Леонид Липавский

Исследование ужаса

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Динамика ужаса Леонида Липавского

Русский авангард – это искра, которая разгорелась, оставив после себя картины, тексты, фильмы, концепции, ставшие настоящими сокровищами мировой культуры. Это было радикально новаторское течение, освобожденное от традиционных конвенций; оно стремилось стать новой философией, мистическим опытом и, возможно, даже занять место религии в молодом атеистическом обществе. Творцы стремились найти новый язык, способный адекватно передать новую реальность. В своей работе «О духовном в искусстве» (1910) Кандинский призывал к созданию новой духовности в человеке. Матюшин, вдохновленный работами мистика Петра Успенского «Четвертое измерение» (1913) и Tertium Organum (1911), стремился с помощью живописи проникнуть в область четвертого измерения, а Малевич предлагал использовать интуитивный разум, отказавшись от фигуративной живописи в пользу достижения новой чистоты.

Эйзенштейн и Вертов экспериментировали с кинематографическим языком, Мейерхольд возглавил театральную революцию, поэты и писатели переосмысливали сущность слова.

Сообщество «чинарей», в которое входили Л. Липавский, Я. Друскин, Д. Хармс, А. Введенский и Н. Олейников, возникло примерно в 1925 году как группа друзей, экспериментировавших на стыке литературы и философии в области языка, мира и познания. Философско-литературные эксперименты «чинарей», а также творческие проекты родственных им обэриутов, являлись одними из последних явлений русского авангарда. Хотя «чинари» не привязывали свои идеи к конкретной философской традиции, их обсуждения пересекались с темами, актуальными для западноевропейской культуры, такими как время, жизнь, язык, смысл, абсурд, ужас и сознание. Главный теоретик «чинарей» – Леонид Липавский – не самый известный член кружка, но он является ключевым представителем их духа благодаря сочетанию индивидуального литературного стиля и обсуждения главных философских проблем своей эпохи.

Если политика обычно считается самой консервативной сферой в человеческой жизни, то искусство является самой прогрессивной. Русское авангардное движение было настолько передовым, что его деятели ушли далеко вперед и оторвались от задач общества а, главным образом, от целей государства. В первой половине двадцатых годов советская политическая элита пыталась сочетать амбициозные проекты авангарда с государственными стратегическими задачами, поскольку их общей целью было низвержение буржуазной культуры. Впоследствии их пути резко разошлись. Для того чтобы придать искусству более консервативное направление, которое было понятно людям и способствовало формированию правильных ценностей нового советского человека, были созданы новые институты, такие как Государственная академия художественных наук и Институт художественной культуры. В результате для авангардистов всех направлений 1930-е годы стали периодом жестоких политических репрессий, поскольку их утопичность и радикальность стали оцениваться как вредоносные и враждебные для проекта будущего мира.

В этом контексте творил Леонид Липавский как один из последних представителей русского авангарда.

Леонид Савельевич родился 2 февраля 1904 года в Санкт-Петербурге в семье Савелия Михайловича и Розы Самсоновны Липавских. Отец работал врачом и специализировался на кожных и гинекологических заболеваниях. Леонид начал свое образование в реальном училище B. П. Кузминой, а затем продолжил в Ларинской гимназии. Однако наиболее значимым моментом в его жизни стало поступление 4 мая 1917 года в Петроградскую 10-ю Трудовую школу имени Л. Д. Лентовской. Лентовская создала эту особенную школу после революции 1905 года: ее преподавательский состав состоял из педагогов, уволенных из-за революционной деятельности из образовательных учреждений. А поскольку детей в школу отдавала сочувствующая революции интеллигенция, между учениками и учителями на почве единства взглядов складывались теплые отношения.

Свободное общение в школе стимулировало коллективное обсуждение творческих идей среди единомышленников. Именно здесь Липавский познакомился с Друскиным и Введенским.

Друскин особо отметил учителя русского языка и литературы Леонида Владимировича Георге (1890–1927), который пробудил интерес учеников к философии и литературе разных жанров: он «интересовался фольклором, в том числе заговорами, нескладицами, и сам их исполнял в своих классах, и вообще культивировал в своем преподавании “смеховую” струю»[1].

Георге внедрил принцип коммунитарности, который стал важным для развития творческого мышления будущих «чинарей». Этот принцип предполагает активное участие человека в жизни общества, стремление к созданию коллективных инновационных произведений искусства, способных преобразовать общество. Это может показаться парадоксом, но принцип коммунитарности стал одной из ключевых основ авангарда, несмотря на индивидуализированное мировоззрение его представителей и распространенное мнение о том, что коллектив подавляет личность. Напротив, коммунитаризм позволяет раскрыть свою индивидуальность через взаимодействие и совместное творчество участников.

«Чинари» проводили философские беседы, но не стремились выразить готовые идеи с целью защитить свою точку зрения, подкрепляя ее логическими аргументами, – наоборот, смысл возникал в процессе речи и обсуждения. Их отношение к дружескому общению близко к философии диалогистов, таких как М. Бубер, О. Розеншток-Хюсси, Э. Левинас и М. Бахтин, которые рассматривали диалог как сущностное положение человека в мире, противопоставляя его монологическому сознанию индивидуалистов: «Быть – значит общаться диалогически. Когда диалог кончается, все кончается. Два голоса – минимум жизни, минимум бытия»[2].

После окончания школы в сентябре 1921 года Липавский опубликовал свое первое произведение «Диалогическая поэма» в «Альманахе цеха поэтов». Он придерживался коммунитарного принципа, и поэма была написана в диалогической форме, характерной для «чинарей».

В 1921 году Липавский вместе с Друскиным начал обучаться на философском отделении факультета общественных наук Петроградского университета, однако был вынужден отчислиться уже в 1923 году. По словам исследователя творчества «чинарей» В. Сажина, Липавскому и Друскину пришлось покинуть университет, потому что они отказались осуждать своего преподавателя – философа Н. О. Лосского[3]. Лосский был выслан из России в ноябре 1922 года, но успел оказать влияние на мировоззрение Липавского: он познакомил его с учением Бергсона[4] о времени и длительности. В будущем Липавский будет исследовать тему взаимосвязи времени и сознания.

Сообщество «чинарей» сформировалось на основе дружбы Друскина и Липавского примерно в 1918 году. В январе 1922-го они встретились с Введенским на похоронах ученицы школы, и в ходе неформального разговора о восприятии жизни обнаружили схожесть своего мироощущения. В 1925 году к ним присоединился Даниил Хармс: «…он оказался настолько близким нам, что ему не надо было перестраиваться, как будто он уже давно был с нами»[5], а впоследствии их ряды пополнил Николай Олейников. Они регулярно встречались в дружеской обстановке, обсуждали идеи в творческой атмосфере, но никогда не публиковали свои произведения, оставаясь в социальном подполье.

Липавский, несмотря на свою аполитичность, остро чувствовал дух времени. Поэтому его биография как советского гражданина никак не выдавала в нем адепта русского авангарда. Вначале он устроился учителем обществоведения в интернат для трудновоспитуемых детей, а с 1925 года начал заниматься переводами и писать книги под псевдонимом Савельев. Он стал известным благодаря своим научно-популярным этнографическим книгам. Однако настоящую славу Липавский получил как детский писатель, автор рассказов «Охота на царя (Рассказ о 1881 г.)» и «Взрыв во дворце (Рассказ о 5 февраля 1880 г.)». С 1929 года он позиционировал себя как детского писателя, не упоминая свои художественные чинарские произведения.

В 1930 году Объединение реального искусства (ОБЭРИУ), в который вошли бывшие «чинари» Хармс и Введенский, стало объектом агрессивной критики. Его членов обвиняли в том, что их творчество представляет собой «поэзию классового врага». В 1931 году начались аресты участников ОБЭРИУ, а также других литературных объединений, таких как «Орден заумников»[6]. Видимо, Липавский предчувствовал, что их литературный круг разрушался, и записал «Разговоры» – возможно, это была его попытка зафиксировать уходящее время устных бесед, создав слепок горячей чинарской реальности. И он оказался прав. В 1937 году арестовали и расстреляли Олейникова. В 1936-м Введенский, женившись, уехал в Харьков, а в 1941-м после ареста погиб.

В 1941 году Хармса вновь отправили в тюрьму, и 2 февраля 1942-го он скончался от истощения в тюремной больнице. Липавский же погиб на фронте, куда он отправился добровольцем в 1941 году, близ Петергофа. Их литературные произведения в течение долгого времени были доступны только узкому кругу друзей. Главные философско-художественные тексты Липавского так и не были опубликованы при его жизни, но он все же вошел в историю русского авангарда как фигура, воплощающая дух «чинарей».

По воспоминаниям Друскина, слово «чинарь» было придумано Введенским, а Липавский, в своей работе «Теория слов», привел древнерусское значение этого слова – «власть», «собрание». Это слово понравилось их друзьям, и Введенский стал называть себя «чинарем» – «авторитетом бессмыслицы», а Хармс представлялся «чинарем-взиральником». Важно понимать, что требование мыслить картезиански – ясно и отчетливо, через строгие определения, – не соответствовало словесному творчеству «чинарей», которые стремились освободить язык от границ господствующего логического мышления.

В своих записях Хармс и Друскин называют Липавского «теоретиком группы, руководителем и главой-арбитром их вкуса»[7]. Липавский был носителем имплицитной картины мира, и рефлексия этой картины поможет разъяснить иррациональные аспекты в его творчестве. Аналогично Мартину Хайдеггеру, который предложил пять рубрик для объяснения философии Фридриха Ницше, мы предлагаем ввести четыре рубрики для восстановления системы идей Липавского. Эти рубрики взаимосвязаны и объясняют друг друга, образуя герменевтический круг. Входя в него, станет понятной интенция словесных экспериментов Липавского и других «чинарей». Выделим рубрики творчества Липавского – «мир», «время», «язык», «ужас».

Рубрика первая – мир

Фундаментальная идея Липавского заключалась в том, что существует два мира – безличный мир сам по себе – «вне человека» – и человеческий. Липавский сравнивает мир вне человека с растением. Растение становится центральным образом в его произведениях, символизируя отсутствие центра, хаотичность и лишенность смысла. Сравнение мира с растением имеет важное значение, так как оно подчеркивает отсутствие временных рамок: «Растения тем и отличаются от животного, что для них нет времени»[8]. Липавский неоднократно обращался к мотиву сказки о спящей красавице, чтобы иллюстрировать идею мира без человека – это ситуация, когда «настает обморок мира, безвременный сон. Вот все уже заткано равномерно, как пряжей или паутиной, иной молчаливой зеленой жизнью. Мир снова превращается в то, что он есть, в растение. Какой у него бурный и неподвижный рост! И так было и будет всегда, во веки веков, пока не придет вдруг создатель новой неравномерности со своим избирающим поцелуем, не возникнет снова иллюзия происходящих событий»[9].

Образ заснувшего царства – это мысленный эксперимент, который позволяет представить ситуацию вне человека. Этот образ удивительно напоминает мир, описанный в культовом тексте ХХ века – «Логико-философском трактате» австрийского философа Л. Витгенштейна. В начале своего трактата Витгенштейн утверждает: «Мир есть все то, что имеет место». Это созвучно мыслям Липавского, который определяет мир как все, что находится в пространственном измерении. Витгенштейн говорит о мире как о логическом пространстве, которое состоит из вещей с физическими свойствами и их композиций.

Мир, описанный здесь, представлен как хорошо организованная и структурированная система, лишенная присутствия человека и его субъективности. Это безличное изображение мира, сравнимое со спящим царством, как описывает Липавский, ситуация «обморока мира», пребывающего в безвременном сне, «пока не придет вдруг создатель новой неравномерности со своим избирающим поцелуем, не возникнет снова иллюзия происходящих событий»[10].

Липавский выстраивал mundus imaginalis – нематериальный мир надчеловеческой реальности, состоящей из «соседних миров», о которых мы знаем благодаря «вестникам»: «Каковы ощущения и качества существ, живущих в других, отдаленных от нашего, соседних мирах, наконец, в мирах, может быть даже не существующих, а только воображаемых? Соседний мир может быть и во мне самом. Однажды Липавский даже предложил имя для существа из такого воображаемого мира: “вестник” – буквальный перевод слова ανυελοξ. Но с Ангелами вестники не имеют ничего общего. Это именно существа из воображаемого мира, с которыми у нас, возможно, есть нечто общее; может быть, они даже смертны, но в то же время сильно отличаются от нас. У них есть какие-то свойства, которых у нас нет»[11].

Жаккар, исследователь творчества «чинарей», описывает этот мир так: «Этот вымышленный мир представляет собой некоторым образом место соприкосновения с божественным, место экстрасенсорного контакта, и что еще важнее – контакта, независимого от разума – осмелимся сказать, заумного»[12]. Вестникам неведомо время – для них нет прошлого, настоящего, будущего. Также у них нет ни желаний, ни скуки, ни нужд и забот. Они растениеподобны – Друскин сравнивает их с деревьями: «Деревья имеют преимущество перед людьми. Конец событий в жизни деревьев не утерян. Мгновения у них не соединены. Они не знают скуки и однообразия. Вестники живут как деревья. У них нет законов и нет порядка. Они поняли случайность. Еще преимущество деревьев и вестников в том, что у них ничего не повторяется и нет периодов»[13].

С соседними мирами, где живут вестники, можно соприкоснуться лишь в одном случае – если выпасть из времени и отказаться от человеческого языка. По Липавскому, сущность человека – находится во времени, и это понятие является второй рубрикой.

Рубрика вторая – время

Валерий Сажин нашел общее между идеями Липавского и Анри Бергсона, который внес в философию новую концепцию темпоральности. Действительно, Лосский, развивавший интуитивистскую философию Бергсона и преподававший у Липавского, мог познакомить студента с идеями этого французского мыслителя. Бергсон высказал неожиданную для своей эпохи мысль, что бытие не является неизменным, а, наоборот, динамичным, его сущность заключается в длительности, а мир состоит из процессов, текучести и изменений. Согласно Бергсону, бытие представляет собой бесконечный процесс свободного творческого развития, а наша жизнь – это непрерывное созидание самих себя, в котором каждый миг является актом творчества.

Липавский утверждает, что человек вносит время в мир благодаря своему сознанию, которое представляет собой процессы, текучесть и изменения. Время возникает в мире благодаря сознанию человека, выраженному через речь. Речь выполняет функцию называния, различения, описания, указания и объяснения, что создает разрыв между сознанием и миром, а первое придает динамику последнему: «Тот, кто хочет ответить на вопрос, что такое время, должен предварительно ответить на вопрос, что такое преобразование»[14].

Удивительным образом, но с разницей примерно в десять лет, в Париже вышла книга Жан-Поля Сартра «Бытие и ничто» (1943), где философ на языке экзистенциализма и феноменологии рассуждал в схожем с «чинарями» ключе о двух типах бытия. Бытие-в-себе – это способ существования вещей и природы. Бытие-для-себя – это характеристика человеческого сознания, которое живет во времени, поэтому сознание никогда не соответствует самому себе. Такова и деятельность человека, его творческий нерв – несовпадение самого себя с собой, это чистый динамизм и бесконечное движение[15]. Вот в чем принципиальное отличие человека от мира, пропасть между сознанием и вещами, пребывающими в мире. Липавский так описал индивидуальное сознание как привносящее различия в мир: «Слитный мир без промежутков, без пор, в нем нет разнокачественности и, следовательно, времени, невозможно существовать индивидуальности. Потому что если все одинаково, неизмеримо, то нет отличий, ничего не существует»[16]. Все это создает онтологически непреодолимую дистанцию между человеком, чья суть заключена в длительности, и вещами в мире, существующими пространственно.

Рубрика третья – язык

Липавский рассуждал так: если исходный, пребывающий в вечности мир алогичен, то любые логичные рассуждения неизбежно промахиваются в своем желании точно отобразить истинное положение вещей. Доиндивидуальный мир целостен, в то время как человеческий расценивается как раздробленный, причина тому частично кроется в языке, аналитическому по своей сути. Эту же идею Бергсон выразил в книге «Творческая эволюция»: «Наша мысль в ее чисто логической форме неспособна представить действительную природу жизни»[17].

Если разум не справляется с постижением мира, то теперь искусство становится полноценным исследователем мира, ведь только эстетические средства способны к многогранному постижению реальности через ее переживание и преобразование. Эту идею разделяли русские авангардисты; например, кубофутуристы считали, что каналы восприятия не способны уловить тайную жизнь мира, неуловимую ни для глаз, ни для разума. Липавский предельно ясно выразил эту мысль в «Разговорах»: «Я не верю, что для того, чтобы понять мир, нужно читать философские книги или заниматься в физической лаборатории»[18].

Липавский был знаком с философией Ницше, и, возможно, именно через тексты немецкого философа ему передалось трагическое восприятие жизни, которое заключается в страшной превышающей человека целостности и бессмысленности мира, у которого нет цели и замысла. Ницше высказал идею, что у истории нет цели, в мире нет абсолютных ценностей, а существование человека абсурдно. И в этом состоит оборотная сторона трагичности жизни: человек – это не жертва, а активный герой, который должен сам волевым образом создавать смыслы. Выходит, позиция человека в качестве наблюдателя неадекватна миру, суть его жизни заключается в активном действии, а не пассивном замирании перед вещами или их умосозерцании. Эта мысль Ницше воплощена диалогах «чинарей».

«Чинари» ставили задачу пересобрать художественный язык так, чтобы адекватно отразить бессмысленную реальность, ведь классический язык поэзии и литературы ошибочно принимал мир за разумное осмысленное место. В своей декларации близкие по духу «чинарям» обэриуты обозначили себя как «творцов не только нового поэтического языка, но и созидателей нового ощущения жизни и её предметов»[19]. Липавский и прочие «чинари» с помощью литературных экспериментов искали способы пробиться к доязыковому миру.

Липавский сопротивлялся рационализации благодаря художественному приему смотреть мимо антропоцентрической «нормы», как в «Трактате о воде». Все описываемые существа не укладываются в норму – они рассмотрены под смещенным углом, все расползается и видоизменяется: официанты подобны ангелам, женщины – цветам. Липавский берет за точку отсчета случайные предметы в момент наблюдения за происходящим: «Рыба не знает, что она движется, когда работает плавниками. Она думает, она загребает назад океан. Или – думает она – я меняю плавниками вид океана»[20]. Взгляд направлен на вещи не из человеческой позиции, а из случайных точек: «Во всяком случае, счастье в сыпучих и зыбких средах. Говорят, когда у муравьев большой праздник, они взбираются на крутую песчаную горку и скатываются с нее. И почему собака в восторге переворачивается на спину и машет в воздухе всеми четырьмя? Я думаю, что это неплохая коммерческая идея – устроить сеновалы при курорте»[21].

Липавский, стремясь найти новые подходы к языку, заинтересовался методом свободных ассоциаций, предложенным Фрейдом. По мнению психоаналитика, на самом деле ассоциации не являются свободными, так как они производятся бессознательным. В то время как Фрейд использовал этот метод для работы с оговорками, снами и нелогичными текстами, чтобы ослабить контроль сознания и получить доступ к бессознательному пациента, Липавский применял приемы психоанализа, чтобы проникнуть в мир за пределами языка. Он пришел к выводу, что все субъективное на самом деле является объективным: «Субъективного не существует, всякая ассоциация признак действительного сродства вещей, и на ассоциации и метафоры нельзя ссылаться, их следует объяснять, сводить к действительным связям»[22].

Липавский в своих философских размышлениях, математических расчетах и схемах вводит свободные ассоциации, что делает его тексты похожими на логическую аргументацию, но основанными на субъективных произвольных связях. Он считает, что эти связи не менее точны, чем рациональные умопостроения. Например, в его рассуждениях о головокружении: «Если спросить, что такое головокружение, то ответ будет: это когда все начинает вертеться вокруг тебя и качаться под тобой. Но этот ответ не верен»[23].

Липавский деконструировал устоявшиеся связи между словами и вещами в нашей культуре и перестраивает их, создавая новые смысловые комбинации. Например, он применял сократический подход, чтобы исследовать широко известное явление – головокружение – и показать, что мы испытываем его, но не знаем, что это на самом деле. Липавский использовал различные логические операции, такие как проблематизация объекта, сравнение, выявление причинно-следственных связей, различие концепций и установление общих отношений, чтобы представить нам знакомое явление с новой, неожиданной стороны.

В «Исследовании ужаса» он обратил внимание на особенность ощущения вращения, которое может возникнуть без физического вращения, а также на иллюзию наличия физического вращения в состояниях, например, сильного опьянения и дурноты. Головокружение представляет собой специфическое психическое ощущение вращения. Далее Липавский отметил, что вращение может быть направленным или неопределенным, а головокружение относится к последнему типу: «Мир был зажат в кулак, но пальцы обессилели, и мир, прежде сжатый в твердый комок, пополз, потек, стал растекаться и терять определенность. Потеря предметами стабильности, ощущение их зыбкости, растекания и есть головокружение»[24].

Текст «Головокружение» – результат горячей творческой практики, основанной на деятельностном подходе: мир не является чем-то предопределенным во внешних источниках знания, таких как книги, энциклопедии или чужие знания. Его нужно выстраивать самостоятельно с помощью мышления, завязывая смысловые узлы самостоятельно.

Как писал Друскин: «Понять бессмыслицу нельзя: понятая бессмыслица уже не бессмыслица. Нельзя также искать смысл бессмыслицы; смысл бессмыслицы – такая же, если не большая, бессмыслица»[25]. «Чинари» отыскали способ выразить мир по ту сторону разума – с помощью иероглифического мышления: «Искусство отличается от природных ритмических состояний тем, что оно создает иероглифы»[26]. Писатель становится мигрантом в «соседний мир», закрытый логическим мышлением. Друскин привел пример иероглифа Липавского: «Листопад – его собственное значение – биологическое; несобственное – ощущения – чувства – мысли, вызываемые в нас этим биологическим явлением, когда мы его наблюдаем: жизнь – смерть – рождение новой жизни (осенний листопад неявно предполагает возрождение дерева весной), смена человеческих поколений, исторические периоды и круговороты»[27]. Задача «иероглифического письма» – убрать из вещи привнесенное время и увидеть его связь с довременным исходным миром. Иероглиф уменьшает разрыв между человеческим и «соседними» мирами, относящимися к алогичной и внечеловеческой действительности. Иероглифическое мышление позволяет стать путешественником в неантропные «соседние миры»: «Мы пытаемся понять тот голос, которым свободно и ясно говорит природа. Она говорит травой и листьями: да, я существую как одна волна. Она говорит и поет желтым цветом: я – срез, я – пластинка. ‹…› Мы составляем как бы маленький словарик, изучаем лица и выражения всех вещей»[28].

Рубрика четвертая – ужас

Представления об ужасном отражают мировоззренческие структуры общества, которые размечают реальность, в которой мы живем. С самых древних времен в сознании людей закрепилась идея о том, что вещи имеют свой порядок в мире, и в любой такой системе ужас и отвращение вызывают предметы, нарушающие символический порядок или намеревающиеся на это. Липавский выразил общепринятую мысль об ужасе: «Всякий ужас есть ужас перед неопределенным»[29]. Если страх интенционален – нас пугает всегда что-то конкретное, – то ужас безъобъектен, его всеохватность нашего сознания заключается в том, что он подрывает наши мировоззренческие основания. Сартр полагал, что человеческое сознание непрозрачно, ведь оно «замутнено» человеческими чувствами и ассоциациями. Он называл это «экзистенциальными настроениями», через которые человек создает связь с окружением и выстраивает картину мира. Исходя из этого, возникает вопрос: не сам ли человек со своим сознанием порождает созерцаемый им ужас? Безусловно, Липавский – это антропоцентрически мыслящий писатель, и в «Исследовании ужаса» он на различных примерах рассуждал об ужасном, и все это многообразие можно свести к одному – ужас вызывает все то, что мыслится как нечеловекоразмерное – все то, что противоречит человеческой нормативности. Например, телесные формы, которые отличаются от привычных: «В списке животных, вызывающих ужас, почти все – безногие или многоногие»[30]. Липавский упоминает паука, спрута («мускулистый и злобный морской паук»), краба («обросший панцирем паук»), а также тараканов, многоножек, сколопендр, клопов, вшей, а также гусениц, червяков, змей и прочих представителей профицитарных или дефицитарных тел.

Если первый вид ужаса, смешанный с отвращением, знаком многим, то вопрос, почему сексуальность стала областью, в которой эротические образы смыкаются с ужасом, требует отдельных объяснений: «В человеческом теле эротично то, что страшно»[31]. Под влиянием психоанализа «чинари» амбивалентно относились к чувственной любви в целом и к интимной стороне жизни, что стало их характерной чертой. Яков Друскин был одним из тех, кто читал и переводил Фрейда, Хармс в своих записях упоминал фрейдистские труды, Липавский написал «Сны» под влиянием работы Фрейда «Толкование сновидений», где писал о неоднозначных отношениях к членам семьи, в частности отцу, вызывающим «смесь ненависти и нежности к нему»[32]. Фрейд толковал сон как поле действия бессознательного, чья движущая сила – это сексуальное желание.

Сексуальность связана с первородной стихийной реальностью, а у человека есть «страх перед разлитой, неконцентрированной жизнью»[33]. Липавский прояснил значение фразы «разлитая жизнь» в свойственной ему манере: «Разлитость жизни выражается в ее равномерном растекании во все стороны»[34]. Если она растекается равномерно, Липавский сделал вывод, что она обладает симметрией, которая проявляется в трех формах: «пузырь, отростки во все стороны, ряд (сегменты)»[35]. Форма пузыря часто ассоциируется с эротичностью, такие части тела, как живот, зад, женская грудь, согласно классификации Липавского, вызывают чувство вожделения и ужас тем, что «чем неспециализированнее часть тела, чем меньше походит она на рабочий механизм, тем сильнее чувствуется её собственная жизнь»[36]. Например, груди и ноги пугают тем, что ведут «независимый образ жизни».

Липавский наделяет качествами монструозности совокупляющиеся тела для детского сознания, «ведь тогда человеческие тела похожи на двух подводных чудовищ, встретивших друг друга после долгой разлуки. И движения их – движения гусеницы перед окуклением»[37].

В мировоззренческой пресуппозиции Липавского лежит следующая аксиология[38]: динамика – это хорошо, статика – плохо. Вещи предметны, а сознание бесформенно. Фундаментальный ужас вызывают явления, которые теряют свою бытийную сущность: заснувшее царство, застывшая вода, остановившееся время. Вещи растождествляются с собой, теряя свою динамичность, изменчивость, движение, что составляет их природу. И, наоборот, то, чему суждено быть застывшим, приводится в движение. Липавский привел пример с желе, которое при своей статичности как блюда обладает динамикой «подрагивания»: «Оно было подобно глубоководному чудовищу, вытащенному сейчас сетями из темных морских долин. Оно еще сохранило свою зыбкую форму медузы. И дрожь его была мелким и частым дыханием, медленная смерть»[39].

Если Липавский был уверен, что движение является неотъемлемой частью природы человека, то самым страшным в данной логике является остановка. Она может происходить не только в физическом смысле, но и внутри нас, вызывая неприятные ощущения. «Каталепсия времени» является предметом описания «Исследование ужаса»: сознание феноменологически фиксирует, что «время готовится остановиться. День наливается для вас свинцом. Каталепсия времени! Мир стоит перед вами как сжатая судорогой мышца, как остолбеневший от напряжения зрачок»[40]. Это описание остановки времени, сопровождающееся предчувствием несчастия и беззащитности перед огромным миром.

Русским авангардистам был присущ «культивируемый отказ» от традиции, исторического опыта и даже здравого смысла, что привело к возникновению доверия к собственному опыту. Липавский также разделял это доверие. Хотя на первый взгляд может показаться, что Липавский строил безальтернативную Вселенную, он не утверждал универсальную истину для всех.

В своих рассуждениях Липавский выступает в роли ницшеанца, творящего смыслы и демонстрирующего примеры трансформативного словесного творчества. Поэтому его новаторское и активное письмо, полное диалогов, с трудом улавливается в письменной форме, оставляя лишь бледные отпечатки дружеских разговоров, подобных тем, которые можно найти в «Разговорах»:

Пили водку за выздоровление H. М. 22 июля (Запись Д. X.).

Л. Л.: Счастливы вы, что не прекращаете работы и знаете точно, над чем работать.

Н. А.: Это кажется, что я знаю. А работать надо каждому, несмотря ни на какие обстоятельства.

Л. А.: Да, на них следует смотреть как на неизбежное, может быть, собственное отражение или тень. Или второго игрока, нужного для шахматной партии. Но есть другое, что препятствует: ошибка или непоправимое преступление, допущенное ранее. Тут, я думаю, ничего нельзя вернуть. А плодоношение ведь только признак правильной жизни и, я бы сказал, чистоты[41].

Липавский особенно страшился человеческих тел, поскольку они одновременно имели интимно-личный аспект и представляли собой сложную совокупность автономных органов с неуправляемой динамикой, не подчиняющейся человеку: «…наше тело более чем наполовину растение: все его внутренности – растения»[42]. Сам человек как таковой соотносится с безличной жизнью.

В сознании Липавского нормативная концепция тела – это функциональный организм, представленный метафорой рабочего механизма. Он считал, что уродливое – это то, что нарушает целостность и органическое единство; это может вызывать неприятные чувства и отвращение, а в некоторых случаях даже ужас, например при виде оторванных щупалец или отрезанной ноги.

Пугают пограничные тела, в которых иссякает жизненная энергия: «…в одних из них видно убывание жизни, в других пребывание смерти, – они еще живут с нами, но уже идет в них кипучее разложение, нетерпеливая, непонятная нам и ужасная суета, трупная жизнь»[43].

Особым «подвешенным» статусом обладают, например, телесные отходы, которые нарушают представления о четком разделении «свое» и «чужое». Так пролитая кровь, которая вытекает из живого тела и становится неживой лужицей, нарушая привычные бинарные оппозиции мышления – я/не-я, живое/неживое, жизнь/смерть.

По этой же логике ужасают внутренние телесные процессы, движимые анонимной волей независимо от воли человека – Липавский называет все это «колыхательным движением жизни»: «Такое переливающееся по телу движение называют, в зависимости от того, к чему оно относится, перистальтикой, судорогами, спазмами, перебиранием жгутиков или ног, пульсацией, ползанием разных видов»[44]. «Колыхательным движением» обладают и упомянутые эротические движения.

Развивая метафору тела как механизма, выходит, что лишено ужаса то, что поддается рационализации. Однако безличный и неподдающийся логике мир вызывает одновременно и восхищение, и ужас. Он восхищает своим господством над людьми, но может вызывать ужас, если выходит из-под контроля, как, например, кровь, вытекающая из тела, становится чужой и непонятной субстанцией: «Вот она выходит через порез, содержащая жизнь красная влага, вытекает свободно и не спеша и расползается неопределенным, все расширяющимся пятном. Хотя, пожалуй, в этом действительно есть что-то неприятное. Слишком уж просто и легко она покидает свой дом и становится самостоятельной – тепловатой лужей, неизвестно – живой или неживой. ‹…› Медленно выходя из плена, кровь начинает свою, исконно уже чуждую нам, безличную жизнь, такую же, как деревья или трава, – красное растение среди зеленых»[45].

Поэтому творчество становится ритуалом изгнания ужаса, ведь оно занимается установлением связей между вещами в мире, системным их упорядочиванием. Неслучайно один из излюбленных приемов Липавского – это классификация предметов, явлений, мнений, состояний.

Интересно отметить, что страх Липавского перед физическим телом находится в центре современного философского дискурса. Дилан Тригг, философ и представитель спекулятивного реализма[46], в своих исследованиях о нечеловеческом приходит к выводу, что наш страх перед космосом равнозначен страху перед телом, одновременно знакомым и чужим. Через физическое тело мы осознаем реальность и находим смысл в мире, при этом оно является комплексом органов, через которые осуществляются физиологические процессы, реализуя неизвестную чужую волю. Поэтому ужас пронизывает нашу жизнь.

Для Липавского сокрытые и невидимые пласты реальности обладали ценностью; в своих художественных практиках он приближался к опыту первобытного человека, который, в самом начале развития культуры, без готовых схем для описания мира, интерпретировал свой опыт, полагаясь на свою субъективность. Безличный мир существует по таинственным законам, которые превосходят человеческое понимание и не поддаются разуму. Однако только присутствие человека придает времени динамику и творческое преобразование вещей создает смыслополагающий антропоцентричный мир. Поэтому все вещи двойственны: с одной стороны, они существуют отдельно от человека в соответствии с таинственными законами, которые непостижимы для разума, с другой стороны, они оживают благодаря взаимодействию с человеком и вписываются в социальный порядок. Однако, когда человек теряет контроль над вещами, они прекращают движение и вызывают ужас.

При распаде и новой сборке социальных связей кто-то неизбежно выбрасывается подобно лишней детали. Липавский передал состояние нового человека, ощутившего эффект секуляризованного мира, где Бога уже нет, и нет иного субъекта в мире, кто мог бы запустить движение космоса, кроме человека. «Чинари» и ОБЭРИУ стали последней вспышкой авангардистского искусства: их магико-поэтическая деятельность – улавливать невидимые связи и пересобирать мир заново через слово – оказалась враждебной для советской власти, которая взяла на себя роль устроителей нового лучшего мира.

Индивидуальный мир оказался бессмыслицей, словно из рассказов Хармса. Смысл остался лишь у идеологий, которые вменили человеку рациональную программу жизни для построения процветающего государства. Публичная жизнь рационализируется, превращая человека в «штифтик», как выразился герой «Записок из подполья» Достоевского, ради достижения государственных, политических задач, в то время как интимные переживания невербализируемы, сложны и противоречивы. Поэтому человеческая индивидуальность представляется как помеха жизни социальной. Ведь именно максимально обезличенный человек лучше всего подходит для реализации государственных программ, которые предельно рациональны, логичны и четко прописаны. Правота этих идей трагическим образом воплотилась в биографии «чинарей» и обэриутов – ведь именно несуществующий идеологически пишущий Савельев, а не тонко переживающий ужас мира Липавский, оказался полезным членом молодого государства.

Анастасия Торопова,

к. филос. н., главный редактор журнала «Пир»

Исследование ужаса

1

В ресторане невольно задумаешься о пространстве.

Четыре человека сидели за столиком. Один из них взял яблоко и проткнул его иглой насквозь. Потом он присмотрелся к тому, что получилось, – с любопытством и с восхищением. Он сказал:

– Вот мир, которому нет названия. Я создал его по рассеянности, неожиданная удача. Он обязан мне своим существованием. Но я не могу уловить его цели и смысла. Он лежит ниже исходной границы человеческого языка. Его суть так же трудно определить словами, как пейзаж или пение рожка. Они неизменно привлекают внимание, но кто знает, чем именно, в чем тут дело.

Это один из неосуществившихся миров, таких нет, но они могли бы быть, со своей жизнью, со своими чувствами.

Интересно знать, счастлив он или нет; в чем его страсть; в чем его терпение.

Я знаю одно: он имеет свой вид, свои очертания. В них, очевидно, и состоит его жизнь. Нет сомнений, это изумительный мир! Если хотите, ради него стоит идти на жертвы, ему можно даже молиться. Разве не молились люди разноцветным камням и деревьям?.. Или все это не важно, и за внешним видом, улавливаемым глазом, не кроется ничего, он ничего не значит? Нет, я этому не верю.

Мне кажется, что любое очертание есть внешнее выражение особого, независимого от нас чувства. Мне кажется, геометрия есть осязаемая психология.

Послушайте, мне пришла в голову странная мысль. Чем отличается треугольник от круга? В них заложены разные принципы построения, в каждом из них свой внутренний закон, своя душа. И вот душа круга встречается с душой треугольника, у них завязывается разговор. О чем они могут говорить, что они могут сообщить друг другу?..

Так началась застольная беседа о высоких вещах.

2

Зачем идти так далеко? не достаточно ли, например, просто глядеть то в одно стеклышко, то в другое: сквозь зеленое стекло все вещи кажутся отлитыми из густого живого раствора; сквозь желтое – нежной долькой апельсина. А если стекла к тому же меняют свой цвет при созревании дня? Я буду жить как мушка, отливающая золотом, между двумя рамами, как помещик, не зная бед, как крохотный паучок среди растянувшейся по цветной беседке паутины. И весь мир будет протекать, пересыпаться сквозь меня, как песок сквозь горлышко песочных часов.

Да, это возможно. К тому же стекла могут менять степень своего преломления. Это будет их возмужание и рост, юность и старение, их жизнь, полная событий.

– Мне понятно все это, – сказал четвертый собеседник. – Тоска по дорогим, преждевременно отбывшим, не дает мне покою. О, это постоянная неиссякающая боль, ничем не возместимая потеря! Мы разлучены пространством и временем, навсегда, наглухо. Но безумное любопытство сжигает меня. Мы хотим быть всеми предметами и существами – температурой, волной, преобразованием. Неистощимая жажда увидеться не покидает меня.

Тогда встает говоривший прежде и поднимает рюмку:

– Я пью за тропическое чувство.

Какое тропическое чувство.

3

Есть особый страх послеполуденных часов, когда яркость, тишина и зной приближаются к пределу, когда Пан играет на дудке, когда день достигает своего полного накала.

В такой день вы идете по лугу или через редкий лес, не думая ни о чем. Беззаботно летают бабочки, муравьи перебегают дорожку, и косым полетом выскакивают кузнечики из-под ног. Цветы поражают вас своим ароматом: как прекрасно, напряженно и свободно они живут! Они как бы отступают перед всеми, из вежливости давая дорогу, и клонятся назад. Всюду безлюдно, и единственный звук, сопровождающий вас, – это звук вашего собственного работающего внутри сердца.

Тепло и блаженно, как в ванне. День стоит в своей высшей, самой счастливой, точке.

В жаркий летний день вы идете по лугу или через редкий лес. Вы идете, не думая ни о чем. Беззаботно летают бабочки, муравьи перебегают дорожку, и косым полетом выпархивают кузнечики из-под носа. День стоит в своей высшей точке.

Тепло и блаженно, как в ванне. Цветы поражают вас своим ароматом. Как прекрасно, напряженно и свободно они живут! Они как бы отступают, давая вам дорогу, и клонятся назад. Всюду безлюдно, и единственный звук, сопровождающий вас, это звук собственного работающего внутри сердца.

Вдруг предчувствие непоправимого несчастья охватывает вас: время готовится остановиться. День наливается для вас свинцом. Каталепсия времени! Мир стоит перед вами как сжатая судорогой мышца, как остолбеневший от напряжения зрачок. Боже мой, какая запустелая неподвижность, какое мертвое цветение кругом! Птица летит в небе, и с ужасом вы замечаете: полет ее неподвижен. Стрекоза схватила мушку и отгрызает ей голову; и обе они, и стрекоза и мушка, совершенно неподвижны. Как же я не замечал до сих пор, что в мире ничего не происходит и не может произойти, он был таким и прежде и будет во веки веков. И даже нет ни сейчас, ни прежде, ни – во веки веков. Только бы не догадаться о самом себе, что и сам окаменевший, тогда все кончено, уже не будет возврата. Неужели нет спасения из околдованного мира, окостеневший зрачок поглотит и вас? С ужасом и замиранием ждете вы освобождающего взрыва. И взрыв разражается.

– Взрыв разражается?

– Да, кто-то зовет вас по имени.

Об этом, впрочем, есть у Гоголя. Древние греки тоже знали это чувство. Они звали его встречей с Паном, паническим ужасом. Это страх полдня.

4

Вода, твердая как камень

Да, вы попали в стоячую воду. Это сплошная вода, которая смыкается над головой, как камень. Это случается там, где нет разделения, нет изменения, нет ряда. Например, переполненный день, где свет, запах, тепло на пределе, стоят как толстые лучи, как рога. Слитный мир без промежутков, без пор, в нем нет разнокачественности и, следовательно, времени, невозможно существовать индивидуальности. Потому что если все одинаково, неизмеримо, то нет отличий, ничего не существует.

Но кто же в последний момент назвал вас по имени? Конечно, вы сами. В смертельном страхе вспомнили вы о последнем делителе, о себе, обеими руками схватили свою душу.

Гордитесь, вы присутствовали при Противоположном Вращении. На ваших глазах мир превращался в то, из чего возник, в свою первоначальную бескачественную основу.

В этот миг вы встретились не только с Паном, но и со своей собственной душой. Какой слабый голос у нее, слабый, но довольно приятный.

Боязнью безындивидуальности объясняется также неприязнь к открытым сплошным пространствам: однообразным водным или снежным пустыням, большим оголенным горам, степи без цветов, синему или белому небу, слишком насыщенному солнцем пейзажу. Величественное всегда сурово и неуютно.

О, особая тоска южных стран, где природа чрезмерно сильна и жизнь удивительно бесстыдна, так человек теряется в ней и готов плакать от отчаяния! Не за нее ли платят двойной оклад отправляющимся служить в колонии, но и это не помогает, они так быстро теряют желание жить, погружаются и гибнут.

Тропическая тоска находит свое выражение в истерии, свойственной южным народам: в припадках пляски или судорожного бега, когда человек бежит не останавливаясь с ножом в руке, – он хочет как бы разрезать, вспороть непрерывность мира, – бежит, убивая все на пути, пока его не убьют самого или изо рта у него не хлынет кровавая пена.

Снежная тоска известна зимовщикам полярных станций. Она вызывает также судорожные пляски и особую болезнь менерик, при которой человек, не выдержав вечной муки, уходит от стоянки напрямик в темноту, в снег, на гибель.

5

Кровь и сон

Меня интересует, кто придумал сказку об уснувшем царстве. Ведь был же человек, который ее придумал, кому впервые пришла в голову эта странная мысль. И очевидно, он попал в точку, если эта сказка производит впечатление на всех, обошла весь мир.

Помните, там даже часы останавливаются, слуга застывает на ходу, протянув ногу вперед, с блюдом в одной руке. И тотчас же из-под земли подымаются деревья, вырастают травы, длинные, как волосы, и точно зеленой паутиной или пряжей застилают все вокруг. Да, там еще чердак со слуховым оконцем, злая старуха за пряжей и спящая красавица: она заснула, потому что укололась, и капелька крови вытекла из ее пальца.

При чем тут укол, какая связь у него с остановкой времени, со сном?

Но сначала о пряже. Говорят, пряжа похожа на судьбу; но еще более она похожа на растение. Как растение, она не имеет центра и бесконечна, неограниченно продолжаема. В ней есть скука, и время, не заполненное ничем, и общая, родовая жизнь, которая ветвится и ветвится неизвестно зачем; когда ее начинаешь вспоминать, не знаешь, была она или нет, она протекла между пальцев, прошла, как бесконечный миг, как сон, вспоминать нечего.

Любопытно, что и до сих пор очень многие люди боятся вида крови, им становится от нее дурно. А что бы, казалось, в этом страшного? Вот она выходит через порез, содержащая жизнь красная влага, вытекает свободно и не спеша и расползается неопределенным, все расширяющимся пятном. Хотя, пожалуй, в этом действительно есть что-то неприятное. Слишком уж просто и легко она покидает свой дом и становится самостоятельной – тепловатой лужей, неизвестно – живой или неживой. Смотрящему на нее это кажется столь противоестественным, что он слабеет, мир становится в его глазах серой мутью, головокружительным томлением. В самом деле, здесь имеется нечто противоестественное и отвратительное, вроде щекотки не извне, а в глубине тела, в самой его внутренности. Медленно выходя из плена, кровь начинает свою, исконно уже чуждую нам, безличную жизнь, такую же, как деревья или трава, – красное растение среди зеленых.

Тем самым разоблачается, что наше тело более чем наполовину растение: все его внутренности – растения.

Но безличная жизнь не имеет времени. В ней нет несовпадений и толчков. И растения тем и отличаются от животного, что для них нет времени: все для них протекает в единый бесконечный миг, как глоток, как звук камертона.

В этом причина страха крови, отвращения к ней, испытываемого многими людьми: боязнь несконцентрированной жизни.

Укол – и порывается интимная связь между стихийной и личной жизнью; кровь устремляется в открывшийся для нее выход, настает ее странное цветение; настает обморок мира, безвременный сон. Вот все уже заткано равномерно, как пряжей или паутиной, иной молчаливой зеленой жизнью. Мир снова превращается в то, что он есть, в растение. Какой у него бурный и неподвижный рост! И так было и будет всегда, во веки веков, пока не придет вдруг создатель новой неравномерности со своим избирающим поцелуем, не возникнет снова иллюзия происходящих событий.

6

Рестораны строят поближе к воде, чтобы открывался широкий кругозор, и, когда их располагают над самой водой, их называют поплавками. Коммерсанты – это практические философы, они понимают, что нужно человеку. А что же нужно человеку? Ему нужно созерцание. На миг приподнять голову, оглянуться кругом и вдохнуть свежий воздух. А потом снова плыть среди бурной пены, пока хватит сил и радость не перейдет в изнеможение, в смерть. Ведь никто никогда не жил ни для себя, ни для других: все жили для одного – для трепета.

Есть нечто торжественное в тех явлениях природы, когда ее стрелка как бы перепрыгивает с одного деления на другое; в смене дня вечером, например, в подъеме луны из-за горизонта. Даже легкомысленный тогда замолкает и задумывается неизвестно о чем, и все глядят на темнеющее море и ждут: вот-вот покажется маленькая лодочка, причалит к сходням, из нее выйдет седобородый хозяин мира и скажет: «Я вижу, гости меня заждались. Простите за невольную заминку. Но теперь настала пора раскрыть вам сюрпризы, которые я для вас приготовил».

Однако это никогда не случается.

За одним из столиков встретились несколько человек и вели разговор на изложенные здесь темы.

Как прекрасна бескорыстная беседа! Никому ни от кого ничего не нужно, и каждый говорит когда и что захочет. Она подобна реке: она не торопится и течет в направлении к морю то медленно, то быстро, иногда прямо, иногда выгибаясь вправо или влево. Две богини стоят за плечами собеседников: богиня свободы и богиня серьезности. Они смотрят на людей благосклонно и с уважением, они с интересом прислушиваются к разговору.

7

Что касается чувств ужаса, отвращения, любви, радости и т. п., то при рассуждении о них делаются всегда следующие три ошибки.

Первая ошибка заключается в их утилитарном толковании. Люди, скажем, боятся змей, потому что они опасны. На возражение, что змей боятся и те, кто не знает, что они опасны, отвечают ссылкой на инстинкт, на передачу страха к определенным вещам по наследству. Все это искусственно и наивно, попросту неумно. Есть множество безвредных вещей, возбуждающих непосредственно страх, и множество опасных и вредных, его не возбуждающих. Да и само явление страха вовсе не так уже полезно для сохранения жизни: страх расслабляет, парализует либо лишает обычной толковости, изматывает все силы в кратчайший срок. Интересно, какую пользу приносит кролику сковывающий его страх под взглядом змеи? Или кенгуру, который при внезапном испуге умирает от разрыва сердца? Все это говорит за то, что страх возник не как полезное приспособление, он первичен, вездесущ и самостоятелен, и только частично, в небольшой доле использован полезно, в целях предосторожности среди бесчисленных опасностей жизни. Такое использование стало возможным потому, что где-то, в самой глубине, ужасность все же связана с тенденциями зловещими и губительными для индивидуальной жизни. Но, как всякая тенденция, это верно только статистически, вообще, а не для каждого случая.

Вторая ошибка связана с первой и заключается в утверждении субъективности чувств. Если вещь страшна, потому что она нам вредна, то ясно, что она страшна не сама по себе, это наше субъективное ощущение ее: кому она не вредна, тому и не страшна. С нашей же точки зрения, ужасность, т. е. свойство порождать в живых существах страх, есть объективное свойство вещи, ее консистенции, очертаний, движения и т. д. Как можно сказать о вещи или веществе, что оно твердое или мягкое, светящееся или темное, так же можно о ней сказать, страшное оно или нет.

Наконец, третья ошибка, связанная с предыдущими, заключается в том, что ужасность рассматривается как печальное свойство, как рубрика, в которую попадают совершенно разнородные вещи. Гром, например, страшен по одной причине, мышь совершенно по другой, Пан по третьей. Страх, таким образом, является именем собирательным. С нашей же точки зрения, страх есть имя собственное. Существует в мире всего один страх, один его принцип, который проявляется в различных вариациях и формах.

Все сказанное о чувстве страха относится и ко всем другим чувствам.

8

Все, что грозит нам ущемлением (боль, неприятности, уничтожение), страшно. Это страх по связи, опосредственный. Но имеются и такие события и вещи, которые страшны сами по себе.

Тому можно привести множество примеров.

Желе.

Ребенок плачет от испуга, увидев колеблющееся на блюде желе. Его испугало подрагивание этой, точно живой, аморфной и вместе с тем упругой массы. Почему? Потому ли, что он счел ее живой? Но множество иных, подчас опасных действительно, живых существ не вызывает в нем страха. Потому ли, что жизненность здесь обманчива? Но если бы желе на самом деле было живым, оно было бы никак не менее страшным.

Пугает здесь, следовательно, не вообще одушевленность (подлинная или имитация), а какая-то как бы незаконная или противоестественная одушевленность. Органической жизни соответствует концентрированность и членораздельность, здесь же расплывчатая, аморфная и вместе с тем упругая, тягучая масса, почти неорганическая жизнь.

Это страх перед вязкой консистенцией, перед коллоидами и эмульсией. Страх перед однородностью, в которой появляются кратковременные сгущения, тяжи, нити напряжения, зыбкой самостоятельности, структуры.

Примерами веществ и сред, рождающих этим страх или отвращение, могут служить: грязь, топь, жир – особенно тягучие жиры, как рыбий или касторовое масло, – слизь, слюна (плевание, харканье), кровь, все продукты желез, в том числе семенная жидкость, вообще протоплазма.

На последнем следует остановиться.

Живая плазма не случайно возбуждает брезгливость. Жизнь всегда в самой основе есть вязкость и муть. Живым веществом является то, о котором нельзя сказать, одно ли это существо или несколько. Сейчас в плазме как будто один узел, а сейчас уже два. Она колеблется между определенностью и неопределенностью, между индивидуальностью и индивидуализацией. В этом ее суть.

На высших ступенях органической жизни это может заслоняться, но оно никогда не исчезает. Из этого следует, во-первых, что во всяком живом существе скрыто нечто омерзительное и, во-вторых, что великое множество живых существ явно омерзительно, возбуждает беспричинный страх.

Что касается первого, то, помимо всего перечисленного, отвратительны и страшны вообще все внутренности: мозг, кишки, легкие, сердце, даже живое мясо, все вообще соки тела.

Что касается второго, то противны на прикосновение все несложные организмы, особенно бесскелетные, как, например, морские. Особенно резко это заметно на паразитах, которые испытали вторичное и, таким образом, чрезмерное упрощение. Клопы и глисты отвратительны своей консистенцией, тем, что они почти жидкие.

С консистенцией может быть связан и характерный цвет, также вызывающий страх: мутно-прозрачный, часто бело-желтый. Такой цвет имеют, например, бельевые вши. Это цвет эмульсии.

9

В основе страха, вызываемого консистенцией и цветом, лежит страх перед разлитой, неконцентрированной жизнью. Такой жизни должны соответствовать и специфические звуки: хлюпанье, глотанье, засасывание, – словом, звуки, вызываемые разрежением и сдавливанием. Но жизнь вообще молчалива, и о ее звуках рассуждать трудно.

Гораздо характернее для нее пространственная форма. И это второй главный страх: первый – консистенции, второй – формы.

Разлитость жизни выражается в ее равномерном растекании во все стороны, т. е. отсутствии предпочтительного направления, т. е. симметрии.

Жизненная симметрия может осуществляться в трех формах: пузырь, отростки во все стороны, ряд (сегменты). Очень часто эти формы сопутствуют друг другу.

Паук, клоп, вошь, осьминог (пузырь + отростки ноги); жаба, лягушка (пузырь), гусеница (пузырь, сегменты, отростки); краб, рак (сегменты, отростки); многоножки, сколопендры (сегменты, отростки); живот, зад, женская грудь, опухоль, нарыв (пузырь).

О пузырчатости. Это основная форма живой консистенции. Но она обычно недостижима из-за неравномерности окружающей среды (земное тяготение, пограничность земли и воздуха, движение вперед). В соответствии со всем этим пузырчатость превращается в то, что можно назвать «обтекаемостью». Но всюду, где живая ткань остается непрактичной, неспециализированной и верной себе, она приближается к форме пузыря. И там, как известно, она наиболее эротична.

Страх перед пузырчатостью не ложен. В ней действительно видна безындивидуальность жизни. Размножение и состоит в том, что в пузырьке появляется перетяжка и от него обособляется новый пузырек.

Об отростках. Мы имеем в виду жгутики, усики, щупальца, ножки, волосистость тела. Страх перед ними не ложен: в них действительно некоторая самостоятельность жизни – оторванная нога осьминога, паука-сенокосца и т. д.

О кольцах. И в них самостоятельность жизни: ганглии[47] в каждом из сегментов. Дождевой червь, разрезанный надвое, расползается в разные стороны, это в высшей степени непристойно.

10

Разительным, хотя и искусственным примером страха, вызываемого безындивидуальной жизнью, является впечатление от опытов по переживанию изолированных органов: палец, растущий в физиологическом растворе, голова собаки, скалящая зубы, и т. п.

Поэтому же так неприятны мысли о том, что у мертвеца еще растут ногти, продолжается жизнь отдельных клеток.

Вообще страх перед мертвецом – это страх перед тем, что он, может быть, все же жив. Что же здесь плохого, что он жив? Он жив не по-нашему, темной жизнью, бродящей еще в его теле, и еще другой жизнью – гниением. И страшно, что эти силы подымут его, он встанет и шагнет как одержимый.

Этим же страшны сомнамбулы, лунатики, идиоты и т. д.

Первый страх – перед консистенцией, второй – перед формой, третий – перед движением.

Обычное наше движение – концентрированное: к одному концу приложена сила, другой конец под ее воздействием пассивно меняет свое положение. Это движение по принципу рычага.

Но глубже и исконнее его колыхательное движение жизни, при котором нет разделения на активные и пассивные элементы, все по очереди равноправны. Такое переливающееся по телу движение называют, в зависимости от того, к чему оно относится, перистальтикой, судорогами, спазмами, перебиранием жгутиков или ног, пульсацией, ползанием разных видов. Но суть его одна: нерасчлененность на периоды (шаги) и отсутствие центра толчка. Этим противны гады. Ведь движение змеи – это движение кишки, да и форма та же.

Как известно, эротические движения – колыхательные.

Такое же непрерывное, переливчатое движение можно наблюдать у винтов и рычагов машины, которые то выпячиваются, то снова втягиваются в свое металлическое, политое маслом ложе.

Так льется густая жидкость из бутылки. И так же, равномерно и неумолимо, стелется гусеничная передача трактора или танка.

В этом, между прочим, кроется одна из причин, почему танк внушал безотчетный ужас людям на войне.

12[48]

Многоногость неприятна уже сама по себе, но особенно неприятно, когда эти ноги начинают двигаться, животное как бы кишит ногами. Тут соединяются впечатления кольчатости, множества симметричных отростков и колыхательного движения. Быстрота перебирания ножек не позволяет различить отдельных шагов, туловище при этом остается как бы не участвующим в движении, получается какой-то ровный, автоматический ход. Ровен, впрочем, только сам ход, в противоположность, скажем, ходу лошади или человека; остановки же, пускание в ход и перемены направления получаются, благодаря обилию ног, наоборот, необычайно резкими, судорожными, мгновенными. Получается дергающийся бег с внезапными паузами и зигзагами; такой, например, у крабов.

Вот этот-то подрагивающий бег более неприятен.

Как это ни странно, но этот судорожный характер бега присущ и некоторым четвероногим, именно мышам и крысам. Мышь бежит как заводная. И боятся именно бегущей, мечущейся мыши или крысы. Достаточно вообразить, что у мыши иные ноги, что она ходит как другие, более крупные животные, – и все, что есть в ней неприятного, пропадает.

В чем тут дело, почему такой характер движений присущ именно мышам и крысам, я не знаю.

13

В человеческом теле эротично то, что страшно. Страшна же некоторая самостоятельность жизни тканей и частей тела; женские ноги, скажем, не только средство для передвижения, но и самоцель, бесстыдно живут для самих себя. В ногах девочки этого нет. И именно потому в них нет и завлекательности.

Есть нечто притягивающее и вместе отвратительное в припухлости и гладкости тела, в его податливости и упругости.

Чем неспециализированнее часть тела, чем менее походит она на рабочий механизм, тем сильнее чувствуется ее собственная жизнь.

Поэтому женское тело страшнее мужского; ноги страшнее рук, особенно это видно на пальцах ног.

14

Жизнь предстает нам в виде следующей картины.

Полужидкая неорганическая масса, в которой происходит брожение, намечаются и исчезают натяжения, узлы сил. Она вздымается пузырями, которые, приспосабливаясь, меняют свою форму, вытягиваются, расщепляются на множество шевелящихся беспорядочно нитей, на целые цепочки пузырей. Все они растут, перетягиваются, отрываются, и эти оторванные части продолжают как ни в чем не бывало свои движения и вновь вытягиваются и растут.

15

В основе ужаса лежит омерзение. Омерзение же не вызвано ничем практически важным, оно эстетическое. Таким образом, всякий ужас – эстетический, и, по сути, он всегда один: ужас перед тем, что индивидуальный ритм всегда фальшив, ибо он только на поверхности, а под ним, заглушая и сминая его, безличная стихийная жизнь. Это подобно тому, как если бы мы разговаривали с нежно любимым другом, вспоминали то, что нам ближе и важнее всего, и вдруг сквозь черты его лица выступило бы другое, чуждое, по-обезьяньи свирепое и хитрое лицо идиота. Мы обманулись: он не тот, за кого мы его принимали. С этим невозможно столковаться просто потому, что он даже не понимает слов, он весь устроен не по-нашему.

Он не тот, а оборотень.

И всякий страх есть страх перед оборотнем.

16

Рой страхов вьется надо мною, как мухи над падалью, не дает мне покою. Среди них я узнаю те, что давно знакомы: страх темноты, и тесноты, и пустоты.

Страх темноты. Когда человек идет ночью по лесу, этот страх понятен. Но даже ребенок сознает, что темноты в комнате нечего бояться. Между тем боится.

Приглядываясь к этому страху, я замечаю в нем: тоску изоляции или одиночества; ожидание неизвестных угроз; тоску однообразного фона.

Из них последняя мне ясна. Разве не говорил я о ней, рассказывая о страхе послеполуденных часов? Однообразие – оно уничтожает время, события, индивидуальность. Достаточно длительного гудка сирены, чтобы мы уже почувствовали, как весь мир отходит на задний план вместе со всеми нашими делами, прикосновение небытия.

Ту же тоску вызывает темнота, снег или туман. Человек очутился в тумане среди озера. Кругом все одно и то же: белизна. И невольно возникает сомнение не только в том, существует ли мир, но существовал ли он вообще когда-нибудь.

Что-то есть в этом полном окружении, что плотно охватывает, останавливает часы, проникает в самые кости, останавливает дыхание и биение сердца.

Есть в чувстве изоляции особая тоска полного и плотного охвата, погасания надежд, как мы это хорошо понимаем.

Возможно, что это именно вызывает абсолютную неподвижную покорность животных при вызывании каталепсии прикосновением или поглаживанием.

В этой изоляции особенно чувствуется потребность в человеческом лице, голосе, в крайнем случае, хоть не человека, а просто живого существа.

Так дети в темноте просят: «Посиди со мной!»

Почему мы так плохо переносим одиночество? Отчего любые удовольствия и подвиги становятся пустыми и безвкусными, если их не с кем разделить, о них никто не узнает? Даже такой тупой человек, как Робинзон Крузо, и то тяготился одиночеством.

Не странно ли, что значение события, наше собственное значение, приобретает силу для нас только тогда, когда оно отразится в чужих глазах, по крайней мере, есть хотя бы возможность этого.

Так два зеркала, поставленные друг против друга, создают ощущение разнообразной бесконечности. А интересно только то, за чем чувствуется неопределенное продолжение, бесконечность…

Так из чего же проистекает боязнь одиночества?

В тумане, в темноте всем существом ощущается ответ на этот вопрос. Другой человек разрывает одним своим присутствием плотный чуждый охват, смертельное однообразие.

В конце концов, индивидуальность – это самое крупное событие, наверное, других событий и не бывает, не может быть. А если появляется событие, воскресает время и с ним все остальное, наша маленькая жизнь.

В конце концов, чувства – единственно достоверное в мире, ничего другого в нем, наверное, и нет. Но безындивидуальные чувства нам так чужды, что ими мы жить не можем.

Следовательно, событие для нас то, чему можно сочувствовать: соседняя жизнь.

Наиболее остро ощущается соседняя жизнь в телесном сочетании. В этом была суровость монастыря: лишение телесного сочетания и всего, связанного с ним.

Если же отрезают вообще от всякой соседней жизни, это считается тягчайшим наказанием: одиночное заключение.

Если же присоединяют к этому еще однообразие темноты, становится еще хуже: карцер. Потому что исчезают даже намеки на индивидуальную жизнь – вещи. Настает полный охват…

Но еще я говорил, что в темноте или тумане возникает ожидание неизвестных опасностей. И это тоже нужно объяснить.

Это то чувство, когда в детстве боялся высунуть голову из-под одеяла, потому что окажется, что рядом стоит грабитель, или привидение, или кто-то еще совсем чужой. И боялся не столько его, сколько того страха, который тогда нахлынет и которого не вынести.

Это чувство, говорил я, бывает и тогда, когда остаешься один на один с мертвым телом, даже при свете. И тут тоже так хочется еще кого-нибудь, живой души.

И тут и там причина одна: страх перед не нашей, безличной жизнью. Сама темнота кажется живой. И если подумать, это уж не так нелепо. Что такое темнота? Это среда вокруг нас, которую мы днем видим расчлененной по практическим признакам на различные предметы разных цветов, а ночью – сплошной и черной. Она существует. А кто мне скажет, что значит существует, если это не значит живет?

Следовательно, страх темноты – это тот же страх перед оборотнем.

17

Страх пустоты, иначе страх падения.

Человек, бросающийся с парашютной вышки, знает точно, что он не разобьется, никакой опасности ему не грозит. И все же ему страшно.

Если тут можно сослаться на воображение, уже совершенно ясно, что страх перед большими пустотами, перед пропастью не имеет никакого основания.

Страх этот сопровождается головокружением.

Человеку, никогда не испытавшему головокружения, было бы очень трудно объяснить, что это такое. Ибо никакого кружения предметов на самом деле не видно, скорее, есть уплывание. Но и уплывания, собственно говоря, нет, ибо ничто своего места не меняет.

Любопытно, что на это, кажется, никогда не обращали внимания.

Поясним примером. Человек на карусели или «чертовом колесе» видит действительно кружение мира вокруг него, поочередное прохождение предметов перед его глазами. Но это не головокружение, нужно еще что-то иное. И это иное совсем не требует кружения мира: оно может настать и на карусели, и после нее, и совсем без нее, скажем, при опьянении или при дурноте.

Я хочу сказать, что кружение есть движение, а всякое движение имеет направление и состоит в изменении местоположения.

Между тем при головокружении может быть ощущение движения без ощущения его направления.

«Все завертелось перед ним», – спросите его, в какую сторону завертелось, и окажется, что он на это ответить не может. Стены плывут перед глазами пьяного, но нет точного направления их проплывания. Падающему в обморок кажется, что он летит неизвестно куда, вверх или вниз.

Главное же, нет изменения местоположения, поочередного прохождения предметов перед глазами. Если смотришь на печь, то, как бы сильно ни кружилась голова, будешь все время видеть все ту же печь, а не сначала печь, потом стену, дверь, окно и т. д.

Короче говоря: при головокружении имеется ощущение какого-то особого, ложного, «неподвижного движения». К этому основному ощущению иногда присоединяются обычные ощущения движения (направление, смена предметов из-за непроизвольных движений глаз и т. п.), иногда же нет.

Ощущение ложного движения возникает, я полагаю, таким образом: при движении предмета всегда происходит смазывание его очертаний – от незаметного до такого, когда предмет превращается в мутную серую полосу. Это смазывание очертаний предмета происходит оттого, что мы не успеваем фиксировать его точно, крепко держать его глазами.

Головокружение и состоит в ослаблении, колебании фиксации, смазывании очертаний, которое и создает ощущение движения, хотя самого характерного и необходимого для ощущения движения налицо нет, – «неподвижное движение». Почти то же ощущение можно получить, глядя на отражение в текучей воде: тут тоже смазывание очертаний без перемещения их.

Но зрительная фиксация есть в последнем счете мускульная, фиксация воображаемым ощупыванием, держанием в руках. Нарушение зрительной фиксации есть следствие нарушения всей мускульной фиксации.

Поэтому головокружение чувствуется и при закрытых глазах. Наше пролонгированное во все стороны тело, наши воображаемые, проецированные руки начинают как бы дрожать, слабеют и уже не могут крепко держать предметы; мир выскальзывает из них.

Мир был зажат в кулак, но пальцы обессилели, и мир, прежде сжатый в твердый комок, пополз, потек, стал растекаться и терять определенность.

Потеря предметами стабильности, ощущение их зыбкости, растекания и есть головокружение.

<Нач. 1930-х>

<О преобразованиях>

1

Происходящие в мире преобразования бывают двух родов. Одни, называемые движениями, характеризуются как временныґми, так и пространственными признаками. Другие, называемые изменениями, характеризуются только временныґми признаками. Примером первого рода преобразований могут служить прыжки мяча. Примерами преобразований второго рода служат: нагревание котла, музыкальная пьеса, смена грустного настроения веселым и т. п.

Некоторые полагают, что имеются еще третьего рода преобразования, не протекающие во времени: логические и математические. С этим нельзя согласиться. В тех случаях, когда происходит реальное логическое или математическое действие, это есть временнóе событие, движение или изменение. Если же дело ограничивается одним утверждением, формулировкой, то содержание такого утверждения выглядит вневременным только потому, что само утверждение неполно, оно есть удобное сокращение: не указано время, т. к. подобные события могут происходить в различные времена, дата нас в этом случае не интересует. Но, конечно, если бы мы захотели развернуть это утверждение, придать ему реальность, то мы должны были бы включить в него указание на даты. Вневременность или, точнее говоря, безвременность в этих случаях, следовательно, фиктивная. С тем же правом безвременныґм можно считать что угодно, например, биение сердца. Ведь в самих этих словах «биение сердца» нет указания на дату, на время.

Итак, мы приходим к следующему выводу: все происходящее в мире происходит во времени. Тот, кто хотел бы доказать безвременность мира, должен был бы, по меньшей мере, доказать, что в мире ничего не происходит. Но неизвестно, можно ли это доказать.

2

Доказать, по меньшей мере, что в мире нет никакого преобразования. Мы внесли эту оговорку – по меньшей мере – потому, что вряд ли даже такое доказательство убедило бы всех. Ведь обычное, общее представление о времени приписывает ему некоторую самостоятельность, независимость от преобразований: пустое время, река времени. Время несет из будущего в прошлое, из небытия в небытие события, как река несет плоты или лента транспортера поставленные на нее предметы. Можно их убрать – река будет продолжать течь, лента вращаться.

Верно ли такое представление?

3

В действительности мы никогда не встречаемся со временем, начисто лишенным событий. В глубоком подземелье, куда не проникает ни свет, ни звук, находится узник. Казалось бы, в этом изолированном мире не происходит ничего, нет событий. И следовательно, если время течет и тут, то это пустое время. Но нет, это не так. Можно толстым слоем земли изолировать тело человека, но нельзя изолировать его знание и воображение. Остальной волнуемый мир незримо присутствует в подземелье. Да и в самом теле узника происходят события, он принес в подземелье свое преобразование, свое время.

Реальный опыт, следовательно, не может ответить на вопрос о самостоятельности или несамостоятельности времени. Зато на этот вопрос может ответить воображаемый, мысленный опыт.

4

Представим себе, что в мире все, без исключения, остановилось, замерло, застыло, как в сказке о спящей красавице, когда она уколола себе палец. Для того, чтобы не внести незаметно внутренних преобразований, представим, что и мы сами заснули вместе с остальными существами и предметами или, по крайней мере, погрузились в то, словно отсутствующее, состояние, когда человек вперился во что-либо и как бы забылся. Спрашивается: будет ли в этом летаргическом мире течь время?

Чтобы судить об этом, представим себе, что мир вновь проснулся, пришел в движение. Если перерыв будет замечен по каким-либо, хотя бы и косвенным, признакам, то, значит, время не прекращало течь внутри паузы и это было пустое время. Если же таких признаков нет и не может быть, то самое понятие длящегося перерыва событий – понятие фиктивное, пустое время – бессмыслица.

Итак, некто приходит в себя, просыпается вместе со всем миром. Если бы это был обычный сон, он мог бы догадаться о нем и судить о его длительности по перемещению тени, изменению света, исчезновению чувства усталости, особому ощущению, которое оставляет сон после себя, – словом, по внешним или внутренним преобразованиям. Но в этом случае всего этого нет и не может быть. Он не мог бы заметить паузы, и не потому, что у него нет подходящих для этого приборов, а потому, что это принципиально невозможно. Ее не могло бы заметить никакое существо в мире, и никакой предмет не имел бы отпечатка, указывающего на то, что протекло какое-то время.

Короче говоря, – если кто-нибудь все же настаивал бы, что время при паузе было, то на это следовало бы ответить: оно было совершенно так, как если бы его не было, без каких-либо признаков. Но тогда оно оказывается просто словом без содержания, фиктивным понятием.

Так решается вопрос о возможности пустого, существующего само по себе времени.

5

Первый кардинальный факт: самостоятельного времени нет; источник времени – в событиях, т. е. в преобразованиях.

6

Прежде чем идти дальше, следует устранить одно недоразумение. Из предыдущего следует, что отсутствие событий должно сопровождаться отсутствием времени, безвременностью. Между тем, известно, что при отсутствии событий, при скуке время ощущается особенно сильно. Это как будто утверждает существование пустого времени, воспринимаемого вне событий.

На это следует ответить так. Во-первых, отсутствию событий вовсе не всегда соответствует именно скука: чаще ему соответствует сон. Так, птица засыпает, если накрыть клетку темной тканью. Во-вторых, скука наступает и при наличии событий. Так, скучают ученики на уроке, который не соответствует их желаниям. В-третьих, скука и вообще обостренное ощущение времени возникает тогда, когда имеется внутреннее беспокойство, которому нет выхода, например, при ожидании.

Словом, скучают не те, у кого нет интересов, а те, у кого они есть, но из-за неподходящих условий не могут быть реализованы. Так же, как кончают самоубийством обычно не те, у кого нет жадности к жизни, а те, у кого она мучительно сильна, потому что не может быть удовлетворена.

При скуке душа мечется как бабочка, бьющаяся бесплодно о стекло, не понимающая, что же мешает ее свободе. События – внутреннее напряжение и поиски – имеются, поэтому и время есть. Эти события не находят себе отклика во внешней обстановке, оттока внутреннего напряжения не происходит, поэтому время ощущается сильно. Нужных внешних событий не находится, поэтому время и кажется пустым.

7

Разбирая пример – летаргический мир, – мы пользовались двумя словами, которые как будто противоречат друг другу: пауза и безвременность. В самом деле, если пауза не имела никакой длительности, то естественно считать, что вообще паузы не было. Может быть, это и так. Но имеются все же основания сохранить это понятие. Во-первых, переход от преобразования к остановке всех процессов и затем вновь к преобразованию, может быть, все же будет ощущаться как событие, как толчок или щелчок, подобный толчку при переходе поезда с одних рельсов на другие. Пауза, следовательно, будет, но мгновенная. Во-вторых, и это главное, несуществующая или мгновенная пауза, поскольку она рассматривается изнутри летаргического мира, приобретает полную реальность и определенную длительность, если ее рассматривать извне. Для этого достаточно представить, что кроме стабильного мира имеется еще где-то иной, нестабильный мир, откуда астроном наблюдает подверженный летаргическим припадкам мир. Для него паузы не были бы ни безвременными, ни мгновенными, он бы заметил их, и каждая из них имела бы свою особую длительность.

По всему этому мы поступим правильнее, если будем считать, что пауза произошла, но она изнутри мира не может быть охарактеризована временем. Графически ее в таком случае удобнее всего обозначить элементом, не имеющим измерения, точкой.

8

До сих пор речь шла об изменчивом мире, для которого полная стабильность была только эпизодом. Но можно представить себе и такой мир, для которого полная стабильность была бы его единственным и ненарушимым состоянием. Совершенно ясно, что сказанное о паузе изменчивого мира в полной мере приложимо ко всему существованию стабильного мира. Графически вся его история должна быть обозначена точкой.

9

Второй кардинальный факт: пребывающий мир – безвременный.

10

Можно представить себе, что к стабильному и, следовательно, безвременному миру присоединился изменчивый элемент, например, точильщик со своим вращающимся колесом. Любопытно и достойно внимания, что этот один-единственный изменчивый элемент как бы пересилит все остальные бессчетные стабильные элементы: с его появлением в мире появится время, отсчитываемое оборотами колеса. Стоит остановить колесо, и время исчезнет. Обозначая графически: при наличии хотя бы единственного преобразования история мира уже не может изображаться точкой, а должна изображаться линией, прямой.

Такая безграничная властность преобразования, такое решающее влияние его, доминирование кажется странным. Ведь, по сути, все прежние элементы мира остались такими же стабильными. И все же достаточно привнесения одного преобразования для того, чтобы все они приобрели время, подобно тому, как достаточно одной зажженной свечи для того, чтобы все предметы в комнате, бывшие до того темными, засветились.

11

В том мире, который мы сейчас рассматривали, имеется время. Кажется, что оно всеобъемлюще, свойственно в одинаковой мере и точильному колесу, и всем другим – стабильным – элементам этого мира, например, скале. Ведь если мы будем глядеть на колесо и на скалу, то мы скажем, что прошло одинаково времени и для того и для той. Отнесемся, однако, с недоверием к этому своему представлению: не выделили ли мы время в нечто самостоятельное, идущее вне и над событиями. А ведь мы уже установили, что время порождается самими событиями.

Действительно, простой мысленный опыт убедит нас в том, что временной характер скалы и временной характер вращающегося колеса различны. Уничтожим скалу – с колесом ничего не произойдет, оно сохранит свой временной характер. Уничтожим колесо – и со скалой, а также со всеми остальными стабильными элементами, со всем миром произойдет превращение: они снова обретут свою исконную безвременность.

Так же точно, если уничтожить или задуть свечу, все предметы в комнате станут вновь темными; если же разрушить всю комнату за исключением свечи, она будет продолжать излучать свет, как будто ничего не случилось.

Это ощущаемое нами непосредственно различие и заставляет нас называть одни вещи покоящимися и неизменными, а другие движущимися и меняющимися.

Преобразования имеют свое, не зависящее от окружения, собственное время; стабильные элементы приобретают время только при наличии преобразований, поэтому такое их время можно назвать отраженным.

12

Ясно, что собственное время является основным, первичным, а отраженное – производным от него, вторичным. Это, однако, не объясняет сути отраженного времени, почему и как оно возникает.

Чтобы ответить на это, произведем следующий мысленный опыт.

Представим себе, что мы начинаем отодвигать точильный круг от остальных предметов стабильного мира. Вот он отодвинулся от остального мира уже настолько, что почти неразличим. Не окажется ли натянутым и искусственным, если мы все еще будем с ним считаться и рассматривать наш мир как имеющий время? Круг ушел еще дальше, мы уже не знаем, существует он или нет. Наконец он перешел далеко за пределы Галактики, он не только не воспринимаем, но и не может быть воспринят. Очевидно, с ним нельзя больше считаться, он и остальной мир не могут быть охвачены одним взглядом, хотя бы умственным. И мир становится вновь безвременным. А где-то, может быть, существует другой, временной мир, состоящий из одного точильного круга.

Очевидно, дело тут не в километрах, а именно в охвате одним взглядом. Но если это так, то точильный круг сам по себе не оказывает никакого влияния на стабильный мир в смысле возникновения в нем времени, отраженное время не является реальным продуктом собственного. Не оно, а мы сами – виновники появления отраженного времени.

Мы поступаем так в целях единообразия. Когда мы смотрим на стабильный элемент раз, другой и говорим – да, это тот же самый элемент, но часом спустя, – то, приписывая ему подвластность времени, мы, по сути, уравниваем его с изменяющимися элементами, считаем, что и с ним нечто произошло, хотя вложить в это утверждение реальный смысл не в состоянии.

Так, командир давал одну команду и один счет всем солдатам, но, желая, чтобы одни шли вперед, а другие оставались там, где стоят, заставляет последних производить шаг на месте. Вернее, солдаты в действительности стоят спокойно, но он считает, что они шагают на месте.

13

Третий кардинальный факт: отраженное время – воображаемое; реально только собственное время.

14

Поскольку приписывание или неприписывание отраженного времени зависит от охвата одним взглядом, нам нет надобности удалять куда-либо изменчивые элементы для того, чтобы остальной мир стал безвременным. Они могут оставаться тут же и все же не проецировать свое время на иные элементы. Не играет также роли, какова будет пропорция между стабильными и нестабильными элементами. Таким образом, все вышесказанное приобретает силу и для нашего реального мира, в котором наряду с изменчивыми элементами имеются и стабильные, хотя бы в некоторых фазах своего существования. Мы уже можем теперь говорить не о мирах, а об отдельных элементах нашего мира: одним из них свойственно время, другим – нет.

15

Четвертый кардинальный факт: все, что пребывает, – безвременно, т. е. не имеет длительности.

16

Когда мы говорили о паузе мира, мы уже отмечали, что она, не имея сама по себе никакой длительности, приобретает вполне определенную длительность, если смотреть на нее извне, из нестабильного мира. То же можно сказать об истории стабильного мира и вообще о всем, что пребывает.

Такая противоречивая характеристика кажется невозможной. Но мы можем привести самый обыденный пример того, как одно и то же явление может представать в противоположных аспектах. Так, цветное и бесцветное – противоположность. Но черное является бессветным и, следовательно, бесцветным. Однако, это цвет. И дело тут вовсе не в словесном парадоксе, а глубже. Когда перед нами сплошная чернота, т. е. темно, она колеблется между цветом и его отсутствием: «черно» и «безвидно». В сочетании она становится вполне цветом. Для слепорожденного она всегда только отсутствие, неправильно сказать, что он видит черноту, – он не видит ничего. Особенно показательна эволюция ослепшего: сначала отсутствие светового раздражения воспринимается им как постоянная темнота, а затем это ощущение незаметно переходит в нулевое, он уже не видит этой темноты, как мы не видим ее спиной.

Короче говоря: отсутствие чего-либо, взятое изолированно, есть отсутствие ощущения, признака; но взятое в связи, в контексте оно само становится особым признаком, ощущением.

Возвращаясь к пребыванию: оно нерасчлененно и, значит, не имеет этапов, периодов, фаз, временнóго измерения. Поэтому и правильно его обозначать точкой. Но если мы припишем ему фазы, пользуясь для этого соседством какого-либо преобразования, то пребывание фиктивно расчленится. В точке появятся различные части, т. е. она станет линией, прямой.

Так дорога, на которую падает тень забора, выглядит полосатой, составленной из отдельных, положенных рядом, полос, и можно сосчитать их количество. Пропадет тень, и окажется, что считать нечего.

Так о человеке, стоящем на месте, можно сказать: он проделал столько-то шагов, если считать, что он шагал на месте. Но на самом деле он не шагал, а стоял, и число потеряет свой смысл.

17

Пятый кардинальный факт: прямая (отраженное время) тождественна точке (безвременности).

18

В обычном, не отличающемся ясностью представлении о времени скрываются две совершенно разнородные тенденции. Первая из них приписывает времени независимость и универсальность. Ее мы отвергли. Вторая утверждает, что различные элементы мира имеют резко различное отношение ко времени. Эту тенденцию развивали и мы.

В самом деле, мы резко разграничили пребывание от преобразований, признавая временнýю природу последних и отрицая времененнýю природу первого. Но пребывающее – это то, что в общепринятых категориях рассматривается как предмет, а преобразование – то, что считается действием, процессом. Взгляд на временнýю природу тех и других ясно запечатлен в языке: имена существительные и глаголы. Первые не имеют признака времени, вторые, наоборот, имеют. Нелепо спрашивать: какого времени «стол»? – в нем нет временнóго признака.

В предшествующем изложении мы оставались, таким образом, в пределах обычного здравого смысла. Но сейчас мы должны двинуться дальше и выйти за его пределы.

Мы должны выставить следующее положение: категория предметности – фиктивна, в мире имеются только процессы. Стол – это тоже процесс, фонтан моторного сопротивления, поддерживающий определенную постоянную фигуру и постоянной силы.

Следовательно, предметность не может служить основанием для безвременности. У нас имеются два выхода: либо вообще отказаться от приписывания безвременности пребыванию, либо найти для этого иное основание взамен предметности.

Первый выход исключен: оттого, что категория предметности рушится, наши изложенные выше опыты и рассуждения не теряют своей силы. Остается другой выход: найти, какая особенность процесса, называемого «стол», заставляет нас признать его пребывающим, в отличие, скажем, от процесса, называемого «мигание света».

Особенность эта в постоянстве или, точнее говоря, в ровности первого процесса. Если бы стол менял, например, свою твердость, его уже нельзя было бы считать пребывающим. Именно потому, что в этом процессе нет внутренних различий, мы можем обозначить его прямой, что, как установлено, тождественно точке.

Ровность процесса – вот в чем основание безвременности. Но в таком случае это же основание мы можем найти во многих таких процессах, которым никогда никем не приписывалась предметность и к которым слово «пребывание» обычно не прилагается.

Возьмем, к примеру, температуру и запах. Разве они не присутствовали бы в летаргическом мире, нисколько не нарушая его безвременность, – стабильная температура и стабильный запах. Между тем, о них не принято говорить, что они пребывают, скорее, они длятся.

Отсюда легко перейти к свету, звуку, давлению, вообще любому процессу, лишь бы он не имел изменений в силе или в качестве, не обозначался бы искривленной линией. Если бы весь мир состоял из ровного длящегося звука, это был бы неизменный, безвременный мир. Но то, что относится к воображаемому миру-звуку, относится и к любому частному ровному звуку.

19

Шестой кардинальный факт: деление тождественно пребыванию, обозначается прямой – точкой, безвременно.

20

Мы начали с обычного представления, будто время вездесуще. Мы пришли к тому, что реальным временем обладают только одни преобразования. Это как бы жилище времени, крепость, из которой его не выбить.

Однако эта крепость при ближайшем рассмотрении оказывается весьма странной: всегда можно выбрать такой угол зрения, при котором она перестает существовать.

Преобразованиями называются движения и изменения. Начнем с первых.

Представим себе два воздушных шара, находящихся на такой высоте, что земли уже не видно. Любой из них можно произвольно принять за неподвижный, т. е. безвременный, а другой – за движущийся, т. е. временный.

То же относится вообще ко всяким движению и покою. Установление факта движения или неподвижности во всех случаях в принципе произвольно. Мы говорим – в принципе, так как практически на выбор весьма сильно влияет стремление к единообразию. Но суть дела от этого не меняется.

Изложенные здесь мысли не являются новыми, а повторяют то, что уже принято современной наукой. Поэтому задерживаться на них не стоит.

Перейдем от движений к изменениям.

21

Сначала приведем предыдущий пример с шарами в более общий вид.

Имеются два элемента, А и В, каждый из которых не имеет никаких иных свойств, кроме возможности оказываться дальше или ближе к другому элементу и сознавать это. Ясно, что А, приближаясь к В, может с равным правом истолковать это как собственное движение и покой В, или собственный покой и движение В, или обоюдное движение. То же и о В.

Заменим в вышеизложенных условиях возможность двигаться возможностью изменяться, например температурно. Предположим, А ощущает, что В, воспринимавшееся прежде теплым, воспринимается теперь прохладным. Ясно, что А может истолковать это с равным правом как похолодание В и собственную неизменность, либо как собственное потепление и неизменность В, либо как обоюдное изменение температур. То же и о В.

Заменим температуру давлением. А будет ощущать изменение сопротивления В. А может истолковать это как изменение напора В при собственной стабильности, либо как изменение собственного напора при стабильности В, либо как обоюдное изменение напоров. То же и о В.

Заменим давление световым напряжением. А замечает потускнение В. Остается в силе троякое истолкование.

То же касается и любых иных изменений силы. Понятно, что свобода толкования во всех случаях имеется только в принципе.

22

Седьмой кардинальный факт: изменение в силе, подобно движению, относительно.

23

До сих пор мы говорили о силовых изменениях, и наше рассуждение сводилось к следующему: так как величины сил относительны и определяются из взаимного их сравнения, то изменение этой величины можно приписать любой из сравниваемых сил, приняв другую за неизменную.

В мире существуют, однако, не только силовые изменения, а и качественные, принимаемые всеми за абсолютные.

Но такой взгляд, отрывающий качество от силы, неправилен. Имеются следующие четыре факта, подтверждающие относительность качественных изменений и их однородность с силовыми.

Первый факт. Некоторые изменения можно с одинаковым правом считать силовыми либо качественными: например, температурные. Их относительность несомненна.

Второй факт. При изменении в качестве изменяется и сила. Так, например, если мы переведем лампу из одного цвета в другой, ее яркость изменится. Наоборот, если мы изменим яркость, то изменится и цвет, т. е. качество.

<Сер. 1930-х?>

<Определенное

(качество, характер изменения, постоянство

или изменяемость)…>

1

Определенное (качество, характер изменения, постоянство или изменяемость) есть чувство закона (в соотношении, связи, сравнении). Но каждый закон есть вместе с тем чувство определенного нарушения другого закона. Так, изменчивое ускорение по отношению к постоянному ускорению; постоянное ускорение по отношению к скорости; скорость по отношению к покою (т. е. несовпадение скоростей по отношению к совпадению). Без этого постоянное (равномерное) изменение или постоянно ускоряющееся, – вообще изменение, имеющее закон, – и не чувствовалось бы как изменение, не было бы изменением.

Составить таблицу нарушений, несовпадений, кривизны.

2

Качество – несовпадение элементов мира друг с другом. Время – несовпадение с их индивидуальностью.

3

Ритм – определенное, закон соотношения. 1. Прямое качество (спектрально чистый цвет), время (гудок сирены), пространство (море, небо, степь), чувство (во сне, в детстве). 2. Волна качества (радуга), времени (камертон), пространства (дорога, купол, дерево), чувства (прощание). 3. Рябь качества (иллюминация, песок, мех), времени (снегопад, фонтан, пена за кораблем, фейерверк), пространства (толпа и город с вышки, парад), чувства (ресторан, вокзал, манифестация). 4. Вариация качества (аккорд), времени (марш), пространства (сад, узор), чувства.

Связано всегда: с ощущением паузы, нереальности, беспредметной задумчивости, цветением и уничтожением (интерференцией, энтропией), особым миром, восхищением (в букв<альном> смысле), головокружением, искусством.

4

Ощущение игрушечного мира; его связь с ритмом, потерей масштабов, совпадением движений, ложным воспоминанием, эротич<еским> чувством.

5

Невообразимая жестокость жизни.

6

Распутывание тела.

7

Душу всегда представляли материальной, особой материей, иначе и не могло быть.

8

Историч<еский> стиль.

9

Система координат – то, что вне математики называется индивидуальностью.

10

Значение чисел: способы расчленения и проецирования.

11

Нравственен или безнравственен рост дерева? Нравственна или безнравственна история людей?

12

Теория фальш<ивой> ноты.

13

Единств<енная> реальн<ость> жизни; остальное – наблюдение этого извне.

14

То, что одному кажется (есть для него) изменяющимся, другому – неизменным; так же, очевидно, – существующим и несуществующим, как для мира в целом?

15

Есть только разность (качеств, качественная), а сами качества – углы зрения на эту разность (проецирование ее). Качество – проецированная разность.

16

Иерархия разностей: разность разностей и т. д. – пирамида разностей, которой каждый следующий вниз этаж есть разнообразие углов зрения на предыдущий (проецирование его). (Подобно скорости и степени ускорения, рассматриваемым обратно, не от покоя, а от высш<ей> степени ускорения как нулевой.) Время – разнодостижимость.

17

Вопрос – изменяется или движется? – это значит: разнодостижимо ли только для чувств или и для мускулов? Пространство и есть отношение этих двух разнодостижимостей, причем одна из них берется постоянной.

18

То, что не изменяется, – действительно невременное.

19

Все правила относит<ельно> движений должны быть расширены и на изменения.

20

Неправильно говорить: движется по отношению к этому, принятому за неподвижное; нужно говорить: эта пара находится между собой в движении. Первый способ выражения принят потому, что дает самым простым образом измерение движения, математичен.

21

Время – только когда ломается ход (толчок при этом); отсчет изломов, коленчатости – сочленений.

22

Когда-то ко всем словам было такое же отношение, их можно было производить так же разнообразно и свободно, как сейчас только ласкательные формы и уменьшительные имена.

23

Возрасты искусства.

Эклектизм, рассчитанный на успех; для этого и попытки оригинальности.

24

Время – отклонение (от достижимости).

Время – когда посторонний взгляд.

Время, бесконечная дробь.

Время – угол возможности (могло бы быть и иначе…).

25

Расшифровка Евангелия.

26

Физиологический такт.

27

Внутрителесное пространство, время.

28

Время: периодизация; тогда, когда есть случайность. Pres. perf.

Четыре стороны времени: порядок (раньше, позже), периодизация, изменение, уничтожение.

29

Интерес – свойство роста; отношение к тому, за счет чего или в чем возможен рост (напряжение роста, преодоления сопротивления, чувства).

30

Сопротивление: рассматриваемое извне – рост; рассматриваемое изнутри – чувство.

Рост – волна – отклонение – разность – сопротивление – чувство – существование.

31

Неопределенная надежда, чувство роста; когда она пропадает, тогда – старость.

32

Искусство – вызывание ритмических состояний.

33

Внутренние пейзажи – временные иероглифы – особые состояния (ритмические), состояния искусства.

34

Исторические вспышки.

35

Есть ли звук, цвет и т. п. – свойства самих вещей или только создание глаза, уха под влиянием воздействия волн? И то и другое не верно. Качество есть схваченный ритм волн, разностей. Это ясно чувствуется, когда частота-дрожание переходит в частоту-звук (бывает на площадке трамвая). Таким образом, это не субъективный вымысел и не изолированное свойство вещей, а отношение, качество. Правильнее говорить не звук, а высота или схваченная частота, ритм.

36

Воздействует, очевидно, не длина волн, а их частота, ритм (высота гудка приближающегося паровоза, смещение спектра).

37

Внутри мгновения нет времени: чередование изменений (волн) схвачено как нечто неизменяющееся; потому что схвачен ритм, и он действительно, по крайней мере приблизительно, статистически, неизменен. Почему так нельзя воспринимать час, день? Потому что появляется сравнение с разными другими изменениями.

38

Внутримгновенные ритмы и дают звуки, цвета и другие качества мира. Можно сказать: внутримгновенное время (оно было бы временем, если бы мы успевали его включить в связь сравниваемых изменений, – тут есть предел, зависящий от устройства тела) превращается в качество.

39

Солнечные часы или прилив и отлив дают природный ритм, часы со стрелками – абстрактный ритм, т. е. не совпадающий с жизнью. Поэтому люди, жившие по солнечным часам, чувствовали внутреннюю необходимость жить в этом ритме и меньше ощущали толчки времени об их жизнь, были счастливее.

40

Внутримгновенные ритмы дают отличие качества от отсутствия его и диапазон качества; а рассечение диапазона качества (на цвет, тона) мы совершаем сами.

41

Внутри мгновения мы ощущаем не смену волн, а их «формулу».

42

Мгновение – пока не происходит изменения индивидуальности.

43

Мир, как ритм, – был бы невременным.

44

Искусство – иерархия ритмов.

45

«Нести яйца» от нести («класть»), подобно тому, как летать («растягиваться»).

46

Воображаемый гребень времени (результат обобщения процесса включения), неопределенно большое количество (бесконечность времени) его зубцов, и неопределенно большая частота его зубцов (бесконечная дробимость времени).

47

Кинематографическая и пластическая теория времени (прерывистость и непрерывность изменений).

48

Опровергают неизменность, – будто это только видимость. Например, фонтан кажется застывшим, а на самом деле капли все время сменяются. Но форма фонтана, расположение его капель – действительно застывшее.

49

Неизменность и изменение в таком же соотношении, как выпуклое и вогнутое: если смотреть с одной стороны – это выпукло, то вогнуто, если смотреть с другой стороны – наоборот.

50

Конечное или бесконечное только то, что имеет вообще размер; размер же возникает только при включении (в «гребень»); если включение воображается неопределенно продолжающимся, тогда и получается бесконечность. Качество, например, запах среди других запахов, не конечно и не бесконечно, т. к. не имеет в этом отношении размера. Если бы избавиться от представления времени, как гребня, то не было бы ни конечности, ни бесконечности времени.

51

Конечно, равномерным – т. е. основным темпом – можно выбрать и признать какое угодно изменение (темп). Но это только в абстракции, в игре. Действительно же берут то, а не другое. Почему? Говорят: потому что удобнее. Но ведь это удобство не случайно: значит, в мире есть основной темп. Иначе было бы все равно, какой темп признать основным… В этом оправдание «абсолютного времени», реки времени, основного течения мира.

52

Вся наука отвергает бессмертие. Философия, если удастся ее правильно построить, кажется, тоже приведет к этому (игра небытия). Что остается? Остается еще очень узкая область фактов. Эти особые факты настолько противоречат не только науке и философии, но и всякому нашему остальному опыту, что их поэтому-то и стараются не принимать за факты (не будь этого противоречия, в них, конечно, никто бы не сомневался). Самое странное, что эти факты противоречат и всем человеческим представлениям о бессмертии, какие мы знаем. Между тем, естественным образом их тоже не объяснить.

53

История относительности, да и вообще вся наука, не анализирует времени, а только пользуется им так или иначе, беря за основу обыденное представление времени.

54

Кривизна (изменяемость): изогнутая (непрерывная) и коленчатая (прерывная).

55

Временнóе отношение: внутреннее (свой темп) и внешнее (начало и конец, т. е. включение в чужой темп; при этом получается и отраженный внутренний темп, воображаемый).

56

Неизменяющееся не имеет внутреннего временнóго отношения, кроме воображаемого, – тень от забора, делящая дорогу на полосы.

57

Внутримгновенная кривизна (микровременное отношение) дает качество, его отличие от небытия и других качеств; макровременная кривизна – изменение качества.

58

Задача исследования времени: возможна ли обратимость кривых в прямые, и если возможна, то при каких условиях.

59

Если время уподобить основной жидкости, то события будут взвешенными в ней капельками, эмульсия или раствор. Мы можем и не различать отдельных капелек, не считать их (внутривременное отношение), а ощущать густоту раствора. Так, например, мы различаем частую дрожь от более редкой. Таковы и ощущения внутримгновенных событий, высоты звука, цвета и т. д., т. е. качеств.

60

Основа одновременности (и, значит, пространства) – вариантность.

61

Органы чувств – органы восприятия внутримгновенных ритмов.

62

Основная временная фигура – волна, ибо она относительная и к основному качеству, как его нарушение, и к гребню времени (ее изогнутость). Если не считать основное качество прямым, то волна не будет изогнутой. Но остается взаимная кривизна.

Теория волны.

63

Бесконечное не противоположно конечному, имеющему границы. Конечное – это то, что имеет точно определенную границу, локализованную; бесконечное – то, что имеет тоже границу, но ее не удается указать; два рода бесконечного: когда идет речь о внешних границах (продолжаемость) и когда идет речь о внутренних границах (дробимость).

Противоположно конечному, – в смысле, имеющему границы, т. е. размеры, – безразмерное; но это противоположно и бесконечному.

64

Бесконечное, т. е. неопределенно дробимое и продолжаемое время, абстрактное, математическое время потому кажется нам несомненно реальным, что оно близко к абстрактному физиологическому времени.

65

Материя – столкновение чувств, наблюдаемое извне.

66

Физиологическое ощущение – сформулированная физическая разность.

67

Неизвестный мир (название).

68

Мысль есть поступок, не выходящий за пределы индивидуальности, внутренний поступок.

69

О течении мыслей. Забытая мысль вспоминается по связанному с ней приятному или неприятному чувству, его оттенку, как бы подкладке мысли. Иначе говоря, по настроению, воплощающемуся в этой мысли. Очевидно, это и определяет течение мыслей.

70

Представление о неживом, нечувствующем вторично и не основано ни на чем, кроме наблюдения предметов, то есть наблюдения извне более или менее случайных совокупностей. Живое – то, что существует по своему собственному закону. Мы относим это только к одной области жизни – клеточной. На самом деле только и существует живое, чувство, неживое – совокупности.

71

Характеры или стили мышления: модельно-предметное, по образцу уже готовых, сформулированных нашими органами чувств вещей; словесно-символическое, например, в математике, абстрактно-модельное, обобщение предыдущего стиля, более удобное, но сохраняющее все его коренные ошибки, – его можно назвать послепредметным; и наконец, проекционное, иерархически-образующее, допредметное. В этом и разница: те, собственно, описывают, пользуясь уже имеющимися выражениями, а это создает сами выражения, объясняет. Можно уподобить одно расстановке (вещей), другое – порождению (преломлению, отражению) их.

72

Мир как система аберраций.

73

Непрерывность – это всего-навсего не прерывность (неперемежаемость другим). Поэтому всегда, во всяком случае, надо ставить вопрос: чем именно (перемежается или не перемежается)? Нет непрерывности или прерывности вообще, т. е. по отношению к пространству или времени, это фикции. Потому что и пространство и время – это не какие-то заполняющие среды, в которых растворены или плавают вещи и события, а отношения вещей и событий между собой. Математическое определение непрерывности (линии) и вместе с тем ее сплошной бесконечной точечности оттого и нелепо. На самом деле его следует понимать только в таком смысле: процесс (или линия) может быть в одном отношении непрерывен, а в другом – прерывен (как именно, мы не устанавливаем, ибо берем в математике не отдельный случай, а общее утверждение); поэтому мы можем рассматривать его произвольно, и так и так, как когда нам удобнее. Но, конечно, не зараз непрерывной (сплошная линия) и прерывной (точечность), как это говорится в математике.

74

Математика, точно птоломеевская система: сложна, остроумна, правильно отвечает на все вопросы, в основе какая-то насильственность.

75

Половое влечение – это стремление к деиндивидуализации, стремление избавиться от аберрации индивидуальности. Поэтому: 1) оно глубже и существует уже до разделения на полы; 2) существует только один пол – женский (мужской – редуцированный, специализированный, вроде, например, рабочей пчелы или трутня у пчел); 3) половое чувство – это просто чувство; 4) половые органы – это просто органы (неспециализировавшиеся; поэтому низшие, в особенности морские, животные чем-то неприличны).

76

Вначале было чувство, слово (мысль), дело (поступок) – в конце концов, все это одно и то же.

77

Если бы родился, скажем, в Китае, или просто тут же, но на пять лет позже, я бы себя даже не узнал, был бы совсем иным. Это – страшно.

78

Есть индивидуальная упругость, особая живая влажность – внутренний рост. Она и влечет и восхищает, создает основу тяготения полов. В этом же отличие живого цветка от нечувствующего, бумажного.

79

Одно из самых страшных возражений против бессмертия – то спокойное истлевание личности, которое видно даже на глаз, то падение желания бессмертия, которое настает в старости.

80

У женщин более обтекаемая форма, чем у мужчин.

81

В отношении к цветам, маленьким животным, детям – умиление перед фактом жизни, ее изяществом. То же есть и по отношению к женщине.

82

Никто никогда не жил ни для себя, ни для других, а все жили для трепета.

83

Движение – изменение в положении и расстоянии до остальных вещей. Всякую вещь можно рассматривать либо как совокупность элементов, точек (фигуру), либо как цельную (точку), как хотим. При вращении цельная вещь (точка) остается в том же самом положении и на том же расстоянии от других вещей, что было; следовательно, это не движение.

84

Под обтекаемостью подразумевается обычно наименьшая задерживаемость – при определенном по направлению и скорости движении – средой, зависящая от очертания, формы предмета: то есть геометрическое соответствие предмета окружающей его среде, стихии.

Это определение годно только для механики, для движения твердых тел, это техническая обтекаемость.

Вообще же по-настоящему обтекаемость охватывает гораздо большую область. Не только по очертанию, но и по консистенции, по пластичности и упругости. Не только по отношению к внешней среде, но и по отношению к самой ткани тела, к его внутреннему строению. Не только в условиях одного определенного движения, но для всех возможных для этого тела движений, изменений, состояний в среде.

Тогда обтекаемость будет: соответствие тела, индивидуальности окружающей стихии, миру.

85

Мыслительная работа состоит, конечно, не в создавании суждений (это – результат), а в том, чтобы разобраться, «что к чему»; тогда и появятся суждения. Разобраться, ощупать, установить нужное положение, это составляет и суть физической работы, как мускульной, так и органов чувств. Только в физической это доводится до практического конца. Но дело в одном и том же, например, когда учишься плавать, открываешь, совсем не рассуждая, правильное, хотя и необычное положение тела в воде, или когда открываешь, разрешаешь задачу, – дело в аккомодации.

86

Синкопа – обрыв, ощущение падения в пропасть, фальшивая нота; т. е. выход из определенного ритма в возможный более широкий и сейчас же возвращение в прежний. В этом есть прелесть, пикантность, притягательность. Это игра с чудовищностью, сквозь индивидуальность просвечивает вдруг стихия и подчиняется индивидуальности. Этим притягивает женщина физиологически и психически («Reiz».).

87

Стихия становится чудовищной, когда у нее отрастает головка, индивидуальность. Иногда она может быть отвратительна, ужасна, притягательна и приятна. (Пример: самка термитов.)

88

Время не есть мера или счет движения, как пишет Аристотель, это очень неточно. Правильнее: время есть степень (сравнение) изменчивости, пестроты мира. Но как представить изменчивость вне, до временнóй линейки, гребешка? Это и есть неразрешенная задача о природе времени, его сводимости. А без этого всякое определение ни к чему, только намек, т. к., в конце концов, тавтологично.

89

Погрузиться в мировой кисель.

90

Одновременность значит совместность; разновременность (последовательность) значит несовместимость.

91

«…был так погружен, что не заметил, как прошло время». Почему? Потому что был целиком погружен в один ритм. Когда же частично в одном ритме, а частично в другом, тогда и есть время. Значит, сам по себе ритм не имеет временн́ого отношения.

92

Время – несоответствие ритмов.

93

Настоящим временем является то, которое охвачено одним ритмом, одной формулой. Это ответ на вопрос, что считать мгновением, как долго оно может длиться. Обычное мгновение – то, что непременно (внешними чувствами) охватывается одним ритмом, одной формулой, иначе не может быть воспринято.

94

Формула цветка – его структура, принцип ее (симметрия лепестков). Если же мы смотрим на них в их последовательности, это будет темп, так как будет не совместно, а последовательно, во времени.

95

Можно ли свести ритм к формуле, как формула становится ритмом, почему, – это и есть вопрос: что такое время, т. е. что такое изменение (вернее, даже не изменение, а та разность, при которой одно из двух, сравниваемых между собой, принимается за изменение).

96

Объяснение искусства возможно только после объяснения времени (т. к. ключ к ним – ритм).

97

Цветок потому имеет формулу, что в нем нет случайности.

98

Симметрия – это ритм в пространстве. Темп – ритм во времени.

99

Фигура дерева – рисунок взрыва. Поэтому в нем нет случайности.

100

Говоря просто: для тех, у кого нет выбора (свободы воли), для тех нет и времени, ибо нет случайности.

101

Причина обычного неправильного представления о строении мира, его чертеже заключается в том, что обведение уже имеющихся мнений – процесс вторичный и более поверхностный, – нам привычнее, чем проведение, прокладывание линий, и мы невольно подменяем одно другим, принимаем мир уже готовым.

102

Нельзя говорить «существует», «не существует», а надо говорить «существует по отношению к тому-то» и «не существует по отношению к тому-то». Эта относительность существования кажется на первый взгляд чем-то странным и неправдоподобным. Можно, однако, привести простой пример: t36° не существует для нас и существует для тех, кто имеет большую или меньшую температуры.

На это возразят: здесь речь о восприятии, о субъективном, а не о существовании, объективном. Физически, как движение частиц, t 36° не перестанет существовать и в том случае, когда у нас t 36°.

Это возражение неверно. Ведь не случайно не воспринимается, а потому что нет разницы в частоте движения частиц между одним телом и другим.

Снова возразят: но все же, хотя и нет разницы, ведь есть движение, его частота.

Но и это неверно. Потому что и движение и частота относительны. И если мы их уловим каким-либо прибором, а нашим прибором – телом – не улавливаем, то именно потому, что по отношению к нам не будет ни движения, ни частоты, т. е. действительно не будет температуры. А по отношению к другому телу может быть.

То же самое и со светом; при какой-то соответствующей волне его не будет.

Вот почему «существовать» – значит «отличаться».

103

Где граница между своим телом и окружающим миром? Там, где начинается чужое – мир. И, – как вторичное, – остальное: свое тело. Но признаки чуждости могут быть различными. Например: чужое движение, т. е. не подчиняющееся мне; или чужая температура, несовпадающая; или еще что-либо другое.

Для нас таким признаком является, очевидно, движение. Все, что движется обычно по моей воле, все эти совместно движущиеся элементы и составляют мое тело.

Может показаться, что таким признаком своего для нас является чувствительность, боль. Это не так. Чувствительность локализируется постепенно и именно по имеющемуся уже признаку тела и его отдельных частей, это процесс вторичный. Если бы прирастить к какой-нибудь части тела палку или кольцо, то, наверное, можно было бы локализировать боль и на них. И наоборот, там, где нет расчлененного движения (напр., внутренности, зубы), там нет и расчленения, локализации боли. От этого и бывает, что болит, а где болит, указать невозможно. От этого не локализированы также «общее самочувствие», «настроение» и т. п.

Но если для нас граница тела и мира определяется границей чуждых и своих движений, то ведь для существ других она может определяться другим признаком. И безусловно она будет проходить иначе для существ неподвижных, или движущихся только пассивно, или движущихся в такой среде, где не может быть построена координатная сетка и, следовательно, не может быть ориентации (в жидкости).

Мы-то, глядя на них, будем считать: вот их тело. А для них самих их тело будет иметь иные границы.

Вот почему, если дерево чувствует, то для него его тело, наверное, совпадает с миром.

104

Мир в целом не имеет времени, ибо он – изолированная система, один ритм. Но это, собственно, непредставимый мир, ибо, представляя, мы смотрим уже посторонним взглядом, нарушаем изолированность. И этот «мир почти в целом» уже будет иметь время, свое, отличное от всякого частного, главное время – «река времени». Поэтому-то, хотя, говоря абстрактно, можно было бы взять любое изменение за основное (например, свой пульс или падение камня), на самом деле право на это имеет только одно – «мировой ритм», который мы приблизительно улавливаем.

Изречение Магомета «время стоит, вы движетесь» правильно в том смысле, что мировой ритм не имеет стадий, он не изменение, не временен, а становится таким только по отношению к не совпадающему с ним индивидуальному ритму.

105

К абстрактной, математической, потенциальной относительности всегда имеется избирательная, реализующая, ограничительная поправка, происхождение которой коренится опять-таки в относительности, но предшествующего, более глубокого порядка.

Улицы и реки. Мигание несуществования. Тела и осколки тел. Рост (ритм) и причинность.

106

Открытие должно быть плодотворным; это значит, оно должно содержать в себе новую точку зрения, давать новый технический способ исследования и указывать новые факты.

107

Распутывание тела: познай самого себя – tat tvam asi[49] – в царстве небесном не женятся и не выходят замуж.

108

Варфоломеевская ночь. Психологический нокаут, подсказанный эпохой.

109

Искусство отличается от природных ритмических состояний тем, что оно создает иероглифы.

110

Вопрос о чужой одушевленности нужно решать не так, как он ставится обычно, а с другого конца. То, что мы считаем, что имеются живые существа и кроме нас самих, в этом ничего удивительного нет, это – первичное. Ведь мы замечаем в мире события, протекающие помимо нашего желания, по своему самостоятельному закону, заложенному в них. А уже по своему опыту мы знаем, что столкновение самостоятельного закона с внешними препятствиями и есть чувство, одушевленность. Неодушевленность есть несамостоятельность, и мы принимаем за это такие события, которые на поверку оказываются не вызванными самостоятельным законом. Это – накапливаемые исключения, вторичное знание. Схема: «если не мое, то, значит, кого-то другого», – «но и не кого-то другого, значит, ничье, неодушевленное».

111

Объяснение чувств (название).

112

Щекотка – почти не угрожающая потеря ориентации в лабиринте чувствительности тела, вызывающая легкое всеобщее сопротивление тела (судорога смеха). Поэтому: в чувствительных, имеющих малый опыт касания, складчатых областях тела; легкое прикосновение чуждой силы, быстро и беспорядочно меняющее направление; безопасное и безболезненное; при высоте общей чувствительности, возбудимости; и сама повышает общую чувствительность (поэтому прокладывает путь секс-возбуждению).

113

Все практические задачи выражаются в виде заколдованного круга, теоретические – в виде уравнения с двумя неизвестными.

114

Мы не достигли и не достигнем великих результатов не потому, что у нас нет для этого данных, а потому, что достижение их осуществимо только тогда, когда оно является единственной страстью, для нас же оно не является страстью и не может быть единственным.

115

Нелепо было бы думать, что принцип относительности – физический. Но только в физике он осознан до конца.

116

Закон Вебера – Фехнера[50] есть следствие принципа относительности. Так как это не было понято, то формулировка его малоудачна.

117

Я думал о том, нельзя ли считать за нулевую скорость – скорость света, все же остальные за отрицательные.

118

Сводящая с ума плавность линий. Действительно, она может довести до исступления, до умиления, до восторга.

119

Все-таки это было бы стоящим делом: объяснить видимую картину мира, проследить, ощутить ее от семени, от ростка до распускания.

120

Эстетическое лечение.

121

«Точка – прямая».

122

Угол несоответствия.

123

Если ощущение есть схваченный ритм (темп), то оно должно меняться при замедлении или ускорении остальных внутрителесных темпов, т. к. все они соотносительны.

124

Полное собрание как очищенная биография; можно узнать линии жизни, были ли они закончены или обрезаны, законы их траекторий.

125

Написать о «Слове о полку Игореве».

126

При любом усилии участвует все тело.

127

Результат всегда больше того, какой может быть предвиден. Это и есть судьба.

128

Сопоставить числа: начала слияния зрительных впечатлений и начала ощущения дрожи как звука: не в одном и том ли тут дело – во внутримгновенном глиссандо.

129

Ход рыбы вверх по реке при нересте и повышение тона гудка паровоза при его приближении – не одна ли тут причина?

<Сер. 1930-х>

О телесном сочетании

1

О любви: она притягательна, священна, страшна, смешна, жалка и омерзительна.

2

Притягательна, заманчива – это общеизвестно и не требует доказательств.

Священна – т. е. выше меня, важнее и значительнее всего, даже собственной жизни, – неизвестно почему. Это переживает всякий влюбленный, он испытывает восторг и восхищение, он готов к самопожертвованию. Такое отношение к любви подтверждает государство – оказывая ей уважение, религия – освящая ее, искусство – прославляя и увековечивая ее.

Страшна – т. е. порождает безотчетный испуг, робость. Не это ли в юности замедляет достижение цели, когда никаких внешних препятствий нет? «Заклинаю вас, девицы иерусалимские, – говорится в “Песни Песней”. – Не будите и не возбуждайте любовь, пока она не придет!»[51] И дальше как о величественной и ужасной стихийной силе: «Положи меня, как печать, к сердцу твоему, как печать на мышцу твою; потому что сильна, как смерть, любовь; свирепа, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные, она – пламень Господень». Соседство любви с раздиранием, болью, гибелью индивидуальной жизни видим мы в природе. Современный нам писатель говорит: «Самое страшное в мире – женские ноги»[52].

Смешна: всякий влюбленный в большей или меньшей степени забавен; и неудержимо смешно извне, нелепо и комично телесное сочетание, венец любви, соль бесчисленных анекдотов.

Жалка: такой представляется она не заинтересованному в ней наблюдателю, – бесплодная трата сил, запутанный путь, требующий стольких жертв, в ней кроется какой-то обман. «Всякое животное после совокупления печально», – заметил Аристотель. И человек ощущает после этого внезапную паузу жизни, странное безразличие к тому, что его волновало, смутное разочарование.

Омерзительна. Такой она предстает узнающему о ней впервые, вызывает в нем чувство унижения и отвращения, обиды на природу, устроившей все так безобразно. Ничто не подвергается такому опозориванию, как любовь: аскеты ненавидели и презирали ее. Слова, связанные с ней, стали оскорбительной, наихудшей руганью. Ее иероглиф – бубновый туз, прибитый к воротам побежденного города.

3

Такова чувственная любовь, приводящая к телесному сочетанию. Она подобна водоплавающей птице на берегу. Или рыбе с выкатившимися глазами и лопнувшим пузырем. Потому что в ней есть некоторая чудовищность.

4

Сводя сказанное воедино: любовь есть нечто непристойное, неприличное. Это действительно ее сердцевина, ибо чем острее ощущается это, тем сильнее и все то противоречивое, что уже было перечислено.

5

Чему и кому не приличествует, не соответствует любовь? Она не приличествует высшему животному более, чем низшему; человеку более, чем животному; современному человеку более, чем древнему; интеллигентному более, чем неинтеллигентному. Ее неприличие, таким образом, усиливается по мере развития и усложнения жизни.

Но все же, в той или иной степени, она не приличествует всякому существу, всякой индивидуальной жизни, – а иной и нет. Это показывает, что ось любви в самом своем принципе не совпадает с осью индивидуальной жизни, между ними имеется несоответствие, расхождение.

Перечислим, в чем выражается неприличие любви по пунктам, чтобы уловить суть этого расхождения, его причину.

6

Но, прежде чем приступить к этому, условимся о названиях.

В обычной речи слово «любовь» понимается двояко: как чувственная (amor) и как нечувственная (caritas). Тому основанием служит сходство той и другой; в первой мы встречаем в том же либо измененном виде все черты второй, за исключением потребности в физической близости, телесного сочетания. Эта последняя, однако, столь сильна и характерна, что составляет необходимый и равноправный элемент чувственной любви.

Можно, следовательно, сказать, что amor есть caritas, смешанная с чувственностью.

Мы, во избежание путаницы, будем называть любовью только чувственную (amor), а иную (caritas) будем называть симпатией, ибо в этом действительно ее суть, в каком бы виде она ни проявлялась – в виде дружбы, жалости, сострадания, обожания, преданности, восхищения, благорасположенности и т. п.

Суть остается, говоря словами индийского изречения, в том, что другой ощущается как ты сам: «это есть ты».

Это сопровождается ощущением того, что другой тебе дорог, особо ценен, прекрасен. Доходя до своего высшего напряжения, оно становится непреодолимой потребностью общности чувств, восторгом, страстью.

Любовью мы называем слитые друг с другом симпатию и чувственность, ставшие страстью.

7

Первое противоречие любви заключается в самом сочетании слов «чувственная любовь», или, употребляя принятые нами названия, в сочетании симпатии с чувственностью, сладострастием. Ни из чего не видно, чтобы одно требовало другого.

8

Мыслимо, да и бывает, как сказано, чистая симпатия, например, дружба, братская привязанность или привязанность мудреца к своему ученику, его к учителю. Таким образом, чувственность не необходимый элемент любви, она как бы отягощает и затемняет ее, связана с симпатией случайно, не по сути. Почему, если человек тебе дорог, ты должен стремиться к физической близости с ним, к оголению его и касанию своим телом его тела? Любите, но незачем спать вместе, – по Толстому.

9

Можно сказать и обратное: нет никакой нужды осложнять дело любовью, когда спят вместе. То есть симпатия лишь случайно сопровождает сладострастие, возможна чистая чувственность. Не говоря уже о достаточно частых случаях, когда так действительно бывает между мужчиной и женщиной, приведем несколько примеров иного порядка. Именно: лежащий с закрытыми глазами на солнце испытывает телесное умиление, сладостное томление, прилив чувственности. Несомненно, что жук, сидящий часами без движения в чашечке цветка, ощущает настоящее сладострастие. Так же курильщик гашиша, когда сердце у него замирает и он как бы теряет вес и плотность и расплывается в воздухе. Также и младенец, раскрасневшийся после кормления, прислушивающийся к своему росту. Все они и многие другие в иных случаях испытывают оцепенение, блаженство и трепет чувственности, ее восторг в чистом, беспримесном виде.

10

Все же нельзя судить столь просто и категорически. Имеется много фактов, указывающих на то, что чувственность сопутствует симпатии гораздо чаще и связана с нею гораздо теснее, чем это представляют обычно; что даже тогда, когда мы имеем чистую симпатию, в ней на самом деле имеется некоторый чувственный оттенок. Нет, собственно говоря, такой симпатии, которая не была бы заинтересована в физической близости, если не в касании, то, во всяком случае, в возможности видеть и слышать другого. Мудрец, прощаясь со своим учеником, гладит его по голове и целует в лоб, а тот целует ему руку, жалеет, что не будет больше слышать его голос, видеть его неповторимое лицо. Объятья и поцелуи допускаются и при братской любви, при дружбе, особенно женской. Еще сильнее чувственный оттенок в любви родительской. Но особенно разительно поведение детей и животных: чувство симпатии к кому-либо у них всегда и сейчас же выражается в желании приласкаться к нему, сблизиться с ним. Нельзя не считать, что эта черта, хотя в ослабленном виде, остается у взрослых. Все это заставляет подозревать, что чувственность сопутствует симпатии необходимо, имеет с нею внутреннюю связь.

11

Обратно: чувственности всегда присуща бóльшая или меньшая одухотворенность. Тут опять-таки особенно показательны животные и дети. Стоит погладить собаку в первый раз, и уже в глазах ее появляется выражение преданности и доверия. Любовь младенца к матери возникает прежде, чем он осознает свою мать как личность, эта любовь рождается из ощущения материнского тепла, ее груди и рук. Что касается мужчины и женщины, то, если бы все дело обстояло иначе, браки, заключенные по родительской или иной воле, бывали бы всегда несчастны, между тем это было не так. Известно старинное наблюдение, что девушка склонна полюбить того, кому она отдалась хотя бы и не по любви. С другой стороны, мужчине нетерпимо полное, нескрываемое равнодушие женщины во время телесного сочетания, если она, например, более заинтересована в этот момент едой или работой. Это относится и к женщине, к которой исключена любовь, скажем, к проститутке; она становится без этой иллюзии неинтересна, как бумажный цветок. Иное дело, если имеется с ее стороны нежелание, в этом случае существует как бы перевернутое сочувствие: он знает, что она, несмотря на свое нежелание, все же до некоторой степени переживает, она не аморфная среда, а живой мир, против своей воли резонирующий ему. Но если бы в чувственности не было симпатического оттенка, не было бы и потребности в резонансе, ибо чувственный эффект вполне достижим и без него. Можно сказать еще резче: этот эффект достижим механически, и это несравненно проще, чем добывать себе существо, женщину. Поскольку на это обычно не идут, необходимо считать, что чистой чувственности не бывает. На это могут, правда, возразить ссылкой на аутоэротизм. Но он, во-первых, чаще всего суррогативен, во-вторых же, и это главное, сопровождается рисованием в воображении чужого отвечающего тела, его резонанса, поведения. Но оставим эти примеры и перейдем к тем, которые как будто несомненно безличны и, следовательно, исключают ощущения симпатии. При более пристальном взгляде мы найдем ее и тут. Лежащий на солнце испытывает не просто удовольствие, а восторг, и легкую печаль, и нежность. К чему нежность: к солнечным лучам, проникающим сквозь ресницы и переплетающимся в разноцветное сияние; к ропоту волн; или ко всему наполненному теплым и влажным воздухом миру? В этом, наверное, и есть отличие наслаждения от простого удовольствия: в том имеется умиление и какое-то самопожертвование. И в этом, возможно, и заключено целебное действие лежания на солнце, что оно есть школа нежности, освобождает по привычке судорожно сжатые для самозащиты мышцы, размягчает человека и подготавливает его к любви. Но что сказать о жуке, оцепеневшем в цветочной чашечке? Он влюблен в запах цветка – так младенец влюблен в преобразующееся в его ткани молоко, как наркоман в свободно протекающее сквозь него время.

12

Из всего этого мы заключаем, что чувственность и симпатия переходят друг в друга незаметно и постепенно, здесь нет точной границы, перерыва. Любовь как бы овеществляется в разной степени, и крайние степени этого мы называем симпатией и чувственностью. Следовательно, симпатия и чувственность являются не различными по своей сути элементами, связанными между собою более или менее случайно, но просто различными степенями, крайними тенденциями одного и того же. Поясним это на примере. В инструменте такой формы

мы естественно различаем его крайние степени поперечного размера: утолщенный конец («ручку») и суженный (острие). Но было бы неправильно сказать, что он состоит из ручки и острия. Было бы также неправильно искать точную границу; здесь кончается ручка и начинается острие. Вернее всего, что мы бы считали так:

т. е. деление не было бы взаимоисключающим. Такое деление обычно для любой непрерывности, если внимание сосредоточивается на ее крайних точках. Так художники делят световой спектр на две заходящие друг за друга части полуспектра: «желтый» (прилегающий к красному, длинноволновому концу) и «холодный» (прилегающий к фиолетовому, коротковолновому концу). По этому же самому принципу, можем мы теперь сказать, разделен и непрерывный спектр любви, предстающий нам в виде сочетания двух полуспектров: чувственности и симпатии. Схематически это может быть изображено так:

13

Двучленное деление при всей его простоте редко может нас удовлетворить. Так, двучленное деление светового спектра, которое можно считать первоначальным, было впоследствии дополнено и затем почти вытеснено четырех-, шести- или семичленным делением (красный, желтый, зеленый, синий, а затем еще оранжевый, фиолетовый, голубой цвета).

Деление спектра любви на два полуспектра также явно недостаточно. Нельзя закрывать глаза на то, что чувственный оттенок, наблюдаемый в симпатической любви, не совпадает все же с обычным представлением о чувственности, почерпнутым из того источника, где она выражена всего резче, из опыта любви эротической. Это станет наглядным при следующем сопоставлении. Представим себе, что женщина спасла своего младенца от верной, казалось, гибели. Она прижимает его к себе, осыпает все его тело поцелуями. Эти поцелуи все же резко отличны от тех, которые были бы предназначены мужчине. Тут дело не в напряженности чувственности, – она целует ребенка, наверное, даже более страстно, – а в самом различном характере чувственности. Конечно, и здесь имеется главный переход, по крайней мере, возможность его, непрерывность, и точная граница была бы искусственной, – поэтому, например, звучит всегда фальшиво, когда женщина позволяет мужчине целовать ее «так, но не так», или касаться ее «до сих пор, но не дальше». Но того, что сама чувственность бывает разной, отрицать все же нельзя. Мы принуждены поэтому разделить чувственный полуспектр на две части. Соответственно его крайним тенденциям, мы дадим им названия интервалов нежности и сладострастия. Можно было бы пойти здесь и дальше, постараться наметить, так сказать, отдельные ноты или спектральные линии любви, но в этом нет надобности. Симпатический полуспектр, в свою очередь, неоднороден. Любовь мудреца к своему ученику, продолжателю его дела, может быть не менее напряженной, чем родительская любовь, – по крайней мере это мыслимо, – и то и другое является симпатией – и все же между ними несомненная и существенная разница. В одном случае основой любви будет ощущение достоинства другого человека, в другом случае – сочувствия. Соответственно этому мы выделим в симпатическом полуспектре интервал уважения и интервал сочувствия.

14

Характер любви в каждом случае будет полностью определен, если мы будем знать, из каких именно чувств она состоит и напряженность каждого из этих чувств. При желании можно ввести градуировку, и тогда любовь будет измерена.

Приведем одну из возможных схем:

По этой фигуре мы можем сказать: в этом случае любви она не страстна (средняя величина около 25°); наиболее значительно по напряжению, страстно сладострастие, затем сочувствие: и то и другое имеется во всех возможных оттенках; наиболее сильные в сладострастии такие оттенки, слабее такой; сочувствие – близкое к нежности; уважение представлено слабо и не во всех возможных оттенках; настоящей нежности, собственно говоря, нет, но сочетание сладострастия с сочувствием и уважением таково, что создается впечатление, будто нежность не только присутствует, но и является главным чувством из всех, – на нее падает перевес (весовой центр сочетания площадей).

Все это было бы выражено, конечно, в цифрах.

В дальнейшем мы не будем пользоваться градуировкой. В целях упрощения мы будем также считать, будто пропуска в оттенках чувств не бывает; мы не будем, кроме того, обращать внимание на напряженность, за исключением тех случаев, когда без этого не обойтись.

Все это даст нам возможность определять характер любви всего двумя показателями: ее охват и перевес.

15

Приведем несколько типичных схем (см. с.124–125.)

1. Уважение.

2. Сочувствие.

3. Нежность.

4. Сладострастие.

Первая любовь отличается, таким образом, своим охватом (включением сладострастия), из-за чего перевес оказывается либо на нежности, либо на сладострастии.

16

Неправильно было бы думать, что введение понятия о спектре разрешает противоречие любви. Оно также не может этого сделать, как не может, взятое само по себе, открытие спектра радиации объяснить ее суть. Положим, мы знаем, что световые и космические (ультрафиолетовые) лучи обычно перемешаны. Это кажется нам очень странным и необъяснимым.

Ибо они как будто не имеют ничего общего друг с другом: одни ощущаемы как свет и благотворны, другие неощущаемы и разрушительны. Но вот мы устанавливаем непрерывность, спектр, охватывающий те и другие лучи. Этим самым мы утверждаем, что они по своей сути должны быть тождественны. Но в чем их тождественность и чем вызвано впечатление их разнородности, остается все же непонятным. Надо, следовательно, выяснить:

a) Их тождественную суть (такая-то вибрация).

b) Их действительное различие (по частотности).

c) Объяснить впечатление их разнородности (установить необходимую связь различной частотности с различным по характеру действием на тело).

d) Объяснить, почему в одном случае мы имеем одни типы радиации, в другом – другие (зависимость частотности от строения и температуры веществ).

e) Объяснить, почему одни виды радиации встречаются чаще других.

f) Объяснить различия в их обычной интенсивности.

Те же шесть основных задач стоят и перед учением о любви. Введение понятия о спектре любви еще не разрешает этих задач, но доказывает, что они должны быть разрешимы, и указывает к этому путь.

Прежде любовь казалась нам существом с человеческим лицом и бычьим туловищем, химерой. Теперь мы знаем, что она не такова. Остается выяснить, какова же она на самом деле и почему нам представляется химерой.

17

Первое противоречие любви является в жизни причиной разнообразных недоразумений любви и конфликтов, наносящих иногда непоправимый вред. Недоразумения эти можно распределить по следующим рубрикам: одно чувство, свое или чужое, ошибочно принимается за иное (по составу или напряженности); имеющееся чувство, свое или чужое, не соответствует желаемому (по составу или напряженности); имеющееся чувство, свое или чужое, не соответствует уместному при данных обстоятельствах (по составу или напряженности); комбинация недоразумений. В целях упрощения мы не будем учитывать в нашем списке недоразумений любви ни пропусков (перерывов) в спектре чувства, ни напряженности, ни комбинированных недоразумений, ни спектральных линий или даже интервалов, а будем учитывать только полуспектры.

В действительности, однако, напряженность очень важна: именно она может отличать страсть от легкого увлечения. Также и пропуски: например, любовь, состоящая только из сочетания сладострастия с уважением, возможна, но несет в себе неизбежность внутренних и внешних конфликтов. Также и спектральные линии: сладострастие, сочувствие и т. д. имеют каждое много оттенков, и часто конфликты зависят именно от несоответствия оттенков. Еще более важны интервалы: нежность и сладострастие не могут, например, заменить одно другое. Следовало бы учитывать интенсивность каждой спектральной линии, так как тождественная по своему составу любовь может резко различаться по перевесу, и, наоборот, различные по своему составу виды любви могут совпадать по перевесу. Практически весьма важны, наконец, комбинации, ибо недоразумения наиболее часто бывают комбинированными.

Всего, однако, не охватить, и мы будем учитывать только полуспектры. Желающий может включить не учтенное нами, он получит в таком случае энциклопедию любви и связанных с нею конфликтов, происходящих в жизни и описываемых в литературе.

18

Некто ошибочно принимает свою чувственность за любовь, или симпатию за любовь, или чувственность за симпатию, или симпатию за чувственность, или любовь за симпатию, или любовь за чувственность. Или некто принимает чужую чувственность за любовь, или симпатию за любовь, или чувственность за симпатию, или симпатию за чувственность, или любовь за симпатию, или любовь за чувственность.

Некто хочет дать любовь, а дает чувственность; или хочет дать любовь, а дает симпатию; или хочет дать симпатию, а дает чувственность; или хочет дать чувственность, а дает симпатию; или хочет дать симпатию, а дает любовь; или хочет дать чувственность, а дает любовь. Или некто ищет любви, а получает чувственность; или ищет любви, а получает симпатию; или ищет симпатии, а получает чувственность; или ищет чувственности, а получает любовь.

Бывает, что уместна при существующих обстоятельствах любовь, обычаи принуждают к ней, но имеется лишь чувственность; должна быть любовь, а имеется симпатия; должна быть симпатия, а имеется чувственность; должна быть чувственность, а имеется симпатия; должна быть симпатия, а имеется любовь; должна быть чувственность, а имеется любовь.

Итого: тридцать следствий первого противоречия любви, и все можно подтвердить примерами.

19

Вторым противоречием любви, вытекающим из первого, будет то обстоятельство, что она одновременно объектна и безобъектна.

Объектна симпатия, а чувственность – нет. Под объектностью же мы понимаем то, что ощущение или чувство вызвано чем-либо извне и направлено на что-либо вовне.

20

Действительно, нельзя сочувствовать, испытывать симпатию, уважение или любовь – вообще. Сочувствие рождается при встрече с кем-то и относится к нему.

21

Между тем, может быть сладострастие как выражение внутреннего роста живой ткани, ее особое возбуждение, переполненность собственным существованием.

22

Однако уже то, что объект бывает подчас явно случайным или даже воображаемым, показывает, что дело не только и часто не столько в нем. В рассказах Чехова «После театра» и «Душенька» речь идет именно о не сосредоточенном ни на чем безобъектном чувстве, о напоре любви, возникающем изнутри и ищущем выхода. И если в этих случаях можно подозревать влияние чувственности, то что сказать о Франциске Ассизском, о тех людях, например, которые берут на воспитание сирот, потому что они любят вообще детей, испытывают потребность о ком-то заботиться, наконец, которых называют обычно благожелательными, не отмечая, к кому именно они благожелательны, потому что их благорасположенность распространяется на всю природу, весь мир. Но говорить о любви, что она вызвана мировым воздухом, всепроникающим, и направлена на него, это уже то же самое, что говорить о любви как безобъектной.

23

Обратно: уже в параграфе 11 было отмечено, что и чувственность всегда в какой-то мере порождается окружающим миром и направлена на него.

24

Таким образом, совершенная объектность и безобъектность являются только абстрактными пределами, на деле же мы имеем всегда некоторую промежуточную сосредоточенность или расплывчатость чувства. Это можно уподобить тому, что происходит при разности давлений: среди разреженного воздуха зона густого. Если пограничная разность всюду приблизительно одинакова, сгусток равномерно рассосется, и скажут, что это произошло благодаря внутреннему напору и направления не имело; если же пограничная разность будет особенно велика в каком-нибудь одном месте, сдавленный воздух ринется сюда; скажут, что это вызвано образовавшейся разреженностью, как бы притяжением этого внешнего участка, и он определил направление воздушного тока. Но не ясно ли, что в обоих случаях действуют, хотя и в разной мере, два фактора, сгущение и разрежение, и что, в конце концов, оба они – одно и то же, только рассматриваемое с различных точек зрения?

25

Все же нельзя отрицать, что подобно тому, как вещественность, телесность любви резко повышается от левого края спектра к правому, ее объектность обычно резко падает, так что для сладострастия мы можем считать характерным почти полную его безобъектность. В этом и будет правильно формулированное второе противоречие любви. Но под этим противоречием явственно просвечивает иное, вызывающее его, более глубокое.

26

Вернемся к примеру, изложенному в параграфе 24. Зону сгущения можно считать некоторой индивидуализацией мирового воздуха, ибо в этой зоне имеется отличие от окружающей стихии, отклонение, свой закон, строение. Именно это и будет вызывать давление, растекание вовне, смешивание со стихией. При этом существенны три факта. Во-первых, сгущение будет неравномерным, идя вглубь его, мы постепенно попадем в обычную, общую для всей среды плотность; иными словами, индивидуальность переходит в своем основании в стихию – нельзя противополагать их, но нужно говорить о бóльшей или меньшей индивидуализированности кристаллизации, стихии. Во-вторых, самая внешняя стихия, омывающая зону сгущения, будет на границе с ней, в свою очередь, сгущена, то есть индивидуализирована. В-третьих, растекание будет идти через наиболее индивидуализированный слой в наименее, то есть в стихию, то есть безобъектно по своей тенденции. Поясним это схемой.

27

Это вскрытое под объектностью и безобъектностью более глубокое противоречие индивидуализированности и стихийности мы назовем фундаментальным противоречием любви. Ибо оно является основой всех других ее противоречий.

28

Так, первое противоречие (симпатии и чувственности), противоречие различной вещественности любви, проистекает из того, что тело есть первичная индивидуализация, а его духовный облик, поведение – вторичная и потому бóльшая. Мы как бы вдыхаем тонкий аромат облика и сквозь него проникаем в его основу, крепкий аромат тела, и сквозь него в его основу, в глубокий аромат безындивидуальной живой ткани, стихии.

29

Направленность внимания, поглощенность при разных видах любви можно характеризовать так:

Потому в нежности имеется некоторая задумчивость, что она видит тело, – все, как у других, и в то же время особенное, неповторимое: хрупкая, изумительно чудесная в своем несовершенстве, недолговечная форма, возбуждающая радость и умиление, смешанное с печалью.

30

Афродита, рождающаяся из пены, – любовь. Она возникает в неустойчивом тонком слое соприкосновения двух зон, морской и воздушной. Частично – очеловеченная, кристаллизованная, частично – стихийная зыбь.

31

Возвращаясь к объективности: некоторые несложные организмы, размножающиеся преимущественно через телесное сочетание, можно заставить размножаться и так, воздействуя на них каким-либо раздражителем, например, помещая их в раствор большей концентрации, чем обычно. Если они что-нибудь переживают при этом, – надо думать, что – да, – то они переживают наиболее безобъектное сладострастие, какое возможно.

Рыба, идущая при нересте против течения, пока не погибнет, все дальше, выбрасывает икру или молоку, не испытывая телесного соприкосновения. Очевидно, она идет как бы на запах, несомый к ней течением, навстречу ему, и сладострастие ее связано с этим запахом, с концентрацией жизни в воде.

Но все это примеры, выходящие за пределы человеческого опыта.

32

Человек, лежащий на солнце, испытывает сладострастие того же порядка, но несравненно меньшей степени. Более напряженно сладострастие наркомана. Но оно имеет некоторое своеобразие. Оно находится как бы посередине между чувственной судорогой и особым состоянием, составляющим суть искусства, или «экстазом просветления». Наряду с ним, возможно, надо поставить необъятную и невыносимую радость, с которой начинается эпилептический припадок. Во всех этих и подобных им случаях характерно острое ощущение ни с чем несравнимой стройности и прекрасности мира, его ритмичности и единства. Настигнутый этим как бы слышит мировой импульс или, если пользоваться старинными выражениями, музыку его сфер, мировую «душу». Все это слишком неясно, чтобы можно было сделать окончательное заключение. Но оно заставляет подозревать за живой стихийной тканью, еще глубже, знак, которого она является лишь развернутым изображением. В самой любви могут быть приближающиеся к этому моменты, и только они запоминаются надолго, насколько мы можем измерить, навсегда. Странно, однако, что путь к таким состояниям лежит не через сладострастие или, по крайней мере, не преимущественно через него, а, скорее, наоборот, через отречение от чувственности, бескорыстное и беспредметное страстное уважение. Впрочем, оно может вырасти и из нежности, и из сочувствия. Не дает ли это намека на то, что спектр любви имеет еще невидимую часть, соединяющую оба конца и замыкающую его? Или правильнее представить себе все спектральные линии как расходящиеся ветви единого ствола?

33

В человеческом опыте наиболее напряженным, безобъектным сладострастием будет то, которое испытывается иногда в эротических кошмарах. При нем хотя и имеются воображаемые фигуры, но они играют несущественную роль, дело не в них. Дело в той окраске сна, сладострастной духоте, как бы атмосферической эротике, которая составляет его содержание и потрясает все тело. При этом нет нужды в иных симпатических чувствах любви; наоборот, такие сны сопровождаются обычно отвращением, страхом, гадливостью. Короче говоря, это, как обычно говорят, развратные и противоестественные сновидения. Той же эротической духоты пытаются достичь и наяву, в оргии.

34

Второе противоречие любви является причиной возможности изолирования сладострастия и вытекающих отсюда недоразумений. Говоря шире, оно вообще дает возможность варьировать до некоторой степени характер любви, вносит в нее частичную произвольность. Ибо, меняя направление внимания или создавая условия для этого, мы можем заставить выступить на первый план объектность либо безобъектность, а в связи с этим и переносить перевес на ту или иную линию спектра любви. Тем самым на человека возлагается некоторая ответственность за его чувства, и недоразумения, перечисленные в параграфе 17, приобретают значение не просто фактов, но фактов, относящихся к поведению, к нравственности. Таким образом, объектность внимания является рычагом управления чувствами любви.

35

Если бы не было этого, то настоящие обиды, выраженные на жалком общепринятом жаргоне, – вроде, например, «тебе нужна не я, а просто кусок мяса», или «ты не хочешь видеть во мне мужчину», или «ты любишь не меня, а мое тело», или «ты относишься ко мне, точно к игрушке», – не имели бы как упреки никакого смысла.

36

Третьим противоречием любви является ее одновременная селективность и неселективность. Она селективна, как симпатия, и неселективна, как чувственность. Тут очевидна связь с объектностью: чем более сосредоточена любовь на индивидуальности, тем труднее перенести ее на иной объект, тем сильнее ощущение ее незаменимости, неповторимости, единственности.

37

Здесь можно привести соображения, параллельные уже бывшим. Сочувствуют не вообще кому-то, но кому-то определенному. Нельзя, скажем, сочувствовать неопределенной женщине вообще. Но испытывать чувственное возбуждение и сладострастие с женщиной вообще, почти любой, конечно, возможно. Представим себе, например, что ночью к мужчине приходит неизвестная ему женщина и в темноте, бессловесно, быть может, даже почти без осязательного знакомства, предлагается телесное сочетание. Вряд ли мужчина откажется от этого, и если откажется, то не без некоторой борьбы с собой. А ведь в этом случае имеется полная неселективность, действует именно безликая, безындивидуальная женщина, так сказать, женственная ткань сама по себе. И не странно ли вообще: добиваются телесного сочетания именно с этим или с этой, а если в это время ловко совершить подмену, то и не заметит – разницы почти нет. С другой же стороны, можно показать, что и сочувствие может быть очень мало селективным и что даже простейшая живая ткань, не говоря уже о человеке, испытывающая сладострастие, например, от прикосновения, была бы все же в какой-то степени селективна, ибо и прикосновения бывают резко различны, они имеют свой стиль, и какой-то стиль был бы предпочтен. Эту поправку, кстати, следует внести и в пример с неизвестной женщиной. Одним словом, учтя все обстоятельства, мы и на этот раз придем к выводу, что селективность есть тенденция, простирающаяся на весь спектр любви, но ослабевающая по мере приближения к его правому краю.

38

Имеется много случаев, когда изложенное правило оказывается неверным. В романе Золя, например, Нана притягивает к себе мужчин только сладострастием, но для захваченных ею мужчин она не заменима никакой другой женщиной, они идут ради нее на гибель. Этот случай никак нельзя считать исключительным. Чувственный рай имеет для некоторых всего один вход, совпадает с одной-единственной индивидуальностью. Правильно будет сказать, что симпатия чаще бывает селективной, чем чувственность, но селективность чувственности может зато достичь особой, чрезвычайной силы.

39

То же следует сказать и относительно объектности. Мы утверждаем, что чувственность малообъектна. В соответствии с этим следовало бы ожидать, что вначале имеется смутное чувственное волнение, мощный беспредметный напор, который лишь впоследствии, при наличии сколько-нибудь подходящего объекта, получает направление. Так и бывает часто. Но часто случается также, что, наоборот, направление является предварительным условием напора. Юноша или девушка не ощущают никакой рассеянной чувственности, вообще не подозревают о существовании чувственных желаний до тех пор, пока сама любовь не подводит к ним. Такая чувственная любовь объектна с самого начала и в большей степени, чем симпатия (ибо объектная симпатия рождается обычно на почве неконцентрированной безобъектной благорасположенности), как раз такая чувственная любовь бывает наиболее сильной.

40

Обозначим объекты точками; более тесным рядом как живую ткань, менее тесным – как тела, еще менее тесным – как личности. Таким образом, их индивидуализация, то есть нарастание различия, будет показана их расхождением. Чувство показано пучком линий: его поперечником характеризуется его рассеянность (безобъектность) или, обратно, концентрированность (объектность), охват точек этим пучком характеризует неселективность или, обратно, селективность чувства.

Из чертежа видно, что симпатия остается селективной даже при малоконцентрированном чувстве, между тем как сладострастие становится в этом случае уже не селективным; но зато селективности сладострастия свойственна всегда резкая концентрированность чувства, большая, чем необходима при селективности симпатии. Таким образом, чертеж показывает разрешение противоречий, изложенных в предыдущих параграфах.

В чертеже стихия живой ткани обозначена рядом точек, а не непрерывной линией. Это значит, что и в ней имеются некоторые различия, индивидуализация. Действительно, полная безындивидуализация есть предел, которым живую ткань считать нельзя; поскольку она есть ткань, она не бескачественна, не аморфна и, следовательно, не вполне стихийна.

41

До сих пор мы говорили об относительной селективности, большей или меньшей. Но любви свойственна непременно абсолютная селективность. «Он (или она) более подходит мне, чем все иные, имеющиеся в кругозоре, и вряд ли я встречу еще более подходящего во всех отношениях, ценного для меня», – такое ощущение очень часто, вероятно, в подавляющем большинстве случаев, является основанием сближения людей друг с другом и выдается за любовь. Но любовью это считать нельзя. «Он (или она) вполне, единственно и незаменимо ценен и подходит мне, как если бы мы были созданы специально и исключительно друг для друга, никто из других, известных мне и не известных, не может быть хотя бы частично столь же ценным», – так ощущает любовь.

42

В абсолютной селективности есть трагичность. Ибо она необходима живому существу, как воздух, без нее мир становится неинтересен, лишается значительности и очарования. Но, рассуждая рационально и практически, очевидно, что абсолютная селективность – иллюзия. Рассуждая практически: чувство приходит и уходит, разлука стирает его, как будто и не было, люди женятся и выходят замуж вновь, забывая своих умерших. И нельзя осуждать их за это: иначе жизнь была бы немыслима. Пишущий эти строки помнит, как он однажды, уже давно, вместе с еще одним мальчиком потерял уважение к взрослым. Было это так: им стало вдруг ясно, что все умрут, и родители, поскольку они старше, прежде своих детей. Но если любовь чего-нибудь стоит, то как можно мириться с этим и жить дальше? Они удивлялись взрослым, почему те не кончают самоубийством, когда их родители умирают. Им казалось, что сами они поступят так. В этих рассуждениях была прямолинейность, исчезающая при столкновении с жизнью, но не опровергнутая ею. Ибо действительно до сих пор не известно в точности, как вести себя на похоронах близкого или в присутствии его мертвого тела, – от этого всегда ощущается неловкость. На помощь, впрочем, приходят три обстоятельства: театральность, шок и взаимная скидка. Но не стоит останавливаться на этом. Достаточно сказать, что подобные испытания обнаруживают удивительную несерьезность человеческих чувств, при всей их кратковременной бурности, и удивительную, непристойную живучесть тех, кто их переживает. Все это напоминает картину города, который должен был давать дочерьми и сыновьями дань Минотавру; там, наверное, тоже грустили по этому поводу и раздирали на себе одежды, что давало некоторое удовлетворение, сочувствовали и не были требовательны друг к другу, ибо всем необходима была скидка, так как все могли попасть в то же положение; наиболее чувствительные падали при получении рокового известия на землю и хватали некоторое время воздух ртом, как животное, получившее в живот удар ногой, но затем приходили в себя и бежали по своим делам.

А может быть, так и следует вести себя: волноваться, собственно говоря, не из-за чего? Не преувеличиваем ли мы неистово, не раздуваем ли своих чувств? Школьные товарищи встречаются спустя несколько лет, и оказывается, что, прежде готовые пожертвовать жизнью друг за друга, теперь они чужды. Вдумавшись, они начинают понимать, что их дружба была основана всего-навсего на том, что они сидели на одной парте или после школы возвращались одним путем домой. Но не на подобных ли случайных обстоятельствах основывается селективность вообще всякой любви? Так думаем мы, судя практически.

43

Рассуждая рационально, мы заключаем, статистически и по сути, что абсолютная селективность неосуществима. Статистически: достаточно сравнить число знакомых с общим числом людей; вероятность того, чтобы <объект> – не говорю уже о наиболее селективно-достойном, но хотя бы средне – оказался в кругу знакомых, равна почти нулю; следовательно, любовь всегда направляется на малоподходящий объект просто потому, что более подходящих в наличии нет. По сути: если селективное соответствие имеет степени, то их счет ничем не ограничен, мы всегда можем представить себе еще большее соответствие; искать наибольшее соответствие оказывается столь же безнадежным делом, как искать наибольшее возможное число; и всегда можно найти число, по сравнению с которым имеющееся в наличии покажется совершенно ничтожным, жалким и недостойным внимания. Поэтому-то ощущение «он (или она) хотя и не совершенно, но лучше других» не имеет никакой силы и не может служить основой любви.

44

В этом трагичность абсолютной селективности: ее не может быть, и, вместе с тем, она должна быть, ибо если ее нет, то, собственно, вообще нет селективности, нет индивидуальной ценности в любви. Но это касается не только любви. В этом трагичность всякого сравнения по величине, всякого количества. Уже одно то, что на свете так много людей, каждый из них все равно, что живая точка в капле воды под микроскопом среди бесчисленных других, – оскорбление. Невероятно огромное пространство мира – оскорбление.

И время тоже оскорбление, главное из всех. Каждый шаг в познании мира, каждое новое открытие, показывающее, что за видимым горизонтом есть еще и еще предметы, было уничтожением человека. Вдуматься хотя бы в то, что существует безмерное море, вполне безлюдное, по которому день и ночь всегда ходят волны, им нет никакого дела до нас, или огромные пустыни, над которыми носятся ветры. Это чувство охватывает человека, когда он остается один на один с природой или вырывается из узкого привычного круга событий. В этом ужас миграции: представить себя вышедшим на иной берег, сидящим среди неизвестных безучастных людей, говорящих на чужом языке. Нехорошо, как сказано, человеку быть одному[53]. И даже умирать неприятнее всего в гостинице или в бараке, в номерной комнате на безличной, переходящей от одного к другому, поочередно, простыне. Ибо в этом открытое неуважение, без всяких иллюзий. Это чувство уничтожает все ценности, опустошает наслаждение изнутри, лишает их вкуса. Этим чувством проникнут Екклезиаст.

45

Итак, селективность любви есть, очевидно, иллюзия. Но тогда как нелепы и бессмысленны чувства, связанные с любовью: ее волнения, страдания, восторг. Голубю подсунули первую попавшуюся голубку, и вот ему уже кажется, что он хочет только ее, как раз и именно ее, он ревнует, радуется, при разлуке тоскует, может быть, не переживет ее гибели. Впрочем, все это ясно и без сравнений.

46

Не преувеличивается ли вообще ощущение селективности любви? Огромное большинство людей, если судить трезво, совсем не придают этому большого значения. Ведь в действительности, а не в изображениях и описаниях искусства, во все времена дело происходило приблизительно так: надо жениться или нужна временная связь – оглядываются и с помощью третьего лица или самостоятельно устраивают это дело, как всякое другое. Возьмем, для примера, династические браки, они, в общем, были ничем не хуже других. Брачное объявление в газете производит на нас потому несколько странное впечатление, что уж очень тут все оголено, публично и стандартизировано, по сути же этот способ ничем не отличается от иных, обычных, в общем русле. Помнится, в 1919 году на заборе висела некоторое время написанная от руки записочка о том, что студент, будучи одинок, желает жениться, имеет такую-то комнату. В этом было нечто жалостное, но не отвратительное. Жалостное, очевидно, потому, что удачливые люди устраивают свою, как выражаются, судьбу проще, между дел, без помощи объявлений. Но также, в конце концов, жалка записка на заборе о том, что преподаватель математики, кончил то-то и то-то, дает уроки за такую-то плату, может сам приходить на дом и т. д. В другой брачной записке выставлялось требование к женщине, чтобы она умела играть на рояле; но тут же в конце было написано, что можно и без этого: попытка селективности очень робкая и сейчас же взятая назад. В общем, можно с уверенностью сказать, что большинство людей если не любви, то, во всяком случае, влюбленности не знало и не знает, может быть, потому, что слишком много отнимала сил у них жизнь с ее трудом или нуждой, или потому что они были заняты иными вещами, или еще по другим причинам. Но, так или иначе, селективности тут не больше, чем при выборе обеда на вокзале: поесть надо, а что поесть, не столь важно.

47

Если присмотреться, откуда же возникла в этих случаях иллюзия селективности, то окажется, что она родилась из тщеславия. Гораздо более, чем хлеб и зрелища, необходимо каждому человеку ощущение своей важности, значительности, того, что в обстоятельствах, наиболее близко его касающихся, имеется нечто особое. Поэтому вполне практичные и бесцветные браки все же непременно освящались, театрализовались, насколько было возможно, временные связи романтизировались в собственном воображении. Считается обычно, что охотники врут много; но обо всем, что касается так или иначе телесного сочетания, врут и хвастают еще гораздо больше. В том, что приобрел женщину не просто, а с приключением, специально и таинственно предназначенную тебе, отринув все остальное, есть нечто значительное и лестное. Нельзя также забывать о влиянии искусства. Самое же важное заключается в том, что иллюзия селективности создается обычно ретроспективно. Пока вещь в витрине магазина, она не отличается от остальных. Но, став личной собственностью, она как бы озаряется новым светом, с ней уже не сравнимо ничто, и это затем проецируется назад, она будто была особенной уже в витрине.

48

И все же, разумна или неразумна селективность, но она существует. Даже при спаривании голубей приходится иногда менять самку: с той голубь не хочет спариваться. Обезьяны в зоосаду часто предпочитают отдаться аутоэротике, чем сходиться с тем, кто им предложен. Зато с каким остервенением дерутся звери между собою за обладание самкой, которая им нравится, – насмерть. Да и люди, как только они оказываются вне обычных, умеряющих условий, дерутся в подобном случае не хуже зверей. Все это настолько общеизвестно, что селективностью любви пытаются даже объяснить видоизменение животных, говорят о «половом подборе».

Эта селективность безусловно относительная. Ее требования таковы: получить себе как любовницу или жену здоровую особь – с плотными и не слишком тощими ногами и грудями, с более или менее правильным изгибом тела и целыми передними зубами. Хочется еще, чтобы от нее не шел гнилой запах. Этого достаточно, чтобы возникло желание телесного сочетания.

50

Такие небольшие требования, казалось бы, удовлетворить легко. И малопонятно, почему же за это идет такая ожесточенная борьба. Но нужно вспомнить, во-первых, о том, что самцы весьма жадны и если будешь уступать другим, то их захвату нет предела, останешься без ничего, без возможности телесного сочетания. Во-вторых же, и это главное, захиревших, уродливых гораздо больше, чем нормальных. Так у животных и так еще в большей степени у людей. Почти все переполнены паразитами, недоразвиты, разнообразно искривлены, ободраны, подточены недоеданием или постоянным раздражением, изуродованы и отуплены, в их жилах течет отравленная кровь. Если брать только людей: каждый знает, как трудно встретить мужчину, у которого живот не был бы выпученным, или женщину с необвисшей грудью. Глядя же на лицо, разве не ясно, что оно деформировано, точно в вогнутом или в выпуклом зеркале? Так что при встрече с нормальной особью есть из-за чего бороться, они нарасхват.

51

В основе относительной селективности лежит вполне законное и вполне понятное желание: хочется получить живую, а не дохлую ткань, тело и характер, построенные по их собственному закону, а не сформировавшиеся под влиянием рахита или свалившегося камня, не мешок микробов. Уродливое есть нарушение конструкции, грубое вторжение чужого закона. Индивидуализация была перебита, изнемогла и не достигла предназначенной ей степени. Селективность есть браковка, она отворачивается от перешибленного, смятого осуществления, от нечистоты, затемнения, загрязнения кристаллизации живой стихии.

52

Бывает иногда мужчина или женщина как чистый тон флейты, как спектральный цвет, как мост, точно и свободно взлетевший над рекой. У таких в древности спрашивали: люди вы или боги, принявшие человеческий облик? Мы же говорим, что они прекрасны и созданы для любви.

53

К первому измерению кристаллизации, – ступени ее (как живая ткань, тело, личность или поведение), – присоединяется, таким образом, второе: ее выраженность, неискаженность.

54

Весьма важно понять, что относительная селективность еще не образует любви, а лежит за ее пределами, есть всего лишь вступление к ней: от нее зависит вероятность любви. Сказочный принц околдован, превращен в нищего, прокаженного, осла или лягушку. Чтобы полюбить его, надо его прежде узнать; а может быть, наоборот. Точнее же всего: подозрение, что под этим искаженным обликом скрывается иной, порождает любовь; а любовь дает прозрение, и он превращается, хотя бы в глазах одного живого существа, в настоящего принца; и тогда как же его не любить? Но ясно, что здесь существенно, насколько он околдован, это определяет вероятность возникновения любви.

55

Тут играет роль еще тип, соответствие конституции. Переодетого Одиссея узнаёт собака потому, что у нее есть то, чего недостает иным, – чутье. И живая ткань ощущает не всякую иную живую ткань одинаково тонко. Некоторые лучше чувствуют прелесть шатенок, другие – брюнеток. Но и это лишь условие вероятности любви, хотя практически и очень важное.

56

Жалобы некрасивых. Мы не удались. Мы вышли вялыми. Мы отклонились от нашего пути, как стрелы, встретившие ветер. Или, может быть, когда нас выпускали из лука, тетива его была слишком натянута? Но во всех случаях мы не виноваты. И мы, наверное, хотим жить, чувствовать и пользоваться любовью не меньше других, даже больше. Но мы обречены всегда быть на втором месте. К другим, только потому, что они приятнее на вид, подходят, с ними танцуют, разговаривают. Они отвечают невпопад, а им улыбаются. На нас же никто не обращает внимания, у нас есть богатство, оно пропадает даром. Неправильно придавать такое значение тому, что изгиб нашего тела чуть грубее, оттенок кожи не совсем удачен, мы немного плохо устроены. По отношению к нам совершилась и совершается несправедливость.

57

Некрасивым называется недостаточно, по сравнению с ожидаемым, кристаллизированное. Это может относиться к ткани, к телу, к личности, к сочетанию одного с другим, ко всей индивидуальности в целом. Таково некрасивое в собственном смысле слова: недостаточность кристаллизации из-за недостаточности стихийности. Но может быть и так, что живая стихия, встретив преграду и не одолев ее, как бы вздувается в одном месте, здесь образуется нарост или узел. В таком случае кристаллизация нарушена еще резче, мы назовем это безобразием. От просто некрасивого безобразие отличается тем, что в нем чувствуется чудовищное, оно страшно. Особенно заметно это на стариках: в одних из них видно убывание жизни, в других пребывание смерти, – они еще живут с нами, но уже идет в них кипучее разложение, нетерпеливая, непонятная нам и ужасная суета, трупная жизнь. Первые некрасивы, вторые безобразны. Сочетание же того и другого можно назвать уродством.

58

Действительно, не к некрасивому, а к безобразному или уродливому чувствуют отвращение. Безногих, слепых, сухоруких, горбатых, изъеденных проказой всегда ненавидели все остальные, и, говоря по правде, не без основания. Что-то особенно злобное и бессмысленное можно подметить в выражении лица и тела этих людей. Хотя откуда бы этому взяться? Человеку, например, отрезало ногу трамваем. Конечно, человеческий кристалл потерпел убыль. Но, собственно, он должен был стать просто некрасивым, а не безобразным, ибо есть потеря, а не нарост. Но, приглядевшись, мы найдем бугор. Он там, где была прежде нога, – теперь новое грубое мясо. Он безобразен, этот бурный анатомический нарост. Но если мы его не видим, то увидим физиологический, а ему, конечно, соответствует и психологический. Безногий, пока он сидит или лежит, некрасив. Он становится безобразным, когда он начинает передвигаться. О, эта ужасная, плюющая на все непристойная живучесть! Полчеловека уже не человек, а какое-то иное непозволительное существо, рачья клешня. Он будет бойко бегать на костылях или катиться на колесиках, приделанных к туловищу, гребя руками, или ползать ужом, на животе, на боку, на плече, как угодно, лишь бы не погибнуть, не застрять на месте, не остаться одному.

59

Стоит все же отметить, что имеются и такие, для которых в некрасивых таится особая прелесть. Ощущать, как краснеет от твоего прикосновения некрасивая девушка, как она оголяется, преодолев смертельную стыдливость, и против воли показывает всем своим существом, до чего она изголодалась, – в этом, говорят они, есть особая заманчивость.

60

Многие женщины не лгут, когда утверждают, что им нравятся некрасивые мужчины. Их действительно возбуждает примесь безобразия. То же о мужчинах. Поэтому-то обычно расходятся мужская и женская оценка красоты женщины; так же и красоты мужчины.

61

Ответ некрасивым. Они утверждают, во-первых, что красота не характеризует человека по сути и поэтому не по внешнему виду следует судить; во-вторых же, – что не они выбирали себе наружность и поэтому не ответственны за нее. Они не правы. Они смотрят на свою наружность, как если бы она была напяленная чужой силой одежда. Чтобы ответить им, нам надо узнать происхождение наружности.

62

Конечно, внешность характеризует человека. Недаром нам всегда так хочется увидеть интересующего нас человека, можно годы переписываться с ним, и все же нет чувства, что его знаешь, пока не увидишь его в лицо. То же ощущение на маскараде. С другой стороны, нелепо было бы представить себе, что этот человек вполне трансформировался внешне и остался все же собою. Так не может быть.

63

Евреи не допускали к исполнению жреческих обязанностей людей с физическими недостатками. В Древней Греции, да и не только в ней одной, трудно было некрасивому занять высокий государственный пост.

64

Конечно, внешность не характеризует человека, главного, что в нем есть. В кино, например, на роли великих людей берут их ничтожных двойников. Никто не может определить по лицу, добр ли человек, его способностей, его своеобразие. Когда же пробуют, часто ошибаются. Внешность, говорят, обманчива.

В связи с этим нельзя говорить о вещественности как о свойстве, зависящем от стихийности (наиболее вещественна живая ткань, менее – тело, еще менее – личность). Наоборот, вещественность заключается в определенности, то есть нарастании отличий, то есть расхождении, кристаллизации, индивидуализации (наименее кристаллизована живая ткань, более – тело, еще более – личность). Это противоречит общепринятым взглядам. Но общее принятое представление судит о вещественности по следующим трем признакам…

<Первая половина 1930-х>

Головокружение

1

Я хочу сказать о головокружении. Это чувство испытывает каждый. Следовательно, казалось бы, оно известно, не может быть спору о нем. Но на самом деле это не так. Много есть вещей, которые все переживают ежечасно и все же не знают, не улавливают их. Например, – думать. То же и о головокружении: оно неизвестно.

2

Если спросить, что такое головокружение, то ответ будет: это когда все начинает вертеться вокруг тебя и качаться под тобой.

Но этот ответ неверен.

На корабле, на карусели, на «чертовом колесе», при аттракционе «вращающаяся комната», для летчика, когда самолет переворачивается через крыло, – для каждого из них все начинает вертеться и качаться под ним. Но это ощущение еще не есть головокружение: оно может привести к головокружению, но само не есть оно.

Если бы это было не так, то не было бы разницы между тем, у кого закружилась голова на карусели, или на корабле, или в самолете, и у кого – нет.

3

На сказанное могут возразить: одно дело, когда действительно имеется вращение, свое или обстановки; и другое, когда оно иллюзорное, его только чувствуешь, но понимаешь, что его нет. Последнее и есть головокружение.

Но это не верно: тут дело не в понимании, не в мысли, а в ощущении.

Да и бывают такие случаи, когда не понимаешь, что вращение иллюзорное, и все же есть ощущение головокружения. Так бывает с тем, кто испытывает в это время действительное вращение, маскирующее иллюзорное, – на самолете, на карусели. Так бывает также с тем, кто впервые в жизни испытывает головокружение: в первый момент он принимает вращение за действительное; но уже в этот первый момент есть ощущение головокружения.

Таким образом, ощущение вращения не есть или еще не есть ощущение головокружения.

4

Можно к этому выводу прийти и другим, более простым путем: приглядеться внимательно к самому ощущению головокружения.

Но прежде, чем сделать это, определим точно, в чем состоит ощущение вращения.

Ощущение всякого движения, в том числе и вращательного, состоит из двух связанных друг с другом ощущений: смены и направления.

Если мы, скажем, стоим на перроне, устремив взгляд прямо вперед, на вагон, то мы ощутим движение поезда тогда, когда та часть вагона, которую мы видели до тех пор, сменится иной, один вагон пройдет за другим мимо глаз. При этом с несомненной достоверностью ощутится и направление движения: слева направо или справа налево.

В этом случае движение было уловлено глазом. Оно могло бы быть уловлено и наощупь, пальцем. Принципиальной разницы здесь нет.

Важно то, что при движении имеется всегда ощущение смены и направления.

Вспомним, имеются ли они при головокружении.

5

Об ощущении направления.

Иногда оно имеется, например, после карусели, вальса, вообще после реального вращения.

Иногда же его почти или совсем нет.

При качке или опьянении стены комнаты (каюты) начинают плыть. Но спросите пьяного или страдающего морской болезнью, куда они плывут, вправо или влево, вверх или вниз, навстречу или вдаль, – он затруднится дать ответ.

Так же при дурноте: чувствуешь, что уплываешь, а в какую сторону, не чувствуешь.

Если верно, что при головокружении имеется ощущение вращения, то это вращение, это движение очень странное: оно не имеет направления.

Бывает ли такое движение?

6

О смене одних предметов (или частей их) другими.

Его при головокружении нет. Как бы ни кружилась голова, все равно, если смотришь на дверь, будешь все время видеть дверь, на смену ей не придет никакая соседняя часть стены.

7

Получается, следовательно:

с одной стороны, все утверждают, что при головокружении ощущается вращение, движение обстановки;

с другой стороны, чувство движения состоит из ощущений смены и направления;

но при головокружении первого ощущения – всегда, а второго – часто нет.

Непонятно, почему все же возникает иллюзия, будто имеется ощущение вращения.

<Нач. 1930-х>

Сны

1

Я вижу сны очень редко. Написав это, я должен сейчас же сделать поправку: я вижу сны часто, может быть, даже всегда. Но я их почему-то сейчас же забываю, в самый миг просыпания. Может быть, тут виной моя очень слабая зрительная память: ведь сны «видишь». А может быть, причины глубже: сны не хотят выдавать своей тайны и сразу уходят в забвение. Если это так, то они очень предусмотрительны: я бы уж принудил их к откровенности, только попадись они мне!

И даже те немногие сны, которые я запомнил, – это только обрывки. Самое существенное, очевидно, потеряно. Вернее, это не сами сны, а оставшиеся в памяти их краткие сюжеты. Поэтому судить о их подлинном смысле нет возможности, слишком мало материала.

2

Первый сон относится к самому раннему детству. Будто я засыпаю, и мне поют: «Баю-баюшки-баю, не ложись ты на краю, не то волк придет и тебя унесет». И вот, действительно, с другой стороны комнаты выходит мужчина, помнится, дядя, и он же – волк. Он приближается ко мне, и это страшно.

3

В изложенном сне имеются достопримечательности. Ведь я вижу во сне, что я засыпаю. Засыпание – это, конечно, картина счастья: тепло, уютно, мягко. Эта минута была еще сладостна и потому, что меня чаще всего укладывала спать, наверное, мать. Так что это была как бы минута любви. И вдруг все это нарушается тем, что подкрадывается нечто чуждое: мужчина. С ним, очевидно, связано что-то грозное, недаром он в образе волка.

4

В детстве меня мучили кошмары. Без них, кажется, не обходилась ни одна ночь. Удивительно, что я забыл их.

Впрочем, один кошмар я помню, в очень общих чертах. Вот он: у нас на кухне, за окном, находится страшное чудовище (какое именно, не помню).

Что можно сказать по этому поводу? Очень мало.

Кухня – это место неведомого соприкосновения с внешним миром: там находится черный, задний, ход, который не для ребенка. На кухню вообще не рекомендуется ходить. Окно там не похоже на остальные окна квартиры, за ним разные странные вещи, и это окно чаще открывается. Вместе с тем в кухне есть что-то таинственное и привлекательное. И вот отсюда-то, через этот наименее защищенный фронт, проникает какая-то грозная сила.

5

Другой кошмар, относящийся к тому же времени.

Я еду в поезде. Он идет тихо, в нем сумрачно и тускло. И вдруг поезд тормозит и останавливается, явно не на станции, а посереди пути. Дверь сама собой открывается, и входит темнота, и пустота, и еще что-то страшное, что не знаю. Входит ветер или сквозняк и гасит свет.

6

Отступление о поезде.

В детстве я очень любил поезд; путешествие в нем представлялось мне совершенным счастьем. Тут и полная беспечность, все для тебя уже уготовано, и необычность, и ощущение свободы. А это мягкое укачивание, потрясывание! И могущество: ты мчишься мимо мира, это как бы полет. Да, это настоящий рай, может быть, напоминающий тот первый рай, когда ты был младенцем, тебя кормили и качали.

Недаром принято было совершать «брачное путешествие».

Вместе с тем поезд – это образ самой жизни. Помню, мы с сестрой как-то играли в детстве: бог дает каждому железнодорожные билеты, и на них написана предстоящая жизнь.

Любовь к реальному поезду у меня со временем ослабела. Но представление о нем осталось и посейчас то же.

Есть предметы, в которых я ощущаю какую-то значительность, тайный смысл. Например: тюбики, трубы, крытые галереи, винтовые лестницы, коридоры, жуки, бабочки, высокие дощатые заборы, вокзалы, ванна.

Среди них и поезд. Знаками счастья служат для меня: поезд, беседа с разноцветными стеклами, моторная лодка в море, полет в цирке на трапециях, свеклосахарные плантации.

7

Вернемся к сну. Тихий, унылый ход поезда – это предчувствие неотвратимого, обязательного несчастия. В торможении есть чувство беспомощности, сердце замирает, не за что зацепиться. Холодный ветер, отворяющий дверь, входящая с ним темнота и пустота – это, конечно, смерть.

8

В детстве, уже более позднем, у меня бывало изредка, наяву, странное состояние: как бы нарастающий, становящийся невыносимым, готовый вот-вот все захлестнуть внутренний шум. Но это только было похоже на шум в ушах, на самом деле тут не было звукового ощущения. Нечто подобное тому, что испытываешь, когда с силой, все повышая тон, завывает сирена.

Почему-то это символизировалось у меня так: две старухи, надсаживаясь, кричат друг на друга.

9

Первый эротический сон: дикарь подымает меня на руках высоко в воздух. Было страшно, ощущение себя маленького, болтающего ногами, беспомощного.

Недавно я понял, – без рассуждений, но с чувством достоверности, – что в образе дикаря воплотился отец.

10

Последующие сны такого рода тоже были странными. В одном участвовал какой-то шерстистый зверь. В другом меня усадил на колени царь Николай II, – впрочем, не помню, далеко ли зашло ощущение, но эротическая нежность, во всяком случае, была.

С женщиной таких снов было необычайно мало, и они почему-то были замешаны на отвращении.

Потом они вообще прекратились, возможно потому, что не было воздержания.

11

Довольно часто в моих снах фигурирует тот или иной властитель страны, и почему-то во сне к нему нежность.

12

Мне снился сон в стихах. Я запомнил из него две строки, «дважды вставал океан, и дважды бурые руки, бурые руки из мглы его оседлали».

13

«Mutter, mir ist Angst, das ich kein Vater habe»[54]. Тоже из какого-то сна; и, наверное, безграмотно.

14

Сон, записанный давно.

С высоты, через воду, совершили мы (я с товарищем) рискованный прыжок и попали на лед. Я сошел с его плеч, и мы поцеловались. Потом мы побежали по переходам, ступенькам, коридорам, открывая, как знали, задвижки дверей. Мы были уверены, что нас хорошо примут, потому что видели наше прибытие, и мы скажем: «Мы – two artists» (по-английски – два художника). Это была винтовая культура, винтовой мир.

15[55]

Тоже записанный сон.

Шеф был очень растерян: он звал каждого из нас поодиночке в комнату и там подводил ему глаза. Мы бегали, как ошалелые гимназисты, из одного конца коридора в другой. Как чужды мне эти люди, чувствовал я. Выйдя на улицу, я увидел знакомую, я узнал ее по пальто и по росту и хотел догнать. Но она вошла в углубление, в Пассаж, я ее не догнал. У входа в Пассаж стояли две женщины, мать и дочь. Я предложил проводить их, мне было по пути. Когда пошли, одна из них сказала: «В Москве милостыню подают только те, у кого плохие перчатки». По смыслу, очевидно, бедные. Не нищие ли они, подумал я, они были плохо одеты. Дочь была привлекательна, милая. Я спросил ее на ухо: «Откуда, кто вы?» Она ответила несерьезно: «Из Смирны. Вы ведь не знаете, где она». Но я знал: в Турции. Тогда она сказала: «Мы из Вятки, там у нас поместье». Проходя мимо дома, где живет мой товарищ, я услышал, что из верхнего окна несется скорбная и торжественная музыка скрипки. Мне стало тяжело: я понял, что над ним играют глубокой ночью потому, что он умер: он лежит посередине комнаты на полу, и кругом него люди; но он не умер, а сошел с ума…

Думаю, что этот сон, как и предыдущий, можно было расшифровать только по свежим следам, связав с какими-то событиями дня. Теперь же смысл утерян.

14

Мне часто снится преследование.

15

Стереотипный сон: опоздание на поезд. Особенно упорно снился, когда женился в первый раз.

Я объяснил себе этот сон элементарно физиологически: перенапрягал силы, наслаждение, за которым гонишься, а оно убегает. Но сейчас я склонен думать, что смысл его шире и абстрактнее: пытаешься схватить жизнь, любовь, счастье, а оно ушло.

16

Когда умер отец, мне он вскоре приснился пришедшим с того света, налитым какой-то тяжелой силой и энергией, как бы наэлектризованным. Он протягивал мне руку, и я знал, что мне не следует к ней прикасаться. У него была странная, быстрая, но косолапая походка.

Недавно, припомнив этот сон, я поразился: да ведь это же повторение ситуации «Статуя командора и Дон-Жуан».

17

Я вскоре увидел сон: будто я ласкаю мужчину. «Вот уж в этом никак не бывал грешен!» – говорю ему, смеясь. И вместе с тем понимаю, что мужчина – именно та женщина…

Смысла сна не понимаю.

18

Недавно видел если не опоздание на поезд, то ожидание поезда. Будто у нас с женой пересадка, поезд стоит еще на запасном пути, ждать его надо много часов. Суета на вокзале. Мы вешаем свои пальто за какой-то стеклянной перегородкой, я должен следить за ними через стекло. Но толпа их затеняет, и их крадут. У меня ощущение беспомощности, вины и отчаяния, и я говорю жене: «Теперь только мы остались друг другу!»

19

Будучи в Москве, писал счет за командировку и вместо «В Детиздат» написал по рассеянности «В Детизад». Глупо и пошло!

20

И снова сон: ожидание поезда. Участвовало какое-то маленькое суетливое животное, какое – не помню. Оно было чем-то нужно и полезно, но надоело мне и я сбросил его в пролет лестницы, оно упало на спину. Я не знал, разбилось ли оно. Потом пошел вниз к поездам. На пути встретил знакомую, она несла подушки…

Жаль, что запомнил только меньшую часть сна. Если бы были подробности, наверное, его можно было бы объяснить.

21

Я был прав: сны я вижу каждую ночь. Для того, чтобы запомнить сон, есть только одно средство: рассказать его себе в самый миг просыпания, т. е. перевести его из зрительной формы в словесную. Может быть, впрочем, в моем забвении снов играет роль еще та общая тенденция не вспоминать никогда прошлое, которую я давно выработал в себе. Так или иначе, я еще запаздываю с рассказом себе сна в миг просыпания, из-за этого большая его часть успевает уже улетучиться. Но, думаю, эту привычку можно развить в себе, и тогда я буду удерживать сны в памяти.

22

На улице какой-то парень с уродливо короткими руками-обрубками подошел не то к милиционеру, не то к военному и ударил его. На него кинулись с нескольких сторон, он бежал, его догоняли, били, он снова вырывался и бежал. Потом он объяснил нам, мне с женой, свой поступок так: в очереди он уступил свое место другому, а его не поняли и приняли за нарушение порядка.

Здесь ясна только конкретизация выражения «руки коротки». Остальное непонятно.

23

Дело происходит в каком-то большом, старом, сводчатом здании, где помещается учреждение, кажется, военное. Я предлагаю, чтобы в здании произвели ремонт, так как многое в нем пришло в разрушение и стало неудобным. Я почему-то заинтересован в этом и материально, от этого чувствую себя несколько неловко и унизительно. И от этого говорю слегка витиевато, именно: напираю на то, что это мне выгодно, но полушутя замечаю, что ведь это не противоречит объективной необходимости ремонта, перестройки. Чувствую, что моя речь не доходит, меня слушают настороженно. Появляется заслуженный писатель М. Он что-то говорит о «поросячьем лице», что именно – не помню. Я понимаю, что это косвенно против меня, и сразу отвечаю: «О чьем поросячьем лице вы говорите, о своем или о моем?» Это почему-то звучало во сне остроумно и дерзко, я знал, что этого он мне не простит. Но заведующая, с которой я говорил о ремонте, мало обращает внимания на меня, отвлекается разговорами с другими. Тогда я решаю уехать. Я еду на трамвае, мне нужно пересесть на другой трамвай, чтобы попасть на вокзал и уехать домой. Я вспоминаю, что часть своих вещей я забыл в том учреждении. Да и те, что со мной, уложены как-то нелепо, тоже теряются. Какой-то сосед помогает мне их отыскать и уложить правильно.

24

Изложенный сон связан опять-таки с ожиданием поезда, стремлением уехать.

Элементы сна поддаются расшифровке. Здание – это издание, вернее переиздание (старое, я хочу его перестроить, мне это выгодно). Что касается «поросячьего лица», то это как-то связано с НАЗ. Потеря вещей – потеря благосостояния, страх бедности, который владеет мною и наяву. Поезд, который доставит домой, – это жизнь, соответствующая моим склонностям, независимая, которой мешают материальные заботы.

Но в таком виде сон не открывает ничего нового.

Смысл этого сна, очевидно, тождествен смыслу того, который изложен в § 18. Там жизнь – на запасном пути, еще долго не начнется, не тронется, приходится мне участвовать в чуждой суете, материальный урон.

25

«Отец» живет высоко, в доме, который по всем признакам новостройка. Я написал в кавычках, потому что этот человек ничем не был похож на моего реального отца. Какие у нас отношения, для чего я к нему пришел, все это, к сожалению, забыл. Но помню чувство отдаленности, сложности, даже какой-то дипломатичности отношений, что-то я должен был сделать. Помешало следующее обстоятельство: мне сообщили по телефону, что больна моя первая жена. Потом пришла женщина с тем же известием. Я спросил: может быть, положение серьезнее, чем мне говорят? Да, это так: заражение крови после аборта, она уже не узнаёт никого, обречена. Я спрашиваю, как же будет, ведь ей нельзя там оставаться, все обнаружится. Мне отвечают, что ее тело после смерти перенесут тайком в другое место. Я спешу, чтобы застать ее еще в живых. Отец выходит из уборной, заходит в ванную комнату, очевидно для того, чтобы вымыть руки. Я подхожу к нему и говорю, что мне надо идти, он меня, наверное, извинит, если бы не такое обстоятельство, я бы выполнил обещанное. Мельком я замечаю, что кисти рук у него отрезаны. Дальше следует какая-то ерунда, я даже не уверен, видел ли я это во сне или примешалось потом при просыпании: он лежит, я целую его в шею, а рукой касаюсь женской груди, т. е. он, выходит, женщина. Я выхожу поспешно из дома и думаю с тоской, почему я не узнал толком, какими трамваями ехать, я, наверное, запутаюсь. Очевидно, дело происходит в чужом городе.

26

Относительно изложенного выше сна.

В момент просыпания я понял с несомненностью, что «отец» – это тот врач, у которого я однажды лечился от уретрита. Сходство внешнее: по профессии. Но, может быть, сходство гораздо глубже: в тот момент, когда я обращался к врачу, я был напуган, от его ответа зависело многое; да и сама техника лечения ставила меня в какое-то зависимое и унизительное положение…

«Живет высоко в новом доме» – это может означать просто: на небе, на том свете. А может быть, здесь все та же глупая игра слов «здание – издание»: этот врач был для меня отцом «в новом издании».

Что касается аборта моей первой жены, то действительно он грозил тогда осложнением и действительно отец имел к этому причастие, хотя и отрицательное: он тогда отказал мне в деньгах, «умыл руки».

Об отрезанных кистях рук: любопытно, что это повторяет мотив сна, изложенного в § 22. Очевидно, и там это имело значение не просто «руки коротки», а более глубокое. Возможно, что это связано с «умыл руки» – как возмездие. Но, между прочим, ведь и врач после процедур лечения умывал руки. Процедура же была специфическая. Так что, возможно, это возмездие совсем по иному поводу…

Что касается двух последних мотивов: мужчина, который есть женщина, и приготовления к поездке, то они были уже в прежних снах и остаются, как и прежде, темными.

27

Моя сестра больна и считает свое положение безнадежным. Я, утешая, обращаю ее внимание на то, что рост ее ненормально высок, особенно верхней половины тела. Действительно, она раза в полтора выше обычного человека. Основываясь на этом, я ей объясняю, что ее болезнь связана с внутренней секрецией, не обязательно приводит к смерти и должна поддаваться лечению…

Поводы для этого сна: в романе Беляева[56] врач, преступно экспериментируя над пациентом, приводит к бесконечному росту его ног (вместо отрезанных); у моей сестры когда-то был зоб, т. е. расстройство внутренней секреции.

Смысл сна непонятен.

28

В чужом городе, в большом высоком доме, я нечаянно заставляю открыться дверь квартиры, в которой живет М. Он сам открывает дверь и выходит на площадку. Он любезен, но все же не приглашает меня к себе. В разговоре я настаиваю на тщете внешних успехов, карьеры и богатства, они, по сути, ничего не дают, в нашем городе это особенно ясно. Это направлено против него, но он все же, вероятно, только внешне соглашается. И вот я еду в трамвае в другое место и замечаю, что я потерял адрес – выбросил записку или вычеркнул на ней [адрес] того дома, куда мне нужно. Я выхожу и почти случайно оказываюсь перед огромным домом, он-то мне и нужен. Кажется, я в нем проживаю, м. б., это гостиница. Я вспоминаю, что перед отъездом хотел зайти к живущему в этом доме врачу-урологу. Я думаю: мне будет больно при исследовании. Но нельзя же упускать такой случай, больше мне не представится случая попасть к этому известному врачу. И я иду. Но, кажется, я забыл его дверь.

29[57]

И по общему характеру, и по отдельным деталям этот сон родственен многим предыдущим.

Несомненно, что М., отношение к нему – это отношение к отцу. Смесь ненависти и нежности к нему, настороженность, заставляющая говорить с ним обдуманно, косвенно возражая и переубеждая его, чтобы не вышло, что я ему подчиняюсь, сдаюсь. Он предо мною виновен явно и сильно, но и я перед ним виновен где-то еще темнее и непонятнее – чувство обоюдного недоразумения.

Потеря адреса или его вычеркивание может быть подсказано уничтожением моих заметок при прощании с ИАМ. Но и он тоже замещение отца, и в его руках, казалось, был ключ к устранению упомянутого недоразумения, к отцу.

Поиски огромного дома в чужом городе: в Москве я искал дом техреда, чтобы восстановить нужное мне утерянное дело, и дом H. Н., где единственно я мог надеяться на радушный прием, на что-то родное.

Врач-уролог, конечно, тот же отец. И снова какая-то связь с болью, повреждением в определенном месте. Ведь повода для этой детали сна нет, подобного исследования я никогда не испытывал.

Проснувшись, тотчас же ощутил, что когда-то, не то наяву, не то во сне, я забыл квартиры двух милых мне женщин и из-за этого не сумел их найти.

29

Несомненно, что отрезанные руки – это другой образ отрезанного ствола, лишения мужественности. Это относится не только к снам § 22 и 25, но и § 16, ведь он хотел захватить мою руку. В этом смысл ситуации «статуя командора».

21

Я раздражаюсь, когда мне накладывают в тарелку хотя бы чуть больше, чем я хочу. Это явно запоздавшее восстание против родительской власти.

По правде говоря, как только меня просят о любой мелкой услуге, во мне сейчас же возникает внутреннее сопротивление. Почему? Смысл просьбы о любезности: «Вы меня любите и поэтому должны сделать это». Это основа родительской власти, и с ней-то я продолжаю запоздалую борьбу.

Что касается путаницы женщины с мужчиной во снах, а также путаницы страха с эротикой, то припоминаю, что в детстве по отношению некоторых мужчин, например директора гимназии, являлись вдруг шальные мимолетные фантазии – поцеловать его или, наоборот, кинуться на него и убить, – фантазии совершенно беспричинные.

22

Будто я встретил на улице какого-то знакомого врача и, воспользовавшись случаем, рассказал ему о моих неприятных физических ощущениях. Он отверг все более серьезные предположения и счел это за осетрит. Впрочем, кажется, и осетрит требует операции.

23

Ласкал с некоторым удовольствием женщин (кажется S.), обладающих стволами, т. е. андрогинов. Стволы по виду напоминали скорее присущие животным.

24

Т.[58] купила мне радиоприемник за 3300 р., но не спросила, как им управлять. Мы в магазине, спрашиваем об этом. Там стоят много таких же приемников «Минрей». Но то ли нас плохо обслуживают, то ли по чему другому, правильное присоединение приемника не ладится. Наконец я, выйдя из терпения, говорю, что торчу здесь уже с 12 ч. до 3 ч. Нет, отвечают мне, на самом деле пять часов, с 10 ч. Я иду искать директора магазина. Для этого надо подняться по лестнице. Открываю дверь, но директора нет, в большой комнате сидят три врача и обследуют трех пациентов. Спускаюсь вниз по лестнице и попадаю в какой-то склад с материалами. Беру зачем-то кусок материи вроде войлока, но потом, поднимаясь и путаясь в лестницах, бросаю его. Снова заглядываю в ту комнату, но директора, как и прежде, нет.

25

«Осетрит» могу объяснить только как сочетание «соматический» и «уретрит». Одна рыба вместо другой. Или, быть может, намек на то превращение, которое испытывают рыбы при нересте?

26

Два сна об одном и том же.

27

Утесов пел, и это было совсем плохо, когда-то он пел все же лучше. Он заметил это по моему взгляду. Потом был откровенный разговор с ним, и он жаловался, что ему плохо, хотя этого не замечают. Я ответил, что это бывает, такой кризис у мужчин около сорока лет. Но он сказал, что ему меньше. Я, стесняясь спросить, сколько именно, высчитывал, что мне 28 лет, а он старше лет на десять, ему, наверное, 38. Я думал, что это какой-то сложный кризис, и подходил к этому как врач, но он сказал, что дело не в этом: его преследует привидение. Я отвечал, что я понимаю, как это неприятно: ведь даже когда щенок привяжется и не отстает, идет следом неотступно, визжит, как будто хочет сказать что-то важное, а что – так и не узнать, это неприятно. Но лечиться все же надо, есть ли привидения или нет, – в первом случае потому, что они приходят на готовую почву, во втором потому, что в привидении воплотилась болезнь.

28

Утесов просто персонификация богатства и успеха, т. е. власти над реальностью, т. е. отца. Оппозиция по отношению к нему: кто из нас прав. В дальнейшем путаница лет означает рассматривание его уже не как его, а как себя (в недавнем случайном разговоре с одной женщиной: ей 28 лет, а я подумал, что я лет на десять старше – ощущение возраста). И значит, о себе: дело не в возрасте, а в том, что меня преследует нечто, смысл чего я не могу понять. Поскольку это нечто персонифицируется привидением, это касается, следовательно, опять-таки отца (тем более, что недавно, кажется, вспоминал тень Гамлета – «крот»).

29

Будто АИ[59] с кем-то еще купают меня в ванне. Не ладится: пробка выскакивает и вода то и дело уходит из ванны, густая и темная, как нефть. Было смешно…

Возможности объяснения: АИ должна была редактировать мои очерки. «Не выплеснуть младенца из ванны вместе с водой».

30

Мне снилось, будто я вижу сны и, рассказывая их Т., проникаю в их тайный смысл. Запомнилось только, что там участвовало маленькое неприятное существо, вроде скорпиона, с типичным для него длинным, слегка изогнутым жалом, и, объясняя смысл этого образа сна, я упоминал, между прочим, о луне.

1932

Разговоры[60]

H. М. сказал: Меня интересует: питание; числа; насекомые; журналы; стихи; свет; цвета; оптика; занимательное чтение; женщины; пифагорейство-лейбницейство; картинки; устройство жилища; правила жизни; опыты без приборов; задачи; рецептура; масштабы; мировые положения; знаки; спички; рюмки, вилки, ключи и т. п.; чернила, карандаш и бумага; способы письма; искусство разговаривать; взаимоотношения с людьми; гипнотизм; доморощенная философия; люди XX века; скука; проза; кино и фотография; балет; ежедневная запись; природа; «АлександроГриновщина»; история нашего времени; опыты над самим собой; математические действия; магнит; назначение различных предметов и животных; озарение[61]; формы бесконечности; ликвидация брезгливости; терпимость; жалость; чистота и грязь; виды хвастовства; внутреннее строение Земли; консерватизм; некоторые разговоры с женщинами.

Н. А., отвечая на тот же вопрос, произнес: Архитектура; правила для больших сооружений. Символика; изображение мыслей в виде условного расположения предметов и частей их. Практика религий по перечисленным вещам. Стихи. Разные простые явления – драка, обед, танцы. Мясо и тесто. Водка и пиво. Народная астрономия. Народные числа. Сон. Положения и фигуры революции. Северные народности. Уничтожение французиков. Музыка, ее архитектура, фуги. Строение картин природы. Домашние животные. Звери и насекомые. Птицы. Доброта-Красота-Истина. Фигуры и положения при военных действиях. Смерть. Книга, как ее создать. Буквы, знаки, цифры. Кимвалы. Корабли.

Д. X. сказал, что его интересует. Вот что его интересует: Писание стихов и узнавание из стихов разных вещей. Проза. Озарение, вдохновение, просветление, сверхсознание, все, что к этому имеет отношение; пути достижения этого; нахождение своей системы достижения. Различные знания, неизвестные науке. Нуль и ноль. Числа, особенно не связанные порядком последовательности[62]. Знаки. Буквы. Шрифты и почерки. Все логически бессмысленное и нелепое. Все, вызывающее смех. Юмор. Глупость. Естественные мыслители. Приметы старинные и заново выдуманные кем бы то ни было. Чудо. Фокусы (без аппаратов). Человеческие, частные взаимоотношения. Хороший тон. Человеческие лица. Запахи. Уничтожение брезгливости. Умывание, купание, ванна. Чистота и грязь. Пища. Приготовление некоторых блюд. Убранство обеденного стола. Устройство дома, квартиры и комнаты. Одежда, мужская и женская. Вопросы ношения одежды. Курение (трубки и сигары). Что делают люди наедине с собой. Сон. Записные книжки. Писание на бумаге чернилами или карандашом. Бумага, чернила, карандаш. Ежедневная запись событий. Запись погоды. Фазы луны. Вид неба и воды. Колесо. Палки, трость, жезлы. Муравейник. Маленькие гладкошерстные собаки. Каббала. Пифагор. Театр (свой). Пение. Церковное богослужение и пение. Всякие обряды. Карманные часы и хронометры. Пластроны. Женщины, но только моего любимого типа. Половая физиология женщин. Молчание.

Л. Л. интересует: Время. Превращение и уничтожение пространства. Несуществование и непредметное существование (например, – запах, теплота, погода). Исследование смерти. Как может быть частный случай. Мировые линии, слова, иероглифы. Тело, рост, дыхание, пульс. Сон и видение себя во сне. Сияние, прозрачность, туман. Волна. Форма дерева. Происхождение, рассечение и изменение ощущений. Гамма, спектр. Черный цвет. Смысл чувств (например, ужас, головокружение). Неубедительность математических доказательств. Строение круга. Вращение, угол, прямая. Шахматная доска как особый мир. Рай. Нравственность и долг. Правила жизни. Счастье и его связь с некоторыми веществами и консистенциями. Чистота. Что значит прекрасное. Окраины, пустыри, заборы; убогость; проституция. Описи, энциклопедии, справочники, иерархии. Предки, евреи. Типы женщин. Причины полового тяготения. Судьбы жизней. Траектория революции. Старость, угасание потребностей. Вода, течение. Трубы, галереи; тюбики. Тропическое чувство. Связь сознания с пространством и личностью. О чем думает вагоновожатый во время работы. Волосы, песок, дождь, звук сирены, мембрана, вокзалы, фонтаны. Совпадения в жизни. Длительность при общении, когда минует уже и интерес, и раздражение, и скука, и усталость. Одинаковое выражение лица у разных женщин в некоторые моменты.

Я. С., беседуя с Л. Л., сказал: У Чехова в одном рассказе[63] женщина смотрит на бутылку на окне, на дождь и мужика, проезжающего по улице, и не знает, к чему бутылка на окне, к чему дождь или мужик, т. е. у нее не мысли, а тени. Мне, да я думаю и всем, это должно быть понятно.

Л. Л. нашел в еврейской энциклопедии описание праздника возлияний, оно ему понравилось: «Кто не видел радости водочерпания, тот не видел радости в своей жизни. Благочестивые люди и общественные деятели плясали перед народом и распевали хвалебные песни, а хор левитов, расположенный на пятнадцати ступенях, ведших из мужского отделения в женское, играл на разного наименования инструментах, распевая в это же время псалмы восхождения. Член синедриона, правнук Гиллеля, раббан Симон бен Гамман не стеснялся жонглировать для увеселения народа, подбрасывая и подхватывая восемь горящих факелов, без того, чтобы они на лету сталкивались. Настроение было глубоко религиозным. Одни восклицали: «Блаженна наша молодость, что за нее не приходится краснеть нашей старости». Другие же пели: «Блаженна наша старость, что искупила грехи нашей молодости!»

Я. С. сказал: Есть три писателя – Сервантес, Гоголь и Чехов. В древности Аристотеля называли просто Философом. Так и Чехова можно называть просто Писателем.

Я. С.: Почему богословские и мистические книги, после Евангелия написанные, имеют неприятный привкус?

Л. Л.: Писавшие их стремились к власти… Они основывались на Евангелии, а оно отрицает пользу книг.

Л. Л.: Можно представить себе человека, не покупающего билета в лотерею из боязни проиграть, даже если билет бесплатный. Таков и ты, Я. С., отрекшийся от любви, знакомых и многого другого.

Я. С.: Это не так. Это вышло случайно…

Затем: Удовольствие, например, от массажа, говорит Я. С., имеет две стороны, как бы душу и тело.

Затем: Некоторые положения и события кажутся различными, на самом деле они на одном стебле. Поэтому и говорят, рассказывая сон: Тут зазвонил звонок, или зажглась электрическая лампочка, а может быть, случилось что-нибудь другое. И поэтому Я. С. однажды казалось, когда он шел по краю панели, что он улитка и ползет по краю листа. Это не галлюцинация, не сравнение и не мечта.

Пили водку за выздоровление H. М. 22 июля (Запись Д. X.).

Л. Л.: Счастливы вы, что не прекращаете работы и знаете точно, над чем работать.

Н. А.: Это кажется, что я знаю. А работать надо каждому, несмотря ни на какие обстоятельства.

Л. А.: Да, на них следует смотреть как на неизбежное, может быть, собственное отражение или тень. Или второго игрока, нужного для шахматной партии. Но есть другое, что препятствует: ошибка или непоправимое преступление, допущенное ранее. Тут, я думаю, ничего нельзя вернуть. А плодоношение ведь только признак правильной жизни и, я бы сказал, чистоты.

Н. А.: Вы во власти преувеличений и смотрите внутрь, куда смотреть не стоит. Начать по-новому можно в любой момент, это и будет искупление.

Л. Л. подумал, что это упрощение. В том-то и ловушка времени, что произвольное в какой-то момент потом становится незыблемым. Дерево выбрало неправильный угол роста, что тут поделаешь, когда это уже осуществилось?

Затем: удивительная легенда о поклонении волхвов, сказал Н. А., высшая мудрость – поклонение младенцу. Почему об этом не написана поэма?

Затем: чудеса Евангелия не интересны, но само оно кажется чудом. И как странна судьба его, на что обычно не обращают внимания: в нем всего одно предсказание, и оно, уже скоро выяснилось, не сбылось; и последние слова действующего лица – слова отчаяния. Несмотря на это, оно распространилось.

В чем суть опьянения?

Н. А.: Его можно сравнить с курением или чесанием; раздражение кожи, легких, стенок желудка. В том удовольствие.

Я. С.: Одной физиологией не объяснить. Суть в освобождении от личного, самого неприятного, что есть в мире.

Л. Л.: Предметы схватываются глазом более четко, цельнее. Они как бы вырастают или готовятся к полету. Да, они летят. Человек теряет свое место среди предметов, подвластность им. Это и дает освобождение от индивидуальности.

Затем: О планере: он мог ведь изобретаться в любую эпоху, может быть, так и случалось, а потом снова забывали. И о плавании и полете.

Н. А.: Я переплыл реку с поднятыми руками! (Он воздал похвалы плаванию: плывущий испытывает радость, недоступную другим. Он лежит над большой глубиной, тихо лежит на спине и не боится пропасти, парит над ней без опоры. Полет – то же плавание. Но не аппаратный. Планер – предвестие естественного полета, подобного искусству или полетам во сне, об этом и мечтали всегда.)

Я. С.: Планер, или лекарство, продляющее жизнь на несколько лет, или сорт ликера, все это одинаково безразлично, не имеет значения; когда придет смерть, не об этом вспомнишь.

Л. Л.: Тот, кто делит мир на вещественное и иное, как линией лист бумаги, совершает ошибку. Я. С.! Ты думаешь, что возвышаешь мир, открывая иное и не будучи в состоянии сказать о нем ни слова. Ты оказываешь неуважение ему. Наверное, все вещи многозначительны, хотя и в разной степени. Полет освобождает от тяготения, а оно основное образующее тела. Поэтому полет и освобождает. Что же касается до мысли перед смертью, то, может быть, этой мыслью будет некоторый эпизод детства, или свет сквозь ресницы, или что другое, мы не знаем этого. Но полет и плавание служат изучению жизни и смерти.

Я. С. и Д. X. ехали на 38 номере. (Запись Д. X.)

Третьего августа H. М. и Д. X. собрались у Н. А. в Эрмитаже. H. М. говорил о методе писать стихи, о прекращении жажды к разнообразию и о желудочной теории.

Н. А. говорил: Поэзия есть явление иератическое.

Д. X. говорил в тот вечер мало.

Мы пили пиво и ели сыр, кроме H. М., которому еще после болезни нельзя много есть. (Запись Д. X.)

H. М. и Л. Л., возвращаясь из водолечебницы, говорили:

О зрении.

Л. Л.: Как известно, изображение в глазу получается перевернутое; между тем, видим мы все правильно. Почему? Вверх – вниз: это только отношение к движению тела или руки, оно определяется ориентировкой по уже известным по положению предметам и движению глаза. В том случае, когда этими признаками пользоваться нельзя, возможна ошибка. Это подтверждает опыт с булавкой: ее подносят так близко к глазу, что видна уже не она сама, а ее тень, падающая на дно глаза; и она видна в перевернутом виде.

О границах тела.

У низших организмов бывают болезни, при которых их насквозь прорастают чуждые жильцы, водоросли или бактерии. А они продолжают жить, точно и не замечая этого… Ногти вначале живые, сам человек, а в конце их можно стричь и резать, как режут дерево или железо.

О науке радости.

Можно ли достичь, чтобы радость была обычным состоянием. Л. Л. думает, что можно. Неприятности на девять десятых воображаемы; они происходят от зависти, представления себя на месте другого или от горечи при представлении возможного будущего. Но ведь все это на самом деле не реально. Человек выходит без галош, потом ему кажется, что пойдет дождь и он уже огорчается. А ведь если и пойдет, то на самом деле в этом неприятности никакой нет или она ничтожно мала. Радость под руками, но, чтобы ее ощупать, надо скинуть привычки, мешающие этому, пройти через некоторый аскетизм. Он будет легко отряхивать все неприятности, как пыль с одежды, современный святой, он будет всегда радостный, хотя и не веселый. И даже боль тут не препятствие. Разве боль от одеколона после бритья (заметил H. М.) не одна из самых острых болей? Но мы знаем, на нее не стоит обращать внимания, и не замечаем ее. Радость и горе не противоположности и безразличие не середина между ними: как нет среднего между целым и растрескавшимся. Радость нормальна.

О сфинксах.

H. М. считает, что в них действительно заключены загадки, но не аллегорически, а буквально. Это каменные ребусы. Искусство, верно, и началось с задавания загадок.

О выражениях воды.

Н. М.: В любом пятне или подтеке всегда видится прежде всего лицо. Бесконечные выражения лиц – это выражение воды.

Об американцах.

Н. М.: В них есть нечто старинное. Сотни обычных вещей они делают по-своему, точно и скромно, как йоги.

О спорте.

Н. М.: Он хорош, пока личное дело, и бесстыден, когда собирается много людей.

Разговор шел от Калинкина моста до Летнего сада.

А. В. прочел «На удаление зуба»[64].

Л. Л. эта вещь очень понравилась, так же как и Д. X. Потом Д. X. изобразил полет мухи: подняв глаза и разведя руки, он повторил несколько раз: Тю-тю-тю. Этим он рассмешил всех.

Я. С.: Твоя ошибка в том, что ты классифицируешь. Если разделить на четыре рода, их окажется пять; на пять – будет шесть. Поэтому не надо искать числа, а просто описывать один из родов. Если хочешь, дели на такое и не такое.

Л. Л.: Но в математике есть же классификация.

Я. С.: Это другое дело. Там не общая точка зрения, а частная, для данного случая. Так, троякое деление правильно лишь для треугольников на плоскости, для иных нет. Всех же, наверное, не охватить, в самом таком задании ошибка.

Л. Л. не согласился. Но его одолевала простуда. Я. С. тоже был простужен. Разговор затих.

Сон Я. С.: Ему вновь привиделся его бывший учитель Г. Он был просветлен, но не интересен. Встреча произошла, очевидно, на железнодорожных путях, были тут рельсы и провода. Я. С. попросил подбросить его вверх: испытание на чудо. Если сделает, тогда неинтересно: значит, это призрак, ведь Г. давно умер. Неужели не догадается? – думал Я. С. Нет, не догадался и подбросил высоко, но все же это можно было объяснить и естественно. Я. С. вновь попросил о том же. На этот раз учитель подбросил его выше телеграфных проводов. Значит, чудо. И сразу учитель стал Я. С. неинтересен и пропал. Ведь во сне так всегда: что становится безразличным, то перестает существовать.

Я. С.: В представлении о чуде погрешность; представишь, что оно осуществилось, и уже не интересно.

Л. Л.: Чудо, верно, все-таки не в факте, а в стиле.

Д. Д. и Л. Л. говорили об архитектуре, почему дома надо строить из камня.

Камень – шероховатое, твердое тело, на нем печать страшно медленного и долгого изменения; он тяжел; он вышел со дна моря или из земли; у него свой состав.

Здание охватывает пространство в высоту. В нем должна быть прочность и долговременность. Оно хранит. Глыба, положенная на глыбу, дает возрастание прочности. А металлическая конструкция чем больше, тем более хрупка. Каменная архитектура есть искусство использования тяготения, игра с ним; металлическая – использование сил сцепления.

Дерево – это ткань, оно продукт роста и подвержено разложению. Бетон аморфен, как газ. Камень же не аморфен и не ткань, а стихия. Он не отлит по случайной форме и не сломлен, а высечен. Он консерватизм земли.

Очень трудно сказать, в чем тут дело. Камень – долговечен. К нему прикасаешься с уважением.

Н. М.: Замедленная съемка показывает, как грустны все движения человека. Но интереснее было бы снимать так не ходьбу или падение, а человеческое лицо.

H. М. скромно пил чай, развивая перед хозяевами свои любимые теории питания. От взора его не ускользнуло, что муха села на блюдце с сахаром. «Смотрите, – сказал H. М., – муха минует одни сахарные песчинки и стремится к другим. Это показывает, что они в действительности не одинаковы. Вряд ли, чтобы у мух не было индивидуальных особенностей вкуса, как и у людей».

Н. М.: «У Н. А. непременно должны быть глисты в кишках. Этим я объясняю прекрасный цвет его лица». H. М. говорил серьезно.

H. М. считал себя знатоком эндоптического зрения. Его занимало, что делается у него в глазу. Он наблюдал пятна или помутнения, искры и волокна. Пятна плывут группой медленно на границе поля зрения, пока не пропадают. Искры совершают непрерывное движение, как туча мошек вечером перед хорошей погодой. Волокна крупны, они бледны и неподвижны. Есть еще другие волокна, крупнозернистые, они похожи на водоросли или морские животные.

H. М. на основании различия движений этих телец и их размеров (он вычислил их) устанавливает, что видит человек в своем глазу. Он считает также, что пятна находятся довольно далеко от дна глаза, это сгустки в стекловидном теле, они поворачиваются вместе с глазом и уплывают из-за стремления уловить их в центр зрения. Искры или светлые точки, наоборот, обладают самостоятельным движением.

Л. Л. с горечью говорил о крушении Словаря.

Л. Л.: Ни ты, Я. С., ни те другие не желаете сотрудничества и не способны к нему. У вас нет необходимой для этого скромности. Вы развращены легким трудом. Вы не подчиняетесь даже тем правилам, которые сами установили. А главное, каждый из вас уверен, что только он и делает замечательные вещи; в других людях, собственно, никакой нужды нет. Неуважение к соседям – незавидная привилегия. Да, вы не потратите усилия, чтобы вникнуть, что считает другой. Капризность и истерический деспотизм одного, несокрушимый эгоизм и суетность другого, недоверчивость к смыслу всякой работы и лукавость третьего – вот что есть на самом деле.

Я. С.: Ты бы сам что-нибудь делал, тогда, может быть, были бы результаты.

А. В., тот легко и с готовностью покаялся.

А. В.: Мне дико везло это время в карты. Каждую ночь я проводил в ресторане и не засыпал раньше шести. Так что даже устал и все это надоело. В валютном баре, в еще пустой комнате, я видел девушку, сидевшую на ковре и ожидавшую иностранцев…

Д. Д. предложил Л. Л. писать вместе книжку о последних днях перед войной 1914 года, о расцвете того времени и неизбежной, но все же неожиданной катастрофе. Люди, которые суетились и решали. И вот, все кончено, невозвратимо.

Д. Д. и Д. X. впервые познакомились друг с другом. Они разговаривали о замкнутости эр, о неправомерности выхода из своей эры; о ложности понятий «первобытный человек» и «первобытная земля», – их никогда не было, всегда была своя высота и своя сложность; о постоянном идейном имуществе человечества; об увядании нашей науки.

Интересно, что они не слушали друг друга, но остались один другим вполне довольны.

Л. Л. время от времени входил в разговор. Н. А. писал шуточную оду и сам от удовольствия смеялся. H. М. спал в соседней комнате.

Т. А.: Почему в человеческом устройстве есть что-то постыдное и унизительное?

Л. Л.: Это нечистота от противоречия между индивидуальностью и природой. Когда у морского животного через канальцы непрерывно протекает вода, это и его питание, и выделение, тут нет ничего шокирующего. Но ведь и само это животное почти жидкость.

В человеке неизбежно сохранен тот же принцип, но человек уже резко отграничен от среды и чужд ей. Грязь – это и есть постороннее или лишнее, притом основное вещество.

Н. А. прочел «Облака»[65].

Л. Л.: Поэмы прошлого были, по сути, рассказами в стихах, они были сюжетны. Сюжет – причинная связь событий и их влияние на человека. Теперь, мне кажется, ни причинная связь, ни переживания человека, связанные с ней, не интересны. Сюжет – несерьезная вещь. Недаром драматические произведения всегда кажутся написанными для детей или для юношества. Великие произведения всех времен имеют неудачные или расплывчатые сюжеты. Если сейчас и возможен сюжет, то самый простой, вроде – я вышел из дому и вернулся домой. Потому что настоящая связь вещей не видна в их причинной последовательности.

Н. А.: Но должна же вещь быть законченной, как-то кончаться.

Л. Л.: По-моему, нет. Вещь должна быть бесконечной и прерываться лишь потому, что появляется ощущение: того, что сказано, довольно. Мне кажется, что такова и есть в музыке фуга, симфония же имеет действительно конец.

Н. А.: Когда-то у поэзии было все. Потом одно за другим отнималось наукой, религией, прозой, чем угодно. Последний, уже ограниченный расцвет поэзии был при романтиках. В России поэзия жила один век – от Ломоносова до Пушкина. Быть может сейчас, после большого перерыва, пришел новый поэтический век. Если и так, то сейчас только самое его начало. И от этого так трудно найти законы строения больших вещей.

Я. С. прочел «Вестники»[66]. Л. Л. она очень понравилась. С незначительной грустью подумал Л. Л., что, хотя он и дал название и тему этой вещи, написать ее он бы не мог.

Л. Л.: Это искусство, но это и истина. Почему так не может быть? Мы отвыкли от поэтических исследований. Между тем писали же когда-то поэмы – руководства по огородничеству. Потому что исследование и взращивание овощей казалось тогда прекрасным… Напрасно, однако, ты не упомянул о сне вестников. Кроме того, исследование все же не дает ясного, ощутимого представления о том, о чем говорит. Нет перехода, цепочки, от обычных представлений к необычным. Впрочем, это мне кажется всегда о всех произведениях, что они останавливаются там, где должны были бы начаться.

Я. С.: О сне вестников надо написать особо…

Затем: о рояле.

Я. С.: В этом инструменте есть своя особая чистота, которая ощутима настоящему пианисту. Так как у меня этого ощущения нет, а также и темперамента, я и не мог бы, несмотря на мягкость тембра и некоторую свойственную мне лиричность, стать хорошим пианистом. Но однажды, наверное, всякий может сыграть гениально. Помню, когда я шел, давно, на экзамен, я очень волновался; конечно, я больше всего боялся забыть и остановиться на половине с поднятыми руками. Однако, когда я стал играть, я откинул голову и смотрел в потолок; не почему-либо, а просто так, по привычке. И я сам удивлялся, что могу делать пальцами все что угодно. Это было, пожалуй, блаженство.

Худ и желт был Я. С., имел воспаленные глаза, но на здоровье не жаловался.

Д. X. и H. М. говорили о чистых стариках, которые купаются в ключевой воде каждый день и никогда ни из-за чего не огорчаются. Хотя они и пример долголетия, но противны.

Потом H. М. смотрел сквозь дырочку в записной книжке на лампу. Д. X. хотел объяснить закон преломления света в хрусталике, но не смог, так как забыл этот закон.

Л. Л.: Когда подумаешь, сколько поколений было до тебя, сколько людей работало и исследовало, когда видишь толщину энциклопедического словаря, проникаешься уважением. Однако это неверно. Производное и второстепенное исследовано со страшной подробностью, главное неизвестно точно так же, как тысячи лет назад. Я приведу два примера. Каждый из живших испытывал половое тяготение, удовольствие от поцелуя, некоторых прикосновений и движений. Но никто, хотя опыта тут, казалось бы, хватает и не нужно никаких специальных лабораторий, не объяснил, что же его тянет, в чем тут удовольствие, почему прикасаются к тому-то, проделывают такие движения. Также каждому предстоит умереть. Но никто не сказал ничего толкового о смерти. Никто не поставил даже вопроса прямо: «Все, что мы видим в смерти, – это уничтожение тела; все, что нас интересует, – есть ли это и уничтожение жизни и сознания». Четыре слова: уничтожение, тело, жизнь, сознание. Но посмотри во все словари и книги, там нет объяснения этих слов; о них либо не упомянуто, либо идет не относящаяся к делу болтовня. Как будто на все это и не смотрели совсем. Действительно, наука уже давно не смотрит прямо, а ощупывает, изучает по мелочам и косвенно. Очевидно, потому, что до сих пор, когда смотрели, ничего не видели. И понятно почему. Ведь все принимали время, пространство, предметность мира за что-то данное, неразложимое, о чем и говорить не стоит, а надо считаться с таким, как все это есть. Это было искажение в самом начале, закрывавшее все пути. Когда, например, Декарт исходил из «Я мыслю, значит я существую», то это была уже насквозь ложная основа. Потому что с еще большим правом можно сказать, что «не я мыслю», или «я не существую», или т. п. Были взяты уже неправильно завязанные узлы и, вместо того, чтобы их развязывать, пошли плести дальше. Сейчас, как и всегда, надо начинать с самого начала; и поэтому понятно, что отличительный признак людей, которые это чувствуют, интерес к тому, что такое время. Ибо это замок на двери, и его-то и надо открыть, а для этого развинтить. Сейчас надо задавать вопросы прямо, помня, что данные для ответа найдутся, если хорошенько присмотреться.

А. В.: Можно ли на это ответить искусством? Увы, оно субъективно. Поэзия производит только словесное чудо, а не настоящее. Да и как реконструировать мир, неизвестно. Я посягнул на понятия, на исходные обобщения, что до меня никто не делал. Этим я провел как бы поэтическую критику разума – более основательную, чем та, отвлеченная[67]. Я усумнился, что, например, дом, дача и башня связываются и объединяются понятием «здание». Может быть, плечо надо связывать с четыре. Я делал это на практике, в поэзии, и тем доказывал. И я убедился в ложности прежних связей, но не могу сказать, какие должны быть новые. Я даже не знаю, должна ли быть одна система связей или их много. И у меня основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени. А так как это противоречит разуму, то, значит, разум не понимает мира.

Л. Л.: Искусство не обязательно должно быть субъективно. Наоборот, высшее искусство, например панихида, создавалось как имеющее объективное и непреложное значение, как обязательное. Оно утверждает свою систему. И если есть иллюзорные системы, то есть и настоящая. Например, система лепестков цветка. Подлинная система может иметь много отражений или вариантов, но она одна, иначе был бы невозможен переход из одного варианта в другой.

Л. Л. излагал Д. Д. свою теорию слов. Она сводится к пяти принципам. Первый: слова обозначают лишь то, что они есть на самом деле – напряжение и разряжение; поэтому они не имеют предметного значения, а обозначают изменение среды подобной жидкости. Второй: таблица исходных (дыхательных) элементов с тождественными значениями, дающих параллельные ряды, так что каждый язык как бы переплетение многих языков (рядов); состав элемента – согласная с гласной или согласная с полугласной и гласной. Третий: значение элемента неограниченно; но мы можем его очертить тремя понятиями – стремить(ся), тянуть(ся) и хвата(и)ть. Четвертый: все последующие значения образуются сужением и приложением к частным случаям значения исходного элемента. Пятый: формы всех слов образуются из исходных элементов по законам «вращения».

Л. Л.: Я не рассчитываю, что моя теория может быть признана. Она противоречит не каким-либо законам, а, что хуже, самому стилю современной науки, негласным правилам, управляющим ее нынешним ходом. Никому даже не будет интересно ее проверять, к ней отнесутся заранее, как к решению задачи о квадратуре круга или вечного двигателя. Тот путь, которым я шел, считается в науке слишком простым, спекулятивным, заранее опозоренным. Но, говоря по правде, я не считаю стиль современной науки правильным…

Затем: о Хлебникове.

Л. Л.: Я не могу читать Хлебникова без того, чтобы сердце не сжималось от грусти. И не внешняя его судьба тому причиной, хотя и она страшна. Еще страшнее его внутренняя полная неудача во всем. А ведь это был не только гениальный поэт, а прежде всего реформатор человечества. Он первый почувствовал то, что лучше всего назвать волновым строением мира. Он открыл нашу эру, как, может быть, Винчи предыдущую. И даже своими стихами пожертвовал он для этого, сделав их только комментарием к открытию. Но понять, что он открыл, и сделать правильные выводы он не мог. Он путался и делал грубые и глупые ошибки. Его попытки практического действия смешны и жалки. Он первый ощутил время как струну, несущую ритм колебаний, а не как случайную и аморфную абстракцию. Но его теория времени – ошибки и подтасовки. Он первый почувствовал геометрический смысл слов; но эту геометрию он понял по учебнику Киселева. На нем навсегда остался отпечаток провинциализма, мудрствования самоучки. Во всем сбился он с пути и попал в тупик. И даже стихи его в общем неудачны. Между тем, он первый увидел и стиль для вновь открывшихся вещей: стиль не просто искусства или науки, но стиль мудрости.

А. В. пришел внезапно, без предупреждения, и сразу проявил свойственную ему деятельность. Он звонил по телефону в разные места, интересовался ценой материи, лежавшей на столе, и готов был уже ее купить, бурно ел и пил. Затем он стал с Л. Л. играть в шахматы на папиросы и уже не отвлекался разговорами.

Д. X. и Л. Л. сидели в ванной комнате при топящейся печке и беседовали о взаимоотношениях людей.

Д. Х.: Я произвожу неправильное впечатление. Я глубоко уверен, что я умнее и менее талантлив, чем кажусь.

Д. Д. советовал Л. Л. укрепить его теорию слов данными современного языкознания. Тогда сомнения в правильности имеющихся в ней звуковых законов отпадут и она станет убедительна.

Л. Л.: Я не сомневаюсь, что они сойдутся. Но это меня не интересует. Я уверен в правильности моей теории, так как проверял ее на фактах, а не на выведенных другими законах. Для этого нужно иметь влечение к языкознанию, а у меня его нет. Мне важно, что моя теория не требует никаких предварительных знаний и никакого другого материала, кроме того, который у всех под руками: слов одного языка. В этом ее отличие от современной науки: та требует особой сложной техники исследования, передаваемой через книги и университеты. А ведь мы всегда, во все времена, мечтали о знании прямом и не обставленном сложными сооружениями. Всмотрись, подумай по сути – и поймешь! Но вся наука сейчас система боковых, периферических доказательств, собрание ловких приемов угадывания. Я не верю, что для того, чтобы понять мир, нужно читать философские книги или заниматься в физической лаборатории. Мир, очевидно, устроен так, что его суть сквозит в любом его кусочке.

Д. Д.: Для чего нужен язык, в чем его функция?

Л. Л.: Он разрезает мир на куски и, значит, подчиняет его. Но он, как и жестикуляция, естественный вывод природы, ее дыхание, жизнь или пение. Человек плывет на звуках, как лодка на море, чем сильнее становится волнение и больше качает, тем ему веселее. Он проделывает все более сложные движения, он узнает существование моря.

Я. С. прочел «Чем я противен»[68].

Л. Л.: Тут есть черты национальные, а также, выражаясь твоим шифром, пртр. Это отвращение к индивидуальности, к ее неизбежной нечистоте. Такое чувство бывает обычно после полового соединения, оно давно уже замечено, как особая тоска этого события, ощущение бесцельности действия. Но у тебя оно освобождено от обстоятельств и объекта, поэтому направлено на все и прежде всего на себя.

Затем: О стиле.

Я. С: Стиль лучше всего понимали китайцы, они говорили: самое важное – содержание. Действительно, не нужно стремиться к точности выражений. Это и недостижимо; само мышление – создавание неточностей. И однако словами можно выразить все: сочетание неопределенностей дает в некоторых случаях то, что нужно, определенность. Когда пишешь, надо только думать, что тут самое важное, и записывать то. Тогда окажется, написано хорошо.

А. В.: В людях нашего времени должна быть естественная непримиримость. Они чужды всем представлениям, принятым прежде. Знакомясь даже с лучшими произведениями прошлого, они остаются холодны: пусть это хорошо, но малоинтересно. Не таков Д. X. Ему действительно может нравиться Гете. В Д. X. не чувствуется стержня. Его вкусы необычайно определенны и вместе с тем они как бы случайны, каприз или индивидуальная особенность. Он, видите ли, любит гладкошерстых собак. Ни смерть, ни время его по-настоящему не интересуют.

Л. Л.: A H. М. это разве как-то интересует?

А. В.: Нет, но H. М. подобен женщине; женщина ближе к некоторым тайнам мира, она несет их, но сама не сознает. H. М. – человек новой эпохи, но это, как говорят про крестьян, темный человек.

Л. Л.: Он глядит назад…

Затем: О суде.

А. В.: Это дурной театр. Странно, почему человек, которому грозит смерть, должен принимать участие в представлении. Очевидно, не только должен, но и хочет, иначе бы суд не удавался. Да, этот сидящий на скамье уважает суд. Но можно представить себе и такого, который перестал уважать суд. Тогда все пойдет очень странно. Толстый человек, на котором сосредоточено внимание, вместо того чтобы выполнять свои обязанности по распорядку, не отвечает, потому что ему лень, говорит что и когда хочет и хохочет невпопад.

Я. С.: Я бы предложил, чтобы судья, вынесший смертный приговор, исполнял его сам, вступив с осужденным в поединок. При этом судье бы давались некоторые преимущества в оружии. Все же был бы риск, суд избавился бы от нереальности, от судьи требовались бы некоторые моральные качества.

Я. С. прочел «Это и то» Д. Д.

Д. Д.: Это гносеология. А гносеология никому не интересна.

Л. Л.: Отвлеченность философии и ее терминология – предрассудок. «Я философ, а это эмпирическое и меня не касается» – глупая фраза.

Д. Д.: Разве, например, «Экклезиаст» отвлеченная вещь?

Я. С.: Некоторые предвидели ту перемену в людях, при которой мы сейчас присутствуем, – появилась точно новая раса. Но все представляли себе это очень приблизительно и неверно. Мы же видим это своими глазами. И нам следовало бы написать об этом книгу, оставить свидетельские показания. Ведь потом этой ясно ощущаемой нами разницы нельзя будет уже восстановить.

Л. Л.: Это похоже на записи Марка Аврелия в палатке на границе империи, в которую ему уже не вернуться, да и незачем возвращаться.

Н. А. видел сон, который взволновал его, сон о тяготении.

Н. А.: Тяготения нет, все вещи летят, и Земля мешает их полету, как экран на пути. Тяготение – прервавшееся движение, и то, что тяжелей, летит быстрее, нагоняет.

Д. X.: Но ведь известно, что все вещи падают одинаково быстро. И потом, если Земля – препятствие на пути полета вещей, но непонятно, почему на другой стороне Земли, в Америке, вещи тоже летят к Земле, значит, в противоположном направлении, чем у нас.

Н. А. сначала растерялся, но потом нашел ответ.

Н. А.: Те вещи, которые летят не по направлению к Земле, их и нет на Земле. Остались только подходящих направлений.

Д. X.: Тогда, значит, если направление твоего полета такое, что здесь тебя прижимает к Земле, то, когда ты попадешь в Америку, ты начнешь скользить на брюхе по касательной к Земле и улетишь навсегда.

Н. А.: Вселенная – это полый шар, лучи полета идут по радиусам внутрь, к Земле. Поэтому никто и не отрывается от Земли.

Он пробовал еще объяснить свой взгляд на тяготение на примере двух караваев хлеба, одного 10 1/2, другого 11 1/2 фунтов, которые кладут на весы. Но не смог. И скоро прекратил разговор.

Научные разговоры.

Я. С.: О моем бессознательном затрудняюсь что-либо сказать, но мое подсознательное просто глупо.

Задача: достать упавшую в дымоход вьюшку; рукой не дотянуться, так как дымоход делает петли. Ответы:

Л. Л.: Привести слона из зоосада, он достанет хоботом.

Д. Д.: Опустить на веревке кошку, она вцепится когтями.

Д. X.: Чтобы она вцепилась, надо сначала воспитать в кошке условный рефлекс на чугун. Это не трудно: надо натирать все металлические вещи в комнате мышами.

Затем: О чудесах природы.

Д. X.: Сверчки самые верные супруги среди насекомых, как зебры среди зверей. У меня в клетке жили два сверчка, самец и самка. Когда самка умерла, самец просунул голову между прутьями и покончил так самоубийством.

Л. Л.: Удивительно, что крокодилы рождаются из яиц.

Д. X.: Я сам родился из икры. Тут даже чуть не вышло печальное недоразумение. Зашел поздравить дядя, это было как раз после нереста и мама лежала еще больная. Вот он и видит: люлька, полная икры. А дядя любил поесть. Он намазал меня на бутерброд и уже налил рюмку водки. К счастью, вовремя успели остановить его; потом меня долго собирали.

Т. А.: Как же вы чувствовали себя в таком виде?

Д. X.: Признаться, не могу припомнить: ведь я был в бессознательном состоянии. Знаю только, что родители долго избегали меня ставить в угол, так как я прилипал к стене.

Т. А.: И долго вы пробыли в бессознательном состоянии?

Д. X.: До окончания гимназии.

По приезде H. М. с Кавказа он беседовал с Л. Л. о тюркском театре, о японских добровольцах для торпед, о бобылях и о философии интеллигенции в разные времена.

Н. А.: Что такое, по вашему мнению, физическая масса?

Л. Л.: Индивидуальность вещества. Каждое отвечает на воздействие по-своему, одно покладисто, другое нет. Мера сопротивления на воздействие, или, иначе, инерция, и есть масса. А так как есть много разных родов воздействия, то, я думаю, можно говорить не только о массе, вычисляемой по сопротивлению движению, но и о массе термической (теплопроводности), электрической и т. п. Даже о массе логической.

Д. Д.: Об эпохах можно говорить, пользуясь медицинскими терминами. Средневековье, в отличие от нашего времени, было компенсированной эпохой. Впрочем, оно стало разрушаться уже в XVI веке. И этот перелом достиг наибольшей остроты сейчас. Но новая эпоха еще не началась, это все разложение старой, новая придет лет через сто… В Средние века и у вселенной, и у города были центр и границы.

Л. Л.: Центр и границы – это смысл.

Д. Д.: Теперь же их нет. Вселенная бесконечна и бесструктурна. В деревне центра нет, разве кладбище. В городе им прежде была площадь с колодцем; теперь площадь только проход. Лишь ночью город приобретает какое-то устройство, оно выражается в расположении линий электрического света. Дом также потерял свой смысл. В деревне кое-где еще сохранились какие-то украшения на нем, воспоминания о знаках, отгоняющих чужое, знаках дома-крепости…

Затем: О знаках в жизни, которые говорят каждому ясно, что существующие сейчас представления мира неправильны. О нормальной длительности сна. Об ошибках определения времени при астрономических наблюдениях, когда наблюдатель помещает события в то время, когда они еще не произошли. О легенде призвания варягов и значении слова «варяг». О деревенской бане (причем Н. А. рассказал относящиеся сюда эпизоды из собственной жизни).

А. В. и Л. Л. состязались на дальность зрения правым и левым глазом, на быстроту умножения в уме, на эрудицию (фамилии министров и членов Государственного совета) и на то, кто больше забыл за свою жизнь.

Я. С. пришел в девять часов.

А. В. читал «Правила пользования автоматическим телефоном», вытянув ноги в желтых ботинках и гетрах на диване. Я. С. опустил веки и сел подле него. Я. С. был мертвенно бледен.

Л. Л.: Ты бы разрешил снять с тебя маску, а то, неровен час, не знаешь, что с тобой случится.

Я. С. вместо ответа заговорил о французах.

Я. С.: Они просто-напросто свиньи, страна свиней. Наверное, где больше бьют, там люди все-таки становятся лучше.

А. В.: Какое это имеет значение, народы и их судьбы. Важно, что сейчас люди больше думают о времени и смерти, чем прежде; остальное все, что считается важным, – безразлично.

Л. Л.: Ты с таким удовольствием произносишь эти два слова «о времени и смерти», как будто ими всецело завладел и положил к себе в карман. Главное, это удобно, они освобождают от всего остального. А сами ничего не требуют. Ведь ты, кажется, не удалился и не собираешься удаляться в пустыню, как делали это прежде, когда говорили «время и смерть». И Я. С. тоже хватается за эти слова, потому что они не налагают никакой ответственности, после них можно просто замолчать. А все остальное уже спутано, уже бессмыслица, и считаться с ним нечего… Нет. Я же думаю, что судьбы народов не безразличны. Что в общем произошло? Большое обнищание, и цинизм, и потеря прочности. Это неприятно. Но прочность, честь и привязанность, которые были раньше, несмотря на какую-то скрытую в них правильность, все же мешали глядеть прямо на мир. Они были несерьезны для нас, вроде средневековых карт. И когда пришло разорение, оно помогло избавиться от самообмана. И нынешняя наука, например, лучше науки XVIII и XIX вв.

А. В. купил пол-литра водки; он отлил половину, так как хотел пойти еще на вечер. Он стал звонить знакомым женского пола по телефону, начиная все фразы с «э» и особо фамильярным тоном, считая это, очевидно, за какой-то аристократизм. Но тут ему долго не везло: те объявляли, что водки не пьют, а хотели бы просматривать киножурналы. А. В. тогда вешал трубку и звонил другой. Я. С. в это время отлил немного водки из спрятанной бутылки и А. В. этого не заметил.

Я. С.: Что H. М., рассказывал что-нибудь интересное?

Л. Л.: Нет.

Я. С.: Почему-то человек, побывавший на лоне природы, обычно глупеет.

А. В. пил, вопреки обычному, скромно: он хранил себя для дальнейших событий. «Пей, – уговаривал Л. Л., – это пробуждает угаснувшие способности».

И вот А. В. ушел на другой вечер, все равно что в другой мир. Я. С. и Л. Л. остались одни.

Я. С.: Ты бы обязал приходящих к тебе пять-шесть человек записывать что-нибудь по заранее выбранной формуле, например: «Фалес сказал…». Предположим, они будут ходить к тебе еще лет десять. Получится шестьдесят вещей. Можно будет отобрать штук двадцать и соединить. Это будет правильное произведение. Ведь все значительные произведения составные, даже части, их составляющие, плохо связаны, например, в «Дон Кихоте».

Затем: О счастье.

Я. С.: Возраст дает даже не мудрость, что-то более трудноопределимое. Со мной это случилось в тридцать лет. Интересно, что в ночь на эту дату мне приснился умерший учитель. С тех пор я стал и писать по-другому, и показывать написанное, и думать иначе. Я понял гениальное стихотворение: «Когда для смертного умолкнет шумный день…»[69]. Это имеет большое значение, что прожито полжизни. И я уже не уверен, что прожито удачно. У меня теперь две формулы: «Я не считаю порядок событий, относящийся ко мне, совершенным» и «Не надо мне ни славы, ни богатства, ни почестей, мне нужна спокойная жизнь». Я совсем не тянусь к тому, что называют «общественным пирогом».

Л. Л.: Мы говорили с H. М., что когда-то было там ницшеанство и всякое такое, вроде богоборчества, а теперь у тех людей, наверное, одна мечта, чтобы их не притеснял и уважал управдом. Впрочем, спокойная жизнь без почестей – это, верно, иллюзия. Спокойствие именно дает связь с окружающим миром, ощущение, что нужен для него.

Я. С.: Я недавно думал, почему я не женюсь, не имею дела с женщинами. Я насчитал двенадцать причин. Но, по правде говоря, я думаю, что причина всего одна: не было до сих пор, значит, не к чему и дальше… Да, еще я стал интересоваться тем, что раньше мне казалось пустым: теориями счастья и блаженной жизни. Эпикурейцы, может быть, совсем и не глупы, это нерешенный вопрос. Но мне кажется, что счастье в неторопливости. И поэтому я всегда с удовольствием думаю, что вернусь домой.

Л. Л.: Я не представляю себе счастья на заброшенной станции. Неторопливость кажется счастьем, наверное, только больному или уставшему человеку. Когда я был в Новом Афоне, мне было невыносимо видеть каждое утро все то же сияющее небо, чувствовать крепкий запах тамошних растений, всю силу и цинизм той природы. Но я знал, что эта же природа была бы изумительна, если бы я был страстно влюблен, она бы тогда не подавляла, а усиливала счастье. Так что виноват был я. Неторопливость дает счастье только как пауза. И мне кажется часто, что счастье невозможно без торопливости и суеты, без власти и влечений. И тогда человек, снующий ночью по улице, высматривающий себе на несколько часов проститутку, кажется мне сравнительно счастливым. И кажется мне, такой должна была быть и моя судьба, от которой я неправильно уклонился. Конечно, это отчасти мрачное счастье. Однако А. В., предчувствующий сейчас неожиданности, сидя на диване рядом с малознакомой женщиной, ощущая в желудке водку, смешанную с вином, живет сейчас как игрок, живет интереснее в данный момент и счастливее нас.

Я. С.: Не знаю, власть меня никак никогда не прельщала. А разговоры А. В. по телефону мне кажутся глупыми и противными, и тут я не могу ничего поделать. Счастье я ощущал только в освобождении от торопливости. Так, недавно, когда я ехал в автобусе, мне очень хотелось пойти в уборную. И когда я наконец попал, куда хотел, я был искренне рад. Всякое другое счастье, по моему опыту, приходит всегда не вовремя, с опозданием, когда стремления к нему нет и приходится себя убеждать, что оно еще осталось.

Л. Л.: Да, надоедает жить в мире твердых тел. Вот шкаф, вентилятор, библиотека, я не ощущаю в них ничего нужного или близкого. Очевидно, устройство жизни таково, что счастье получается только в напряжении всех сил, в тревоге и торопливости. А дальше? Самое странное, мне все чаще кажется, что мы не имеем права на дальше, и нет нужды в нем. Это даже важнее, чем существует ли на самом деле дальше. Для мухи же не требуют бессмертия, какая претензия считать, что оно нужно нам. Индивидуальность мне часто представляется совершенно неценным, пузырек на воде, которому естественно и справедливо лопнуть. Или – два изгиба одной волны, личность и окружающее, произойдет интерференция, их не станет.

Я. С.: Нет, я не согласен.

Такой разговор произошел между Я. С. и Л. Л., двумя смертными существами.

Д. Х.: Не хотите ли пойти к Н. А.? Там уже H. М. и, кроме того, еще пирог.

Л. Л.: Не совершить ли нам по пути преступления, иначе говоря предательства.

Д. X.: Я уже совершил его однажды сегодня, но готов вторично.

И они зашли по дороге в пивную и выпили по кружке. У Н. А. прочел H. М. «Похвалу изобретателям»[70].

Н. А.: Мне нравится. Чего-чего тут нет. Не знаю только, хорошо ли «бирюльки».

Н. М.: Не хочешь ли ты этим сказать, что много требухи?

Тут началась особая словесная игра, состоящая в преобразовании, подмене и перекидывании словами по неуловимому стилистическому признаку. Передать ее невозможно; но очень большая часть разговоров сводилась в этом кругу людей к такой игре; победителем чаще всего оставался H. М. На этот раз началось с требухи и кончилось головизной.

Л. Л.: Представьте себе толстый и честно написанный роман, в котором в самом конце автор вдруг решил блеснуть: «Гость в ответ покачал головизной».

За столом обсуждалось происхождение слова «каяться».

Н. М.: А по вашей теории, что это значит?

Л. Л.: «Чети-каяти», от значения «хватать, цеплять, брать», в частности, затем «зацеплять другого человека действиями или словами, задирать, ругать». Оттого и неприкаянный – «неприбранный, без приюта». «Каяться» – это значит ругать или истязать самого себя.

Н. М.: Научите же и нас, как списывать теории с академика Марра!..[71] А по-моему, слова, начинающиеся на П., обозначают шар.

Н. А.: Например, шар?

Н. М.: Это иностранное слово.

Н. А.: Тогда, круг?

Н. М.: Тоже иностранное.

Между тем, ели пирог, и Д. X. бесстыдно накладывал в него шпроты, уверяя, что этим он исправляет оплошность хозяев, забывших начинить пирог. Потом он стал рассуждать о воспитании детей, поучая Н. А.

Д. X.: Надо ребенка с самого раннего возраста приучать к чистоте. И это совсем не так сложно. Поставьте, например, у печки железный лист с песком…

Младенец же спал в это время в кроватке и не знал, что о нем так говорят. Но Н. А. эти шутки были неприятны.

И вот, попив и поев, ощутили ясно, что мыслей никаких нет. Как далеко было то время, когда H. М. провозгласил мудрость кузнечика и начертил на знамени жука[72]. Когда Д. X. верил сам, что не сегодня-завтра он станет святым и начнет совершать чудеса; пока же подготовлялся к этому, ставя себе каждый день клизмы. Тогда и другие блистали кто чем. Теперь настала долгая эпоха безмыслия.

Н. А.: Чем заниматься друг другом и растекаться, не лучше ли поиграть молча, раз сказать нечего?

Так и поступили: стали играть в кораблики.

Стадии остроумия H. М. заключены в следующие формулы:

«Помните, что жизнь прекрасна!», «В вашем лице есть что-то неожиданное» (женщине при первом знакомстве) или «Человек, влюбленный в вас, не может вас не любить», «От такого-то до такого-то только шаг», «Ну что, помогли вам ваши ляхи?», «Пошлятины наворотил?», «В ближайшие дни, вернее, часы» и кончилось шутками относительно того, что у него есть 22 тысячи рублей.

Восхищение Д. X.: «Это достойно кисти Айвазовского», его обидчивость: «Я далеко не глупый человек» и наблюдение: «Ваш рот похож на мой нос».

Л. Л. спрашивал: «Отчего я такой юркий?» и жаловался: «Я сошка мелкая, винтик маленький».

Д. Д., Д. X. и Л. Л., распивая водку и закусывая копченым сигом, беседовали:

Д. Д.: Мы соответствуем немецким романтикам прошлого века, они ничего реального не дали, но остались в истории.

И он раздавал роли – кому Шлегеля, старшего или младшего, кому Новалиса, Шлейермахера и других[73].

Л. Л.: Сходство заметно пока лишь в первой части. Впрочем, остаться в истории не такое уж утешение. Представьте себе: «Эта книга переживет вас; от вас, написавшего ее, уже ничего не останется, кроме гниющего тела, поедаемого червями, а вашу книгу будут еще переиздавать и читать в продолжение пятидесяти или шестидесяти лет».

Затем: Об отличиях народов.

Д. Д.: Древние греки чувствовали только пространство, евреи – только время. Поэтому греческая культура и прилагается так легко ко всем народам. И поэтому же они, наверное, любили мальчиков. Ослабление чувства времени проявляется прежде всего в неуважении к смене поколений, к рождению. Но можно спросить: почему же тогда у греков были мифы и откуда у евреев способность к коммерческой спекуляции? Я толкую это как психические экскременты, чуждые им.

Л. Л.: Все это страшно неточно. Пространство надо не противопоставлять времени, а выводить из него. Что касается евреев, то спекуляция коммерческая – сестра спекуляции философской. У евреев потеря прочности и в связи с этим стремление прикрепиться к абсолютному, тоска по нему, по центру, боязнь провинциализма. Это и есть то, что кто-то назвал семитической серьезностью. Чувство ребенка, покинутого матерью, и в связи с этим застывший в глубине страх и стремление укрыться, поглубже зацепиться за окружающее, коммерческие и философские спекуляции, беспокойство. Все это могло возникнуть только при разрыве с природой, родиной, при необычайной физиологической живучести и восточном ощущении преходящести, своей слабости перед миром… Впрочем, я полагаю, что все это можно было бы выяснить точнее, если бы были учтены физиологические особенности народов; это можно сделать хотя бы по статистике болезней, ведь они связаны с конституцией, особенно психические и накожные. Рассуждая же без этих данных, легко воспользоваться недоброкачественными теориями, вроде неопределенных слов о «психическом экскременте». Это немецкий способ мышления, интеллектуальный импрессионизм.

Д. X.: Наш способ деления вообще, очевидно, неправилен. Мы как бы пользуемся целыми числами, а в природе границы проходят на каких-то дробях. Что же касается евреев, то в них что-то есть, какой-то компас.

Д. Д.: Самое трудное и тайное – время. Почему астрономия прозрачнее, чем история? Потому что там изменения так медленны, что их почти не принимают во внимание.

Д. Х.: Я думаю, что дело не в самом времени, а тут только нагляднее всего неправильность нашего человеческого метода. Болезнь во всем теле, яснее всего она проявилась в прыщике, нам и кажется, что болезнь в нем.

Л. Л.: Я думаю, что время все-таки сердцевина, это стержень мира; вернее мир – развернутое время.

Затем: Об эпохах.

Д. X.: Мысль о сходстве атома с солнечной системой по устройству неверна. Мир на самом деле устроен, наверное, остроумнее и проще. Идея эта принадлежит по типу своему не современной науке, а, скорее, науке времен Фламмариона[74]. Это было очень хорошее, но очень бесплодное время. Тогда Фламмарион жил, как блаженный, взбираясь каждую ночь на свою башенку; а по утрам, наверное, на восходе солнца писал книги. Тогда появились первые автобусы, они изображались в журналах на политипажах, в квартирах и на улицах горел газ, и гордились всемирной выставкой в Париже.

Л. Л.: Время восторженного упрощения.

Д. X.: Романтики отходили от быта и были мечтателями, мы же, наоборот, стремимся к быту.

Л. Л.: Интересно, как образуется круг людей. В Москве, можно сказать наверняка, нет таких людей. И интересно, что подходящие друг другу люди находят, натыкаются один на другого, будто случайно, но, как закон, всегда.

Д. X.: Наше отличие, что мы думаем не лбом и не затылком, а теменем, особым местом мозга.

Л. Л.: Никогда не было столько неправильностей и никогда все же не было такого ощущения правильности и величия мира.

Д. X.: Нам бы нужен был наш журнал, особенно для H. М. А для меня свой театр.

Д. Д. стал показывать имевшиеся у него архитектурные журналы.

Д. X.: У меня привычка каждый раз перед сном рисовать планы воображаемых квартир и обставлять их мебелью.

Д. Д.: Это сейчас единственно живая архитектура.

Затем: О хиромантах, почему они никогда не пробовали проверить линию жизни на руках покойников в любой мертвецкой. О спиритах – почему они не садят в свой круг рядом с медиумом только что умершего человека. О повторяемости кругов в жизни – они все не доводят повторения до замыкания. О том, что наводит ужас на Д. X., бобылях, русской бане, бородатых священниках, одном возгласе в панихиде. О драке мужиков в распущенных рубахах, их истеричности. О рынках, пахнущих уборной.

Затем: Д. Д. читал стихи Гете по-немецки. Д. X. восторгался, Л. Л. не понимал по-немецки.

Н. А.: Книга Джинса[75] мрачная, не дающая ни на что ответа. Поражает страшная пустота вселенной, исключительность материи, еще большая исключительность планетных систем и почти полная невозможность жизни. Все астрономическая случайность, притом невероятная. Чрезвычайно неуютная вселенная.

Л. Л.: Все же она показывает, что вселенная имеет свой рост, рождение и гибель. Она драматичнее и индивидуальнее, чем считали прежде.

Н. А.: Конечно, звезды нельзя сравнивать с машинами, это так же нелепо, как считать радиоактивное вещество машиной. Вселенная имеет свой непонятный путь. Но посмотрите на один интересный чертеж в книге, распределение шаровых скоплений звезд в плоскости Млечного Пути. Не правда ли, эти точки слагаются в человеческую фигуру? И солнце не в центре ее, а на половом органе, Земля точно семя вселенной Млечного Пути.

Я. С.: Я знал Лао Цзы до сих пор только в русском переводе, который не дает о нем представления. Немецкий гораздо правильнее; но тоже не слишком хорош. Приведу один пример: в русском тексте стоит слово «самка»; в немецком – «вечноженственное». И то и другое, очевидно, не подходит. Но в немецком все же меньше банальностей. У Лао Цзы, оказывается, совсем не так много нравственных мест; хотя, конечно, он не безнравственный философ. Там, где в нашем тексте стоит «Добродетелен властвующий над собой», надо читать на самом деле «Добродетелен бездеятельный». Начинает Лао Цзы так: «Тао, которое мы знаем, не настоящее Тао, и имя, которое мы знаем, не настоящее имя». Он был старшим современником Конфуция, жил почти в то же время, что Пифагор и Будда… Хочешь, давай вместе, пользуясь русским и немецким, восстановим Лао Цзы. Это интересный опыт перевода при отсутствии подлинника, если он удастся, можно будет потом начать переводить недошедшие вещи Аристотеля, Фалеса, Пифагора и других. Работы хватит: потеряно многое.

Н. А. (входя): Я меняю фамилию на Попов-Попов. Фамилия двойная, несомненно аристократическая.

Затем: О номогенезе, книге Берга[76].

Л. Л.: Все же она не открывает законов, а только доказывает, что они есть, дело не в случайности и не в одних внешних воздействиях. Бергсон уразумел это прежде, но у того не было такого подбора любопытных и важных фактов. Сейчас, однако, уже открываются такие законы, теория параллельных рядов, проверенная на злаках. Параллельные ряды – это есть и в языке.

Я. С.: Ну как, Н. А., нашли вы для меня работу, не требующую особых усилий? Под усилием я понимаю всякое напряжение. Находите поскорей, а то я останусь без службы и мне очень нужны будут деньги.

Н. А.: Я бы предложил вам, если вы на меня не обидитесь, стать трубочистом. Это замечательная профессия. Трубочисты сидят на крышах, под ними разнообразные ячейки жактовских массивов, а над ними пестрое, как персидский ковер, небо. Да, объединение таких людей, я подразумеваю альянс трубочистов, могло бы изменить мир. Итак, становитесь, Я. С., трубочистом.

Я. С.: Не подходит. Увы, это требует особого напряжения.

Н. А. (направляя разговор в общее русло): Заметили ли вы, что в этом году первый снег выпал хлопьями, а не крупой. Это к неурожайному году… Итак, не бросить ли нам благородную кость?

Психологический разговор

Л. Л.: Я – безответный. На днях открыли вентилятор, и меня стало в него тянуть. Хорошо, что Т. А. заметила, когда я был уже под потолком, и ухватила меня за ножку. А то еще: купаюсь я и, задумавшись, сам не соображая, что делаю, открыл затычку ванны. Образовавшийся водоворот увлек меня. Напрасно цеплялся я за гладкие края ванны, напрасно звал на помощь. К счастью, мой крик услышали жильцы, взломали дверь и в последний момент спасли меня.

Д. X.: Мой организм подточен. Вчера, когда вставал с постели, у меня вдруг хлынула из носу кровь с молоком.

А. В. нашел в себе сходство с Пушкиным. Н. А. с удовольствием согласился.

А. В.: Пушкин тоже не имел чувства собственного достоинства и любил тереться среди людей выше его.

А. В.: Недавно Д. X. вошел в отсутствие H. М. в его комнату и увидел на диване открытый том Пастернака. Пожалуй, H. М. действительно читает тайком Пастернака.

Н. А. сидел у Л. Л. В это время вновь позвонил Д. X. по телефону, опять о билетах на Реквием.

Л. Л.: Пустобрех Ваш Д. X.

Н. А. копировал с энциклопедического словаря автографы, а Д. Д. беседовал с приехавшим Д. X. Гете, Моцарт, Шуберт – так и слышались у них в разговоре имена великих людей. Л. Л. это надоело. Он вспомнил строчки А. В. из автобиографии:

«Гениальному мужчине

Гете, Пушкин и Шекспир,

Костомаров и Пуччини

Собрались устроить пир».

Затем Н. А. играл, как всегда, в триктрак и напевал несложную песенку: «Один адъютант имел аксельбант, а другой адъютант не имел аксельбант».

Потом о H. М.

Он появляется в редакции без цели, как фланер, в странной одежде и спортивных туфлях зимой. Его все всегда принимают хорошо. Он садится и начинает бесстыдно издеваться: «Что, – говорит он писателю, – опять пошлятину наворотил?» А редактору: «Зачем вы разговариваете с ним, ведь он мошенник, ему нужны только деньги…». Все это правда, но принимается с улыбкой, за остроумие. Вообще шутки его напоминают шутки Ивана Ивановича из повести Гоголя: «А хлебца тебе, наверное, тоже хочется?»[77] К тому же они направлены на тех, кто беззащитны, кто действительно пишет плохо. Так говорит H. М., выполняя свою общественную функцию законодателя вкусов, вроде Петрония при Нероне. Ему дана привилегия говорить правду, как в старину шутам. Так прежде принимали симпатичного и талантливого, но спившегося вконец человека. Он проходит как особое явление природы, не входящее в обычный круг, не подчиненное общим правилам.

В конце концов к нему относятся хорошо, потому что считают за редкое и прекрасное произведение природы. А таланты нужны, как украшение, любому времени, любому строю. И поэтому ему все-таки перепадает небольшая часть земных благ. Он может, если захочет, прожить как эстетический прихлебатель.

H. М. и Л. Л. встретились на Реквиеме.

Л. Л.: Что же вы пропали?

H. М. (по обычаю ускользая от вопроса): У меня теперь телефон, могу его вам дать.

Л. Л. удивился.

Н. М.: Жена захотела. Телефон стоит уже три дня, и до сих пор я не заметил, чтобы он приносил счастье.

Потом о Реквиеме.

Л. Л.: В нем нечеловеческая властность.

Н. М.: Да; оказывается, человеческий голос таинственен. Если им правильно пользоваться, он выше всего… А последние части написаны, кажется, уже не Моцартом, а по его указаниям, уже после его смерти.

Л. Л.: Прошу вас, не стесняйтесь и вы; если вам нужно, я с удовольствием сделаю вам это одолжение, закончу то, что вы не успеете.

А. В.: Д. X. уже неделю питается супом, который варит сам, супом со снетками… А билеты на Реквием, которые он предлагал Н. А. и дал H. М., были на самом деле не даровые: Д. X. купил их.

А. В. и Л. Л. говорили о количестве денег, потребном человеку. А. В. считал, что тут нет и не может быть границ; чем больше, тем лучше. Л. Л. говорил, что много денег нужно лишь при честолюбии, чтобы не отстать от других. А так достаточно и не слишком многого.

Потом о вдохновении.

А. В.: Оно не предохраняет от ошибок, как это думают обычно; вернее, оно предохраняет только от частных ошибок, а общая ошибка произведения при нем как раз не видна, поэтому оно и дает возможность писать. Я всегда уже день спустя вижу, что написал не то и не так, как хотел. Да и можно ли вообще написать так, как хочешь? Д. X. говорил когда-то, что искусство должно действовать так, чтобы проходить сквозь стены. А этого не может быть.

Л. Л.: Неизвестно, что такое вдохновение. Но оно напоминает пристальный взгляд, ясность и свободу. Это острое внимание, восхищение миром. Так что ему близки умиление, головокружение при просторе, забвение себя. И, заметь, тут есть всегда естественная легкость, как бы пропадает всегдашнее трение, и вместе пропадает ощущение времени. Откуда это, и истинно ли оно? Тут пока можно сказать только приблизительно: попасть в течение мира и плыть по нему, как по течению реки. А истинно ли, это близко к другому нерешенному вопросу: когда любят, чего только не видят в женщине; действительно ли замечают тогда недоступное другим, или все это только странная иллюзия?

Затем о людях.

А. В.: Люди новой эпохи, а она наступает, не могут иметь твердых вкусов. Взять, к примеру, тебя, где твои вкусы? Можешь ли ты ответить на вопрос: ваш любимый писатель? Правда, у тебя на полке стоят книги, но какой случайный и шаблонный подбор! Между тем, прежде были люди, которые отвечали не затрудняясь: «Я люблю Плиния Старшего».

Л. Л.: Если бы у меня не было вкуса, мог ли бы я вести четыре года работу редактора в государственном издательстве!

А. В.: Но в конце концов тебя же оттуда выгнали.

Затем снова о деньгах.

А. В.: Мама мне до сих пор простить не может, что в день, когда я выиграл в карты тысячу рублей, а она попросила у меня денег, я дал ей пятерку.

Л. Л.: Тысячу рублей? Когда же это было?

А. В.: Этой осенью. И куда они разошлись, не знаю. Помню, что купил галстук.

А. В. прочел стихотворение без названия, жалобу на несовершенство человеческой природы[78].

Л. Л.: Изумительно, как тут точно и правильно поставленные вопросы остаются в то же время искусством. Оно прекрасно как преломление света. В других твоих вещах бывает, что равнодушие настолько властвует над ними, что они почти перестают быть искусством. Тут же есть особое благородство или изящество. Это элегия. Вначале какой-то стороной напоминает некоторые хлебниковские вещи – «звери, когда они любят…». Но Хлебникову никогда бы не удалось сказать так просто: «Еще у меня есть претензия, что я не ковер, не гортензия».

А. В.: Это стихотворение, в отличие от других, я писал долго, три дня, обдумывая каждое слово. Тут все имеет для меня значение, так что, пожалуй, о нем можно было бы написать трактатик. Началось так, что мне пришло в голову об орле, это я и написал у тебя, помнишь, в прошлый раз. Потом явился другой вариант. Я подумал, почему выбирают всегда один, и включил оба. О гортензии мне самому неловко было писать, я сначала даже вычеркнул. Я хотел кончить вопросом: почему я не семя. Повторений здесь много, но, по-моему, все они нужны, если внимательно присмотреться, они повторяют в другом виде, объясняя. И «свеча-трава» и «трава-свеча», все это для меня лично важно.

Затем поехали к Д. Д., там говорили об общности взглядов.

А. В.: Если некоторые слова у людей совпадают, это уже много; сейчас можно только так говорить.

Л. Л.: Вот я прочел гениальную книгу: «Учение о цветах»[79]. Фауста я не мог дочитать, скучно, а тут все прекрасно.

H. М.: О цветах есть у Лейбница замечательные мысли. Точно не помню, но суть в том, что цвета – это мельчайшие фигуры, треугольнички и т. п. И стекло, не пропускающее определенного цвета, – это просто решетка, неподходящая для таких фигур.

Д. X.: Что же H. М. не расскажет вам открытия, которое он сделал вместе с женой. Они теперь работают как супруги Кюри.

H. М. рассказал, как, взбивая белки в сосуде с инкрустациями, они вдруг заметили, что в другом сосуде на воде появилась такая же рябь квадратиками.

Д. Д.: Не от звука ли это? Звук ведь дает узоры. Проверьте это, меняя сосуды.

Затем спор о бане.

Н. М.: Я примирю вас. Баня моет, ванна очищает посредством осмоса и диффузии. Это совсем другое. О, это великая вещь, две среды, разделенные перепонкой.

Д. X. сообщил, что скоро будет жить в новой комнате.

Н. М.: А как вы устроите ее, полевому или по-пошлому?

Л. Л.: Скажите, Д. X., тяжело Вам оставаться в Вашей левой комнате, когда все уйдут и вы остаетесь один?

Д. X.: Я понял, какую комнату я люблю: загроможденную вещами, с закутками.

Д. Д.: Все люди, очевидно, делятся на жителей пещер и жителей палаток. Вы, конечно, житель пещеры. Самые лучшие жилища – английские квартиры в несколько этажей. Устанешь заниматься в нижней, идешь отдыхать в верхней. Высота ведь дает отдых. Я даже пробовал становиться на стул, прислоняясь к печке, что ж, это было хорошо.

Л. Л.: Это легко выполнимо: делать очень высокие кресла, высотой, скажем, с шкап. Вы приходите в гости, садитесь в кресла и беседуете, как два монарха.

Д. X.: Даже когда в библиотеке достаешь книгу с верхней полки и читаешь ее на лестнице, не спускаясь, это приятно. Было бы удобно избирать высоту положения по теме: когда разговор снизится, оба опускаются на несколько ступенек вниз, а потом с радостью вновь лезут наверх.

Н. М.: Люльки надо, в каких работают маляры, и дергать ее самому за веревку.

Д. Д.: Архитектуру до сих пор рассматривали неправильно, извне. Но ее суть во внутреннем, жилом пространстве. Даже целый город в Средние века был как бы одной квартирой, жилым пространством. Потому улицы в нем кривы и узки. Кто строит комнату себе, заботясь главным образом о проходах? Сейчас же улицы для движения, это не жилое, а мимоходное пространство.

Затем Д. Д. заговорил о романтиках.

Д. X.: Да, вы, конечно, Тик. Я выпил свой чай. Налейте, пожалуйста, чаю бывшему Гете.

Н. М.: А вы слышали о теории, напечатанной в американском журнале? Земля – полый шар, мы живем на ее внутренней поверхности, солнце и звезды и вообще вся вселенная находятся внутри этого шара. Конечно, она совсем небольшого размера, и если мы могли бы ее пролететь по диаметру Земли, мы попали бы в Америку. Ясно, что тяготение при этом имеет радиальное направление от центра шара, оно есть отталкивание.

Д. Д.: Значит, когда мы роем яму, мы пытаемся выйти из нашей вселенной? Вот она, оказывается, пещера, вселенная.

Н. М.: И значит, моя теория распространения света мгновенно неверна.

Д. Х.: Стратостат все поднимался, поднимался и вдруг оказался в Америке. Все, конечно, изумлены: как это могли настолько отклониться от направления, проверяют приборы. А на самом деле просто пролетели насквозь вселенную.

Д. Д.: Что же находится там, за шаром Земли? Совершенно неизвестно?

Д. X.: Где-то на дне океана есть дыра, через которую можно выбраться на внешнюю поверхность вселенной.

Л. Л.: Некоторые глубоководные рыбы иногда туда заплывают, оттого у них такой таинственный вид.

Д. Д.: Нет, это конец вселенной. Она начинается в центре со света, потом, на внутренней поверхности, вода и органическая жизнь, потом все тверже, пока не доходит до абсолютной твердости, за ней уже ничего не может быть.

Н. М.: Как не может быть температуры ниже абсолютного нуля. И как должен быть предел у чисел.

Л. Л.: Так что пространство замыкается Землей. Если открыли бы, что не только размер вселенной, но и размер Земли преувеличивался, да и все время небольшое, скажем, с человеческую жизнь, все происходит за этот промежуток и только проецируется в иллюзорные бесконечные времена.

Н. М.: Есть же такая теория, что все: и события, и другие люди, и его обиды, и прошлое, и будущее – представляется одному человеку.

Д. Д.: Солипсизм? Это тупик, он ничего не объясняет.

Н. М.: Нет, ведь и сам этот человек себе представляется, он свой собственный сон.

Л. Л.: Сон несуществования. У меня было сказано в «Разговоре о воде» – «большому сну снится, что он маленький сон, маленький сон, которому снится большой сон». Большой сон – это мир, маленький – индивидуальность.

У индусов очень разработанная мифология, тысячи разных богов; но все они, говорят, существуют, пока Брама закрыл глаза.

Д. Д.: О дыре в океане, это есть еще в Гильгамеше. «Он доходит, наконец, до подземного царства, встречает там умерших людей. Конечно, он их расспрашивает. И они отвечают: “Здесь не лучше, чем у вас…”». Это, по-моему, лучший эпос – Гильгамеш.

Л. Л.: Индивидуальности как бы зайчики, многократные отражения одного и того же луча. Отсюда и время: описание взаимоотношения большого и маленького миров. Но как оно могло возникнуть?

Н. М.: Да, как оно могло возникнуть?

Д. Д.: Время – это рождение и рост.

Л. Л.: Время – это волна. Но это не объясняет.

Н. М.: Во всяком случае, все теории о времени – четвертом измерении – самые неверные и неинтересные.

Д. Д.: Я прочел роман А. В.[80], по правде говоря, он мне в целом не понравился. Это касание всего и не всегда правильное.

Л. Л.: А. В. говорил, что проза для него таинственна; ему не нравится в его романе бытовой тон. Тон, пожалуй, биографически-протокольный, он во многом возбуждает брезгливость. Но конец романа замечателен.

Н. М.: Я считаю, что проза А. В. даже выше его стихов. Это основа всякой будущей прозы, открытие ее. В этом и удивительность А. В., что он может писать как графоман, а выходит все прекрасно. Недостаток его другой, в том, что он не может себя реализовать.

Л. Л.: Что это значит?

Н. М.: Найти условный знак, вполне точный. Гоголь и Хлебников его, например, не нашли. Все вещи Гоголя, конечно, не то, что нужно было ему написать, они действуют только какой-то своей эманацией. О Хлебникове нечего говорить. Впрочем, я считаю А. В. выше Хлебникова, у него нет тщеты и беспокойного разнообразия Хлебникова. Но Пушкин, Чехов или Толстой реализовали себя. В этом, очевидно, и есть гениальность Толстого: реализовать себя до конца без гения невозможно.

Л. Л.: Я понимаю это так – поставить печать. У Гоголя, я знаю, вы с этим не согласны, такова должна была быть вторая часть «Мертвых душ». Когда читаешь ее, точно всходишь на высокую гору; понятно становится, почему Гоголю казались недостойными все его прошлые вещи.

Д. Х.: А для Н. А.?

Л. Л.: Его поэзия – усилие слепого человека, открывающего глаза. В этом его тема и величие. Когда же он делает вид, что глаза уже открыты, получается плохо.

Д. X.: Гений, который изумительно себя реализовал, – Моцарт.

Н. М. (прощаясь): Этот год был годом безмыслия, плохим годом для нас. Я думаю, в следующем начнется очень медленное оживание.

Л. Л.: Кто-нибудь уж не оживет.

Н. А.: Я заключил договор на переделку «Гаргантюа и Пантагрюэль». Это, пожалуй, даже приятная работа. К тому же я чувствую сродство с Рабле. Он, например, хотя и был неверующим, а целовал при случае руку папе. И я тоже, когда нужно, целую ручку некоему папе.

Л. Л.: Видали наших друзей?

Н. А.: Д. X. и H. М. были у меня. Удивительно, до чего дошло: неинтересно стало даже спрашивать друг у друга, написал ли что-либо. Было скучно, хотя Д. X. говорил много. Веселые они люди, гастролеры.

Д. Д. принес показать гравюры Пиранези.

Д. Д.: У него камни похожи на растения, а растения на камни. Почему камень оживает именно тогда, когда разрушается?

Л. Л.: Недавно я проснулся ночью и лежал без дела и сна в темноте. Знаете, тогда приходят странные мысли. Мне казалось ясным, что насекомые рождаются из психики, из плохих мыслей и чувств, своего рода самозарождение. Камень, толща, разрушаясь, индивидуализируется в растения, деревья. Это, похоже, как если бы кожа человека стала растрескиваться, отдельные ее кусочки поползли, стали жить и производить. Но что заставляло Пиранези рисовать это тогда без конца – тюрьмы, вокзалы, фабрики. Или в мостах и лестницах есть что-то священное, винтовая тайна?

Д. Д.: XVIII век был весь охвачен чувством разрушения и гибели. Вы не представляете себе, какое впечатление, например, произвело тогда Лиссабонское землетрясение[81]. А ведь теперь, конечно, и глазом бы не моргнули.

Затем: О войне.

Д. Д.: Знаете, что больше всего напоминает война? Службу, учреждение. Или, если хотите, она нам ничего не напоминает, потому что длится все время, и сейчас. Такие времена бывают. Если бы вы, например, вдруг перенеслись в Московскую Русь, вы не нашли бы там ничего нового.

Я. С.: Я не понимаю кривизны пространства. Ведь и в нашем пространстве можно начертить и конус, и седло, и яйцо. Или пространство принимается всегда замкнутым? Но это выходит как-то глупо, что наше пространство, скажем, седло.

Л. Л.: Пространство, полагаю я, – это схема достижимости всех возможных переходов или усилий. Так как при построении этой схемы нет никаких особых условий, то она будет однообразной и продолжать ее можно сколько угодно: то есть пространство оказывается всюду одинаково проходимо и бесконечно. По этой схеме и располагаем мы весь мир соответственно тому, как на опыте, – или в проекции опыта, – достигаем мы каждую его часть.

Это о пространстве; теперь о прямолинейности.

Число возможных способов переходов между любыми двумя – началом и концом – не установлено никаким особым условием, их можно считать сколь угодно, то есть бесконечно. Тот способ, при котором требуется наименьшее количество переходов или усилий, чтобы достичь конца, называется прямым, прямой линией. Все остальные сравниваются с ним: степень кривизны есть степень отличия от прямой.

Это о прямой; теперь о фигуре или очертании.

Можно приписать какой-либо части пространства особое условие: некоторые из вообще возможных способов переходов в нем будут невозможны. Тогда получится фигура. Почему, однако, этот показатель невозможности таких-то переходов представим только для одно- или двухмерных частей пространства? Ясно, например, в чем ограничение движений существа, ползущего по поверхности яйца, по сравнению с летающим существом. Но как представить, что и для летающего свободно какие-то пути на самом деле запрещены, хотя оно этого и не замечает?

Я думаю, это можно понять, если вникнуть в то, что такое – охват.

Переходы следуют один за другим, в очередности, в этом суть пространства. Но мы можем их представить зараз, это и будет охват. Он и дает возможность сравнения разных способов переходов. У нас имеется иерархия из трех охватов, мы называем их объемом, поверхностью, линией. Чтобы дать представление о кривизне пространства, пользуются таким приемом: воображают еще один охват, при котором можно было бы сравнивать объемы по кривизне, как поверхности или линии. Я думаю, что такого нового охвата существовать не может. Это лишь фикция, позволяющая математически выразить кривизну пространства.

Но в чем же тогда в действительности эта кривизна? В том, верно, что все возможные для нас способы достижения не исчерпывают всех возможных вообще, могут быть более прямые, то есть непосредственные. Мы не вполне правильно располагаем мир в схеме достижимости.

Так, смутно, представляется мне это дело.

Я. С. не возражал, но оставался грустен.

Я. С. (жалуется входя): Я ощущаю свои три с половиной пуда, и мне это тяжело. Кроме того, я чувствую свои потовые железки. В этом тоже нет ничего приятного.

Л. Л.: Это ипохондрия. Ты сам в ней виноват, ты ее взращиваешь. Разве хорошо перед сном десять раз снимать и снова надевать дверной крючок? Это суеверие. Так не трудно и с ума сойти.

Я. С.: Ты был бы прав в своих упреках и мог бы смеяться надо мной, если бы я десять раз надевал дверной крючок. Это было бы, конечно, суеверие. Но ведь я делаю это восемь раз. Не можешь же ты требовать, чтобы я был так легкомыслен, что бросал вызов судьбе, садился, как безумный, в трамвай, сумма цифр которого составляет или делится на девять?

Затем: О богатстве.

Я. С.: Где принцесса? Где моя принцесса, куда она затерялась? Декарт имел такую принцессу, он преподавал ей науки и за это имел приличное содержание и не нуждался в деньгах[82]. А я? Если встретите принцессу, непременно передайте, что я с нетерпением жду, когда пригласит меня к себе в преподаватели.

Л. Л.: Но, Я. С., Декарт много знал, он мог преподавать. А ты, что ты знаешь?

Я. С.: Ерунда, Декарт тоже не любил читать и был лентяй. У него была мечта: вставать поздно. Единственное его преимущество: школа ему дала больше знаний, чем нам с тобой.

Л. Л.: У него были прирожденные способности к математике.

Я. С.: Я вроде того ребенка, который заметил, что король гол. Это, кажется, моя специальность – быть таким ребенком. Теорема Вейрштрасса – если дан интервал с бесконечным количеством точек, хотя бы одна из них должна иметь бесконечное количество соседств. Это звучит торжественно, а если пересказать просто, получится тавтология. То же и с Кантором[83]. Единственная математическая наука, которая не производит такого впечатления, это теория чисел. Таблицы H. М. действительно удивительны, в них заключены все правила теории чисел. А я нашел, что если к числу прибавить девять, сумма цифр не изменится.

Л. Л.: Есть игра – складывать пальцы по-разному, чтобы на стене получались всякие тени. У тебя такое же отношение к математике. Что ни проделаешь с числами, всегда что-нибудь получится; это, конечно, любопытно. Можно, например, перемножать номера телефонов. Но ты к тому же любишь еще ниспровергать. Быть тебе в математике шлиссельбуржцем Морозовым[84].

Я. С.: В математике и музыке ты ничего не понимаешь, я к этому уже давно привык.

Л. Л.: H. М. привесят жернов на шею за то, что он соблазнил одного из малых сих. Брось математику, Я. С.! Разве мало других наук? Например, география…

Я. С.: Отстань.

Затем: Об открытиях и способе писания.

Я. С.: Когда-то полет имел большой и непонятный нам смысл. Чем кончилось? Тем, что, – как ты сам сказал, – полетел глупый человек.

Л. Л.: Это сказал не я, это сказал однажды Н. А.

Я. С. (с неудовольствием): Ну, все равно, пускай это сказал я. Но почему так получилось? И этот конец не случаен. Так будет, верно, и с иерографией, которой занимались мы так же неудачно, как Лейбниц. Среди великих мыслей, которые все время преследуют человечество, число их ограничено и невелико, имеется и арифметика вестников. Я говорю о расположении точек, оно принадлежит к действительно существующим вещам. Но об этом в другой раз.

Л. Л.: Райты были последними нетехническими воздухоплавателями, это придает им возвышенность. Тут разница между открытием и изобретением. Открытие – это рождение глаза из света.

Я. С.: Есть разные виды гения. Леонардо да Винчи, например, никогда ничего не кончал. И хотя это считается недостатком, ясно чувствуется, в этом была и его ценность. В этом смысле я сходен с ним. Рафаэлю, верно, стоило кистью мазнуть, и получалась картина; а тому нужно было лет пятнадцать. Но выходило никак не хуже.

Л. Л.: Под гениальностью подразумевают очень разное: особую живучесть, производительность, или работоспособность. Она, например, эта сила хватки, ощущение жизни и неугомонность, была, судя по разговорам Гете, у Наполеона. Затем особые способности, своеобразие, дающее человеку новый угол отношения к миру, как бы расцвет его с неожиданной стороны. И наконец, особое проникновение. Здесь, наоборот, получается удивительное однообразие, и совпадения для людей разных времен и народов. Если бы таких людей собрать вдруг вместе, они бы почувствовали сродство и знали бы, о чем говорить.

Я. С.: Не надо писать больших вещей, это предрассудок. У Лейбница всего две больших вещи, и обе скучные. Как раз по этим вещам называют его рационалистом, пишут о нем в учебниках по истории философии. Обе полемические, одна – против Локка[85], и это уже смешно, когда человек за всю жизнь написал две большие вещи, а обе полемические. Настоящие же мысли, гениальные, в его маленьких вещах, страницы на две, на четыре. Почему так?

Л. Л.: Я думаю, тут разница между записью и разговором. У индусов этому делению соответствовало в сочинениях суть и комментарии. Первое – открытие, то, что увидел этот человек и мог сказать только он. Второе – следствие, разъяснения и приложения, они могут со временем меняться. Им помогало в таком делении то, что они, кажется, еще не имели письменности, а память нельзя перегружать. Так же как будто поступают и математики. Их основные работы коротки, в несколько страничек, а учебники толсты. Но разговор недолговечен, это кружение и разведка. Но запись – это объективное, в мир входит нечто новое, такое же как минерал или растение: тут нужна сдержанность.

Л. Л.: Почему-то у всех образцов имеются неприятные стороны. У Платона то, что разговаривают всегда горшечники, сапожники и гимнасты, и все стараются друг друга переспорить. У Шекспира выражения вроде – пусть лопнут мои легкие! В Библии назойливые повторения, описания зданий с обязательным обозначением строительных материалов и количества локтей.

Н. А.: Быть бы Я. С. еврейским начетчиком, а он сбился с пути и оттого тоскует.

Л. Л.: Его женили бы тогда шестнадцати лет, так что ему не нужно было бы об этом думать. Жена бы работала, а он предавался мудрости и пользовался почетом и уважением.

Затем: О возрасте.

Л. Л.: Старость не значит дряхлость. Некоторые способности, например аккомодация хрусталика, ослабевают уже с самого детства. Но какие-то глубокие способности не слабеют, а расцветают с возрастом. Поэтому люди, которые не стареют, ничтожны и противны. Таков, например, критик Ч. Дряхлость же – это самоотравление плохой жизни. Иные старики как бы отбросы собственной жизни, яд своих прошлых незавидных поступков. Других испытание старостью обличает иначе. Это те, кто не делали ничего плохого, потому что, по сути, ничего не делали. Такие старики имеют ложно светлый вид, они незаметно и легко истлевают. Глаза становятся глупыми, прозрачными, за ними ничего нет. Тело как легкая шелуха, дунешь на нее – она разлетится и не останется от нее и следа, как будто человека никогда и не существовало.

Таблица возрастов,

составленная Н. А. вместе с Л. Л.

От 0 до 10 лет – младенец

От 10 до 20 лет – дитя

От 20 до 30 лет – отрок

От 30 до 40 лет – юноша

От 40 до 50 лет – молодой человек

От 50 до 60 лет – зрелый муж

От 60 до 70 лет – в самом соку

От 70 до 80 лет – пожилой

От 80 до 90 лет – старик

От 90 до 100 лет – глубокий старик

От 100 до 110 лет – на склоне лет

От 110 до 120 лет – маразматик

От 120 до 130 лет – при смерти

От 130 до 140 лет – агоник

От 140 до 150 лет – при последнем издыхании.

Т. А.: Но ведь нормальная длительность человеческой жизни семьдесят лет. Так, например, считают немцы.

Н. А. (возмущенно): Немцы! У них вообще сплошное безобразие. Там, например, Тельман сидит уже который месяц в тюрьме. Можно ли это представить у нас?.. А деревья живут очень долго. Баобаб – шесть тысяч лет. Говорят, есть даже такие деревья, которые помнят времена, когда на Земле не было еще деревьев.

Л. Л.: А щука? Почему ваши предки не завели себе щуки? У вас в аквариуме плавала бы фамильная щука, напоминая вам о всех живших до вас Агафонах.

Н. А. (взглянув себе на ноги и заметив на коленях заплаты): Когда буду богатым, заменю эти заплаты бархатными; а посередке еще карбункулы нашью.

Т. А.: Много вам нужно в месяц, чтобы не нуждаться в деньгах?

Н. А.: Тысячу. Первые шесть месяцев жил бы на пятьсот, чтобы выплатить долги, а потом бы в свое удовольствие.

Т. А.: Вы ведь и сейчас живете, не плачете.

Н. А.: Как сказать, иной раз и зарыдаешь, когда отовсюду разом поднажмут платежи, а платить-то нечем. Ну, впрочем, чего мы заговорили об этом…

А. В. жаловался, что его при распределении пайков обошли.

А. В.: На паек мне наплевать, он мне не нужен, но это значит, что ко мне до сих пор особое отношение, ничего не забыто. А ведь Д. X. дали. Почему? Мне ставят в упрек стихи без подписи в журнале. Но они большей частью не мои. Я это сказал.

Л. Л.: Сегодня не дали, завтра дадут.

А. В.: Д. X. недавно опять выкинул штуку, без всякой причины был со мной груб. Объясняют, что это у него от нервности. Но почему эта нервность вдруг пропадает, когда он имеет дело с более важными людьми? Ты говорил когда-то: если бы тебе вдруг пришлось стать курьером и лакеем и я бы тебя встретил, я бы сделал вид, что с тобой незнаком, не подал руки. Я готов против этого всегда спорить. Но Д. X. действительно расценивает людей по чинам. Правда, чины эти не общепринятые, а установленные им самим. Но это все равно. А раз так, я могу спросить, не я ли по чину выше?

Л. Л.: Перемены отношений действительно происходят, но дело в другом. Связи, соединявшие нас, несколько человек, распадаются. Найдутся другие связи, но уже совсем не те, просто по сходству профессий или быта…

А. В. сейчас это не интересовало. Ему сейчас важно было только то, что касалось его самого. Он говорил обиженно, но, впрочем, без всякой злонамеренности. Просто припадок сентиментальности по отношению к самому себе. И он искал сочувствия. Под конец он смягчился.

А. В.: А знаешь, Д. X. однажды при дамах начал вдруг снимать с себя брюки. Оказывается, он нарочно пришел для этого в двух парах брюк, одни поверх других.

А. В. (прощаясь): И зубы у меня как клавиши, на какой ни нажмешь, больно.

Д. Д.: Конечно, лучший век для жизни был XIX. Короткий промежуток в истории, он, может быть, не повторится, когда человека, считалось, надо уважать просто за то, что он человек. Тогда к этому так привыкли, что думали, так будет продолжаться вечно.

А. В.: А наука того времени?

Д. Д.: Она не определяла жизни. Дарвинизм, борьба за существование, а в жизни суд присяжных, последнее слово подсудимому, постепенная отмена смертной казни. Но наука показывала: что-то подгрызает корни этого века.

Л. Л.: В конце прошлого века и в начале нашего часто в книгах, в тексте или на полях писали слово «sic» с восклицательным знаком. Почему?

Д. Д.: Это у русских меньшевиков. Оно обозначало непомерную гордыню и сектантское всезнайство, при котором все кажется так ясно, что иное мнение считается своего рода умственным уродством. Короче говоря, «sic» означало: кто не согласен – дурак.

Л. Л.: Теоретические бесноватые. Они напоминают христиан времен апостолов, которые, ни капли не смущаясь, глаголали на всех существующих и не существующих языках.

Я. С. прочел «Признаки вечности»[86]. Эта вещь написана по поводу неудавшейся попытки Я. С. бросить курить. Она понравилась Д. Д.

Д. Д.: Прежде были рассуждения и философские системы. А теперь просто регистрация увиденных вещей. И это убедительнее.

Я. С.: Да, я уже давно не могу читать философских книг, неинтересно.

Затем: О стиле в математике.

Я. С.: Я понял, что значит метод в математике: это – стиль. Таких стилей было немного, по числу великих математиков. И может даже быть такой великий математик, который не сделал никакого другого существенного открытия, кроме открытия нового стиля. Не таков ли H. М.? Я же лишь философ, зашедший по пути в математику; такой может сделать и открытия, но все-таки не он настоящий правитель математики.

Л. Л.: Я могу только сказать – цифры, или, иначе, системы счисления, – это тот мостик, на котором происходит встреча человека с числом.

У Д. Д. встретился Л. Л. с П.[87] Тот излагал свою теорию сказки. Все волшебные сказки – варианты одной основной с семью действующими лицами и точной цепью эпизодов. Вот эта цепь:

Отец отлучился; запрещение что-то делать.

Это все же делают.

Появляется соблазнитель или похититель; беда.

Прощай, отчий дом! Герой едет исправить беду.

Встреча с неизвестным существом; испытание.

И тот дарит ему подарок в путь.

Подарок указывает дорогу.

Поединок с врагом.

В поединке герой получает отметину – печать.

Добыча похитителя возвращена; теперь скорее домой!

Погоня!

Дома никто не узнает его.

Самозваные герои оспаривают его подвиг; состязание с ними.

Печать случайно открывается и свидетельствует.

Второе рождение героя.

Свадьба и царство.

Таким образом, по близости любой сказки к этому образцу можно судить о ее возрасте. Сходство же сказок, конечно, не от заимствования, а от того, что все они порождены одним отношением к миру.

Л. Л.: Вы считаете это только законом волшебных сказок и даже именно этим отличаете волшебные сказки от всяких других. Но не есть ли это основа вообще всех мифов, обрядов, сюжетов, от диккенсовских романов до американских кинокомедий? Те сказки, которые не причисляются к волшебным, отличаются, по-моему, лишь тем, что в них исчезло ощущение страха, это усохшие сказки. Так, по крайней мере, мы судим непосредственно. И разве произведения Гоголя не сказки?

П. не согласился. Он боялся утерять разграничение, право на научность. Однако он сказал, что в «Книге мертвых» в точности те же действующие лица, сюжет и смысл.

Л. Л.: Но в чем же этот смысл, в чем ключ сказки?

П.: Совсем кратко. Все, что разыгрывается в сказке, разыгрывается в душе; но это не представляемые, а действительные приключения. Никаких рассуждений и иносказаний в сказке нет, все точно и конкретно. И ее герои – души. У человека по древним верованиям всех народов много душ. Сколько именно? По одним сообщениям, четыре, по другим – семь, девять. Разница, наверное, оттого, что путешественники-исследователи плохо понимали туземцев, что они хотят сказать… Чтобы душе достичь цели, ей надо пройти через беды, разрешить точно поставленные задачи, получить коня или птицу, сразиться со змеем, добыть золотоволосую царевну и т. д. Только тогда она находит то, что ищет, что ей нужно. Что именно? Кажется, себя. В «Книге мертвых» душа всегда говорит «я – Озирис», но странствует как раз потому, что ищет Озириса.

Так говорил П. Но в голосе его не было уверенности. Может быть, он не верил в то, что говорил, и в другой раз объяснял бы иначе.

Л. Л.: Почему у царевны золотые волосы?

П.: Золото – свет, царевна помечена светом.

Л. Л.: Субъективного не существует, всякая ассоциация – признак действительного сродства вещей, и на ассоциации и метафоры нельзя ссылаться, их следует объяснять, сводить к действительным связям. Вы говорите: золото – свет. Фрейд говорит: золото – кал, деньги. Разбираясь в значениях слов, я заметил, что красное и черное – варианты одного и того же, руда – это и ископаемое, кровь и зола. Так же: черное и чермное, две вариантные формы одного слова. Почему так? Цвет внутренности, разрыв вглубь, порождение мрака. А что означает змей?

П.: Это мне кажется понятным. Змей наиболее физиологичен, ползает на брюхе и не может подняться. Он становится еще страшнее, когда у него отрастают крылья.

Л. Л.: Змей – это обнаженный желудок, поглощение. Червь и чрево – варианты одного слова. Возможно, что всякий ужас есть ужас перед неопределенным. Ведь в этом и есть уничтожение: потеря своей определенности. Ужас поглощения, всасывания, головокружение перед зыбью, отвращение к топи, дрожащему желе, медузам, касторовому маслу, вшам, клопам, паукам и т. п. К тому же и движения змеи не прямолинейны, они зыбки, извилисты или, иначе, лукавы… А почему в сказке три сына?

П.: Утроение – закон сказки. Может быть, три при первоначальном, очень ограниченном, счислении значило просто: много.

Л. Л.: Вряд ли была эпоха такого счисления. А если бы была, то в другие эпохи «много» поочередно означалось бы двумя, четырьмя, пятью и т. д. В чем же преимущество трех? Я думаю, три обозначает в сказке «все», исчерпывающую полноту. На это оно имеет некоторое право. Когда «все» познается, т. е. делится, оно делится непременно на три части: устанавливается разность, а разность есть отношение двух вещей, при котором само отношение разности становится третьей вещью. Само тело человека построено по этому принципу: оно симметрично и имеет туловище… Да, и костяная нога, и лес, и волосы – все имеет свое значение. И меня всегда занимало составить алфавит вещей с их значениями. Ведь в вещах нет ни символов, ни аллегорий. Но сами они кристаллизации мировых принципов. Так, крик не имеет никакого постороннего значения, но он выражает боль. Поэтому к мифам надо подходить не как к ошибкам, а как к правильным наблюдениям.

Д. Д.: Существует очень много теорий, объясняющих, как и когда могла быть придумана Библия. Тураев[88] же принял ее просто за правильный исторический источник, и это оказалось самым плодотворным.

Л. Л.: И еще, не надо гоняться за доказательствами. Это только иллюзия, достоверность от них не увеличивается. В самом деле, что такое доказательство? «То, что я говорю, вполне соответствует тому, что вы признали за правильное прежде». Но это прежде признанное совсем недостоверно и новое может ему противоречить. Лучше сказать: «Я вникнул и увидел, что это так; вникните и вы».

Л. Л.: Разговоры Гете с Эккерманом[89] несравненно приятнее и интереснее тех, что я записываю. В них нет претенциозности и отвлеченности. Потому что оба они работали, и разговоры не подменяли им работы, помогали ей. Величие Гете, конечно, не в знании каких-то особых тайн, а, наоборот, в его обычности. Он ясен духом, как всякий добросовестно и бескорыстно работающий человек. Как благородно, когда люди работают свободно и скромно. На них приятно тогда смотреть. Гете умел выбирать для исследования такие области, где не требуется специальных знаний или способностей. Он внимательно слушал, что говорила природа. И поэтому он вобрал в себя два столетия, XVIII и XIX, а своим учением о цветах зашел еще дальше. В этом, а не в его одаренности, главное его величие. Пушкин был, вероятно, одареннее Гете. И у Гете была своя ограниченность. Но он сумел стать в правильное положение, так что само время, как прилив, приносило ему свои ценности. Его разговоры производят впечатление разговоров в раю. Мы же неблагополучны и скудны.

Т. А.: Существуют традиционно признаваемые великие люди, между тем не все из них действительно великие, есть и обыденные. Как определить разницу между величием и обыденностью?

Л. Л.: Для этого нет нужды знать, тут часто можно судить по одной фразе. Отбор же и оценка в науке так же случайны, как и в искусстве. Жизнь предъявляет очень смешанные практические требования, только время их очищает. А говорить о великих людях с каким-то особым благоговением, это просто бесплодно.

Д. Д.: Вы знаете, что умер Андрей Белый?[90]

Л. Л.: У него был талант, но дряни в нем было еще больше, чем таланта.

Н. А.: Единственная вещь, которую можно читать, это «Огненный ангел». Да и то она не его, а Брюсова.

Затем: О национальных типах.

Л. Л.: У меня странное впечатление, что все чистые национальные типы похожи друг на друга. Чистокровный немец похож на чистокровного русского.

Д. Д.: Знаете, кто очень похож на русского крестьянина? Я нарочно смотрел в этнографических атласах: австралиец. Такой же бородатый мужичок.

Н. А.: Некоторые находят, что у меня профиль и фас очень различны. Фасом я будто русский, а профилем будто немец.

Д. X.: Что ты! У тебя профиль и фас так похожи, что их нетрудно спутать.

Н. А.: Чистые типы – это основа; помеси, даже конституций, – это дурное человечество.

Л. Л.: Я думаю, что чистые типы не где-то в прошлом, а образуются во все времена. Смешение дает гораздо больше браку, но зато изредка особо ценные экземпляры.

Затем: О созвездиях. Затем: О блохах.

Д. X.: Моя бывшая жена имела удивительную способность. В любой момент она могла залезть рукой себе за пазуху и вытащить оттуда несколько блох. Больше таких людей я не встречал. Меня самого блохи кусают не так часто. Правда, крупные блохи. Откроет дверь, откинет одеяло и ляжет на постель, так что мне почти нет места…

Тут же Д. X. сообщил, что у него живет канарейка, которую он кормит своими глистами.

Затем Д. X. рассказал историю исполнения одной из вещей Гайдна[91], когда музыканты один за другим задувают свечи, складывают инструменты и уходят. Затем – историю сторожа скотобойни, сломавшего руку[92].

А. В.: Новгород мне понравился. Компания, вопреки ожиданию, оказалась хорошей. Это привело меня к теории, что плохих людей вообще нет, бывают только обстоятельства, при которых люди неприятны.

Л. Л.: Удобная теория.

Затем: О Я. С.

А. В.: Он пишет теперь так, что трудно высказать об этом мнение. Нельзя возражать, так же как о стихах или рассказах нельзя сказать, верны они или не верны.

Л. Л.: Просто мы слушаем друг друга без внимания. Искусство воспринимается на слух, а для оценки мысли нужно напряжение, для которого мы ленивы. Но даже и так о вещах Я. С. можно сказать, хороши они или нет, а это признак, правильны ли они.

А. В.: «Признаки вечности» мне нравятся. Но я не согласен, что время ощущается, когда есть неприятности. Важнее, когда человек избавлен от всего внешнего и остается один на один со временем. Тогда ясно, что каждая секунда дробится без конца и ничего нет.

Л. Л.: Когда нет событий, ожидания, тогда и времени нет; настает пауза, то, что Я. С. называет промежутком или вечностью, – пауза, несуществование. Это кажется странным: разве можно перестать существовать и потом вновь существовать? Но ведь тут много сторон, в одном существование прекращается, в другом отношении продолжается. Ожидание – это участие в токе событий. И только тогда есть время.

А. В.: Я. С. говорит – при ожидании неприятного.

Л. Л.: Да, потому что тогда есть утрата и сопротивление событию. А при приятном сливаешься с событием, отдаешься ему. Поэтому, например, при восторженном слушании музыки невозможно сказать, сколько прошло времени. Воздушный шар парит по ветру, поэтому он не чувствует движения, для него ветра не существует. Поезд же чувствует движение по толчкам, по тряске. Есть как бы две волны: волна человека и волна мира. Когда волна человека совпадает с волной мира, настает то, что Я. С. зовет промежутком или вечностью (он это заметил в кратком освобождении от уроков, в курении). Когда же не совпадает, тогда существование, сотрясение, время. Но есть, очевидно, еще третье соотношение, когда происходит перекидывание из одних сторон существования в другие, разрешаемое совпадениями разных волн; это качание – игра со временем, ритм… Следует только иметь в виду, что волна мира кажется нам движущейся потому, что мы глядим на нее с другой волны: саму по себе ее движущейся нельзя назвать так же, как и волну самого человека.

А. В.: И несмотря на все рассуждения, время стоит несокрушимое, все остается по-прежнему. Мы поняли, что время и мир по нашим представлениям невозможны. Но это только разрушительная работа. А как же на самом деле? Неизвестно. Да, меня давно интересует, как выразить обыденные взгляды на мир. По-моему, это самое трудное. Дело не только в том, что наши взгляды противоречивы. Они еще и разнокачественны. Считается, что нельзя множить апельсины на стаканы. Но обыденные взгляды как раз таковы.

Л. Л.: Почему же теории о времени не убедительны, не могут поколебать ничего. Потому что время прежде всего не мысль, а ощущение, основанное на реальном отношении вещей, нашего тела, в широком смысле, с миром. Оно коренится в том, что существует индивидуальность, и чтобы выяснить, что такое время, надо произвести реальные изменения, попробовать разные его варианты. Это возможно, так как мы действительно по-разному воспринимаем время при разных физических состояниях. Но Я. С. предпочитает не делать этого, а удовлетворяться тем, что он заметил, намеками. Это импрессионизм.

А. В.: Это может дать результаты.

Л. Л.: Да. Главное, надо понять, что существование и несуществование относительно. Существовать – это значит просто отличаться. Поэтому и может быть: отличается (существует) по отношению к этому, но не отличается (не существует) по отношению к тому. А прежде они не входили в круг исследования, принимались за незыблемые данные. Несуществование казалось собственно какой-то иллюзией, о нем ничего нельзя сказать. Они представлялись наподобие скалы и пропасти за ней. На самом же деле, зыбь и пена над ней.

Я. С.: Прежде говорили – жалко умереть в восемнадцать лет. Я этого не понимаю. Чего жалко и почему жалко в восемнадцать лет, а в восемьдесят не жалко или не так жалко? Жалели, верно, красивой жизни, чтения газет по утрам, посещений театра, комфорта, знакомства с женщинами. Умер молодым, а мог бы еще столько раз пойти в театр, узнать столько новостей, которые будут напечатаны в газете. Но все это нелепо. Красивой жизни не существует. Внешним признаком этого служит отсутствие интереса к женщинам. Сейчас даже непонятно, как это было вокруг женщины столько насочинено.

Л. Л.: Есть неистребимое чувство, что в мире имеется какая-то тайна. Распускание цветка прекрасно, и жалко его не увидеть. То же и о человеке. Нехорошо умереть, не выполнив ничего. Неизвестно, есть ли у нас предназначение или нет, но чувство этого и связанной с ним ответственности есть. Даже когда умирает молодое животное, жалко.

Я. С.: Разговоры о предназначении – пошлость. Тайна мира? Если она есть, тогда нечего жалеть, что тут чего-нибудь не увидел. А если нет, тогда нет и прекрасного, не на что смотреть. Знаете, Гейне рассказывает: он стоял как-то с Гегелем и, указывая ему на звездное небо, сказал: «Оно прекрасно». Гегель мрачно ответил: «Дыра». Так все в этом случае должно вызывать лишь страх, вернее – безразличие[93].

Л. Л.: У тебя подход к таинственности мира слишком коммерческий. Это не страховая премия.

Я. С.: А у тебя либеральный, не точный способ рассуждения. Еще Кант говорил, надо иметь решающий критерий. Например, идти или не идти в театр, тут, пожалуй, можно и не задумываться. Но предать или не предать друга, каждый задумается. В последнем Кант, впрочем, как мы знаем, ошибался. Но критерий надо иметь, и у меня он есть: спрашивать, как это меня касается. Это единственный способ не потерять реальности. Распускание цветка, например, меня касается, а теория условных рефлексов нет. У тебя же такого критерия нет. И тут А. В. имеет перед тобой преимущество. Он ощущает неблагополучие мира, а ты нет…

Я. С. (уходя): Когда разбогатею, куплю себе мула, буду разъезжать на нем по городу.

Л. Л.: Вы очень удачно показываете, как H. М. застегивает пальто. В чем тут дело?

Д. X.: Только в том, что он застегивает пуговицы обеими руками. Наш гений вообще со странностями. Вы не поверите, но, честное слово, он до сих пор не умеет узнавать по часам время.

H. М.: Странно все же, что Я. С. еще что-то думает, мы об этом уже давно забыли. Писать для самого себя – все равно что острить наедине с собой, не смешно. Нужно иметь людей, в расчете на которых пишешь. Скольких? Немного. Достаточно, может быть, двух, трех. Но их нужно иметь непременно.

Д. Д.: У Пушкина было всего несколько таких читателей, особенно к концу его жизни. Число их постепенно убавлялось, их вытесняли из жизни. Но они были связаны общими вкусами. Я так объясняю ненависть Пушкина к Александру I: он считал его человеком своего круга, который должен был оказаться защитой и покровителем, но изменил. Николай I другое дело: тот был чужд и с ним возможна была простая коммерческая сделка.

H. М.: Гоголю не для кого было писать в его последние годы, это ясно чувствуется.

Затем: О китайских вещах.

H. М.: Они прекрасны. Обычно очень ценятся древнеегипетские вещи, и они действительно хороши; но по сравнению с китайскими они грубы, как шероховатость телеги по сравнению с лакированностью автомобиля.

Л. Л.: А откуда пошло умение палехских мастеров?

Д. Д.: Я думаю, хотя не имею доказательств, что оно пошло тоже из Китая. Палех на Волге, а у Древней Руси была большая торговля с Персией и другими восточными странами.

H. М.: То искусство кончилось. Современные японские вещи все равно что германская дешевая продукция.

Затем: О магометанстве.

H. М.: Для меня оно загадочно. Ведь у него нет никакой идеи, это бездарный плагиат других религий. И однако оно распространилось и до сих пор держит власть.

А. В.: Мне говорил Я. С. с некоторой стыдливостью: «В 30 или 31 год каждый человек переживает кризис, задумчивость половины жизни. Недавно я думал о моих друзьях и пришел к заключению, что, говоря термином Кантора, их можно обозначить нулевым множеством».

Л. Л.: Он так самолюбив, что боится даже себе признаться в этом.

А. В.: Я думаю, ему очень важны отзывы о его вещах, хотя он и не показывает этого.

Л. Л.: Мы сейчас недаром чаще чем «хорошо» говорим о чистоте, правильности или точности. В каком бы роде ни писал, но всегда должна быть твердость, власть вещи, независимо от того, готовы ли ее встретить приветливо или нет. Между тем в вещах Я. С. еще много такого, что рассчитано на сочувствие, не непреложно.

Затем: О мгновении.

А. В.: Расстояние измеряется временем. А время бесконечно дробимо. Значит, и расстояний нет. Ведь ничего и ничего нельзя сложить вместе.

Л. Л.: Почему ты решил, что мгновение бесконечно мало? Свобода дробления, это значит, мгновение может быть любой величины. Они, верно, и бывают всякой величины, большие и малые, включенные друг в друга.

А. В.: Если бы это было так, тогда понятно, почему, как ни относиться ко времени, нельзя все же отрицать смены дня и ночи, бодрствования и сна. День – это большое мгновение.

Л. Л.: Примечательные состояния: ясности, дальности, значительности, смущения, примирения.

Ясности. Оно наступает внезапно, без причин и полно сдержанной и огромной радости. Все прекрасно, видно особенно ясно и доставляет удовольствие смотреть на все. Ощущение, как будто находишься среди бесшумно и точно работающих механизмов; либо в чистом, выстланном кафелем бассейне, где течет вода и не спеша происходят непонятные тебе события.

Значительности. Когда какая-либо обыденная картина, – беседа людей в другой комнате, которую наблюдаешь через открытую дверь, – вдруг кажется страшно важной, имеющей особый смысл. Люди и вещи встают как живой иероглиф.

Смущения. Это отдаленность от собственной индивидуальности. Можно пояснить сном: иногда видишь, тебя преследуют, нагоняют, сейчас нанесут удар; но в самый страшный момент начинаешь чувствовать, что этот бегущий собственно не ты, все более и более не ты, и страх исчезает. Вроде этого и в жизни. Удивление перед самим собой, что вот существует такой с фамилией, наружностью, поступками, судьбой, – и он имеет к тебе отношение, это ты. Озадаченность такой нелепостью и чувство, что вот-вот поймешь, в чем здесь путаница.

Наконец, примирения. Оно наступает после неприятностей и волнений. Это минуты покоя, разбитости и умиления. Состояние банкрота, которому кажется, что он беседует с Богом. «Мой милый, мой любимый, – говорит Бог. – Я мучаюсь вместе с тобой всеми твоими мучениями. Я проделываю всю твою жизнь с тобой». – «Но как же, – говорит банкрот, – или Ты не всемогущ, или Ты сам так устроил, зачем?» – «Не надо говорить об этом, – отвечает Бог, – этого тебе все равно сейчас не понять».

Д. X. и Л. Л. говорили о пытках.

Л. Л.: Это то, с чем никак невозможно примириться, что не умещается ни в какой философской системе. Между тем чудовищная жестокость существует, и, когда говорят «азиат», подразумевают именно эту жестокость. Очевидно, лишь очень небольшая часть человечества лишена в некоторой степени ее, для остальных это обычное дело.

Д. X.: Есть русская жестокость, еще хуже «азиатской». Она тем страшнее, что какая-то бестолковая, почти добродушная и легко сменяется жалостью и слезами, тоже не имеющими никакой цены.

Л. Л.: Разве вы лишены патриотизма?

Д. X.: Да. Из всех народов я ненавижу русских и японцев. Пусть их пропадают. Мой патриотизм всего-навсего петербургский.

Я. С. встретил гостей радостно. Он вынул тетрадь с математическими таблицами и стал показывать что-то Н. М.

Н. М.: Я думаю, не поступить ли в университет на математическое отделение. Знаете, это хорошо, пройти математику досконально, без цели.

Я. С.: В университет? Но ведь вам же придется пройти массу ненужного и неинтересного.

Н. М.: Я прежде сам так думал. Но теперь мне кажется, что в математике нет неинтересного.

Я. С.: Так ведь можно изучать самому.

Н. М.: Это не то, вы не будете среди людей, которые этим занимаются. Не будет уверенности, что вы в курсе. Да и действительно вы не будете в курсе, потому что не будете участвовать в разговорах. Вы окажетесь провинциалом. Так же как в литературе печатаются только знакомые редакторов, так и в науке могут работать только те, кто связаны между собой, входят в группу. Пришлите по почте что угодно в любой журнал, этого даже не прочтут. Все люди ленивы. Так и должно быть.

Л. Л.: Обыкновенная дорога в науке самая правильная. Только она дает право на открытие. Об этом праве не говорят, но оно имеет непреодолимую силу. Это закон экономии внимания: выслушивают только тех, о которых известно, что они хоть знают, что было сделано в этой области до них… Но все же вы, H. М., в университет, конечно, не поступите…

H. М.: И Л. Л. было бы с кем поговорить, если бы он был в университете. А так, с кем ему говорить о его теории слов? Но его слушали бы лингвисты, только если бы Л. Л. сам стал лингвистом.

Л. Л.: И все же есть случай, я думаю, когда можно работать одному. Это когда науки, в которой работаешь, еще нет, ты сам ее создаешь. Тут нет фундамента, на котором ты строишь, значит, и нет владельцев этого фундамента.

Я. С. налил немного водки и выпил без закуски. Потом он прочел свои вещи: о точках и об окрестностях вещей[94].

Л. Л.: Мне не нравится математизированный стиль, стремление заключить в формулы. Точнее от этого не становится, а чувствуется какое-то самодовольство; вот как чисто сделано и лаконично, а если трудно понять, так мне дела нет до читателя.

Н. М.: Нет, формулы, по-моему, правильный путь. Я. С. мешает поэтичность. Науку и искусство не спутать. «На холмы Грузии легла ночная мгла»[95] действует неизвестно чем; наука же действует непрерывным сообщением нового, занятностью… В математике интересно то, что тут есть какая-то автоматичность. Математика там, где операции могла бы делать и машинка: почему-то это привлекает.

Я. С.: Как ни написаны вещи, которые вы прослушали, но в них указано то, чего прежде не замечали. Дано, например, определение несуществования и его различных видов. Вы же этого не заметили.

Н. М.: Если так, тогда это написано плохо. Надо писать так, чтобы было заметно. Во Франции редакторы газет проверяют фельетоны, читая их извозчикам. Это правильно. Надо писать так, чтобы было понятно прачкам.

Затем: О людях.

Н. М.: Почему вы, Я. С., не любите Н. А.?

Я. С.: Люди делятся на жалких и самодовольных. В Н. А. нет жалкого, он важен, как генерал.

Н. М.: Это неверно. Разве не жалок он со всеми своими как будто твердыми взглядами, которые он так упрямо отстаивает и вдруг меняет на противоположные, со всей своей путаностью?

Я. С.: А Д. X.?

Н. М.: Он – соглашатель, это в нем основное. Если он говорит, что Бах плох, а Моцарт хорош, это значит всего-навсего, что кто-то так говорит или мог бы говорить, и он с ним соглашается… Я же не соглашатель, а либерал. Это значит, у меня нет брезгливости к людям и их мнениям.

Л. Л.: Но вы их не уважаете.

Н. М.: Да, пожалуй. На склоне лет я с ужасом замечаю, что характер у меня плохой, может быть от дурного воспитания. Да, я плохо отношусь к людям.

Л. Л.: И капризно. В вас нельзя быть уверенным, в любой момент вы можете без причин проявить грубость. Вы относитесь к людям неровно – либо презрительно, либо верите в их авторитет, как женщина. И никогда не известно, где граница вашего самоволия.

Н. М.: Если бы можно было убить без всяких неприятностей для себя, чтобы избавиться от забот и нужд, я бы это сделал.

Л. Л.: Так как вы этого никогда не пробовали, то, очевидно, это лишь слова.

На прощание Я. С. сыграл две вещи Баха.

Н. А. и Л. Л. беседовали за пивом.

Н. A.: H. М. все ходил по гостям, а в последние дни даже это прекратил. Уехал он в грустном настроении с двумя рублями денег на почтовом поезде. Не понимаю, что с ним делается. Нужно же иметь волю не поддаваться и чем-то интересоваться.

Л. Л.: Не у всех одинаковая выносливость. А как Д. X.?

Н. А.: Он все не пишет ничего. Он надеется на свой театр. Если и это не удастся, тогда, сказал он, придется сдаться. Но что это значит – сдаться? А Я. С.?

Л. Л.: Я видел его недавно. Он был незабываемо печален. Не верю я в такое отречение от мира, когда человек невесел и с каким-то удовольствием произносит то о том, то о другом: «болван!».

Л. Л.: Слова обозначают основное – стихии; лишь потом они становятся названиями предметов, действий и свойств. Неопределенное наклонение и есть название стихии, а не действия. Есть стихии, например, тяжести, вязкости, растекания и другие. Они рождаются одни из других. И они воплощены в вещах, как храбрость в льве, так что вещи – иероглифы стихий. Я хочу сказать, что выражение лица прежде самого лица, лицо – это застывшее выражение. Я хотел через слова найти стихии, обнажить таким способом души вещей и узнать их иерархию. Я хотел бы составить колоду иероглифов, наподобие колоды карт.

Д. Д.: Не думаю, чтобы этого можно было достичь, изучая язык. Вы хотите найти собрание иероглифов для всех случаев, как бы общую азбуку мира, между тем мир – это индивидуальная история, рассказанная в иероглифах; каждый частный случай – это особенная история, со своим законом; и весь мир – частный случай, имеет особенность.

Кто придумал рюмку, ее прекрасную форму, ее жизнь преломления света? Сама она похожа на цветок и на камень, и жидкость в ней тоже.

Л. Л.: Говорят о плохих эпохах и хороших, но, я знаю, единственное отличие хорошей – отношение к видимому небу. От него и зависит искусство. Остальное не важно. Нам, например, кажется, писать по заказу плохо. Но прежде великие художники писали по заказу, им это не мешало.

Д. Д.: Произошла потеря осязаемости вещей, вместо них встали кредитные билеты.

Л. Л.: Что такое отношение к видимому небу? Чувство мира, как своего дома, своей семьи. Оно выражается во всяком труде – часовщика и поэта. Ведь труд – это познание мира, любовь и уважение к нему. Древние звали бога ремесленником. Когда же это чувство пропадает, пропадает искусство. Некоторые считают это неизбежным, винят тут машины. Я не думаю, что это так. Сейчас ощущают машины как подсобные орудия. Древние ощущали их как игрушку. Но разве нельзя ощущать их как астрономические тела на земле? Правда, пока машины для этого были слишком грубы, они работали всегда в перенапряжении, с неумелой растратой сил. Но уже сейчас создается другая, отличная от прежней техника… Но если не в них, так в чем же дело? Потеря благополучия, отрыв от мира, это коренится очень глубоко. В конце концов, в том, что человек может передвигаться в несравненно большем круге, чем тот, который связан тесно с его жизнью. Пока было еще резкое отличие того, что до горизонта, от того, что за горизонтом, было еще ничего. «За горизонтом» это почти не касалось. Горизонт не только пространственный, но и временной (связь со своим родом), и численный (число людей и событий, с которыми связан), и понимания (механический мир, подобный в устройстве человеческому телу, движениям мускулов). Теперь все эти горизонты, предохранявшие человека от встречи с величием мира, исчезли. С ними исчезло и чувство связи со всем миром, права на место и внимание в нем, чувство близости мира и важности событий, в нем происходящих. Большинству людей сейчас страшно и неуютно. И тут не может быть настоящего искусства. Какую уверенность в значительности и важности Троянской войны нужно было иметь, чтобы написать о ней двадцать четыре песни. И даже уже падающее искусство, роман, держалось еще на том же. Надо было придавать огромное значение переживаниям отдельного человека, чтобы подробно описывать их. Все это прошло.

Затем: Об островах Маори, куда пускают только вполне здоровых и хорошо сложенных людей, чтобы вывести райскую расу людей; об островах, где живут племена, зовущие мужчину сначала именем его жены, потом именем его ребенка. О профетических признаках в биологии.

Под конец спор о том, нужно ли считаться с направлением истории, спор длинный и бесплодный. Н. А. спорил бестолково и с обидами. Он сказал: «Я изложил эти мысли в Торжестве Земледелия и удивляюсь, что никто смысла поэмы не понял». В словах его было нечто неприятное.

А. В.: Правда ли, что двое ученых доказали неверность закона причинности и получили за это Нобелевскую премию?[96]

Л. Л.: Не знаю. Это связано, верно, с теорией квант, о которой я слышал, что там законы мира понимаются как статистические. Я сам думаю, что отвыкнуть от закона причинности гораздо легче, чем это обычно кажется. Ведь если мы и считаем о камне, что он неизбежно упадет с высоты, то о себе мы, по крайней мере практически, не думаем так, что наши поступки неизбежны. И тут нет никакой нелепости.

Затем: О музыке.

Л. Л.: Меня интересует, чем воздействует на человека музыка. Она самое демаскированное искусство, ничего не изображает. Остальные же как бы что-то представляют, сообщают. Но ясно, они действуют не этим, а так же, как музыка.

А. В.: Когда люди едут на лодке или сидят на берегу моря, они обычно поют. Очевидно, это уместно, музыка как бы голос самой природы.

Л. Л.: А в самой природе ее совсем нет… Музыка как бы очищает человека от накопившихся в нем неправильностей, ядов. Она как вода засыхающему растению. Она вообще больше всего напоминает жидкость, ее течение. Еще ее действие сходно с действием полового акта: после него чувствуется успокоение и освобождение; в большом же количестве она опьяняет и расслабляет. Вибрация и ритм, дыхание инструмента, деревянного или медного. Правильное дыхание, которое меняет и дыхание слушающего, растворяет его в себе, проницает ритмом жизнь мускулов и тканей. Это избавление от кривизны индивидуальности по отношению к миру, растворение и разряжение, игра со временем, сводящаяся к его уничтожению. В этом суть искусства.

О неврастении.

Что такое неврастения? Постоянное затаенное беспокойство, точно внутри что-то сведено судорогой, окаменевшая готовность к защите. Прежде я думал: ее можно лечить только одним – счастьем. Но ведь счастье присутствует и в веществах, и в силах.

Обычно думают: человек – это его тело. Но это все равно как если бы весовщик думал: весы – это та чашка, с которой я имею постоянно дело, на которую я кладу гири; на самом деле весы – это отношение обеих чаш. Человек – это отношение тела и мира, он опирается как бы на две волны. Их взаимное покачивание и есть человек.

Я говорю это к тому, что выпрямлять покачивание можно с разных сторон.

Природа лечит неврастению, и воздух, и вода, получается как бы продувание человека, его кровеносных сосудов, его дыхательных и прочих трубочек. И короткая легкая дремота, когда дыхание удлиняется, и невесомость при плавании, и широкое разнообразное пространство, и музыка, и массаж, вообще всякий ритм. Почему работа лечит неврастению? Она выводит человека из застоявшегося рукава воды в русло, возобновляет обмен сил человека с миром.

Тик лечат, как известно, не усилием преодолеть его, а искусством расслабления. При разряжении исчезает комок, освобождается от искривлений чистый правильный ритм. В этом, наверное, и польза гипноза и электризации; они требуют, как предварительного условия, разряжения.

Техника разряжения не пользовалась вниманием, в особенности в Европе, так как практическая жизнь требует напряжения, усилий, – они дают результаты.

Я. С.: Четыре важных вещи, которые я хочу сообщить. I. Миру присуща приблизительность; поэтому никогда не надо говорить точно, в числах. II. Страх – порождение расстояния; представление смерти – представление бесконечного расстояния. III. Мир определяется всего несколькими знаками, как-то – небытие, время, смерть, деревья или вода. IV. Сознание не подвержено ограничениям пространства и времени, оно может быть сразу в разных местах, следовательно, возможно, что оно одно для всех людей и каждому кажется, что оно именно его.

Л. Л.: Во всем этом чувствуется что-то правильное. К сожалению, твои пункты не только не объясняют, но даже не дают зацепки для объяснения вещей, о которых ты говоришь. Тут нет посредствующих звеньев, какой бы то ни было связи с имеющимися у нас житейскими представлениями. И можно ли говорить: «вне ограничений времени и пространства». Ты не объяснил, в чем эти ограничения, не показал, как представлять себе «вне времени и пространства»; и, значит, фраза бессмысленна. Да и как нелепо ставить пространство и время рядом, как равноправное, – это уже не дает шансов их понять. А те знаки мира, которые ты перечислил, так тождественны и общеприняты, что бесплодны. Нельзя открывать тайн мира набегами; ясновидением, при котором брезгливо отбрасываются все посредствующие звенья. Тут смесь гордости с трусостью. Гордость – говорить только об основах мира; трусость – не прокладывать к ним пути сквозь ежедневный житейский опыт. Это нахальное мышление.

Я. С.: У тебя два недостатка: легкомыслие и лень. Легкомыслие: ты судишь просто по последнему своему впечатлению. Лень: ты дорожишь своим спокойствием. Поэтому именно ты можешь понять только ненавязчивое искусство. А есть и навязчивое, например Библия. Ты не смог дочитать до конца даже книги Иова.

Л. Л. изложил Д. Д. свою теорию неврастении.

Д. Д.: Это не ново. Учителя музыки, например, больше всего обращают внимание на то, чтобы руки у учеников были расслаблены. Гимнастика Дельсарта также основана на разряжении.

За водкой.

Н. А.: Женитесь, Я. С., вы не знаете, как приятно быть женатым.

Я. С. (обращаясь к Д. X.): Вы прекрасны. Вот про Л. Л. этого нельзя сказать. Давайте же поцелуемся.

Д. X.: А в вас есть нечто величественное. Я с удовольствием с вами поцелуюсь, если вам это не неприятно.

Н. А. (внезапно): Ну, как, отрыган-то действует?

Я. С. хочет налить еще водки себе, но обнаруживает, что бутылка пуста.

Я. С. (разочарованно): Все допили! Пойдемте, купим еще бутылку.

Прежде, чем ему успевают ответить, вдруг страшно бледнеет и выходит тошнить.

Л. Л.: Вы родились под счастливой звездой, Д. X. Природа вас щедро одарила. Про вас можно сказать словами H. М.: «Митька Загряжский – талантище!» А что хорошего дала вам эта звезда? Или, может, в окончательном перерасчете не важно, что человек сделал?

Д. X.: Если и так, все равно нельзя думать об этом перерасчете.

Я. С. возвращается страшно белый, так что даже неестественно, что это такое человеческое лицо.

Я. С.: Я думал, в чем недостаток европейского образа мысли, и я нашел его. Этот недостаток: несерьезность или, иначе говоря, талантливость. Про Лао-Цзы разве можно сказать, что он талантлив? Он был всю жизнь архивариусом, по-нашему, значит, вроде библиотекаря, а писать не стремился никогда. Кажется, под конец жизни он покинул свой город, и на пути солдат попросил его записать на память то, что он знал. Он больше уже не вернулся. Может быть, и первые европейские мыслители были такими же. Но порча началась уже давно, с Сократа, Платона и Аристотеля. И вот, в Европе собственно не было философии. Разве Беркли – философ? Конечно, он очень удобен для истории философии, потому что вся его мысль – пустяковая, годится для оканчивающего гимназию. И все другие тоже боялись касаться основных вещей, даже не замечали их. Так что Канту не трудно было увенчать все это толстой книгой, вообще отрицающей возможность философии… Да, началось с Сократа. Сколько он болтал перед смертью! И все после него писали так, что видно: вот, это я писал. К чему это? Знаешь логику Дармакирти? Это только комментарий на логику Дигнаги. Дигнаги жил в пещере, он написал логику на песке. Кто-то проходил мимо и стер. Снова написал Дигнаги, и снова прохожий стер. И так в третий раз. Тогда Дигнаги написал: «Зачем стираешь? Если заметил ошибку, укажи». После того прохожему стало стыдно стирать… Я понял, не надо специально думать, давать себе заданий. Надо быть неспособным и несообразительным. Не вносить в Писание ничего личного, никаких имен… Прежде мне казался правильным стиль Розанова. Теперь я вижу, это конец. Он и сам говорил, что пишет для уборной. Это звучит красиво, но все же это ни к чему. Все та же европейская линия: Августин – Абеляр – Паскаль – Руссо – Розанов… Итак, я отверг последнего (перед ним был Платон), последнего своего кумира. Теперь их больше не осталось.

Д. Д.: Музыкант – тот же настройщик, он настраивает душу человека. Зачем? Он и сам не знает этого. Потому занятие музыкой само по себе бессодержательно. И повышенный интерес к музыке, как было в прошлом веке в Германии, признак поглупения. Это же относится и к отдельным людям, например к Д. X.

Л. Л.: Но это не только музыка, все искусства только настраивают. Поэтому человек, слушающий музыку в концертном зале, нелеп. Он делает вид, что занят; на самом деле он пуст. Так же глуп человек и в картинной галерее. Искусство уместно в житейской обстановке, дома, в гостях, на празднике. Оно должно приходить как бы случайно, к людям, связанным друг с другом, как невзначай приходит молчание в разговоре, тогда оно хорошо. Тем и был приятен прежде театр, что он был частью общего быта, местом праздничной встречи.

Д. Д.: Музыка сама по себе – явление чисто европейское, даже только последнего времени. У других было пение или музыка, как аккомпанемент. У греков она служила чему-нибудь: либо битве, либо пиру, либо религии.

Л. Л.: А как вы объясняете воздействие музыки на человека?

Д. Д.: По-моему, тут нет ничего таинственного, это физиологическое действие, которое проверено опытами; ведь лечат же музыкой сумасшедших. Вибрация инструментов, которая передается телу, наподобие электрической индукции. Гораздо таинственнее живопись, ее воздействие. Почему перспектива – признак падения живописи?

Л. Л.: Мне это малопонятно… Что же касается настроений, которые возбуждаются искусством, то тут ведь еще ничего не исследовано. Надо было бы составить дерево настроений. Это было бы вместе дерево стихий или пульсаций: ведь в основе всех настроений лежат напряжение и разряжение.

Затем: О русской литературе, о том, что она выше европейской. Затем: О Розанове, о том, что он был первый фашист.

Д. X.: Я хотел бы быть директором. Человек должен чувствовать, что от него зависят какие-то люди, только тогда то, что он делает, будет правильно. Человек, имеющий власть, право расстреливать, всегда имеет преимущество перед другими. Он чувствует реализацию своих слов и ответственность. Я же лично хотел бы быть директором театра…

Д. X.: Вот чего я не выношу. Пенки, баранина, маргарин, лошади, дети, солдаты, газета, баня. Баня – это то, в чем воплотилось все самое страшное русское. После бани человека следовало бы считать несколько дней нечистым. Ее надо стыдиться, а у нас это национальная гордость. Тут стыд не в том, что люди голые, – и на пляже голые, но там это хорошо, – тут дымность, и затхлость, и ноздреватость тел.

Затем: О людях.

Д. X.: В H. М. стихия бани, она и дает ему силу. Он ходит два раза в неделю в баню и там парится. Он очень белый. И стихи свои он сочиняет в бане, распевая их на полке. В нем нечто мужицкое, и потому он так чуток к этому в людях, так ненавидит это. Он из нас самый русский, может быть, даже по крови.

Л. Л.: Разве русскому лицу свойственен такой причудливый нос?

Д. X.: Напрасно думают, что русское лицо мягкое и округлое, как у Н. А. Это финское. Русское именно с таким вострым носом. Впрочем, дело, конечно, не в крови.

Л. Л.: Вы правы, старорусские лица строги и аскетичны, в них нет той смазанности черт, какая обычно приписывается русскому лицу,

Д. X.: В H. М. необычная озлобленность. Среди нас, правда, нет хороших людей; но H. М. обладает каким-то особым разрушительным талантом чувствовать безошибочно, где что непрочно и одним словом делать это всем ясным. Поэтому-то он так нравится всем, интересен, блестящ в обществе. В этом и его остроумие. И даже его теории пропитаны тем же. Разве можно придумать что-либо более оскорбительное, от чего ученый физик, если бы услышал, полез на стену, что-либо вернее попадающее в слабый пункт физики, как утверждение, что свет вообще не имеет скорости, распространяется мгновенно?

Л. Л.: А Я. С.?

Д. X.: У нас у всех остроумие странное, вроде того, как бы половчее сказать: «Я – идиот», или «у меня ноги потеют». Но Я. С. лучше всех нас носит созданную им маску. Конечно, она как-то соответствует ему. Все его поведение разработано чрезвычайно тонко: и эти ссылки, что он не умеет говорить, и что у него способности ограничены, и подчеркивание, что он идет в уборную. Он возвел свои недостатки в новые добродетели, в особые достоинства, гордится своей неврастенией.

Л. Л.: Он из тех гордецов, что сами готовы любому уступить дорогу и отойти в сторону, лишь бы не получать толчков. Такие становятся деспотами своего несуществующего царства. Это нехорошо, потому что в теоретической области капризы недопустимы, тут нельзя быть ни деспотом, ни мечтателем, ни неврастеником… А А. В.? Он как-то говорил мне: раздробление времени, которое он произвел, уничтожает интерес ко всякому дальнейшему изучению; вместе с тем, идти дальше некуда: остается только повторять все снова, что время и мир не существуют, с ними не существует и никакой объективной ценности; единственное, что остается, это, говорит А. В., власть богатства; в силу богатства он верит, и его мечта – хвастать, что он зарабатывает много денег. Это печальная иллюзия – богатство, ведь рано или поздно становится ясно, что оно само по себе не может ничего заполнить в жизни, и когда это станет А. В. ясно, пропадет последняя иллюзия, не останется ничего.

Д. X.: Я хорошо отношусь к нему, но он сам сделал так, что с ним трудно. Он иногда милейший человек, но стоит только показаться любой реальности – деньгам, еде, женщинам, – как с ним происходит мгновенное превращение, он становится одержимым. Вот человек, который, конечно, родился в ресторане… А Н. А. родился в провинции и на всю жизнь останется провинциалом, читающим по вечерам «Ниву» в кругу семьи и удивляющимся успеху наук.

Затем: О судьбах.

Д. X.: Среди нас есть такие, путь которых уверен и ясен. У них есть профессия. Другие в очень рискованном положении: они как бы создают новые профессии. Конечно, у нас в чем-то, в чутье, есть преимущество перед настоящими учеными; но нет необходимого – знаний. Наше общество можно вернее всего назвать обществом малограмотных ученых. Но как любой шахматный кружок дает лучшему в нем звание категорного игрока, так и среди нас каждый может стать знатоком в какой-то своей области, где ему карты в руки. И это как будто намечается. Я не знаю, как вас назвать, Л. Л., философом или как иначе, но, по-моему, у вас намечается свой путь, отличный от известных.

Л. Л.: Не знаю; во мне нет оригинальности, как, например, в H. М., и все же я на многие вещи смотрю совсем по-иному, чем это принято; тут, кажется мне, объясняется просто тем, что у меня прирожденное свойство: я смотрю пристально там, где остальные скользят взглядом; во мне еще раз воплотилась «семитическая серьезность».

Об инстинкте.

Есть три способа объяснения инстинкта. Первое: насекомое соображает как человек. Второе: случайная цепь действий, отобранная и удержанная отбором времени. Третье: таинственное, отличное от разума, свойство. Все три объяснения бесплодны. Но тут дело не только в инстинкте, а вообще в целесообразности, встречающейся в природе, например, распределение листьев на дереве, – откуда она?

Я думаю, что мы удивляемся ей так же, как у Мольера кто-то удивляется тому, что всю жизнь говорит прозой[97]. Инстинкт не какое-либо специальное свойство, особый механизм, а все те же основные свойства мира, жизни, проявляющиеся в частных случаях. Для его объяснения не надо вводить никакого добавочного фактора. Тут происходит то же, что, обычно, при попытках объяснения, например, изотропии пространства или коммутативности сложения: подыскивают, почему так, а на самом деле так потому, что нет никакого добавочного условия анизотропии или некоммутативности, – задача оказывается перевернутой, для них-то надо подыскать добавочный фактор, нарушающий общий закон.

Что такое инстинкт? То, что дает возможность животному производить целесообразные действия, хотя оно и не знает цели.

Животное находится в положении, не соответствующем продолжению его жизни. Это можно назвать исходным положением. Затем оно переходит в соответствующее продолжению жизни положение. Это можно назвать конечным положением. Цепь поступков, которые переводят его из начального в конечное положение, – это будут инстинктивные поступки. Возможность и условия их даются устройством тела животного и устройством окружающего мира. Поступки эти целесообразны. Почему животное, не зная ни своего устройства, ни устройства мира, ни конечного положения, находит правильный путь к этому положению?

Пример. Младенец не имеет материнского молока. Это исходное положение. Младенец получает молоко. Это конечное положение. Хватание груди и втягивание молока – это инстинктивный поступок. Чем его объяснить?

Конечно, это не какое-либо специальное свойство, а выражение в частном случае основного закона всего живого: хватание и втягивание. Живое – то, что растет, включает в свою структуру окружающее. Этот же закон – вариант общего мирового закона расширения или растекания, уничтожения разностей уровней или, вернее, просто разностей.

Но откуда младенец узнает, как пользоваться ловко органами своего тела, в данном случае губами? Почему он как будто понимает устройство своего тела, знает, как его использовать в окружающем мире? Движение губами, это очень простой случай, но бывают другие, когда действие гораздо сложнее, например, история с осами-«парализаторами», описанная Фабром[98]. Откуда знает оса устройство своего жала и тела своей жертвы?

Конечно, ответить на это точно можно, лишь изучив подробно осу и ее жертву, узнав, чем привлекает нервный центр жертвы осу, наверное, оса чувствует его, находит к нему прямой путь, как мы на свет или собака по запаху, потому что это самый простой путь.

Как бы ни было сложно использование устройства тела в инстинктивном поступке, принцип объяснения тут – соответствие устройства тела и поступка: тело строится по тем же принципам, оно как бы основной, отстоявшийся во плоти поступок. Младенец втягивает молоко, потому что его тело, как всякое живое тело, по сути, – втягиватель, оно и образовалось как втягивающий процесс.

То, что из одного источника или стороны одного и того же, имеет естественное соответствие. Не удивляемся же мы, как ловко устроен круг, не только изнутри кругло, а извне посмотришь – тоже кругло. Или что треугольник так хитро устроен, что у него не только три стороны, но и три угла. Для того, кто не понимал бы, что это одинаково вытекает из того же самого принципа фигуры, это было бы действительно странно.

Собаке, чтобы бежать за добычей по кратчайшей – прямой линии, не надо изучать геометрии и распространения света по прямой, собака сама существует по тому же закону, воплощает его в своем беге. И если пчела, как говорят, строит стены улья по геометрическому закону, который дает наибольший объем при наименьшей затрате материала, это значит, что принципы геометрии и принципы механики, воплощающиеся в работе пчелы, всего-навсего два выражения одного и того же принципа.

Л. Л. рассказал H. М. о неврастении как нарушении равновесия – «масло в спирту», об искусстве как балансировании по времени и о времени как ускорении. H. М. слушал внимательно, но не выражал ни согласия, ни несогласия. Он только сопоставил с теорией неврастении искусство дыхания.

H. М.: Йоги говорят: кто не ощущает ритма в мире, тот не ощущает счастья. А ощутить ритм нужно прежде всего в дыхании.

Как соблазнять женщин?

А. В.: Надо сделать так, чтобы привычные женщине понятия о том, как ей следует себя вести, оказались не к месту. Убеждай, что три часа и три недели по сути одно и то же, так что не к чему ждать долго. Делай предложение совершенно прямо, но не принятым тоном. При этом все время надо иметь в виду самолюбие. Пусть женщина, уступая, думает, что это не твой, а ее успех, что она уступила все же минутой позже, чем этого домогался ты… Да, сейчас все идет таким скорым темпом, что и в любви придется объясняться скороговоркой… И все же лестница остается прежней, от поцелуя руки через все полагающиеся обряды сближения. Ее только проходят быстрее. А вот чтобы среди самого спокойного разговора предложить женщине отдаться и она сразу же согласилась, нет, это несбывшаяся мечта, этого у меня не бывало… Недавно мы с H. М. ухаживали в одной комнате за двумя. Только я стал целовать в полумраке свою в шею и уши, раздался отчетливый голос H. М.: «Что, брат, уши грызешь?» И потом он все время вмешивался с вопросами о том, как идут дела, и с советами. Это было мучение.

О температуре.

Л. Л.: Нож и скатерть одной температуры; но на ощупь нож холоднее. Почему? Потому что металл теплопроводней, или, иначе, обладает меньшим тепловым сопротивлением, он быстрее уравнивает температуру с телом, чем скатерть. Таким образом, чувство тепла зависит от скорости передачи тепла, от, так сказать, крепости раствора «тепло/время». Очевидно, это же касается и других чувств, – частота волн световых, звуковых, – но в температурном чувстве это всего яснее. Думают обычно: мир во времени; неверно, время составляет самую ткань мира. Думают обычно, время дает все в последовательности, оно бесконечно дробимо; неверно, миг дает качественное ощущение, а не очередность воздействий, он охватывает их зараз.

Почему мы не ощущаем температуру, равную температуре своего тела? Потому что температура – это разность, отличие от принятого за основное. Очевидно, это тоже относится ко всем чувствам, всем качествам. Но мы не обладаем постоянным звуком или светом тела, а температурой обладаем. Вероятно, если бы температура тела была всегда совсем постоянной (на ощупь), мы бы приняли ее нулем, отсутствием температуры, как тишина – отсутствие звуков, собственный постоянный запах человека – отсутствие запаха и т. п. Тут мы входим в область исследования строения качеств, необычайную по интересу и до сих пор никак не разработанную, ибо не было к ней ключа, понимания существования как разности. Я говорю о том, что каждое чувство имеет свое, менее или более сложное, строение, свое количество измерений. В температурном чувстве измерение одно, сильнее или слабее тепло, скорость перехода температуры еще не выделена в особое качество. В световом чувстве – и в звуковом тоже, – оно уже отделено от силы, образуя особое качество, цвет или тон. Почему запахи никак не упорядочены, а вкус смутно распределяется по четырем качествам? Почему звук, меняясь в силе, не дает качества, а температура дает жар и холод, два различных состояния? Очевидно, потому именно, что есть разрез температур по их сравнению с температурой тела. Интересно, что этот разрез может быть осуществлен двояко: разрез надвое (жар, холод) или натрое (жар, тепло, холод), и способ деления четко не выбран. Черный цвет соответствует тишине; но тишина не ощущается как особое качество, а черный цвет – цвет. Потому что свет локализуется, тут несуществующее как свет существует как занимающее место, – наше пространство строится на светомускульном соотношении. Почему не существует звука, соответственного белому цвету? По той простой причине, верно, что есть световое солнце, но нет звукового, есть смена дня и ночи, а правильной смены звуков и тишины нет. Почему смесь цветов однообразна, серый цвет, и не выделяется как что-то принципиально отличное от других цветов, а смесь тонов дает очень разные шумы? В чем принцип гаммы и принцип спектра, почему образовано такое-то количество тонов и цветов, их поколения и отношения родства. И много еще других тайн.

Тот, кто изучает это, присутствует как бы при рождении мира, его качеств; он видит, что каждое чувство имеет своеобразную историю, раскрывающую особую сторону мира, особый его принцип, который в других чувствах спрятан; он видит то, что предстает перед нами как незыблемое, данное, на самом деле сложное построение, его можно варьировать, делать другим; строение чувств можно изменять в воображаемых опытах и даже в реальных. Мир кажется ему изобретателем или художником; в каждом качестве заключена мировая история.

Температурный мир.

Представь себе, что в мире существуют только температуры, больше ничего. Вот тебе непространственный, беспредметный мир. Представь себе, что одна из температур – ты. Что будет?

К сожалению, я еще не могу охватить особенностей этого странного мира, слишком он непривычен. Я знаю, что если существует только одна температура – ты, ты еще не существуешь. Ведь нет разности, нет, значит, собственно и самой температуры. А если две? И тогда ты собственно не существуешь. Потому что есть только одно отличие, одна разность, и, значит, она ни с чем не сравнима, не имеет признаков. Это предсуществование. А при трех? Может быть, это уже существование. Но какое странное: мир и ты будете одно и то же. Надо вводить еще и еще температуры, вернее, надо комбинировать их, создавая все новые отношения, разности, чтобы из несуществования переходить вверх по степеням усложнения, существования. Появятся время, пространство, жизнь, сознание, отделение индивидуальности от мира. И все это в принципе достижимо одним несуществующим элементом. Ведь если есть А, можно его соотнести с самим собой. А / А будет В. Дальше можно получить уже сколько угодно новых элементов. Такое их получение, при котором и как бы все остается то же самое, и как бы создается из ничего новое, лучше всего назвать вращением.

Я знаю, это так странно, что кажется бессодержательным или нелепым. Между тем, так и возникают все качества мира; чтобы в этом убедить, надо было бы исследовать конкретную историю какого-либо качества. Только так можно представить себе постепенное возникновение индивидуальности, сознание, представить, как чувствует мир дерево, коралл, медуза, рыба, червь, младенец во чреве матери, составить для каждого из них язык.

Воображаемые модели мира, вроде температурной, незаменимы для изучения его свойств и понимания разнообразия его вариантов.

О пространстве.

Оно – особая, частная схема достижимости или времени. Поэтому его составляющие – расстояние (очередность) и выбор (охват).

Говорят: нота фа дальше от ноты до, чем нота ми; то есть говорят о расстоянии. Почему же это расстояние не считается пространственным?

Когда играют зараз несколько инструментов, можно вниманием выделить звук одного из них, потом перейти к другому, третьему, пока не вернешься к первому, не пройдешь полный круг. Почему же тут угол внимания и круг не считаются пространственными?

Потому что пространство есть сравнение расстояний и выбора (углов) поступком. Сравнение усилием или, если смотреть извне, мускульным напряжением и разряжением. Ведь наше тело не обладает другими родами усилий, световыми, температурными или иными. Количество усилий, ходов и есть расстояние. Конечно, в абстрактном пространстве оно и измеряется абстрактными усилиями, в физическом, например, может измеряться ходами световой волны, в геометрическом вообще никак не определенными ходами. Итак, пространство есть схема или стандарт возможной последовательности поступков.

Так как эта схема не ограничена дополнительными условиями, то она и дает неопределенность пространства по размеру, делимости, свойствам: бесконечная продолжаемость его и делимость, изотропия. Из этого и следовало бы выводить геометрические формулы, а не так, как их выводят сейчас, периферическими рассуждениями.

Так как усилие – это преодоление сопротивления (мускульным способом), то пространство – схема полной повсеместной твердости мира. Так как, однако, усилия разделены паузами, то твердость должна все время перемежаться чем-то, не требующим никакого усилия, пустотой. При бесконечной дробимости пространства получается однообразное чередование твердости и пустоты, чего-то загадочного – не существующего никак и занимающего место. Так пространство отделяется от мира. Получается геометрическое, точечное, и физическое, пустое [пространство], в котором точкой или системой точек плавает мир. Поскольку эта схема не вполне соответствует действительности, приходится идти на очень сложные построения, чтобы ее исправить, приблизить к реальности.

Чувство пустоты, какого-то активного несуществования порождает страх.

Расстояние и выбор – это два подхода к любому месту, два измерения пространства. Однако сам выбор может расчлениться, из общего закона выбора может выделиться особый частный, имеющий почему-либо важное постоянное отличие. Так, думаю я, выделилось третье измерение, по вертикали: тут постоянно ощущается неодинаковость усилий, ввиду тяготения. Можно, конечно, еще дальше расчленить выбор, ввести новые измерения; это никак не обогащает пространства, да и надобности в этом нет: больше постоянных сил, кроме тяготения, действующих всегда в одном и том же направлении, нет.

Пространство мускульных поступков – вариант вообще достижимости; поэтому геометрические законы и имеют гораздо большее значение, чем наглядное, в чертеже. Поэтому-то современные геометры и стараются не основываться на чертежах, утверждают, что точки, линии, поверхности, объемы – это слова, под которыми можно подразумевать что угодно.

Все сказанное относится вообще к пространству поступков. Но наше пространство, житейское, в котором мы располагаем мир по данным наших чувств, есть частный, особый вариант этого пространства. Дело в том, что наше пространство основано на координации движения и света, мускульных усилий и зрительных впечатлений. Они очень разнятся друг от друга. Например, зрительное чувство имеет плавный переход от полного света до темноты. Мускульное имеет резкий разрыв: мы или касаемся чего-либо или нет. Есть много и других различий, дающих нашему пространству своеобразие. Стереоскопичность его, конечно, мускульная поправка к зрительному ощущению.

Эта мускульно-свето- (и, наверное, еще гравитационно-) координация довольно зыбка. Может случиться, под влиянием различных физиологических условий, показатели разных чувств («кривые сопротивления») начинают вдруг работать вразброд, противоречить друг другу. Пространство разрушается. Мы ощущаем это как смазывание локализации, головокружение.

Так как пространство не дано, а вырабатывается, оно захватывает не все, опытом и тренировкой можно, так сказать, «опространствить» или, наоборот, «распространствить» различные ощущения, различные элементы мира. Есть такие, которые находятся в промежуточном состоянии. Таковы запах, звук, тепло. Это заметно и в выражениях языка. Мы говорим «тепло!», к чему это относится, – к предмету, к телу. Еще яснее это на примере собственного тела. Не странно ли, что зуб болит, а какой именно зуб, указать не можешь. Наконец, такие физиологические состояния, как раздражение или удовольствие, либо совсем не относятся к телу, либо относятся очень неопределенно. Маленькие дети обычно указывают врачу как болезненное совсем не то место, где в действительности происходит процесс, дающий боль.

Да, пространство – это наука, которой мы учимся в детстве так же, как языку, только еще раньше.

Если же мы хотим исследовать строение нашего пространства, избавиться от его неправильностей, мы должны прежде всего сравнить его с другими возможными построениями пространства. Их тысячи, но, изучив несколько, легко представить остальные. Можно построить, например, звуковое пространство или оставить световое, но совершенно изменить его, введя системой зеркал постоянное искривление светового луча. Мало ли какие опыты можно проделывать в воображении, представляя, каким пространство окажется для существа, живущего в таких или иных условиях. И тогда мы и наше привычное пространство поймем вернее.

Но всегда лучше, если это возможно, делать не только воображаемые, а и реальные опыты. Тут они вполне осуществимы. Мы, например, измеряем расстояние в уверенности, что наше тело постоянного размера. Для некоторых животных это правило неприменимо. Мы можем представить их пространство, искусственно сделав зыбкими размеры руки («резиновые перчатки»). Или использовать парность глаз, снабдив один из них одним стеклом, другой другим. Все это, конечно, первое, что приходит на ум. Но это способ реально изменять пространство.

Л. Л. рассказал о возникновении пространства Д. Д. и Я. С. Они отнеслись к этой теории без интереса. За несколько лет до того, при самом возникновении теории, Л. Л. сообщил о ней H. М., Д. X. И С. Выслушав, С. посоветовал Л. Л. не заниматься не своим делом, заняться лучше, скажем, критикой литературы. Но он был серьезен. H. М. нашел блестящий ответ на то, что говорил Л. Л., тонкий и остроумный: он начертил на бумаге закорючку вроде «рожицы кривой» и сказал: «Вот, значит, каким будет пространство». Тогда Д. X. прибавил к закорючке хвостик и сказал: «Нет, вот каким». После этого все трое ушли. «Резиновые перчатки» еще долго не забывались, служили предметом разнообразных шуток.

Я. С.: Нельзя, говоря об основных вещах, пользоваться такими производными и неправильными выражениями, как мускулы. Надо не брать термины из анатомии или физиологии, – а с ними и их ложные понятия, – а придумывать свои термины. Объяснять пространство мускульными усилиями нелепо.

Л. Л.: Этим и неприятны были философские книги, что писавшие их считали себя владельцами царства идей, отделенного от всего остального мира. И ты тоже боишься соединять основные мировые принципы с конкретными вещами, протянуть между ними ниточки. Конечно, легче говорить общими формулами, настолько широкими, что в них только на какую-то долю есть правильность. Но мне хочется достичь точности. А ты брезгаешь касаться обычных вещей.

Я. С.: Я исследовал деревья.

Л. Л.: Что ты в них исследовал? Ты уловил в них только намек, туманное очертание их значения, и ты уже горд… Между поступками и мыслями нет принципиальной разницы, и мне жаль, что я не могу проверять мыслей на опыте. Ибо не стоит считаться с чужими мнениями, но с действительностью считаться надо.

Затем: О Пастере.

Фабр рассказывает, что когда Пастер взялся спасти шелковичного червя от заразы, он не знал даже того, что знает каждый школьник, – что гусеница превращается в куколку, а потом в бабочку. Очевидно, он не был знаком с самыми основными трудами по этим вопросам. Однако скоро он узнал все это на опыте, нашел возбудителя заразы и спас французское шелководство.

«В» и «на».

Почему говорят: в Малороссию, но на Украину; в Остен, но на Ривьеру; в Крым, но на Кавказ?

Потому что «на» обозначает проникновение без сопротивления, когда нет точной границы, а «в» прохождение через границу. Первое для географических и этнографических районов, второе для административных и политических. Крым прежде был царством.

А. В.: Я читаю Вересаева о Пушкине. Интересно, как противоречивы свидетельские показания даже там, где не может быть места субъективности. Это не случайные ошибки. Сомнительность, неукладываемость в наши логические рамки есть в самой жизни. И мне непонятно, как могли возникнуть фантастические, имеющие точные законы, миры, совсем не похожие на настоящую жизнь. Например, заседание. Или, скажем, роман. В романе описывается жизнь, там будто бы течет время, но оно не имеет ничего общего с настоящим, там нет смены дня и ночи, вспоминают легко чуть не всю жизнь, тогда как на самом деле вряд ли можно вспомнить и вчерашний день. Да и всякое вообще описание неверно. «Человек сидит, у него корабль над головой» все же, наверное, правильнее, чем «человек сидит и читает книгу». Единственный правильный по своему принципу роман – это мой, но он плохо написан.

Л. Л.: Но ведь это относится ко всему искусству вообще. Разве в музыке, например, не свое время? Разница лишь в том, что музыку и не считают описанием жизни, а роман считают.

А. В.: Может быть, я оптимист, но я считаю теперь, что стихи надо писать редко. Я, например, еще до сих пор живу все тем же стихотворением о «гортензии»[99], чего же мне писать новое, пока старое, так сказать, приносит проценты.

Л. Л.: Все твои теории были всегда в высшей степени практичны: они оправдывают то, что ты в данный момент делаешь.

А. В.: Я понял, чем я отличаюсь от прошлых писателей, да и вообще людей. Те говорили: жизнь – мгновение в сравнении с вечностью. Я говорю: она вообще мгновенье, даже в сравнении с мгновением.

Д. X.: Я уважаю H. М., а Н. А. и А. В. люблю. Так, за больным H. М. я, наверное, не стал бы ухаживать, а за теми стал.

Т. А.: Бросьте, Д. X., ни за кем вы не будете ухаживать; ведь вы, чуть кто заболеет, всегда бежите прочь.

Д. X. говорил, что ему нравятся неискренние люди, вроде Ч.

Л. Л.: Это понятно. Почему мы относимся страстно к людям, ненавидим подлецов? Потому что мы чувствуем себя участниками событий, сталкиваемся с людьми реально или потенциально как бы на узком мостике над пропастью. Тут благодушие исчезает. А вы не участвуете ни в какой борьбе, можете смотреть точно с луны, для вас люди вроде бирюлек. Но проигрывает в последнем счете как раз не участвующий в игре.

Д. X.: Как-то мы шли с H. М., оба мрачные. И я придумал игру: кому что подарил бы, если б мог. Мы сразу развеселились. Это самое приятное – дарить.

Л. Л.: Да, подарок – это маленькое чудо. Жалко, что праздники так однообразны. Если бы устраивать их так, чтобы в каждый день дарили что-нибудь особенное, принятое в этот день.

Затем: О гармонии.

Д. X.: Это единственное, чем я горжусь: вряд ли кто чувствует так гармоничность в человеке, как я. Может быть, на всей земле всего тысяча таких людей. Одни чувствуют ее в руках, другие в голосе, а я во всем. И это совсем не правильность черт. Можно быть одноглазым и гармоничным. Особенно гармоничность видна на пляже. Там же она развивается. Сначала человек чувствует себя белой сосиской с красными пятнышками и ему всех стыдно; спина ниже туловища. А потом перестает думать об этом, ходит голый спокойно и с достоинством. Это останется в нем даже зимой, когда он наденет костюм. Одежда и нагота, то и другое, наши органические состояния, нельзя пренебрегать ни одним. А голым всего удобнее быть на пляже. Есть даже оправдывающая причина: купаются.

Л. Л.: Почему же вы тогда против бани?

Д. X.: Там все заняты делом, культ мочалки. Трут так, что стирают уже внутренности, проступивший сквозь кожу почечный жир. А на пляже безделие.

Л. Л.: А спорт?

Д. X.: Там борьба, это тоже мешает.

Т. А.: Нельзя ли хоть без свидетелей, ходить голым, скажем, по лесу?

Д. X.: Нет, одному нельзя. Одному ничего не сделать. Так же как в совершенном одиночестве и стихи не будут писаться. Путь М. вернее, чем путь H. М. Недаром H. М. проповедует теперь тихую гибель.

Д. Д.: В мясе голубей есть что-то неприятно сладковатое; такого вкуса, наверное, и человеческое мясо.

Д. X.: Я как раз люблю все такого вкуса. Телячьи ножки, которым серозная жидкость придает мягкость и сладковатость; устрицы, они нравятся мне своей слизистостью. Я знаю: для большинства людей отвратительно все раздутое, мягкое, зыбкое. Между тем в этом сущность физиологии. И мне это не неприятно. Я могу спокойно приложить к губам паука или медузу.

Л. Л.: Вещи этой консистенции замечательны тем, что одновременно и возбуждают отвращение, и сулят наслаждение. Эта двойственность есть и в том, что возбуждает половое чувство. Как будто всякое сильное наслаждение – в разрушении структуры.

Д. Д.: В этом суть инстинкта поедания.

Л. Л.: Поедание и половое соединение – два следствия одного и того же принципа.

Д. X.: Все же нам понятно это именно через половое чувство, через физиологию.

Л. Л.: Тут, очевидно, суть в освобождении от каких-то ограничений индивидуальности, от напряжения ее, возвращение в стихию.

Д. X.: Если так, то наибольшее наслаждение должно давать самое аморфное. Пересыпание песка приятно, потому что напоминает, будто струится вода. Но газ еще аморфнее воды. Почему же в газе нет ничего прельщающего?

Л. Л.: Вода покладиста, но не бесхарактерна, она обладает некоторым сопротивлением, принимает в земной среде какую-то свою форму. А газ просто растекается и исчезает. Он для нас как бы не существует, не стихия уже, а абстракция.

Н. А.: Я тут познакомился с одним человеком, и он мне даже нравился, пока я не узнал, что его любимая картина «Какой простор!»[100]. В этой картине весь провинциализм, неопрятность и бездарность старого русского студенчества с его никчемной жизнью и никчемными песнями. А как оно было самодовольно! Осиновый кол ему в могилу…

Знаете, мне кажется, что все люди, неудачники и даже удачники, в глубине души чувствуют себя все-таки несчастными. Все знают, жизнь – что-то особенное, один раз, и больше не повторится; и поэтому она должна бы быть изумительной. А на самом деле этого нет.

Д. X.: Из нас всех Я. С. единственный, который при всех условиях жил бы так же, как живет сейчас. Его произведения будут любопытны, хотя бы их нашли через тысячу лет, но не более, чем любопытны.

Л. Л.: Не думаю так. В Я. С. есть необычайное, если можно так выразиться, мыслительное чутье. Ведь и все мы, прежде всего, не обсуждаем мысль, а как-то чувствуем ее. И это чутье в Я. С. еще удивительно обострилось благодаря тому, что он, в отличие от всех других мыслителей, не подвержен соблазнам. Я говорю вот о чем: мир можно сравнить с государством, а мыслителей с бухгалтерами, находящимися у него на службе. И вот все они, быть может, не замечая этого сами, старались по долгу службы составить наиболее благополучный баланс, свести концы с концами во что бы то ни стало. Все подтасовывали, хотя бы уже оттого, что стремились создать стройную систему. Я. С. не чувствует себя на службе у мира. То, что ему кажется смутным, он оставляет смутным. Он необольстим.

H. М.: У художников есть одно преимущество перед писателями: они могут без конца рисовать то, что они видят, например, цветы. И всегда это интересно и хорошо, большего и не надо; это и есть натурализм.

Л. Л.: Я думаю, тут дело в том, что цветок для познания бесконечен, а человек нет. Ведь человека дают в искусстве как индивидуальную историю, как личность. Но может быть такой взгляд, когда и человеческие жизни предстанут писателю так же, как цветы художнику. Это тогда, когда смотреть на них не изнутри жизни героя, а так, как глядит на волны человек, сидящий у моря. Тогда вещь раздвигается и в нее можно включать все что угодно. Так написана Илиада, в которой в поэзию превращено все, что попало в поле зрения: и битвы, и споры, и родословные, и корабли, и рождения, и смерть, и картины на щите. Но для этого, наверное, нужна и другая поэтическая форма, чем принятая теперь. Гекзаметр, например, непрерывен, и он естественен, как дыхание; рифма же рассекает стихи, как мир для нас рассечен на предметы, на причины и следствия; гекзаметр отличается от рифмованных стихов, как орган от рояли. Я думаю, рифмованные стихи появились и исчезнут, это недолговечная вещь. Или, вы думаете, и через двести лет будут так же писать стихи с рифмами?

Н. М.: Да, я в этом уверен.

Шахматная доска.

Л. Л.: В собрание священных предметов должна войти и шахматная доска. Потому что она представляет особый замкнутый мир, вариантный нашему миру. Так же есть в ней время, но свое; пространство, предметы, сопротивление, – все свое. Там механика, точная и не худшая, чем наша, которую изучаем на земле и на небе. И с этим особым миром можно проделать решающий опыт: дематериализовать его.

Начать с того, что видимые фигуры заменить тем, что они на самом деле есть, силовыми линиями на доске. Затем разрезать шахматную доску на поля, составить колоду, разыграть шахматную партию в карты. Затем заменить эту колоду подобранной по соответствующей системе таблицей знаков; превратить ее в одну формулу, в которой при изменении одного знака претерпевают изменения все. Обозначить конечный вид этой формулы, то, что зовется в партии матом, и вывести законы преобразования формулы из начального вида в конечный.

Так один из миров превратится в саморазворачивающийся рассказ неизвестно о чем.

Я. С.: Меня интересует счастье. Помнишь у Пушкина: «С Богом в дальнюю дорогу»[101]. Что там? Один убит, другой пропал без вести, «жив иль нет, узнаешь сам», дочь живет где-то в глуши, в Лизгоре, но «с мужем ей не скучно там». И тот мир, в который они провожают убитого, похож на мир теней, неизвестно, что хорошего там. Все же ясно, все эти люди счастливы. Им не страшно большое пространство, им не может быть скучно, и нет у них чувства ничтожества, которое понятно нам.

Л. Л.: Ты прав, у них невеселое счастье, но это счастье.

Я. С.: Кто же эти люди? Моряки или рыбаки, жители прибрежья. Это не случайно. У Гамсуна тоже действие происходит всегда в прибрежном поселке. Или среди леса. Но лес, в конце концов, то же море. И пожалуй, люди у Гамсуна тоже в большей или меньшей мере счастливы. В чем же счастье? Как ответить на это точно, исследовать счастье наподобие того, как Гете исследовал цвета?

Л. Л.: Есть один признак, по которому счастье можно отличить всегда от удовольствия. Когда удовольствие минует, оно становится совершенно безразличным, его не стоит вспоминать. А счастье и в старости, уже не существуя, сжимает сердце, вызывает умиление, улыбку или слезы. Неувядаемость – вот испытание счастья.

Затем: О разговорах и вещах одного ключа.

Я. С.: В разговорах переходят от одной темы к другой по какому-то закону; потом вдруг покидают линию, по которой шли, начинают другую. Я бы хотел узнать законы разговора. Для того, чтобы их установить, мне придется исследовать гораздо шире, как математику, который, решая частную задачу, добивается формулы наиболее общей, предусматривающей и такие случаи, которые фактически не встречаются. Я хочу создать математику разговоров.

Л. Л.: Есть, особенно это видно в искусстве, вещи одного ключа. Я говорю не о подражаниях, они, конечно, встречаются страшно часто, но это не интересно. Я говорю о таких вещах, как, например, «Есть упоение в бою» Пушкина и «Оратор римский говорил» Тютчева. Или: романы Мопассана и «Парижанка»[102] в кино. Трудно определить, чем эти вещи совпадают, но чувствуется это ясно. Стоило бы составить книгу таких параллелей. Это дало бы больше для понимания искусства, чем все теории эстетики.

Д. Д.: Единственный сейчас правильный путь для изучения истории – это рассматривать не целые государства, а небольшое общество, что ли, компанию друзей и наблюдать на этом культурном континууме все законы.

Л. Л.: Говорят, когда муравьи тащат соломинку, они тащат ее совсем не кратчайшим путем. Так же, верно, добираются и люди до цели. Отчего никто не проследит исторической траектории хотя бы на небольшом отрезке.

Затем: О Киевской и Суздальской Руси, о реформе Столыпина, о бездорожье, об эпохе 1910–1913 гг., о норманнах, о причинах переселения народов.

Затем: Об архитектуре; здание должно быть в пейзаже, этим, верно, особенно прекрасны монгольские монастыри: огромные степи – и вдруг среди них роскошный монастырь, точно жемчужина в раковине пустыни.

Н. М.: Я видел несколько раз во сне, что я умираю. Пока смерть приближается, это очень страшно. Но когда кровь начинает вытекать из жил, уже совсем не страшно и умирать легко.

Н. А.: Мне кажется, я видел даже больше, момент, когда будто уже умер и растекаешься в воздухе. И это тоже легко и приятно… Вообще во сне удивительная чистота и свежесть чувств. Самая острая грусть и самая сильная влюбленность переживаются во сне.

Л. Л.: Бывают и тусклые, неотвязные сны, когда продолжается то, что мучило днем. Один видит, что он все играет в карты, другой, что он работает, третий, что он без удовольствия общается с женщинами. Это похоже не на сны, а на мысли, не желающие остановиться, отделившиеся и ставшие почти самостоятельными.

Д. X.: Это желудочные сны.

Л. Л.: Я лично очень плохо запоминаю сны, но и другие, мне кажется, запоминают тоже не сами сны, а ближайшие к ним ассоциации, которые приходят при просыпании. Между тем, можно было бы проследить искусственно сны. Некоторые люди в особой обстановке говорят вслух, что они видят во сне. Удивительно, как меняется их голос, насколько искренней, чем обычно, он становится.

Н. А.: Когда среди ночи проснешься под впечатлением сна, кажется, его невозможно забыть. А утром невозможно вспомнить. Но сам тон сна настолько отличается от жизни, что те вещи, которые во сне гениальны, кажутся увядшими и ненужными потом, как морские животные, вытащенные из воды. Поэтому я не верю, что можно во сне писать стихи, музыку и т. п., чтобы потом пригодилось.

Л. Л.: Я однажды видел во сне, я читаю стихи, они мне казались изумительными. Я ничего не запомнил, только одно сравнение, которое там было. Приблизительно вот что: луна всходит на небо, как воин на крепостную стену, и, если присмотреться, на ней изображен воин на крепостной стене.

Н. М.: Когда я голодал двадцать дней, чтобы избавиться от малярии, по ночам видел все тот же сон, будто я что-то съел, было страшно обидно, что испортил все дело. От малярии я так вылечился.

Д. Д.: А как вы себя тогда чувствовали?

Н. М.: Чувствовал необычайную легкость. В голове полная ясность. Есть совсем не хотелось. Но надо было следить, чтобы менять положение тела осторожно, не делать резких движений: сердце не выдерживало, от внезапного движения становилось дурно. И еще было скучно, какая-то пустота. Когда я раз прибавил в стакан воды капельку лимона, это показалось огромным событием.

Н. А.: Еще бы, целый мир вкуса был выключен.

Н. М.: Вообще голодание благодетельно: оно сжигает те остатки пищи, которые постоянно находятся в кишках, покрывая их изнутри толстым слоем, и гниют. Голодание освобождает от них.

Д. X.: Но перед началом голодания непременно надо поставить клизму. Это мне говорили и в тюрьме опытные люди. Иначе голодание опасно и вредно.

Д. Д.: Значит, те явления, которые обычно наблюдают у голодающих, не обязательны?

Н. М.: Да, это отравление ядами кишечника. Люди умирают от горячки. Еще до этого они начинают вонять.

Л. Л.: Вы ведь ставили одно время себе регулярные клизмы, Д. X.?

Д. X.: Да, я пробовал применять учение йогов.

Н. М.: У моей жены есть две тетки, уже старые, они всю жизнь ежедневно ставят себе клизмы. Они выглядят сейчас как девочки. Конечно, книги йогов написаны плохо, с глупыми цитатами, но это потому, что они писались для европейцев, рассчитаны на глупых англичан. Йоги несомненно знают что-то, чего мы не знаем, они мудрые люди. Они нашли, как правильно жить, точные правила жизненной игры. А в этом все дело.

Н. А.: Что тут особенно важного, – просто особая физкультура, физиологическая гимнастика.

Н. М.: Да, гимнастика, и начинай с нее без личных претензий.

Д. X.: Академия художеств тоже не дает таланта, однако пройти в ней курс нужно, чтобы овладеть техникой рисования.

Л. Л.: Это ложное облегчение; нельзя учиться отдельно технике. Это приобретается при чем-то.

Д. Д.: Каждый должен черпать из своей культуры. Наша нравственная техника основана на жертве, на том, что зерно не дает ростка, если само не умрет. Без этой сути техника поведения пуста.

Н. М.: Человеку зубная боль мешает думать о чем-либо, он должен прежде всего избавиться от нее. Ему указывают как, а он не хочет и еще на что-то ссылается.

Н. А.: Верно, и зубная боль чем-то ценна. Ваши йоги самодовольны; это противное занятие – прислушиваться к своим кишкам.

Д. X.: Если ты будешь ругать йогов, я пририсую к Рабле усы и, проходя мимо монголо-бурятского общежития, сделаю неприличный жест…

Тут Н. А. вдруг порозовел; он встал и, махнув в воздухе рукой, ни с кем отдельно не попрощавшись, ушел.

Н. М.: Глупо, глупо ведет себя; и всегда так, когда с ним спорят. На что обиделся? На то, верно, что, когда разговаривал по телефону, Д. X. назвал его уткой.

Д. X.: Нет, дело в том, что он сел за диваном, вне общего внимания, ну, ему и стало потом обидно.

(Тут они были неправы: Н. А. не выносил, когда разговор превращался в краснобайство; как раз это послужило когда-то толчком к его разрыву с А. В.)

Д. X.: Но вообще весь этот разговор о йогах пошел по какому-то неправильному пути. Бывает так, тогда разговор следует сразу прекращать. Споры всегда бесплодны, каждый говорит в них не то, что нужно.

Затем Д. X. представлял своего воображаемого брата Ивана Ивановича.

Д. Х.: Это бывает с каждым: расходишься чересчур, становишься уже хвастуном, взял нотой выше, чем нужно. Как только поймаешь себя на этом, сразу сбавь тон, прекрати разговор. Признаком такого экстаза от самого себя, от того, вон как ловок, служит у многих людей покраснение носа, когда они говорят.

Л. Л.: Да, сам человек еще не замечает, что ему стыдно, а нос это уже чувствует. Это самое впечатлительное место, нос. Но что такое стыд, почему при нем краснеют, еще, кажется, никто не сказал.

Д. X.: Нахальство – самое неприятное. Я детей потому так не люблю, что они всегда нахальны.

Л. Л.: От детей нужно требовать двух вещей: правдивости и уважения к взрослым. Они должны привыкнуть к уважению, чувствовать, что есть, может быть, и непонятное, но более важное, чем сам. Иначе вырастет пустой человек. Не уважающий своих родителей становится или негодяем, или неврастеником, несчастным человеком.

Затем: О занятиях.

Д. X.: Я изобрел игру в ускоритель времени. Беру у племянника воздушный шарик, когда тот уже ослабел и стоит почти в равновесии в воздухе. И вот, один в комнате, подбрасываю шарик вверх и воображаю, что это деревянный шар. Спокойно подхожу к столу, читаю, прохаживаюсь, а когда шарик уже приближается к полу, подхватываю его палкой и посылаю опять под потолок. Другое занятие: пугать таксу. Я сделал собственное чучело из своего пальто и шляпы, показываю на него таксе и делаю вид, что сам испуган, прячусь. Такса тоже пугается до сумасшествия, лает, бежит прочь… А читать мне трудно. Я и так читаю очень медленно, а тут еще приходится делать все время «зайчики». Когда я читаю, это очень непривлекательное зрелище. Переворачивать страницы мне лень, а прекратить чтение тоже очень трудно: надо остановиться на хорошем слове.

Н. А.: Вчера я встретился с H. М. и Д. X., мы обличали друг друга.

Л. Л.: Разговор о личностях и отношениях – самый неинтересный разговор. Но, бывает, за ним кроется нечто важное, определение позиций на будущее. Тогда это шифрованный знак еще неясного поворота.

Н. А.: Он никак не помогает делу, искусству, писанию. Для него личные дела не важны.

Л. Л.: Думаю, что важны, только связь тут непростая.

Н. А.: Были бы лишь подходящие условия для писания. Д. X., например, нужен театр; H. М. свой журнал; мне две комнаты, а я живу в одной.

Л. Л.: Это имеет не большее значение, чем хорошо ли очинён карандаш, какого сорта бумага. Если вам трудно, то что же сказать, например, о Д. Д., Я. С., обо мне? У вас троих – H. М., Д. X. и у вас, – есть большие преимущества по сравнению с теми тремя. Прежде всего, вы знаете точнее, что вам делать. Вам лично – писать стихи. Затем, вы талантливы; это ясно чувствуется всеми, это ценится, облегчает жизнь. Затем, над вами не висит угроза самой простой гибели: не на что будет жить; в конце концов вы всегда уверены: стоит только вам захотеть, и деньги будут. Ваша жизнь легче, вы не работаете, как поденщики; а Д. Д. и Я. С. работают так. И все же мы, пожалуй, делаем больше, чем вы.

Н. А.: Мы все живем как запертые в ящике. Больше так жить невозможно, при ней нельзя писать.

Л. Л.: Я знаю все это. Но мы не директора фабрик, для которых одиночество прекращает возможность дела. Все великие волны поднимались всегда всего несколькими людьми. У нас, мне кажется, были данные, чтобы превратить наш ящик в лодку. Это не случилось, тут наша вина. Вина А. В., которому плевать на все, кроме личного удовольствия; в результате он не скучает только с теми, кто играет с ним в карты. Ваш разрыв с А. В. был первым знаком общей неудачи. Вина Д. X., который при своей деланной восторженности глубоко равнодушный человек. Вина Я. С., который деспотичен, как маниак. И главная вина – H. М. Ее трудно определить. Не в том дело, что он спокойно срывает любое общее начинание, например, словарь. Что внес, как законную вещь, ложь и, значит, неуважение друг к другу. Он единственный мог стать центром и сплотить всех. Он всегда естественно становился на неуязвимую позицию человека, который всегда сам по себе, даже в разговоре, там, где появляется ответственность и можно попасть в смешное или неприятное положение, он ускользает.

Н. А.: Напрасно вы вините. Просто люди разные, и не было желания грести вместе. Свободы воли ведь нет. Это яснее в искусстве. Надо писать как можно чаще, потому что удача зависит не от тебя, пусть будет хоть больше шансов.

Л. Л.: Пусть вы только проводник, но от вас зависит продолжать быть проводником или нет, хорошим или плохим.

Н. А.: К этому все и сводится: создать такие условия, чтобы дать максимум в искусстве. Ящик оказался плохим помещением, значит, следует его разломать и выйти из него. Что ж, компания распадается. Когда у меня в гимназии были товарищи, тоже казалось, неужели я буду без них. Но жизнь все время создает новое. Сейчас дело уже не в компании, сейчас – спасайся, кто может.

Л. Л.: Да, кто может, спасется. Но я не думаю, что это был единственный возможный выход. А теперь ясно, оставлен на самого себя.

Н. А.: Главное, уже не весело вместе. Видали вы, как H. М. едет в гости. Унылый, воротник поднят, кепочка маленькая, длинный нос опущен книзу, в кармане стручок перца на случай, если будет водка.

Л. Л.: На что похоже время? Самый этот вопрос кажется странным. Так привыкли мы к тому, что время единственно, всеобъемлюще, ничего подобного ему нет, мы находимся в нем, как в воздухе.

Его и не замечали сначала, как воздух. Но в воздухе есть свои зоны сгущения, разряжения, есть его несовпадения с движением человека, ветер. Это позволило его исследовать. И время тоже не однообразно.

Если бы удалось, хотя бы мысленно, выкачать время, поняли, как будет без него.

Мы ощутили неискоренимое удивление: как это может быть – было и нет. Или все всегда существует, или ничего никогда не существует. Очевидно, есть какая-то коренная ошибка, от которой надо освободиться, чтобы понять время. И мы нащупываем среди обыденных вещей те, которые многозначительны, точки, под которыми спрятаны ходы внутрь. Мы хотим распутать время, зная, что вместе с ним распутывается и весь мир, и мы сами. Потому что мир не плавает по времени, а состоит из него.

Время похоже на последовательность, на разность и на индивидуальность. Оно похоже на преобразование, которое кажется разным, но остается тождественным.

Мы хотим видеть уже сейчас так, как будто мы не ограничены телом, не живем.

На этом кончается запись разговоров. Разговоры происходили в 1933 и 1934 гг. В них участвовало семь человек.

Зачем я предпринял эту неблагодарную работу и как хватило терпения ее довести до конца?

Меня интересовало фотографирование разговоров, то, чего, кажется, никто не делал: я пробовал сохранить слова нескольких связанных друг с другом людей в период, когда связь их стала разрушаться; мне хотелось составить опись собственных мыслей, чтобы знать, что делать дальше.

‹1933–1934›

Сноски

1

Введенский, А. И. Полное собрание сочинений: в 2 т. М.: Гилея, 1993. Том 1. Произведения 1926–1937. С. 10–11.

2

Бахтин, М. М. Проблемы поэтики Достоевского. Изд. 3-е. М.: Художественная литература, 1972. С. 434.

3

«…Сборище друзей, оставленных судьбою». Л. Липавский, А. Введенский, Я. Друскин, Д. Хармс, Н. Олейников: «Чинари» в текстах, док. и исслед.: в 2 т. / [Отв. ред. В. Н. Сажин]. М.: Ладомир, 2000. Т. 1. С. 22.

4

Анри Бергсон (1859–1941) – французский философ, представитель интуитивизма и философии жизни. – Прим. изд.

5

Друскин, Я. С. Чинари // Аврора. 1989. № 6.

6

«Орден заумников DSO» – литературное объединение, созданное А. В. Туфановым в 1925 году в Ленинграде, куда входили Хармс и Введенский. Задачей ордена было освобождение личности – в том числе от ограничений родного языка – через эксперименты с фонемами и звуками как минимальными единицами языка.

7

Кобринский, А. А. Даниил Хармс. М.: Молодая гвардия, 2009. С. 282.

8

Наст. изд. С. 42.

9

Наст. изд. С. 43.

10

Наст. изд. С. 43.

11

Жаккар, Ж.-Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда. СПб.: Академический проект, 1995. С. 124.

12

Там же. С. 124.

13

Друскин, Я. Вестники и их разговоры. Цит. по: Жаккар, Ж.-Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда. С. 126.

14

Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М.: Ad Marginem, 2005. C. 41.

15

Сартр, Ж.-П. Бытие и ничто: опыт феноменологической онтологии. М.: АСТ; Астрель, 2012.

16

Наст. изд. С. 39.

17

Бергсон, А. Творческая эволюция. М.: КАНОН-пресс-Ц. 1998. С. 33.

18

Наст. изд. С. 203.

19

Декларация ОБЭРИУ// Афиши Дома печати. Л., 1928. № 2. С. 11–13.

20

Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 14.

21

Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. С. 13–14.

22

Наст. изд. С. 251.

23

Наст. изд. С. 157.

24

Наст. изд. С. 60.

25

Друскин, Я. С. Чинари // «…Сборище друзей, оставленных судьбою»: «Чинари» в текстах, документах и исследованиях: в 2 т. М., 1998. Т. 1. С. 549.

26

Наст. изд. С. 106.

27

Друскин, Я. С. Чинари. С. 551.

28

Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 12.

29

Наст. изд. С. 252.

30

Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 8.

31

Наст. изд. С. 53.

32

Наст. изд. С. 175.

33

Наст. изд. С. 48.

34

Наст. изд. С. 49.

35

Наст. изд. С. 49.

36

Наст. изд. С. 53.

37

Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 9.

38

Аксиология – раздел философии, изучающий системы ценностей. – Прим. изд.

39

Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 8.

40

Наст. изд. С. 38.

41

Наст. изд. С. 186.

42

Наст. изд. С. 42.

43

Наст. изд. С. 153.

44

Наст. изд. С. 51.

45

Наст. изд. С. 42.

46

Спекулятивный реализм – философское течение, которое признает наличие внешней по отношению к человеку реальности. Так как реальность находится за пределами человеческого опыта, она не может быть познаваема в силу своей неантропности.

47

Ганглия – скопление нервных клеток (нервный узел). – Прим. изд.

48

П. 11 пропущен. – Прим. изд.

49

Tat tvam asi – санскр. «это тоже ты». – Прим. изд.

50

Интенсивность ощущения пропорциональна логарифму интенсивности стимула. Классический пример: если вы получите букет из 15 роз вместо букета из трех, вы будете поражены. Разницу же между букетом из 15 роз и 17 роз вы особенно не заметите. – Прим. изд.

51

В переводе Российского библейского общества: «Дочери Иерусалима, заклинаю вас: не будите и не возбуждайте любви, пока она сама того не пожелает» (Песн. 8. 4); и далее: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку свою, потому что любовь крепка, как смерть, жар ее свиреп, как преисподняя. Она горит ярким огнем, она подобна бушующему пламени» (Песн. 8. 6). – Прим. изд.

52

То есть Зигмунд Фрейд. – Прим. изд.

53

В переводе Российского библейского общества: «Господь Бог сказал: “Нехорошо человеку быть одному. Я создам ему помощника под стать”» (Быт. 2. 18). – Прим. изд.

54

Мама, мне страшно, потому что у меня нет отца (искаж. нем.).

55

Далее у Липавского ошибка в нумерации. – Прим. изд.

56

Роман А. Беляева «Роковая ошибка» (1930). – Прим. изд.

57

Далее ошибки в нумерации. – Прим. изд.

58

Татьяна Александровна Липавская (урожденная Мейер (1903–1982) – первая жена А. И. Введенского; жена Л. С. Липавского с 1931 года. – Прим. изд.

59

АИ – вероятно, редактор Детгиза, фольклорист Александра Иосифовна Любарская (1908–2001). (Цит. по: Липавский, Л. Исследование ужаса. М.: Ad Marginem, 2005. C. 29. – Прим. изд.)

60

Собеседники Липавского: Н. М. – Николай Макарович Олейников; Н. А. – Николай Алексеевич Заболоцкий; Д. Х. – Даниил Иванович Хармс; Я. С. – Яков Семенович Друскин; А. В. – Александр Иванович Введенский; Д. Д. – Дмитрий Дмитриевич Михайлов, германист; Т. А. – Тамара Александровна Липавская. (По: Липавский, Л. Исследование ужаса, 2005. С. 430–431. Наиболее полные комментарии к «Разговорам» представлены в: «…Сборище друзей, оставленных судьбою». М.: Ладомир, 2000. Т. 1. С. 22. – Прим. изд.)

61

Так называется стихотворение Олейникова (1932). (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 308. – Прим. изд.)

62

Этими словами начинается один из неозаглавленных квазитрактатов Хармса (1933). (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 308. – Прим. изд.)

63

Имеется в виду рассказ Чехова «Обыкновенная история». (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 310. – Прим. изд.)

64

Произведение Введенского «Заболевание сифилисом, отрезанная нога, выдернутый зуб» (1933). (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 315. – Прим. изд.)

65

Несохранившееся произведение Заболоцкого. (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 320. – Прим. изд.)

66

Философское сочинение Друскина «Вестники и их разговоры» (1933). (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 321. – Прим. изд.)

67

То есть «Критика чистого разума» (1781) и «Критика практического разума» (1788) и «Критика способности суждения» (1790) И. Канта. – Прим. изд.

68

Пропавшая работа Друскина. (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 327. – Прим. изд.)

69

Пушкин «Воспоминания» (1828). – Прим. изд.

70

Стихотворение Олейникова «Хвала изобретателям». (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 337. – Прим. изд.)

71

Концепция классовой сущности языка была предложена Н. Я. Марром (1864–1934) и пользовалась идеологической поддержкой государства до 1950 года. Марр отрицал существование праязыка; считал, что слова всех языков восходят к четырем первоэлементам (сал, бер, йон, рош), полученным из анализа этнонимов; выделял стадии развития языка: примитивные изолирующие и прогрессивные флективные. – Прим. изд.

72

Имеется в виду стихотворение Олейникова «Хвала изобретателям» (1932). (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 338. – Прим. изд.)

73

Август Вильгельм (1767–1845) и Фридрих (1772–1829) Шлегели, Новалис (настоящее имя Фридрих фон Хандерберг; 1772–1801) – немецкие писатели-романтики. Фридрих Шлейермахер (1768–1834) – немецкий философ, протестантский богослов. – Прим. изд.

74

Камиль Фламмарион (1842–1925) – французский астроном и популяризатор астрономии. – Прим. изд.

75

По-видимому, речь идет о книге английского астрофизика Джеймса Хопвуда Джинса (1877–1946) «Вселенная вокруг нас» (русское изд.: Л., 1932). (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 342. – Прим. изд.)

76

Номогенез – теория, предложенная Львом Семеновичем Бергом (1876–1950) в книге «Номогенез, или Эволюция на основе закономерностей» (1922), согласно которой эволюция – процесс, протекающий по определенным законам, не сводимым к среде обитания. – Прим. изд.

77

«Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (1834). – Прим. изд.

78

Стихотворение Введенского «Мне жалко, что я не зверь…» (1934). (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 349. – Прим. изд.)

79

Речь идет о книге Гёте «О цвете» («К теории цвета») (1810). – Прим. изд.

80

Вероятно, речь идет о несохранившемся романе Введенского «Убийцы вы дураки». (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 353. – Прим. изд.)

81

Лиссабонское землетрясение произошло 1 ноября 1755 года. – Прим. изд.

82

Французский философ и математик Рене Декарт (1596–1650) вел переписку со шведской королевой Кристиной (годы правления 1632–1654), а в 1649 году переехал в Швецию и преподавал ей философию. – Прим. изд.

83

Георг Кантор (1845–1918) – немецкий математик, ученик Вейерштрасса, создатель теории множеств. – Прим. изд.

84

Николай Александрович Морозов (1854–1946) – русский революционер, провел годы в заключении в Шлиссельбургской крепости (1882–1905). В своих исторических трудах радикально пересматривал принятую хронологию. – Прим. изд.

85

Лейбниц написал работу «Теодицея» (1710) в опровержение работы Джона Локка «Опыт о человеческом разуме» (1690). – Прим. изд.

86

Эссе Якова Друскина, написанное в 1934 году. – Прим. изд.

87

То есть с фольклористом и литературоведом Владимиром Яковлевичем Проппом (1895–1970). В 1928 году он издал книгу «Морфология сказки». – Прим. изд.

88

Борис Александрович Тураев (1868–1920) – русский историк-востоковед, создатель отечественной школы истории Древнего Востока. – Прим. изд.

89

Речь идет о только что, в 1934 году, вышедшей по-русски в полном объеме книге «Разговоры с Гете в последние годы его жизни (1837–1848)». (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 369. – Прим. изд.)

90

Андрей Белый умер 8 января 1934 года. – Прим. изд.

91

Имеется в виду «Прощальная симфония австрийского композитора Франца Йозефа Гайдна (1732–1809). (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 371. – Прим. изд.)

92

Имеется в виду «Американский рассказ» Хармса. (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 374. – Прим. изд.)

93

Этот эпизод в тексте Г. Гейне передан так: «Однажды в прекрасный звездный вечер стояли мы вдвоем у окна, и я, двадцатидвухлетний юнец, только что хорошо поужинавший и попивший кофе, мечтательно говорил о звездах и назвал их обителью блаженных. Но учитель проворчал себе под нос: “Звезды, гм, гм! Звезды – только светящаяся сыпь на небе!” (Гейне, Г. Признания // Гейне, Г. Собр. соч.: в 10 т. М., 1956–1959. Т. 9. С. 113–114). (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 374. – Прим. изд.)

94

Работы Друскина «Классификация точек» и «Окрестности вещей» (обе 1934). (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 380. – Прим. изд.)

95

Неверное цитирование стихотворения Пушкина «На холмах Грузии лежит ночная мгла…» (1829). – Прим. изд.

96

В 1933 году австрийский физик Эрвин Шрёдингер (1887–1961) и английский физик Поль Дирак (1902–1984) получили Нобелевскую премию за создание квантовой механики. – Прим. изд.

97

То есть Журден – персонаж пьесы Мольера «Мещанин во дворянстве» (1670). По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 394. – Прим. изд.)

98

Речь идет о книге французского энтомолога Жана Анри Фабра (1823–1915) «Осы». – Прим. изд.

99

Из стихотворения Введенского «Мне жалко, что я не зверь…». (По: Липавский, Л. С. Исследование ужаса. М., 2005. C. 407. – Прим. изд.)

100

Картина Ильи Репина. – Прим. изд.

101

«Похоронная песня Иакинфа Маглановича» из «Песен западных славян» Пушкина. – Прим. изд.

102

Фильм Чарли Чаплина (1923). – Прим. изд.

Content

Леонид Липавский
Исследование ужаса

Динамика ужаса Леонида Липавского

Исследование ужаса

<О преобразованиях>

<Определенное (качество, характер изменения, постоянство или изменяемость)…>

О телесном сочетании

Головокружение

Сны

Разговоры

Сноски