошадку мыть будем…

К обмазке приступили, как и планировали, сразу же после обеда. Без заминки начали. Женщины дружно собрались, и мужского полку прибыло – Борисов со свежими силами влился.

С чернового потолка взялись, предварительно доски только плотно застлали. Конвейером работали. На хозяйских правах Павлов ключевую обзорную позицию занял. Стоя на окрайке потолка, ближнем к смятому кругу, принимал тяжеленные, полные глиняным тестом вёдра от Зекова и Стёпки, передавал Борисову, который таскал их дальше к женщинам. Ударно трудились, с настроением. На одном дыхании, считай, с потолком справились, к обмазке внутренних стен приступили.

– Эка, погнали! – спохватился вдруг Зеков. – Про допинг даже забыли.

– Действительно, – рассмеялся Павлов. – Надо же так увлечься! Давайте перекурим.

– Не сбивайте с ритма своим перекуром, – не подумали даже остановиться женщины. – Что хотите делайте, а глиной обеспечьте.

– Придётся без отрыва от производства действовать, – выбрал золотую середину Павлов. – Закидайте-ка наших ударниц замазкой, а я выпивон организую.

Он застелил в тени мазанки на зелёной «гусиной» травке клеёнку, вынес выпивку и холодную закуску:

– Прошу самообслуживаться!

…Добрую половину внутренних стен помазали. Могли и больше, но не стали подгонять дранкующую перед ними стену бригаду Мостового, дали спокойно им гвоздить планки.

На следующий день ещё веселей трудились. В том же составе. Лишь молодого Стёпку, наломавшего вчера за двоих, Павлов не стал тревожить, да Борисова заменил Васютин, как выяснилось, бывший вчера на другой помочи.

– Что же так-то? – укорил его Павлов. – Не обещал бы!

– Нехорошо вышло, – потупился взором Васютин, не отказался от похмельного стакана. – Сегодня с лихвой наверстаю.

Надо сказать, сдержал он данное слово. Глину чуть ли не бегом носил, сам в отдельные моменты мазал. Даже по хилости быстро закачавшись от допингов, он работоспособности не терял.

Не отставал от него и Зеков. Попивший вволю вчера, особенно вечером после первого обмазочного дня, с утра пораньше как следует поправивший больную голову, он был в духе, помогал женщинам мазать по верху стены как самый высокий ростом.

Весело, с песнями отработали, весело и за столом посидели по завершении…

На следующее утро Павлов провожал жену в город.

– В конце твоего отпуска подъеду на окончательную обмазку и побелку, – сказала она.

– Постарайся с кем-нибудь из наших, кто сюда соберётся, водку передать, – попросил он. – Никак без неё не обойтись.

– Убедилась. Трёхлитровую банку самогона и пол-ящика водки за два дня употребили. Не жалко. Большое и нужное дело сделали. И неплохо вроде бы получилось. Стены ровненько помазали, без трещин. Жаль, с огородом не разобрались. Сорняки там вовсю командуют, и жуки на картошке краснеть начали.

– Вот по железу на крышу решу, вплотную огородом займусь. Не до него всё. То одно, то другое… Еле за огурешником успеваю следить. Зачастую в сумерках уже или при лунном свете вожусь, когда заполняю водой ёмкость.

– Не лучше ли с колорадскими грызунами вначале расправиться. Съедят ведь картошку. Крыша, думаю, потерпит. При такой жаре как раз и глина основательно просохнет.

– А если дождь?

– Откуда ему взяться! Им не пахнет даже.

– И я о том же Мостовому сказал, когда он с железом на крышу заторопил. «Дело хозяйское, – усмехнулся он. – Но на грех и грабли стреляют». Случай из своей практики он привёл. Тоже потолок мазали, только в три раза больше нашего по площади. Тоже в сильную жару было. Потом, обильно выпив по завершении обмазки, спать спокойно легли. А дождь ровно поджидал, как из ведра ливанул. Просыпаются они, глядь, а с потолка по стенам ручейки глиняной окраски текут. Укрыть бы потолок чем-нибудь приемлемым поскорее, а ничего под рукой-то подобного нет. Ни брезента, ни толи-рубероида, ни шифера или жести… Пока бегали – необходимое искали, треть глиняной обмазки смыло… Так что сегодня же до председателя колхоза нашего, или, как его, акционерного общества, дойду. Машину в город попрошу. Не откажет, пожалуй, для тёщи, с подросткового возраста колхознице, инвалиду к тому же.

– Охота тебе кланяться. Езжай вечерним автобусом в город к племяшам своим, чтобы с утречка с ними по магазинам и базам проскочить, не торопясь и по вкусу, по деньгам необходимое выбрать. Племяши и привезти помогут.

– А дельная ведь мысль. До автобуса и жуков успею потравить, и потолок, на всякий случай, остатками толи и старым шифером накрыть.

Так он и сделал на следующий день. Быстро со всем справился. За добрый час до прихода автобуса собрался, впервые за свой нынешний отпуск оделся по-выходному.

– Похудел-то как! – удивился он при этом, новую дырочку в брючном ремешке проколол. – Стройным стал, как кипарис. Никакого гербалайфа не надобно.

На огород сходил, на попадавших замертво с картофельной ботвы жуков посмотреть. До речки заодно прогулялся, где родник когда-то струился. Теперь не то что чистозвонного его увидеть, подойти к тому месту оказалось невозможным без топора, настолько всё заросло на подступах к нему заматеревшим репейником, крапивой и с трудом вырывающейся вверх из цепких объятий ветловой поросли. Через эти дикие заросли не проглядывалась даже сама речка.

– Ничего, ничего, милая, – скорее себя, чем её, успокаивал Павлов. – Зазвенит скоро твой родниковый звоночек, о начале добрых перемен в твоей многострадальной жизни оповестит. Потерпеть лишь малость надобно, грязным силам не позволить горло твоё насмерть перехватить. Слышишь?

– Слышу, слышу, – пожурчивала где-то там за дикими зарослями речка, мутной водой соскальзывая, как знал Павлов, с основания бывшей запруды во впадинку, куда в своё время струил серебристую водичку и родник. – Дождусь, дождусь ли?

– Обязательно, милая, дождёшься, – шептал Павлов. – Никак нам без тебя нельзя. Иссякнешь ты, и нам – конец! Уже на всё большое село лишь с пяток родников осталось, откуда питьевую воду можно брать. Колодцев давно нет, водопроводом заменили, который успел прохудиться трубами, наскоро в своё время проложенными, отчего с водой ещё хуже стало. И, кажется, никому до этого дела нет, словно постояльцы последним днём живём. Но поймёт каждый, очень скоро поймёт, до чего мы дожили? Спохватится и власть, засуетится… Продержись только сколько надо. Слышишь?

– Слышу, слышу. Продержусь, продержусь ли?

Растревожил себя Павлов думой о неприглядном настоящем и неизвестном будущем Ильмень-речки, но всё же не забыл о своём насущном сегодняшнем. Увидел запыливший по дороге из райцентра жёлтый автобус.

– Наш рейсовый, – узнал он его, на часы глянул. – По расписанию идёт. Значит, через полчаса обратно будет.

Он стряхнул с наглаженных брюк желтоватую травяную пыльцу и повернул от речки к тёщиной избе, несколько преобразившейся с начатой пристройкой, лишь малой части того, что собрался он сделать на родном подворье.

– Осилить ли мне задуманное? – тревожился он. – Отстроюсь ли в запланированные сроки, чтобы потом к родной природе потянуться, помочь ей по возможности? Или же, подобно роднику, заглохшему на огороде без пригляда, самому без необходимой поддержки ослабнуть духом и телом сдать, пока и вовсе не сникнуть?

Тёплое место

Сваленную на подталый мартовский снег завидно белую, крепкую капусту, к тому же недорогую по цене, брали нарасхват, и скоро на месте хрусткой горки кочанов остались одни лишь капустные листья.

В этой куче, быстро прихватываемой окрепшим к вечеру морозом, неспешно, словно вокзальный бомж, рылся вполне благовидный старик. Сложив отобранное в матерчатую сумку, чуть прихрамывая, он отправился к перекидному мосту. С двумя передыхами одолел лестницу, остановился наверху подымить дешёвой сигаретой.

С моста, высоко и длинно нависшего над железнодорожными путями, хорошо просматривалась на обе стороны крупная станция с действующим и строящимся вокзалами, с различными служебными и техническими сооружениями.

Сход с моста выводил к локомотивному депо, где начинал он работать после окончания железнодорожного училища, о котором ему напоминает сохранившийся ремень из кожзаменителя с выдавленными на литой бляшке буквами Ж и У.

Из высокой трубы деповской котельной необычным деревом пророс дым, сейчас, при закатном солнце, разноцветный: в основании тёмно-фиолетовый, к середине – сиреневый, дальше – розовато-жёлтый почти до самого верха с чуть скошенной ветром расплывчатой кроной, белёсо сливающейся с небом. Подобных дымов-деревьев проросло множество, поскольку пристанционный район и по названию, и по сути Промышленный, и этаким дружным колком они поднимаются над ним. Больше всего дымов, естественно, над ремонтным заводом, куда из родного депо вынужденно перевёлся он перед самой пенсией…

…В аварию угодил. Несколько часов без сознания на морозе пролежал, выброшенный из кабины тепловоза при ночном столкновении с другим таким же в глухоманной казахской степи. Министерская комиссия не усмотрела его вины, но по состоянию здоровья врачи категорически запретили ему садиться за тепловозный контроллер в кабине машиниста. Помороженные пальцы цепкость потеряли, частенько не слушались. Спасибо заводскому начальнику по кадрам, под свою ответственность направил его на железнодорожный участок, где и тянул он машинистом маневрового тепловоза до увольнения, не считая недолгой работы напоследок сторожем в одном из административных зданий…

Любуясь дымами, старик бережливо докурил сигарету. Похромал дальше по бетонному настилу моста.

– Капустки взяли, Егор Кузьмич? – спугнул стариковские вязкие думы тёплый женский голос. – Дайте понесу. Тяжело ведь.

– Не тяжело, Катерина, – узнал он заводскую кассиршу. – Листочки одни. У магазина подобрал. А вот спуститься подмогни, дочка. Ступени сильно скользкие, а пальцы одеревенели словно. За перила не удержаться.

Молодая кассирша легко подхватила его под руку, свела по скользким ступеням вниз, поинтересовалась содержанием сумки:

– Кроликам?

– Самим с бабкой на щи отобрал. Свежие листочки, чистые. Пойдут для нас. С деньгами худо. Пенсионные недавно вот получили, сразу же дочке послали, на лекарство внуку. С кровью у пацана неладно.

– Серьёзная болезнь, – посочувствовала она.

– Нехорошая, сказывают. К тому же с зятем нам не повезло. Мало того, что дочку далеко увёз, – к водке быстро пристрастился. Не выдержала дочка, развелась. Одна теперь с больным сынишкой. Еле-еле концы с концами сводит, – разоткровенничался старик. – Переживаем за неё шибко. Потому сильнее всё гипертония бабку давит.

– А что же вы, Егор Кузьмич, сторожить бросили? Приработок как раз бы кстати был. И место было тёплое, не то что в литейном цехе, где сквозняки гуляют и дышать нечем. Знаю, дядька мой немного поработал там. Рассказывал.

– Так и я знаю. Перед уходом с завода предлагали туда. Отказался. Не по моему здоровью. А с места, как ты говоришь, тёплого-то меня сократили. С Нового года ещё. Начальник вызывал, что Ивана Васильевича сменил. Усатый такой, с лысинкой. Как его? Фамилия такая огородная, неблагозвучная…

– Паслёнов, – подсказала кассирша, – Эдуард Палыч.

– Во-во. Извинялся за сокращение. Мол, не может за мной это место сохранить… Мол, упраздняется оно…

– А сам с ходу оформился на это место, – не сдержала свои эмоции, перебила его кассирша. – Ну, Эдичка! Ну, даёт!

– Не может быть, – усомнился старик. – Путаешь ты что-то, Катерина.

– Нисколечко! – обиделась даже кассирша. – Сама же сторожевые ему выдаю. Дошли бы до него, Егор Кузьмич, ситуацию свою обрисовали.

– Попробую, – пообещал ей на прощание Егор Кузьмич, не очень-то поверивший услышанному: разве позволит большой начальник до сторожа опуститься и его, заслуженного ветерана, обидеть?

Посомневался он, но всё же собрался к Паслёнову: попытка не пытка! Выбрился, приоделся. С трудом добирался. По морозу. К тому же с ветерком.

Долго дожидался Паслёнова, следом за ним протиснулся в дверь.

– Погоди, дед, – остановил его хозяин кабинета, с мороза занявшийся выщипыванием сосулечек из отвислых усов. – Срочные дела решу и позову.

Егор Кузьмич дисциплинированно стал ожидать приглашения. К Паслёнову входили и выходили посетители. А его всё не звали. Пришлось ему напомнить о себе.

– Эдуард Павлович, не забыли обо мне?

– Сказал же, позову, как освобожусь! – недовольно глянул на него Паслёнов, точно ржавыми буравчиками просверлил. Барственно развалившись в кресле, он сидел за столом с распушенными уже усами, с прилизанной волос к волосу жидкой причёской. Похоже, смилостивился к старику.

– Так что у вас? Только быстро давайте!

Не успел Егор Кузьмич высказать суть прихода, как без стука вошла расфуфыренная дамочка:

– Не опоздала я, Эдичка?

– В самый раз! – услужливо закружился возле неё Паслёнов, кивком головы указал старику на выход.

«Надолго, видно, у них», – огорчился Егор Кузьмич, нетерпеливо заходил по коридору.

– Кузьмич, ты ли? – окликнули его из угловой комнаты, где не так давно, будучи сторожем, и он по ночам бодрствовал. – Каким ветром занесло?

– К Паслёнову. Никак не могу с ним переговорить, – заглянул он в знакомую комнату, не скрыл своего удивления от появившихся здесь телевизора, холодильника и дивана. – Ого! Со всеми удобствами!

– Эдуард Палыч не может иначе, – пояснила уборщица. – Он, дочка сказывала, и в цехе такую же комнатку рядом с кабинетом своим имел.

– Разве не из пришлых он?

– Не знаю, как и сказать. И уходил он с завода не раз, и возвращался. В последнее время начальником электроцеха был. Дочка там у меня табельщицей…

Егор Кузьмич вспомнил табельщицу электроцеха, которая не пускала его к начальнику, и самого Паслёнова вспомнил, безусого тогда, отказавшегося принять его сторожем. Ещё паслёновскую пересыпанную матом истерику при нём, считай, постороннем, предназначенную кому-то на другом конце телефонного провода, вспомнил. Как сейчас услышал его тогдашнее: «Взорвать бы этот завод с его революционными традициями».

«Вот он каков, оказывается! Вчера готов был бомбу подложить под старейшее предприятие города, а сегодня о его благе высокие слова с трибуны льёт как один из руководителей завода. Быстро же переделался, словно вывеску сменил. Даже внешне изменился, как бы маску новую надел… Не скажи уборщица о нём, не признал бы». Подивившись неожиданному для себя открытию, спросил:

– Не обижает Паслёнов?

– Не жалуюсь пока. Разве ключи вот от этой комнаты не доверяет. На время лишь даёт, марафет навести. Он и в цехе, как сейчас мне, никому, кроме дочки моей, не позволял убираться. Да я и не обижаюсь, хорошо ещё на работе меня, пенсионерку, держит.

«Из-за дочки, похоже, Матвеевна держится», – вдруг плохо подумал Егор Кузьмич о Паслёнове.

– Пойду я, освободился, поди, – сказал он задумчиво. – Всего доброго тебе…

Паслёнов всё ещё любезничал с дамочкой. «Да он же смеётся надо мной, на измор берёт, – занервничал Егор Кузьмич. – Видимо, понял, зачем я пришёл. Может, и кассирша обо мне ему сказала… А я-то губы раскатал. Куда там! При увольнении он лишь хорошо говорил, чтобы по-тихому со мной расстаться. Боялся, видно, что шум подниму, пусть и бесполезный, но неприятный для него. Теперь закорневел. И ничего с ним не сделаешь. Не те времена! Такие за справедливый и добрый характер и свалили Ивана Васильевича. Э-эх!»

Сильно растревожил себя Егор Кузьмич. Не приходил бы лучше! Тяжело дохромал он до своей, первой на станции, деповской двухэтажки.

Прежде чем зайти в тесную квартиру, откуда, верный памяти о родителях – потомственных железнодорожниках, не захотел он съезжать в новый дом, передохнуть решил. Две сигареты выкурил, успокаиваясь и обдумывая, что больной жене сказать.

– Ну как? – спросила она. – Договорился?

– Знаешь, мать. Передумал я в завод идти, – через силу весело солгал он. – Нет смысла за мизерную зарплату на завод колдыбать. Корейца знакомого встретил. Столковался с ним на лето лук и арбузы стеречь. Хорошие деньги заработаю. Не пропадём!

Вася-Василиска

– Всё! Уговорила! – сдался Игорь Геннадьевич. – Но учти, согласен лишь на мужичка!

Довольная уступкой мужа, Нина Фёдоровна тотчас созвонилась с кем надо, засобиралась:

– Будет тебе мальчишка!

Котёнок оказался тёмно-серым пушистиком с белинками на грудках и лапках. В ясноглазеньком тёплом комочке угадывался рослый кот с длинным, соразмерным с туловищем, «беличьим» хвостом.

– Правда, симпатяшка? – с котёнком подступила Нина Фёдоровна к мужу, желая с первого дня сдружить их. – Позанимаешься?

– Вы как-нибудь без меня обходитесь, – не поддался на сей раз Игорь Геннадьевич. – Ладно?

– Фу, какой нехороший папулечка, не хочет с нами играться, – надула пухлые губки Нина Фёдоровна, унесла котёнка на кухню. – Ничего, Вася, не переживай. Без него, буки такого, обойдёмся, пускай в своих бумагах роется, а мы с тобой молочком сейчас побалуемся.

Она достала из холодильника пакет, подтеплила остатки молока на слабом огоньке газовой плиты и, налив в блюдце, поставила перед котёнком:

– Прошу, Вася, искушать.

Но котёнок не стал пить, отвернулся даже и затыкался по кухне, жалобно мяукая.

– Ах ты, бедненький, – посочувствовала Нина Фёдоровна оторванному от материнского соска детёнышу. – Вдобавок и глупенький. Не понимаешь, Вася, что добра тебе хочу.

Вася не хотел понимать, снова заковылял от блюдца.

– Пей давай! – вернула она котёнка, несколько раз ткнула его усатенькую мордашку в молоко. – Пей!

Добилась-таки своего, похвалила:

– Молодец, Вася! Вдосталь, гляжу, налакался. Теперь и на боковую можно.

– Перекур у меня, – заглянул на кухню Игорь Геннадьевич. – Подсоблю, пожалуй, песочек для твоего ссыкуна принесу.

– Не беспокойся, папулечка. Мы уж сами о себе позаботимся, – отквитала она за мужний отказ позаниматься с котёнком. – Правда, Вась?

– Как хотите, – кисло улыбнулся Игорь Геннадьевич. Предупредительно сыграл густыми чёрными бровями. – Не пришлось бы самой после за лопату и ломик браться. Ноябрь на носу. Вот-вот морозцем прихватит песочницу, снегом занесёт…

«Обиделся», – подумала Нина Федоровна, сменила язвительный тон:

– Без песка обойдёмся. Больно растаскивается он по всей квартире и частой замены требует. Не напасёшься! Газетными обрезками его заменим. А коли уж есть у тебя желание прогуляться, за «Китекетом» сходи. Говорят, обожают его кошки.

– Категорически против иностранщины для кота русской породы. Пусть довольствуется тем, чем сами кормимся.

– Хорошо, хорошо, – не стала настаивать на своём Нина Фёдоровна. – Даю отбой «Китекету». Тогда до базарчика пройдись за свежей рыбкой нашенской, Урал-реченской. А мы пока подремлем малость…

Стульчик, придвинутый к отопительной батарее, не устроил котёнка. Он всё сползал с него вместе с застеленными тряпками. Не лежал и под стульчиком на полу.

– Ишь, какой неугомонный! Не вырастешь, ведь! – заругала его Нина Фёдоровна, прикидывала, куда бы определить.

Сам котёнок подсказал, в пустой молочный пакет залез.

– Укрыться желаешь? Так это мы, Вася, мигом устроим. – Нина Фёдоровна с минуту-другую выбирала между хозяйственной сумкой и кастрюлей. Отдав предпочтение последней, не позволяющей котёнку выкарабкиваться из неё, что и требовалось на первых порах. Затем, выложив низ кастрюли старым пуховым платком, она определила её у батареи. Пробно поместила туда котёнка.

– Ну как? Нравится домик?

Котёнок несколько раз крутнулся на постельке и стал укладываться.

– Ага, по душе, знать, пришлась спаленка. Прекрасно! Теперь о туалете позаботимся.

Нина Фёдоровна измельчила газету на кусочки. Устлала ими дно невысокой пластмассовой коробки и перенесла туда котёнка, уже свернувшегося в клубочек.

– Извини, что подняла, – приговаривала она, – но перед сном посещение этого заведения обязательное и полезное.

Котёнок посидел в коробке, позёвывая и принюхиваясь к газетному запаху. Осторожно перебирая лапками заходил по мягкой подстилке.

– Не стесняйся, Вася, действуй! – подбодрила его Нина Фёдоровна. – Дело-то житейское.

Котёнок приостановился, поднял на хозяйку ясные глазёнки и вдруг, словно догадавшись наконец-то, что же от него требуется, засучил поочерёдно лапками. Задвигал ими всё быстрее и быстрее.

– Вот он, кошачий инстинкт, воочию. То самое врождённое, всосанное с материнским молоком, – подивилась Нина Фёдоровна действиям котёнка. – Глупышка совсем, месяца ещё нет от роду, а без подсказки, как и положено, газетку намочил.

Она подняла котёнка. Поцеловала в симпатичную мордашку и опустила в кастрюлю:

– Теперь спи, Вася, подрастай…

Хорошо рос Вася. Самостоятельность очень скоро проявил, без помощи хозяйки начал запрыгивать в «туалет», а следом – и в спаленку, которая становилась ему всё теснее, так что к Новому году уже пришлось кастрюлю более объёмистым ванным тазиком заменить.

Кормёжкой и приборкой за ним, конечно же, занималась Нина Фёдоровна сама, по своей работе имеющая возможность и днём бывать дома. Вечерами Васю в обязательном порядке держал на коленях Вадик, на что Игорь Геннадьевич частенько по-отцовски замечал:

– Со своим ребёнком тебе вот так бы нянчиться, сынок. Двадцать семь как никак…

Сам Игорь Геннадьевич, можно сказать, игнорировал кота, хотя тот, как ни странно, больше всех тянулся к нему, считавшему распространённую в последнее время моду на оквартирование собак, кошек, птичек и прочей мелкой живности за ошибочную и даже вредную человеческую привычку.

– Это же натуральный плен животных, окультуренное рабство, если хотите! – возмущался он, чудом уступивший жене по приобретению Васи.

Однако Вася очень скоро несколько расшатал его крепкие вразумительные устои. Просто вышло, непредвиденно. Однажды Игоря Геннадьевича при разгрузке срочного груза сильно прохватило на пронзительном февральском ветру. Закашлялось и засопливилось. Не придав этому серьёзного значения, на следующее утро он вновь приступил к своим заводским обязанностям. Только недолго пробыл при довыгрузке. Почувствовав в правом боку почечные колики, он вынужден был отпроситься с работы. В поликлинику не пошёл, решил отлежаться дома.

Жены дома не оказалось. До её прихода ничего не предпринимая, он включил единственную на тот час показывающую телевизионную программу, где над всем русским изощрённо издевался далеко не английский джентльмен. В раздражительности, усиливаемой непрекращающейся болью, он рывком из розетки штекера вырубил ненавистного по духу вещателя, пнул подвернувшегося под ноги кота и прилёг на диван. Чтобы как-то забыться от душевной и физической боли, стал настраивать себя на иное, приятно отвлекающее. Даже смог вырисовать в своём воображении приглянувшуюся ему новую сотрудницу отдела, удивительно пышногрудую при тонкой талии. Кажется, это помогло. И он задремал. Не услышал прихода жены.

– Идиллия – и только! – пробудился он от её голоса. Боли не чувствовалось. По всему телу, напротив, разливалось блаженное тепло, исходящее от кота, который лежал, тесно прижавшись к его правому боку в районе забеспокоившей не на шутку почки. Осмыслить происшедшую в нём перемену мешала жена.

– Как это понимать? – поразилась она мужниному диванному лежанию в рабочее время, чего никогда ранее не случалось, а ещё больше – его мирному соседству с котом, не скрыла тревогу, проступившую в карих глазах. – Набрался?

Когда всё разъяснилось, она облегчённо вздохнула, и красивое округлое её лицо засветилось радостью и стало ещё красивее.

– От Васи твоё исцеление, – заключила она и в подтверждение протянула мужу книгу. – Вот здесь пишут, что кошки могут определять больные места и обезболивать, как произошло и в твоём сегодняшнем случае. Да и по себе замечаю Васины лечебные свойства. Всё норовит он на грудь ко мне прилечь, поближе к сердчишку, похоже, поизносившемуся. Помогает.

– Не ожидал! – откровенно изумился Игорь Геннадьевич. Думал кошачье предназначение лишь в ловле мышей или, на худой случай, в их распугивании.

– Не узнали бы о том, да болезнь помогла, – перефразировала Нина Фёдоровна известную поговорку. – Тем лучше! Теперь, надеюсь, займёшься Васей?

– Обязан!

– Вот и хорошо. Раз ты дома, ещё покручусь по своим делам. Возможно, припозднюсь. Отвари пельмени. С расчётом и на Васю. Варенца ему в блюдце налей…

Закрыв за женою двери, Игорь Геннадьевич впервые взял кота на руки:

– Ну, спасибо, дружочек, за лечение. Даже не верится…

Из книги он узнал ещё об одной удивительной особенности кошек. Оказывается, они подобно людям способны на любовь с первого взгляда. Причём, отдав предпочтение одному-единственному из домочадцев, они до конца остаются верными своему избраннику даже в том случае, когда не находят взаимности.

– Извиняй, Вася, за прошлое моё невнимание к тебе, – повинился он. – Исправлюсь, наверстаю упущенное. Вот увидишь.

Не стал он откладывать добрые намерения на будущее. Решил с «Китекета» начать. Быстренько собрался в магазин, целых три пакета принёс разного содержания: рыбного, куриного, печёночного. Денег не пожалел. Надорвал все пачки, понемногу из каждой отсыпал прожаренных шариков, перемешал:

– Ешь, дружочек! Угощайся, Вася, на здоровьице…

Недолго радовалась Нина Фёдоровна такой, очень желательной ею перемене. После «Китекетов» перестал кот другую еду признавать, даже от любимого ранее яичного желтка отказывался.

– Э, да эдак, Вася, до нищеты нас доведёшь, – забеспокоилась она по-женски. – Не по средствам нам дорогое твоё удовольствие.

– Ничего, мамуська, не обедняем, – успокаивал её Игорь Геннадьевич. – Пусть хрумкает себе, пока оскомину не набьёт. Заслужил! Мы же его тягу к импортному лакомству попробуем в воспитательных целях использовать.

Сказал так Игорь Геннадьевич и действовать начал. Прежде всего, здороваться научил кота. Не поддавался Вася вначале, но куда денешься: голод – не тётка! – стал подавать лапу за «китекетские» шарики. Постепенно приучился и без вознаграждения здороваться.

Следом футбольные качества выявились у кота. Игорь Геннадьевич использовал его реакцию, подмеченную женой, на шорох развёртываемых конфетных «фантиков».

– Где фантик? – шурша красивым лоскутком тонкой бумаги с невыдохшимся сладким запахом, вопрошал он, удобно расположившись на диване, и Вася, где бы не находился, со всех ног мчался к нему в зал.

Конфетная обёртка, прослюнявленная и плотно скатанная, превращалась в мячик с «китекетной» начинкой. Мячик кидался на палас, и кот начинал гонять его, силясь раскатать и добраться до вкусной серёдки, что ему никак не удавалось. Помучившись, он с подсказки хозяина стал докатывать мячик к самому подсказчику, который и помогал ему развернуть обёртку. Это упражнение усложнялось забрасыванием мячика в труднодоступные места, скажем, на верх «стенки», куда, изрядно покрутившись в нетерпеливом мяукании, не вскарабкивался кот по ковру на стене.

Игорь Геннадьевич начал было учить кота кувырканию через голову, но в самый ответственный момент тренировки тот неожиданно перестал подчиняться, изменился до неузнаваемости, словно его ловко подменили другим, очень схожим с виду котом, до удивления тупым. Он разнежился, обмяк. Опустив пушистый, всегда лихо закрученный «беличий» хвост, стал растопыриваться задними полусогнутыми лапками и тереться о спинку дивана или ножки стульев, дурнея всё больше и больше, вплоть до надрывного крика и безобразного катания по паласу.

– Заболел, Вася? – брал его на руки Игорь Геннадьевич. – Случаем не «Китекета» ли объелся? Сколько можно хрумкать одно и то же!

На какое-то мгновение кот затихал на руках, потом начинал ещё сильнее, чем прежде, крутиться и извиваться, тыкаться в лицо в противном липком поцелуе.

– Весна на него действует, – первой определила причину такого ненормального, болезненного состояния кота Нина Фёдоровна. – Кошку желает. Слышишь, как разорались они на улице в своём кошачьем зове?

– Да не кошку хочет, а кота! – утвердительно поправила Нину Фёдоровну забежавшая к ней подруга по работе.

– Голубой, что ли, Вася? – хмыкнул Игорь Геннадьевич.

– Никакой он не Вася! По мордашке видно, что кошка. – Подруга Нины Фёдоровна взяла кота, осмотрела внимательно для подтверждения своих слов. – Так и есть, кошка.

– Кошка?! – Игорь Геннадьевич укоризненно глянул на жену. – Говорил ведь, на мужичка лишь согласен.

– Обманули, выходит…

– Что же теперь?

– Ничего страшного, – уже в дверях за Нину Фёдоровну ответила её подруга. – Два самых простых варианта есть. На улицу выпустить вольно поневеститься или женишка путёвого у кого-нибудь позаимствовать на день-другой. Пообщаются – и всё дело! Останется лишь приплода ждать.

Оба этих варианта не устраивали Игоря Геннадьевича. После ухода открывшей им глаза женщины он дал волю своему негодованию:

– Чем заразы через неё нахвататься, лучше грузило на шею да в мутную водичку. Благо её, вешней, сколько угодно. Да и тебя, Нин, не мешало бы разок-другой в ту же водичку окунуть, чтобы наперёд с мужем считалась.

– Вот, оказывается, ты какой! За пустяковую мою оплошность способен растерзать. Спасибо, муженёчек, тебе большущее! – взвинтилась и Нина Фёдоровна, оделась, взяла кошку. – Пойдём… Вася. Пусть, злюка, один сидит.

– Куда ты… её? – растерялся Игорь Геннадьевич.

– Не топить же! Определю в чьи-нибудь добрые руки.

– Попутного ветра! – крикнул по инерции Игорь Геннадьевич, но вовремя спохватился, шагнул к жене, невысокой, ладненькой, обнял, по давней привычке ткнулся своим крупноватым носом в её курносенький. – Прости, Нин. Сорвался из-за этой вот сексуально озабоченной паршивки… Привык, понимаешь, к Васе, и на тебе… Василиса Прекрасная!

– Всё же Прекрасная! – подчеркнула она, не раздеваясь прошла к ящику с медикаментами, достала валерьянку, дала лизнуть кошке, вновь заёрзавшей, сама тоже приняла. – Зря ты, Игорь, так грубо на неё. Быстро же забыл о лекарских способностях… И потом, вовсе она не озабоченная, а нормальная кошка, с нормальным желанием…

– Согласен, – как можно спокойнее продолжил Игорь Геннадьевич, – но по своей женской кошачьей сути не подходящая для нормальной городской квартиры.

– Не одна же она такая комнатная. Давай узнаем, как другие в подобных случаях поступают? – Нина Фёдоровна разделась, села за телефон.

Он поддержал жену, сам подключился к консультационным разговорам.

Советов они наслушались разных: от понятных до абсолютно абсурдных, вплоть до порки ремнём и успокоительного холодного душа. Ничего нового, для них подходящего, не нашлось.

– Остаётся одно-единственное: в деревню Васю-Василиску отвезти, к матери твоей.

– Не хотелось бы. Привыкли к ней. Может, лекарствами обойдёмся. Уколы нужные придумаем… Видишь, притихла от валерьянки. Подействовало!

– Нет! – твёрдо сказал Игорь Геннадьевич. – При всех заслугах и достоинствах не имеем права её мучить и самим мучиться. Потерпим её выходки до мая и довольно! Пускай потом в деревне, на воле по-естественному невестится. И матери твоей веселее будет.

– Так у матери есть кошка.

– Есть да не такая… Наша ведь особенная! Глядишь, и парализацию её ослабит своими лечебными способностями…

На майские праздники Игорь Геннадьевич повёз Василиску к тёще. Повезло ему, до самой деревни «жигули» подвернулись, иначе хватило бы ему проблем с кошкой в поезде или рейсовом автобусе, если за каких-то три часа комфортной езды в легковушке издёргалась она вся, зыркала во все стороны и дрожала.

– Не бойся, глупышка, – понёс он её в тёщину избу. – К своим приехали.

Тёща, заметно сдавшая в теле со времени последнего приезда Игоря Геннадьевича, обрадовалась зятю. Она засуетилась, стала было накрывать стол.

– Успеется, – остановил её Игорь Геннадьевич. – Сначала давайте с новосёлом определимся.

Он опустил цепляющуюся за него Василиску на пол, подтолкнул к тёщиной кошке, маленькой и некрасивой, по сравнению с гостьей, настолько неприятно чёрной, что даже глазёнки не просматривались, а единственно белое надлобье с носиком лишь усиливали эту неприятность:

– Знакомьтесь.

С минуту кошки разглядывали друг дружку. Первой, как и положено, осмелилась на встречный шаг черноглазая. Гостья не ответила взаимностью, напружинилась вся и неожиданно отскочила через раскрытую дверь в переднюю комнату.

Игорь Геннадьевич вернул её, пристыдил:

– Не годится такое для большой и красивой кошки. Неинтеллигентно!

Однако Василиска не вняла благоразумному слову, вырвалась из рук, вновь ускакала пружинистыми прыжками в переднюю и забилась под кровать.

– Не трожь её, – посоветовала тёща. – Пущай пообвыкнется малость. Проголодается, сама выйдет. Постепенно, глядишь, и познакомятся…

Постепенного общения между кошками не получалось. Настырное вмешательство Игоря Геннадьевича не помогало. При первой же возможности Василиска забивалась под понравившуюся ей кровать.

– Ну, и сиди там! – отступился он. – Некогда мне с тобой возиться. Дел навалом.

До вечера он убрал под грабли двор, выкопал грядки в «огурешнике», истопил баню. С удовольствием попарившись и намывшись, в одних трусах растянулся на кровати, под которой безвылазно сидела Василиска.

Кто-то громыхнул калиткой, промелькнул в окне, выходящем во двор.

– А где тёть Соня? – вошла с котом на руках родственница тёщи. – Принесла вот по её просьбе Желтка.

– В бане, похоже, – сказал Игорь Геннадьевич, успел прикрыться простынёй. – Сходи, помоги ей. И сама помойся. Воды и горячей, и холодной вдоволь. А кота оставь здесь. Дверь только плотнее захлопни, чтобы не убежал Желток-женишок.

Она так и сделала, и откормленный котяра, посмотрев на захлопнувшуюся дверь, остался сидеть в незнакомой обстановке, золотясь шерстью в слабеющих лучах заходящего солнца.

– Хорош! – оценил его Игорь Геннадьевич. – Достоин Василиски. Только как она сама-то на это посмотрит? Насилу ведь мил не будешь! Забоится ещё, чего доброго. Как бы вытаскивать не пришлось её на свиданку.

Словно догадавшись о намерениях Игоря Геннадьевича, Василиска сама вылезла из-под кровати. Присела на противоположном от Желтка уголке паласа, опоясав себя пушистым хвостом, изобразила томную красавицу.

Довольно долго сидели они неподвижно, поглядывая друг на дружку. «Да что же ты? – мысленно торопил кота Игорь Геннадьевич. – Будь же решительнее!»

Не торопился Желток. То ли непривычная обстановка тормозила его. То ли выдержку делал нужную.

Василиска не вытерпела, медленно подалась к нему, ткнулась симпатичной мордашкой в его самодовольную рожицу.

К удивлению и негодованию Игоря Геннадьевича, Желток даже не шелохнулся. Василиска безответно повторилась в поцелуе и, поджав хвост, поплелась под стол к блюдцу с ещё нетронутым ею молоком. Жадно принялась лакать.

Желток, наконец-то, проявил к ней интерес, близко подступился сзади, но та неожиданно повернулась к нему и надавала как следует лапкой.

«Одобряю! – мысленно порадовался за неё Игорь Геннадьевич. – Так и надо ему, жирному, чтобы наперёд не кочевряжился!»

Этакое Василискино неприятие, видимо, взяло кота за живое. Он машинально лизнул по донышку блюдца и заактивничал так, что Василиска еле увёртывалась от него и вскоре оказалась подмятой им. Прижатая мордочкой к паласу, она затопорщилась задом, но настырный Желток задними лапками утоптал и эту часть туловища. Пронзительный короткий вскрик молоденькой кошки возвестил о победе бывалого кота, спокойно воспринявшего и этот вскрик, и последовавшие следом удары Василискиных лапок.

Не успел Игорь Геннадьевич посочувствовать кошке, по его разумению, грубо лишённой целомудрия, как та закаталась-закрутилась по паласу в счастливом танце, то и дело привскакивая и ласково целуясь со своим первым котом. Завершив только ей, видимо, присущий ритуальный танец, чуточку лишь передохнув, она вновь потянулась к Желтку, как бы призывая к его повторной активности.

– Однако засмотрелся, – устыдился Игорь Геннадьевич своего подсматривания. Он отвернулся к стенке и незаметно быстро уснул.

Пробудился он лишь под утро, огляделся. При сочившемся в незашторенное окно голубоватом свете просматривалась тёщина не разобранная кровать. Видимо, не стала она тревожить зятя. На веранде тёплую уже ночь коротала. На стуле, приставленном высокой спинкой к подоконнику, лежал Желток. На самом этом подоконнике дремала Василиска.

Игорь Геннадьевич осторожно шевельнулся, укладываясь поудобнее, но Василиска чутко уловила кроватный скрип, поднялась, сладостно потянулась. Увидев кота, спрыгнула на пол.

Желток никак не среагировал на её движение. Тогда Василиска, привстав на задние лапки, дотянулась до него, затеребила, мол, вставай, хватит дрыхнуть. Желток открыл глаза, приподнял голову и вновь свернулся в клубок. Недовольная этим Василиска нетерпеливо затеребила его сильней. Пока не добудилась кота.

Желток нехотя соскочил со стула, так же нехотя, под явным напором Василиски в очередной раз справил свою жениховскую обязанность и, вскочив на подоконник, стал безотрывно глядеть на светлеющую улицу. Напрасно Василиска старалась обратить на себя его внимание.

– Экий тюлень! – обругал кота Игорь Геннадьевич за недостаточное внимание к Василиске. – Такую милашку обижаешь.

Желток повернулся на его голос, выждал с минуту в этой позе и вновь, ещё пристальнее, уставился в окно.

«На волю желает, – догадался Игорь Геннадьевич. – Выходит, в отличие от домашней с рождения и до сегодняшнего дня Василиски, свободолюбивому коту в неволе и любовь не в любовь».

Игорь Геннадьевич встал, оделся в спортивное и тихонько, стараясь не разбудить тёщу, выпустил кота, вынес кошку во двор.

– Привыкай к естественному, природному, – напутствовал он Василиску. – Теперь это твоя настоящая кошачья жизнь…

До самого последнего часа отъезда он терпеливо приучал её к новому, неизведанному доселе…

– Обживается помаленьку, – рассказывал он по возвращении жене о Василиске. – Правда, нелегко ей удаётся деревенское. Всё уличное внове для неё, страшит. Чуть что – со всех ног несётся в избу, как в спасительную крепость.

– Жалко её, бедненькую, – печалилась Нина Фёдоровна. – Может, вернём?

– Ни в коем случае!

– Скучно без Василиски. Привыкла к ней, словно к дитю малому…

Игорь Геннадьевич откровенно посмеивался над женой, но после напряжённой рабочей недели в первые же дни, проведённые дома бесхлопотно и спокойно, вдруг и сам почувствовал нехватку такого ласкового и умного животного, как Василиска.

– Наплывное это, временное, бездельной головой надуманное, – не придал он тому значения. – Пройдёт.

Не проходило. Неожиданно прихлынувшее чувство крепло в нём, и однажды он открылся в том перед женой.

– Значит, привезёшь Василиску, – обрадовалась она.

– Васю, сынка её от Желтка, на воспитание возьмём, – нашёл он окончательное решение. – А к Василиске в гости будем ездить, гостинцы городские привозить.

Бабья улица

В последнюю, оправдавшую свою високосность зиму приречная улица деревни стала и подавно бабьей, как прилипчиво прозвал её, родную, прижившийся в городе Вадим Бугров. Ещё троих выбило из мужицкого меньшинства.

Первым схоронили Назарыча, при серьёзной шахтёрской болезни вытянувшего всё-таки до семидесяти лет.

– Чуть что, водярой его глушу, самогонкой сверху придавливаю. На том и держусь! – любил Назарыч выказать свой селикоз вразрез скрытно язвившим языкам о сомнительной его принадлежности к угольщикам.

– Да он близко с шахтой не стоял! – упорным шепотком разносилось ими по тряпочному радио. – Документами умершего брата-шахтёра воспользовался.

Вскорости неожиданно для всех скончался одногодок и сосед Назарыча Коньков, Конёк по-уличному, одиноко и не скандально коротавший свои дни на пенсионе, начисленном за бессомнительный тракторный стаж. Только в отличие от Назарыча, перед кончиной с ранних зазимков чахнувшего в постели, Коньку не суждено было даже прилечь. Не успел он, возвратясь из магазина, куда за хлебом местной выпечки ходил, в избу даже свою деревянную войти. Во дворе, на подходе к сараю с погребком настигла его косая и так споро ткнула лицом в наметённый накануне сугробец, что задохнулся он разом и охладел раньше, чем хлебушек в мешочке возле невысокого дощатого крылечка.

– Тёплой ещё была буханка. Как чуяла, зашла, – слёзно повторялась всеизвестная Мотаня, живущая сама по себе полудева-полувдова, частенько бывавшая у Конька.

Родственники вдовствующего третий год Конька не одобряли его приветливое расположение к пьющей и падкой на чужое добро Мотане. Непредсказуемости её боялись. Видели, как легко брала она к себе на постой залётных ухажёров и скандально выпроваживала вскоре с вывернутыми карманами. Могла, как напоследки с ней случилось, даже простить побои пришлому по шабашным делам квартиранту и словно венчанная жена дожидать его, желанного, после тюремной отсидки за кражу, не торопившегося вернуться к ней.

– Не бойтесь, не совращу вашего старпёра, – смеялась она над обеспокоенными родственниками Конька. – Сковородку семечек за ночь слузгаем – и вся любовь. Спасибо скажите за моё внимание к нему, за то, что одиночество его скрашиваю…

Не тягались с нею родственники Конька. Себе дороже будет, думали. Запрошенного «спасибо» тоже не сказали. Растраченных на выпивку пенсионных денег Конька и двух пропавших банок с мёдом не простили. Промолчали они и при кончине Конька. Хотя, может, на этот раз и отблагодарить им не мешало бы Мотаню за её своевременный приход. Не увидь она Конька во дворе, попробуй найди его потом? Мигом занесло бы начавшимся сильным снегопадом и мешочек с хлебом, и самого Конька, упокоившегося в инфаркте.

Родственных, даже отдалённых связей, характерных для глухоманных деревень, Бугров с покойными не имел, но знался с ними довольно тесно. Сызмальства толкался возле, корешкуя с их ребятишками, погодками своими. Подростком, на равных с Назарычем и Коньком, в сенокосную пору добывал нелишние для многодетной своей семьи трудодни.

Не потерял он этих, годами сотканных, связующих нитей и при городской жизни. Приезжая на родину, привозным спиртом смягчал селикоз Назарыча. Подолгу сиживал и с Коньком, выуживая затаённые в нём полезные для своих научных разработок интересные откровения о прошлом деревни.

Потому-то, не подгадавший приехать на похороны земляков, Бугров первым делом, как объявился в деревне, счёл нужным побывать на их могилах. Дружков детства – скотника колхозной фермы Гришу Болотного и вынужденно отдыхающего Андрея Генычева, снятого с трактористов за размороженный им двигатель, – пригласил.

– Нежелательно сейчас на кладбище, – заметил Болотный. – Завалило его свежаком. Классно сыпал, скажу тебе! На лыжах только можно до могил добраться, и то лишь на широких, охотничьих.

– Нельзя, так нельзя, – согласился с ним Бугров. – Где помянем?

– В моём кабинете можно. Как директор базы приглашаю. Классно на сене посидим, земляничным салатом из деликатесных засохших ягод и листочков закусим.

– Не годится на базе. Помины всё же. По-человечески, за столом нужно.

– В мои холостяцкие хоромы, может? – предложил Генычев. – Никого не стесним. Спокойно, чин-чинарём помянем.

Но спокойно посидеть им не дали местные кореша. Дружно заявились, словно поджидали, когда колбаса и солёные огурчики нарежутся. Болотному такое явление не понравилось. Он вылез из-за стола, по-медвежьи, приземисто косолапя, шагнул к незваной полудюжине любителей дармовщины, поинтересовался:

– Чем богаты?

На всех оказалось полбутылки самогона.

– Всего-то?! А, ну, слушай сюда. Пустые – кругом. За выпивкой – марш!

– Отставить! – на правах обладателя спиртного и закуски отменил его команду Бугров. – Проходите, ребята. Присаживайтесь. – Недовольному принятым решением Болотному шепнул: – У меня с запасом. По паре рюмок всем нальётся. Не гоже выпроваживать. Свои же, уличные. Родня, считай.

С лихвой хватило на три налива. При скудноватой закуске и с похмельных дрожжей заметно развезло мужиков. Задымили они дешёвыми сигаретами, загалдели.

– Пора мне, – поднялся Бугров.

– Не спешил бы, Вадь, – попросил Болотный. – Продолжение классное организую.

– Нет-нет. Для помина вполне достаточно выпили. К тому же на день лишь я. Так что без меня продолжайте.

– Жаль. – Болотный нацедил из последней поллитровки две стопки, одну протянул Бугрову: – Давай, Вадь, на посошок тогда. Классную водку привёз. Верно, братаны?

Присутствующие согласно закивали, стали благодарить Бугрова за гостинец. Такое внимание к нему позволило Вадиму внимательнее приглядеться к землякам. «Какие же они запущенные! – подумалось ему. – Небритые. Волосы засалены. Лица помяты настолько, что даже алкоголем не разгладились, как бывало. Болезненность многих несомненна. Чефиркин бледен, потихоньку покашливает в углу. Явный тубик. Смуглый Воронов, напротив, совсем почернел. Сердце, видно, шалит. Иванчиков за голову то и дело хватается. Давление, похоже, его рукой водит… Словом, перестроились, надемократились!» Захотелось ему высказаться.

– Друзья! – решительно полоснул он по пьяному галдежу, выдержал паузу до установления тишины. – Земляки мои дорогие! Определённо не нравитесь вы мне сегодня. С июньского мальчишника на речке года не прошло, а глядя на вас, кажется, все три-четыре отлистались. Сдали крепко, не в обиду будет сказано. Видно, с похоронами и поминами других о своём здоровье забыли. Не годится, друзья мои! Передых от гульбы требуется. В баньке попариться и отмыться. О мужских своих достоинствах вспомнить, чтобы на нашей Бабьей улице мужским духом запахло…

Искренне говорил Бугров, с юморком вроде бы, но в самом серьёзном намерении задеть за живое, ещё теплившееся в тускнеющих душах и глазах земляков. Не зря, кажется, старался. Потупились мужики. Задумались на минуту, и то хорошо…

– За тебя особо тревожусь, – приобнял Бугров хозяина избы, вместе с Болотным вышедшего проводить его. – Бомжуешь, гляжу, под собственной крышей. Газовое отопление так и не провёл. Электропроводку за неуплату накрученных на счётчике киловаттов обрезали. Сам исхудал дальше некуда. Голодуешь, похоже? Есть, что ли, нечего?

– Ещё чего! – вскинулся Генычев. – В чулане у меня мешок муки, только начатый, ведёрко подсолнечного масла. Картошка в погребе…

– Была! – гоготнул Болотный. – Квартирант твой Иванчиков всю её, классную, к Ганьке-самогонщице сволок.

– Шутить изволите, директор скотобазы? Разыгрываете, насмехаетесь над безработным? Не пройдёт!

– Не знал, что ли? – посерьёзнел Болотный. – А я думал, с твоего согласия тащит. На хвост сесть намерился было к нему, да классно скинул он меня. Пустым от Ганьки он вышел, руками развёл. Мол, извини, Болото, похмелять нечем, еле с долгом расквитался…

– Не верю! – перебил его Генычев. – Пойдём, в погреб слазим. Если твоя правда, сегодня же самовольца взашей вытолкаю.

– Правильно сделаешь, – одобрил Бугров. – Не изба у тебя, а постоялый двор. Кому не лень днюют и ночуют здесь. Гони всех. Марафет наведи, подходящей бабёнке глянься, в хозяйки сагитируй… Всё веселее жить будет.

– Не верю, чтобы всю картошку сволок, – не слушал его, о своём переживал Генычев, зашатался к погребу.

Следом по-медвежьи затопал длинными, выше колен, валенками с галошами, Болотный.

– Погоди, – придержал его Бугров. – Без тебя Андрейка удостоверится в Иванчиковой проделке. В другом бы ты ему помог. Слишком уж тесно его дружки обложили, продыха не дают. Жалко мужика.

– Пусть только попробуют обидеть братка. Пожалуется, любого пополам согну. Есть ещё порох в пороховницах! С Иванчика и начну. Классно за картошку врежу, чтобы другим неповадно было на чужое добро зариться.

– Не совсем верно понимаешь. Не мордобойство требуется, а пригляд за Андрейкой. Точнее, подталкивание к нормальной жизни, о чём тебе, семейному, объяснять не нужно. Понятно теперь?

– Ладно. Потолкую с тракторным начальством на счёт его работы. Простят, может, вернут к трактору. Всё меньше болтаться будет, и зарплата появится. А так с чего ему толстеть-то? Попробую салом подкормить его. Классное у меня получилось сало. В четыре пальца да с мясной прослойкой.

– С питиём бы поаккуратнее.

– С этим сложнее. Сам квасить горазд.

– Тормознись, попробуй. Между прочим, тебе, Гриша, собой тоже нужно заняться. Потихонечку тоже всасываешься болотом.

– Куда денешься. Фамилия у меня такая. Ты, Вадь, классно подметил.

– Извини за аналогию. Не умышленно я, – улыбнулся Бугров. – А если по-серьёзному: тормознуться сможешь?

Болотный замялся.

– Слабо, что ли?

– Не в том дело. – Густые брови Болотного сошлись на переносице. Резче обозначились на лбу морщины. – Понимаешь, никак нельзя на сухую. С ходу авторитет среди уличной братвы потеряю. Само собою и влияние на них. Вон Жарков не пьёт, не курит, от нас шарахается, так братва его за такое уединение открыто игнорирует. При случае насолить не стесняется… Нет, не могу тормознуться. А этот, как его, пригляд за Андрейкой классный организую…

…Небо в одночасье нахохлилось наплывшими облаками, засорило снежинками. Бугров быстро шёл родной улицей, до метра приподнятой от земли обильными снегопадами, по дороге, представляющей собой длинный коридор с отвесными, в человеческий рост стенами. Стены имели боковые ответвления и ступенчатые выходы наверх, ведущие к избам. По ним безошибочно угадывались хозяева изб. Как правило, основательные подходы имели уважающие себя мужчины, и такие ответвления-коридорчики можно было сосчитать по пальцам одной руки. У одного из таких ответвлений задумавшийся Бугров чуть не столкнулся с укутанной до глаз в серую пуховую шаль женщиной.

– Пропеллер в задницу вставил, что ль? Несёшься точно угорелый, – закричала Мотаня, но узнав Бугрова, потишила. – Вадим? Откуда?

Бугров указал на небо:

– Оттуда! Не ждали, Матрёна Власьевна? А мы взяли и нарисовались!

– Как же, ждали, все глаза проглядели. Век бы не видеться! – вновь взвинтилась Мотаня, и не продолжи она, можно было бы сказанное адресовать лично Бугрову. – Серит и серит, засранец, сверху, точно пузо ему прихватило или кишка лопнула…

Смачно, в том же духе продолжила с минуту, стопорнулась виновато:

– Прости, Вадим, за язык мой поганый. Привыкла молоть со своими, что и при тебе не удержалась. Печка всё. Задымила, спасу нет. Жарко в эту зиму топила. Видно, кирпичи от нагрева стронулись, дымоход перекрыли. – Мотаня шумно высморкалась, неспешно вытерлась концом пухового платка. – Прости, Вадим… Прихворнула вот, как назло. Всё же решилась на крышу слазить. Отколупнуть глиняную обмазку трубы хотела, посмотреть, может, сама справлюсь. Не привыкла я просить. Взялась, да, видно, зря всё затеяла. Надорвалась длинную железную лестницу по снегу волочить, а как приставлять её к стене стала, так того хуже, поясницу угробила до хруста, согнуться не могу… Делать нечего, смирила свою гордыню и к соседу через два двора за подмогой пошла. К Машкову, значит. Оказалось, к Сергункову подался и пропал с концами. Я туда. Мать одна. Не знает, где они? Надеялась у Чефиркина застать, замок на двери поцеловала. Куда подевались? Точно снегом занесло мужиков.

– У Генычева они. Оттуда только.

– А-а-а! Теперь понятно. Как же сразу не догадалась. Опять, выходит, мужиков собрал. Слышала, слышала… Хвалят нашенские твои мальчишники. Наливать не скупишься, разговорить умеешь… Вот и слетаются угоститься, точно мухи на мёд. Балуешь ты их…

– Да нет, не собирал я мужиков, – удивился Бугров её осведомлённости. – Летом лишь с отпускных этот самый мальчишник организовываю. Непременно у речки. Непременно с ушицей, с костерком до утра… Остальные сборы стихийные, как и в этот раз. Собрался было на кладбище Назарыча с Коньком проведать, да Болотный отговорил, не пройдём, мол. К Генычеву зашли. Втроём сели, а помянули вдесятером.

– Как там сосед мой?

– Машков-то? В ударе. Стихи читает.

– Готов, значит. Не до трубы ему теперь.

– Почему же? По-моему, как раз до шабашки созрел.

– Хоть и мальчишествуешь ты с ними, Вадим, а сам даже не знаешь ихнюю психику. Так знай же, с нашими столковаться можно только с похмелья. Когда худо им. Смекаешь? Стопочку для затравки нальёшь – и он твой. Двигаться начинает, потому что вылечиться хочет… При кайфе, как сейчас, бесполезно с ними гутарить. Хоть на колени падай, не откликнутся.

– Интересные наблюдения. Учтём при случае. Всё же дошла бы до Машкова. Зимою с печкой не шутят.

– Ничегошеньки ты, Вадим, не понял. Сейчас сунешься, только себе повредишь. Всё равно не пойдёт, а бутылку потребует авансом. Отдашь – плохо, бегать за ним будешь по отработке. Не отдашь – ещё хуже. Припомнит при случае.

– Не ко времени, выходит, собралась, – посочувствовал Бугров тщательно кутающейся в шаль женщине, неожиданно предложил: – Слушай, а я-то сам на что? Не мужик, что ли? Идём, гляну твою трубу.

– Да пошёл ты! – закричала вдруг на всю улицу Мотаня. – Потереться захотел? Не выйдет! Не на ту нарвался! Посговорчивей ищи!

– Точно больная! – больно воспринял Бугров несуразную выходку Мотани. С минуту он оторопело смотрел ей вслед, потом догнал обидчицу, удержал за рукав: – Зачем так-то? От души ведь помочь хотел.

– Пусти! Не лапай! – вырывалась Мотаня. – Дурочку нашёл. От души, вишь, он. Если и так, кто поверит? Донесут по приезду моему ревнивцу каторжному, мигом насинявит. За ним не заржавеет! Тебе тоже, между прочим, достанется.

– Ну и дела! Чуть было не вляпался, – рассмеялся, заземлил свою обиду Бугров. – Спасибо за выручку, Матрёна Власьевна. Только с трубой-то как? Звать-то всё равно мужиков придётся?

– А где они, мужики? – нервно хохотнула Мотаня. – Твои дружки, что ль, запьянческие? Да им стаканчик сивухи дороже любой сдобной попы. Кто же к ним ревновать будет?

– Скажешь тоже! Ребята, конечно, крепко поизносились, но за себя постоят, не опозорятся перед женской красотой. Даже Машков со своей третьей группой. А Гриша Болотный, уверен, запросто в этом деле твоему хвалёному зэку фору даст. Вон какой медведь! Заломает, будь здоров!

– Ха-ха-ха-ха, – заходилась Мотаня справным телом под плюшевой, потёртой в некоторых местах шубейкой, словно хворь разом от неё отступилась. Ой, не могу. Ой, обсикаюсь сейчас! Да где уж Болоту с моим Жориком тягаться, если всё больше доярок на ферме тащатся от него. Секреты им от какой-то странной радиации Болото выдаёт, в армии, говорит, нахватался, а почувствовал только сейчас. Придумал же, Болото, оправдание, ха-ха-ха! Никак не хочет с Машковым сравняться, которого жена, не раз своими ушами через дворы слышала, несчастным импотентом обзывает. Не хочет, а куда денешься, если не маячит уже. Зря только упорно валит доярок на сено… А ты, говоришь, хват он. Заломает, говоришь, ха-ха-ха-ха!

Бугрову не понравились Мотанины суждения, за мужиков обидно стало, прервать её противный хохот решил:

– С чужой колокольни смотрите, Матрёна Власьевна, на орёликов нашенских. Со своей бы глянуть! А может, уже удосужились оценить их мужские достоинства? Вы же у нас, Матрёна Власьевна, девочка развитая. В любую сторону от золотых своих лет на двадцать захватываете. И с Жориком запросто, и старшенькими, вроде Конька, не брезгуете? Верно?

Попытка удалась. Мотаня оборвала истерический хохот, сердито сузила глазёнки на заплывшем от загульной жизни лице:

– Много будешь знать, скоро состаришься. Но для очень любопытных, вроде тебя, скажу о Коньке. Конёк-то свою фамилию оправдывал и гнал куда шустрее твоих уже совсем пропавших алкашей. Отрысачились они, с какой колокольни не поглянь. Ни на что негодные стали, даже с пьющими бабами тягаться не могут.

– В чём? По количеству выпитого?

– И в этом тоже. Хотя про живучесть толкую я, которая у баб куда выше. Асю, соседку своей бабки возьми. Знатно пьёт, сам знаешь. Частенько до упаду. До бесчувствия, считай. Во все дырки её тогда тычь, ноль внимания. И что же? Проваляется день-другой, глянь, опять колобком в свои шестьдесят по деревне катится. Или покойную тётю Нюру, ровесницу Назарыча с Коньком, вспомни. Намного бы она пережила их, не застрянь прошлогодней морозной ночью в сугробе у Коньковой избы и не засни. От Назарыча шла с бутылкой Конька повеселить. А выпила-то, поверь уж мне, она за свою жизнь поболе, чем Назарыч с Коньком, вместе взятые. Не замёрзни по-глупому, износа бы не было.

– В чём же секрет? – любопытство в Бугрове взяло верх над раздражительностью.

– Просто всё. Бабы после пьянки обязательно чего-нибудь горяченького сварганят и подкрепятся, крепким чаем души согреют. Уберутся – постираются потом, кровь в полезных движениях разгонят, настроение себе поднимут. Не то что тюлени твои, мужики квёлые. Бессемейные в особенности. Лежат в похмелье холодные и голодные, сырой водой животы тощие пучат. За счастье считают, если случайно кто-то из дружков-собутыльников подлечить заскочит. Шабашку ждут. Рвут жилы тогда, сердчишки надрывают. Или же, навалявшись за день, нервы портят на ночном воровском промысле. Опять же ради выпивки лишь. Не насытятся никак. От неё и мрут до поры до времени. Вперегонки на тот свет жмут, точно первым там больше наливают. Э-эх! – Мотаня вновь шумно высморкалась, раскричалась опять: – Чего пристал-то? Холодрынь у меня дома, а он своими алкашами зубы мне заговаривает, не даёт к Петушку зайти…

Казалось бы, ничего нового не услышал Бугров от взбалмошной женщины, но почему-то тревожнее стало на душе. Оттого, похоже, что Мотанины суждения подтверждали его собственные нерадостные наблюдения, ставящие под сомнение исполнение задумки с друзьями детства провести свои остатние годы в родной деревне, в общении с неброской, но до слёз близкой степной природой.

– Сопьются вконец, пока соберусь, – взгрустнулось ему.

С такими мыслями он единоборствовал со снежными заносами: освобождал окна бабкиной избы, пробивал проход на улицу… С такими же мыслями на следующее утро поджидал запаздывающий автобус до города. На продуваемом колким ветром взгорке стоял. Внизу пробуждалась родная улица. Глаза отыскали Генычеву избу.

– До сих пор не разошлись. Солярку, видно, вместо керосина палят, – определил он по двум бледно-жёлтым пятнам окошек. – Полный, Андрейка, безлошадник! Электричества даже не имеет. Права Мотаня: впрямь, хуже бабы…

Как бы в подтверждение Генычевой беспомощности ярко вспыхнули окна соседнего дома. «Кузнечиха встала, – представил он розовую ото сна видную женщину, не сдержался в похвале: – Хороша баба!»

Тотчас вспомнились Мотанины суждения о женской живучести.

«Впрямь, её ни годы не берут, ни алкоголь не старит, – продолжал он восхищаться Кузнечихой. – Лет десять, самое малое, пьёт. Ни муж, которого уже успела похоронить, не мог её остановить, ни учреждение, куда направляли на излечение от алкоголя и на которое она наплевала с первого дня после возвращения, не помогло, ни дети, живущие отдельно от неё своими семьями, не усовестили. Отмахнулись почти: будь что будет!»

Двухсотка в Кузнечихиной избе погасла. «Решила ещё подремать, – позавидовал ей продрогший Бугров. – С удовольствием бы сейчас к ней под одеяло нырнул… Молодчина! Пьёт-попивает, о здоровье не забывает. Генычеву бы так. Не спит вон, воняет соляркой. С таким отношением к жизни долго не протянет…»

Сказал так Бугров, приговорил словно. Только уехал он, только было его деревенские тревожные мысли затушевались городскими заботами, как с новой силой возвернулась к нему тревога звонком живущего рядышком, здесь же в городе, земляка и друга с детства Вити Мишина:

– Андрейка Генычев умер.

– Отмучился, бедолага, – почти не удивился печальной новости Бугров. – Ещё больше обабил родную улицу. Что с ним?

– Алёша звонил из Токаревки. Точно не знает. То ли головой ударился, то ли ударили… Сказал, что в деревню едет. На месте разберётся и похоронить поможет. Одноклассники они, как-никак… Мне тоже проводить бы надо. Негласно пусть, но брательником считался он мне по отцу.

Бугров посмотрел на часы:

– Успеваем на ночной. Собирайся. Свяжусь вот с начальством и к поезду.

– Не рискну. Вирус какой-то не ко времени подцепился, голову надвое разламывает, температуру под сорок нагнал… Давай на утро отложим.

– Не опоздаем?

– Не должны. Алёша говорил, на обследование Андрейку в город повезут. А это, сам знаешь, только в одну сторону семьдесят. Туда-сюда проедешь, дня нету. Глядишь, не сразу и справку дадут. Так что, думаю, в лучшем случае послезавтра хоронить будут и то, если Андрейкина сестра приедет.

Выехали только в следующую ночь. Состояние Мишина не позволило раньше. Бугров попросил у проводника вагона стаканы, достал водку:

– Помянем? Не противопоказано твоему вирусу?

– Рискнём. Наливай.

Выпили, не чокаясь и без закуски. Завспоминали о Генычеве. Им не мешали. Единственный по купе попутчик вышел вскорости. Больше к ним не подсаживались.

– Надо же так бесславно закончить земное, – сокрушался Мишин о Генычеве. – А ведь красиво начинал! В город вслед за невестой-студенткой выбрался. По душе работу выбрал. В своём строймонтаже лучшим электриком был. Руку и голову имел. Женился, квартиру получил, отцом стал… Живи да радуйся, казалось бы. Нет же! К ещё более, по его разумению, красивой жизни тянулся.

– Водкой увлёкся – вот и вся тяга!

– Не скажи, Вадь. Не выпивка для него вначале главной была. Независимости, свободы действия во всём он желал, чего, конечно же, не мог иметь при строгой и требовательной жене. Чтением книг увлёкся, что опять же не на пользу семейному ладу. К мужскому товариществу тогда прибился, само собою, не мыслимому без выпивки. Водка же, став постоянной спутницей для него, к разрыву с женой привела и в деревню направила, где он и сфинишировал вот окончательно…

До деревни добрались удачно. В тёплом автобусе ехали. Вышли на взгорке. Бугров отыскал взглядом Генычеву избу:

– Вот те на! Темны окошки-то. Точно опоздали!

– Не привезли ещё с города, – уверенно возразил ему Мишин. – При несчастном случае там хлопот с обследованием хватает. С такими безлошадными, как Андрейка, и вовсе не спешат. Вдобавок день-другой в платном морге подержат. Для поправки бюджета. Их порядки сам недавно испытал, когда братишка залился.

– Помню. В ту июльскую пору как раз отдыхал в деревне. Но тот случай, Витя, особый. Долго твоего братца не могли из воды вытащить. Почернел он до неузнаваемости. Опознание долгое потребовалось и всё прочее… Впрочем, зря спорим. Вон мать Сергунка у соломенной скирды возится. У неё и спросим.

– Вчера похоронили, – огорчила она приезжих, коротко и без излишних эмоций ответила на их вопросы. – Возили в город, спрашиваете? Возили. В тот же день вернулись. Так что ночь, как и положено покойнику перед похоронами, Андрейка в своём доме переночевал… Как умер? Всякое болтают. На Гришу Болотного больше всего валят. Может, и правильно. Почему так думаю? Сын о нём пьяно буровил что-то нехорошее, и сама видела, как Гриша волок Андрейку по дороге. Издалёка, правда. Верёвкой обвязал за шею и тянул… Кто из родни приехал? Сестра здесь. Жена и дочь, спрашиваете, были? Нет, не приезжали… Как хоронили? Хорошо хоронили. Снег возле дома и на кладбище бульдозером расчистили. Народу много собралось. Товарищ, одноклассник Андрейкин, начальник из района говорил. Поминали в колхозной столовой. Я не ходила. Не люблю на помины ходить. Сын говорил, всем и водки, и еды хватило… Как мой сынок-то? Спит. Угомонился под утро лишь. Поминали всё…

Бугров поблагодарил её за подробную информацию, извинился за отвлечение от дел. Знал, что этой пожилой, сухощавой, не по годам подвижной женщине после смерти мужа и повесившегося по пьянке придурковатого зятя приходилось разрываться на два двора. У себя хозяйствовала, не получая серьёзной помощи от сына, в свои тридцать пять с гаком не помышлявшего невестку привести матери на подмогу. Каждодневно и у овдовевшей смолоду дочери, оставшейся с двумя девочками, кружилась.

– На таких вот работящих, непьющих бабах и держится наша Бабья улица, – кивнул Бугров на понёсшую во двор весомый навильник соломы женщину. – Без них, семидесятилетних и чуть старше, мигом многие дворы захиреют, огороды одичают…

– Да, некрасиво получается, – согласился с его доводами Мишин. – Нет должной поддержки старым. Моих возьми. Братишка мой второй наконец-то после долгих скитаний по свету прибился к родному берегу, но без матери пальцем по дому не шевельнёт. Даже посаженную ею картошку не вырастит: сорняк задавит или жук съест. У бабы Веры ещё веселее. Детьми и внуками любого калибра полон дом, а на ней одной, почти девяностолетней, всё держится. Откуда только силы берёт?

– Работа их подпитывает, словно аккумулятор какой. Не могут они без работы жить. Без повседневной, посильной, не дающей крови до всяких там тромбов и прочего старческого загустеть, – сильно сказал Бугров. – Не менее важно для них осознание своей полезности и нужности, что вряд ли свойственно мужчинам. Потому-то, возможно, мужики, даже непьющие, раньше женщин затухают. На длиннющую нашу улицу, если прикинуть, одному лишь мужику за семьдесят, и то носа не кажет, больше в лёжке дни остатние проводит…

Предпоследнее февральское утро не торопилось разжигать тронутую бледной синевой тяжёлую ещё темень. В такую рань поднимать до нервной устали замотанную дорогой и похоронными хлопотами Андрейкину сестру Марину, пусть и одноклассницу, Бугров не решился. К тому же, после бессонной ночи, им самим, в особенности прихворнувшему Мишину, требовался отдых. Они так и сделали.

На кладбище отправились в полдень вместе с Мариной и её родственником Толяем, главным организатором скорых похорон.

– Не думал, что за день можно управиться с освидетельствованием. Как умудрился? – удивился вёрткости Толяя Мишин.

– У колхозного начальства измором выбил лучшую машину. В городе тоже не стеснялся во все нужные двери стучаться, – охотно отвечал польщённый похвалой Толяй. – Пришлось, правда, и горячительного кое-кому с пользой плеснуть.

По пути из ворот крайнего дома к ним вынырнул неопределённого возраста лысый дядька, с ходу подключился к разговору, словно участвовал в нём изначально. В прошлое лето Бугров смог приглядеться к этому, осевшему у местного бизнесмена, шабашнику, отменному плотнику и не менее искусному прощелыге-наглецу.

– Шёл бы ты своей дорогой, Игнатич, – попытался он оттеснить его, но поддержки, к удивлению, не получил.

– Идём с нами, – сказала Марина.

– Хорошо, что встрелся, – обрадовался даже Игнатичу Толяй. – Забегал к тебе, пригласить хотел с нашими вот гостями на кладбище сходить. Не застал.

– А я видел гостей. Догадался, пойдёте к моему другу. Поджидал здесь. Заодно тут и хозяевам помог. Пригодится при случае. – Игнатич повернулся к Бугрову для пояснения. – Денежки, скажем, понадобятся. С ними в деревне туговато. Не допросишься в долг. Мне же дают, не отказывают. На гроб Андрейке и на его помины нашёл с лихвой…

По расчищенной бульдозером дороге прошли вглубь кладбища, к могиле вновь преставившегося Андрея Генычева. Его похоронили рядом с матерью, с торца, почти впритык к могиле тестя Бугрова.

– Чуть левее бы взяли, тёщу – дай ей бог здоровья! – не поместить, – не сдержал Бугров своего недовольства.

– Виноват. Не углядел, – признал промашку Толяй. – Без меня рыли. А тёща твоя пусть живёт подольше. Помереть успеет, а если надумает, поближе к мужу подкопаем. Слово!

Постояли у свежей могилы, по-привычному помянули. Одной поллитровкой водки из взятых трёх ограничились. Под горячее, приготовленное Мариной, оставили. На обратном пути о случившейся с Андрейкой трагедии говорили. Тут уж и без того языкастый Игнатич оказался вовсе неудержим.

– Да не части, толком обскажи, – не однажды подлавливая на явных противоречивых, останавливал говоруна Бугров. – Мелешь путано. Не запомнил, видно, спьяну?

– Обижаешь, дядя Вадя! Капитальный отруб мой позже случился…

…Просто по нему, Игнатичу, выходило. Оказывается, как обычно, собрались в «директорском кабинете» Болотного, представляющем собой укромный уголок базы с бетонным полом, с двумя, разделёнными дощатой перегородкой «комнатами». В первой, большой – «зале», с разновидными ящиками вместо стола и стульев, – пили, во второй – «спальне» – после излишних возлияний культурно отдыхали на сене. Втроём в тот раз пили. Как всегда, не хватило выпивки. Игнатич раскошелился на самогон. Генычев сходил. Пока Болотный за перегородкой выбирал в сене земляничные листочки с засохшими ягодками для закуски, Игнатич готовился к разливу, никак не мог вытащить из горлышка газетный кляп. Генычев, подав Болотному кружку с водой для отмачивания земляничного деликатеса, нетерпеливо кружился возле разливальщика. Вдруг он зацепился за один из ящиков и, потеряв равновесие, грохнулся затылком о пол. Не будь Игнатич занят бутылкой с застрявшей пробкой, подхватил бы Андрейку. Появившийся Болотный поднял Генычева, попытался усадить на ящик. Не получилось. Генычев, невнятно мыча, всё сползал с него. Разозлившийся Болотный дважды как следует тряхнул неподатливого дружка и отволок на сено: «Пусть малость отдохнёт…»

Вдвоём, до появления Чефиркина с Вороновым, они одолели весь самогон. Угостившись принесённым ими таким же зельем, они о Генычеве вспомнили. Посмеялись над его быстрым отрубом. Чефиркин вызвался отвести Андрейку домой, но его не могли поднять.

– Пусть ещё поваляется, – пожалел дружка Болотный. – Скоро силос привезут. Раскидаю его по кормушкам и сам братаном займусь. Обещал же я Вадику Бугрову приглядывать за ним…

Так виделось случившееся с Игнатичевой подачи.

– Дальше не помню. Кажется, понесли Андрейку, – продолжал он сыпать словами. – Оклемался лишь под утро я в Генычевой избе. Гляжу, Андрейка рядышком посапывает. На другой койке Иванчиков храпит вовсю. Холод ему нипочём. А я к такому климату непривычный. Хотел плиту растопить, наколотых дровец не оказалось. Плюнул с досады, на улицу выскочил, прямо на Мотаню, и под её маток рысцой в свою баньку припустил. В бане я живу, – пояснил он Бугрову. – В аренду на зиму хозяин сдал мне баню эту. Кроме субботы, естественно, живу в ней, когда, само собой, он банится с домочадцами. Марафет там я навёл такой, не стыдно и гостей принимать. Приходи как-нибудь.

– Давай ближе к делу, – попросил Бугров.

– Сделаем ближе. Отчего же не сделать, – лисья улыбка скользнула по тонким губам Игнатича. – Скажу только, телевизором и холодильником обзавёлся. Электричество с линии беру, можно сказать, ворую… Так вот, значит, прибежал я к себе, в печку берёзовых поленьев накидал. Разомлел в тепле, богатырским сном уснул. Не разбуди Толяй, и похороны бы друга проспал. Не простил бы себе такое.

– От Чефиркина о случившемся узнал, – продолжал Толяй. – В колхозных мастерских он меня нашёл, огорошил: «Андрейка не дышит». По верному адресу он обратился. Кроме меня, ближе нет у Андрейки родни. Тётка Рая не в счёт. Она сама в помощи нуждается. Первым делом фельдшерицу привёл. Потом стал голову ломать по деньгам. К Игнатичу обратился. Не отказал, и за гробом в райцентр съездить согласился…

– А как же не помочь-то… – вклинился было Игнатич, но Толяй не дал ему развернуться.

– На всякий случай в районную администрацию позвонил Андрейкиному однокласснику. Правильно сделал. Большой он там начальник, ускорил с гробом. В деревне у нас давно гробы не сколачивают. Обеднял колхоз при новых порядках, доски даже не имеет…

– Для друга нашёл бы материал. – Игнатич всё же взял верх над Толяем. – Только сбить всё равно не смог бы. Дрожь пробила, аж трясло всего.

– С похмелья бывает, – усмехнулся Бугров.

– Да нет, дядя Ваня, не страдаю я пока, тьфу-тьфу, с перепою. Переживал сильно. Скорешковались мы с Андрейкой. Из-за него-то и остался я в деревне, в баньке Бузотёра, как уже говорил, хозяина моего, прописался, хотя Андрейка обиделся на это. Мой дом – твой дом, говорил… А гроб дорогой. Не у всякого большие деньги займёшь. Мне же не отказывают. Знают, Игнатич не бала-бала какой-то.

– Я, извиняюсь, – не выдержал Мишин трескучего бахвальства. – Если вы такой умный и красивый, почему же не позаботились о друге? Не в баню свою бежать бы надо, а к врачу. Может, успелось бы. Как же так некрасиво получилось?

– Да я… Да он, – забормотал Игнатич, явно не готовый к ответу. Толяй выручил его:

– Не успелось бы. Слишком сильным был удар. От Болота всего можно…

– Нет-нет, Андрейку никто не бил, – перебил его пришедший в себя Игнатич. – Зряшное, Толик, не выдумывай. Упал он. Зацепился за ящик и грохнулся.

– Всего можно ожидать от этого Болота, – продолжал Толяй, словно не слышал Игнатича. – Редко какая пьянка с его участием заканчивается без последствий. Зверь зверем становится.

– По пьяни точно, дичает, – согласился Бугров.

Случай ему вспомнился, подтверждающий эту самую дикость. Сидели они как-то прошлым летом у речки. Спиртишком, привезённым им, баловались, родниковой водой запивали. Потихонечку набрались как следует. Болотный подбил на борьбу. Постепенно шутейное переросло в настоящую схватку. Интеллигентному горожанину с деревенской закваской дважды удалось взять верх над лучшим уличным силачом. Оказавшись на лопатках во второй раз, пьяный Болотный ожесточился и в бешенстве стал душить противника, рвать уши, пустил в ход ногти и зубы. С трудом вырвавшись из объятий озверевшего дружка-соперника, Бугров счёл нужным уйти подальше от греха…

Вспомнил и продолжил:

– Но, уверен, черепная травма Генычева не от его руки. Не в правилах Гриши бить более слабых. Тем более, если нет повода, как было в тот злосчастный вечер. Верно, Игнатич?

– Всё путём было, и нечего выдумывать всякое. Упал Андрейка неудачно башкой и всё там. Чего уж теперь-то! – гнул своё Игнатич.

– Убийца получит своё, – тоже на своём стоял Толяй. – Участковый наш уже пытал Болотного. Для заведения уголовного дела ему лишь заявление нужно в письменной форме от сестры пострадавшего. Тогда всё по полочкам разложится: и как Болотный пьянку организовал в рабочее время, и как бил Андрейку, и как добивал, волоча по кочкам…

– За такое волочение действительно судить нужно, – вырвалось у Бугрова. – Надо же дойти до такого!

– Не стану настаивать на следствии, – вздохнула молчавшая всю дорогу Марина. – По пьянке всё случилось. Она ведь привела к трагедии. Её бы, пьянку эту, и осудить по самой строгой статье.

– Золотые слова, Марина Николаевна! – И тут всех опередил Игнатич, как показалось Бугрову, разом повеселевший: – Поддерживаю. Вот отмечу Андрейкину годовщину и сам завяжу с питиём…

За столом ещё одну щекотливую тему развили. Толчком послужило недоумение Мишина по поводу забывчивости о жене и дочери Андрейки:

– Денег на телеграмму не нашлось, что ли?

– Сам не догадался, другие не подсказали, – оправдывался Толяй. Он доразлил остатки первой бутылки, отвинтил пробку другой. – К тому же Андрейка, сколько помнится, со мной о них никогда и не заговаривал. А может, и хорошо, что не потревожили. Было бы за чем ехать. После Андрейки, кроме вот этой саманки, ничего не осталось. Денег на дорогу прокатали бы больше, чем выручили от её продажи.

– Зачем избу продавать? Лучше мне отдайте, – неожиданно для всех прозвучало обращение Игнатича к Марине. – Не насовсем, если жалко. В аренду как бы. Отремонтирую я её, как друг мой хотел. Память о нём останется, Марина Николаевна, и приезжать куда будет. Как на это смотрите?

– Ловкач! – засмеялся, заходил вывалившимся через брючный ремень животом Толяй. – Только ловчее видали. Живи уж в своей благоустроенной бане, пока Бузотёр держит… Ишь чего захотел! Кто же при живой родне чужому избу отдаст. Память об Андрейке будет крепче и дольше, если свои в его избе жить будут. Дочку с зятем приведу, к примеру. Нечего нам тесниться вместе.

– Я, извиняюсь, о дочке Андрейкиной забыли, – вмешался Мишин. – Без неё, прямой наследницы, вопрос об избе просто-напросто не разрешится.

Ему возразил Толяй. Игнатич подлил масличка. Заспорили.

Бугров, вслед за Мариной, поднялся из-за стола, помог ей вынести грязную посуду, кивнул на расшумевшихся мужиков:

– Расходились-то как! До драки не дошло бы.

– Шкуру неубитого медведя делят. Дом на бабке числится. За своей пьянкой братец вряд ли удосужился переоформить его на себя. Тем более без денег не оформили бы. А где они у Андрейки? Так что единственной наследницей по праву являет бабкина дочь Рая. После уточнения в райсобесе и решим с ней по избе. По всей видимости, она переедет сюда из своей развалюхи, на которую всё равно зарятся родичи её умершего мужа.

– Одна живёт?

– Одна. Не дал Бог деток. Давно бы ей в материнский дом перебраться. Глядишь, под её приглядом и Андрейка кормился бы нормально и пил меньше.

Бугров закачал головой.

– Сомневаешься, что ли?

– Никаких сомнений. Правильно ты говоришь… О другом я. Одним мужиком меньше стало, ещё одной бабой пополнится улица…

После компота Бугров с Мишиным, поблагодарив хозяйку за поминный обед, стали прощаться.

– Торопитесь? А я, Вадим, хотела с тобой о встрече с одноклассниками потолковать. Круглая дата в этом году. Собраться бы?!

– Зайду попозже, – пообещал Бугров. – Потолкуем.

Они направились к Болотному на базу.

– Хорош Толяй! Умышленно не отбил телеграмму жене и дочери Андрейки. Побоялся, помешают ему по-своему распорядиться освободившейся избой, – возмущался Мишин, ещё не остывший от жаркой перепалки за столом. – И Игнатич этот, опарыш залётный, нагло цепляется за дом, точно покойный ему завещал оставшееся.

– Напрасно нервы тратишь. Андрейка не хозяином в избе жил, а обыкновенным постояльцем, наравне с Иванчиковым, считай. За покойной бабкой она числится, и прямой наследницей получается тётка Рая. Её-то и собирается Марина сюда перевезти.

– Серьёзно? – не сразу поверил Мишин. – Красиво, ничего не скажешь! Эх, Андрейка, Андрейка…

Болотного на базе не застали.

– Недавно через огороды двинул напрямки, – подсказал им встретившийся Чефиркин. – Затаренный был дроблёнкой. Значит, вернётся скоро… Курнём?

Мишин достал сигареты, щёлкнул зажигалкой. Задымили. Само собою, о Генычеве разговор повели.

Чефиркин начисто отрицал несчастный случай.

– Грохнули его, – утверждал он. – Непонятно только – кто же? Кроме Игнатича с Иванчиковым вроде бы некому. За что? – тоже вопрос.

– Болотного не берёшь в счёт? Не он ли Андрейку по мёрзлым кочкам волок? – удивился его уверенному обвинению Бугров. – На Иванчикова, гляжу, крепко накатил…

– У Гриши три алиби. Во-первых, при Андрейкином падении он отсутствовал. Во-вторых, Андрейкина голова скособочилась только к утру. Вечером же, своими глазами видел, вполне нормальная была и шейные позвонки целы. В-третьих, с вечера, как приволок Андрейку, в Генычевой избе он больше не заявлялся. Иванчиков же как раз командовал здесь ночным парадом. С него и спрос, да не спросишь: пропал Иванчиков, в город, видели, укатил. А всё-таки больше на Игнатича думаю. Не случайно, ох, далеко не случайно носило его ночью. Не могла Мотаня обознаться, хотя винные градусы основательно её мотали. До белой горячки ей ещё далеко…

– Про шейные позвонки сочинил, что ли? – засомневался Бугров в правдивости услышанного. – Толяй словом о них не обмолвился.

– Да ну его, Толяя! Похоже, не стал он дожидать осмотра, бумагу попросил подходящую нарисовать, что и сделали ему с его же слов. При деньгах и выпивке такое не проблемно.

Чефиркин стрельнул ещё одну сигарету и откланялся, оставив друзей в полном недоумении.

– Настоящий детектив получается. – Бугров увидел на огородах повернувшего к базе Болотного. – Может, Гриша, разъяснит?

– Очень некрасивый случай. – Мишин допалил вторую сигарету, закашлялся. – Ни за что мужика убили…

– Не убивал я, – простыло гнусавил в своём «директорском кабинете» Болотный. – Не видел даже, как он упал. О чём говорили? Не прислушивался. Мололи что-то вперемешку с матюгом. Трудно было подозрительное уловить – говорливые оба… Почему волок Андрейку? Не всю дорогу. Почти донесли мы его с Игнатичем. Немного совсем осталось, как напарник просил передохнуть. До ветру ушёл и исчез куда-то. Одному неудобно было нести, вот и воспользовался верёвкой, что всегда при мне. Сено для дома ею увязываю… За шею не цеплял. Дурак, что ли? Под мышками пропустил и потихоньку доволок до избы. С Иванчиковым занесли его, аккуратно на кровать положили. Пару минут передохнул и на базу вернулся…

Расспрашивал Мишин. Бугров слушал, при сумеречном уже свете, просачивающемся в единственное окошко закутка, оглядывая место происшествия. В его воображении медленно вырисовывалось случившееся. По всему услышанному за день выходило, что между Игнатичем и Генычевым произошла перебранка, кончившаяся падением последнего…

– Покажи, где лежал Андрейка? – попросил он Болотного и, когда тот указал место падения на приличном расстоянии от ящиков, сказал: – Так я и думал. Не без помощи Игнатича это случилось. Твоей вины здесь, Гриша, не вижу.

– Спасибо, Вадь…

– Андрейкину сестру благодари за то, что заявление на тебя не подала. А надо бы, за волочение травмированного человека по кочкам!

– Спасибо ей. Вам спасибо, братаны, что не отвернулись от меня. Пришли вот, поддержали. А то впору было верёвку достать и петлю свить, – чуть не плакал Болотный, уже изрядно выпивший. – Не откажите за такое по рюмке принять. Не самопальная водка, заводская. У порядочных людей взял. Не откажите!

Бугров глянул на часы:

– Уже не могу компанию поддержать. Вдвоём посидите…

Февральский вечер сгустил свои краски до темени. То тут, то там засвечивались окна изб. Подключённая к электролинии Генычева теперь изба ничуть не уступала по яркости окон Кузнечихиной.

Марина к приходу Вадима успела прибраться. За какие-то считанные часы изба буквально преобразилась. Прикосновение женской руки чувствовалось во всем. При ярком электрическом свете, не включаемом здесь годами, перемена казалась особенно зримой.

– Не ошиблись ли мы случаем? – Бугров остановился в дверях передней. – В Генычевый дом попали?

– В Генычевый, Генычевый, – довольная произведённым эффектом в тон ему откликнулась Марина. – Не стесняйтесь, проходите.

На большее её не хватало.

– Только Андрейки нет дома. Съехал он. В другой дом съехал и навсегда! – дрогнула она голосом. Пожалуй, первая за два последних дня подкрасившая было губы улыбка притухла. Из потемневших глаз выкатились слезинки, готовые скатиться по припудренным щекам к заметно обозначившимся морщинкам возле рта. Не успели.

– Всё! – промокнул их своим платком Бугров. – Всё! Хватит слёз!

Он обнял Марину, бережно усадил на один из двух чудом сохранившихся в этой разграбленной избе стульев с высокой спинкой:

– Всё! Достаточно горевать. Сам он себя туда торопил. Не хотел в таком вот домашнем уюте жить.

Он снял свои руки с её переставших вздрагивать плеч, прошёлся по поскрипывающим половицам, одёрнул скатерку стола, выставленного на середину, спрямил загнувшийся уголок оконной тюли.

– Не обвыкнусь никак, – вновь польстил он хозяйке. – Надо же такую красоту навести! Как умудрилась только?

– Кое что из городских излишеств прихватила для тётки. Сгодилось как раз. Каждой безделице применение нашлось, настолько избу подчистили эти… как их лучше назвать-то? – Марина подбирала более точное слово.

– Квартирантами, может? – предложил Бугров. – Они же безвылазно дневали и ночевали здесь. Иванчиков, продавший свой дом на пропой… Игнатич, бывавший здесь чаще, чем в своей бане…

– Не то… Не подходит. С квартирантов польза какая-то бывает. А с этих что возьмёшь? Одни расходы, сам видишь. Даже штор, повешенных мною в предыдущий приезд, не оставили. Закусывали, что ли, ими?

– Шторы, говоришь, на закусь пустили? Сжевали без приправы? – не сдержался, рассмеялся Бугров, довольный улучшением её настроения.

– В мае же приеду, тётку сюда перевезу. Иначе полный разгром избе учинят. Рамы повыдёргивают, двери поснимают…

– С них станется. Ничего святого. Никакой души. За бутылку спиртного на всё готовы. Резкий разлом в жизни произошёл. Напсевдореформились! Надерьмократились! Разве таким было это же поколение буквально десять – пятнадцать лет назад? Разве о таком «светлом» будущем мечтали мы на выпускном балу?

– Как давно это было, а словно вчера. Собраться бы всем нашим выпуском, друг на друга посмотреть и послушать. Пока все живы, кажется…

С добрый час они вспоминали своих одноклассников, разъехавшихся по всей стране, теперь, после преступного сговора в Беловежской Пуще трёх псевдопатриотов, помимо расстояния, разделённых ещё и границами и национальными распрями. Первоначальные действия по задуманной встрече наметили.

Незаметно к личностному повернули. По старой дружбе откровенно, не скупясь на хлёсткие выводы, говорили.

– Так и думала, не всё тебе удалось, – посочувствовала Марина неудовлетворённому сделанным Вадимом. – Из-за любимой жены, между прочим. Как знала! Помнишь, перед женитьбой ещё предупреждала, что не пара она тебе. Не послушался. Одомашнила, заземлила она в тебе творческое, крылышки посвязывала…

Бугров не стал поправлять Марину. Не столько из-за осознания довольно веской её правоты, сколько из-за нежелания показаться удачливее её.

– Моему жизненному предназначению не сравниться с твоим. Бог с родителями не дали мне таланта. Но даже установленную на посильной высоте планку не преодолеваю вчистую, – бичевала она и себя. – К тому же радиационный Чернобыль мужа вконец обессилил. Ни работы теперь у него, ни здоровья… Орден лишь взамен, как в насмешку вместо денег, недавно вручили. На чёрный юбилей вспомнили…

Вадим вглядывался в её кругловатое милое лицо с чуть вздёрнутым прямым носиком под золотящимися при ярком электрическом свете зеленовато-карими глазами, пытаясь угадать желанное волнение. Но эта желанность ничем не выдавалась, что сдерживало его, и только при уходе, в тёмных сенцах, осмелился он, робея по-мальчишески, почти наугад коснуться её пухлых губ своими и шепнуть:

– Может, оставишь?

– Нет! – категорически, слишком поспешно выдохнула она, выдав наконец-то своё волнение. Не сдержавшись, не справившись с ним, прильнула к Вадиму сама. – Не обижайся… Нельзя… Только не сегодня…

– Может…

– Иди…

Мороз успел набрать хорошие градусы. После тёплой избы, выпитого и волнительного состояния Бугров не сразу почувствовал морозную колкость. В распахнутом полушубке он довольно долго стоял у закрытых на запор дверей в напрасной надежде на их открытие. С огородов резко дохнул порывистый ветер, заставил запахнуться и повернуться к нему спиной. При развороте по глазам полоснул свет из окна соседней избы. Стёкла, как бы специально не зашторенного до конца окна, начинали только ткаться узорами. Через них Вадим увидел готовящуюся ко сну Кузнечиху.

«Не постучаться ли? – дёрнуло его бесовское. – Не пропадать же такому аппетитному добру?» Он было шагнул к зазывному окну, но тотчас тормознулся. «Вот, оказывается, какой ты бабник!» – обругал он себя в тоне жены, устыдился и, быстро развернувшись, вышел со двора на улицу.

Окна Генычевой избы были темны.

– Умаялась, – польстил Бугров своему мужскому самолюбию, уязвлённому отказом Марины сблизиться. – До того ли ей, право…

Всё же осадок неудовлетворённости оставался. Требовалась его срочная вытравка, и Вадим в буквальном смысле заставил себя переключиться на другое, совсем противоположное. О мужиках родной улицы вновь задумался. Об их коротком веке, уготавливаемом ими самими. Подсчётом занялся. Неутешительные для мужиков итоги подвёл. До сорока лет баланс между противоположными полами как-то ещё соблюдался, хотя хилость мужчин уже начинала просматриваться без врачебного взгляда. Рядом с деревенскими мадоннами с цветущими лицами, богатыми телами, их мужья выглядели просто пацанами. После сорока лет картина становилась удручающей. Один мужик на пять баб! К тому же и тот через одного непоправимо квёлый…

Настоящее исследование получилось, достойное широкой огласки, отражающее жизненный и духовный уровень населения Бабьей улицы в последние десять – пятнадцать лет, в первую очередь, мужского.

Рассуждая таким образом, Бугров прогуливался по родной улице. Время было позднее, никто ему не мешал. Лишь у Назарычевой избы его окликнула Мотаня!

– Вадимчик! Как хорошо, что встрелся! – обрадовалась она ему. – Будет кому душу излить.

Она дыхнула устоявшимся перегаром, пустила слезу:

– Мой-то писульку прислал. Не приедет. К другой прикобелился. Пить вот с горя заставляет. Зашла к Назарихе, в долг попросила. Не даёт, старая карга. Найдёшь двадцатку, Вадимчик? Выручишь?

– Домой тебе надо, Мотя. Отдыхать, – пытался урезонить её Вадим. – Бай-бай надо.

– Так и сделаем. Возьму сейчас бутылку и пойдём ко мне. Теперь я свободная женщина.

– Нам не по пути, – построжал Бугров. – Бывай!

– Пожалел деньги, – закричала Мотаня. – И ты, оказывается, такой же, как наши мужики-жмоты. За бесплатно лишь норовите…

Вадим поспешно сунул в её руку полсотни:

– На вот. И на выпивку, и на похмелку.

– Какой ты… настоящий мужик! – потянулась к нему Мотаня.

– Иди, пока не спит Назариха. Не пустит потом.

– Пустит! За деньги никуда не денется…

Бугров решил проводить Мотаню. Мороз сильно поджимать начал, чего доброго, замёрзнет. Но в последний момент передумал: выкинет ещё какой-либо фокус, объясняйся потом, что не верблюд, быстренько отступил за горку сдвинутого бульдозером снега.

– Вадимчик? Где ты? – окликнула его вышедшая с двумя поллитровками в руках повеселевшая Мотаня.

Постояла, озираясь.

– Убежал. Побрезговал мной, чистюля хреновый. Как и мой тюремщик отказался. Ладно. Не пропадём! Мотя ещё ничего баба. Мотя ещё найдёт себе. Пойду выпью как следует. Отосплюсь. Баньку истоплю и в район поеду, на базар. Жениха искать. Найду. Обязательно найду…

Продолжая бормотать, она направилась к своему дому.

Бугров повернул к себе. «Здесь не соскучишься, – подумал он. – То ли ещё будет!»

Далеко заглянул он в своих рассуждениях, но не знал, что действительность превзойдёт все его жестокие прогнозы. Никак не мог предвидеть он, что так скоро, летом уже, захлебнётся кровью Чефиркин, что в зиму смертельно скорчится на холодном полу опившийся Воронов, что настырная Мотаня привезёт-таки мужика из райцентра, но и тот буквально через полгода прикажет долго жить подготовившимся уже следовать за ним поредевшим мужикам с Бабьей улицы…

Гравий

Настырный зов из приоткрытых дверей избы проник в пристройку, взбудоражил устоявшуюся ночную тишину. Пробудившийся Хмельнов, не отошедший как следует от изрядно выпитого накануне самогона, всё же быстро сообразил что к чему.

– Опять грохнулась, – беззлобно буркнул он, догадавшись о причине бабкиного зова, крикнул ответно: – Сейчас я.

Только в сей же час не получилось у него. Не то чтобы с кровати подняться, шевельнуться даже не мог, словно крепко-накрепко привязанным лежал на правом боку.

– Не понял? – удивился он удерживающейся в постели силе, безуспешно дёрнулся резче, до боли во всём теле. – Не сплю, выходит, – встревожился не на шутку, лихорадочно стал припоминать.

…Хмельнов отпуск взял в мае, с расчетом параллельно с огородной копкой-посадкой и обновление бабкинского двора продолжить. Вслед за срубленной из осиновых стояков пристройкой к избе и сложенной из бэушного самана веранды с деревянной банькой внутри решил он мазанку-кладовую взамен сильно покосившейся старой справить. Материал набирался. Заминка выходила лишь с гравием, нужным и для неотложного усиления каменного, выкрашивающегося фундамента избы, в своё время не скреплённого цементным раствором. Требовался зернистый гравий, какового в ту пору ни в местном, разваливающемся, как и бабкина мазанка, колхозе, ни в соседних хозяйствах не оказалось. Ехать же за ним на дальний карьер не позволяла Хмельнову скудноватая зарплата заводского инженера-технолога. Оставалось – махнуть в деревню, что рядышком совсем, через каких-то пару ковыльных косогоров да озимое ржаное поле, благо попутная машина подвернулась. Не отказал ему собравшийся как раз в те края на собственной грузовой «газели» Илья Масленцев, безо всяких там хмельновских институтов зашибающий приличные бабки на перевозочной службе у самарских бизнесменов. При всём том Масленцев умудрялся частенько прикатывать с берегов Волги-матушки к Ильмень-речке, речке своего детства, на выходные, а то и на всю неделю.

Как и обещал вечером по приезду, на следующий же день в полдень подъехал он к Хмельнову, городившему забор, заторопил:

– Поехали. Время – деньги.

С ними увязался их уличный кореш, языкастый Петя Афигенов, известный всей округе как Невыездной. Оправданной была кличка. Действительно, безвыездно жил он в селе, чем гордился и вполне обоснованно упрекал подавшихся в город дружков за разрыв с родиной.

– Будь моя воля, на пушечный выстрел не пущал бы я вас, изменников. Пользы никакой от вас, только других тревожите.

Сегодняшнее отклонение от своего безвыездного принципа объяснил желанием помочь Хмельнову.

– Строится человек, глядишь, и возвернётся домой пенсионным песочком родной дворик посыпать. Не совсем, выходит, пропащий он для села. А как ты на это смотришь? – обратился он к Масленцеву. – Слабо за Мишей пойти. Капиталы проклятые не пускают?

Масленцев не среагировал на подкол, усмехнулся лишь снисходительно и прибавил газу. Промолчал и Хмельнов, не поверивший в трудовые намерения земляка-краснобая. «Скорее от скуки собрался, – подумалось ему, – чтобы один из двух выходных дней скоротать да вечерком у выгруженного во дворе гравия на „гусиной“ травке за пивком с воблой посидеть».

Вскорости Афигенов сам подтвердил эту догадку. Отнюдь не вдохновлённый предстоящей скорой работой, о чём напоминали грохочущие на ухабах лопаты и вёдра в кузове, он повернулся к Хмельнову:

– Технику бы сообразить. Два-три ковша черпнём и шабаш! Спин не поломаем и время сэкономим.

– Дело говорит, – поддержал его Масленцев, тоже не любитель повкалывать. – Есть кому пособить?

– Через дядю Игната попробую.

– К нему и завезу. Потолкуешь с ним о технике, а мы тем временем с Петушком к родне моей сгоняем на часок. О рыбалке на субботу договорюсь. В самый раз будет к приезду жены с ребятишками на новой «десятке», только что купленной…

– Во-во! Я и говорю, нечего вас, капиталистов, в село пущать, – не дал тому дохвастать, своё лыко в строку ввернул Афигенов. – Жируете, машинами обзаводитесь и нашу рыбку норовите выловить. Не так ли?

Масленцев не ответил. Оставшуюся дорогу проехали молча, каждый думая о своём.

Дядя Игнат встретил племянника с распростёртыми объятиями, прослезился даже на радостях:

– Глазам не верю! Наконец-то! Грешным делом, думал, забыл дядьку.

– Виноват. Никак не получается погостить. То одно, то другое. Вот и сейчас мимоходом.

– Как так? В кои веки заглянул – и на те: здрасьте – до свидания!

– За гравием я.

– Подождёт твой гравий.

– Машина не может ждать. На попутной, можно сказать, приехал. Втроём не скоро накидаем. Если бы трактор с ковшом… Как, дядя?

– Сделаем, – не задумался даже дядя Игнат, словно загодя готовился к ответу. – Перекусим вот и до Пашки-экскаваторщика дойдём. Зови-ка своих дружков.

– Отъехали они. Час мне на поиски трактора дали.

– Целый час? Отлично! Не будем время терять. Давай проходи к столу, присаживайся. Встречу нашу желанную, долгожданную отметим.

– Не лучше ли с трактора начать, – остановил Михаил захлопотавшего дядю. – Вдруг искать придётся?

– Никуда Пашка не денется. Возле дома он свой «Беларусь» держит. На соседней улице, рукой подать. И спроса на него сейчас нет. Точно знаю.

– Коли так, можно и перекусить по-быстренькому, – сдался Михаил. – Чем помочь?

– Вот это по-нашему, по-хмельновски. – Дядя Игнат выложил на стол домашнюю колбасу, копчёное сало, хлеб, вооружил племянника ножом. – Нарезай, а я в огород за зеленью сгоняю.

Через считаные минуты они уже приступили к трапезе.

– Не многовато ли? – Михаил опасливо покосился на полуторалитровую пластмассовую бутылку, отнюдь не с «Живой водой», как гласила этикетка.

– С такой закуской в самый раз. – Дядя Игнат аккуратно наполнил гранёные стаканы мутноватой жидкостью, поднял свой для чоканья: – За встречу!

Непривычный к такой порции младший Хмельнов, вслед за старшим, одолел-таки налитое, заморщился:

– Крепка, зараза! Первак?

– Горит. – Дядя придвинул ближе к племяннику чашку с кислым молоком. – Хлебни-ка. Помогает. На сало жми. Копчёным жирком желудок смажешь, никакие градусы не сладят.

– За неделю, как приехал, охотку на сало сбил. А вот от домашнего деликатеса собственного приготовления не откажусь. – Похрумкав сочной редиской, гость потянулся к вкусно пахнущей, крупно нарезанной домашней колбасе.

– Тоже годится, – поддержал его хозяин. – Пусть не ахти хороша видом, зато питательна, скажу тебе.

Сам же он предпочитал тающее во рту сало и зелёный лук. Выпили по второй. Языки развязали. Было им о чём говорить, давненько не виделись. При этом дядя Игнат не забывал свои хозяйские обязанности: закуску добавлял, самогон наливал.

– Не до гравия будет. – Гость слабо пытался остановить каждый новый налив, чем лишь раззадорил хозяина.

– Обижаешь, Миша, нашу фамилию. Как зараза к заразе не пристанет, так и хмель Хмельновых не возьмёт.

– Трактористу бы оставить.

– И для него найдём.

…Паши-экскаваторщика дома не оказалось, как и «Беларуся» с ковшом.

– К мастерским покатил, – подсказала им, не по-деревенски нарядно одетая в будний день приятная молодая женщина.

– Спасибо, соседка. Дай тебе здоровья и жениха богатого.

В колхозных мастерских и нашли тракториста у трактора со снятым двигателем.

– Когда успел? – удивился старший Хмельнов. – Только ведь у дома стоял.

– Канава освободилась. Вот и решил загнать «Беларуську», снизу на картер её посмотреть. Похоже, потёк. Заодно решил и в дизеле вал и поршневые кольца сменить, – трезвый Пашка-экскаваторщик оказался куда говорливее подвыпившего друга. – А что за срочность?

– Племяшу подсобить хотел, гравия с речки черпнуть.

– Неувязка вышла. Стукни ты в окошко, когда проходил мимо, тормознулся бы с ремонтом. Не к спеху мне было это дело затевать.

– Знать бы. Надолго заехал?

– С неделю повожусь, раскидался коли. Хотя, если невтерпёж тебе, поднажму, дня через три выкачусь.

– Постарайся уж. За мной, сам знаешь, не заржавеет.

Переговорив с трактористом, старший Хмельнов приобнял младшего, огорчённого неудачей:

– Осечка вышла, племяш. Бывает. Двинем-ка ко двору, поллитровку Пашкину оприходуем.

– Куда ещё нам. Отдал бы ему.

– Не в наших интересах. Заводной Паша мужик, заправится малость, заведётся, не скоро заглушишь.

– Может, их подлечим? – Михаил кивнул на молодых механизаторов, явно с похмелья, с одной дымящейся папироской на двоих мающихся у раскрытых ворот мастерских. – Размяться с гравием предложим.

– Бесполезно.

– На водку и курево деньжонок им подкину. Лишь бы согласились.

– Попробовали бы не согласиться! – выказал свой местный авторитет дядя Игнат. – Только не наскрести вручную гравия. При нынешнем безденежье народ на дармовое кинулся. Не успевает речка камешки намывать. Так что на привычном берегу возле моста песок лишь гольный. Другое же галечное место очистки требует от нанесённого половодьем всякого хламу. Без ковша, Миш, никак не обойтись. Да ты, Миш, не горюй. Будет тебе гравий через три дня. Терпится?

– Куда денешься. Подождём. Хотя времени в обрез. Да и с машинами, сам знаешь, не просто сейчас.

– Сказал же – будет тебе гравий через три дня. Организую всё и сам привезу. Заодно и с тёткой увижусь.

– Хорошо бы.

– Так и будет, племяш. Не переживай. А теперь – шире шаг. Твои дружки, поди, подоспели.

Раньше гостей Хмельновы вернулись. Дружки заявились с приличным опозданием, обрадовались гравийному отбою. Однако Афигенов, даже в пьяном состоянии, не изменил своей язвительной привычке:

– Так и знал, что напрасно протрясёмся. И не увяжись с вами, успел бы полезное дома сделать. И чего понесло?

– День длинный, успеешь ещё наработаться, – остановил его Михаил, повернулся к дяде: – Поедем, пожалуй.

– А зря! – не хотел отпускать тот племянника. – По родне бы прошлись, на речку сходили с удочками.

– Возражений нет. Только бабка, сам знаешь, одна там, – Михаил начал, как и Афигенов, заплетаться языком. – Д-домой надо.

– Что ж, домой так домой, – не стал настаивать на своём дядя Игнат, в отличие от племянника довольно крепко стоящий на ногах, словно и не принял почти литровую дозу самогона. Он вынес недопитую поллитровку, стаканы, разлил на троих:

– Давайте на посошок.

– Я п-пас. – Михаил передал стакан Масленцеву и направился к «газели». – С в-вашего позволения пок-кемарю.

Масленцев с ухмылкой проследил за Михаилом, с трудом влезшим в кабину, залпом опустошил налитое.

– Ого! – от масленцевской лихости Афигенов чуть не поперхнулся первым глотком, заикаться даже перестал. – Смотри-ка, гусь какой. У своих ломался, за рулём, мол, меня всё накачивал. А тут, глянь, без уговоров за Мишу махнул. Может, и меня уважишь?

Масленцев уважил.

– Не повредит? – дядя Игнат недвусмысленно кивнул на «газель».

– Старой, приречной дорогой поедем. Дорулим потихоньку.

– Смотрите. А то перекурите у меня до вечера. Всё надёжнее.

– Спасибо. Если что, в дороге перекурим.

Отяжелевший от выпитого, Михаил недолго ёрзал на тугом, не продавленном ещё сиденье, задремал до того, как рядом плюхнулся Афигенов, тоже быстро заклевавший носом. Не слышал Михаил, как медленно тронулась «газель», всё сильнее и сильнее ускоряясь по воле хозяина, который вдруг при выезде из деревни вспомнил о дне рождения шуряка и, не свернув на нужную просёлочную дорогу с грейдерного шоссе, по нему, гравийному, быстро погнал свою машину в райцентр.

Михаил очнулся от надрывного взрёва двигателя, когда при резком торможении «газели» его, ничего не соображающего, кинуло правым боком на переднюю панель и тотчас же отшвырнуло на заднюю стенку кабины. Следом же, теперь уже левой стороной груди и лбом, его со всего размаху хрястнуло вновь о переднюю панель. Машину накренило и он, вслед за Афигеновым, вывалился из кабины, катнулся по крутому склону.

– Что случилось? – привстал он в одышке, огляделся, вновь притянулся к земле.

– Нырнули… Не видишь разве? – закашлялся, схватился за правый бок Афигенов. – У, чёрт! Вдарило-то как!

Михаил боли как таковой не чувствовал, хотя должен был её ощутить после своего космического полёта в кабине с чувствительными ударами. Видно, сказывалось наркозное обезболивающее воздействие самогонного хмеля. Воздуха лишь не хватало ему. Хотелось без движения лежать на прогретой солнцем земле. Всё же он заставил себя приподняться и сесть рядом с охающим всё ещё Афигеновым.

Масленцев суетился возле «газели», уткнувшейся носом в железный заградительный двутавр на откосе высокого насыпного грейдера.

– Чудом уцелели! – оценил Михаил обстановку.

Его, заметно протрезвевшего после случившегося стресса, пробила запоздалая дрожь. Кажется, и задышалось легче. Теперь, даже замутнённым самогоном разумом, как-то по-иному, обострённее воспринималось им набирающее жаркую силу солнце и майской сочности зелень степных трав.

Забылся Михаил от всего этого. Не заметил, как Масленцев, осмотрев машину, задним ходом выкатил её на дорогу, как споро, словно и не охал только что, метнулся вверх по склону Афигенов. Не услышал он и масленцевского:

– Поднимайся, садись скорее.

Очнулся лишь от последовавшего следом:

– Оглох, что ли? Садись скорее!..

– …Миша! Мишуня! – Реальный бабкин зов, совпавший с всплывшим в памяти масленцевским окриком, прервал мысли Хмельнова о вчерашнем, к действительности вернул его, заставил с правого бока перевернуться на спину. С трудом, чуть ли не на грани потери сознания, далась ему эта перевалка. Острая боль мгновенно растеклась по всему телу, в левом боку, у сердца сгустилась.

В ночной устоявшейся тишине звякнули колечки гардины оконной занавески от протиснувшейся в раскрытую форточку большой кошки. Мягко пройдясь по паласу, приблизилась к Мишиному лицу, мокро ткнулась симпатичной мордашкой в пересохшие губы. Затем, чуточку потоптавшись на груди, улеглась на самое больное место у левого предплечья, успокаивающе замурлыкала.

– На подмогу явилась, Василисочка? – узнал её, обрадовался ей Михаил, ещё в городе, при почечных коликах, испытав лечебную способность кошки. – Не зря тебя к бабке привёз, красотулечка. Спасибо тебе.

Правой, не ушибленной рукой он гладил мохнатую шёрстку, всё чувствительнее ощущал приятное тепло, исходящее от Василиски.

– Миша! Ми-иш!

Кошка мгновенно прервала мурлыкание. Приподнялась, застыла, словно в раздумье. Дождавшись нового бабкиного зова, бросилась к ней в приоткрытую дверцу. «Скорая помощь! – по достоинству оценил Михаил поступок кошки. – Похоже, на сей момент она бабке нужнее».

Он стал ощупывать своё одеревеневшее тело настолько, насколько позволяла здоровая рука. Другая не слушалась, плетью висела. Малейшее шевеление ею отзывалось резкой болью в предплечье.

– Крепко вдарило, но без переломов, кажется, обошлось, – успокаивал он себя. – Нечего киснуть. Попробуем встать.

Уцепившись действующей рукой за спинку кровати, упираясь ногами в скомканное одеяло, он стал подтягиваться с намерением сесть. Не вышло. Одной руки явно не хватало, да и ноги, при расслабленной кроватной сетке, не способствовали подтяжке.

– Врёшь – не возьмёшь, прорвёмся! – выкрикнул он своё, любимое с детских лет, мобилизующее в трудные минуты чапаевское изречение. – Всё равно встану. Придумаю что-нибудь.

Придумал-таки. Опустив ноги на пол, несколькими подвижками туловища он добрался до края кровати. Дав угомониться боли, сползая с неё, упал. С передышками, в согласованном, продуманном действии правой руки и ног, умудрился продвинуться на спине до упора в стену. Стиснув зубы, сменил надоевшее горизонтальное положение на сидячее.

– Молодчина! – похвалил себя. – Считай, способ вставания найден.

Упёршись ногами об пол, здоровою рукою – в уголок кровати, он вдохнул побольше воздуха и резко поднялся.

– Миша! Ми-ша-ня!

– Иду! – откликнулся он. Держась за стенку, сделал несколько пробных шагов. Остановился. Ещё раз ощупал болевые места правой рукой, по всему нисколько не пострадавшей. Тревожила повисшая плетью другая, но пальцы сжимались в кулак и кисть послушно работала, что обнадёживало. – Ничего страшного, значит. Разработается!

Это придало ему сил, позволило без передыха дойти до бабки. Как и предполагал он, бабка недвижно лежала на полу. При опрокидывании навзничь, она подмяла под себя здоровую левую руку. Одновременно с этим умудрилась с вывертом сцепиться ногами, без того мало послушными после случившегося с ней правостороннего паралича, в последнее время усилившего свою цепкость.

– Надо же так завалиться! – присвистнул Михаил, опустился на корточки, стал осторожно высвобождать больную из нелепого, непредвиденно случившегося плена. – Как вышло-то?

– По нужде встала. Оголилась на стуле, холод почувствовала от форточки. Дверь хотела закрыть, чтобы не сквозило, да запуталась в своих причиндалах и рухнула снопом.

– Представляю.

– Чуть голову не разбила. Палас толстый выручил.

– Осторожнее будь. Зови чаще.

– Не дозовёшься, когда надо. Охрипла, тебя звавши. Оглох ровно.

– Уснул крепко, – соврал Михаил.

– Пить меньше надо.

Михаил молча проглотил пилюлю: права бабка – не возразишь, явно перебарщивать стал с питьём.

Здоровой рукой он развернул её, подтянул к кровати, подсобляя себе коленками, усадил на привычное место.

– Порядок! – выдохнул он удовлетворённо, кивнул на стул-туалет, с крышкой от унитаза вместо сидения и ведром внутри. – Есть желание? Подмогнуть?

– Сама теперь управлюсь. Спасибо, Миша. И тебе, Василиска, спасибо. За то, что прибежала, рядом всё время была.

Михаил закрыл форточку, поправил свалившуюся бабкину постель:

– Пойду додрёмывать.

– Иди, иди. Кипячёной водички мне только налей и отдыхай.

Михаил выполнил просьбу, погладил вновь с мурлыканьем примостившуюся у ног хозяйки кошку и вернулся в пристройку.

Только-только утвердившаяся в своей недолгой темени и чуткой тишине последняя майская ночь склоняла ко сну, но, напуганный не на шутку недавним мучительным вставанием, Михаил всё же лечь не рискнул, поудобнее лишь устроился на кровати, привалившись к стене на кинутые под спину пухлые пуховые подушки. Он закрыл глаза, отключился словно, и через минуту-другую опять перенёсся мысленно на гравийную дорогу, к масленцевскому окрику…

– …Иду, иду. – Михаил тяжело одолел подъём, с трудом взобрался в кабину. – Как вышло-то?

Масленцев лишь матюкнулся в ответ, рывком кинул задребезжавшую машину вперёд. На удивление смолчал на этот раз и говорливый Афигенов.

– Меньше пить надо! – выругал себя Михаил. – До беспамятства наклюкался.

Он вглядывался в незнакомый привлекательный пейзаж, рисовавшийся вдоль дороги, спросил:

– Где это мы?

– Под подолом кумы! – зло бросил Масленцев. – Устраивает?

– Вполне. И куда же дальше?

– Туда же и чаще! Ещё будут вопросы?

– У барбосов нет вопросов, потому что говорить не могут, – вовремя вклинился Афигенов, погасил искорки готовой уже вспыхнуть недоброй перебранки. – Хорошо, что живы, едем – того лучше!

Довольно долго молчали.

– Куда же всё-таки рулим? – первым не выдержал Михаил.

Афигенов и на сей раз успел опередить рулевого:

– Закудахтал как бройлер недобитый: где-куда, где-куда? В родном краю не ориентируешься, смотрю. В райцентр въезжаем. Не видишь разве?

Действительно, за поворотом показались знакомые Михаилу строения из белого кирпича. Здесь, в районной больнице, он свой прошлый отпуск на две недели продлил, почечный песочек выгонял.

– Дыхалку бы проверить, – вслух подумалось ему, встревоженному не отпускающей одышкой.

– Заодно рёбрышки выправить, – подхватил Афигенов.

– Сейчас последние доломаю и дыхалки обоим порву! – заматерился Масленцев, прибавил газу. – Подставить хотите?

– Не мешало бы, – ответно взорвался Михаил. – Дорулился! Руки бы за такое руление поотрывать!

– Ишь как раскипятились, даже радиатор запарил, – и на этот раз вовремя и удачно вмешался Афигенов. – Стопорнём давай, Илюша, у колонки, водички дольём.

– Никаких остановок! Без долива дотянем. Всего ничего до шуряка осталось. На гаишников бы не нарваться.

Контролируемый автоинспекцией участок дороги удачно проскочили, но до места всё же не дотянули. Из-за сильного парения радиатора вынуждены были всё-таки остановиться у овражка с водой.

– Сгоняй быстренько, – скомандовал Масленцев Михаилу, сидевшему крайним, ведёрко пластмассовое кинул ему.

Михаил сбежал вниз, зачерпнул воды, но донести не смог. Одышка остановила на полпути.

– Да телись же скорее! – закричал Масленцев, не выдержал, бросился к нему, сам донёс ведро с остатками расплескавшейся воды, рискуя ошпариться, залил в горловину радиатора, спешно сел за руль. – Поехали!

– А Миша? – Афигенов еле успел вскочить в кабину рванувшейся с места «газели».

– Не до него! Скорее бы к шуряку во двор нырнуть. От греха подальше!

– Негоже оставлять одного. Неладное с ним. Вишь, как скрутило?

– Не помрёт за полчаса. Племянницу за ним пришлю. Рядом тут.

Михаил не обратил внимания на отъезжающую машину. Сильная одышка вместе с хмелью, вновь забродившем в нём, подкосили ноги, повалили наземь.

– Врёшь – не возьмёшь, прорвёмся! – с присущей ему настырностью пытался он подняться, но воспрепятствовать силе земного притяжения не смог, улёгся удобнее на нескошенной ещё траве.

Неизвестно, сколько бы держала его эта сила, если не девчоночье тормошение:

– Вставайте, дядя Миша, вставайте.

Он открыл глаза, с удивлением глянул на незнакомую девчушку.

– Кто ты? – спросил с любопытством.

– Дядя Илюша прислал. Вставайте, вставайте же! – не давала она опамятоваться ему, подняла. – Сможете идти? Или за папой с машиной вернуться?

– Далеко идти?

– Да нет. С километр какой-то.

– С тобой готов на все сто, – по-мужски оценил он её зреющую девичью стать. – Вперёд!

Первым в ухоженном, огороженном дворике, куда довела его настырная девчонка, не позволившая ни разу передохнуть по дороге, Михаила встретил Афигенов, примостившийся на широкой скамье под окнами недавно построенного дома.

– Опохмелишься? – показал он на банку с квасом.

– Плесни. – Михаил тяжело опустился рядом с Афигеновым, жадно стал пить.

– Машину разбил, – услышал он в раскрытое окно масленцевский голос. – Как, как? Раскодировался…

К ним подошёл масленцевский шуряк:

– Есть предложение – на боковую. Оклематься малость, отмыться и в больницу, на проверочку.

– Какая больница? – хохотнул Афигенов. – Шутишь, Санёк?

– Не до шуток. Крепко ударились, аж болты крепёжные на раме во многих местах посрезало. Как только не рассыпались по дороге, дотянуть смогли! Да и вам, гляжу, досталось. Илюша вон руль согнул. Миша – переднюю панель разбил, лоб расквасил. У тебя, Петь, правая рука виснет всё.

– Подумаешь, – не сдавался Афигенов. – С лошади не раз сильнее падал. А тут-то… Семечки! Давай, Санёк, заводи свой «жигуль» и до дому нас.

– Если можно, довези уж, – поддержал Афигенова Михаил. – В больницу ещё успеется.

– Вам виднее. Отвезу сейчас. Илья здесь останется. За ним жена приедет, дозвонились до неё только что. О случившемся – ни слова. Дурная слава никому не нужна. Чего доброго, до гаишников дойдёт. Хлопот тогда не оберёшься. Словом, подходящее что-либо придумайте. Скажем, подрались по пьяной лавочке.

– Пойдёт.

– Разумно.

В целях конспирации шуряк Масленцева до места не доехал, только до деревенского асфальтового поворота их довёз. Пришлось пройтись, время потратить. Так что к вечеру лишь заявился Михаил домой. Разволновавшейся его долгой отлучкой бабке и родственнице, пришедшей сделать бабке очередной укол из назначенного курса, причиной своей подпорченной фотографии назвал он, как и договаривались, случайную пьяную стычку.

Накормив бабку наскоро сготовленной яичницей, он собрал разбросанный у ремонтируемой ограды инструмент, полил из шланга нагревшейся в баке водой редиску и капусту. На огурцы и помидоры не хватило сил. Опять тяжело задышалось, поватнели ноги. «Без паники, Миша, – успокаивал он себя, то и дело вытирая со лба выступающий пот. – Сейчас примем стопочку, перекусим и всё нормализуется». К надёрганной редиске и зелёному луку он добавил привезённые из города паштет и сыр. Приготовленным салатом поделился с бабкой. Не забыл покормить и Василиску. На всякий случай набросив на дверь запорный крючок, распечатал поллитровку «Русской». По-русски трижды принял водку, прилёг передохнуть и крепко заснул…

…Вспомнил Михаил об этой трапезе своей одиночной, к неубранному столу подошёл.

– Всё сходится, – порадовался он за свою память. Хотел по этому случаю допить оставшуюся водку, но передумал. – Попил и будет! Баньку лучше истоплю, косточки пропарю.

Переломная ночь, оттемнив последнее, данное ей маем время, считала свои первые июньские часы. На тёмном фоне стен комнаты прорисовывались просветлевшие проёмы окон. Через открытую форточку пробился пробный кукарек соседского петуха, без поддержки других коллег-собратьев не повторившийся, но известивший о грядущем уже утре.

Заметно посветлело, и Михаил не стал откладывать задуманное. Он доковылял до бани, благо рядом она, под одной крышей с верандой. Работа предстояла немалая, с учётом же его состояния – просто героическая. Как назло, ни в печке, ни около не оказалось дров. Пришлось дважды сходить за ними в сарай. В бачке не оказалось воды. В довершение, из-за слабого давления в водопроводе, при наличии колонки во дворе, пришлось воду брать из уличной, более глубокой.

Намаялся Михаил, наломался, боль перетерпел. Только поставленная цель и природная настырность позволили ему довести дело до конца. Причём сумел он, как и хотел, приготовить баню до стада, не дав повода пробудившимся хозяйкам почесать языки по раннему банному дыму. Набежали бы ещё любопытные поинтересоваться – не горит ли что, случаем, у бабки?

Не изменил себе Михаил. Как всегда перед баней прибрался в комнате, чаю приготовил для бабки, передохнул малость.

Славно протопилась баня. Добротный жар настоялся – сухой, без добавки пара тело маслящий. Не спешил теперь Михаил. Берёзовый, собственной вязки веник, заранее в кипятке замоченный, на каменку положил жаром прогреть. Пропотел как следует, водичку с кваском на жаркие голыши плеснул. Дал первому пару растечься в пространстве, деревом со всех сторон обшитом, ещё водички плеснул. Сидя на скамейке опробовал пропаренный веник. В третий раз парку поддал, на полку взобрался, растянулся, веником в здоровой руке прошёлся по ногам, животу, плечам. Ещё раз прошёлся, лицо укрыл веником, не утратившим берёзового вкуса, затих в приятной банной истоме. Полежал, набираясь сил, сел, по спине длинноветочным веником захлестал. С полка слез, обдался холодной водой, в предбанник вышел.

Ещё дважды повторился. При третьем заходе в баньку послушность левой, не подчиняющейся руки ощутил, даже веником ею малость помахал.

– Врёшь – не возьмёшь, прорвёмся! – выдал он свою любимую поговорку. – Спасибо тебе, банька, за пар и целительный дар!

Не одеваясь, пошатываясь от приятной усталости, Михаил добрался до своей желанной койки в пристройке, не чувствуя боли, разместился на ней поудобнее и заснул покойным, почти младенческим, сном.

Его разбудил настойчивый стук. В окно стучали. Он было хотел вскочить, но не получилось. Пришлось вновь применить опробованный ночью метод вставания. Встал, с трудом влез в спортивные брюки, пошёл открывать дверь.

– Здоров, однако, дрыхнуть! Еле подняла, – родственница, явившаяся с утренним уколом, по-родственному не выбирала выражений. – Опять керосинил, что ли? Смотри, сикать скоро им начнёшь.

– Не начну. Завязываю.

– Пора бы. С племянника своего бери пример. Четвёртый год не пьёт: сказал – как отрезал!

– Молодец! Кстати, скажи ему, пусть заскочит ко мне.

Племянник не заставил долго ждать.

– Живой? В рубашке, знать, родился, – с ходу ошарашил он Михаила своей осведомлённостью. – Потереться бок о бок с КамАЗом, поцеловаться с железной опорой и не разбиться – не каждому дано.

– Повезло, – согласился с ним Михаил, мысленно обругал Афигенова за болтливость.

Племянник подтвердил его догадливость:

– Наш Невыездной всю ночь метался, говорят, от боли стонал, КамАЗ этот материл с Ильёй в придачу. В больницу с утра пораньше подался. А как ты, дядя?

– Не мешало бы и мне туда. Повезёшь?

– Собирайся. Вещи необходимые на всякий случай прихвати. К открытию надо успеть, пока больной народ со всего района не съехался.

Вовремя они подъехали. Но в регистратуре из-за отсутствия медицинского полиса Михаилу отказали в направлении к хирургу, в бухгалтерию оплатить услуги отослали.

– Так вам и надо, городским, – откровенно издевался над Михаилом только что на попутной добравшийся Афигенов, тем не менее умудрившийся влезть в голову очереди. – Сидели бы у себя в городе, пользы больше было бы. А то толкаетесь тут, мешаете только.

На «хождение по мукам», как по-толстовски выразился Михаил, от регистратуры до бухгалтерии и обратно, от регистратуры к врачу, от врача в рентгенкабинет и обратно, с непременным ожиданием в очередях, потребовалось около двух часов. Хуже того, внимательно изучив снимки флюорографии, хирург перечеркнул все теплившиеся надежды Михаила на благополучный исход.

– Будем класть, – сказал он тоном, не терпящим возражения. – Удивляюсь…

– Не желательно бы, – перебил его Михаил, затараторил: – В областную больницу лучше направьте. По месту жительства, так сказать. Транспорт при мне. Недалеко же. Всего-то двести километров.

– Удивляюсь, как ещё ходите? – невозмутимо продолжил хирург. – Как дышите, при таком сильном вдавливании грудной клетки? К тому же переломы многих рёбер, лопатки… Похоже, и ключицы. Чёткости по ней нет на снимке. Пересняться придётся. Судя по гематоме левой лобной части, у вас серьёзнейшая травма головы, угрожающая, как правило, глазному нерву… Целый букет травм, образно говоря, на троих хватило бы. А вы о сотнях километрах говорите, когда и тряских десяти вполне достаточно ваше дыхание остановить…

Михаила определили в палату рядом с реанимационной. Туда же, из-за отсутствия свободных мест, попал и Афигенов со своими двумя поломанными рёбрами.

– Досталось же тебе, – посочувствовал он Михаилу и тотчас на своего язвительного конька сел: – Не случайно досталось. Не приспособлены вы, городские, к нашим деревенским условиям. Захирели за бумагами. Нечего было в кабине щи лаптем хлебать. Я вот за ручку дверцы уцепился, ногами упёрся в панель – и, как видишь, малость лишь пострадал.

– Ты же в драчке пострадал, – напомнил о договорённости Михаил. – А о какой-то автокатастрофе на всю палату треплешься.

– Ничуть не треплюсь. С крыши сарая свалился, – с ходу поправился Афигенов. – Так и доктору доложил. Зазря, Миша, на меня бочку катишь!

– Кто же, если не ты? Полсела уже в курсе.

– Сам натрепал, наверное. Вы же временные здесь, чистюли городские. Приедете, понатворите всякого – и привет с кисточкой. А нам вами заваренную кашицу приходится расхлёбывать.

– Ну и гусь же ты! Да за такое знаешь, что полагается?

– Не пугай пуганых…

Их перепалку прекратила вошедшая медсестра:

– Хмельнов есть?

– Здесь я, – попытался привстать Михаил.

– Лежите, лежите. – Она присела к нему на койку. – Наше знакомство с укольчиков начнём. Хотя… мы, кажется, уже виделись с вами на днях.

– Не припоминаю.

– А разве не вы с дядей Игнатом тракториста Пашу искали?

– Было. За гравием я приезжал. Вы-то как там оказались?

– С вашим дядей, представьте, рядом живу. Как угораздило-то?

– Долго рассказывать. Как-нибудь в другой раз. Времени, по всей видимости, у нас предостаточно будет.

– Да, полечиться вам придётся основательно.

Она сделала два укола, сходила за капельницей, подключила, как бы между прочим сообщила:

– Домой сегодня поеду. Что передать дяде Игнату?

– Не говорите, что здесь, – попросил он. – До поры до времени нечего зря расстраивать. А привет передайте. Виделись, мол, на автовокзале. Пусть не спешит с гравием, скажите. Переменились, мол, планы. В этом году гравий уж точно не понадобится.

Content

Владимир Петров
Долгая зима

Повести

Долгая зима

Цветной вирус

Красные петухи

Глава первая. Белый день

Глава вторая. Валенки

Глава третья. Покурил

Глава четвёртая. Деньги на шахматы

Глава пятая. Красные петухи

Глава шестая. Григорьевская кепка

Глава седьмая. Богатырь

Глава восьмая. Лимонад

Глава девятая. Атомные жёлуди

Милины каникулы

Глава первая. Первые впечатления

Глава вторая. Трясогузки

Глава третья. Стакан парного молока

Глава четвёртая. Репис-ягода

Глава пятая. «Отъездной» торт

Выжить, чтобы жить! (основано на реальных событиях)

Рассказы

Премиальный сатин

Сделка

К брату

Полонез Огинского

Шурик

Вишнёвый букет

Обручальное кольцо

Именные часы

Найдёныш

Изба

Вечеринка

Ожидание сына

Аллергия

Встреча

Не прощу!

Родительский день

Безымянные кресты

Ильмень-речка

Тёплое место

Вася-Василиска

Бабья улица

Гравий