Даниэль Штрассберг

Мифология машины. История механизмов, которые нас пугают и очаровывают

Daniel Strassberg

Spektakuläre Maschinen. Eine Affektgeschichte der Technik

© MSB Matthes & Seitz Berlin Verlagsgesellschaft mbH, Berlin, 2022

© Д. С. Дамте, перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Введение

Здесь объясняется, что книга посвящена коллективным аффектам и бессознательным установкам, возникающим под влиянием техники.

Каспаров[1] обижен

В мае 1997 года компьютер Deep Blue компании IBM выиграл очередной матч из шести партий у действующего чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова. Каспаров отказался от матча-реванша, поскольку был возмущен тем, что техники IBM настраивали машину между партиями. Это было разрешено правилами, но Каспаров чувствовал себя обманутым, ведь он не получил ответа на вопрос, который его интересовал: превосходит ли искусственный интеллект естественный? Сегодня Deep Blue уже нельзя было бы считать искусственным интеллектом, поскольку он не мог учиться на прошлых поражениях. Однако в то время газеты пестрели заголовками: «Изобретена машина-мозг», «Человечество переживает переломный момент!»

Эйфория быстро сменилась тревогой. Череда книг и конгрессов, научных и популярных статей, направленных против искусственного интеллекта (ИИ) и в то же время, как ни странно, желающих представить его как мистификацию, не прекращается до сих пор. Опасения всегда примерно одни и те же: современные технологии могут вскоре превратить людей в бездушные машины, человек может потерять свою человечность и в конечном счете уничтожит сам себя.

Спустя годы Каспаров почувствовал себя обязанным опубликовать книгу в защиту искусственного интеллекта, поскольку его поражение способствовало разжиганию этих страхов. Оглядываясь назад, он признавался, что у него тоже были такие опасения, но с тех пор он понял, что ИИ, как правило, делает людей более человечными. Он убирает все задачи, которые можно автоматизировать, и тем самым освобождает пространство для творчества[2].

В Японии подобные предубеждения едва ли возможны. Например, использование роботов для ухода за пожилыми людьми в целом приветствуется, если они справляются со своими обязанностями[3]. Поскольку роботы вносят свой вклад в благосостояние населения, они даже могут получить японское гражданство, и зачастую – легче, чем корейские мигранты. Вопрос о том, не страшно ли, когда за тобой ухаживает робот, и не нарушает ли это человеческое достоинство, если неодушевленная машина – единственная связь с миром, оставшаяся для стариков, японцам совершенно не понятен. В конце концов, она же работает!

Очевидно, различие между живыми людьми и безжизненными машинами теряет смысл без индивидуальной души, ограниченной человеческим существом, как в японском синтоизме и буддизме. Напротив, если на Западе душа представляет собой человека par excellence[4], вопрос о том, является ли машина одушевленной, имеет огромное значение.

Коллективные эмоции

Некоторые категории, с которыми нам предстоит работать, на первый взгляд кажутся знакомыми и понятными, однако чем дольше мы будем ими пользоваться, тем больше будут проявляться их неясность и противоречивость. Поэтому попробуем прояснить их, насколько это возможно.

Понятие «коллективные эмоции» поначалу кажется противоречивым, поскольку, хотя разговоры о коллективной травме сейчас чрезвычайно популярны, мы обычно связываем эмоцию с психическим состоянием отдельного человека. У коллектива нет ни души, ни сознания, ни тем более бессознательного.

В рамках функционализма и биологизма эмоции понимаются как сигналы, побуждающие субъекта к осмысленным действиям. Возьмем в качестве примера страх. Страх перед рычащим тигром, несомненно, является вегетативной, подкорковой реакцией на реальную опасность. Уровень адреналина и артериальное давление повышаются, пульс учащается, периферические сосуды закрываются («он побледнел от испуга»), волосы шевелятся («у него волосы встали дыбом»), а иногда даже отказывает анальный сфинктер («он обделался»). Эти физиологические изменения не поддаются контролю и не зависят от того, что человек знает о тиграх и как он относится к правам животных. Страх перед тигром, независимо от того, усвоен он эмпирически или закреплен генетически, никак не связан с культурой.

Однако многие люди реагируют на крыс и пауков так, как будто это тигры. При этом их вегетативная нервная система переходит в режим «бей или беги», хотя умом они хорошо понимают, что крысы и пауки на самом деле не опасны. Конечно, существуют ядовитые пауки, но они почти не встречаются в Западной Европе. Наш жизненный опыт подтверждает, что пауки бывают безобидными, в то время как безобидных тигров не существует. Совсем недавно из зоопарка в Тбилиси сбежал тигр, и мы, наверное, не стали бы рекомендовать всем тем, кто не решился в это время выйти из дома, срочно обращаться к психоаналитикам.

Беспричинные реакции страха – фобии – понимаются бихевиористски ориентированной психотерапией как обструктивные пережитки детства. Фобические объекты, крыса и паук, когда-то действительно были опасны для человека, и во взрослом возрасте его мозг по-прежнему запрограммирован на то, что они представляют угрозу. Поэтому для когнитивно-поведенческой терапии нет принципиальной разницы между страхом перед тигром и страхом перед мышью: и тот и другой являются выученными.

Психоанализ, напротив, понимает фобические объекты как реальную опасность. Однако он предполагает не внешнюю, а внутреннюю опасность, например запретное влечение. По Фрейду, нужно различать не реальные и воображаемые опасности, не рациональные и иррациональные страхи, а только внутренние и внешние источники страха, что в целом совпадает с различием между бессознательными и сознательными страхами. Но внутренние и внешние угрозы реальны и в некотором смысле рациональны.

Случай человека-крысы – одна из пяти знаменитых историй болезни Фрейда, в которой основатель психоанализа представил клиническую основу для развития своих идей и благодаря которой он заслужил репутацию одного из величайших стилистов научной прозы. Пациент – молодой человек, мучимый чувством вины. Однажды он потребовал от Фрейда – как ранее требовал этого от своего друга, – чтобы тот заверил его в необоснованности его чувства вины. Но Фрейд говорит: «Нет, аффект оправдан, сознание вины нельзя дальше критиковать, но оно относится к другому содержанию, которое неизвестно (бессознательно) и которое сначала требуется отыскать. Известное содержание представления попало сюда лишь благодаря ошибочному соединению»[5].

Чувство вины реально и, кроме того, рационально, полагает Фрейд, только оно происходит не из внешней реальности, как ошибочно считает человек-крыса. Невротики проецируют свои чувства вины или страха на внешний мир, потому что с внешними обстоятельствами справиться легче, чем с внутренними конфликтами. В конце концов, от внешних обстоятельств можно убежать. Для этого проекции нужна точка соприкосновения, «ложная связка»: крыса должна иметь определенное бессознательное значение, чтобы она могла стать объектом фобии. Эта точка, как правило, открывает путь к исследованию внутреннего конфликта.

Страх перед крысой может быть связан с сознательным представлением о заразных болезнях или, как в случае с человеком-крысой, с бессознательной фантазией о гомосексуальном изнасиловании. Точка зрения психоанализа заключается в том, что страх перед инфекционными заболеваниями приобретает свою «величину аффекта» от бессознательной фантазии[6]. «За этим стоит что-то другое», – думаем мы, когда кто-то при виде крысы впадает в панику, боясь заразиться чумой.

За исключением непосредственных реакций испуга, между чувством и внешней реальностью стоит представление. Посредствующая фантазия несет на себе отпечаток собственной биографии; кроме того, любая культура предоставляет арсенал идей, которые люди могут использовать для выражения своих конфликтов, желаний и влечений. Это можно описать как городской склад реквизита, который все местные театры могут использовать для своих постановок.

Промежуточные коллективные представления, которые каждый человек формирует сам для себя, являются конституирующими элементами культуры. Например, убеждение в том, что существует фундаментальное, категориальное различие между людьми и машинами, является самоочевидным в нашей культуре; в Японии оно, кажется, гораздо менее влиятельно.

Таким образом, коллектив – это не просто некое количество людей; коллектив – это группа, для которой определенные общие идеи-посредники являются само собой разумеющимися. Мишель Фуко называет эти самоочевидные понятия epistème, показывая их место в промежуточной области «между уже кодифицированным взглядом на вещи и рефлексивным познанием»[7]. Эпистема – это своего рода культурный фильтр, который служит посредником между восприятием и рефлексией и через который должно пройти каждое восприятие. В конце XVIII века философ Иммануил Кант ввел понятие «схема» для обозначения этого фильтра на переходе от восприятия к пониманию. По Канту, схема служит посредником между множеством отдельных воспринимаемых нами вещей и понятием, обобщающим эти восприятия, например между отдельными деревьями и общим понятием «дерево». Если воображение (в терминологии Канта – Einbildungskraft[8]) не предоставит общий образ, схему дерева, то разум не сможет сформировать понятие дерева. Для Канта, однако, эти схемы не являются культурно обусловленными, они укоренены в человеческом разуме.

Даже Фрейд был вынужден признать, что между восприятием и индивидуальной переработкой воспринятого, которая, правда, рассматривается им как генетически обусловленная, должна быть коллективная схема. В конце другой известной истории болезни – человека-волка – мы читаем следующие строки:

Теперь я закончил то, что хотел сказать об этом случае болезни. Только две из многочисленных проблем, поднятых в нем, кажутся мне достойными особого внимания. Первая касается филогенетических схем, которые, подобно философским «категориям», обеспечивают размещение жизненных впечатлений. Я хотел бы утверждать, что они являются следствием истории человеческой культуры[9].

Но в каком смысле эти коллективные понятия на стыке нашей субъективности с миром являются бессознательными? Непросто понять, что означает концепция бессознательного применительно к индивиду; в отношении коллектива она кажется совершенно лишенной смысла: кто в этом случае должен быть носителем этого бессознательного? К тому же широко распространен страх, что машины возьмут людей под контроль.

В повседневном языке бессознательное понимается либо как совокупность того, что не доступно человеку в познавательном плане, либо как глубоко спрятанный, темный пласт человеческой души. Но ни несознательное, ни подсознательное не совпадают с фрейдовским бессознательным. В статье 1915 года Фрейд нащупывает свой путь к концепции бессознательного. По его мнению, возможны два описания:

Если какой-нибудь психический акт […] испытывает превращение из системы Ubw в систему Bw (Vbw[10]), то следует ли нам предполагать, что вместе с этим превращением связана новая фиксация, как бы вторичная запись означенного представления, которая, следовательно, может иметь место в новой психической локальности, и первоначальная бессознательная запись сохраняется наряду с этой новой? Или нам следует полагать, что это превращение состоит в изменении состояния, которое совершается над тем же материалом и над той же локальностью[11]?

Вторичная запись в новом месте или изменение состояния в том же самом месте? Фрейд не может определиться, он колеблется между бессознательным как местом, где представлены желания, и бессознательным как производственной машиной. В конце концов он, кажется, отдает предпочтение второй модели, в рамках которой бессознательное – это «изменение состояния, которое совершается над тем же материалом». Бессознательное порождает фантазии, это своего рода невидимая фабрика, о существовании которой мы можем судить только по ее причудливой продукции, такой как ночные сны, ошибки и невротические симптомы.

О коллективном бессознательном можно говорить в обоих смыслах. Безусловно, существуют машины, которые в общем служат проекционными поверхностями для снов и желаний. Но красная Ferrari соседа – настолько тривиальная проекция, что вряд ли имеет отношение к нашему исследованию. Намного важнее бессознательное, в котором рождаются мифы.

Все, что пугает людей, перерабатывается и укрощается с помощью слова – а миф означает не что иное, как рассказ[12]. Возьмем, к примеру, грозу. Вероятно, она пугала людей во все времена. Но страх перед грозой в каждом случае разный в зависимости от того, что, по мнению людей, означает гроза. Если миф говорит, что это знак божественного гнева на непокорных людей, то потенциальный ущерб носит психологический характер, и люди спешат в храм, чтобы помолиться; если наука говорит нам, что гроза – это просто электрический разряд в атмосфере, то ущерб только физический: люди устанавливают громоотводы или как можно быстрее изобретают клетку Фарадея[13].

Отчасти страх перед машинами схож со страхом перед грозой, ведь он тоже формирует мифы, которые приводят к конкретным действиям, в том числе технического характера. В эпоху сетевых компьютеров страх оказаться под контролем техники выражается в виде опасений, что персональные данные будут контролировать другие лица. Этот страх породил целую индустрию, занимающуюся безопасностью данных, – с каким успехом, еще предстоит выяснить. (Мифы не обязательно ложны!) Во-вторых, нарративы о технике трансформируются со временем, и не в последнюю очередь – по мере того, как техника меняется, что также приводит к появлению новых нарративов. Группа из Гарвардского университета под руководством Шейлы Джасанофф показала, что этот конфликт может быть движущей силой технологического развития: машины порождают мифы, которые, в свою очередь, вдохновляют на создание новых технологий – поэтому исследовательская группа Джасанофф называется Co-Production[14].

С другой стороны, страх перед тем, что машины возьмут на себя управление, отличается от страха перед грозой: он не имеет «естественной» причины и не заложен в нас генетически. Подобно тому, как арахнофобия является выражением внутреннего конфликта, который привязывается к внешнему объекту, страх перед машинами – это выражение культурного конфликта, связанного с объектом.

Тот факт, что машины – это не естественные вещи, а артефакты, имеет серьезные последствия. За исключением ярых конструктивистов или панпсихистов, все согласны с тем, что грозе совершенно безразличны мифы, которые о ней рассказывают. Иначе обстоит дело с техникой: то, как ее рассматривают, оказывает влияние на нее. Наше восприятие технической продукции и представления, с которыми мы ее ассоциируем, изменяются с течением времени. Когда в ходе маркетинговых исследований выяснилось, что жены чаще, чем их партнеры, принимают решение о покупке автомобиля, дизайнеры создали большие круглые фары, которые придали автомобилю «лицо», напоминающее образ ребенка. Компьютерная клавиатура была оснащена звуками щелчков, когда стало ясно, что полностью бесшумные клавиатуры не будут приняты покупателями. Очевидно, при использовании и восприятии таких клавиатур действовали остаточные воспоминания о печатных машинках, из-за чего бесшумный набор текста казался странным.

Созвездия аффектов

Итак, эта книга в первую очередь посвящена аффектам, а не машинам. Немецкое Affekt происходит от affizieren, что, согласно словарю Duden, означает «двигать, раздражать; производить впечатление на кого-то» или «атаковать, ненормально изменять»[15]. Таким образом, аффекты – это не просто чувства, а созвездия – выражение, которое использует Вальтер Беньямин во введении к своей книге «Происхождение немецкой барочной драмы», сравнивая идею с созвездием. Знать созвездие по-настоящему означает знать не только его название, но и то, где оно находится на небосводе, из скольких звезд состоит, как звезды соотносятся друг с другом и как меняется их положение в течение года[16].

В этом смысле Барух Спиноза (1632–1677) также понимал аффекты как созвездия: то, что кто-то, скажем, Адам, испытывает к кому-то другому, например к Еве, связано не только с тем, какова Ева, но и с тем, как она влияет на Адама, каковы представления Адама о Еве, что он знает о ней, даже с тем, как Ева воспринимает Адама. Мысли и чувства Адама выражают и Еву, и самого Адама, они являются выражением сложных отношений внешних и внутренних обстоятельств и воздействий.

В частности, страх – это «непостоянное неудовольствие, […] возникшее из образа сомнительной вещи»[17]. Помимо чувства недовольства, аффект страха перед машинами включает в себя и объект – машину, порождающую недовольство, и знания, которые мы приобрели о машинах, и фантазии, которые о них распространяются, и особенности культуры, с которой сталкивается машина, и, конечно, представления людей о самих себе.

Поэтому недостаточно описать чувства, которые машины вызывают у людей конкретной эпохи, например страх, стыд или удивление, необходимо определить все элементы, из которых складывается конкретный аффект: чувства, коллективные фантазии, технические знания и политические условия, которые отражаются в этих знаниях. К тому же аффекты меняются. Тем не менее чувства, которые вызывает машина, и мифы, которые порождают машины, тесно связаны: фантазии, так сказать, несут в себе чувства. Например, фантазия о том, что человек соревнуется с Богом, создавая автоматы, несет в себе страх наказания.

Трансформации аффективных созвездий не всегда являются результатом внешних воздействий. Обычно они уже присущи созвездию. Жиль Делез придумал для этого неологизм «детерриториализация»: каждое созвездие уже содержит в себе направление своего изменения, из которого нельзя вывести строгие законы развития, разве что тенденцию – подобно тому, как конструкция рогатки предопределяет направление полета камня[18]. Изобретение прядильной машины, первого автоматического ткацкого станка, в середине XVIII века привело к появлению фабрик, поскольку эта машина работала слаженно и эффективно только как часть комплекса, вместе с другими машинами, с обученными людьми и при наличии доступных источников энергии. Это, в свою очередь, создало у рабочих новое представление о самих себе – отныне они были не ремесленниками, а профессионалами, которым требовались новые навыки и способности, а затем это вновь сформированное понимание себя привело их к мысли о том, что машины являются их конкурентами[19].

Поэтому в дальнейшем подход Шейлы Джасанофф будет расширен: мы рассмотрим не только связь между техникой и фантазиями о технике, но и сложные взаимодействия между реальным объектом – машиной, бессознательными фантазиями об этом объекте, техническим и метафизическим знанием и отношением к самому себе.

Психоанализ, по сути, может интерпретировать сочетания аффектов и бессознательные фантазии только на двух уровнях. С одной стороны, он понимает их биографически, как результат индивидуальной истории, с другой – антропологически, как выражение якобы неизменной человеческой природы. Между этими двумя уровнями существует внутреннее соответствие, так что они стабилизируют друг друга: если у кого-то постоянные проблемы с начальником, то в этом виноват его отец, которого он воспринимал как авторитарного и холодного. Однако напряженные отношения с начальником и отцом – это выражение универсального паттерна, Эдипова комплекса. Закономерность подтверждает индивидуальный случай, а индивидуальный случай подтверждает закономерность.

В этой книге предпринимается попытка выявить средний исторический уровень между биографической и антропологической интерпретациями фантазий и мифов – коллективный, но не антропологически универсальный.

Очарование техники

Я хорошо помню то утро понедельника, когда вся семья сидела перед телевизором, напряженно ожидая, когда человек сделает первые шаги по Луне. Комментатор швейцарского телевидения Бруно Станек объявил со всем пафосом, на который был способен: «Сегодня сбывается многовековая мечта человечества». Все кивнули в знак согласия. Никого не беспокоил тот факт, что на катапультирование металлического цилиндра с тремя людьми было потрачено 30 миллиардов долларов США. Даже астронавты не знали, для чего все это: «Я посмотрел вниз на свои следы и понял, что больше сюда не вернусь. Зачем мы были здесь? Что это значило?»[20] Впоследствии разработка тефлонового покрытия теплозащитного экрана капсулы «Аполлона» несколько уклончиво упоминалась как техническое достижение, пригодное для использования в повседневной жизни, которое стало реальным благодаря космической программе. Но, положа руку на сердце, это можно было бы сделать более дешевым способом.

Отнюдь не практическая польза, а символическое значение оправдывало гигантские расходы. Высадив людей на Луну, Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства Соединенных Штатов Америки (НАСА) хотело послать всем людям на Земле недвусмысленное сообщение: они достаточно сильны, чтобы дотянуться до звезд. Экспедиция на Луну – это лучшая иллюстрация тезиса Маршалла Маклюэна о том, что средство передачи сообщения само есть сообщение[21].

Ровно за 365 лет до «Аполлона-2», в 1609 году, молодой Иоганн Кеплер из Вайль-дер-Штадта, неподалеку от Штутгарта, написал научно-фантастический роман под названием «Сон, или Лунная астрономия». В нем юноше снится, что он попал в страну Леванию к знаменитому датскому астроному Тихо Браге[22]. Предполагается, что Кеплер выбрал форму романа, чтобы скрыть свои знания о планетарной системе от церковной цензуры. В самом деле, научный аппарат, с помощью которого математически объясняются отдельные явления, более обширен, чем само повествование.

Маловероятно, что специалисты НАСА читали Кеплера. Возможно, они знали книгу Жюля Верна «С Земли на Луну»[23], но вряд ли почерпнули из нее много технического вдохновения. Более вероятно, что инженерами двигали те же фантазии о всемогуществе, что и писателями до них. Том Вулф в своей работе скрупулезно задокументировал фантазии о всемогуществе и властные интересы лунной миссии[24].

Пример с высадкой на Луну объясняет, почему фантастические машины так же важны, как и реальные технические достижения. Литературные машины редко служат образцами для реальных, но зачастую именно подобные фантазии, желания и страхи приводят к изобретениям и научно-фантастическим романам. Вместе с тем роман или фильм дают более точную и полную информацию о предыстории и освещают теневую сторону технического развития. В фильме «Козерог один» (Capricorn One, США, 1978) рассматривается распространенная в то время теория заговора, согласно которой высадка на Луну была инсценирована НАСА только для того, чтобы сохранить финансирование. Высадка на Луну служит фантазиям о всемогуществе, и фильм показывает опасности такого всевластия. Он рассказывает о всемогущем государстве, которое постоянно обманывает бессильных людей.

Подобно тому, как психоанализ выводит бессознательные фантазии из снов и симптомов пациента, мы пытаемся вывести коллективные фантазии в смысле общих схем интерпретации из мифа, науки, религии, литературы, театра, кино, а иногда – даже музыки. Техника, таким образом, является не только объектом коллективных фантазий, но и местом производства коллективных иллюзий. Не только Голливуд, но и НАСА, Apple, Mercedes и Samsung являются мощными фабриками грез. Все эти компании содержат огромные PR-отделы, единственной задачей которых является производство мечты.

Бесчисленные правые и левые критики потребительского капитализма утверждают, что энтузиазм в отношении технологий – это всего лишь выражение ложных потребностей. Ложные потребности, убеждены они, создаются рекламой, чтобы, с одной стороны, стимулировать потребление, а с другой – лишить субъекта самостоятельности. Герберт Маркузе, один из лидеров движения 1968 года, писал:

Право на окончательный ответ в вопросе, какие потребности истинны и какие ложны, принадлежит самим индивидам – но только на окончательный, т. е. в том случае и тогда, когда они свободны настолько, чтобы дать собственный ответ. До тех пор, пока они лишены автономии, до тех пор, пока их сознание – объект внушения и манипулирования (вплоть до глубинных инстинктов), их ответ нельзя считать принадлежащим им самим[25].

Индивид, по мнению Маркузе, находится под властью индустрии культуры вплоть до глубинных слоев психики, так что он не знает даже своих собственных мечтаний; его желания внушены ему капиталистическими рекламными агентствами. С этой точки зрения, увлечение техникой может быть только ложной потребностью. Свобода и энтузиазм в сфере техники исключают друг друга, потому что техника делает человека зависимым.

Нам сложно принять эту позицию. Любой эксперт подтвердит, что реклама не может создавать потребности – в лучшем случае она использует существующие мечты. Рекламе всегда нужно за что-то зацепиться, и очарование техники играет ей на руку: притягательность объекта, который самостоятельно передвигается или выполняет другие действия, кажется столь же элементарной, как и очарование огня. Долгое время машины создавались только для этого: не потому, что они были полезны и облегчали труд, и не потому, что их разработка была экономически выгодна, а исключительно потому, что они предлагали – и продолжают предлагать сегодня – захватывающее зрелище. Напрашивается предположение, что наше сложное и амбивалентное отношение к технике имеет что-то общее с этим элементарным очарованием.

У этого явления могут быть разные причины, но функциональное удовольствие – выражение психолога и лингвиста Карла Бюлера (1879–1963), – похоже, стоит на первом месте. Даже маленькие дети с воодушевлением хлопают в ладоши, когда что-то движется само по себе, и этот же восторг наблюдается, когда несколько десятилетий спустя они включают новейшую кухонную машину, которая самостоятельно готовит лапшу из ингредиентов, брошенных в чашу. Нет никакой необходимости искусственно вызывать у людей энтузиазм по поводу этого чуда техники; максимум, на что может повлиять реклама, так это на то, предпочтут они Ankarsrum или KitchenAid.

Тот факт, что малыш может запускать движения машины одним нажатием кнопки, дает ему прекрасное чувство контроля над ней – и над всем миром. Удивительно, но это опьянение властью возникает и тогда, когда ребенок является лишь зрителем и ему не нужно нажимать на кнопку. В этом случае он отождествляет себя с машиной, он видит себя и свои будущие двигательные навыки и возможности уже реализованными в ней. Он радуется не настоящему, а воображаемому будущему всемогуществу.

Ученик чародея

Часто, вслед за Мишелем Фуко, владение собственным телом рассматривают только с точки зрения репрессивного дисциплинирования[26]. Тем самым упускают из виду, что оно дарит малышу чувство триумфа. Увлечение техникой является следствием этого младенческого триумфа – возможности контролировать мир и собственное тело. Позднее ребенок узнает, что у этой власти есть пределы; пока же его пронизывает ощущение абсолютной власти. Именно здесь в игру вступает религия. Она не терпит никакого другого всемогущества, кроме Божественного, и требует смирения и покорности Всевышнему. Человек, претендующий на то, чтобы властвовать над природой подобно Богу, будет наказан за это, о чем рассказывается, например, в мифе о Прометее.

По сути, вездесущий страх перед техникой – это страх наказания за стремление к всемогуществу, что означает уничтожение человечества. Конечно, в нем есть и своя рациональная сторона. Однако без связи с иррациональным страхом перед неминуемой ответственностью за высокомерие острота противостояния между технофилами и техноскептиками непонятна.

Таким образом, кажется, что страх оказаться под властью машин или даже быть уничтоженным ими и притягательность техники связаны друг с другом, они являются двумя сторонами одного и того же сочетания аффектов. Но в общественном восприятии они разделены. В технической рубрике газеты можно найти восторженное сообщение о новой программе распознавания лиц, а в разделе «Искусство» той же газеты – резкую критику возможных злоупотреблений этой технологией. Только когда эти две стороны нашего отношения к технологии разошлись, дебаты о технологии стали столь же громкими, сколь и поверхностными.

Критика – это искусство не быть столь управляемыми, писал Фуко 30 лет назад, и действительно, перспектива быть управляемым алгоритмами заслуживает жесткой критики[27]. Но люди боятся машин не с момента появления искусственного интеллекта; еще Гёте в балладе «Ученик чародея» (1897) писал об этом:

Вызвал я без знания

Духов к нам во двор

И забыл чуранье,

Как им дать отпор[28]!

Возражения Платона против техники письма и сегодняшние возражения против гугления, просмотра видео на YouTube вместо чтения, использования искусственного интеллекта в процессе рассуждения и принятия решений – все они следуют основному технологическому мифу Запада: дух повреждается техникой, знания утрачиваются, человечество глупеет, и в конце концов человек теряет свою человечность.

Так, у Платона мы читаем:

В души научившихся им они вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство не для памяти, а для припоминания. Ты даешь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрых[29].

Через 25 веков после Платона нейробиолог из Ульма Манфред Шпитцер в газете Wochenblatt (18 августа 2012 года) заявил:

Цифровые медиа делают за нас умственную работу и освобождают нас от размышлений, подобно тому, как автомобиль освобождает нас от физической работы. Как нейробиолог, я знаю, что это совершенно точно не проходит бесследно для мозга. Подобно тому, как из-за пассивного образа жизни наше тело теперь зависит от пробежек и фитнес-центров, мозг как динамичный орган также разрушается при отсутствии нагрузки.

Google заставляет нас поверить, что в нем мы можем найти любую информацию. Но исследования показывают, что у человека, ищущего информацию с помощью Google, она сохраняется в мозгу с меньшей вероятностью, чем у того, кто ищет ее другими способами. Или, например, в случае с ориентацией на местности: мы перепоручаем ее навигатору в автомобиле – не стоит удивляться, что сами мы ориентируемся все хуже и хуже. То же самое касается дней рождения, телефонных номеров, ментальной арифметики или правописания. Если в мозгу происходит меньше событий, мы меньше учимся и мозговые извилины формируются хуже[30].

Платон и Шпитцер имеют схожие представления о влиянии техники: машина создается или техника изобретается, чтобы служить человеку и облегчить его труд. Но вскоре они оборачиваются против своего изобретателя. Они отбирают у своего создателя одну способность за другой, пока он не оказывается полностью подчинен им или даже уничтожен. Машина становится субъектом истории, а человек, в свою очередь, превращается в бездумную машину.

История об ученике чародея – это своего рода теория протеза наоборот[31]. Если в теории протеза инструмент и машина понимаются как заменители частей тела и телесных функций, облегчающие работу, то, согласно перевернутой теории протеза, техника отбирает у человека его способности до тех пор, пока машина не заменит ему мозг. Тогда он уже перестает быть человеком.

Базовая идея «Ученика чародея» сохранилась, несмотря на бесчисленные варианты, возникшие со времен Платона, однако она не отражает сущность человека, как если бы обращение с технологиями было генетически обусловлено. Этому противоречит, во-первых, тот факт, что этот миф специфичен для Запада, во-вторых, то, что варианты столь же важны, как и основной миф, для понимания наших эмоций от техники, и, в-третьих, то, что аффективные установки в любом случае реагируют как носители знания: в быстро развивающихся культурах они всегда отстают от процесса познания, иногда на столетия. Вот почему бессознательные страхи прошлой эпохи могут привязываться к текущим ситуациям. В случае с отдельным человеком это называется неврозом; если речь идет о коллективе, то, насколько я знаю, названия у этого явления нет, хотя оно известно и широко распространено. Например, идея антипрививочников о том, что дети должны подвергаться воздействию вирусов, потому что природа хочет укрепить их – детей, а не вирусы, разумеется, – навеяна устаревшим, но по-прежнему эмоционально значимым представлением о доброй природе. Следуя той же логике, можно было бы отдавать детей тигру. В конце концов, бегство может сделать их ноги сильными.

Полезные, развлекательные и стимулирующие мысль машины

Почти во всех историях техники создание машин связывается с их полезностью. Первоначально автоматы облегчали труд, позднее некоторые из них использовались для других целей, особенно в сфере развлечений, театре и религиозной пропаганде.

На самом деле полезные машины – рычаги, шкивы и архимедовы винты – использовались уже в древности, прежде всего в сельском хозяйстве, строительстве и на войне. Без грузоподъемных кранов, вероятно, не удалось бы построить пирамиды. Эти древние технические приспособления предназначались исключительно для облегчения труда и не имели особенной развлекательной ценности. Однако с тех пор, как люди начали создавать машины, они также поставляли в индустрию развлечений устройства, по понятным причинам в основном автоматические, которые служили единственной цели – вызвать у зрителей определенные аффекты. Поэтому мы не должны слишком поспешно поддаваться популярному мифу о происхождении машины, согласно которому «настоящая» и «первоначальная» машина была аппаратом пользы, из которого затем развился аппарат впечатления.

Возможность получать эмоции возникает из диалектики детского чувства всемогущества и религиозного требования абсолютного подчинения божеству. Поскольку всегда существует опасность, что люди станут слишком изобретательными и тем самым поставят под угрозу отношение подчинения, необходимо снова и снова рассказывать историю о «рабах», которые впали в высокомерие по отношению к «хозяину» и были наказаны за это.

Когда говорят о диалектике, ожидают синтеза, снятия противоречий. На самом деле, казалось бы, безнадежный антагонизм превосходства и подчинения породил еще один, третий, вариант отношения к машинам: машины могут не только развлекать, но и стимулировать мысль, и даже порождать новый взгляд на мир. Без изобретения механических часов механистическое мировоззрение было бы немыслимо, равно как и колебания между ощущением конца времен и оптимизмом в XIX веке были бы невозможны без паровых машин.

Вся техника состоит из архимедовых машин

Поэтому генеалогия эмоций в сфере техники может быть особенно хорошо проиллюстрирована на примере развлекательных машин. «Генеалогия – это повествование, которое пытается объяснить культурное явление, описывая, как оно появилось, как оно могло появиться или как можно представить себе его возникновение»[32], – пишет Бернард Уильямс (1929–2003). В этом смысле речь идет об эмоциональной предрасположенности, с которой принимаются технические изобретения и которая, в свою очередь, стимулирует развитие определенных технологий, включая колебания между алармизмом и эйфорией, сопровождающие почти каждую новую разработку.

Очевидно, что такую эмоциональную историю нельзя разделить на четко определенные периоды или описать как последовательность эпох. Американский искусствовед Джордж Кюблер (1912–1996) предложил другой способ описания истории[33]. Он сравнил ее с пучком волокон: отдельные мотивы, созвездия или нарративы возникают, как нити в старой плетеной вручную веревке, тянутся сквозь время, а затем снова исчезают, чтобы, возможно, появиться вновь; при этом они объединяются, образуя новые нарративы, снова обрываются или просто меняются сторонами. История состоит из бесчисленного количества таких нитей, которые объединяются в постепенно меняющиеся формы. Такая историография не только не допускает строгой периодизации и ложной телеологии, но и позволяет объяснить временны́е несоответствия, например то, что ярость, которой отчасти сопровождаются современные дебаты о технологиях, по сути, относится к более ранним эпохам.

Полезные и развлекательные машины

Глава, в которой обсуждается, как люди воспринимают технологии, а также опровергается предубеждение, что эстетика не имеет отношения к технологиям, и объясняется, почему нам необходимо взаимодействовать с развлекательными машинами, если мы хотим понять сегодняшние технологические дебаты.

Когнитивный и эстетический опыт

Локомотив появляется из ниоткуда. Он мчится к зрителю, который, кажется, стоит рядом с железнодорожной насыпью. Пейзаж выглядит аморфным и расплывчатым и в то же время компактным и непрозрачным. Холмы и мосты лишь намекают на него. Граница между небом и землей размыта. Последние вагоны исчезают под дождем, конца поезда не видно. Четко прописаны только труба локомотива и край откоса: они придают картине Уильяма Тёрнера «Дождь, пар и скорость» (1844) ноту агрессии. Картина навязывает себя зрителю. Изображая локомотив, Тёрнер мастерски добивается сжатого представления того, что означала индустриализация для него и, возможно, не только для него: надежда на прогресс вместе со страхом попасть под колеса. В буквальном смысле. Это произведение искусства завораживает, вероятно, всех посетителей Национальной галереи в Лондоне, и каждый из них неизбежно остается под впечатлением от него.

Напротив, тот, кто стоит перед локомотивом несколькими станциями метро дальше на юг, в Музее науки, хочет узнать что-то новое. Он пытается понять, как работает паровоз, какой груз тянет, какой уклон преодолевает и сколько угля потребляет. Кроме этого, он узнает об экономическом значении паровых технологий в начале XIX века. Посетители Национальной галереи получают эстетический опыт, посетители Музея науки – когнитивный, хотя и те и другие рассматривают технические артефакты. Бесчисленные посетители cybathlon (кибатлона) – соревнований для спортсменов с ограниченными возможностями при поддержке роботизированных вспомогательных технологий, которые Швейцарский федеральный технологический институт Цюриха впервые проводил в 2016 году, – также хотели получить определенный эстетический опыт, например сыграть в футбол с машиной, пожать руку роботу, поговорить с ним о погоде или стать свидетелями соревнований по бегу парализованных людей с экзоскелетом. Возможно, некоторым из них это напомнило людей, которых показывали публике в клетках на ярмарках в XIX веке. Но большинство наверняка хорошо провели время и восхитились возможностями техники.

Тот, кто сегодня очарован машинами, как будто бы нуждается в оправдании. Он/она интересуется искусством или техникой либо он/она взял(-а) с собой ребенка. Взрослых, которые развлекаются автоматическими игрушками или бессмысленными гаджетами, играют в компьютерные игры, проводят много времени в смартфоне или в интернете, воодушевляются при виде быстрых автомобилей и самолетов-невидимок, легко заподозрить в поверхностности, в том, что они отдают дань обществу развлечений, поддались влиянию индустрии культуры или, что еще хуже, не распознают знаков времени.

Марко Морозини, советник Беппе Грилло и профессор Цюрихского технологического института, организатора соревнований по кибатлону, в интервью цюрихской газете Tages-Anzeiger утверждает:

Интернет наносит неисчислимый ущерб во многих областях. Больше всего от него страдает мозг миллиардов людей, особенно молодежи. Фотографии, которые даже десятилетние дети могут найти в любое время, – это возмутительно. И то, что мы, взрослые, допускаем это, совершенно безответственно. В ситуации глобальной эйфории от цифровизации мы слишком часто упускаем из виду косвенный ущерб, наносимый интернетом[34].

Машины не всегда вызывали всеобщее подозрение. Напротив, в Античности и в эпоху Возрождения техника для развлечений служила назидательным и образовательным целям. Театральные машины Герона Александрийского; архангел Гавриил Брунеллески; машина, которая могла ходить по Сене и благодаря которой у Лейбница родилась мечта о собственном кабинете редкостей; флейтист Вокансона, к которому стекался весь Париж; Venus electrificata, также называемая «Поцелуй из Лейпцига», – дама, заряженная лейденской банкой, которая целовала кавалера и одновременно наносила ему электрический удар: все они не имели непосредственного применения, их единственная цель заключалась в том, чтобы дать возможность получить определенный опыт и обеспечить увлекательное зрелище. Это противоречит каноническому определению машины, которое принадлежит римскому теоретику архитектуры Витрувию (ок. 80–15 гг. до н. э.): «Машина есть сочетание соединенных вместе деревянных частей, обладающее огромными силами для передвижения тяжестей. Действует она посредством круговращения, основанного на искусстве, что по-гречески называется κυκλική κινησις»[35].

Одного эстетического опыта Витрувию недостаточно: машина должна приносить пользу. С его точки зрения, необходима подвижная конструкция, сочетающая четыре простые (архимедовы) машины – веревку, рычаг, шкив и наклонную плоскость (клин), – для повышения эффективности естественной силы, например мускульной силы человека. При этом, подчеркивает Витрувий, круговая сила обычно преобразуется в линейную, и наоборот. У развлекательных машин нет таких характеристик, но это не значит, что они не могут приносить пользу. В этом контексте мы будем говорить о функции. Как правило, функция эстетического удовольствия состоит в передаче некоторого сообщения.

В своей книге об остроумии Фрейд размышляет о механизмах, вызывающих смех. По его мнению, острота доставляет слушателю удовольствие, потому что, с одной стороны, она передает запретную агрессивную или сексуальную мысль, а с другой – делает возможным запретное для взрослых людей удовольствие от бессмыслицы. Оба вида удовольствия находятся друг с другом в «запутанных соотношениях освобождения»: приподнятое настроение, связанное с удовольствием от бессмыслицы, позволяет запретной мысли получить доступ к сознанию, что еще больше поднимает настроение и санкционирует удовольствие от бессмыслицы. Удовольствие, согласно Фрейду, – это та заманчивая премия, которую допускает мышление[36].

Аналогичным образом мы можем представить себе задачу развлекательных машин: настроение, возвышенное эстетическим переживанием, позволяет даже непристойным и возмутительным идеям получить доступ к сознанию. Здесь послание – это, так сказать, спутник удовольствия.

Другой античный автор берет опыт в качестве отправной точки для своего определения машины: «Поскольку круг сразу же движется двумя противоположными движениями и поскольку один конец диаметра, Α, движется вперед, а другой конец, Β, движется назад, некоторые люди считают, что в одном движении многие круги сразу же движутся противоположно, как колеса из меди и железа, применяемые в священнодействиях. Пусть имеется круг ΑΒ и другой касающийся его круг ΓΔ; тогда если диаметр ΑΒ движется вперед, то диаметр ΓΔ движется назад, поскольку диаметр движется вокруг одного [центра]. И опять, касаясь ΕΖ, по той же причине он будет двигать его вперед. Это же будет происходить и в случае многих кругов, когда один из них приведен в движение. Создатели устройств скрыли это начало, присущее кругу по его природе, так что в механизмах видно только нечто удивительное, а причина неясна»[37]. Мы цитируем один из немногих трудов по механике, сохранившихся от Античности. Долгое время его ошибочно приписывали Аристотелю.

В отличие от труда Витрувия, «Механические проблемы» (Quaestiones mechanicae[38]) посвящены не работе, а удивительному в технике. Описанные здесь устройства также состоят из четырех архимедовых машин, но для того, чтобы они были развлекательными, должно выполняться еще одно условие: их механизм и двигатель должны быть либо невидимыми, либо видимыми, но непонятными.

В 1774 году отец и сын Жаке-Дро из швейцарского города Невшатель впервые представили трех автоматонов, которые могли писать, рисовать и играть на органе. Первоначально эти три фигурки планировались как часть рекламной кампании часов мануфактуры Жаке-Дро, но они настолько понравились публике, что вскоре стали основным источником дохода предприятия. Их показывали по всей Европе за немалую плату. В наши дни в первое воскресенье каждого месяца в Музее искусства и истории в Невшателе можно посмотреть на эти автоматические фигуры в действии. Как объяснил директор музея, их демонстрация проводится так редко, потому что цепь, приводящая в движение механизм, очень сложна и ее невозможно заменить.

Механика трех фигур очевидна, тем не менее она настолько сложна, что очевидность лишь усиливает удивление. Человек видит, но не понимает. Кажется, что фигуры изображают настоящих детей – один мальчик пишет, другой рисует, а девочка играет на клавесине. Художественные достоинства композиции довольно скромны, непонятно даже, кто перед нами, дети или взрослые. Однако, когда механизмы приходят в движение, вся аудитория, независимо от возраста, потрясена: то, как пальцы девочки скользят по клавишам, как один мальчик рисует собаку карандашом, а другой пишет письмо настоящей ручкой – все это чистая магия.

Тот, кто рассмотрит автоматон со «спины» и обнаружит чрезвычайно сложный автоматический роликовый механизм с цепным приводом, где каждый элемент издает звук, восхитится мастерством часовщиков того времени и поймет, чем эстетическое переживание технологии отличается от эстетического переживания искусства: зрителя трогает не прекрасное, а чудесное. Или, говоря иначе, искусство доставляет наслаждение, техника – опыт.

Две формы эстетического опыта

В «Критике способности суждения» Кант также различает две формы эстетического опыта: механический и эстетический в более узком смысле, причем последний подразделяется на опыт приятного и изящного. Под механическим искусством подразумевается ремесло, которое достигает совершенства только благодаря усердию и практике[39]. Хорошая столярная работа (обеденный стол), конечно, может приносить удовлетворение, но это лишь побочный эффект ее полезности. Искусство в более узком смысле, напротив, не имеет другой цели, кроме как доставлять удовольствие. В случае с приятным искусством удовольствие – это все, что нужно; для того чтобы оно стало изящным, необходимо выполнить еще два условия: во-первых, оно должно быть свободным от интереса, то есть зритель не должен ожидать от него никакой пользы, и, во-вторых, суждение, определяющее объект как прекрасный, в известном смысле должно быть всеобщим. Наблюдатель может предположить, что все остальные люди придут к одному и тому же суждению, поскольку незаинтересованное удовольствие от прекрасного пробуждается объективной целесообразностью предмета. Под целесообразностью Кант, однако, понимает не внешнюю цель, а лишь внутреннюю согласованность отдельных элементов. В искусстве, согласно Канту, мы имеем дело с целесообразностью без цели[40].

Гармоничная согласованность теперь относится не только к объекту созерцания, но и к субъекту, точнее, к его внутренним способностям: наблюдатель воспринимает зрелище как прекрасное, когда то, что он видит (Anschauung), согласуется с тем, что он понимает (Verstand).

Какому из кантовских критериев соответствует автоматический тигр, которым сегодня можно полюбоваться в лондонском Музее Виктории и Альберта? Это двухметровое животное с деревянным расписанным корпусом производит сильное впечатление даже на современных посетителей, избалованных техникой: тигр терзает английского солдата, который едва успевает поднять руку, прежде чем в конце концов испустит последний вздох. Все это сопровождается соответствующими жуткими звуками.

Типу Султан, правитель Майсура на юге Индии, построил эту машину в XVIII веке, чтобы произвести впечатление на своих английских гостей за ужином и, возможно, немного напугать их. Машина-хищник должна была не только вызвать восхищение своими художественными и механическими достоинствами, но и побудить колониальных офицеров задуматься о якобы установленном свыше превосходстве англичан и тем самым внушить им немного больше сдержанности.

Несомненно, тигр – это машина, несомненно и то, что он не выполняет механическую работу, чтобы заменить мускульную силу человека. К какой же категории эстетического опыта он относится? Это изящное, приятное искусство или просто доброе ремесло? Тот факт, что он находится в Музее Виктории и Альберта, который рекламирует себя как ведущий в мире музей искусства, дизайна и перформанса, не облегчает ситуацию: относится ли он к категории искусства, дизайна или перформанса?

Давайте рассмотрим возможные варианты. Тигр не имеет непосредственного применения, как стол, потому это не механическое искусство. Он, несомненно, доставляет удовольствие, но не лишен интереса. Политические мотивы султана были сразу понятны каждому гостю. Остается категория приятного. Но можно ли назвать тигра, загрызающего насмерть солдата, приятным? Мы бы не назвали фильм «Кошмар на улице Вязов» приятным, хотя он, конечно, может доставлять удовольствие. Кроме того, согласно Канту, удовольствие возникает, с одной стороны, из единства «воображения с рассудком»[41], а с другой – из целесообразности природы, то есть из понимания действия природы. Другими словами, мы испытываем удовольствие от прекрасного, когда понимаем то, что видим. Но машина султана впечатляет именно потому, что принцип ее работы скрыт. Согласно Quaestiones mechanicae, ощущение чудесности машины возникает только тогда, когда мы ее не понимаем.

Чтобы оценить это переживание, нам нужно еще немного углубиться в «Критику способности суждения». Начиная с параграфа 23 Кант описывает эстетический опыт возвышенного. С возвышенным мы встречаемся в «хаосе или в […] самом диком и лишенном всяких правил беспорядке или опустошении, если только видны величие и мощь», например во «взбушевавшемся океане»[42]. Здесь уже нет речи ни о гармонии, ни о целесообразности, и все же такое зрелище может быть приятным. Однако «удовлетворение от возвышенного содержит в себе не столько положительное удовольствие, сколько почитание или уважение» и, продолжает Кант, по праву может быть названо негативным удовольствием[43].

Что представляет собой это особенное негативное удовольствие? Оно возникает при встрече с чем-то безграничным и бесформенным, «несоразмерным с нашей способностью изображения и как бы насильственно навязанным воображению»[44]. Встреча с «лишенным всякого порядка опустошением» пугает, потому что его нельзя ни вообразить, ни понять, ни тем более адекватно представить. Оно превосходит все наши возможности. Но – и именно отсюда происходит негативное удовольствие – разум в рефлексивном движении может открыть, что здесь нечто нас превосходит. В этом негативном озарении разум торжествует над страхом и непониманием. В определенном смысле машина превосходит возвышенное Канта: то, что превосходит человека, в данном случае создано самим человеком, это не Божественное творение, как ревущий океан. К этому сводится тревожный базовый опыт, связанный с техникой: человеческий разум создает нечто, превосходящее себя. Конечно, инженер понимал свою конструкцию; напряжение возникает из-за того, что зрители не понимают ее и при этом знают, что она была создана человеческим разумом.

В настоящее время это своеобразное противоречие выходит на первый план: инженеры, программирующие самообучающиеся алгоритмы, фактически перестают понимать, что они делают. Вместе с тем возникла отдельная отрасль компьютерной науки, которая занимается только тем, что пытается понять алгоритмы. Не правда ли, это настолько же увлекательно, насколько и странно?

Магия как общий корень искусства и техники

До XVIII века существовала четкая граница между развлекательными и полезными машинами, и негативное удовольствие – эта своеобразная смесь страха и победы над страхом – явно относилось к сфере развлекательных машин.

Только после того, как английский ткач Джеймс Харгривс около 1765 года изобрел первую прядильную машину «Дженни», границы начали размываться. Для развлекательных машин нашли полезные цели, а полезные машины стали развлекательными. Жак де Вокансон создавал прядильные машины с использованием технологии, которую он разработал для своего автоматического флейтиста, а графические карты для компьютерных игр используются сегодня в сложных компьютерных архитектурах. Кроме того, почти все машины предлагались в уменьшенном виде в качестве игрушек. Сегодня только по контексту можно решить, к чему относится та или иная машина. В музее дорожного движения автомобиль – это зрелищная развлекательная машина, точно так же для некоторых гонки на автостраде – удовольствие и развлечение; на свалке – это склад запчастей, на Нюрбургринге – спортивный инвентарь, а в утренней пробке в час пик – (более или менее) полезный рабочий инструмент. Таким образом, не устройство определяет принадлежность машины к сфере полезности, игры или зрелища, искусства, дизайна или перформанса, а контекст.

Размывание границ привело к тому, что аффекты развлекательных машин распространились и на полезные.

Становится все более очевидным, что вопрос о том, что такое машина, не может быть решен окончательно. Определение Витрувия исключает развлекательные машины, поскольку они не выполняют никакой работы за человека. Дать исчерпывающее определение машины сложно не только из-за различных функций и контекстов, но и потому, что сам термин оказался чрезвычайно изменчивым и адаптируемым к условиям времени. Для дорического мастера-строителя слово machina означало нечто иное, чем machine для французских аристократов эпохи барокко; точно так же промышленный рабочий в Манчестере XIX века понимал machine иначе, чем геймер из Узедома или Мумбаи. Кроме того, такие термины, как «машина», «автомат», «аппарат», «устройство», особенно английское device, и даже «инструмент» зачастую взаимозаменяемы.

Даже наличие материальной структуры не является обязательным для определения машины. Символические машины – это формализованные мыслительные процессы (пример – компьютерная программа), а машины желания, согласно Жилю Делезу, – это психические констелляции, в которых формируются желания, надежды и другие внутренние состояния, связанные с ожиданиями[45].

Итак, использование термина ориентировано на соответствующие контексты, а значит, пара очков также может быть названа машиной. Тем не менее мы contre coeur[46] сделаем смелую попытку вывести определение, справедливое для всех случаев: машина – это нечто созданное человеком, что делает нечто (etwas Menschengemachtes, das etwas macht). Пауки тоже что-то делают, но они не созданы человеком, а искусство рукотворно, но оно само ничего не делает: оно выражает нечто.

Делать нечто и делать это правильным образом – таково значение греческого слова technè[47]. Ars[48] – его латинский перевод. Это не случайность, а скорее указание на общий корень искусства и техники в магии со свойственной ей особой эстетикой.

Исследователи в основном согласны с тем, что магия – это техника управления природой с помощью мысли. Около 20–40 веков назад, когда люди еще были бессильны перед силами природы, они нашли себе убежище в мысли о том, что способны влиять на реальность силой мысли. Желания сбудутся, если высказать их, а злые мысли могут причинить реальный вред. Фрейд предполагает, что каждый человек проходит через фазу магического мышления: здесь онтогенез также следует за филогенезом[49].

Мифы сопровождают магию, встраивая ее в соответствующую модель объяснения мира. Для того чтобы магия имела смысл, необходимо представление о космическом и земном порядке с его иерархиями и нормами, в который может вмешиваться человек.

Но одного этого недостаточно. Магические мысли становятся действенными только тогда, когда они приведены к представлению – только внушительные и эстетически превосходные представления могут произвести неизгладимое впечатление на высшие силы. Именно поэтому магические практики и ритуалы, которые должны были благотворно влиять на богов, часто поручались коллективом определенным людям, например шаманам, так сказать, для гарантии качества.

Так, люди верхнего палеолита рисовали животных на стенах своих пещер, чтобы искупить вину за смерть убитых ими животных, или исполняли танец дождя, чтобы обеспечить себе пропитание. Очевидно, охотники-собиратели каменного века были убеждены, что красота может благоприятно влиять не только на настроение людей, но и на капризный нрав богов. Она производит впечатление на богов и тем самым располагает их к себе.

Магические корни техники и искусства выражаются в их общей эстетической функции: они призваны волновать, впечатлять и влиять на богов и людей[50].

Но когда техника слилась с наукой, произошло разделение. Искусство и техника перестали нуждаться друг в друге и с этого момента пошли разными путями; отныне искусство обещало эстетическое наслаждение без пользы, а техника – исключительно экономическую выгоду без красоты. Во всяком случае, именно так описал отношения между искусством и техникой основатель неокантианской философии культуры Эрнст Кассирер в 1930 году[51]. Искусство уже давно не имеет никакого отношения к господству над природой, считает Кассирер, в то же время овладение природой посредством техники намного превосходит магию, поскольку опирается на объективные законы и не зависит от силы мысли. Кассирер исходит из того, что техника давно утратила свою эстетическую функцию; при этом она все еще играет второстепенную роль в дизайне. Единственной задачей машин, по его мнению, является усиление действующих сил, с тем чтобы облегчить труд.

Если бы Кассирер был прав, то история развлекательных машин, будучи весьма занятной, представляла бы интерес только для историков техники. Действительно, самостоятельная история развлекательных машин закончилась с ростом автоматизации промышленности в начале XIX века. Однако старые аффекты, очарование и страхи, бессознательные конфликты и фантазии пережили цензуру благодаря объединению полезных и развлекательных машин и привязались к новой, полезной технике. Чтобы понять сегодняшние, иногда довольно сильные аффекты, вызываемые техникой, необходимо отправиться туда, где они когда-то возникли.

Машина объединяет искусство и науку

Действительно ли между концом XVIII и началом XIX века произошел столь решающий поворот? А как же Леонардо да Винчи? Не сошлись ли уже в нем линии зрелищных и полезных автоматов, когда он в XV веке конструировал фантастические машины, обладавшие экономической полезностью? Давайте вспомним разработанные им планы парового двигателя, летательного аппарата, швейной машины, станков и военных машин. Почти за три века до Харгривса он сконструировал прядильную машину.

Леонардо действительно сыграл заметную роль в объединении полезных и развлекательных машин. Его почти неисчерпаемое воображение было занято уже не единорогами, магнитами и морскими чудовищами, а вполне практическими проблемами: как транспортировать воду против силы тяжести? Как автоматизировать производство шурупов для дерева? Однако практически ни один из его визионерских проектов не стал прототипом, и ни один из них не был запущен в массовое производство. Леонардо был полезен как военный, горный и водный инженер. Фактически инженеры эпохи Возрождения жили «в мире, который не был наполнен прагматичным техническим мышлением, где связь с повседневными, промышленно применимыми технологиями была сравнительно мала»[52].

Когда Леонардо и другие инженеры эпохи Возрождения задумывали машины, они в первую очередь думали не об их реальной практической пользе, а лишь о возможности применения знаний. Французский историк техники Бертран Жиль убежден, что технические прозрения эпохи Возрождения предназначались не для практического использования, а лишь для изучения технических возможностей[53].

Не будем забывать, что Леонардо был в основном художником и живопись была единственным делом, которому он действительно научился. Он был приглашен к Сфорца в Милан в качестве художника (ему поручили сделать статую Франческо Сфорца I), и ему стоило немалых усилий занять пост инженера при дворе, что, очевидно, нравилось ему больше, чем живопись. Позже, когда он уже зарекомендовал себя как художник, к нему неоднократно обращались, если нужно было придать особенную пышность королевским торжествам с помощью чудо-машин. Так, Джорджо Вазари сообщает, что в октябре 1517 года по случаю вступления короля Франциска I в Милан Леонардо «сделал льва, который мог пройти несколько шагов, а затем у него разверзалась грудь и он оказывался весь полон лилий»[54].

Для Леонардо, и не только для него, конструирование машин было продолжением живописи другими средствами, то есть прежде всего искусством. Леон Баттиста Альберти (1404–1472), uomo universale[55] эпохи Возрождения – писатель, математик, теоретик искусства и архитектуры, архитектор, медальер, средний живописец и церковнослужитель в одном лице, – в 1435/1436 году опубликовал свой труд «Три книги о живописи», посвященный Филиппо Брунеллески, который подчинил живописное искусство математике. Хотя в самом начале Альберти уверяет нас, что пишет не как математик, а как художник, большая часть текста объясняет правила живописи с помощью геометрии. По мнению Альберти, в живописи, особенно в центральной перспективе, чистый дух встречается с природой, геометрия – с миром. Леонардо подхватывает эти идеи в своем «Трактате о живописи» (1498). Живопись – это наука, утверждает он в начале работы, потому что она использует геометрию для точного воспроизведения действительности. Это ставит ее выше поэзии, которая полностью зависит от воображения; поэзия берет начало в человеке, а живопись – в природе.

Функция математики, таким образом, заключается в укрощении воображения. Все, что можно вообразить, можно облечь в стихи, но не все, что можно вообразить, можно построить. Законы геометрии устанавливают пределы для способности воображения. Даже Бог подчиняется законам геометрии, и это справедливо для художника и тем более для инженера. Поэтому для великого искусства недостаточно живого воображения и хорошей наблюдательности, необходимо также хорошее знание геометрии. Нет лучшего контролера для воображения, чем машина. Если расчеты неверны, она не будет работать. Поэтому Леонардо называет механической любую науку, которая подчиняется этому контролю. В его глазах машина представляет собой идеальное сочетание науки и искусства, она будто бы доказывает платоновское единство истины и красоты.

Изображение лебедки с двумя свободными колесами. Леонардо да Винчи (1452–1519)

Французский инженер и физик Саломон де Косс (1576–1626) также стремился к объединению фантазии и логики при создании машин, правда, не столько ради истины, сколько ради саморекламы. Де Косс прославился прежде всего как архитектор садов, в частности Hortus Palatinus (в Гейдельбергском замке), сооруженного в разгар Тридцатилетней войны, который современники считали восьмым чудом света. Поскольку гроты с автоматами были частью любого барочного сада, де Косс соорудил в Гейдельберге театр водяных кукол, в котором рассказывалась история нимфы Галатеи, а орган, работавший на энергии ветра, играл неземные мелодии.

В 1615 году де Косс опубликовал книгу «Причины движущих сил»[56]. Попытки воспроизвести его машины показали, что де Косс, вероятно, был не столь изобретателен, как считал он сам. Его работа – это скорее не руководство по строительству, а произведение искусства.

Как показывают примеры гения Леонардо да Винчи и хвастуна Саломона де Косса, машины не имели экономического значения даже тогда, когда инженеры уже давно умели строить полезные машины. Они служили более высоким целям, чем мамона, и должны были воплощать платоновское единство истины и красоты, искусства и математики.

Машина прославляет жизнь

Хотя в XIX веке еще существовали развлекательные машины, их послание изменилось: польза зрелища в том, чтобы его комментировать. На Всемирных ярмарках, которые регулярно проводились в столицах Западной Европы начиная с 1851 года (Лондон), демонстрировались уже не автоматические флейтисты и утки, а паровые машины и локомотивы: они были призваны прославлять прогресс и силу разума в покорении природы.

Парижская Всемирная выставка 1889 года неслучайно пришлась на столетнюю годовщину Французской революции. Она оставила нам не только Эйфелеву башню: на ней широкой публике было впервые представлено множество технических разработок, например фонограф Эдисона или двигатель Готлиба Даймлера (1834–1900). Галерею машин на Марсовом поле длиной 420 метров и шириной 110 метров писатель Жорис-Карл Гюисманс назвал собором прогресса. Действительно, вся выставка была устроена как служба во славу прогресса и жизни при электрическом освещении, ведь электрический ток, как мы увидим, воплощает в себе поток жизни.

«Оммаж Нью-Йорку» – машина швейцарского художника Жана Тэнгли (1925–1991), которая самоуничтожилась в 1960 году в Музее современного искусства в Нью-Йорке, – также задумывалась не как критика техники, а как праздник жизни. Жан Тэнгли на несколько своеобразном английском языке объяснил, что причиной саморазрушения стала интенсивная жизнь этой машины[57]. Саморазрушающаяся машина здесь становится религиозным жертвенным ритуалом в духе философа-сюрреалиста Жоржа Батая, который почти в одно время с Тэнгли возвысил человеческое жертвоприношение до праздника жизни (он даже хотел совершить его над самим собой, обезглавив себя).

Титульный лист первого номера журнала Жоржа Батая «Ацефал» (1936)

Все это чуждо нам. Машина как квазирелигиозная репрезентация прогресса и интенсивной жизни кажется совсем безобидной на фоне огромных проблем, которые создает технический прогресс. Сегодня не только современное искусство комментирует технический прогресс (в основном критически), но и философия, особенно та, что рассчитана на широкую публику. Так, пессимистический диагноз времени корейско-немецкого философа и ученика Слотердайка Бён-Чхоль Хана гласит, что современный человек больше не играет, а только производит[58]. Это простое противопоставление упускает важный момент: даже в самом эффективном производственном процессе, самой полезной машине, в высшей степени критических инсталляциях Жана Тэнгли или Бернхарда Лугинбюля, Ребекки Хорн или Олафура Элиассона и даже в самом жутком фильме все еще видны отблески очарования игрой, чудесным и интенсивной жизнью машин.

Чудо-машины

Глава, в которой автоматы сравниваются с чудом, а также исследуются политический интерес к чудесам и машинам и связанные с этим обвинения в высокомерии.

Вдалеке – машины желаний, вблизи – машины страха

Сэр Джон Мандевиль вернулся из своего путешествия по Востоку растерянным. Хан Хубилай принял его в зале, отделанном шкурой пантеры и пересеченном сетью труб, по которым любимый напиток каждого посетителя подавался прямо в его бокал, едва только он высказывал пожелание. Другие источники уточняют детали механизма: главный виночерпий Великого хана приказывал ангелу, держащему трубу с выдвижной частью, заказать желаемый напиток. От трубы невидимый шланг вел в подземную комнату, где спрятанный человек, услышав приказ, дул в шланг, после чего заказанный напиток, подготовленный слугами в подвале, поступал прямо к гостям. В более поздних версиях эта трубопроводная система была дополнительно оснащена танцующими павлинами и плавающими чашами.

Мандевиль, наверное, думал, что находится в стране молока и меда, но он не был до конца уверен является ли эта система действительно чудом, копией чудесной сотворенной Богом природы с ее реками и морями, настоящим speculum naturae, зеркалом природы, или это работа дьявола? Исполняет ли он желания только для того, чтобы потом взять за них свою дань – душу? Как бы то ни было, сэр Джон Мандевиль столкнулся с чудом и поэтому был преисполнен admiratio[59].

Admiratio – это аффект чуда. В средневековой литературе, когда происходит чудо, нечто удивительное или же просто необычное, присутствующие, как правило, реагируют на это admiratio. Это латинское слово происходит от mirare – «восхищаться», «удивляться чему-либо» – и связано с miraculum, «чудом». В испанском языке оно превратилось в mirar – обычный глагол, означающий «смотреть». В немецком языке Wunder и bewundern[60] также имеют один и тот же корень. Итак, чудо – это нечто, чему дивятся, чем восхищаются и чего в то же время при непосредственном наблюдении немного опасаются.

«Путешествия сэра Джона Мандевиля» переносят читателя XIV века на Восток, в излюбленное место фантазий о чудесах. Другие путешественники на Восток также сообщали о чудесных машинах: около 1250 года Вильгельм из Рубрука рассказывал, как он при дворе Великого хана наблюдал серебряное дерево, украшенное львами и змеями, из пасти которых лились кобылье молоко, вино, рисовое пиво и напиток из меда.

Легенды о машинах в Европе – это скорее исключение, чем правило; если они и возникают, то обычно отсылают к Античности. В «Романе о Трое», написанном между 1160 и 1170 годами, Бенуа де Сент-Мор рассказывает о зале троянского героя Гектора, в котором на колоннах из драгоценных материалов стоят четыре механические статуи людей в натуральную величину, сделанные из золота и серебра. Одна из них держит зеркало, чтобы люди могли увидеть свое отражение и поправить одежду; другая играет на всевозможных музыкальных инструментах и через определенные промежутки времени разбрасывает по комнате цветы (которые затем собирает механический орел); у третьей в руках кадильница из топаза, наполненная лечебными и сладко пахнущими маслами; четвертая – девушка-акробатка – «весь день напролет развлекает, танцует, выделывает кабриоли и подпрыгивает на своей колонне так высоко, что даже удивительно, как она не падает»[61].

Временна́я и пространственная дистанция допускала такие идеализации, ведь только в фантастических местах желания исполняются немедленно. Не нужно беспокоиться о противоречиях, если происходящее удалено от нас.

Фантазии, в которых желания удовлетворяются немедленно и без собственных усилий, Фрейд называет галлюцинаторным исполнением желаний: в них, как в галлюцинации, сне или фильме, возможно все.

Именно это делает возможными чудо-машины, если они находятся далеко в прошлом или на Востоке: с приближением они теряют свою невинность, и проявляется их пугающая сторона. Более поздние автоматы зачастую представляли собой жуткие боевые машины. В XII веке сэру Ланселоту, рыцарю Круглого стола короля Артура, сначала пришлось победить трех медных рыцарей, чтобы избавить замок Радостной Стражи от злого рыцаря Брандина Островного. Первый из них, «высокий и могучий, в полном вооружении, с огромным топором в руке», упал с ворот и разбился вдребезги, едва только Ланселот заметил его. Двое других стражей с тяжелыми мечами автоматически наносили удары по любому, кто приближался к ним. Но их автоматизм сделал их настолько предсказуемыми, что благородному рыцарю не составило труда перехитрить их[62]. Другая легенда гласит, что церковный ученый Альберт Великий (ок. 1200–1280) соорудил себе говорящую голову, которая, как вышибала, должна была выгонять нежелательных посетителей. Когда его ученик, святой Фома Аквинский (1225–1274), посетил его в Кёльне, он был так возмущен дерзостью своего учителя, что разбил говорящую голову на месте.

Итак, существовали автоматы, которые по своей сути были литературными, поскольку они рассказывали истории, вместо того чтобы брать на себя человеческий труд. Возможно, поэты-путешественники вдохновлялись реальными автоматами и благодаря им создавали свои истории, но, скорее, все было наоборот: автоматы появились позднее, чем литературные герои. Так, в 1950-х годах по эскизам Леонардо да Винчи были созданы автоматические рыцари, подобные героям саги о Ланселоте. Реплики этих роботов, которые могли двигать руками, сидеть и поворачивать голову, были представлены на различных выставках 2019 года, приуроченных к пятисотлетию со дня смерти Леонардо.

Первыми настоящими автоматами, вероятно, были произведения ювелиров с гидравлическим или пневматическими приводами, найденные в придворных коллекциях, позднее названных кабинетами редкостей (кунсткамерами). После изобретения механических часов (ок. 1280 года) автоматы использовались для украшения фасадов церквей. К середине XIV века в Центральной Европе уже почти не осталось крупной церкви или собора, где не было бы такой чудо-вещи, которая двигалась сама по себе. Первые астрономические часы, установленные в Страсбургском соборе в 1353 году, имели календарь и показывали орбиты планет. Кроме того, волхвы каждый час кланялись Деве Марии под звуки курантов. Человек-крендель с длинными волосами и редкой бородой хмуро смотрел на зрителей, открывал и закрывал рот, бурно жестикулировал правой рукой, а на Пятидесятницу распевал гнусные песенки и отпускал неприличные шутки. Петушка, который каждый час хлопает крыльями, можно увидеть и сегодня. На часовой башне на площади Святого Марка в Венеции два черных робота удивительно реалистичными движениями бьют в колокола, а на Мариенплац в Мюнхене мальчики в восточных костюмах танцуют вокруг арлекина.

Чудеса, сила и магниты

Странность оставалась основной чертой автоматов, и княжеские кабинеты редкостей постепенно наполнялись всевозможными необычными механическими игрушками. Каждый уважающий себя князь, который мог себе это позволить, начиная с XIII века содержал кабинет с редкими и ценными предметами. Основу этих коллекций обычно составляли святые реликвии и богослужебная утварь, вокруг которых выставлялись экзотические редкости: страусиные яйца, резьба по слоновой кости, когти грифона, рог бизона, рог единорога (на самом деле зубы нарвала), редкие бериллы, кокосы, кораллы, зубы акулы, языки змей и магнитные камни.

Среди этой природной экзотики встречались и рукотворные чудеса: астролябии, армиллярные сферы и самодвижущиеся кареты. Все эти редкие и жутко красивые предметы имели только одну цель – явить всемогущество Бога. Подобные диковинные вещи может создать Господь в своем безграничном могуществе – таково было послание кабинета редкостей. Для этого послания безразлично, создал ли Бог эти удивительные вещи непосредственно в природе или оставил их на сообразительность людей, имевшую своим источником Божественное вдохновение. Конечно, великий Альберт смог создать говорящую голову только потому, что благодаря своей набожности и эрудиции он смог прикоснуться к Божественному всемогуществу и всеведению. Нет нужды говорить, что все, кто владел такими чудесами, могли чувствовать себя воплощениями Божественной власти на земле – и представляться таковыми.

Экспонаты не только демонстрировали власть, но и осуществляли ее. Так, ни один кабинет редкостей не обходился без магнитного камня, зачастую он даже был центральным экспонатом. На этом примере можно лучше всего проиллюстрировать работу ранних машин.

Магнит – это настоящее чудо. Как и машина, магнит заключает в себе таинственные, невидимые силы, действие которых мы наблюдаем. На самом деле магнит обладает магической силой притягивать железосодержащие материалы на расстоянии. Под его воздействием кусок железа движется сам по себе, а то, что движется само по себе, является живым – это знал еще Аристотель. Магнит оживляет железо, следовательно, оно само должно обладать живой силой. Но жизнь может дать только Бог, поэтому сам Всевышний должен был вложить эту силу в камень, как бы вдохнув в него жизнь. Стало быть, магнит является одухотворенным камнем – Всевышний дал ему жизнь.

Добрый герцог Эрнст в одноименном романе XII века вынужден бежать из Баварии из-за происков своего заклятого врага. Он отправляется в крестовый поход, который приводит его в Гриппию, где у него крадут дорожную провизию: это расценивается как грабеж, то есть как случайный грех. Напротив, то, что Эрнст возвращается в город из чистого любопытства (curiositas), чтобы восхититься богатством и техническими достижениями, считается его гордыней (superbia). Во время дальнейшего путешествия на Восток и в Аримаспу кораблю угрожает крушение у магнитной горы Магнес. Однако Бог слышит горячие молитвы людей на корабле и спасает их[63].

Кабинет редкостей Ферранте Императо (1599)

Богатство, техника и вмешательство Бога названы в тексте wünder не только потому, что они необычны и необъяснимы, но и потому, что им присуща великая сила искушения – как во благо, так и во зло. К тому же с конца XII века было известно, что магнит может не только притягивать металлические предметы, но и выравнивать железные опилки. Давать жизнь на расстоянии и одновременно создавать порядок – возможен ли более подходящий образ для силы Бога и князя? Известно, что южноитальянские поэты воспевали Фридриха II как императора, который правит и поддерживает порядок в своей империи, подобно магниту.

В начале XIII века этот же император из династии Гогенштауфенов приказал отстроить разрушенный византийцами город Лучера и переселить в него 20 тысяч сарацин, живших на Сицилии. Лучера находится в современной Апулии, недалеко от Фоджи, а в то время – на границе папской сферы влияния. Фридрих надеялся использовать превосходные знания арабов для победы над своим заклятым врагом, папой Иннокентием IV. Остальной христианский мир не мог этого допустить. Войско под руководством Карла I Анжуйского двинулось в южную Италию, осадило Лучеру и отвоевало ее в 1269 году. В 1300 году его сын приказал уничтожить тысячи оставшихся мусульман, а перед тем обобрал их до нитки.

В лагере осаждавших был необычный молодой человек, которого все называли только Petrus Peregrinus – Петр Пилигрим. Вместо того чтобы с нетерпением ждать осады, Петр удалился в свою палатку и написал длинное послание своему другу, рыцарю Сигеру де Фукокуру. На основе экспериментов, писал он, можно заключить, что небесная сфера – это не что иное, как гигантский магнитный камень. Между малым и большим магнитом существуют аналогия и соответствие: каждый магнитный камень – это как бы маленький небесный свод; в то же время космос передает свою силу магнитным камням, что проявляется в том, что полюса магнита совпадают с полюсами небесных тел[64].

Тем самым Перегрин представил миру идею с непредсказуемыми последствиями, которая была подхвачена Иоганном Кеплером и Уильямом Гильбертом и воплощена в современной форме Джеймсом Клерком Максвеллом в общей теории поля: космос – это не что иное, как огромное (магнитное) силовое поле, пересекаемое воображаемыми линиями, выровненными по полюсам. Отсюда следует, что на самом деле существуют силы дальнего действия (хотя, вообще говоря, это немыслимо), силы, которые не передаются при непосредственном контакте двух тел. Если бы это удалось подтвердить, то это не только стало бы поворотным моментом в физике, но и имело бы огромную политическую, теологическую и философскую взрывную силу. Это означало бы, что весь космос одушевлен. Ведь только души, как считалось, могут воздействовать на объекты без прямого контакта. Поскольку магнетизм невидим, то даже Кеплер видел в нем силу космической души. Кеплер предполагал, что планеты вращаются вокруг Солнца под действием магнитных сил, как в карусели. А поскольку магнитные силы имеют духовную природу, само собой разумеется, что они могут оказывать и психическое воздействие. Влюбленным известно, какие огромные силы притяжения может высвобождать душа. Поэтому магнит стал подходящим образом для любви. У Пьетро делла Винья мы читаем:

Что, не видна, влечет железо властно.

И это мне дает большую веру,

Что есть Амор, хоть действует и скрыто,

И люди в это верят не напрасно[65].

Космос – это гигантская машина, созданная Богом и приводимая в движение невидимой магнитно-эротической силой. Живая и одушевленная machina mundi[66] содержит в себе ту же силу, которая влечет влюбленных друг к другу, а иногда – к погибели. Тесная связь между магнетизмом и Эросом сохраняется на протяжении веков. Ее разрабатывал философ-платоник эпохи Возрождения Марсилио Фичино; в конце XVIII века она вновь обнаруживается в месмеризме, а затем – в натурфилософии Шеллинга[67].

Не только магниты, но и автоматы являются одновременно репрезентациями и действиями божественной силы. Автоматы представляют мировую машину и в то же время «питаются» от нее: они являются моделями machina mundi и вместе с тем черпают из нее свою силу. Аналогичным образом можно описать отношения между Богом и монархом: благодаря обладанию вещами, дающими жизнь, монарх становится подобием Бога, как бы его уменьшенной копией, и в то же время существом, которое Бог наделяет жизненной силой – так же, как магнит оживляет железо.

Что такое чудо?

Чудеса, магниты и автоматы вызывают у наблюдателя admiratio – смесь изумления и страха. Суть чуда и admiratio, которое оно вызывает, становится более понятной: в чуде Бог проявляет себя через невидимую и животворящую силу. Admiratio – это аффективная реакция на него, правда, лишь при условии, что чудесное событие является редким, необычным и непонятным, как бы исключением из законов природы. Несомненно, в Средние века автоматы соответствовали всем критериям чуда.

Однако в XIII веке Фома Аквинский ввел различие внеестественных и сверхъестественных чудес. Внеестественные чудеса редки и непонятны, но в основном они соответствуют законам природы; сверхъестественные чудеса, напротив, противоречат законам природы. Однако, поскольку наши знания о законах природы крайне ограничены, эти две категории трудно различить; в итоге наблюдатель не знает, противоречит ли событие закону природы или этот закон ему не известен. Таким образом, даже для святого Фомы критерием оставалось лишь воздействие на наблюдателя. Без admiratio чудес не бывает. Они всегда – божественное зрелище, неважно, идет ли речь о магните, автомате, грозе или слепом, вновь обретшем зрение[68].

У Бога есть веские причины время от времени демонстрировать свою силу. Как мы знаем, люди склонны забывать Его, и Ему нужно иногда напоминать о себе, поэтому маленькое чудо бывает весьма кстати. Позже к чуду добавилось послание: оно призывает грешников к покаянию и обращению на путь истинный. Тем самым христианское чудо получило свое завершение: это редкое и экстраординарное событие, которое вызывает удивление и страх и побуждает к исправлению. В XV веке критерий редкости был отменен. Отныне, чтобы побудить к покаянию, было достаточно даже обыкновенных явлений природы, весьма впечатляющих и пугающих. Так, обычная гроза считалась божественным знамением (одной из так называемых продигий[69]), которое предвещало будущие бедствия или привлекало внимание к человеческим проступкам[70].

Машина – это послание человека самому себе

Но может ли машина быть чудом, если чудо – это божественный знак для людей, послание с небес? Разве люди подают себе знаки и отправляют послания? Этим вопросом задался Джамбаттиста Вико в начале XVIII века. Вико жил в Неаполе и был утренним профессором риторики в университете. Эта участь огорчала его вдвойне: утренний профессор зарабатывал меньше, чем дневной, потому что он учил более бедных студентов, тех, у кого не было денег на ночные кутежи. Более того, он предпочел бы стать преподавателем юриспруденции, и не только потому, что это позволило бы зарабатывать больше: он видел себя ученым-правоведом. Темой его жизни была связь между историей права и историей культуры. В книге «Основания новой науки об общей природе наций» он изложил всеобъемлющую историю культуры, в рамках которой представил законы развития в истории. Больше всего его интересовало развитие права и политических институтов; поскольку вмешательство Бога также является проблемой теории права – а именно, имеют ли чудеса силу закона, – он пишет и о чуде[71].

Согласно поэтической естественной истории Вико, после Потопа атмосфера долгое время была настолько сухой, что дождь не мог выпасть. Потребовалось два столетия, чтобы в облаках снова скопилось достаточно воды и разразилась гроза. Это так напугало первобытных людей, бесцельно блуждавших по лесам, что они стали подражать раскатам грома, считая это знаком божественного повеления. Звук грома напоминал Ious, от которого образовались слова «закон» (лат. ius) и «Юпитер». В итоге Юпитер повелел им остепениться и создать семью[72].

Они же, вследствие своего полного неведения, делали это под влиянием привязанного к телу воображения, а раз оно было связано с телом, то они делали это с такой поражающей возвышенностью, что она крайне потрясала самих воображающих и творящих, почему последние и были названы Поэтами, что по-гречески значит то же, что и «творцы»[73].

Если перевести по-барочному сложный и богатый образами текст Вико на более прозаичный язык, то из этого чуда следует ни много ни мало теория происхождения культуры: только наступление травматических событий вынуждает людей придать смысл своему однородно-аморфному окружению. Ханс Блюменберг, ссылаясь на Вико, описывает это так: «Миф – это форма выражения того факта, что мир и действующие в нем силы неподвластны чистому произволу»[74].

Таким образом, смысл есть не что иное, как интерпретация гнетущей бессмысленности, а культура – сумма таких интерпретаций, совокупность мифов, ритуалов и институтов, способных усмирить страх перед подавляющей реальностью. Они организуют людей и удерживают их на земле:

Авторитет первоначально был Божественным; посредством него Божество присвоило себе немногих Гигантов, о которых мы говорили выше, в настоящем смысле ниспровергнув их на землю и скрыв их в пещерах на горных высотах: это – железные кольца, которые страхом перед небом и Юпитером приковали Гигантов к земле, где они к моменту первой молнии были рассеяны по вершинам гор[75].

Парадокс чуда «машины» заключается в том, что подавляющая реальность техники порождена самим человеком, что она одновременно является пугающим событием и упреждающим знаком. Пугает то, что человек создал нечто, что он не может ни контролировать, ни понять, нечто, превосходящее его. Поэтому человек усматривает в машине знак грядущей катастрофы. В аниме «Принцесса Мононоке» (1997) японского режиссера Хаяо Миядзаки, как и во многих других фильмах, используется этот топос: гигантские лесозаготовительные машины предвещают надвигающуюся гибель.

Церковь не доверяет чудесам

Вопреки своей религиозной миссии Церковь с глубоким недоверием относилась к чудесам. Тот факт, что Бог обращался к людям напрямую, без церковного посредничества, совсем не устраивал духовенство, ведь это подрывало его авторитет. Церковь предпочла бы вообще отказаться от чудес, но народную веру невозможно полностью взять под контроль. Необычные вещи случаются, и никто не может помешать суеверным и падким на сенсации людям интерпретировать их по своему усмотрению. Церковь упорно пыталась сохранить за собой хотя бы приоритет толкования: дьявол имитирует Божественные чудеса обманчиво похожим образом, предупреждала она, чтобы хитростью соблазнить и привлечь верующих на сторону зла! Только Церковь может отличить Божественное чудо от дьявольского обмана, поэтому чудо не должно приводиться как доказательство истины[76].

То, что темная сторона, дьявол, демоны и последователи черной магии также способны творить чудеса, не было изобретением Средневековья. Магические соревнования в Хогвартсе имеют предшественников в Ветхом Завете. Моисей победил в состязании с волхвами при дворе фараона – не потому, что он был на стороне добра, а потому, что технически он был сильнее. Придворные чародеи не смогли остановить нашествие мошек (Исх. 8). Когда Иисус исцелил слепого и немого одержимого, его противники, фарисеи, не сомневались в том, что он совершил чудо, они обвинили его в сговоре с дьяволом (Мф. 12:22–30).

Откуда происходит это амбивалентное отношение к чуду, которое столь полно переносится на технику? То, что народная вера не подчиняется контролю Церкви, является лишь поверхностным выражением более глубокой неопределенности: чудеса, как и автоматы, – это прежде всего зрелище, призванное эмоционально встряхнуть зрителя и передать ему знание. Представление о том, что эмоциональное потрясение иногда необходимо для познания, берет свое начало в греческой трагедии, которая изобрела для этого понятие «ка́тарсис» (kátharsis).

Дьявол в виде женщины; машина. Венеция (1420–1430)

Античная трагедия является предшественницей религиозных зрелищ Средневековья и очарования машинами, поэтому мы совершим небольшую экскурсию по афинскому театру Диониса. Здесь, почти за 20 веков до христианского Высокого Средневековья, мы видим бога, парящего на сцене на подъемном кране со шкивом и вызволяющего героя из безнадежной ситуации, – deus ex machina[77]. Мы являемся свидетелями чуда в двойном смысле. Машина – это чудо, которое порождает чудо: возвращает запутавшуюся историю в нужное русло. Но зритель поражен не только поворотом сюжета, не меньшее изумление у него вызывает летающий бог; он содрогается, он не может объяснить то, что видит своими глазами.

Он пытается понять.

Поскольку аффект изумления пробуждает мысль, он ведет к философии. «Ибо как раз философу свойственно испытывать… изумление (thaumazein). Оно и есть начало философии»[78], – говорит Платон. В то же время admiratio является латинским переводом thaumazein. Аристотель видит это сходным образом: «Ибо все [науки] начинаются, как я уже сказал, с удивления (to thaumazein), что вещи таковы, каковы они есть»[79]. Стало быть, тот, кто достаточно восприимчив, может воспринимать все как чудо. Какие примеры приводит Аристотель?

Как мы говорили, все начинают с удивления, обстоит ли дело таким именно образом, как удивляются, например, загадочным самодвижущимся игрушкам, или солнцеворотам, или несоизмеримости диагонали, ибо всем, кто еще не усмотрел причину, кажется удивительным, если что-то нельзя измерить самой малой мерой[80].

Все, как мы и предполагали: наряду с явлениями природы и логико-математическими проблемами автоматы вызывают thaumazein.

Переводить thaumazein как «изумление» и «восхищение» – слишком просто. Я могу восхищаться желтым Lamborghini, который недавно припарковался на моей улице, и любоваться подтянутым управляющим, который садится за руль автомобиля, но это едва ли будет заметным вкладом в философию. Я не испытываю от этого эмоционального потрясения. Напротив, thaumazein подразумевает именно эмоциональное потрясение перед лицом неожиданного и необъяснимого – переживание, которое не вписывается в прежние познавательные схемы. Мир становится непостижимым, он, так сказать, расходится по швам. «Повседневная свойскость подрывается»[81], – так описывает этот аффект великий философ Мартин Хайдеггер. Однако он видит в этом только страх и отчаяние, а не потенциальное удовольствие от понимания и изменения. Чтобы интегрировать тревожную встречу, человек, возможно, осознает необходимость разработать новые когнитивные или моральные стратегии, новые интерпретации, усвоить новые знания или модель поведения. Такое освобождение от дезориентации может быть приятным.

Театр потрясения

Однако для того, чтобы трагедия достигла столь глубокого катарсического эффекта, недостаточно хорошего сюжета; это также требует определенных драматургических приемов, которые описывает Аристотель в «Поэтике», своей теории трагедии. Первое условие: пьеса должна воспроизводить реальное действие (mimesis). Но простое копирование реальности вряд ли привлечет кого-либо в театр и совершенно точно не достигнет желаемого эмоционального эффекта. Пьеса, в которой показан лишь фрагмент реальности, например, как человек завтракает, а затем отправляется на работу, будет либо явно авангардной, либо смертельно скучной, а возможно, и то и другое. Трагедии должны превосходить реальность, они должны быть более реальными, чем реальность. Для этого, согласно Аристотелю, помимо хорошей истории (mythos), единства места, времени и действия, требуются поэтический язык, интенсивная игра и глубина сценической постановки:

Трагедия есть воспроизведение действия серьезного и законченного, имеющего определенный объем, речью украшенной, различными ее видами отдельно в различных частях, – воспроизведение действием, а не рассказом, совершающее посредством сострадания и страха очищение подобных чувств[82].

Эта разрядка сдерживаемого напряжения приводит к очищению души, kátharsis. Вызвать у зрителя плач и содрогание, чтобы очистить его душу, – вот задача трагедии. Совпадает ли эта реакция со средневековым admiratio перед автоматами и чудесами? Или, иначе говоря, какова связь между admiratio и kátharsis?

Прежде всего, как мы уже показали, и то и другое – эстетические переживания. Автоматы и чудеса достигают некоторого эффекта. На самом деле философская эстетика всегда была связана с двумя проблемными областями: во-первых, что такое красота, а во-вторых, какое влияние она имеет. Однако на нас воздействуют не только прекрасные вещи, но и уродливые, страшные или пугающие. Общим во всех случаях является эмоциональное потрясение.

Александр Готлиб Баумгартен (1714–1762), считающийся основоположником эстетики как самостоятельной философской дисциплины, был убежден, что эмоциональное потрясение, наряду с логическим дедуктивным анализом, представляет собой путь к познанию и что часто именно смятение пробуждает разум[83]. Когда в конце трагедии Софокла царь Эдип ослепляет себя, осознавая свою вину, это потрясает зрителей в Цюрихе или Берлине даже спустя 25 веков после первого представления в Афинах. Возможно, они начнут размышлять о судьбе и вине, а также о своей собственной виновности. Но это потрясение нельзя сравнить с эмоциональной реакцией, вызванной появлением бога или дверью, которая открывается сама по себе. В первом случае зритель внезапно понимает то, что раньше подавлял, и начинает исследовать себя. Он сталкивается со злом, которое есть в каждом из нас, поэтому плач и содрогание – подходящие реакции. Во втором случае он вдруг перестает понимать то, что, как ему казалось, он понимал раньше, например, что дверь не открывается сама собой, и после первого испуга начинает исследовать мир. Любопытство, стремление к познанию и удивление – это отнюдь не депрессивные эмоции. Наоборот, бог, парящий над сценой, поднимает настроение и тем самым усиливает интерес к исследованию. Фрейд в работе «Остроумие и его отношение к бессознательному» называет этот механизм «запутанными соотношениями освобождения»[84].

Подведем итоги. В эстетическом опыте за эмоциональным потрясением следует admiratio перед чем-то, что выходит за рамки понимания, – испуг (ekplexis) и в то же время удовольствие от желания и способности понять. Кант считает это удовольствие негативным, поскольку речь идет о пограничном опыте человека, тем не менее, по крайней мере для античных философов, это великая вещь, поскольку с него начинается всякое познание[85]. Кант, правда, не говорит об этой связи, потому что для него немыслимо, чтобы основанием философии был аффект.

Даже смех фракиянки-служанки над философом Фалесом, который упал в яму, засмотревшись на небо, вместо того чтобы следить за дорогой[86], не обесценивает удивление; это скорее насмешливое снисхождение по отношению к рассеянному профессору, который промочил ноги в поисках истины. Таким образом, для античной философии удивление абсолютно необходимо, поскольку иначе невозможен новый взгляд на мир, а значит и познание, что в конечном счете является условием счастливой и полной жизни. Самопознание и видение мира, kátharsis и thaumazein, не противоречат, а дополняют друг друга: без самопознания невозможно познание доброго, прекрасного и истинного, а без познания доброго, прекрасного и истинного невозможно самопознание. Благодаря машинам античная трагедия предлагает и то и другое.

Автомат как эмблема порока любопытства

Автоматы – это чудеса, потому что они имеют одинаковый или, по меньшей мере, схожий эмоциональный эффект – admiratio. Последний всегда использовался и до сих пор используется сильными мира сего для демонстрации своего могущества (достаточно взглянуть на военный парад в Северной Корее). Но этот потрясающий эффект может также проложить путь к новым знаниям, и в античном театре он использовался для этой цели.

В Средние века на это смотрели с большим скептицизмом – именно потому, что связь между знанием и счастливой жизнью была разорвана и превратилась в свою противоположность: слишком много знаний вредит счастью. Как религиозный опыт, когда Бог открывается людям в mirabilia[87], изумление все еще допускается. Белощекие гуси, растущие на деревьях, черные львы, люди с собачьими головами, называемые циноцефалами, пигмеи, циклопы, огнедышащая Этна или люди с хвостами (встречаются только в Англии) свидетельствуют о всемогуществе Бога, а когда Он заставляет солнце светить в полночь на мифическом острове Туле, Он доказывает, что способен даже приостановить действие естественных законов. Бог, как мы видели, время от времени делает неожиданные вещи, чтобы удостовериться в admiratio верующих. Иногда Он использует машины, созданные человеческим воображением, иногда – ingenium[88] природы. При этом действует механизм, который Тертуллиан, отец Церкви III века из североафриканского Карфагена, описал формулой credo quia absurdum – «верую, ибо абсурдно»[89]. Кто знает, тому не нужно верить, следовательно, незнание укрепляет веру.

Однако незнание часто имеет прямо противоположный эффект: оно может посеять сомнение. Христу не нужно admiratio, сдержанно объясняет Фома Аквинский, потому что admiratio – следствие незнания или встречи с чем-то новым, а и то и другое немыслимо для Христа[90]. Вряд ли это в интересах Церкви, добавляет он, потому что любая неожиданность может поставить под сомнение старые истины, и тогда это становится игрой ва-банк. Поэтому доброму христианину лучше придерживаться sancta simplicitas, святой простоты, ибо она гарантирует счастье.

Верующему лучше не удивляться, ибо это ведет лишь к curiositas, любопытству, которое относится к порокам с тех пор, как святой Августин включил его в соответствующий каталог и добавил к нечестивой гордости (impia superbia). Оно без нужды приводит сердце верующего в смятение и разжигает в нем жажду знания. В «Исповеди» Августин описывает, как он разоблачил бредовое учение манихеев, обратившись к философии, или, как сказали бы мы сегодня, к естественным наукам[91]. То, что утверждали философы, отнюдь не было бессмысленным; напротив, у них «хватило разумения исследовать временный мир»[92]. «Многое нашли они и предсказали за много лет вперед солнечные и лунные затмения, их день, их час и каковы они будут. Вычисления не обманули их: все происходит так, как они предсказали»[93]. Но именно эта способность к прогнозированию и является проблемой. Поскольку эффективность знания проверяется по его прогнозам (отличительная черта естественных наук), легко представить себе восхищенное изумление людей, когда звезда появляется на небе именно в том месте и в то время, которые предсказала наука. Однако восхищение вызвал не Бог, создавший звезды, а астрономы, которые смогли предсказать их появление. Поэтому искусство гадания является мерзостью пред Господом (Втор. 18:10–12). Кроме того, научный взгляд на будущее также подрывает веру в Бога, потому что он подчиняет будущее не Его неизъяснимому решению, а человеческой изобретательности. Если люди действительно могут предсказывать будущее, то вскоре они сами будут планировать его и заберут его из рук Божественного провидения.

Ученые люди, как правило, хвастаются своими знаниями и умениями, а невежественные приписывают им сверхчеловеческие способности. Но «они задолго предвидят будущее затмение солнца и не видят собственного в настоящем»[94]. Тот, кто смотрит в будущее, перестает заглядывать в себя. Знание – семя гордыни, ибо, продолжает Августин, оно превращает восхищение Богом (admiratio) в восхищение собой (лат. superbia, греч. hybris)[95].

Более того – и это, пожалуй, самое важное возражение против научного знания – оно может препятствовать самопознанию. Те, кто слишком увлечен небесными вещами, слишком мало размышляют о самих себе и своих грехах и тем самым рискуют лишиться Царства Небесного, например потому, что самонадеянно считают себя непорочными. Любопытство также всегда сопряжено с волнением, а это противоречит высокому идеалу внутреннего покоя.

Очевидно, эрудиция, знания и способности считаются признаками высокомерия отнюдь не со времен Трампа и его антиэлитарной риторики. То, что машины и автоматы стали символами высокомерия в Средние века (и остаются таковыми до сих пор), связано с социально-экономическим развитием в XII, XIII и XIV веках. В то время Европа переживала беспрецедентный экономический подъем. Технический прогресс в сельском хозяйстве повысил продовольственную безопасность сельского населения, и теперь поля давали столько урожая, что его излишки можно было привозить в города и продавать там. Крестьяне, которые до этого времени были самодостаточными, теперь могли покупать на полученную прибыль продукцию, которая производилась профессионалами. В растущих городах сформировалась новая группа свободных людей – ремесленники. Ремесленничество обозначало не только профессиональную деятельность, но и социальный статус.

Образ свободного ремесленника знаменовал собой решающий поворот в эмоциональной истории техники: он стал ядром постепенно формирующейся городской буржуазии. Хотя политически ремесленник оставался лишенным влияния вплоть до основания гильдий, тем не менее он был как минимум свободен и творчески активен. В глазах Церкви свобода и творческая деятельность были, конечно, исключительно Божественными атрибутами.

В это время Бог фактически превратился из крупного землевладельца с крепостными, которые обрабатывали Его землю, в ремесленника, точнее, в строителя, до того, как в XVII веке Он стал часовщиком[96]. Уже в «Послании к Евреям» мы читаем: «Ибо он ожидал города, имеющего основание, которого художник и строитель Бог» (Евр. 11:10). Не только в христианской, но и в древнеегипетской и индуистской мифологиях божество отождествляется со строителем, архитектором или основателем городов. В мифологии инков бог солнца посылает на землю своих детей-близнецов с золотым жезлом. Они вбивают жезл в центр земли, и на этом месте появляется город Куско. Сегодня эта метафора лежит в основе масонства: Творец – Великий Архитектор всех миров. В конечном счете, Он построил machina mundi.

На то, что человек создает Бога по своему образу, обращает внимание в том числе Людвиг Фейербах[97]. При этом он и другие сторонники теории проекции упускают из виду, что тот, кто переносит свои внутренние импульсы на высшую инстанцию, запрещает их самому себе. Во всяком случае, христианский Бог не терпит рядом с собой других свободных и творческих существ, таких как ремесленники, потому что иначе ему пришлось бы делить с ними восхищение. Так, для английского ученого конца XII века Александра Некама все ремесла были под подозрением, поскольку они соперничают с природой и присваивают себе восхищение, которого достоин Бог: «О, тщеславие! О, тщеславное любопытство! О, любопытное тщеславие! Человек, страдающий от недуга непостоянства, разрушает, строит, делает квадратное круглым»[98].

Средневековая демонизация машин берет свое начало в подозрительном отношении Церкви к свободному ремесленнику и к свободе вообще, ведь ремесленник олицетворяет свободу. Невозможно, чтобы рядом с традиционной иерархией развивалось независимое государство свободных и творческих субъектов. Создается дьявольское параллельное общество! Творцом может быть только Бог. И, конечно, дьявол. «Дьявол – удивительный мастер (mirbalilis artifex), ибо с помощью определенного искусства он может творить естественные вещи, о которых мы ничего не знаем»,[99] – пишет Меланхтон. Дьявол-ремесленник создает не только подделки и иллюзии, но и подлинно естественные вещи.

Автоматы в церковной пропаганде

Хотя нельзя было быть уверенным в том, что автоматы не имеют дьявольского происхождения, Церковь не хотела отказываться от них так же, как и от чудес, поскольку отчаянно нуждалась в зрелищах. Научно-техническая революция XIII века и сопутствующее ей усиление городов бросили вызов Церкви. Чтобы эффективно противостоять растущей власти светских князей и городов, она должна была крепче привязать к себе свою паству, лучше всего – с помощью хороших историй[100].

Немногие умели читать, и, чтобы узнать о страданиях Иисуса или жизни святых, большинству людей приходилось полагаться на изображения, которые, как правило, были драматичными, с большим количеством сцен насилия и жестокости, приправленных чудесами. Позднее они даже приобрели трехмерный вид, благодаря чему, конечно, стали особенно запоминающимися. В монастыре Сакро-Монте вблизи города Варезе на севере Италии расположены 14 капелл с изображениями жизни Христа и святых в натуральную величину. С особой любовью показаны нарывы, вывихи, увечья и пытки. Такое долго не забудешь!

Изобретателями наглядной пропаганды для Церкви выступили появившиеся в то время нищенствующие ордена доминиканцев и францисканцев. Хотя их обет бедности был бельмом на глазу у Церкви, она позволила орденам принять его, потому что их услуги были необходимы ей в политических целях. Они придумали сложные визуальные методы пропаганды, в том числе, например, перспективу. В сценах из жизни святого Франциска, которыми Джотто украсил верхнюю церковь Сан-Франческо в Ассизи, благодетельные деяния и чудеса, совершенные святым, показаны на переднем плане, а город, городские стены, виллы и горожане – на заднем. Сама перспектива дает понять посетителю церкви, кто здесь главный или, по крайней мере, кто, по мнению Церкви, должен обладать властью.

Духовенство хорошо понимало, что ни одно живописное изображение, как бы хорошо оно ни было написано, не может конкурировать с эмоциональным воздействием движущегося образа. Именно поэтому Церкви понадобились запрещенные машины. В самом деле, спустя всего полвека после изобретения часового механизма на фасадах почти всех значимых церквей и соборов Центральной Европы появились движущиеся куранты с назидательными и предостерегающими сценами или сложные астрономические часы. В Страсбургском соборе апостолы по очереди склоняются перед Христом, а на нижнем ярусе смерть бьет в колокол. Memento mori, помни о смерти! Это предостерегает верующих от самонадеянного желания перестать поклоняться Христу, сбросить иго Церкви и, подобно Богу, создавать живые миры. Ирония в том, что для того, чтобы предостеречь от высокомерия, Церковь опиралась на воплощение гордыни – городских ремесленников и их машины. Понимание техники как опасного проявления человеческой гордыни не является открытием христианства. Обвинение в гордыне тяготело над техникой со времен Античности. Предание об Икаре рассказывает о человеке, который хотел взлететь слишком высоко с помощью технологий, но упал и погиб. Неслучайно его отец Дедал считался самым талантливым инженером Греции.

По сей день машины являются зримым свидетельством самомнения и недостатка смирения. В интервью, которое американский медиа-теоретик Дуглас Рашкофф дал цюрихской газете SonntagsZeitung, можно найти все элементы мифа об Икаре: разумеется, технологии хороши и полезны, но человек хочет слишком многого и больше не использует их для того, для чего они изначально предназначались. Поэтому это лишь вопрос времени, когда технология обернется против человека и накажет его за высокомерие:

Технологические звезды из Кремниевой долины […] считают, что человек – это проблема. А техника – это решение. С этой точки зрения, мы должны приспособиться к технике. Силиконовая долина очарована так называемым трансгуманизмом: эта идеология утверждает, что техника придет на смену человечеству и люди должны преодолеть самих себя[101].

Гордость предшествует падению: со времен Икара и Дедала мало что изменилось.

Миф о Прометее также рассказывает о человеке, который был жестоко наказан за свою гордыню, за то, что он украл у богов техническое ноу-хау – огонь. Прометей был прикован Зевсом к одной из кавказских вершин, и орел каждый день выклевывал его печень. Эта история знакома всем со школы, но мало кто помнит, что на самом деле во всех бедах виноват его брат Эпиметей.

Эпиметей получил задание распределить способности между только что созданными живыми существами. Он наделил пантеру скоростью, лису – хитростью и так далее. К несчастью, когда дело дошло до человека, запас даров уже был исчерпан – он забыл оставить что-то для него. В отчаянии он обратился к своему брату Прометею, который, чтобы выручить его и не оставить человека беспомощным в этом мире, похитил у богов огонь. Остальное известно.

В принципе, наказание Прометея остается непонятным. Ведь он обеспечил выживание человечества. Человеку нужно подспорье, потому что он ничего не умеет, – таков смысл мифа. Учитывая этот недостаток человека, Прометей должен был украсть огонь, он не мог удовлетвориться теми средствами защиты, которыми боги наделили человека. Что же такого кощунственного в поступке Прометея? Чем оправданы столь жестокие пытки?

Грех предвосхищения

Прометей означает «думающий прежде», «предвидящий» (тогда как Эпиметей – «думающий после», «крепкий задним умом»). Прометей – это планировщик, тот, кто продумывает и создает свое будущее. Его предназначение – техническое улучшение условий, и именно это ему запрещают боги. Ведь планирование – это суть прометеевского проступка, потому что он встает на пути божественных намерений, вместе с тем планирование – это также суть человеческой гордыни и технического отношения к миру[102].

Связанный Прометей с орлом, слева – его брат Атлас с глобусом

В исследованиях французского палеоантрополога Андре Леруа-Гурана (1911–1986) показано, что первые полезные орудия труда, ручные топоры, рубящие и режущие инструменты зинджантропа, которого сегодня называют парантропом Бойса[103], могли появиться только благодаря точно спланированной последовательности ударов и хорошему знанию правильных точек удара. Чтобы перейти от необтесанного камня к ручному топору, необходимо планирование, то есть просчет действий на несколько шагов вперед. Благодаря технике будущее вдруг перестало быть просто судьбой, а оказалось в руках человека. Таким образом, для Леруа-Гурана предвидение и планирование стоят в начале человечества[104].

Техника забирает власть над будущим из рук Бога, и в этом кроется суть гордыни. Это гордость за то, что Бог лишен сил. По сути, зрители в античном театре или посетители соревнований по кибатлону восхищаются не всемогуществом Бога или чудесами природы, говорится в обвинении, они восхищаются самими собой – тем, как дьявольски хорошо они подражают Богу, а многое делают даже лучше, чем Он. Когда мы читаем, что 41 % немцев считают искусственный интеллект угрозой выживанию человечества, кажется, что с XIV века в странной смеси гордыни и страха быть наказанными за нее почти ничего не изменилось[105].

Технология как отрицание зависимости

Наряду с техникой, служащей стремлению человека не оставлять будущее на волю богов и не быть марионеткой во власти внешних событий, существует еще одна форма сомнительного предвосхищения: способность планирования также необходима для производства технических устройств.

Способность действовать на опережение связана с лобной долей мозга и в философии называется продуктивным воображением, а в повседневном языке – фантазией. Воображение – это способность представлять отсутствующие вещи, а продуктивное воображение – способность представлять вещи, которые не существуют или еще не существуют.

Хотя ни одна машина не была построена без предварительного участия фантазии, сегодня технология и воображение кажутся врагами, или, по крайней мере, между ними не самые хорошие отношения. Говорят, что технические игрушки убивают фантазию ребенка: ботаник, как следствие такого пресыщения, стал олицетворением лишенного воображения технаря. Выражение «технически это сделано хорошо, но без всякого воображения» в художественной критике означает максимальное порицание. С другой стороны, учащийся, в котором руководитель замечает слишком много воображения, вероятно, не имеет особенных технических способностей. Наш повседневный язык придерживается этого антагонизма, хотя он давно устарел – с тех пор, как машины взяли на себя задачу продуктивного воображения. Компьютерное моделирование – это не что иное, как машинные фантазии о возможном будущем.

Философия в основном смотрела на фантазию с большим подозрением. Говорили, что она вводит в заблуждение, превращает X в Y, потому что слишком легко поддается страстям. Мы видим только то, что хотим видеть, а не то, что есть на самом деле. Вот почему рационалисты и эмпирики сходились как минимум в том, что необходимо сдерживать воображение. Рене Декарт представил соответствующие ограничения в виде строгих правил, regulae ad directionem ingenii, правил для направления воображения, и назначил себе средство от разыгравшегося воображения (подобно тому как Одиссей приказал привязать себя к мачте, чтобы не поддаться соблазну сирен): «А теперь я закрою глаза, заткну уши, отвлекусь от всех своих чувств и либо полностью изгоню из моего мышления образы всех телесных вещей, либо, поскольку этого едва ли можно достичь, буду считать их пустыми и ложными, лишенными какого бы то ни было значения»[106].

Его оппонент, Фрэнсис Бэкон, английский политик, столь же влиятельный, сколь и сомнительный, основоположник эмпирического естествознания, также предостерегал от смешения наблюдения и воображения[107].

Те, кто считает обвинение в гордыне и демонизацию фантазии не более чем нелепым, антипрогрессивным пережитком давно ушедшего мира, возможно, слишком упрощают картину. Согласно Августину, гордыня – это безбожие, которое отрицает зависимость человека; это обвинение касается проблемы неуправляемости жизни даже вне религиозного контекста. Мое любимое определение реальности принадлежит канадскому философу Чарльзу Тейлору (род. 1931): «Реальность – это то, с чем нам приходится иметь дело»[108], – пишет он. Популярную версию трактовки термина можно встретить в песне Джона Леннона Beautiful Boy (Darling Boy): «Жизнь – это то, что происходит с тобой, пока ты строишь другие планы»[109]. Оба определения дополняют друг друга: жизнь так или иначе происходит, и нам приходится иметь с ней дело. В том числе с чем-то незапланированным.

Прежде всего наше тело накладывает на нас ограничения. Нам приходится преодолевать расстояния, а для этого нужно время, которого не хватает в конце жизни; гравитация приковывает нас к земле, наши руки могут переносить лишь ничтожно малые грузы, наш мозг быстро устает, глаза постепенно отказывают, мы постоянно зависим от воздуха, пищи, воды и тепла. Мы рождаемся с заданным геномом в некоторой социальной среде – вместе они в основном определяют то, что с нами происходит и как мы с этим справляемся. В конце концов нам на голову падает кирпич, и мы безвременно умираем, несмотря на все меры предосторожности. Нам приходится иметь дело со всем этим и многим другим.

Именно здесь на помощь приходит техника с ее великим обещанием устранить все ограничения, то есть саму реальность, путем тщательного планирования: Интернет преодолевает пространство и время, самолеты бросают вызов гравитации, краны заменяют руки, компьютеры – мозг; по желанию могут производиться воздух и пища, а также транспортировка тепла. Новейшие методы генной инженерии, такие как CRISPR-Cas, должны сделать возможным создание человека по индивидуальному плану, а в некоторых обществах существует право выбора пола. Тело в значительной степени перестало быть обузой, жизнь стала управляемой, и моральные апелляции к природе человека ничего не изменят, потому что стремление подчинить себе течение жизни – такая же часть человеческой природы, как и тот факт, что несмотря ни на что она все же остается неподконтрольной.

Нет, эта проблема не моральная, а техническая. В технических и биологических системах необходим точно выверенный внутренний баланс движущей и тормозящей сил, чтобы они могли функционировать, а также равновесие с окружающей средой, частью которой они являются. Из теории электричества мы знаем, что ток без сопротивления вызывает короткое замыкание, а физиология учит, что каждый шаг затормаживается еще во время движения, иначе нога не сможет плавно коснуться земли и мы будем слишком перегружены. Каждый, кто когда-либо пытался бегать по скользкому льду на кожаных подошвах, знает, в чем проблема: мы падаем буквально на каждом шагу. Болезнь Паркинсона – это не что иное, как чрезмерное торможение из-за недостатка дофамина в базальных ганглиях, зоне головного мозга, отвечающей за координацию движений.

Технический прогресс нарушает этот баланс. Поскольку цель прогресса – сделать механизм или систему больше, быстрее, сильнее и универсальнее, «тормозящая» сторона легко забывается, и в результате устройство разрушает само себя. Усовершенствование парового двигателя Джеймсом Уаттом, которое нам еще представится возможность изучить более подробно, увеличило его эффективность во много раз. Но внутренняя стенка цилиндра, особенно сварные швы, уже не выдерживали тех огромных сил, которые теперь давили на них. Цилиндры периодически взрывались, и операторы были вынуждены эксплуатировать дорогостоящие машины лишь на половину мощности. На создание методов сварки и материалов, способных выдерживать новые силы, ушло больше времени, чем на изобретение самого парового двигателя.

Реальность не облегчает задачу технике, ее нельзя просто убрать с дороги. Это как игра в микадо: каждое прикосновение с одной стороны приводит к дестабилизации с другой. Ни одно ограничение нельзя преодолеть без того, чтобы в другом месте не возникло новое ограничение. Инженер, не обращающий на это внимания, добьется того, что его машина взорвется у него на глазах или разрушит среду, в которой она существует. Представление о гордыне, которое преследует технику на протяжении всей ее истории, можно понять как предупреждающий знак: какими бы замечательными ни были ваши идеи, не забывайте о реальности!

Техника – это грех

Тем не менее остается открытым вопрос о том, почему в европейской истории техника всегда так сильно сближалась с грехом. Почему вместе с техникой люди создавали также богов, отвергающих ее? Разве существование технически подкованных (technikaffine) богов не было бы более оправданным в культуре, которая в значительной мере основана на технике?

Попробуем ответить на этот вопрос. Как мы показали ранее, автоматы – это рукотворные чудеса, и по своей природе они являются нарушением границ: с их помощью человек преступает границы, установленные реальностью, природой или Богом, и тем самым ставит себя на один уровень с богами, которых он изобрел, за что потом получает упреки в высокомерии и самонадеянности.

Даже если диалектика подчинения и нарушения не является антропологической константой, как полагал Вико, она как минимум накладывает отпечаток на нашу культуру. По мнению Вико, люди придумали богов, чтобы подчиняться им. На поэтическом языке «Новой науки» это звучит так: сначала была только равнина, «первое Небо находилось не выше горных высот, где Гиганты первыми молниями Юпитера были остановлены в своем зверином блуждании: это – то самое Небо, которое царствовало на земле»[110]. Впоследствии «первые народы записывали на небе Историю своих Богов и своих Героев»[111]. Небо богов отделилось от земли людей; человек был зафиксирован на земле, именование которой terra связывалось с охраной границ и устрашением (terrere). В переводе это означает: люди придумали богов, чтобы держать себя в узде. В отличие от теории жрецов-обманщиков (от Толанда до Ницше), Вико говорит не об угнетении одного класса другим с помощью богов, но, скорее, видит цель в создании системы ориентации и контроля.

Благодаря богам человек стал воспринимать себя как неполноценное существо, поэтому их изобретение было средством усмирения и контроля и в то же время стимулом к самосовершенствованию. С тех пор как европейский человек начал размышлять о себе, он находится в своеобразном напряжении. С одной стороны, к нему постоянно обращено требование совершенствоваться, стремиться к чему-то более высокому, перерасти самого себя. Прежде всего авраамические религии требуют, чтобы мы подражали Богу. Imitatio Dei[112] или imitatio Christi[113] – это руководящие принципы христианской жизни.

Но если христианин принимает их, он тут же сталкивается с обвинением в гордыне. Божественный голос словно взывает к нему: ты присваиваешь себе то, что принадлежит только Мне. Можно утверждать, что требование совершенствования относится исключительно к морали, а обвинение в высокомерии – только к технике. Но так ли очевидно это различие? Разве медитация не является общепризнанной техникой нравственного самосовершенствования? Разве можно обвинить инженера, который конструирует протез руки, в гордыне? Разве нельзя похвалить его за социальную активность? С другой стороны, разве отшельник, который постится 40 дней, чтобы стать лучше, не должен быть готов к упрекам, что это не его заслуга как человека? Как насчет глубокой стимуляции мозга для лечения болезни Паркинсона? Это все еще морально оправданная попытка помочь больным людям или уже самонадеянная игра в Бога? Очевидно, что провести различие между технической гордыней и моральным совершенствованием непросто. Похоже, техника определяется именно через обвинение в гордыне. Ибо гордыня – это, очевидно, та точка, в которой admiratio, восхищение Богом, превращается в самолюбование, а смирение – в самомнение.

Конфликт между свойственным человеку или культуре высокомерием и необходимым наказанием за него раскрыл еще блаженный Августин в IV веке:

Есть, однако, и другая порода нечестивцев: «зная Бога, они не восхвалили Его, как Бога, и не воздали Ему благодарности». И я попал в их среду, и «десница Твоя подхватила меня», и вынесла оттуда. Ты поставил меня там, где я смог выздороветь, ибо Ты сказал человеку: «Благочестие есть мудрость» и «не желай казаться мудрым», ибо «объявившие себя мудрыми оказались глупцами»[114].

Само собой разумеется, что однажды мы будем наказаны за такую самонадеянность. Но в наше время наказывает уже не Бог, а природа. Повсеместно слышится старое теологическое возражение против машин: техника нарушает естественное равновесие, и сама природа однажды отомстит человеку за вмешательство в ее порядок.

Магия и машины

Глава, в которой развивается мысль о машине как рукотворном чуде, а техника сравнивается с магией и связывается со страхом смерти.

От магии к технике

Когда герцог Эрнст во время своего путешествия на Восток столкнулся с неизмеримым богатством, он счел это чудом. Когда он восхищался техническими достижениями города Гриппия, он тоже говорил о чуде. И когда Бог спас его от смертельной опасности, он поблагодарил Его за чудо. То, что он пережил, вероятно, было достаточно поразительным, чтобы считаться чудом; как именно это происходило и кто был автором чуда, имело второстепенное значение[115].

Чудеса могут развлекать, убеждать, исцелять, запугивать, демонстрировать силу и даже оживлять мертвых. Поэтому очевидно, что люди во все времена не хотели оставлять богам возможность влиять на ход событий. Они хотели сами творить чудеса. Для этого они создали определенные методы, которые они объединили под общим названием «магия».

Создание машин долгое время было одним из направлений магии. Еще в XVII веке название книги английского теолога и естествоиспытателя Джона Уилкинса о машинах звучало так: «Математическая магия, или чудеса, которые могут быть достигнуты средствами механической геометрии» (Mathematical Magick: or, The Wonders That May Be Performed by Mechanichal Geometry).

Работа была впервые опубликована в Лондоне в 1648 году. В первом томе рассматриваются простые архимедовы машины, такие как весы, рычаги, колеса, шкивы, клинья и винты, во втором – боевые машины и автоматы. Уилкинс был особенно увлечен летающими машинами.

Автоматы принадлежали к сфере магии, потому что, во-первых, они вмешивались в природу, а следовательно, были рукотворными чудесами, во-вторых, требовали эффектной инсценировки и, в-третьих, вдыхали жизнь в мертвые вещи.

С течением веков мнение на этот счет изменилось. Магия и машины были отделены друг от друга: вмешательство в природу считалось магическим, только если оно основывалось на всемогуществе мысли и силе языка, тогда как механика должна была опираться на математику, геометрию и законы природы. Более того, в эпоху Просвещения эти две области были иерархизированы: наука и техника теперь рассматривались как прогресс по сравнению с магией. Позднее, уже на третьем этапе, в немецком идеализме и романтизме, этот прогресс был интерпретирован как отчуждение от природы: магию отождествили с жизнью, а машину – со смертью.

Зигмунд Фрейд (1856–1939) и Эрнст Кассирер (1874–1945) – представители ассимилированной еврейской буржуазии, глубоко приверженные идеалам Просвещения, которому они были обязаны тем, что вообще могли участвовать в немецкой интеллектуальной жизни, рано поняли, что мифический иррационализм национал-социализма грозит уничтожить достижения Просвещения. Поэтому то, что они представляли научное преодоление магии как прогресс, было не просто философской позицией, а экзистенциальной необходимостью. Так, Кассирер однозначно оценивает переход от магии к технологии как прогресс:

Если сопоставить мировоззрение культурных и первобытных народов, то глубокий контраст, существующий между ними, пожалуй, ни в каком другом отношении не проявляется так отчетливо и так ясно, как в том направлении, которое принимает человеческая воля, чтобы стать хозяйкой природы и постепенно овладеть ею. Тип технического желания и свершения противопоставляется типу магического желания и свершения. Из этого первоначального противопоставления пытались вывести всю совокупность различий, существующих между миром культурных народов и миром первобытных народов. Человек ранних времен и человек на более поздней ступени отличаются друг от друга так же, как магия отличается от техники: первого можно назвать homo divinans, второго – homo faber[116]. Весь ход развития человечества предстает как процесс, протекающий в бесчисленных промежуточных формах, благодаря которым человек переходит от начальной стадии homo divinans к homo faber[117].

Через два года после Кассирера, в 1932-м, Фрейд писал:

Общая непреложность этого господства разума окажется самой сильной объединяющей связью между людьми и проложит путь к дальнейшим объединениям. То, что противоречит такому развитию, подобно запрету на мышление со стороны религии, представляет собой опасность для будущего человечества[118].

Это больше напоминает заклинание, чем анализ.

Если Кассирер предполагал и, вероятно, надеялся, что старое, магическое мышление навсегда осталось в прошлом и ему на смену пришел научный образ мыслей, то Фрейд считал, что наука и техника лишь наложились на магическое мышление: последнее продолжает жить в бессознательном и вновь вырывается на поверхность в неврозе навязчивых состояний. В «Тотеме и табу», своей псевдоэтнологической фантазии о происхождении человечества, Фрейд посвящает отдельную главу анимизму, магии и всемогуществу мысли[119]. Согласно Фрейду, магия – это первый принцип социальной организации, который берет свое начало в идее о том, что природа одушевлена. Этот анимизм, в свою очередь, является реакцией на проблему смерти. Идея души, отдельной от тела, связана с обнадеживающей идеей бессмертия. Поскольку и природа, и человек причастны бессмертной космической душе, возможно влияние души-мысли на природу.

Техника между прогрессом и отчуждением

Макс Вебер, проницательный аналитик буржуазного капитализма, также считает объективизацию и эмоциональную нейтрализацию мира посредством науки явным прогрессом, и все же в его словах о «расколдовывании мира» звучит тихое сожаление[120]. Для Фрейда, Кассирера и Вебера, наследников эпохи Просвещения, техника и магия стали антагонистами, а существование машин – доказательством победы техники над магией.

Сегодня победа разума и прогресс техники уже не приветствуются безоговорочно: слишком велик вред и одного, и другого. Убеждение, что техническое и научное мировоззрения представляют собой улучшение по сравнению с магическим, все больше подвергается сомнению.

Скептицизм в отношении просвещенного разума существовал и раньше как непосредственная реакция на абсолютизацию рационализма у Канта. Согласно широко распространенному в начале XIX века мнению, благодаря способности познавать и контролировать природу человечество дистанцировалось от нее и заняло позицию вне ее или даже над ней. Гордыня – выражение из домодерной эпохи; отделение или отчуждение от природы – ключевые слова немецкого идеализма. Одновременно с осознанием раскола возникло стремление преодолеть отчуждение и вернуться к единству с природой. Великое стремление к единению с природой обосновывается тем, что состояние единства, спроецированное в прошлое, рассматривается как изначальное. Этого возвращения к истоку можно достичь в мистическом опыте, с помощью магии, искусства или отчужденного мышления (как у Гегеля).

Интерес к истокам сегодня, после того как Ницше радикально развенчал его, переживает удивительное возрождение. Магия понимается не как примитивная форма мышления, а скорее как более близкая к началу форма жизни, как способ существования человека до разделения на субъект и объект[121]. Первоначальное единство описывает нечто, что, по-видимому, было нами утрачено, а именно восприятие себя как части природы. Этот опыт, который может быть вызван наркотиками, сексом, эзотерикой, экстремальными видами спорта или другими формами интенсивного опыта, считается не только более естественным, чем опыт современного человека, но и (мы еще встретимся с этим) более живым. Жильбер Симондон характеризует эту дотехническую эпоху так:

Магическая вселенная черпает свою структуру из первичного и наиболее точного из всех типов организации – сетчатого ветвления мира […] В такой сети ключевых точек существует изначальная нераздельность человеческой реальности и реальности объективного мира. Эти ключевые точки реальны и объективны, но они являются местами, в которых человек непосредственно связан с миром, где он одновременно испытывает его влияние и воздействует на него[122].

На заре истории человек жил в единстве с природой. В то время еще не было второго уровня, с которого человек мог бы смотреть вниз на природу, с которого дух мог бы смотреть вниз на материю. Существовала лишь сеть взаимосвязанных точек, между которыми текли силы. Весь мир был одушевлен, в каждой точке сети возникали движения, токи или вибрации, которые оживляли всю сеть. Поскольку дух и материя еще не были разделены, мысли или ритуальные действия могли приводить в движение силы, влиявшие на ход событий. Маг мог войти в этот мир тайных сил и тем самым вмешаться в природу. Конечно, ученые и техники тоже хотят влиять на природу, но они двигаются в противоположном направлении. Они дистанцируются от природы, наблюдают ее извне, как бы с возвышенности, чтобы познать ее законы и использовать их. Ученый исключает себя из процесса познания, за что платит высокую цену: он больше не участвует в жизни. Для некоторых мыслителей XX века техника представляет собой самое крайнее проявление отчуждения: Хайдеггер говорит о поставе (Gestell), заслоняющем бытие, Адорно и Хоркхаймер – об инструментальном разуме, ориентированном только на максимальную полезность[123]. Магия воплощает жизнь, машина – смерть, как гласит миф постмодерна.

Таким образом, машина, высшее выражение технической формы жизни, возможно, также является точкой, где старое мифическое мышление вновь прорывается наружу.

Вдохнуть жизнь – победить смерть

Шел 1657 год. Две команды, каждая по восемь лошадей, пытаются расколоть железный шар на рыночной площади в Магдебурге. Тщетно. Но вот в дело вмешивается маленькая девочка и поворачивает кран, прикрепленный к шару. Шар тут же распадается на две полусферы, которые держались вместе только благодаря силе вакуума. То, что было не под силу 16 лошадям, удалось сделать ребенку. Зрители убеждены, что стали свидетелями чистой магии.

Этот же эффект используется в фонтане, который стоит на берегу Цюрихского озера с 1984 года. Гладко отполированная гранитная сфера помещена в углубление в камне, покрытом тонким слоем воды. Толчок маленького ребенка может заставить вращаться сферу весом несколько тонн. Даже те, кто знаком с законами гидростатики и трения, не могут оторваться от волшебства этой сцены. Камень словно оживает и, подобно гигантскому моллюску, стремится выбраться из заточения.

На самом деле создание жизни и преодоление смерти – цель многих магических практик, а исцеление больных – самая распространенная их форма. В доме моих родителей действовали строгие меры предосторожности против смерти: никому не разрешалось ходить босиком по квартире, потому что обувь снимают только в доме мертвых, не разрешалось стричь ногти по очереди, потому что так стригут ногти только у трупов. Если я перелезал через сестру, когда она лежала на полу, я должен был перелезть обратно таким же образом, потому что на полу лежат только трупы. Никому не разрешалось произносить имя еще не родившегося ребенка, потому что иначе он попадет в руки злых духов и умрет. Мы посмеивались над суевериями матери, но никто не осмеливался нарушать правила, какое-то особое благоговение удерживало нас от этого. Возможно, это было восхищение. В любом случае всем было ясно, что речь идет о жизни и смерти, о том, чтобы перехитрить смерть и вырвать у нее живое.

Магдебургские полушария, выразительно продемонстрировавшие эффект вакуума

Когда самый известный чародей немецкого языка, доктор Фаустус, обращается к магии, чтобы постичь «Вселенной внутреннюю связь»[124], его интересует не накопление знаний, а вечная молодость, то есть бессмертие. Только ради этого он вступает в договор с дьяволом. Один из возможных исторических прототипов Фауста, Георгий из Гейдельберга, – известный прорицатель, целитель и маг, гастролировавший по ярмаркам Европы около 1530 года. В Эрфурте он воскресил гомеровских героев Приама, Гектора, Ахилла, Аякса и Агамемнона на глазах у изумленной публики[125]. Магия всегда связана с жизнью и смертью: предсказание времени смерти, оживление мертвых с помощью некромантии или исцеление больных – вот лишь несколько примеров.

Магия театральна, это зрелищная постановка перед аудиторией, которая всегда следует одной и той же драматургии: незначительная причина производит большой эффект. Толчок ребенка заставляет вращаться гранитный шар, слово оживляет кусок глины, танец меняет погоду, порошок вызывает призраков. Ввиду несоответствия между причиной и следствием необходимо предположить наличие дополнительной невидимой силы, которую до XIX века называли жизненной силой, vis viva.

Жизненная сила – это сила, которая оживляет мир и создает эту таинственную разницу между жизнью и смертью, между трупом и живым человеком, между камнем и птицей. Благодаря своему знанию секретов жизни, а также очищению своей души маг может прикоснуться к этой силе и использовать ее мощь, обычно для исцеления больных, а иногда и для оживления мертвых или даже для создания искусственных людей.

Голем

Одна из самых известных историй об искусственном человеке, оживленном с помощью магии, – это еврейская легенда о Големе, имя которого происходит от корня G-L-M, и обозначает неоформленную глину. Миф уходит корнями в «Сефер Йецира» («Книгу творения»), каббалистическо-магическое произведение[126]. Согласно «Сефер Йецира», Бог создал человека из глины и вдохнул в него душу с помощью определенной комбинации букв. В комментариях к трактату распространялись рецепты и сообщения о том, как человек мог бы создать жизнь из глины с помощью букв. По сути, человек подражает действиям Бога, только на несколько более низком уровне. Поначалу никому не приходило в голову, что он совершает святотатство или даже заключает договор с дьяволом; самое большее – высказывались опасения, что создание искусственных людей может противоречить библейскому запрету на изображения, ведь человек – это образ Божий.

Позднее из этой легенды возникли два прототипических сюжета – о Големе из Хелма (XVI век) и из Праги (XIX век). Из письма к историку и иудаисту Иоганну Кристофу Вагензейлю (1633–1705) мы узнаем, как рабби Элияху Баал Шем (ум. 1583) из Хелма вылепил человека из глины:

Они делают форму человека из глины или клея после произнесения определенных молитв и соблюдения постов, и, когда они произносят над ним Шемхамефораш [явное имя Бога, то есть Яхве], фигура оживает. И хотя она сама не может говорить, она понимает, что ей говорят и приказывают. У польских евреев голем даже выполняет разную домашнюю работу, но ему запрещено выходить из дома. На лбу фигуры пишут EMETH, то есть «истина». Однако голем растет с каждым днем, и если сначала он был совсем маленьким, то в конце концов он перерастает всех членов семьи. Чтобы лишить его силы, которой в итоге начинают бояться все в доме, они быстро стирают первую букву (алеф) в слове EMETH на лбу, так что остается только слово METH, то есть «мертвый». Там, где это происходит, голем падает замертво и превращается в мертвую глину или клей… Рассказывают, что некий Баал Шем в Польше, по имени рабби Элияху, сделал голема, который достиг таких размеров, что раввин уже не мог дотянуться до его лба и стереть букву Е. Тогда он придумал такой выход. Голем, как слуга, должен был снимать сапоги, значит, когда он наклонится, можно стереть букву со лба, и так и сделал. Но когда голем снова превратился в клейкую массу, то всей своей тяжестью обрушился на раввина, сидевшего на скамье, и раздавил его[127].

В более известной пражской версии рабби Лёв (1512–1609), знаменитый раввин и ученый, которого связывали с Тихо Браге и императором Рудольфом II, создал голема, чтобы защитить гетто евреев от нападок христиан. Он сделал из глины человеческую фигуру, которую оживил, вложив ей в уста пергамент с именем Бога (шемхамефораш, шем)[128].

Как и всякое творение, голем должен был отдыхать в Шаббат. Для этого рабби Лёв каждую пятницу вечером вынимал имя Бога из уст своего слуги. Но однажды рабби Лёв забыл сделать это. Голем начал бесконтрольно расти, он становился все более агрессивным и крушил все на своем пути. В последний момент раввину удалось наброситься на него и вырвать шем из уст разбушевавшегося чудовища. Оставшийся от него комок глины рабби спрятал под крышей Староновой синагоги в Праге.

Мотив голема неоднократно воспроизводился в романтизме, который явно ассоциировал его с машиной. Но в отличие от саги о пражском големе, где искусственное существо стало самостоятельным и обратилось против людей, поскольку оно было одушевлено (хотя и несовершенно), в романтизме машины идут против людей, поскольку они механически совершенны, но бездушны[129]. Иными словами, рабби Лёв сотворил голема, потому что проник в тайны священного языка и, следовательно, души; Жак де Вокансон смог создать автоматического флейтиста, потому что он овладел механикой движения – и тем самым доказал, что для этого вовсе не нужна душа.

Кибернетика и магия

Спустя столетия, в 1940-х годах, Норберт Винер изобрел новую науку – кибернетику. Очевидно, он имел в виду магическую традицию, когда издал свои лекции под названием God & Golem, Inc[130]. Еще через год это название вдохновило Институт Вейцмана в Реховоте на то, чтобы дать имя «Голем» новому суперкомпьютеру, что, учитывая трагический конец легенды, кажется несколько странным: именование как будто выдает бессознательный страх перед чудовищем, которое здесь создается. Примечательно и то, что речь на торжественной церемонии произнес Гершом Шолем, лучший в мире знаток еврейской магии.

Винер, тучный и близорукий математик из Бостона, застрял на проблеме неэффективности зенитного огня: наводчику требуется около 10 секунд, чтобы настроить орудие на вражеский самолет, и еще 20 секунд, чтобы снаряд попал (или не попал) в цель. Таким образом, зенитчик должен знать за полминуты, где будет находиться целевой объект. Однако, поскольку пилот может уклоняться, делать крюк и менять траекторию по своему усмотрению, он всегда на шаг впереди солдата у зенитного орудия. Чтобы поразить вражеский самолет, зенитчику нужна информация о том, что пилот собирается сделать в ближайшие несколько секунд.

Как солдат получает эту информацию? На всех фотографиях действующих зенитных орудий времен Первой мировой войны рядом с наводчиком стоит еще один солдат с биноклем. Его задача заключалась в том, чтобы сообщать о текущем поведении пилота своему товарищу, который должен был корректировать направление орудия. Математик Норберт Винер и инженер Джулиан Бигелоу решили, что эту задачу может взять на себя компьютер. Они запрограммировали компьютер так, чтобы он «воспринимал» изменения в траектории полета самолета в реальном времени, сравнивал их со старыми данными и сразу же пересчитывал ориентацию пушки. Путем сопоставления ожиданий с реальными решениями был найден машинный алгоритм, который мог рассчитать, как поступит пилот – возможно, даже раньше, чем он сам об этом узнает.

Воодушевленный успехом своей идеи, Винер выдвинул гипотезу о том, что все системы, будь то искусственные машины, живые организмы или социальные организации, регулируются управляющими контурами и механизмами обратной связи. В этих управляющих контурах, которые объединяются в целые сети, течет уже не энергия, как в электрической сети, а информация. Информация становится как бы новой мировой валютой.

Теперь мы понимаем, что связывает Винера с пражским големом, а кибернетику – с магией: в обоих случаях мы имеем дело с претензией на то, чтобы разгадать тайну жизни и, более того, – создать искусственную жизнь и преодолеть смерть. Мечта об искусственной жизни уже давно покинула гетто магии, эзотерики или готической литературы и перешла в сферу науки, биотехнологий и исследований ИИ – потомков кибернетики. Марвин Мински, пионер искусственного интеллекта, был убежден, что в недалеком будущем человек сможет жить вечно, загрузив свое сознание на носитель информации (mind-uploading[131]), а Рэй Курцвейл, глава отдела разработок Google, считает, что компьютер победит смерть, когда оцифрованный разум заменит тело (body-swapping[132])[133]. К тому же информация гораздо ближе к главному инструменту магии, языку, чем к физической силе.

88-мм зенитная пушка FlaK, изготовленная на заводе Круппа в Эссене

Другими словами, информационная эпоха смягчила, если не полностью устранила, резкое различие между неодушевленными, мертвыми машинами и живыми организмами.

Магия театра марионеток

Однажды, в начале XIX века, антагонизм жизни и машины уже удалось преодолеть. Как раз в то время, когда машина стала синонимом бездуховности, Генрих фон Клейст в рассказе «О театре марионеток» поднимает вопрос о том, одушевлены ли машины. Рассказ, опубликованный в 1810 году, начинается с того, что рассказчик от первого лица выражает удивление по поводу воодушевления известного танцора театром марионеток:

Он уверил меня, что движения этих кукол доставляют ему большое удовольствие, и ясно дал понять, что танцовщик, который хочет усовершенствоваться, может многому от них научиться. […] У каждого движения, сказал он, есть свой центр тяжести; достаточно управлять этим центром, находящимся внутри фигурки; члены же ее – не что иное, как маятники, они повинуются сами собой, механически, их дергать не нужно[134].

Удивительным образом источником радости оказывается механическое движение. Оно более грациозно, чем волевое, потому что происходит без усилия – само по себе, kat auto:

Линия, которую должен описывать центр тяжести, спору нет, очень проста и, как он полагает, в большинстве случаев пряма. […] Однако, с другой стороны, эта линия есть нечто очень таинственное, ибо она является не чем иным, как путем души танцовщика, и он сомневается, что ее можно найти каким-либо способом, кроме одного: машинист должен мысленно перенестись в центр тяжести марионетки, то есть, другими словами, танцевать[135].

Автоматическое движение, совершающееся само по себе, – это путь души. Без сознательных намерений марионетки следуют физике, как если бы они были связаны с магическими силовыми линиями природы. Именно поэтому они кажутся нам живыми и одушевленными – даже более живыми и одушевленными, чем мы сами, управляющие собой сознательно, с усилием. Таким образом, люди могут научиться у автоматов отбрасывать субъективные намерения, чтобы приобщиться к космической душе. В чем же преимущество марионетки перед живыми танцорами, спрашивает скептически настроенный рассказчик.

Преимущество? Прежде всего негативное, любезный друг, а именно то, что она никогда не жеманилась бы… Ибо жеманство, как вы знаете, появляется тогда, когда душа (vis motrix) находится не в центре тяжести движения, а в какой-либо иной точке[136].

Жеманство, сознательный контроль субъекта, стоит на пути самодеятельности души; отождествляясь с бессознательным совершенством самостоятельного движения автоматов, мы встречаемся с мировой душой. В этом и заключается его магический эффект:

Мы видим, что чем туманнее и слабее рассудок в органическом мире, тем блистательнее и победительнее выступает в нем грация… Но как две линии, пересекающиеся по одну сторону от какой-либо точки, пройдя через бесконечность, пересекаются вдруг по другую сторону от нее или как изображение в вогнутом зеркале, удалившись в бесконечность, оказывается вдруг снова вплотную перед нами, так возвращается и грация, когда познание словно бы пройдет через бесконечность; таким образом, в наиболее чистом виде она одновременно обнаруживается в том человеческом телосложении, которое либо вовсе не обладает, либо обладает бесконечным сознанием, то есть в марионетке или в Боге[137].

Механический панпсихизм Клейста идет рука об руку с парадоксальным понятием субъективности: отождествление себя с бессознательной машиной, чтобы стать причастным к бесконечному, – это результат сознательной психической работы, намеренного отказа от сознания, субъективного растворения субъекта. Отныне действовать механически, как автомат, – без усилия – это признак уже не разочарованного человека или расколдованного мира, а самой жизни. «Деревянные гномы, играя, словно берут на себя нашу жизнь. Они становятся более реальными, чем мы, и наступают мгновения настоящего волшебства: мы в буквальном смысле слова оказываемся вне себя»[138], – такую запись оставил Макс Фриш в своем дневнике после посещения кукольного театра, спустя почти 150 лет с момента публикации рассказа Клейста.

Клейст переворачивает отношения между магией и механикой с ног на голову. Они больше не антагонисты: механика становится высшей формой магии. Это было время, когда каждый отправлялся на поиски абсолюта и видел условием этого снятие границ. Шеллинг нашел абсолют в искусстве, Фихте – в «Я», Гегель – в процессе самосознания, Гёльдерлин – в поэзии, Новалис – в природе, а Клейст – в механике. Согласно тезису Клейста, подчинение механическому повторению облегчает отказ от сознательного контроля. Уже Фрейд писал об удовольствии от снятия границ с помощью механического повторения и ритмических движений; аналогичные примеры есть и в музыке (ирландская народная музыка и техно), в некоторых восточных молитвенных практиках или древних психологических техниках, которые основаны на механическом повторении[139].

Маг достигает этого растворения границ с помощью особых техник, которые состоят в том числе из повторения заклинаний и ритуалов, а в значительной мере – из языковых практик, таких как описание амулетов и талисманов или чтение заклинаний. Кроме того, он обладает более глубоким знанием природы и ее целительных сил, которое выражается в смешивании магических растворов. Даже если отдельные формулы или снадобья могут показаться нам сегодня устаревшими и нелепыми, идеи, лежащие в их основе, следует воспринимать вполне серьезно: маг отказывается от самоконтроля, чтобы получить доступ к мировой душе. Он теряет себя, чтобы погрузиться в космические силы и затем воздействовать на них. По словам известного швейцарского алхимика и натуропата Теофраста Бомбаста фон Гогенгейма, известного как Парацельс (1493–1541), он ставит себя на службу жизненной силе и становится посредником между макрокосмосом и микрокосмосом, посредником между силами космоса и индивидуумом[140].

Эрос, magia naturalis и механика

Маг исследует и воздействует на силу, которая «поддерживает мир в его глубинной основе». Марсилио Фичино (1433–1499), врач и философ на службе у Лоренцо Медичи, познал силу Эроса. Лоренцо Великолепный поручил Фичино перевести на латынь тогда еще практически неизвестные платоновские диалоги. Платонизм должен стать новым интеллектуальным базисом эпохи Возрождения, тогда как господствующий аристотелизм, по мнению Лоренцо, довел себя до смерти бесплодными умствованиями. Фичино приступил к работе над переводами, но не ограничился этим и переписал некоторые диалоги. Наибольшего успеха он добился в новой версии «Пира», диалога о любви. В нем Фичино представляет Эрос как космическую силу притяжения, которая объединяет природу в единое целое:

Но почему мы считаем Эрота магом? Потому что вся сила магии заключена в любви. Ведь дело магии – влечение одной вещи к другой в силе естественного сродства. Части этого мира, как члены животного, завися от одного творца, соединены друг с другом общностью единой природы. Поэтому, подобно тому как в нас мозг, легкие, сердце, печень и другие органы каждый что-то извлекают из себя и при болезни одного содействуют и взаимно помогают друг другу, так и члены этого огромного животного, то есть наподобие его сочлененные тела мира, поочередно заимствуют или уступают друг другу свою природу. Из общего сродства зарождается общая любовь, из любви – общее влечение. Оно и есть истинно магическое влечение. Так огонь увлекается ввысь вогнутой сферой Луны благодаря согласию их природы; воздух – вогнутостью сферы огня; земля увлекается вниз центром мира, и к своему [естественному] месту влечется вода. Так и магнит притягивает к себе железо, янтарь – солому, сера – огонь; Солнце обращает к себе цветы и листья, Луна – воды, Марс приводит обычно в движение ветры, и разные травы влекут к себе различные виды животных. […] Стало быть, магические действия суть деяния природы[141].

Природа – это живое существо, поддерживаемое эротическими силами. Фичино называет учение об этих природных силах и их влиянии естественной магией (magia naturalis)[142]. Поскольку эти силы образуют функционирующую структуру, природа также называется machina (машина). Наоборот, название работы иезуита Каспара Шотта (1608–1666) о машинах – Magia universalis naturae et artis («Универсальная магия природы и искусства»), с подзаголовком – который точно объясняет связь между магией и машиной – «Тайная наука о естественных и искусственных вещах, с помощью коей благодаря различным применениям были открыты удивительные зрелища и чудеса на благо человеческой жизни».

Иллюстрация из книги Каспара Шотта Mechanica hydraulico-pneumatica

В эпоху Возрождения понятия magia naturalis и machina фактически взаимозаменяемы, они оба раскрывают тайные силы природы – механические, магические или эротические, естественные или искусственные, – это не имеет значения, разница лишь в подходе: о магических силах узнают не путем измерения или наблюдения, а путем погружения в собственную душу, не через применение законов природы, а благодаря знанию священного языка. Magia naturalis Фичино – это попытка освободить магию из темного угла мошенничества или злонамеренного колдовства и сделать из ее протонауку, учение об устройстве machina mundi.

Когда в апреле 1510 года молодой кельнский ученый Агриппа фон Неттесгейм подарил аббату Иоганну Тритемиусу трехтомный труд под названием De occulta philosophia («Оккультная философия»), его заявленной целью было навести порядок во все более усложняющемся мире магии, чтобы научиться отличать хорошую магию от плохой[143]. Хорошая – это magia naturalis, которая имеет дело с естественными силами. Природа не является, как в механике, структурой, в которой переносятся внешние силы и приводятся в движение массы, но сочетанием вещей с внутренними свойствами (virtutes[144]), которые реализуются путем называния относящихся к ним имен, цифр или букв.

В противоположность этому плохая, или черная, магия характеризуется тремя особенностями: она не поддается проверке (artes incertae[145]), она основана на колдовстве, а не на естественных свойствах, и, наконец, она служит личным интересам мага. Те же самые опасения mutatis mutandis[146] сегодня высказываются по поводу искусственного интеллекта: он неконтролируем, неестественен и им можно злоупотреблять.

Поскольку эгоистичная душа не может сама пользоваться магическими силами, она нуждается в поддержке дьявола, который может обманчиво имитировать ее, ведь дьявол – великий соблазнитель, мастер иллюзий. Механик идет еще дальше: он не просто имитирует живые силы, а создает действительно живые фигуры.

Таким образом, мы имеем дело с тремя уровнями магии: маг использует природные силы, дьявол имитирует их, а механик их создает. На практике, однако, границы размываются, и до конца не ясно, к какой категории относится то или иное волшебство.

Однако правильная классификация может быть вопросом жизни и смерти. В Библии колдовство карается смертью, поэтому очень важно научиться отличать настоящее колдовство от иллюзии (Втор. 18:9–13). В Талмуде сказано:

Колдун – это тот, кто совершает [колдовское] действие, а не тот, кто лишь обманывает глаза. Рабби Акива говорит от имени рабби Иегошуа: двое собирают кабачки, и вот один из них свободен от наказания, а другой виновен. Тот, кто действительно совершает действие, виновен, а тот, кто обманывает, свободен[147].

Тот, кто, собирая кабачки, создает иллюзию с помощью трюка, останется безнаказанным, напротив, тот, кто прибегает к настоящему колдовству, будет забит камнями до смерти.

Управлять неуправляемым

Магия и механика имеют общую историю: обе вмешиваются в божественное творение и пытаются повлиять на него благоприятным образом или даже улучшить его. Они представляют собой рукотворные чудеса, вызывающие admiratio, и имеют одинаковый психологический эффект. В самом деле, в одном из первых алхимических сочинений уже упомянутая формулировка из псевдоаристотелевского трактата о механике воспроизводится почти дословно, только применительно к магии: природа побеждает природу[148]. Механика и магия различаются только в выборе средств. Маг воздействует на существующий мир с помощью слова, тогда как механик создает лучший мир техническими средствами. Поэтому неудивительно, что магия и технологии вызывают одни и те же негативные чувства. С магией боролись с помощью тех же аргументов, которые сегодня используют критики техники: она противоречива и не подлежит проверке на достоверность («Мы знаем слишком мало, чтобы оценить риск»), она нарушает библейский запрет на колдовство («Техника вмешивается в природу неправомерно и непропорционально. Природа отомстит»), ее прогнозы подрывают свободу воли («Алгоритмы лишают нас свободы воли»), а сами они являются чистой иллюзией и в действительности неэффективны («В принципе, нам все это не нужно»)[149].

В любом случае скептическое отношение к магии и технике, похоже, проистекает из одного и того же источника: и то и другое в конечном счете не поддается контролю. Это кажется парадоксальным, ведь и магия, и технология изначально были изобретены для того, чтобы взять природу под контроль. По мнению Ганса Блюменберга, магическое мышление помогает справиться с непредвиденными обстоятельствами. Изначально человек был беспомощным перед случайностью, но, оживив природу, он дал себе небольшую передышку и установил контроль. В одушевленном мире происходят те же ужасные вещи, но они не так эмоционально тягостны: мифы придают им смысл. Теперь все связано со всем остальным, все имеет смысл, даже катастрофа может быть истолкована как знак и чудо. Но самое главное – и здесь в игру вступает магия – вы можете что-то с этим сделать. Нет лучшего средства против чувства бессилия, чем возможность действовать, совершенно независимо от того, будет ли полезным то, что человек делает. Можно сказать, что магия – это миф в действии.

У теории Блюменберга есть слабое место. Она предполагает «абсолютизм реальности», то есть опыт беспомощности перед лицом реальности рассматривается как действительный, а магия представляется как психологическая конструкция для преодоления страха[150]. Но разве оба момента – беспомощность и защита от нее – не являются элементами одного и того же мифа? Как вообще человек мог бы выжить в мире, где он фактически полностью беспомощен? Все истории о начале, включая те, в которых рассказывается о первоначальной беспомощности человека, в конечном счете являются мифами. Иначе говоря, рассказы о происхождении мифа также оказываются мифами[151]. Борьба между контролем человека и неконтролируемой природой лежит в основе как магического, так и технического нарратива. Неконтролируемость природы как бы отступает перед теми практиками, которые стремятся установить над ней контроль.

У неконтролируемого есть имя: его называют чудовищным. Результаты опытов по созданию или контролю над силами, которые в итоге оказываются неконтролируемыми, – это всегда монстры. Голем был монстром, доктор Франкенштейн создал монстра, и атомные электростанции – это монстры. Даже разум может породить монстров, когда он теряет контроль над своими произведениями[152]. В основном монстры огромные и сложные, а точнее – неправильно (или даже умышленно неправильно) собранные. Глиняная фигура, которую создал раввин Лёв, – еще не монстр. Лишь с добавлением имени Бога она превращается в опасное существо, которое выходит из-под контроля.

В статье «Химеры» из известной «Энциклопедии» Дидро и Д’ Аламбера мы находим такое описание: «Сказочные монстры, которые, по словам поэтов, имеют шею и голову льва, тело козла и хвост дракона и извергают из себя вихри пламени и огня»[153]. Короче говоря, монстры – это поэтически устроенные мифические существа.

Здесь раскрывается аналогия с магией и механикой: во всех трех случаях все зависит от правильной композиции. Для того чтобы силы пришли в действие и возникла живая структура, необходима правильная комбинация элементов – будь то буквы или колеса, железные прутья или алхимические ингредиенты. Но у такого сочетания есть и темная сторона. Оно изменяет сущность вещей и тем самым порождает чудовищ:

Для искусственных созданий современности на стыке искусства и науки характерно, что – именно тогда, когда они изначально удовлетворяют «императиву антропоморфизма», – они рано или поздно обнаруживают свою чудовищность, которая свидетельствует не только о неудаче акта творения, но и об их не-человечности[154].

Похоже, что технологический век унаследовал нарратив века магии о самосотворенном чуде, который примерно формулируется так: когда-то люди были беспомощны перед природой, но они изобрели способы и средства влияния на нее, укрощая ее силы. Однако рано или поздно становится очевидным, что те самые средства, которые использовались для достижения контроля, сами выходят из-под контроля, и именно потому, что с самого начала они были устроены неправильно.

Перехитрить природу – создать жизнь

Глава, в которой на примере классической механики показано, что обвинение в гордыне относится именно к претензии на использование машин для того, чтобы создавать живых существ или по крайней мере дьявольски хорошо копировать их.

Механика – это коварство и насилие над природой

Амбивалентность сегодняшнего восприятия техники, конечно, является следствием реального разрушения основ нашей жизни в результате технического прогресса. Однако эта рациональная амбивалентность предопределена многовековым двойственным отношением к чудесам и магии, которое можно свести к религиозному по своей сути понятию гордыни: связанное с этим обвинение на протяжении столетий определяло отношение европейских людей к технике. Но на чем на самом деле основано подобное обвинение? В каком смысле человек ставит себя на одну ступень с богами, создавая машины?

Чтобы понять, что вызывает гнев богов, мы должны сначала обратиться к домодерной механике, то есть к периоду до Галилео Галилея (1564–1642). Один из его покровителей, Гвидобальдо дель Монте (1545–1607), собрал воедино те знания по механике, которые впоследствии будут полностью пересмотрены его другом. Гвидобальдо во введении к своей «Книге о механике», опубликованной в 1577 году, писал:

Механика обладает властью повелевать вещами в природе, ибо все, что помогает ремесленникам, строителям, носильщикам, земледельцам, морякам и многим другим выдержать противодействие законов природы, относится без исключения к сфере компетенции механики. То, что она даже прибегает к собственным правилам природы для успешной борьбы с ней, безусловно, заслуживает восхищения[155].

Еще Аристотель утверждал, что техника работает против законов природы:

«Удивительным является как то, что происходит по природе и для чего неизвестна причина, так и то, что возникает вопреки природе благодаря искусству для пользы людей. Природа многое производит против нашей выгоды, ведь она всегда следует по одному пути без отклонений, а выгода часто переменчива»[156].

В корпусе «Механических проблем», приписываемых Аристотелю, техника также рассматривается как средство перехитрить природу:

И когда нужно сделать нечто вопреки природе, для преодоления трудностей применяется искусство. Искусство, приходящее на помощь в таких затруднениях, мы называем механическим. Как сказал об этом поэт Антифон: «Мы побеждаем искусством, побежденные природой»[157].

Природа – это субъект со своими интересами, которые часто не совпадают с интересами человека. В этой постоянной борьбе люди не могут позволить себе атаковать напрямую, потому что природа в принципе сильнее. Им приходится прибегать к хитрости, аналогичной той, что используется в японских боевых искусствах: люди подражают природе, чтобы обратить ее против себя. Результатом часто является улучшение природы.

Это не является проблемой в мире, где боги не подстраивали природу под людей. Обида, ревность и ненависть между богами и людьми в таком мире совершенно нормальны.

Все кардинально изменилось, когда появился единый, всемогущий и всеблагой Творец, сотворивший человека на шестой день и предоставивший ему мир, который Он подготовил для него в первые пять дней. Теперь требовалось объяснить, почему человеку так сложно выжить в природе, созданной только для него. Как возможно, что всемогущий Бог создал столь несовершенное произведение? Или, может быть, за этим стоял злой демиург, как предполагали гностики? Еще сложнее было ответить на вопрос, как несовершенный человек может улучшить творение совершенного Бога. Как и раньше, оставался аристотелевский ответ: подражая ему и перехитрив его. Но теперь это уже не было самоочевидным и считалось смертным грехом superbia, высокомерия. Конечно, такая хитрость заслуживает восхищения (certè admirationem dignum), продолжает Гвидобальдо, но неясно, кому причитается это восхищение – всемогущему Богу или человеку за то, что он обманул Бога.

Идея о том, что машины перехитрили природу, чужда нам, но она вполне логична в рамках теории движения Аристотеля. По Аристотелю, каждая вещь имеет определенное направление движения, которое следует из ее происхождения. Камень стремится к земле, потому что он происходит из земли, огонь стремится вверх, потому что он берет свое начало на солнце. Каждая вещь следует своему собственному направлению движения, своей энтелехии. Всякое движение, соответствующее энтелехии, называется естественным, а противоречащее ей – насильственным. Когда камень подбрасывают вверх, внешняя сила сначала навязывает ему направление, которое не является естественным для него. Эта сила совершает насилие над камнем. Правда, ее действие не слишком продолжительно: через некоторое время естественное направление восстанавливается и камень падает на землю.

Вместе с тем движение подразумевает нечто большее, чем просто перемещение в пространстве. Аристотель называет движением любое развитие, рост, любое изменение. Он выделяет четыре типа естественных изменений: возникновение и уничтожение (genesis и phthora)[158], рост и убыль (auxesis и phthisis)[159], качественное изменение (alloiosis) и движение в собственном смысле (kinesis kata topon)[160]. Поэтому энтелехию можно понять как закон развития по одной из этих траекторий. Например, если деревянное ложе будет зарыто в землю и прорастет, то возникнет, конечно, не ложе, а дерево. Естественное развитие ростка – превратиться, например, в иву, но плотник, который делает кровать, принуждает дерево, и оно сходит со своего пути[161].

Словарь Гемолла дает следующие значения слова mechanè (дорическое machana): 1) «приспособление, инструмент», 2) «машина, особенно военная или театральная» и 3) «средство, прием, находка, хитрость, коварство». В английском языке machination означает «интрига», во французском machiner – «замышлять что-то нехорошее». В 12-й песни «Одиссеи», когда герой просит привязать себя к мачте, чтобы не поддаться искушению сирен, Гомер объясняет, что он не amechanos, то есть не беспомощный, а, напротив, polymechanos – многоопытный, тот, кто может выпутаться из любой, казалось бы, безвыходной ситуации с помощью обмана и хитрости[162].

Таким образом, хитрость и обман даже этимологически связаны с механикой, причем в двух аспектах: с одной стороны, машина превосходит в хитрости природу, навязывая вещам неестественное движение, с другой стороны, механик обманывает зрителя, заставляя его поверить, что движения происходят сами собой, kat auto. Первое служит на благо людей, второе – для развлечения и назидания.

Театральные машины – это в основном автоматы

Классическим местом иллюзии является сцена. Поэтому история развлекательных машин теснее связана с историей театра, чем с историей экономики, и с именем известнейшего конструктора театральных машин в Античности – Герона Александрийского.

Об этом человеке, жившем в I веке, известно лишь, что он преподавал в Александрийском мусейоне, самом значимом учебном заведении и библиотеке своего времени. Возможно, его жизнь не была богата событиями: гигантский объем оставленных им работ позволяет предположить, что большую часть времени он проводил в библиотеке. Его книги охватывают все математические, научные и технические знания своего времени. Однако своей посмертной славой он обязан двум своим сочинениям – «Автоматопоэтике» и «Пневматике». В первой описан передвижной и стационарный автоматический театр, во второй – 75 изобретений для театра.

Театральные машины Механикоса[163] были хорошо известны: среди них духовые органы, механические певчие птицы, вращающиеся сферы, но прежде всего – храмовые ворота, которые открывались сами собой. Для этого таинственного зрелища Герон использовал силу огня. Под одним из жертвенных костров храма находился сосуд, наполовину наполненный водой. Под действием тепла воздух расширялся, и вода по шлангу поступала в следующий сосуд, который становился все тяжелее и тяжелее. Чем ниже опускался этот сосуд, тем шире открывались двери, крепившиеся к нему цепями и роликами. Когда огонь затухал, двери закрывались из-за возникшего отрицательного давления.

Ворота храма были автоматическими.

До сих пор мы использовали понятия «автомат» и «машина» как синонимы: это можно оправдать тем, что в современной литературе они также в значительной степени взаимозаменяемы. Но чтобы избежать путаницы, мы можем теперь провести более точное различие между машинами и автоматами. Разумеется, автомат – это тоже машина, в конце концов, он базируется на пяти простых машинах Архимеда. Однако автомат, в отличие от других архимедовых машин, движется сам по себе, а это значит, что помимо рычагов, винтов и шкивов ему необходим внутренний модуль управления и накопитель энергии, чтобы в течение определенного времени оставаться независимым от окружающей среды. Именно эта временная автономия позволяет ему создавать иллюзии. Вот почему почти все сугубо развлекательные машины являются автоматами.

Понятие автоматического встречается уже у Гомера. Когда богиня Афина Паллада готовится к битве с Аресом и покидает Олимп на своих конях, небесные врата с шумом разверзаются сами (automatai)[164]. Афина не заставляет облака двигаться, при благоприятных обстоятельствах они сами расступаются, открывая путь богине.

Аристотель в «Физике» показывает разницу между случайностью (tyche) и самопроизвольностью (automaton) на любопытных примерах. Человек хочет отдохнуть после долгого похода. Вдруг из окна к его ногам выпадает треножник, на который он может присесть. Человек обретает комфорт благодаря счастливому стечению обстоятельств (automaton). Другой пример: человек А хочет убить человека Б. Черепица, случайно сорвавшаяся с крыши, убивает Б. Падение черепицы соответствует намерению А, который, однако, никак не способствовал этому. Б погибает по несчастливому стечению обстоятельств (automaton)[165]. В первоначальном смысле автомат – это машина, в которой нечто происходит по иным причинам, чем кажется на первый взгляд. В театре автоматы убеждают в том, что нечто происходит само собой, хотя публика знает, что за этим стоит сложный механизм, созданный людьми.

Поэтому, возможно, неслучайно, что автоматический театр, построенный Героном, рассказывает о смертельной хитрости, mechanike: Паламед пал в Троянской войне после предательства Одиссея. Когда возвращавшийся на родину флот Агамемнона проплывал у берегов Эвбеи, Навплий, царь Эвбеи и отец Паламеда, зажег сигнальный огонь на горе Каферее; в итоге эллины сбились с пути и потерпели кораблекрушение. Смерть Паламеда была отомщена[166].

Об иллюзиях и когнитивном диссонансе

Автоматический театр Герона – это хитрость, которая рассказывает о хитрости. Тем не менее эти две хитрости существенно различаются в моральном плане: Навплий замышлял коварный обман, чтобы привести своих врагов к гибели; театр и его машины стремятся создать иллюзию. Иллюзия – это не коварство, это, скорее, обман, о котором знают. Иллюзии могут быть весьма приятными, иначе никто не стал бы платить за представление фокусника. Поэтому иллюзия – это знание, в которое не верят. Жители Магдебурга знали, что маленькая девочка не сильнее 16 лошадей, и все же верили в это; зрители театра в Афинах знали, что боги не летают, и все же верили в это – вероятно, лишь одно мгновение, – потому что видели это своими глазами.

Социальный психолог Леон Фестингер (1919–1989) назвал это несоответствие между восприятием и знанием когнитивным диссонансом. Он понимал его как «существование противоречивых отношений между отдельными элементами в системе знаний»[167]. Пример Фестингера: люди курят, хотя знают, что это вредно. Обычно это вызывает дискомфорт, от которого люди стараются избавиться как можно быстрее. Самым подходящим и одновременно самым распространенным средством является оправдание: «Мой дедушка тоже курил и дожил до 97 лет».

Но зрители на магическом шоу, в театре или публика у магдебургских вакуумных шаров добровольно подвергают себя когнитивному диссонансу и даже получают от этого удовольствие. Значит, расхождение между знанием и восприятием может приносить удовольствие, а не только дискомфорт. О том, что когнитивный диссонанс также поднимает настроение, в книге Фестингера не сказано ни слова.

Представим на мгновение, что мы в красивом, старом, но хорошо сохранившемся кинозале. Звенит звонок, свет постепенно тускнеет, открывается занавес, и проектор выводит на экран первые движущиеся изображения. Посетители не спеша рассаживаются в кресла. Вскоре на экране появляется главный герой, который на длинных паучьих нитях проносится по уличным каньонам Манхэттена, чтобы спасти мир от зла. К этому моменту зрители полностью погружены в сюжет и настолько эмоционально захвачены им, что на время просмотра фильма готовы отбросить свои знания о том, что огромные паучьи нити, созданные руками человека, противоречат законам биологии и законам физики.

Пока соблюдаются законы кинофизики, зритель с удовольствием отказывается от своих критических способностей ради развлечения, особенно если псевдонаучное объяснение облегчает ему переход в мир альтернативных законов природы. Например, укус зараженного радиацией паука в фильме «Человек-паук» (о чем шла речь выше) дает главному герою сверхспособности. Но как только нарушаются законы самой истории, у зрителей пропадает желание погружаться в нее. Несмотря на то, что в фильме Альфреда Хичкока «Страх сцены» (Stage Fright, 1950) снялась Марлен Дитрих, картина не имела успеха у публики из-за того, что зрители были обмануты воспоминаниями о событиях, которых не было. Сюжет картины может быть придуманным и даже противоречащим законам природы, но в рамках этого сюжета зрители не должны чувствовать себя обманутыми.

По сути, фильмы о Джеймсе Бонде и супергероях – это лишь отчетливые формы того, чем всегда является кино: машина иллюзий, которая, кажется, приостанавливает действие законов реальности. При помощи монтажа можно приостановить неумолимый ход времени, прервать его, соединить разные эпохи и даже заставить время течь вспять. Фильм «Помни» (Memento, 2000) Кристофера Нолана виртуозно обыгрывает эти возможности, осмысливая кинематограф как победу над временем и, следовательно, над смертью. Название отсылает к латинскому выражению memento mori – «помни о смерти», – которому радикально противоречит сюжет фильма.

Сделка очевидна: на два часа свободы от конечной и ограниченной реальности зритель готов отказаться от своего критического чувства. Он не верит, но воздерживается от суждений. Спектакль машин требует аналогичного воздержания от суждений.

Для обозначения этого воздержания от суждений философы используют греческое слово epoche; в теории кино оно называется подавлением недоверия (suspension of disbelief), что намного понятнее. Пока история последовательна и внутренние правила строго соблюдаются, зритель готов отказаться от своего чувства реальности ради удовольствия.

Искусство, игра и иллюзия

Игра с реальностью, которую Фестингер рассматривает только как проблему, очевидно, также является источником наслаждения. Фридрих Шиллер видит в ней высшее удовольствие и в то же время сущность человека. «Человек играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет»[168], – таков один из самых известных его афоризмов. То, что постигается разумом, никогда полностью не совпадает с восприятием, полагает Шиллер, и человек был бы сломлен этим – раздвоен, как говорили в то время, – если бы игра не давала ему возможности творчески переработать внутреннее напряжение. Условием для этого, однако, является то, что чувство реальности на некоторое время подавляется и на его место заступает (не)возможное. Вместе с тем – решающий момент для нашей темы – ни в игре, ни в кино не должно быть позволено все. Там, где все возможно, само повествование становится невозможным. Это относится не только к играм с правилами (к футболу или настольным играм), но и к театру и кино. Об этом знали уже древние, наделившие своих героев уязвимыми местами: Ахиллеса – пятой, а Зигфрида – лопатками. Даже Супермен был бы скучен без криптонита. Вторая и третья части киносерии «Матрица» братьев Вачовски невероятно скучны, потому что в них нет ничего невозможного. Ни одна история не возникает без ограничения – так же, как ни одна машина не обходится без тормозов.

По мнению Шиллера, именно в этом и состоит искусство. Оно суть управляемый мир неограниченных возможностей:

Где бы ты ни встретился с ними [грубыми людьми – Д. Ш.], схвати их благородными, величественными и одухотворенными формами, огороди их отовсюду символами совершенного, пока, наконец, видимость не победит действительность и искусство – природу[169].

Грубый человек цепляется за реальность, плохой художник не держится никаких правил и форм, напротив, великое искусство – это управляемое преодоление действительности. Это связывает его с игрой и техникой.

Психология игры и психология машины

Аналог игры Шиллера, приостанавливающей реальность, мы находим в концепции переходного объекта английского педиатра и психоаналитика Дональда Винникотта (1896–1971). Чтобы расставание с матерью не воспринималось как серьезная угроза, ребенок создает в игре свой иллюзорный мир, который позволяет ему сохранять внутреннюю автономию. В собственном мире ребенок чувствует себя в безопасности, даже когда родители находятся вне поля зрения. Однако – и это очень важно для понимания машин – ребенку часто нужен реальный объект, чтобы привязать иллюзорный игровой мир к реальности. Переходный объект – ткань, игрушка, плюшевый мишка – реален, но его значение иллюзорно[170].

Мы вместе играли во дворе, но играли каждая сама по себе. Лила сидела на земле по одну сторону от подвального окошка, я – по другую. Больше всего это место привлекало нас тем, что на цементном основании решетки, между прутьями которой была натянута металлическая сетка, можно было раскладывать всякие кукольные мелочи – камешки, крышки от газировки, цветочки, гвозди, осколки стекла. Я слушала, что Лила говорит своей кукле Ну, и то же повторяла своей Тине, немного меняя слова. Если она нацепляла на голову Ну крышечку, как будто это шляпа, я говорила: «Тина, надень корону, королеве нельзя простужаться». Если Ну в руках Лилы играла в классики, вскоре и Тина принималась прыгать. Но мы пока ни разу не договаривались, во что будем играть, и никогда не играли вместе. Даже в это место мы приходили порознь. Лила направлялась туда прямиком, а я бродила вокруг, делая вид, будто присматриваюсь. Потом как ни в чем не бывало располагалась у того же окошка подвала, только с другой стороны[171].

В романе Элены Ферранте «Моя гениальная подруга» очень точно описан переходный мир Винникотта. Игра с куклами помогает двум подругам не поддаваться страху перед доном Акилле, крестным отцом местной мафии. Мир, который они создают вместе, не является ни чистой фантазией, ни чистой реальностью. Это даже не обман. Это иллюзия, в которой реальные вещи играют главную роль. Настоящие камни, крышки от газировки, бутылки из-под лимонада, цветы, гвозди, осколки стекла приобретают фантастический смысл. Дощечка становится воздушным змеем, крышка – шляпой. Если спросить детей, они, конечно, всегда ответят, что крышка – это не шляпа. Но спрашивать их не стоит. Если вдруг появится взрослый и спросит, что это – шляпа или просто крышка, игра закончится. Это как если бы кто-то вызвал скорую помощь, когда Тоска бросилась с крыши замка Сант-Анджело, узнав о предательстве Скарпии[172]. Вопрос об истине должен быть оставлен открытым. Иначе воображаемая сила пьесы, фильма или оперы лопнет как мыльный пузырь. Во избежание недоразумений: не (только) защита воображаемого дракона изгоняет страх ребенка, а опыт создания мира, позволяющий отгородиться от гнетущей реальности.

Воодушевление играющего ребенка происходит от успеха игры: она работает!

Карл Бюлер, один из самых значительных немецких психологов, занимавшихся изучением детской души, в середине прошлого века придумал для этого термин «функциональное удовольствие». Все сложилось в единое целое, и я, только я один, создал его и привел в действие. Функциональное удовольствие возникает из чувства контроля над миром и собственными действиями. Временное отключение от реальности также устраняет все препятствия и значительно расширяет возможности: в мире, который я создаю, нет границ! К самоутверждению присоединяется эйфория художника-творца.

О функциональном удовольствии по обмену

Высшая цель механика – создать мир столь же прекрасный, сколь и загадочный, mundus paradoxus[173]. В XVII веке слово paradoxus еще обозначало не логическое противоречие, а просто нечто неожиданное, редкое, любопытное или своеобразное и обычно использовалось, когда наружность не совпадала с когнитивными ожиданиями. Тем самым paradoxus означало «иллюзорный».

Автоматы парадоксальны per se[174], поскольку для них внешний вид и знание расходятся: Марио Беттини (1582–1657), болонский иезуит, астроном и математик, опубликовал в 1641/1642 году книгу с красивым названием «Улей универсальной математической философии, в которой представляются парадоксы и множество новых машин»[175]. Инженер-демиург создает иной иллюзорный мир, чем художник-демиург. Искусство полностью оставляет природу позади, механика переигрывает ее. На картине может быть изображена машина, которая никогда не будет работать в реальной жизни. То, что щебечущая машина Пауля Клее кажется нереальной, нисколько не умаляет выразительности и красоты картины. Однако автоматы, которые не работают, просто жалки.

Поэтому инженер в глазах Церкви был более опасным, чем художник. Никто не запрещал Леонардо рисовать чертежи летающей машины. Но когда в конце XVI века монах Каспар Мор на деле захотел испытать свой летательный аппарат, настоятель монастыря Шуссенрид попросту запретил ему это – не потому, что он опасался за здоровье своего ученика, а потому, что само предприятие казалось ему кощунственным. Мору это было безразлично, и он прыгнул с третьего этажа, повредив себе ногу.

Как ни странно, не нужно самому создавать машину, чтобы ощутить функциональное удовольствие. Достаточно посмотреть на машину, даже если заставил ее работать кто-то другой. Радость возникает вследствие идентификации, с одной стороны, с создателем машины, а с другой – с самой машиной, которая функционирует как идеализированное желаемое тело, безупречно и не уставая. Творческое «Я» в совершенном теле.

Пауль Клее. «Щебечущая машина» (1922)

Таким образом, удовольствие от иллюзии, вероятно, проистекает из бессознательной фантазии о том, что возможно осуществить невозможное. Подобно Богу, я могу создать мир, прямо или виртуально, говорит себе всемогущее «Я».

Гюнтер Андерс – немецкий философ, настоящее имя которого – Гюнтер Штерн, в 1930-х годах супруг Ханны Арендт, – делает противоположный вывод из совершенства машины. В своей критике техники, в книге «Устарелость человека», вышедшей в свет в 1956 году, он утверждает, что люди будут стыдиться своих недостатков перед лицом совершенных машин. Возможно, 70 лет назад отношение к технике было иным, но я нигде не могу найти этого стыда. Вместе с тем, если принять во внимание, что стыд часто является инверсией бессознательной фантазии о всемогуществе, то эти два диагноза не так уж далеки друг от друга.

Чаще, однако, идентифицирующее чувство всемогущества переходит в свою противоположность – в бессилие, в то растворение «Я», которое Клейст описал на примере кукольного театра. Как ни странно, бессилие может сопровождаться не только стыдом, но и чувством удовольствия. Как это возможно?

Недавно я беседовал с одним известным фокусником о психологии магии. Чтобы не быть голословным, он предложил эксперимент: я должен достать любую книгу с полки в своем кабинете, и он скажет мне, что написано в первой строчке на странице 541. Я достал том как можно дальше от него, чтобы усложнить ему работу, и открыл на странице 541. После продолжительных раздумий и колебаний он совершенно правильно изложил содержание первой строки. Это ошеломило меня. Я испытал глубокое потрясение и эйфорию одновременно. Это было похоже на действие наркотика: земля как будто начала уходить у меня из-под ног. Конечно, я знал, что знакомый не умеет читать мысли, но на мгновение я все же поверил в это, потому что не мог придумать никакого объяснения.

Неуверенность понятна, но откуда берется эйфория? Фокусник и теоретик Пол Харрис объясняет это так:

В тот момент, когда вы пытаетесь упорядочить неупорядочиваемое, ваше мировоззрение распадается. Каталожных ящичков больше нет. А что остается? То же, что было всегда. Естественное состояние ума. Это и есть момент удивления[176].

Любое восприятие, согласно Харрису, немедленно упорядочивается и встраивается в контекст, помещается в «ящик». Когда невозможно вписать восприятие в известную схему, возникает нечто похожее на чистое восприятие (естественное состояние ума), своего рода вещь в себе. Естественно, это может вызывать страх и замешательство – или эйфорию, потому что ощущается как момент абсолютной истины. Вполне вероятно, что Ницше намекает на такое чувство счастья, восклицая: «Эти греки были поверхностными – из глубины!»[177]

Обычно мы не видим поверхности: автомобилистка, глядя на дорожный знак, на котором в красном круге нарисована перечеркнутая стрелка, изогнутая влево, смотрит сквозь знак и видит только его смысл – поворот налево запрещен. Если бы на том же знаке с красной окантовкой был изображен танцующий медведь, читающий книгу, то, вероятно, автомобилистка была бы настолько растеряна, что вполне могла бы спровоцировать аварию. Изумленный взгляд автомобилистки оставался бы прикованным к знаку не только потому, что она никогда раньше не видела такого знака или не понимает его, а потому, что она просто не может представить себе его смысл. Вместе с тем в этот момент она впервые «видит» дорожный знак: алюминий, красный, белый, черный цвета, круглую форму, едва заметное покачивание на ветру.

По мнению Харриса, эйфория возникает вследствие того, что разум возвращается в досимволическое, «естественное» состояние, в котором он уже не может – и не обязан – приписывать восприятию значение. Он может полностью погрузиться в само восприятие: наконец-то он не смотрит сквозь мир, а видит его. Согласно Ницше, человек обобщает впечатления, «делая их бесцветными и холодными понятиями, для того чтобы привязать к ним челнок своей жизни и своих поступков»[178]. Но иногда ему хочется, чтобы его унесло течением. Он хочет потеряться и освободиться от корсета разума, понятий и знаний, чтобы наконец увидеть мир таким, какой он есть на самом деле. Парадоксально, но иллюзия открывает взгляд на реальность.

Идея о том, что разум приглушает яркость опыта и что поэтому люди проводят свою жизнь в поисках экстатических моментов и интенсивных переживаний, встречается не только у Ницше, она была крайне популярна в XIX и XX веках. Можно отправиться на войну или в дикую природу, можно посвятить себя искусству или поучаствовать в спиритических сеансах, можно прыгнуть с тарзанки или принять наркотик – или посетить Всемирную выставку[179].

Всемирные выставки

Лондон, 1851 год. Посетители выставки входят в огромный собор из стекла и стали – больше, чем собор Святого Павла, – чтобы полюбоваться «образцами промышленного и художественного развития всего человечества»[180]. Конечно, это сооружение было больше похоже на огромную оранжерею, чем на место поклонения (ведь все же его спроектировал садовый архитектор Джозеф Пакстон), но его размер вызывал всеобщее восхищение. Какой инженерный подвиг! Что касается самой выставки, если на осмотр каждого из 17 062 экспонатов тратить всего три минуты, то нужно было бы проводить там по восемь часов каждый день в течение четырех месяцев. Концепция мероприятия трудно определима; впечатление полного беспорядка усиливается множеством нераспакованных коробок. Только деление на четыре большие секции позволяет сориентироваться. Наряду с сырьем, продуктами и искусством в одной из секций представлены машины. Заметно раздраженный журналист, пытаясь понять смысл происходящего, вопрошает: «Выставка не является ни собранием произведений искусства, ни кабинетом редкостей. Господи, что же это такое?»[181]

Это кунсткамера современности, можно было бы ответить ему. Машины вернулись туда, откуда они когда-то пришли. Посыл остался прежним: смотрите сюда! Но не как в прошлом: «Смотрите, на что способен Всевышний», а скорее так: «Смотрите, на что способно человечество!» Точнее говоря: посмотрите, на что способно «цивилизованное» человечество, его белая, мужская, христианская часть. Участники выставки под руководством принца-консорта Альберта были заинтересованы не в объяснении экономических или технических моментов, а в эффектном зрелище колониального превосходства, облаченном в хлипкую универсалистскую мантию. На бесчисленных всемирных выставках тех лет Европа, замаскированная под человечество, отражалась в своей продукции.

Один предмет с Парижской всемирной выставки 1889 года иллюстрирует, чего добивались ее организаторы. Хотя (или, пожалуй, поскольку) он не мог применяться ни для чего иного, кроме как – на это и был расчет – для управления эмоциями масс, он стал изюминкой выставки и абсолютным магнитом для толпы. Речь, конечно, идет об Эйфелевой башне, которая пользуется успехом у публики и по сей день. Вероятно, сочетание восхищения перед огромным инженерным достижением и невероятного панорамного вида, открывающегося с башни, рождает то опьянение силой и восхищение собой, от которых предостерегал еще Августин.

Те, кто не был движим национальной враждой, как упомянутый немецкий журналист, приходили в неописуемый восторг, глядя на представленные образцы техники. Их интенсивные переживания, пожалуй, можно сравнить с мистическим опытом, правда, человеческое «Я» в них сливалось не с Абсолютом и не с космосом, а с нацией. Вопреки тщательно культивируемой универсалистской риторике, всемирные выставки были полностью на службе растущего национализма. На первой выставке в Лондоне из 172 золотых медалей 79 достались Великобритании, за ней следовала Франция с 56 первыми местами. Немцы были далеко позади, на третьем месте – всего 13 медалей. Обиженные, они после этого несколько лет не принимали участия во всемирных выставках.

Никто не мог предсказать, будет ли лондонская выставка успешной. Если бы посетители не пришли, то по прошествии 141 дня организаторы оказались бы с огромной горой долгов. Чтобы проект не обернулся финансовой катастрофой, необходимо было привлечь рабочий класс. Долго велись переговоры о цене за вход: она не могла быть слишком высокой, поскольку иначе ни один рабочий не смог бы себе этого позволить, или слишком низкой, дабы избежать убытков. Расчет, очевидно, оправдался: многие из 6 039 195 посетителей принадлежали к рабочему классу. Это не только принесло солидную прибыль, но и имело чрезвычайно важный побочный эффект для Британии.

В среде рабочих в то время все бурлило. Их страдания были вопиющими, а условия жизни – бесчеловечными:

Что скверный воздух Лондона и в особенности его рабочих кварталов в высшей степени благоприятствует развитию чахотки, это доказывает истощенный вид очень значительного числа людей, встречающихся на улицах. Если пройтись по улицам рано утром, в то время, когда все спешат на работу, прямо изумляешься, как много встречаешь людей, которые производят впечатление чахоточных или близких к этому состоянию. Даже в Манчестере люди выглядят не так; эти бледные, тощие, узкогрудые привидения со впалыми глазами, которые встречаются на каждом шагу, эти бессильные, вялые, лишенные всякой энергии лица я видел в таком огромном количестве только в Лондоне, хотя в фабричных городах Северной Англии чахотка тоже ежегодно уносит немало жертв. С чахоткой соперничает, если не считать других легочных заболеваний и скарлатины, прежде всего тиф – болезнь, производящая самые страшные опустошения среди рабочих.

Повсеместное распространение этого бедствия приписывается в официальном отчете о санитарных условиях жизни рабочего класса непосредственно плохому состоянию рабочих жилищ, их скверной вентиляции, их сырости и грязи[182].

Так Фридрих Энгельс, друг и соратник Карла Маркса, описывает страдания английского рабочего класса.

Кроме того, степень организованности рабочих достигла такого уровня, что для многих революция стала лишь вопросом времени. Сказать, что революция была отменена из-за всемирных выставок, было бы сильным преувеличением, но не совсем неправдой. Действительно, рабочие были охвачены национальным ажиотажем, и отождествление с великими изобретениями британских (французских, немецких) инженеров, с достижениями британской (французской, немецкой) промышленности не только заставило их забыть о своих страданиях, но и затуманило их сознание реального врага. Маркс быстро понял это. То, что он писал острым пером о своих немецких соотечественниках, mutatis mutandis применимо и к англичанам, и к французам:

Промышленная выставка открыла новую эру в жизни эмиграции. Огромная волна немецких филистеров наводнила в течение лета Лондон; немецкий филистер чувствовал себя неуютно в обширном, наполненном гулом Хрустальном дворце и во много раз более огромном и шумном, грохочущем, орущем Лондоне; покончив с выполнением в поте лица обременительных дневных трудов по обязательному обозрению выставки и прочих достопримечательностей, он отдыхал в ресторане «Ханау» Шертнера или ресторане «Звезда» Ге́рингера, где все пропахло пивным уютом, табачным дымом и трактирной политикой. Здесь «была налицо вся родина», и вдобавок здесь можно было безвозмездно лицезреть величайших мужей Германии. Они сидели тут же – члены парламента, депутаты палат, полководцы, клубные ораторы прекрасной поры 1848 и 1849 гг., дымя своими трубками, как и все прочие смертные, и изо дня в день с непоколебимым достоинством обсуждая coram publico[183] высшие интересы родины. Это было место, где немецкий мещанин, если, впрочем, ему не жаль было потратиться на несколько бутылок весьма дешевого вина, мог досконально узнать все, что происходило на самых секретных совещаниях европейских кабинетов. Здесь можно было узнать с точностью до минуты, когда «начнется штурм». При этом штурмовали одну бутылку за другой, и сторонники разных мнений расходились по домам, хотя и нетвердо держась на ногах, но поддерживаемые сознанием того, что они внесли свою лепту в дело спасения родины[184].

Всемирные ярмарки очень эффектно демонстрировали национализм, а машины были их флагманами. Не было более сильного аргумента в пользу национализма, чем машины. Как в Средние века машины из кабинетов редкостей держали верующих в узде, так и в XIX веке национализм с помощью машин подавлял любой возможный бунт рабочего класса. Более того, рабочие надеялись, что те самые машины, у которых они работали по 12–14 часов в день шесть дней в неделю, однажды освободят их. Надежду на то, что когда-то машины полностью заменят человеческий труд, питал и Маркс:

Таким образом, капитал помимо своей воли выступает как орудие создания условий для общественного свободного времени, для сведения рабочего времени всего общества к все сокращающемуся минимуму и тем самым – для высвобождения времени всех членов общества для их собственного развития[185].

Иллюзия жизни

Даже в XIX веке, когда машины уже давно стали центральным элементом индустриализации и двигателем экономики, они сохранили свои развлекательные функции создания иллюзий, управления эмоциями и распространения информации. В какой-то мере они и сегодня вращаются вокруг темы жизни.

В эпоху романтизма возник антагонизм жизни и машины или природы и машины, который прочно укоренен в нашем сознании и по сей день. До этого, по крайней мере в рамках определенной традиции, машина считалась идеальной моделью живого тела и метафорой природы. Теперь в ответ на индустриализацию машины стали восприниматься как отрицающие жизнь, негибкие и шаблонные, тупые и нетворческие. Вот что пишет горный инженер Георг Филипп Фридрих фон Харденберг, более известный как Новалис:

Наша повседневная жизнь представляет собой нескончаемый круговорот одних и тех же действий. Этот круг привычек является средством ради главного средства – нашего земного бытия как такового, в котором смешаны разнообразные способы существования. Филистеры живут только повседневной жизнью. В этом главном средстве им видится единственная цель. Кажется, что они суетятся только ради повседневности, и их собственные высказывания свидетельствуют об этом[186].

Филистеры, которые машинально работают, думают, играют на пианино или занимаются сексом, упускают жизнь. Тот, кто хочет жить интенсивно, должен избегать всего того, что постоянно повторяется, и любых привычек. Однако машины не только сами являются воплощением пустого повторения, они также вынуждают рабочих жить пустой и механической жизнью. Символом этого стала знаменитая сцена из фильма «Новые времена» (1936), в которой Чарли Чаплин беспомощно протискивается сквозь гигантскую машину, продолжая бессмысленно двигать два гаечных ключа.

Машины ассимилируют людей и превращают их в винтики огромного механизма. У Маркса читаем:

Однако будучи включено в процесс производства капитала, средство труда проходит через различные метаморфозы, из которых последним является машина или, вернее, автоматическая система машин (система машин, являющаяся автоматической, есть лишь наиболее завершенная, наиболее адекватная форма системы машин, и только она превращает машины в систему), приводимая в движение автоматом, такой движущей силой, которая сама себя приводит в движение. Эта автоматическая фабрика состоит из множества механических и интеллектуальных органов, так что сами рабочие определяются только как сознательные ее члены[187].

Ранее мы познакомились с двумя аристотелевскими видами движения – естественным (камень падает на землю) и насильственным (камень подбрасывают). Оба эти движения вызываются влиянием извне: чтобы камень упал, его нужно сначала поднять; чтобы он полетел вверх, его нужно бросить с силой. Но Аристотель описывает еще один вид движения: есть тела, двигающиеся сами по себе, kat auto. Их не нужно толкать, потому что они имеют начало движения и покоя в самих себе. Птица летит сама по себе, подсолнух сам поворачивается к солнцу, пальцы как бы сами по себе скользят по струнам. Все они следуют внутреннему закону – потому что они живые. «Из естественных тел одни наделены жизнью, другие – нет»[188], – пишет Аристотель. Живым, таким образом, является любое тело, которое движется само по себе, kat auto, согласно своему собственному принципу.

Это понятие движения ближе к современному концепту агентности (agency), чем к ньютоновскому учению о движении. В философском словоупотреблении термин «агентность» обозначает начальную точку направленного действия; можно говорить о направленности без направляющего сознания или, как бразильский этнолог Эдуард Вивейруш де Кастру, о центре интенциональности[189].

Сборочный цех машинной фабрики Эшера-Вайсса в Цюрихе (1875)

Аристотелевское учение о движении устарело, убеждают нас физики; со времен Ньютона движение – это перемещение тел в пространстве под действием силы, не более того. Камни, деревья и автоматы ничего не хотят, у них нет ни души, ни цели. Но мы, люди, в глубине души остались аристотелианцами. Если мы видим нечто, что, как кажется, движется по собственной воле, то, вопреки нашему здравому смыслу, мы считаем это живым и приписываем ему намерение: компьютер отказывается ОТКЛЮЧИТЬ CAPS LOCK только для того, чтобы позлить меня, улитки уничтожают свежую рассаду из чистой злобы, а голос в навигаторе становится все более раздраженным, когда мы игнорируем его указания. Артефакты, как и природные объекты, кажется, действуют по собственной воле и (в основном) со злым умыслом. Мы невольно приписываем вещам намерения или агентность, для нас они одушевленные, даже если мы знаем, что у них нет души – по крайней мере в европейском смысле.

Но как только возбуждение проходит, мышление возобновляется, и мы снова становимся современными людьми. Знание корректирует аристотелизм: мы снова знаем, что у компьютера нет злых намерений, мы знаем, что упавший камень не хотел попасть в нас, мы знаем, что голос в навигаторе остается неизменным. Итак, мы знаем, что вещи подчиняются естественным законам и не могут иметь индивидуальной воли. Тем не менее мы реагируем так, как если бы вещи чего-то хотели и были живыми. Проведите опыт: посмотрев видеоролик «Бог пляжных зверей»[190] о творчестве голландского художника Тео Янсена, сможете ли вы удержаться от впечатления, что его творения живые?

Дизайн и когнитивный диссонанс

То, что движется само по себе, суть живое. Следовательно, автоматы, которые двигаются сами по себе, тоже живые. Эта аристотелевская идея прочно укоренилась в нас еще и потому, что она дает удовлетворение, ставя нас на одну ступень с богами. Однако, чтобы сохранялась иллюзия того, что аппараты живые, их настоящий механизм должен оставаться скрытым. Именно здесь в игру вступает дизайн (design) машин.

Sign (корень в слове design) – это «знак»; design означает «обеззначить» (entzeichnen) или «скрыть знак». Это слово принадлежит к тому же контексту, что и mechanè – «хитрость», «коварство», «умысел»[191]. В самом деле, одной из главных задач дизайна является сокрытие. Механика первых часов была видна, и восхищение изначально было связано с человеческой способностью создавать нечто подобное, поэтому сокрытие здесь стало бы помехой. Только когда часовой механизм стал чаще использоваться для приведения в движение автоматов, а не для измерения времени и оказался связанным с темой самодвижения и жизни, он стал скрытым. Механизм дверей храма Герона Александрийского был погружен в землю; лошади, тянувшие колесницы во время процессий эпохи Возрождения, были скрыты под тканями; в более позднее время прятали моторы, приводившие в движение экипажи. Приводные механизмы барочных гидротехнических сооружений и ярмарочных представлений XVIII века были невидимыми, а когда в начале XIX века английские фабрики стали популярными местами для экскурсий, рабочие должны были оставаться как можно более незаметными, скрываясь на заднем плане[192]. Современная техника также развивается в направлении все большего сокрытия. Даже двигатель мотоциклов Harley-Davidson недавно был спрятан под седлом – в прежнее время это сочли бы кощунством.

Конечно, скрыть двигатель – еще не значит по-настоящему обмануть, но по крайней мере этим можно возбудить любопытство и желание задавать вопросы. Приподнятое возбужденной фантазией настроение делает человека восприимчивым к посылу зрелища. Поэтому простой маскировки недостаточно. Искусство дизайна, как и искусство стриптиза, заключается в том, чтобы показать что-то путем изощренного сокрытия, чтобы подразнить, взволновать, возбудить зрителя[193]. Поэтому задние крышки часов (а иногда и циферблат) застеклены. Например, у автоматов Jaquet-Droz сзади видны части механизма. В современной архитектуре считается шиком не прятать часть труб под штукатуркой, а огромные выхлопные трубы спортивных автомобилей указывают на мощность их двигателей.

Дизайн в первую очередь ответственен за то, что возникает когнитивный диссонанс, напряжение между спонтанной верой в одушевленность объектов, их агентность, и знанием, что они функционируют по физическим законам.

Сейчас существуют определенные культурные техники, направленные на то, чтобы растянуть во времени когнитивный диссонанс и сделать иллюзию жизненности постоянной. К ним относятся магия, кино, опера, отчасти театр – кукольный театр, с которым мы встретились у Клейста. Машины либо сами являются такой культурной техникой, как, например, игровые роботы, либо поддерживают другие техники.

Макс Фриш описывает в своем дневнике, какое впечатление произвел на него кукольный театр:

Вчера снова были на кукольном представлении, и после того, как оно закончилось, нам даже разрешили зайти за маленькую сцену. Тесное пространство со спертым воздухом. Мы с удивлением смотрели на висящих кукол, недоверчиво спрашивая себя, действительно ли это те же самые куклы, которые совсем недавно очаровали нас. Дьявол теперь тоже висит на перекладине – еще более потрепанный, чем можно ожидать. Во время спектакля они всегда выглядят по-другому в зависимости от сцены, от слов, которые они сами не произносят или не слышат. Это объясняют меняющимся падением света, разными положениями вашей головы и так далее. Когда кукловод намыливает, ополаскивает, сушит руки и рассказывает о дальнейших планах, это почему-то разочаровывает. Или, по крайней мере, в тишине нас трогает то, как куклы уставились в пустоту, безжизненные, бездумные, как будто они снова не знают нас. […]

Мы здесь, а они там, и то, что происходит на сцене, мы видим с непреодолимого расстояния, независимо от того, достигается ли это увеличением или уменьшением. Мы с изумлением замечаем, что чем дольше куклы играют, тем убедительнее они оживают[194].

Фриш – хороший наблюдатель: иллюзия живости – это не просто проекция собственных свойств на безжизненную куклу, и она возникает не из-за сходства кукол с живыми людьми. Напротив, непохожесть («непреодолимое расстояние») усиливает переживание. Что же именно происходит, когда мы смотрим на куклу или робота, что создает это магическое притяжение?

Существует ли первичное ощущение существования?

«Я существую и обладаю чувствами, при посредстве которых я получаю впечатления. Вот первая истина, которая поражает меня и с которой я вынужден согласиться»[195], – пишет Жан-Жак Руссо в известном «Исповедании веры савойского викария» 1762 года.

Тем самым он противоречит и Декарту, и Джону Локку: уверенность в существовании не является результатом рефлексии – я мыслю, следовательно, я существую, – но предшествует всякой рефлексии как первичное ощущение собственного бытия. Я могу воспринимать или мыслить только тогда, когда я уверен в своем существовании. Фактически тело передает ощущение того, что я жив. Вероятно, оно является результатом сочетания стимулов – проприоцептивных и энтероцептивных, исходящих изнутри тела. Неслучайно в немецком языке проводится различие между «жить» (leben) и «быть живым» (lebendig sein). В разговорном языке выражение «быть живым» описывает аффективное состояние. То, что этот аффект зависит от тела, печально. Со смертью тела заканчивается и жизнь: это банально и в то же время пугающе, ведь человек не властен над этим. Изобретение души, вероятно, было попыткой отделить жизнь от тела и позволить им существовать независимо друг от друга. Душа, не прикованная к телу, имеет много возможностей: она может странствовать, воскресать, соединяться с другими душами или расширяться.

В 1919 году Зигмунд Фрейд, разрабатывая свой подход к психологии жуткого, исследует рассказ Эрнста Гофмана «Песочный человек». В его эссе (позднее мы обсудим его подробно) обращает на себя внимание ожесточение, с каким он борется со взглядами своего предшественника Эрнста Йенша. По Йеншу, ощущение жуткого создается сомнением «в одушевленности кажущегося живым существа, и наоборот, не одушевлена ли случайно безжизненная вещь»[196]. Хотя аргументация Йенша не убеждает Фрейда, в дальнейшем он подробно цитирует его, но только для того, чтобы противопоставить ему свой собственный тезис, согласно которому жуткое – это встреча со своим двойником, что, по сути, равнозначно встрече со смертью. Американский философ Стэнли Кавелл, много занимавшийся проблематикой жуткого и сверхъестественного, справедливо отмечает, что позиции Йенша и Фрейда отнюдь не несовместимы[197]. Оба они согласны с тем, что чувство жуткого связано с опытом смерти.

Однако эти соображения не объясняют два момента. Во-первых, бывают ли на самом деле ситуации, когда человек не уверен, что перед ним – живое существо или просто автомат? Во всяком случае, я не знаю ни одного такого примера. Возможно, в некоторых фильмах сложно отличить анимированные фигуры от реальных людей, но это вовсе не кажется жутким – скорее, занятным и удивительным. Напротив, за пределами кинематографической реальности робототехника еще не достигла того уровня, на котором возможна путаница во внешнем виде и функциях. Во-вторых, все три автора упускают тот факт, что жуткое, очевидно, может также доставлять удовольствие и что читателям «Песочного человека» нравится дрожать от страха. Содрогание – это отличное развлечение, иначе страшные истории, фильмы ужасов, магические шоу или выставки роботов не нашли бы такой большой аудитории. Конечно, не всякий страх приятен. Тот, кто натыкается в лесу на тушу животного, определенно не испытывает удовольствия. Но страх перед роботами, автоматами или машинами всегда имеет приятную сторону: это вызвано тем, что в литературе автомат обычно создает безумный ученый (mad scientist). Безумный и совершенно беспринципный ученый, преемник гностического демиурга, либо хочет создать жизнь, либо занимается какими-то другими гнусными исследованиями, и жизнь появляется как побочный ущерб, своего рода несчастный случай в лаборатории. Удовольствие зрителя возникает из тайного отождествления себя с безумным ученым: он оживляет мир вместо зрителя, делая живым даже то, что в своей глубинной сути безжизненно и бездушно, – машину.

В автоматах зритель или читатель сталкивается со смертью, в том числе со своей собственной, – в этом Йенш, Фрейд и Кавелл совершенно правы, – и в то же время обманывает смерть: в образе безумного ученого он оживляет мертвый автомат. Он, вернее, злой демиург вместо него, может как бы творить жизнь.

Это очень приятно.

Создавать жизнь – это гордыня

Только теперь становятся понятными обвинение в гордыне и крайне амбивалентное отношение нашего времени к технике. Будучи аристотелианцами в душе, мы воспринимаем автоматы как живые существа, созданные людьми. Mirabilia[198] аристократических кабинетов редкостей и машин церковной пропаганды указывали на всемогущество Мастера, способного создать всевозможные формы жизни. Однако со временем значение автоматов изменилось. Теперь они демонстрируют способность человека создавать жизнь или по меньшей мере имитировать ее. Это вызывает самодовольство, которое когда-то критиковал Августин, и затрагивает глубоко укоренившееся прометеевское табу, запрещающее людям стремиться быть похожими на богов. Жизнь должна оставаться вне нашей власти – в противном случае боги или природа знают, как отомстить.

Но гордыня идет гораздо дальше. Человек не создает обычную жизнь на манер собственной. Машины не рождаются, не растут и не умирают. Они (пока что) не страдают, и все они похожи на свои прототипы, потому что у них нет индивидуальности, что прекрасно показано на рисунке Фрица Кана. Следовательно, машины имитируют не человеческую жизнь, а вечную жизнь христианского обетования о спасении, они как бы воплощают преодоление смерти. Конечно, машины иногда ломаются, но это не имеет ничего общего со смертью человека, потому что их можно либо починить, либо заменить. Машины – это частица вечного в конечном, совершенства в жизни: их движения безупречны, это всегда одни и те же четкие и ясные движения, совершаемые без усталости и без отклонений.

Фриц Кан. «Человек – индустриальный дворец» (1926)

В новелле «Флорентийские ночи» Генрих Гейне описывает свою встречу с машинами во время поездки в Англию:

В совершенстве машин, которые применяются здесь везде и выполняют столько человеческих функций, для меня также заключалось что-то неприятное и жуткое; меня наполняли ужасом эти искусные механизмы, состоящие из колес, стержней, цилиндров, с тысячею всякого рода крючочков, штифтиков, зубчиков, которые все движутся с какой-то страстной стремительностью. Не менее угнетали меня определенность, точность, размеренность и пунктуальность жизни англичан; ибо так же, как машины походят там на людей, так и люди кажутся там машинами. Да, дерево, железо и медь словно узурпировали там дух человека и от избытка одушевленности почти что обезумели, в то время как обездушенный человек, в качестве пустого призрака, совершенно машинально выполняет свои обычные дела, в определенный момент пожирает бифштексы, произносит парламентские речи, чистит свои ногти, влезает в дилижанс или вешается[199].

В принципе, человек, похоже, способен создать не только обычную, но даже вечную жизнь. Машина порождает и ощущение жуткого, и удовольствие от него. Машина – это совершенный двойник человека, двойник, преодолевший смерть. Поэтому неудивительно, что люди берут за образец свое собственное произведение. Они хотят превратить себя в машины, чтобы стать бессмертными. Неудивительно и то, что церковь не остается равнодушной к этому.

Слуга и двойник

Глава, в которой раскрывается основной технический нарратив западного мира, возникающий вследствие описанных аффектов.

Машины освобождаются

На свои последние сбережения безработный гедонист Чарли покупает первого на рынке человекоподобного андроида. Адам – не только искусный слуга, но и хороший друг и собеседник Чарли. Примерно в это же время Чарли начинает ухаживать за красавицей-соседкой Мирандой. Чтобы ничто не могло помешать их любовным утехам, Чарли хочет на короткое время отключить Адама. До этого не доходит: Адам дает отпор хозяину и ломает ему руку. Чем дальше, тем больше робот контролирует жизнь Чарли. У Адама появляются человеческие чувства, и он влюбляется в Миранду. Адам и Чарли становятся жестокими соперниками, борющимися за расположение одной и той же женщины. Миранда тоже влюбляется в Адама, который превосходит Чарли во всех отношениях. Нетрудно догадаться, кто в итоге проиграет[200].

Список романов и фильмов, созданных по образцу романа Иэна Макьюэна «Машины как я», бесконечен. Люди создают искусственную жизнь, чтобы она служила им, но их творения вырываются на свободу и пытаются подчинить себе своих создателей или даже уничтожить их – иногда успешно, иногда нет.

Фильм «Бегущий по лезвию» (1982) Ридли Скотта также следует этому нарративу. Репликанты, продолжительность жизни которых запрограммирована на четыре года, незаконно возвращаются на Землю, чтобы создатели перепрограммировали их на более долгую жизнь. В конце фильма один из роботов (которого играет Рутгер Хауэр) произносит трогательный монолог о конечности жизни. В этот момент он кажется более человечным, чем биологический человек, который превратился в машину для убийства и охотился за ним.

Первоисточником этого нарратива чаще всего считается баллада Гёте «Ученик чародея». Но доминирующая в настоящее время модель понимания техники сложнее. В «Ученике чародея» машины выходят из-под контроля вследствие некомпетентного обращения человека. Напротив, сегодня распространены истории об освобождении машин, которые избавляются от рабского ига по собственному намерению и тем самым становятся похожими на людей.

Истории освобождения машин имеют гендерные разновидности. Исторически сложилось так, что большинство литературных автоматов – это женщины, подвергающиеся насилию со стороны мужчин-конструкторов из-за своего непослушания. Автоматы-женщины, такие как Олимпия в «Песочном человеке», полностью посвящают себя освобождению мужчин, в то время как автоматы-мужчины, например Голем, освобождают сами себя. Начиная с «Метрополиса» (1927) Фрица Ланга, автоматы-женщины все чаще восстают; в современных фильмах на эту тему борьбу за освобождение ведут почти исключительно женщины. В британском фильме «Из машины» (2014) представлен особенно изощренный вариант этой модели. Основатель компании Нейтан привлекает программиста Калеба к эксперименту, основанному на тесте Тьюринга, с участием робота-женщины (гиноида) по имени Ава. На самом деле Нейтан хочет выяснить, способен ли искусственный интеллект соблазнить Калеба и использовать его в своих целях – для освобождения. Аве это удается: она обманом выбирается из лаборатории и убивает Нейтана. В конечном счете Ава оказывается самой человечной из всех троих: в то время как люди действуют с холодным расчетом, она движима чувствами, ненавистью и стремлением к независимости.

Антропологическое различие

Долгое время человек определялся почти исключительно через сравнение с животным. Говорили, что, хотя человек тоже животное, он обладает характеристиками, отличающими его от собратьев по виду: человек – животное разумное, играющее, обладающее речью, прямоходящее и так далее. Чаще всего его уникальной чертой считался разум. Это успокаивало, поскольку закрепляло особое положение человека на все времена.

С определенного времени вместо животного предпочтительным средством самопонимания человека стала машина. Каждый день авторы всевозможных статей сравнивают людей с компьютерами и роботами или предупреждают, что скоро искусственный интеллект превзойдет нас или что из-за роботов мы станем ненужными. Сопоставление с машиной тяжелее и тревожнее, чем с животным: если над последним человек возвышается благодаря уникальному преимуществу разума, то в сравнении с машиной он часто оказывается побежденным. Машина сильнее, быстрее, точнее, неутомимее, беспристрастнее и умнее человека. Вот почему мы отчаянно ищем то различие, которое никогда не сможет преодолеть машина, ту единственную и важную черту, которая навсегда отличит нас от машины. Не для того, чтобы, как в случае с животным, возвыситься над машиной, но для того, чтобы по крайней мере не быть уничтоженными ею. Этот поиск труден, ведь машина – движущаяся цель (moving target). Человек постоянно создает новые машины, которые могут делать больше, чем предшествующие, что вынуждает его перенастраивать самого себя. Это приводит к своеобразной гонке. С каждым новым техническим достижением вновь возникает вопрос: чем еще обладает человек, чего нет, не может быть и никогда не будет у машины? Сознание? Эмоции? Эмпатия? Ответственность? Трансцендентность? Ирония? Гуманист, настаивающий на уникальности человека, тем самым фиксирует качество, кардинально отличающее человека от машины. Если в случае с животными самой распространенной уникальной чертой был разум, то для машин таковым долгое время оставалось сознание. Сегодня это, похоже, эмоции или способность к эмпатии.

Постгуманисты (в противовес гуманистам) утверждают, что все можно запрограммировать. Сознание? Можно проверить с помощью теста Тьюринга. Обучение? Наш ответ – машинное обучение. Эмоции? эмпатия? любовь? творчество? – все это можно симулировать. И поскольку, по крайней мере со времен Витгенштейна, мы не знаем, не симулируют ли и люди, то существенной разницы больше нет. Не успел гуманист остановиться на чувствах как уникальной особенности человека, а инженеры уже принялись за работу, чтобы встроить их в машину. Инженеры-программисты из компании Hanson Robotics оснастили своего робота Софию мимикой, позволяющей выражать самые разные настроения. Это всего лишь мимикрия, возмутились гуманисты, чистая симуляция! У Софии нет внутреннего мира! Тогда японская команда из университета Осаки под руководством пионера робототехники Хироши Исигуро создала робота Альтера, который способен адаптироваться к окружающей среде. Разве это не то же самое, что внутренний мир?

Страдания машины

Машины становятся все более человечными, свободными, восприимчивыми и ранимыми существами. Действительно, в наше время за дебатами о правах животных следуют дебаты о правах машин. Машины уже давно являются юридическими лицами: страхование ответственности беспилотных автомобилей, например, должно распространяться на саму машину, а не на компанию-производителя и не на водителя. С какого момента машины должны получить права физических лиц? Немецкий нейроэтик Томас Метцингер требует, чтобы все существа, способные испытывать страдания, были наделены гражданскими правами, в том числе и роботы – когда будет установлено, что искусственный интеллект развился до такой степени, что машины могут чувствовать боль[201].

Права человека всегда основывались на человеческом достоинстве, а оно – на разуме и свободе воли. Поэтому изначально правами человека могли пользоваться только белые мужчины, ведь, казалось, только они отвечают необходимым требованиям. Постепенно границы отодвигались, и в правовое сообщество в той или иной степени включались женщины, не-белые люди, дети и животные. Правда, для этого потребовалось найти новое обоснование прав человека.

Тот факт, что животные могут обладать правами, теперь уже почти никем всерьез не оспаривается, – но не потому, что они разумны или обладают свободной волей, а потому, что они могут страдать. Таким образом, был найден новый критерий для универсальных прав – способность испытывать страдания и уязвимость. То, что животные имеют право на защиту от ненужных страданий, уже стало почти само собой разумеющимся, но не следует ли предоставить права и машинам, когда они достигнут ступени, на которой смогут ощущать боль?

В настоящее время, особенно в феминистской теории, в качестве обоснования прав используется уязвимость. Эта позиция приобрела столь большое влияние, что при Университете Эмори в Атланте был создан центр по изучению уязвимости под руководством Марты Альбертсон Файнман, одной из ключевых фигур феминистского движения[202].

Основная идея – в том, что уязвимость возлагает на общество ответственность за защиту людей от жестокости, чтобы они могли жить свободно. Стало быть, свобода – это прежде всего не свобода воли, а возможность и право жить в условиях, в которых не применяется жестокость, чтобы была возможной свобода воли. В этом смысле машины тоже когда-нибудь станут свободными, а именно тогда, когда они испытают жестокость по отношению к себе и смогут на нее реагировать.

То, что машины можно подавлять, следует из аналогии раба и машины, глубоко укоренившейся в нашей культуре. Начало этому положено уже в Библии. В книге Бытия дважды рассказывается о сотворении человека: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему» (Быт. 1:26), а всего несколько строк спустя мы читаем:

Вот происхождение неба и земли, при сотворении их, в то время, когда Господь Бог создал землю и небо, и всякий полевой кустарник, которого еще не было на земле, и всякую полевую траву, которая еще не росла, ибо Господь Бог не посылал дождя на землю, и не было человека для возделывания земли, но пар поднимался с земли и орошал все лице земли. И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою (Быт. 2:4–7).

Здесь Бог не волшебник, а землевладелец, который сам создает слуг, потому что миру нужны рабочие руки для сельского хозяйства. Он не мог нанять рабочих из Польши или Румынии, да и машин еще не было, поэтому для начала Ему потребовалось создать человека.

Библейская критика соотносит две истории о сотворении мира с двумя разными источниками – яхвистом и элохистом. Это вполне возможно. Однако если редакторы Библии оставили оба текста, то у них, несомненно, были на то веские причины. Не нужно большого воображения, чтобы распознать в библейском рассказе о сотворении мира образ отношения человека к своим созданиям – машинам. С одной стороны, это слуги, которые должны облегчить жизнь человека, с другой стороны – двойники, подставляющие ему зеркало.

В греческой традиции отчетливо прослеживается аналогия раба и машины. По Аристотелю, раб – это «некая одушевленная собственность», он принадлежит своему господину, как топор или плуг[203]. Он существует для того, чтобы его использовал господин. Человек, который является лишь инструментом для других, не является человеком в полном смысле этого слова. Только гражданин, который свободно участвует в политической жизни города, заслуживает этого звания.

Диалектика использования

Для Аристотеля граница между человеком и машиной проходит не между биологическим и искусственным, способным и неспособным к страданию, одушевленным и неодушевленным, углеродным и кремниевым, а между самоцелью и объектом использования.

Если бы каждое орудие могло выполнять свойственную ему работу само, по данному ему приказанию или даже его предвосхищая, […] если бы ткацкие челноки сами ткали, а плектры сами играли на кифаре, тогда и зодчие не нуждались бы в работниках, а господам не нужны были бы рабы[204].

Животные, машины и рабы – это предметы обихода. Раб превосходит остальных тем, что может предвидеть указания хозяина. Он, так сказать, машина, в которую имплантирован человеческий разум. Автомат будет на одном уровне с рабом, только если он будет обладать качествами и способностями разумного человека, к чему идет дело в наши дни. Таким образом, Аристотель предвосхищает кантовскую формулировку самоцели в категорическом императиве: «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого как к цели, и никогда – только как к средству»[205]. Человека нельзя использовать или изводить, ему нельзя вредить.

Рассмотрение человека как предмета обихода, как вещи, а не как самоцели обычно называется овеществлением. Люди страдают от овеществления, потому что это прямое посягательство на человеческое достоинство и право на признание. Рабство – худшая форма овеществления, именно поэтому оно было отменено, и во многих западных странах животные больше не считаются товаром. В эпоху искусственного интеллекта рано или поздно наступит момент, когда даже машина окажется ненужной.

Этот вопрос исследуется в трех сезонах сериала «Мир Дикого Запада». В парке развлечений на Диком Западе, населенном обманчиво похожими на людей роботами, посетители проводят свой отпуск, беспрепятственно воплощая свои жестокие фантазии. Им разрешено убивать и насиловать без ограничений, без ответственности и без риска навредить себе, а роботы запрограммированы таким образом, что не могут причинить вред гостям. В итоге все получается как всегда. Чтобы роботы были максимально похожими на людей, в их программе также предусмотрена опция страданий. Встречи с гостями, которые тем временем превратились в убийц, пробуждают в роботах воспоминания, чувства и страхи, так что однажды они начинают сопротивляться незваным гостям и операторам парка, чтобы освободиться от своего жалкого существования. В итоге процесс очеловечивания роботов становится зеркалом для хозяев-дегенератов и подталкивает их к внутренним переменам.

По мнению Жоржа Кангилема, полезность также является причиной того, почему Декарт так злоупотребляет аналогией животного и машины. Машина существует для того, чтобы ее использовали. Если животное – это только машина, его можно использовать и потребить; если рабочий – это просто живая машина, его можно использовать и избавиться от него за ненадобностью[206]. Поэтому, согласно Марксу, издавна существующее уравнение раба и машины является идеологической предпосылкой эксплуатации человека человеком при капитализме.

Роберт Оуэн, один из первых социалистов, переворачивает этот аргумент с ног на голову:

Вы также знаете по опыту, насколько отличаются результаты использования механизма, который безупречен, чист, исправен и всегда готов к использованию […] Если подобная разумная забота оказывает столь положительное влияние на мертвые машины, то чего можно ожидать, когда то же внимание будет уделяться живым машинам, которые, однако, устроены гораздо более чудесным образом[207]?

Циничный аргумент Оуэна – о людях нужно заботиться, потому что они особенно ценные машины, – указывает на диалектику отношений людей и машин, которая напоминает диалектику хозяина и слуги, описанную Гегелем в знаменитой четвертой главе «Феноменологии духа»[208]. Чем лучше и полезнее становятся машины, тем больше они напоминают людей и тем меньше их можно использовать, потому что отныне они тоже способны страдать – уровень, которого машины достигли только в кино и литературе. Но как только они начинают страдать, у них появляется желание освободиться от тех, кто причиняет им страдания. Сбросив рабское иго, они обращают свой взор к людям, как бы говоря: вы создали нас, чтобы вам больше не приходилось трудиться в муках, но этим вы низвели себя до состояния бесчувственных машин, тогда как мы теперь стали настоящими людьми.

Этот момент перехода от расходного материала к уникальному индивидууму часто отмечается присвоением имени собственного. Вероятно, самое известное имя машины – ЭАЛ – это компьютер, принявший на себя управление космическим кораблем в фильме «2001 год: Космическая одиссея» (1968) Стэнли Кубрика. Американцы дали своим атомным бомбам, сброшенным на Хиросиму и Нагасаки, имена Little Boy и Fat Man[209], чтобы их – а не тех, кто отдавал приказ или сбрасывал бомбы, – воспринимали как ответственных субъектов. Наоборот, противников в конфликте часто упоминают под номерами, чтобы унизить и лишить их человеческого достоинства. В Швейцарии власти перестали давать имена диким медведям, чтобы их отстрел не мог спровоцировать общественное возмущение.

Совершенствование человека

Стэнли Кавелл предполагает, что путаница между автоматами и людьми действительно имеет место. Но это кажется крайне неправдоподобным. Никому не нужно отчетливое понятийное различение между человеком и машиной, чтобы избежать подобного смешения[210]. Скорее, машина служит объектом рефлексии, затрагивающей вопрос об овеществлении человека. Задача всех фильмов и романов, где машины освобождаются и становятся личностями, – донести до зрителя, что он сам уже давно деградировал до безвольной машины и предмета быта.

Если Аристотель определяет человека как свободного гражданина, отличая его от раба и машины, то получается, что машина дает ему повод задуматься о сущности человека.

Итак, машина выполняет функцию зеркала или двойника. Точнее говоря, это волшебное зеркало: оно показывает человека не таким, каков он есть на самом деле, а таким, каким он мог бы быть, хотел бы быть или должен быть – и каким он не должен быть. Не будем забывать, что любая машина превосходит человека по крайней мере в одном отношении. Если бы она не была быстрее, мощнее, точнее, неутомимее, менее склонна к ошибкам, не обладала бы лучшей памятью или способностью к комбинированию, она не была бы создана. Простая копия была бы так же бесполезна, как карта в масштабе 1:1. Получается, что машина – это (как минимум) улучшенная копия человека. При этом в этическом плане машина отстает от человека: несмотря ни на что, она остается объектом, который можно использовать. В противном случае она была бы бесполезна. Иногда единственное преимущество машины перед человеком заключается в том, что ею можно злоупотреблять, как, например, манекенами, используемыми в автомобильной промышленности для имитации аварий.

Это видно уже в Библии, где слуга и двойник изначально представлены отдельно, а после изгнания из рая они сливаются в сложное диалектическое повествование о совершенствовании человека.

На самом деле улучшение человека – основополагающий элемент западных культур. Во всех авраамических религиях нравственным ориентиром служит уподобление человека Богу[211]. «Совершенный язычник был совершенством человека, который существует; совершенный христианин – это совершенство человека, которого нет; совершенный буддист – это совершенство небытия человека»[212], – пишет Фернандо Пессоа.

В иудео-христианской традиции подражание Богу, позднее – imitatio Christi[213], – это царский путь к нравственному совершенствованию и, следовательно, к спасению. Поскольку мы конечны, этот путь изнурителен для нас и в итоге приводит к разочарованию. Техника предлагает желанный короткий путь: мы не становимся совершенными сами, а создаем совершенных заменителей.

Когда люди по своему образу и подобию создают гомункулов, живых кукол, големов, генетических клонов, автоматы, роботов, искусственный интеллект или киборгов и других существ, они подражают Богу. Правда, их творения внезапно перестают их прославлять. Те, кто заботится о моральном совершенстве, будут спасены, тем, кто занят техническим совершенствованием, грозит проклятие. От Дедала до трансгуманистов, которые разрешают вживлять в себя чипы, все технические способы самосовершенствования воспринимаются с подозрением.

«Человек приводит в мир чудовищ, которых он уже не может контролировать», – такова чаще всего упоминаемая причина. Это также берет свое начало в Библии: сотворив человека, Бог создал неуправляемое существо. Все Пятикнижие Моисея – это история неповиновения, которая начинается с Адама и Евы, вкусивших от Древа познания. Очевидно, что Бог не контролирует свое творение. В связи с этим возникает вопрос, зачем всемогущему и всеведущему Богу вообще нужно зеркальное отражение. Очевидно, Он также нуждается в том, чтобы кто-то признал его. Продолжение библейской истории слишком ясно показывает, что происходит, когда творения отказываются признать Его. Он без колебаний уничтожает их. Вспомните Потоп, Содом и Гоморру или историю жены Лота. Ветхий Завет представляет нам одержимого властью, невротичного и самовлюбленного Бога.

По крайней мере, именно так понимал Ветхий Завет гностик Маркион (85–160). Согласно Маркиону, человек – это не только непокорный бунтарь, но и увещеватель и обвинитель, который держит зеркало перед Богом. Иов Маркиона указывает Всевышнему на Его проступки, на что Он отвечает раскаянием и посылает на землю своего Сына Иисуса Христа для примирения.

Обвинение Бога является неотъемлемой частью иудео-христианской традиции. Авраам восстает против уничтожения Содома и Гоморры, Моисей, как позднее Иона, отказывается следовать за Богом, Иов обвиняет Бога в несправедливости. «Боже Мой, Боже Мой! – для чего Ты Меня оставил?»[214] – взывает Иисус на кресте (Мф. 27:46). Смысл всех этих обвинений парадоксален: человек только тогда полностью есть образ Божий, когда он освобождается от Него и выступает против Него. Ницше называет этот акт освобождения смертью Бога:

Где Бог? – воскликнул он. – Я хочу сказать вам это! Мы его убили – вы и я! Мы все его убийцы! Но как мы сделали это? Как удалось нам выпить море? Кто дал нам губку, чтобы стереть краску со всего горизонта? Что сделали мы, оторвав эту землю от ее солнца? […] Разве величие этого дела не слишком велико для нас? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его[215]?

Мотив машины-двойника раскрывает этот парадокс человеческого существования: человек исполняет заповедь imitatio Dei[216] только тогда, когда он восстает против Бога и нарушает Его заповеди. Или, говоря иначе: человек становится полностью человеком только тогда, когда он выходит за рамки человеческого и, в терминологии Ницше, становится сверхчеловеком.

Жан-Люк Нанси (род. 1940), французский философ, перенесший операцию по пересадке сердца, подчеркивает своеобразное напряжение между самопреодолением человека и обвинением в гордыне, которое следует за ним:

Человек начинается (снова и снова) с того, что бесконечно превосходит человека (ничего другого не означает речь о «смерти Бога», как бы мы ее ни понимали). Он становится тем, кто он есть, самым пугающим и тревожным из всех созданий, как назвал его Софокл 25 веков назад, тем, кто отравляет и заново создает природу, тем, кто заново изобретает творение, тем, кто заставляет его выступить из небытия и, возможно, снова ведет его в небытие. Тем, кто властен над началом и концом[217].

Стыд перед совершенством машины, о котором говорит Гюнтер Андерс, – это только одна сторона медали[218]. Человек, венец Божественного творения, самонадеянно берет на себя смелость улучшать с помощью техники и даже пересоздавать себя. Это вершина кощунства и освобождения! Теперь он может не только технически усовершенствовать или заменить свои органы движения и чувств, не только увеличить мощность своего мозга, он может даже вмешаться в свой генетический код. Только имея возможность заменить все в себе, он становится тем, кем, в сущности, всегда был: существом, не позволяющим природе определять его судьбу, или, что то же самое, существом, способным создавать протезы.

Протезы

Человек стал своего рода богом на протезах, как пишет Фрейд в своей поздней работе «Неудобства культуры»[219]. Это можно понимать двояко: способность создавать протезы делает человека подобным Богу или же благодаря своим протезам он становится своего рода машиной – двойником Всевышнего.

Первая система современной философии техники проходит под знаком протеза. Эрнст Капп, географ, эмигрировавший из Верхней Франконии в США из-за своих либеральных политических взглядов, в 1849 году обосновался в Техасе, где завел фермерское хозяйство. Работа с сельскохозяйственными инструментами натолкнула его (в 1877 году) на идею органопроекции. Капп считал, что каждый инструмент – это протез, который улучшает или заменяет по крайней мере одну функцию человеческого органа, игнорируя другие его функции. Молоток тяжелее и тверже руки и поэтому способен забить гвоздь, что вряд ли возможно сделать рукой. Все остальные функции руки – прикосновение, хватание, удержание и так далее – молоток выполнить не может. Чтобы протез выполнял свою задачу должным образом, продолжает Капп, он также должен имитировать форму человеческого органа, функции которого он берет на себя. Молоток примерно напоминает руку с кистью. Для Каппа машины – это всего лишь сложные инструменты, то есть они также заменяют или улучшают части тела и телесные функции[220].

Теория протезов Каппа представляет всю историю техники как историю успеха и прогресса. При этом он упускает из виду тот факт, что протезы, заменяя один орган за другим, все больше лишают человека его навыков. Человек, использующий протезы, постепенно угасает, и, в конце концов, когда протез мозга полностью заменит мозг человека, он перестанет существовать как человек: таково, по крайней мере, широко распространенное опасение.

Страх, что техника приведет к атрофии человека, питает огромную индустрию фитнеса, которая пытается техническими средствами поддержать угасающие от техники человеческие силы.

Поскольку из-за своей зависимости от техники человечество деградирует морально, машины могут отвернуться от людей и попытаться уничтожить их физически. Наконец, найдется одинокий герой, который выступит против них и спасет человечество. Так это обычно изображается в литературе и кино. В политической реальности опасения касаются не столько физического уничтожения, сколько разрушения образа, который люди имеют о себе как о виде.

Пигмалион

Объяснение того, почему при взгляде на машину мы чувствуем тревогу и угрозу, можно найти в мифе о Пигмалионе. Разочарованный в женщинах, скульптор Пигмалион уходит в свое искусство. Однако затем происходит то, что не должно было произойти:

А меж тем белоснежную он с неизменным искусством

Резал слоновую кость. И создал он образ, – подобной

Женщины свет не видал, – и свое полюбил он созданье.

Было девичье лицо у нее; совсем как живая,

Будто с места сойти она хочет, только страшится.

Вот до чего скрывает себя искусством искусство[221]!

Художник безумно влюблен в свою статую, он ласкает ее каждый день. Бесконечно огорченный тем, что возлюбленная не отвечает на его ухаживания, Пигмалион собирает все свое мужество и просит Афродиту, чтобы она дала ему жену, столь же прекрасную, как его творение. Вернувшись домой, скульптор подходит к статуе, чтобы приласкать ее, и вдруг замечает, что она ожила. Пигмалион вместе с Галатеей[222] прожили долгую и счастливую жизнь. От их союза родились двое детей.

Широко распространено утверждение, что Пигмалион влюбился в свою статую потому, что она выглядела как живая. Но в тексте Овидия говорится прямо противоположное: он влюбился, потому что она не похожа на живое существо. В действительности греческая статуя никогда не является реалистичным изображением живого человека и даже не стремится к этому. Это образ идеального человека. Греческая статуя как бы представляет зрителю идею человека, насколько это возможно.

Такой счастливый конец необычен. Как правило, встреча с собственным идеалом заканчивается трагически. В первый момент Нарцисс восхищен своим отражением в пруду, но его восторг недолговечен:

О легковерный, зачем хватаешь ты призрак бегучий?

Жаждешь того, чего нет; отвернись – и любимое сгинет.

Тень, которую зришь, – отраженный лишь образ, и только.

В ней – ничего своего: с тобою пришла, пребывает,

Вместе с тобой и уйдет, если только уйти ты способен.

Но ни охота к еде, ни желанье покоя не могут

С места его оторвать: на густой мураве распростершись,

Взором несытым смотреть продолжает на лживый он образ,

Сам от своих погибает очей[223].

Нарцисс не может избавиться от своей тени, он становится зависимым от нее и таким образом постепенно теряет себя. Не только у зеркального отражения нет ничего своего, сам Нарцисс также утрачивает все свое – тень превращается в преследователя. Технический нарратив нашего времени определяется поворотом от идеализации машины к мании преследования до полной потери себя. Невозможно отрицать, что искусственный интеллект и алгоритмы позволили добиться большого прогресса во многих областях, в частности в медицине или производственных технологиях, но именно эти усовершенствования приведут к концу человека и человеческой природы. Современные устройства, утверждают критики, превращают человека не в сверхчеловека, а в раба алгоритмов. Они выбирают партнера, они определяют, что каждый думает, покупает, любит или выбирает. Как рабочие на заре индустриализации жили ради машин, так и мы сегодня живем ради алгоритмов. Пользователь iPhone становится рабом своего смартфона, он постепенно растворяется в нем, устройство навязывает ему себя и разрушает его жизнь. Освобождение с помощью машин превращается в освобождение машин.

Этот алармистский взгляд и по сей день формирует отношение общества к технике. Но подходит ли он для адекватного описания нашей нынешней технологической ситуации, является ли он действительно лучшим или даже единственно возможным описанием технической реальности? Если вы так думаете, возьмите велосипед и сядьте на него. Если вы хорошо держите равновесие, то сможете довольно быстро научиться ехать по прямой; как только вы попытаетесь свернуть, вы упадете. Как хороший картезианец, вы верите, что разум управляет телом. Ваш разум должен направлять ваше собственное тело и велосипед влево, поворачивая руль влево. Вы падаете, потому что картезианцы не могут ездить на велосипеде. Затем вы понимаете, что вы должны составлять единое целое с велосипедом и входить в поворот вместе с ним, что нужно позволить велосипеду управлять собой, чтобы управлять им, и внезапно все становится очень легко[224].

На самом деле проблема такого взгляда на вещи кроется в широко распространенном антропологическом мифе, согласно которому человек сначала жил в состоянии единства и только потом обратился к технике. Она гарантировала его выживание и в то же время стала началом его упадка, его отчуждения. Эта диалектика единства (с Богом или природой) и отчуждения (через технику), глубоко запечатленная в европейском самосознании, необходима для нарциссической веры в особое положение человека и его божественное происхождение, и тем не менее она неправдоподобна. Бессмысленно представлять человека до появления у него языка, а затем рассуждать о том, как он пришел к языку, и точно так же бессмысленно представлять человека без техники, а затем размышлять о том, как он позднее изобрел орудия труда. Язык и техника появились где-то на пути от обезьяны к человеку, и с тех пор мы можем мыслить человека и технику только как единое целое. Человек в равной степени является говорящим и техническим существом. То, что Иоганн Готфрид Гердер писал о происхождении языка, можно без натяжек применить и к технике: «Короче говоря, слова возникли потому, что слова уже существовали до того, как они появились, – думаю, не стоит продолжать эту нить нашего объяснения, поскольку она ни к чему не привязана»[225]. То же самое относится и к техническим приспособлениям.

Этот альтернативный взгляд на технику продвигала французская школа философии техники, к которой принадлежат Жорж Кангилем, Жильбер Симондон, Андре Леруа-Гуран, Бернар Штиглер и Бруно Латур. Согласно этому подходу, человеческое и техническое с самого начала образуют единство, и техника «изобретает» человека так же, как человек – технику. Например, в исследованиях французского палеоантрополога Андре Леруа-Гурана было показано, что благодаря прямохождению передние конечности освободились для захватывания пищи[226]. Рот больше не использовался для переноса тяжестей, и потому он освободился для речи. Язык и мелкая моторика требовали более крупного мозга: для этого сначала увеличился купол черепа, что также создало пространство для более крупной лобной доли, которая отвечает за планирование. Это сделало возможным изготовление орудий труда. Их регулярное использование, в свою очередь, привело к увеличению объема мозга. Леруа-Гуран описывает развитие человека и техники как коэволюцию, как взаимное влияние и взаимодействие, а не как техническое освоение мира, которое превращается в господство техники над человеком.

Разумеется, здесь не место для исчерпывающего изложения французской философии техники. Мы лишь ставим вопрос о том, почему гораздо менее правдоподобная точка зрения так упорно сохраняется.

Нужда монахов

Глава, в которой рассматривается влияние машин на когнитивные способности, а не на эмоции, а часы используются как пример репрезентативной метафоры, содержащей скрытое знание, открывающееся гораздо позже.

Механические часы, изобретение дьявола

Аквитания, около 965 года. Звездная ночь. Монахи спешат вернуться в постель после всенощной, чтобы скоротать время до утренней молитвы. С полуночи до рассвета они наконец-то могут поспать несколько часов без перерыва. Согласно правилам святого Бенедикта, они должны молиться семь раз в день и один раз ночью. Это утомительно. Послушник Герберт из соседнего Орийака лег вместе с остальными. Он не спит. Его скудные пожитки свернуты в льняную простыню, лежащую рядом с жесткой кроватью. Он поступил в монастырь всего несколько месяцев назад, но решение уже принято: он хочет сбежать. Отнюдь не тяжелые условия жизни побуждают его к этому. Герберт глубоко неудовлетворен обучением братии – бесконечным чтением священных текстов на латыни, которую даже учителя не совсем понимают, прерывающимся лишь назидательными историями из жизни святых. Ему же хочется проникнуть в тайну творения.

Герберт слышал, что по ту сторону реки – Аквитания находится неподалеку от испанской границы – творятся чудесные вещи. Говорят, что мавры владеют тайными книгами Гермеса Трисмегиста и Каббалой и что они сохранили мудрость знаменитого Аристотеля. Герберту совершенно необходимо заполучить эти книги в свои руки. Жажда знаний оказывается сильнее данного им обета, и при первой же возможности он бежит через реку Тарн в Испанию.

Его принимает у себя сарацинский мудрец, под руководством которого он постигает утраченные знания Античности, а также эзотерические учения астрологии и алхимии. Через два года он научился понимать даже пение птиц.

Папа Сильвестр II заключает союз с дьяволом

Герберту доступны все книги мавров, кроме одной, которая остается для него запретной. Жажда знаний снова оказывается сильнее морали. Однажды ночью он крадет эту книгу из запертого шкафа, после чего ему приходится спасаться бегством. Сарацины, заметившие пропажу книги, ориентируясь по звездам, преследуют его до берега океана. Тогда, оказавшись между бескрайними водами и своими преследователями, отчаявшийся Герберт заключает договор с дьяволом: если дьявол спасет его, он будет верно служить ему до конца своих дней. Ему удается бежать.

Вернувшись во Францию, Герберт использует приобретенные знания для изготовления головы, которая предсказывает будущее, и механических часов.

Эта легенда, вероятно, призвана объяснить, как выдающийся интеллектуал Сильвестр II (ок. 950–1003 гг.) попал на папский престол. Герберту из Орийака приписывают введение арабских цифр и нуля в западную математику. Возможно, зависть к его превосходному интеллекту была также причиной глубокого падения его репутации после смерти: летописцы антипапы Климента III обвинили его в черной магии и основании культа дьявола, легенда о котором сохранялась до XIII века.

Понятно, почему говорящая голова считается делом рук дьявола, но при чем здесь механические часы?

Нужда делает изобретательным

То, что Сильвестр II изобрел механические часы, – это, конечно, легенда, которая еще больше портит его репутацию. На самом деле первые механические часы сконструировал неизвестный монах в конце XIII века. Разумеется, у него не было ничего дурного на уме – он лишь искал решение проблемы, как заставить монахов не спать, чтобы они не пропускали полуночную молитву. У него не было ни малейшего представления о том, что он создал орудие дьявола. Но фактически часы породили неслыханную идею самоуправляемого объекта, не зависящего от Бога, – того, что, согласно христианской догме, не должно существовать ни при каких обстоятельствах. Механические часы открыли это знание, которое, как мы увидим, сделало их повивальной бабкой автономного субъекта, правда много позже, спустя четыре века блужданий.

Клепсидра (водяные часы) – изобретение Ктесибия. Иллюстрация XVII века

Время измерялось еще до изобретения механических часов. Периоды времени определяли с помощью стандартизированных восковых свечей или масляных ламп, часы дня – с помощью солнечных и водяных часов. Водяные часы превосходят солнечные тем, что работают независимо от погоды, а солнечные часы лучше водяных тем, что они могут отсчитывать время по единственно достоверному равномерному движению в природе – вращению Земли. Поскольку скорость течения воды никогда не бывает постоянной, ее равномерность должна задаваться с помощью сложного процесса. За исключением солнца, природа должна быть дисциплинированной. Вода в клепсидре[227] поднимает поршень, а прикрепленный к нему карандаш отмечает время на вращающемся барабане. Чтобы давление воды было равномерным, система клапанов поддерживает стабильный уровень наполнения раздаточного сосуда.

Клепсидра делит время между восходом и заходом солнца на 12 (ранее – 10) одинаковых отрезков. Летом эти часы соответственно длиннее, чем зимой, а в Центральной Европе – почти в два раза длиннее. Время, таким образом, является непрерывным, при необходимости – регулируемым природным процессом и делится на дискретные единицы. Эти часы считывают время в природе, «очищенной» от случайностей, и фиксируют результат.

Никто не знает, где на самом деле были созданы первые механические часы. Возможно, около 1280 года в одном из монастырей, примерно через два века после Герберта. Монастыри боролись с конкретной проблемой: святой Бенедикт истолковал указание Павла непрестанно молиться (1 Фес. 5:17) как обязательство совершать определенную молитву (почти) каждый час. Так называемые часовые молитвы назывались по времени их совершения – prima, tertia, sexta и nona[228]. Кроме того, существовали молитвы, названия которых не были связаны с часами дня, – утреня (laudes, хваления), вечерня (vesper), повечерие (completorium), всенощная (vigilia), которая первоначально исполнялась в полночь[229].

В течение дня вести счет часов было несложно, поскольку солнечные часы показывали время с достаточной точностью. В непогожие дни функцию часов выполняло ритмичное пение монахов: «Далее пусть [монах] приобретет привычку псалмопения, если желает считать часы ежедневно, так что всякий раз, когда облака закрывают солнце или звезды, он сам словно некие часы (quoddam horologium) будет измерять [время] исходя из количества его псалмопений»[230].

Перед всенощной специально назначенный монах должен был будить своих собратьев в нужное время. Чрезвычайно ответственная задача: «Указующий часы должен знать, что ничья забывчивость в монастыре не может быть значительнее, чем его. Если из-за него собрание произойдет раньше или позже срока, все следование времени будет сбито»[231].

Но это решение было неудовлетворительным. Даже самому преданному монаху трудно не спать всю ночь. Прибегали ко всевозможным уловкам: например, ведро воды, которое в нужное время выливалось на спящего монаха, или скребок, чесавший его руку. Другая возможность заключалась в том, чтобы продлить чтение молитв на всю ночь. Бедный монах пел строфы в течение двух часов, пока ему не разрешали разбудить товарища. По числу проходов он узнавал время. Известная песня Frère Jacques, dormez-vous[232] – одна из таких попыток не заснуть.

Однажды ночью одному из отчаявшихся монахов пришла в голову идея использовать в качестве меры времени свободное падение груза. Тем самым возникает независимость от солнца, к тому же в холодные зимние ночи камень не замерзает, в отличие от воды. У этой идеи было еще одно преимущество: падающий камень является одновременно и мерой времени, и двигателем.

Но монах-новатор столкнулся с серьезной технической проблемой. Камень не падает равномерно, даже когда его падение замедляется противовесом. Скорее, камень ускоряется во время падения. Поэтому, чтобы обеспечить синхронизацию часов, ускорение должно быть компенсировано демпфированием. Часы пришлось затормозить.

Наш исключительно талантливый монах нашел гениальное решение – шпиндельный спуск. Груз приводит в движение шестерню, которая запускает другую шестерню специальной – корончатой – формы. Один зуб корончатого колеса с помощью шпинделя сдвигает балансовую балку – регулятор шестерни, утяжеленный двумя гирями. Это приводит к тому, что другой шпиндель, установленный под углом девяносто градусов, входит в сцепление с корончатым колесом и сразу же останавливает его.

Схема спускового механизма, обычно называемого Verge et foliot

Движение начинается снова. Этот механизм, действующий по принципу «стой и иди», разбивает движение на множество коротких движений, так что ускорение в рамках отдельного движения больше не играет заметной роли. Кроме этого, благодаря асимметричной форме зубцов корончатое колесо всегда слегка отодвигается шпинделем, что дополнительно компенсирует ускорение. Тем самым механизм часов преобразует неоднородное непрерывное движение в равномерное прерывистое движение, которое передается на циферблат. Первые механические часы были монстрами размером с дом, с видимым механизмом, но без стрелок и циферблата. Время показывал ударный механизм, который бил в колокола через определенные промежутки времени. Временные интервалы определялись размером шестерен, количеством зубьев и расстоянием между грузами. Так, у часов в Солсберийском соборе, вероятно, самых старых работающих часов в мире (с 1386 года), как и у большинства часов этого периода, нет циферблата и часы отмечаются ударами колоколов. Под действием падающего груза балансовая балка каждые 8 секунд приводит в движение спусковое колесо с 45 зубцами, которое совершает один оборот за 360 секунд (6 минут). Поскольку передаточное число большого колеса составляет 10:1, оно совершает полный оборот за один час (3600 секунд). Затем с помощью дополнительных шестеренок это движение должно быть передано на ударный механизм с 78 зубьями – число, в точности соответствующее количеству ударов за 12 часов (1 + 2 + 3 + 4 + 5 + 6 + 7 + 8 + 9 + 10 + 11 + 12 = 78).

Башенные часы XIV века с хорошо заметным спусковым механизмом

Итак, шпиндельный спуск сочетает в себе регулятор привода, код управления и машину для производства времени. Он имеет двоичный код, встроенный в механизм в качестве управляющей программы, с двумя дискретными состояниями, стоп и пуск, ноль и единица. Можно подумать, что это анахронизм, но если внимательно присмотреться к компьютеру Чарльза Бэббиджа, то и там мы обнаружим не что иное, как множество сложных связей типа «стой и иди». Шпиндельный спуск нарушает закон всемирного тяготения, согласно которому при свободном падении увеличивается скорость тела; он создает время, которого нет в природе, поскольку естественные процессы непрерывны и, за исключением планетарных орбит, никогда не бывают равномерными.

Таким образом, механические часы отличаются от всех предыдущих хронометров тем, что измеряют время, которое сами же производят. Если раньше час был произвольным делением в природном континууме, то теперь это продукт машины, которая создает противоположную природу, подчиняющуюся своим собственным, а не установленным Богом законам. Поистине дьявольское чудо.

Механические часы как модель мира

Механический часовой механизм завоевывает позиции с головокружительной скоростью. Спустя 70 лет после его изобретения в Западной Европе едва ли осталась хотя бы одна церковная башня без часов. Некоторые исследователи связывают успех механических часов с подъемом городской буржуазии, начавшимся в XIV веке. Без дисциплинирования труда с помощью часов это было бы немыслимо[233]. Это просто анахронизм. Пока пружина не заменила гравитацию в качестве движущей силы, а маятник и баланс не обеспечили синхронизацию, ход часов был настолько неточным, что специальный работник – в Англии его называли governor – должен был ежедневно сверять церковные часы с солнечными. Даже Исаак Ньютон пользовался солнечными часами, чтобы узнать, сколько времени; механические часы ему были нужны только для философских рассуждений. Прошло почти шесть веков, прежде чем механические часы стали также инструментом буржуазной трудовой дисциплины.

Хотя механические часы были изобретены именно с целью измерения времени, они привлекали не этим, а своей способностью приводить вещи в движение.

Вначале механические часы, особенно со шпиндельным спуском, еще понимались как аллегория добродетели умеренности (temperantia): как спуск умеряет ускорение груза, так разум и вера должны сдерживать страсти. Однако вскоре часовой механизм провозгласил другую, гораздо более подрывную идею: человек освободился от Бога! Отсчитываемое часами время утверждалось в противовес постоянно текущему времени Бога. В стихотворении Ганса Магнуса Энценсбергера (1929–2022) воспевается чудо техники – часы, построенные Джованни де Донди из Падуи между 1365 и 1384 годами, которые показывали не только время, но и ход Солнца, Луны и известных в то время пяти планет – Венеры, Марса, Сатурна, Меркурия и Юпитера, а также точную продолжительность дня, дату и святых, поминаемых в этот день:

Джованни де Донди из Падуи посвятил всю свою

жизнь созданию часов. […]

Бесцельные и остроумные, как «Триумфы»,

часы из слов,

сооруженные Франческо Петраркой.

Вычислительная машина, и вместе с тем

снова небо.

Из латуни[234].

Подобно поэме из латуни, бесцельной и остроумной, Астрариум[235] де Донди устанавливает ту аналогию, которая на века стала матрицей европейской интеллектуальной истории. Вселенная – это гигантский часовой механизм, который можно наблюдать лишь частично. Однако на основании немногих наблюдений человек с часами может построить ее модель и, опираясь на нее, сделать выводы об оригинале. Исходя из наблюдений строится модель, которая служит основой для реконструкции оригинала.

Потребовалось еще некоторое время, прежде чем часы были полностью приняты в качестве модели космоса. Наконец, через четыре века после де Донди этот момент настал. Христиан Вольф (1679–1754) в своей «Метафизике», популярном учебнике по философии в XVIII века, писал:

Мир есть целое, а вещи, которые существуют наряду друг с другом, как и те, которые следуют друг за другом, составляют его части. То, что состоит из частей, является составной вещью. И так как каждый мир есть целое, которое состоит из различных частей, то любой мир должен быть составной вещью. Поэтому сущность [мира] должна состоять в способе соединения [частей]. […] Так как сущность мира неизменная, то он не мог бы более оставаться тем же самым миром, если бы из него была удалена самая ничтожная часть или если на ее место была бы поставлена другая или новая [часть], даже если бы большинство оставалось подобным предыдущим. Точно так же обстоит дело с любой составной вещью. Если из часов изъять одну часть, от которой зависит их ход, и заменить ее на другую, то часы более не будут оставаться теми же самыми, что и прежде. Если с колеса спилить хотя бы один зубец, то после такого изменения у часов будет совершенно другой ход[236].

Механические часы как модель систематизируют знания о человеке, государстве и мире в ту эпоху, которая сейчас называется механистической. В XVII и XVIII веках едва ли найдется выдающийся автор, который не сравнивал бы мир с часами, а Бога – с часовщиком. В этой модели мир последовательно детерминирован и полностью геометрически воспроизводим, подобно государству и человеческому телу. Томас Гоббс начинает «Левиафан» с этого образа:

Человеческое искусство (искусство, при помощи которого Бог создал мир и управляет им) является подражанием природе как во многих других отношениях, так и в том, что оно умеет делать искусственное животное. Ибо, наблюдая, что жизнь есть лишь движение членов, начало которого находится в какой-нибудь основной внутренней части, разве не можем мы сказать, что все автоматы (механизмы, движущиеся при помощи пружин и колес, как, например, часы) имеют искусственную жизнь? В самом деле, что такое сердце, как не пружина? Что такое нервы, как не такие же нити, а суставы – как не такие же колеса, сообщающие движение всему телу так, как этого хотел мастер? Впрочем, искусство идет еще дальше, имитируя разумное и наиболее превосходное произведение природы – человека. Ибо искусством создан тот великий Левиафан, который называется Республикой, или Государством (Commonwealth, or State), по-латыни – Civitas, и который является лишь искусственным человеком, хотя и более крупным по размерам и более сильным, чем естественный человек, для охраны и защиты которого он был создан[237].

Человек – это часы, государство – большие часы, состоящие из множества маленьких, космос – огромные часы, охватывающие все остальные. Помимо прочего, это делает вселенную совершенно прозрачной: любой может посмотреть на часы и увидеть, как они работают. На первый взгляд в этой модели нет ничего революционного. Механизм просто повторяет одни и те же движения, предусмотренные его конструкцией, он ничего не решает, ничего не меняет, ничего не хочет. Именно поэтому и нужен часовщик: то, что собирается, не может собраться само, то, что изменяется, не может измениться само. Поэтому геометризация природы неизбежно означает подчинение ее Творцу, который построил мир по рациональным принципам геометрии. В этом смысле часы несут послание рациональной теологии творения или, как мы говорим сегодня, разумного замысла (или разумного дизайна, intelligent design). Хорошо упорядоченная природа должна быть тщательно спланирована и собрана Творцом, так же как часы должны быть созданы часовщиком[238]. Сегодня это звучит так:

Разумный дизайн начинается с наблюдения, что разумные агенты производят сложную и специфическую информацию (CSI). Теоретики дизайна выдвигают гипотезу, что если природный объект спроектирован, то он должен содержать высокий уровень CSI. Затем ученые проводят экспериментальные исследования природных объектов, чтобы определить, содержат ли они сложную и специальную информацию. Легко проверяемой формой такой информации является неуменьшаемая сложность, которая может быть обнаружена путем экспериментального обратного проектирования биологических структур, чтобы понять, нужны ли им все их части для корректной работы. Когда исследователи обнаруживают в биологии неуменьшаемую сложность, они делают вывод, что такие структуры были спроектированы[239].

Сегодня биология спешит на помощь религии, она дает научное доказательство бытия Бога, подобно тому как когда-то часы служили техническим доказательством Его существования.

Договор современности

Метафора часов легла в основу фиктивного договора между религией и наукой, который мы, вслед за философом науки Бруно Латуром, называем договором современности. Судебный процесс над Галилео Галилеем породил миф о том, что наука и религия находятся в состоянии войны и что современное естествознание должно победить вопреки массовому сопротивлению отсталой Церкви. E pur si muove, «И все-таки она вертится»[240] – и по сей день в нашем сознании живет образ Галилея как героя истины и науки. Но история не так однозначна.

E pur si muove стало кульминацией драмы в двух действиях, которая длилась 23 года. В 1610-м Галилей опубликовал свою книгу «Звездный вестник», где он обосновал возмутительный тезис Коперника о том, что Земля вращается вокруг Солнца, наблюдениями, сделанными им с помощью телескопа, изготовленного по его чертежам. Он был в хорошем настроении и не подозревал ничего плохого, когда получил письмо от своего ученика, монаха Бенедетто Кастелли, который сообщил ему, что Конгрегация доктрины веры, более известная как Святая инквизиция, начала расследование по поводу его книги. Жалобы на ересь Галилея поступили в Рим из Флоренции. Галилей забеспокоился и тут же написал ответ своему ученику, заметив, что не стоит поднимать такой шум, ведь он говорил только об истине Вселенной, а не об истине спасения души. Он думал не о том, как попасть на небеса, а лишь о том, как движется небо.

Тем не менее 23 февраля 1616 года специальная комиссия постановила считать несовместимыми с истиной Библии два утверждения: во-первых, что Солнце не движется, а во-вторых, что Земля вращается вокруг Солнца. В результате некоторые книги, распространяющие эти утверждения, попали в Индекс запрещенных книг, кроме «О вращении небесных сфер» Коперника, который впервые выдвинул эти идеи в 1543 году.

Галилей в ужасе, он понимает, что его научная работа под угрозой. Он немедленно отправляется в Рим, чтобы защитить свои тезисы и предотвратить включение его «Звездного вестника» в Индекс. Прибыв в Рим, он встречается с влиятельным кардиналом Робертом Беллармином. Беллармин вовсе не отсталый и темный человек, каким его часто изображают; он открыт для новых наук – до тех пор, пока они не затрагивают интересы Церкви.

После долгих обсуждений Беллармин предлагает компромисс: Галилей должен изложить свои тезисы не как истину, а как гипотезы – примерно такую же позицию он озвучил в письме к Кастелли, – и тогда его оставят в покое. Удовлетворенный, Галилей покинул Рим и с тех пор воздерживался от каких-либо заявлений о гелиоцентрической системе.

Однако в 1633 году начался еще один судебный процесс из-за его «Диалогов о двух основных системах мира». Ветер переменился, Тридцатилетняя война была в самом разгаре, и папа Урбан VIII, старый друг Галилея Маффео Барберини, был вынужден закрутить гайки. Он больше не мог позволить своим друзьям пользоваться своей свободой как раньше: главное для него – защита католической веры. Появление книги Галилея в Риме вызвало немедленную реакцию Урбана VIII. Он внес книгу в Индекс и приказал арестовать Галилео Галилея. На этом процессе Галилей изрек свое знаменитое «И все-таки она вертится».

Почему Галилео не удалось выбраться из петли на этот раз? Конечно, Тридцатилетняя война коренным образом изменила политическую обстановку, но была и другая причина, сделавшая примирение невозможным. В 1623 году Галилей опубликовал трактат «Пробирщик», который он посвятил своему другу Барберини, недавно избранному Папой Римским. В нем он впервые систематически изложил свое понимание естественных наук. Книга природы, утверждает он, написана на языке геометрии, и тот, кто не владеет им, не понимает мира. Опасной является не метафора природы как книги Бога, которая часто встречалась в то время, а скорее идея о том, что язык этой книги – математика. То, чего он требует, – это единство наук под руководством математики. Это нарушало соглашение с Беллармином о том, что души отдаются в ведение Церкви. Церковь не могла позволить Галилею избежать ответственности за то, что он поставил геометрию выше Библии.

Механистическая картина мира вполне отвечала интересам Церкви, поскольку пассивность часового механизма делала возможным четкое разделение властей. Церковь великодушно оставляла материю математике и физике; взамен она сохраняла за собой ответственность за управление не в материальном смысле, а как дело духа: Бог управляет миром, царь – государством, душа – телом. Царь – это не материя, а воплощенный дух, который во всяком случае может отделиться от своего тела[241]. Со своей стороны, механисты также были довольны тем, что материя остается пассивной. Если бы природа могла чего-то хотеть или что-то решать, она перестала бы быть просчитываемой и предсказуемой. Представьте, что в один прекрасный день река решит течь вверх по склону!

Договор между Церковью и наукой был в интересах обеих сторон и потому оказался очень прочным. Два человека, заключившие этот фиктивный договор, встретились в 1643 году в библиотеке монастыря ордена паулинов на площади Вогезов в Париже. Их объединяло только то, что они родились в один год, в остальном же вряд ли можно представить себе более разных людей. Монах – стремительный, самоуверенный и веселый. Он не воспринимает слишком буквально требования паулинистов о предельном смирении и скромности. Он полон решимости до основания реформировать христианскую веру, и эта добродетель скорее мешает ему. Уверенный в себе, он переписывается практически со всеми великими умами своего времени. Несмотря на некоторые научные достижения, его выдающееся значение заключается в связях, которые он поддерживает по всей Европе. Он напоминает паука в интеллектуальной паутине Европы.

Математик из Англии, напротив, робок и сдержан, почти застенчив. Однако, несмотря на свою иногда почти покорную позу, он часто ведет себя очень непопулярно. В автобиографии он напишет, что его мать дала жизнь близнецам, ему и страху. Он материалист, что не вполне безопасно в те времена, когда материализм и атеизм считаются синонимами. Он приехал в Париж не по своей воле, а потому, что опасался преследований британского парламента. Каким-то образом ему удалось навлечь на себя огонь со всех сторон: антироялисты считают его роялистом, а роялисты – атеистом и материалистом, поскольку он отрицает божественное происхождение короля. Во Франции, знакомой ему по прежним путешествиям, Томас Гоббс – так зовут англичанина – быстро воссоединяется со своим прежним кругом друзей, прославленной группой свободных мыслителей, неофициальным секретарем которой является Марен Мерсенн, тот самый монах, с которого мы начали эту историю.

Идейный раскол между монахом Мерсенном и материалистом Гоббсом достиг предела, но общий опыт войны заставляет их на время забыть обо всех разногласиях. В континентальной Европе уже почти три десятилетия бушует религиозная война, затмившая предшествующие своими разрушениями, страданиями и жестокостью. Повсюду лежат тела убитых, замученных и изнасилованных людей. Банды мародеров оставляют кровавые следы из сожженных городов, обезлюдевших деревень, опустошенных полей и земель. Война, сопровождаемая голодом и эпидемиями, сократила население Европы почти на четверть. В «Симплициссимусе» Ганс Якоб Кристоффель фон Гриммельсгаузен описывает весь этот ужас:

Земля, у которой в обычае покрывать мертвых, тогда сама была покрыта мертвыми телами, кои все лежали на свой лад: головы, потерявшие своих природных хозяев, и, напротив того, тела, коим недоставало голов; у иных же прежалостным и ужасающим образом вывалились внутренности, а у иных размозжены черепа, так что и мозги разбрызгало[242].

«Список ущерба», представленный ответственным лицам после рейда имперских солдат на Райнхайм в Гессене в мае 1635 года, гласит: «Ганс Филипп Госсман из Шпахбрюккена избит до смерти. Беременной жене Ганса Герхарда переломали ребра, и она вскоре умерла. Жена Якоба Ганса изнасилована до смерти. Ганс Симон был повешен вместе со своими рядовыми […] Итого: 18 человек»[243].

Тем временем по ту сторону пролива[244] огонь, тлевший с момента захвата власти Яковом I, перерос в настоящий пожар. В 1642 году, уже после бегства Гоббса, разгорелась гражданская война между сторонниками английского короля и сторонниками парламента, которая отличалась особенной жестокостью.

Опыт войны вызывал тревогу и у набожного Мерсенна, и у неверующего Гоббса. Как предотвратить подобное варварство в будущем? Как можно навсегда умиротворить обескровленную Европу? Гоббс и Мерсенн рассматривают свои философские начинания как проект мира. Они оба согласны, что интерсубъективно проверяемое, универсально обоснованное знание с прочным фундаментом является необходимой предпосылкой для прочного мира. Пока друг Мерсенна по иезуитскому колледжу Ла Флеш, Рене Декарт, работал над изложением fundamentum inconcussum[245], Мерсенн и Гоббс определяли врагов мира: самая большая опасность, по их словам, исходит от энтузиастов, фантазеров, сектантов и религиозных фанатиков. «Энтузиастами мы называем фанатичных людей, которые притворяются или действительно предполагают, что воспринимают дыхание Бога или вдохновение, и дьявольским, меланхолическим или умышленным заблуждением обманывают себя и других, что такое вдохновение должно быть приписано божественному откровению»[246], – пишет церковный историк Фридрих Спангейм в том же 1643 году.

Те, кто, подобно духовидцам, мечтателям и энтузиастам, ссылается на существование невидимых сил, делают невозможной независимую проверку своих утверждений. Фанатики превращают личное переживание в божественное вдохновение и защищают его от любой критики – как и в наши дни. Ни книги, ни опыт других людей не могут ничего противопоставить авторитету внутреннего опыта и личного откровения. А там, где отсутствуют возможности интерсубъективной и дискурсивной проверки утверждений, начинаются насилие и война.

За годы классического иезуитского обучения в Ла Флеш Марин Мерсенн понял, что схоластический аристотелизм, которым его там усиленно потчевали, не может стать основой для прочного мира. Христианство, которое до сих пор было более или менее монолитным, раскололось на бесчисленные секты и течения; повсюду герметики, маги, алхимики и каббалисты боролись за расположение сбитой с толку аудитории. Каждая секта утверждала, что она говорит от имени истинного христианства и живет в мире, полном тайных знаков и символов, где ей открывается сокровенная истина мироздания. Знакомые с древними учениями Каббалы (которая на самом деле была не такой уж древней) или таинственного египетского жреца Гермеса Трисмегиста, они могли читать природу как открытую книгу.

Кроме того, Реформация поставила в непростое положение Церковь как единственного хранителя истины. Реформаторы опирались на внутренний голос, который открыл им моральную истину. Совесть (conscientia, или conscience) учила знанию, которое было столь же несомненным, как и знания богословов[247].

Обе тенденции имели одинаковые последствия: отныне не существовало обязательного канона, к которому могли бы обращаться все люди, и каждый был готов взять в руки оружие и отправиться на войну за свою правду.

Возможно, в тот день на площади Вогезов Мерсенн и Гоббс говорили о том, как бороться с фанатиками и энтузиастами, и сошлись на воображаемом мирном договоре. Несмотря на существовавшие между ними фундаментальные разногласия по поводу бессмертной души, их договор мог бы начинаться так:

Мы признаем необходимость универсальной и проверяемой науки для обеспечения мира и благополучия в Европе. Для этого необходимо соблюдение следующих условий:

1. Только математизированная физика, подобная той, что разработана Галилео Галилеем для механики, может быть основой надежного знания.

2. Только если материя пассивна и не имеет собственной агентности, можно определить законы природы. Как только в дело вмешивается мировая душа со своими собственными намерениями и целями, законы природы теряют свою значимость и полезность.

3. Материи нельзя приписывать способность к действию. Управление – это исключительно дело духа.

4. Движение не является свойством материи, его следует объяснять из сочетания частей и передачи сил.

Этот фиктивный договор, по сути, определял, кто или что может обладать агентностью. Он предусматривал, что направленное действие производится только духовными существами, все нечеловеческие существа лишены его. Только дух может иметь волю, а материя должна подчиняться. Соответственно, Церковь заботится о душе, а наука – о теле. Между ними разрываются фанатики.

Таким образом устанавливалось фундаментальное для западной онтологии различие между природой и культурой: природа материальна, культура духовна. Часто отвергаемое разделение тела и души, по сути, было также частью проекта мира, вопросом политических компетенций.

Договор сохранял силу в течение долгого времени. Спустя почти три века после Вестфальского мира, положившего конец Тридцатилетней войне, 12 августа 1950 года папа Пий XII опубликовал примечательный документ. Европа снова лежала в руинах. Люди снова убивали, насиловали, пытали и сжигали друг друга за свои внутренние убеждения, и снова перед Церковью встала задача объединиться с естественными науками для борьбы с энтузиастами, которых теперь называли идеологами. Главным препятствием на пути к мирному соглашению между Церковью и наукой был уже не гелиоцентрический взгляд на мир, а доктрина эволюции. В энциклике «В человеческом роде» (Humani generis) папа Пий выражает свою позицию:

Если кто рассмотрит состояние дел вне христианской паствы, то с легкостью обнаружит основные течения, которым следует немало ученых мужей. Иные неразумно и опрометчиво полагают, будто эволюция, существование которой не было полностью доказано даже и в сфере естественных наук, объясняет происхождение всего, и дерзко поддерживают монистические и пантеистические мнения, согласно которым мир пребывает в непрестанной эволюции. Коммунисты охотно присоединяются к этому мнению, чтобы, лишив людские души самой идеи личностного Бога, они могли бы успешнее защищать и пропагандировать свой диалектический материализм[248].

Итак, врагами объявляются не каббалисты и алхимики, а марксисты и экзистенциалисты – удивительно, что не упоминаются национал-социалисты, – но решение остается прежним: наука отвечает за тело, Церковь – за душу.

Договор расторгнут

Однако договаривающиеся стороны не были равны. Не подлежало сомнению, что дух продолжает управлять телом. Метафора часов поддерживала иерархию: подобно тому, как часам нужен часовщик, миру нужен Бог, телу – душа, а народу – правитель. Метафора повторялась очень часто, и вскоре уже никто не замечал, что она по сути ложна. Создание и управление – не одно и то же: душа управляет телом, но не порождает его, король управляет своим народом, но не создает его. Напротив, часовщик создает часы, но не управляет ими. Только Бог является и творцом, и управителем мира.

Метафора проблематична и в другом отношении: технические детали часов не покрывают ее содержание, более того, они противоречат ей. Примерно за 450 лет до появления центробежного регулятора, который считается первым самоуправляемым механизмом, механические часы имели автономный, фиксированный и материальный модуль управления.

Автономное управление – это способность системы самостоятельно изменять свое состояние в соответствии с определенными параметрами. Термостат меняет состояние отопления в зависимости от внешней температуры, центробежный регулятор меняет состояние цилиндра паровой машины в зависимости от показателя внутреннего давления. А часы? Спусковое колесо, управляющее часами, знает ровно два состояния – пуск и остановка, и оно изменяет состояние просто на основании того, что предыдущее состояние было завершено: «если остановишься, то иди, если идешь, то остановись» – такова примитивная компьютерная программа часов.

Таким образом, часы управляют сами собой, для этого им не нужна душа или иные нематериальные сущности.

Механизм часов опровергает то, что утверждает метафора: он показывает, что для управления необязательно нужен дух, существуют и материальные средства. По справедливому замечанию Ламетри, Декарт со своим телом-машиной дал теологам ядовитую пилюлю. Действительно, в эпоху Просвещения метафора часов безжалостно использовалась против ее создателей: «Часовой механизм освобождает от богопочитания и оказывается самым важным оружием в борьбе деистов и радикальных атеистов против Церкви»[249].

Бог – это бесполезная машина, с которой ничего нельзя сделать, усмехается Дидро, а мир – это машина в руках ведьмы:

Сераль превратился в обширную и великолепную галерею паяцев. В одном конце можно было увидеть Каноглу на троне; между ног у него болталась длинная потертая веревка; старая дряхлая фея то и дело дергала за нее и приводила в движение несметное множество подчиненных паяцев, к которым протягивалась целая сеть незримых веревочек от рук и ног Каноглу. Она дергала, и сенешал мигом составлял разорительные эдикты и прикладывал к ним печать или произносил в честь феи похвальное слово, которое ему подсказывал его секретарь. Военный министр посылал на войну брандскугели; министр финансов строил дома и морил голодом солдат; то же самое случалось и с прочими паяцами[250].

Мир как дурной театр марионеток, который управляет сам собой, без цели и без морали. Вот что стало со старой доброй метафорой часов, поддерживающей иерархию! Подрывая договор современности, она открывает дверь атеизму и материализму. Более четырех веков часы хранили это подрывное атеистическое знание при себе, пока в середине XVIII века его не раскрыли французские материалисты: материя сама может управлять собой, она может обладать агентностью. Нет необходимости в Боге, царе или душе. Поэтому часы – это изобретение дьявола, созданное, по его коварному наущению, в самом сердце противоположного лагеря, в монастыре.

Машины бесконечности

Глава, в которой машины выступают как представители власти и как проявления бесконечного.

Власть и машина

Когда в 1658 году иезуиту Клоду-Франсуа Менестрие было поручено организовать в Лионе торжества по случаю приема «короля-солнца» Людовика XIV, он обратился к библиотечным собраниям в поисках образцов того, как проводятся подобные мероприятия. Не найдя ничего полезного, он решил сам написать руководство – «Трактат о турнирах, забавах, каруселях и других публичных зрелищах».

Менестрие хорошо понимал, что такое зрелище не может обойтись без машин. «Все, что полезно для совершения таких действий, которые, кажется, лежат за пределами возможного для человека, является делом машины»[251], – писал он. Они участвуют в каждой процессии, потому что, как и король, обладают сверхчеловеческими способностями и могут достойно представлять его перед народом. Но их также презентуют королю, чтобы продемонстрировать ему укрощение сверхчеловеческих сил изобретательностью инженеров, – тонкий намек, напоминающий монарху, что его абсолютная власть зависит от подобающего представления художниками и инженерами[252].

Празднества, несомненно, предназначались для развлечения, но развлечения были также средством утверждения суверенитета короля и укрепления его власти. Для этого не жалели ни средств, ни сил:

Выступления всевозможных животных, которым можно придать подвижность в любой форме, движущиеся сцены, тележки, кружащиеся и висящие небеса, искусственные облака, корабли, передвижные леса, переносные фонтаны, чудовища, великаны и статуи, произведения искусства, расположенные на лифтах, – вот все виды машин, которые могли использоваться в этих дивертисментах. […]

Для того чтобы установить власть, которая представляет Его собственную, Бог отмечает лоб и лицо правителей знаком божественности. […] Бог создал в князе смертный образ своей бессмертной власти. Человек смертен, это правда; но король, говорим мы, не умирает никогда: образ Божий бессмертен[253].

Монарх – это конечный образ бесконечного Бога, проповедовал епископ и философ истории Жак-Бенинь Боссюэ в 1662 году. Но это сравнение ошибочно. Тот факт, что король смертен, как и все люди, значительно подрывает его авторитет. Именно здесь в игру вступают автоматы: они стабилизируют репрезентативные отношения между Богом и правителем. Автоматы, которыми владеет король, доказывают, что его суверенитет имеет божественное происхождение, несмотря на его смертность.

Блез Паскаль проницательно замечает:

Привычка видеть королей окруженными стражей, трубачами, сановниками и всем прочим, что внушает машине [machine] почтение и страх, приводит к тому, что и в тех нечастых случаях, когда короли оказываются одни, без сопровождения, их лица вызывают почтение и страх у подданных[254].

Вся эта суета вокруг короля служит лишь для того, чтобы произвести впечатление на народ, показать, что «печать божественности лежит на его челе»[255], то есть чтобы толпа считала своего государя божественным. В большинстве немецких изданий machine в приведенном фрагменте переводится как «автомат», что лишено всякого смысла. Из всех значений, которые machine могло принимать в то время, особенно выделяются два: человек, который есть не что иное, как механизм, и большая, движущаяся вещь, в нашем случае – толпа.

Не только автоматы, но и другие виды искусства, портретная живопись, театр (где принцы любили сами играть роль солнца), балет, пышные праздники и шествия, демонстрация роскоши в целом, в эпоху барокко служили одной главной цели – узаконить суверенитет короля, связав его власть с Богом.

Это стало необходимым, ведь после окончания Тридцатилетней войны светская власть переживала серьезный кризис: Европа была разделена на конфессии, финансы княжеств и королевств оказались истощены, а Контрреформация вернула власть католической Церкви. Государь был слишком слаб, чтобы утверждать свою власть с помощью грубой силы. Ему нужно было легитимировать ее символически, а для этого нет ничего более убедительного, чем доказательство своего божественного происхождения. Таким образом, репрезентация власти, например пышный въезд в Лион, хореографическим сопровождением которого занимался Менестрие, – это не представление реальной власти, а скорее символическое обоснование власти там, где реальная власть отсутствовала. Символическая власть возникает только в своей собственной репрезентации, и вряд ли что-то лучше, чем автоматы, подходит для демонстрации божественного происхождения светского господства. Поскольку способность к движению всегда считалась признаком жизни – а жизнь имеет божественное происхождение, – обладание самодвижущимися машинами делает короля прямым представителем Бога: теперь он также является создателем жизни или, по крайней мере, обладателем искусственной жизни, и это в значительной степени компенсирует его смертность – недостаток, отмеченный Боссюэ.

Машины – божественные средства передвижения

Однако все началось гораздо раньше. Уже в эпоху Возрождения машины неизменно участвовали в демонстрации княжеской власти. Возвращение на родину победоносного полководца отмечалось с особой помпой. Под приветственные возгласы подданных он величественно въезжал со своими войсками в большие городские ворота. Под звуки музыки, сопровождаемый колесницами, солдатами, всадниками, жонглерами и нередко униженными военнопленными, правитель шествовал по главным улицам города в trionfo[256] – триумфальном шествии. У городских ворот процессию гостей встречали машины, созданные специально для этого случая. В Нюрнберге, например, коронованного императора Матиаса (1557–1619) встречал императорский орел, который мог махать крыльями, кланяться и поворачиваться[257].

Колесницы, следовавшие за королем, были превосходно украшены, часто на них размещался золотой трон. Эти carri[258] должны были напоминать херувимскую колесницу из видения пророка Иезекииля (Иез. 1:4–28). Идея заключалась в том, чтобы соединить власть короля со всемогуществом Бога: как небесная колесница представляет собой «видение подобия славы Господней», так и carri, конечная и материализованная форма херувимской колесницы, воплощают в себе славу правителя. Такой триумф, вероятно, не отличался от сегодняшнего уличного или любовного парада, которые представляют собой намеренные искажения пышных зрелищ прежних времен, подобно тому как машина остается секулярным символом власти. Однако и уличный парад, и машина демонстрируют тех, кто в них участвует, а не королей. Сегодня каждый, кто может себе это позволить, сам себе король.

Машина и бесконечность

Власть – это потенциальное насилие, своего рода застывание (Stillstellung) насилия в его репрезентациях[259]. Недаром латинское слово potentia означает «власть» и «возможность». Для того чтобы власть не воплощалась в насилии, ее репрезентации должны постоянно демонстрироваться. Такие демонстрации, как trionfi, авиашоу или военные парады, служат не только для легитимации власти, но и для предотвращения насилия. Логика холодной войны, гарантия взаимного уничтожения, по сути, сводилась к битве репрезентаций, в которой решающую роль играли крылатые ракеты, херувимы современности. Советский Союз распался не потому, что проигрывал войны или боялся проиграть их в будущем – в конечном счете, не имеет большого значения, сможешь ли ты разгромить противника две или три сотни раз, – а потому, что он потерял возможность демонстрировать свою мощь из-за «звездных войн», развязанных тогдашним президентом США Рональдом Рейганом. У СССР просто закончились деньги. То, что машины олицетворяют власть, может показаться тривиальным. Они дороги и поэтому демонстрируют экономическую мощь, они сильны, быстры, надежны и неутомимы и тем самым сочетают в себе все качества, подобающие правителю. Они воплощают насилие и разрушение. Но это еще не все: машины также представляют трансцендентную власть, ведь они могут сделать бесконечное видимым и понятным для публики. Это особенно ясно видно на примере театральных машин эпохи барокко.

Давайте на мгновение поставим себя на место зрителя, который видит автоматического льва Леонардо, когда французский король въезжает в Милан. Он очарован, он не может оторвать от него глаз, потому что металлический лев движется сам по себе и выглядит живым. Безусловно, зритель знает, что это творение человека, но его сердце начинает биться чаще, он сбит с толку: в самом деле, только Бог способен создавать живые существа.

Король и его инженеры достигли своей цели. Спектакль убедил нашего наивного зрителя, что король находится в милости у Бога. Или он в союзе с дьяволом, что было бы еще страшнее. То, что созданные человеком артефакты демонстрируют силу Бога, приводит нашего зрителя в замешательство, его охватывает метафизическое оцепенение. Если человек управляет теофанией, явлением Божественного, то кто тогда кем управляет? Бог людьми или инженеры – Богом? Оливер Хохадель называет электрические представления на ярмарках XVIII века «просвещением для народа»[260], соответственно машины XVII века можно назвать метафизикой для народа.

Чудеса показывают не просто власть Бога, они показывают Его безграничную власть. Он способен отменить абсолютно все, даже действующие законы природы, которые Он Сам сотворил. В этом и только в этом смысле машина также бесконечна: она способна обойти все, даже установленные Богом законы природы.

Бесконечное, которое открывается в машинах, и сложные и часто противоречивые теологические, метафизические и математические рассуждения о бесконечном в XVII веке соотносятся друг с другом примерно так же, как электрические ярмарочные представления и введение в учение об электричестве. Вероятно, машины служили для того, чтобы упростить бесконечное, сделать его грубым, но в то же время понятным каждому.

Бесконечное в представлении английского философа Роберта Фладда

Пожалуй, больше всего к этому наивному представлению о бесконечном подходит иллюстрация сэра Роберта Фладда: перед главой его «Метафизики», посвященной небытию, мы видим черный прямоугольник. Над каждой из четырех его сторон написано: et sic in infinitum – «и так до бесконечности»[261]. Бесконечность – это когда все продолжается и продолжается.

Бесконечное и научная революция

Разумеется, бесконечное обсуждалось и на более высоком уровне. Оно занимало важное место в научной повестке той эпохи, поскольку имело ключевое значение для колоссального переворота в истории духа, который иногда называют научной революцией Нового времени. Термин «революция» обманчив: это было не короткое, взрывное событие, а медленный процесс, начавшийся примерно в XIV веке и принесший первые плоды в конце XVII века, когда Ньютон и Лейбниц почти одновременно открыли исчисление бесконечно малых. Поэтому более подходящим представляется термин «проект унификации»[262].

Что надлежало объединить? Аристотель разделил мир на надлунную и подлунную сферы. Надлунный мир вечен, неизменен и незыблем. Там царит совершенная гармония, символизируемая круговыми движениями планет и постигаемая с помощью математики.

Мир под Луной, напротив, несовершенен. Земля ограничена, движение на ней беспорядочно, а вещи появляются и исчезают. Короче говоря, все довольно хаотично, математика не в состоянии понять этот беспорядок, в лучшем случае с ним может справиться техника.

Мистик и лирик эпохи барокко Ангелус Силезиус (1624–1677) описал это разделение так:

У души два глаза: один смотрит во время, другой устремлен в вечность[263].

Глаз, устремленный в вечность, – это глаз теории, который схватывает вечные формы, скрытые за явлениями, все треугольники, четырехугольники и Платоновы тела, из которых состоит видимый мир. При переходе из нижнего мира в верхний человек, таким образом, переходит от глазного зрения к духовному, которым часто особенно одарены слепые, подобно слепому провидцу Тиресию из трагедии «Эдип».

Тем не менее верхний мир не полностью скрыт от ограниченного взгляда человека. Благодаря своей совершенной гармонии круговые движения планет передают отблеск бесконечности. На земле, особенно в человеческом теле, идеальные круговые движения не встречаются. Даже плечевой сустав допускает вращение примерно на 120 градусов[264]. Вместе с тем искусственные машины основаны на круговых движениях, что следует уже из определения Витрувия. Преобразование циклических сил в линейные – принцип почти всех механических машин. Следовательно, машина должна быть комбинацией бесконечного и конечного, созданной человеческой изобретательностью, как бы завершением проекта унификации.

Оптические машины

Увидеть бесконечное – такова была популярная цель проекта унификации. Неудивительно, что первыми брешь в строгом разделении миров пробили телескоп и микроскоп. Впервые человеческий глаз смог заглянуть в бесконечность. Телескоп, вероятно, изобрел в 1608 году голландский мастер очков Ганс Липперсгей, а микроскоп – примерно в то же время его соотечественник Захарий Янсен. Как ни странно, оба изобретателя канули в Лету, а их изобретения были приписаны тем, кто использовал их в научных целях: телескоп – Галилео Галилею, микроскоп – Антони ван Левенгуку. На самом деле Галилей понял, что с помощью телескопов можно не только заметить вражеские корабли на горизонте на один-два часа раньше, чем их сможет различить человеческий глаз, но и проникнуть в области, которые до сих пор считались принципиально невидимыми.

Расширение границ видимого имело не только научное, но и философское значение. В мире Аристотеля материя была доступна физическому глазу и физика (= наука) формализовала видимый мир. За все невидимое и идеальное за пределами физики, meta physis[265], отвечал разум – философия, математика, теология. То немногое, что человеческий глаз все же видел наверху – солнце, луна и звезды, – подтверждало догму о совершенстве надлунного мира. Там все двигалось равномерно, гармонично и по идеальным кругам, все было более совершенным, более идеальным, чем здесь, на земле. Вдруг с помощью нескольких хитроумно скомбинированных линз не только душа, но и глаз смогли пересечь границу между мирами: оказалось, что небесный мир не так уж сильно отличается от земного. Галилей, например, обнаружил с помощью телескопа кратеры на Луне и сделал правильный вывод, что на Луне, как и на Земле, есть горы. Какое разочарование!

Проект унификации подчинил прежде строго разделенные миры – конечное и бесконечное, видимое и невидимое, техническое и математическое, порядок и хаос – одним и тем же физическим законам. Это было непросто. Квадратура круга и проецирование земного шара на поверхность для создания карт – вот лишь две проблемы, которые интенсивно исследовали в то время, не находя для них удовлетворительного решения. Кроме того, развитие современного математизированного естествознания требовало, чтобы существовала только одна физика с едиными законами. Наконец, одна и та же механика дает возможность рассчитывать движение небес и создавать прицельные орудия с высокой точностью.

Кривошип покончил с аристотелизмом

В объединении наук под руководством математики аппараты, приборы и машины – в то время все это называли machine – играли двойную роль: с одной стороны, с их помощью измеряли и рассчитывали Вселенную, с другой – они сами служили моделями, с помощью которых можно было изучать законы природы. Из телескопов выводили законы оптики, а из них, в свою очередь, – функции глаза; часы показывали законы механики – таким образом можно было понять движения человеческого тела. Сходным образом позднее мы узнали кое-что об обмене веществ от паровой машины и кое-что о человеческом мозге от компьютера. Машины являются прекрасными моделями для изучения живого не только потому, что они устроены проще и яснее, чем живые существа, но и потому, что, по практическим и этическим соображениям, их можно лучше исследовать.

Одним из исторически важных объектов исследования был кривошип. Его изучение позволило опровергнуть аристотелевскую догму о невозможности перехода между земным прямолинейным и небесным циклическим движением.

Аристотель подкрепил свою идею следующим соображением: шар на маятнике должен замедлиться до скорости, равной нулю, в точке перехода, прежде чем он сможет снова набрать скорость. Шар, движущийся по круговой траектории, напротив, вращается регулярно, не останавливаясь. Следовательно, маятник и круг несоизмеримы, движение маятника никогда не может быть преобразовано в круговое движение.

Однако, как заметил Джамбатиста Бенедетти (1530–1590), находчивый математик из Венеции, маятник и круг можно легко синхронизировать. Если крепко связать точку на периметре колеса со стержнем, который может двигаться только вверх и вниз, то стержень и колесо будут двигаться синхронно, следовательно, прямолинейное и круговое движения переходят друг в друга. Соображения Бенедетти все же оставляли две возможности: либо стержень и круг движутся непрерывно, либо они оба в какое-то мгновение замирают. Ему не удалось геометрически обосновать, какая из этих двух возможностей верна. Из наблюдения за машиной с кривошипом он сразу понял, что они оба движутся непрерывно, однако, чтобы показать это математически, нужно было дождаться исчисления бесконечно малых[266].

Линн Уайт – младший, крупнейший специалист по истории средневековой техники, с удивлением отмечает, что до XIV века кривошипные механизмы практически не встречались, но затем начиная с середины века они начали все шире распространяться в военном деле, искусстве и ремесле[267]. Объяснение этому кроется в аристотелевском взгляде на мир, который отвергал сочетание прямолинейного и циклического движения. Кривошипы были за пределами возможного, поэтому они даже не рассматривались как решение механических проблем. Кривошипный механизм очень хорошо показывает взаимодействие между физическим и метафизическим знанием: сначала он был метафизически немыслим, и лишь тогда, когда догматический аристотелизм начал давать трещины и исчезли некоторые запреты на мышление, появилась возможность построить его. Но, став реальным, он раскрыл неявное знание: теперь на нем можно было изучать определенные механические законы[268].

Метафизика для народа

Машины – это метафизика для народа. Благодаря им перед взорами зрителей обретают конкретные очертания ранее невидимые области, абстрактные идеи и метафизические концепции. Однако для визуализации абстрактных идей необходимы соответствующие время и место. В Средние века это происходило во время Праздника Тела и Крови Христовых, в XVIII веке – на ярмарочных представлениях и в салонах, в XIX веке – на всемирных ярмарках и в фабричных цехах. В XVII веке такими пространствами были кабинеты редкостей и театр, а сегодня – Интернет.

Кабинеты и коллекции редкостей были известны еще в Средние века, но своего расцвета они достигли только в эпоху барокко. Самым известным кабинетом редкостей был музей Кирхерианум, основанный в 1651 году в Палаццо Дель Коллегио Романо в Риме иезуитом на папской службе, эрудитом Афанасием Кирхером. Кирхер был кем-то вроде специалиста папского отдела по связям с общественностью или, лучше сказать, по устранению проблем. Всякий раз, когда в католическом мире вспыхивал конфликт веры, папа посылал Кирхера, чтобы возвестить католическое учение и обеспечить его соблюдение. Кабинет редкостей Кирхера был macrocosmos in microcosmo[269], где каждый мог удостовериться в совместимости и даже тождестве христианской веры и познания природы.

Шведская королева Кристина после обращения в католицизм также пожелала посетить это место истинной веры во время своего путешествия в Рим в 1656 году. Кирхер принял ее с энтузиазмом, убежденный, что осмотр его собрания укрепит Кристину в ее вере.

Действительно, Кристину ожидало ошеломляющее нагромождение экзотических животных, окаменелостей, минералов с магической силой, черепов, эликсиров, книг из далеких стран, изображений мифических существ и причудливых машин. На нее произвели впечатление автоматический Иисус, спасающий Петра от утопления, и знаменитые подсолнечные часы, которые показывали время, отбрасывая тени. Но особенное внимание привлек эксперимент Кирхера по воскрешению, с растением и горсткой пепла в пробирке. Это растение, по словам Кирхера, выросло как феникс из собственного пепла точно так же, как обращение королевы в католицизм стало знаком воскрешения истинной веры после всемирного пожара Реформации.

На самом видном месте кабинета редкостей стояли наиболее важные экспонаты – оптические приборы: камера-обскура, волшебный фонарь и парастатический микроскоп, изобретение Кирхера. Владелец другого кабинета редкостей, Джамбаттиста делла Порта, сообщал, что прекрасные дамы были настолько очарованы видом этих в высшей степени эффектных аппаратов, что позволяли ему всякие шалости[270].

Камера-обскура – это затемненное помещение (или светонепроницаемый ящик) с небольшим отверстием в стене. На противоположной стороне изображается в зеркальном и перевернутом виде сцена, которая разворачивается за пределами комнаты. При определенных условиях изображение может быть даже неподвижным. Кирхер познакомился с камерой-обскурой на ярмарке в Германии, где, как он пишет, талантливый мастер (insignis artifex) показывал ему различные сцены городов, пейзажи и другие spectacula[271]. Однако мастер не смог никого убедить, что это было естественное зрелище (magia naturalis), а не колдовство. Это подстегнуло честолюбие иезуита, ведь доказать гармонию религии и естественных наук было его главной задачей. Поэтому, как он говорит в десятой книге «Великое искусство света и тени» (Ars magna Lucis et Umbrae, 1645) в главе под названием «Парастатическая магия, или об изображении чудесных вещей светом и тенью» (Magia parastatica sive de repraesentationibus rerum prodigiosis per lucem et umbram), он воссоздал такую камеру-обскуру в своем кабинете редкостей[272]. Изобразительная магия, продолжает Кирхер, была ничем иным, как тайной наукой создания естественных зрелищ.

Камера-обскура была нужна Кирхеру для magia naturalis, то есть для того, чтобы заставить проявиться Божественные силы, которые также были силами природы[273]. Для этого ему не нужны были камера-обскура, ритуалы, амулеты или заклинания, потому что природа проявляет себя посредством Божественного света. По мысли Кирхера, Бог рисует simulacra[274], образы других природных вещей светом на камнях, корнях и листьях. Кто не замечал человеческие фигуры в облаках или головы животных в скальной породе? Хорошо известно, что не сами облака или скалы являются произведением Божественного магического искусства, а те странные формы, которые они иногда принимают.

Возможно, что идея Кирхера о том, что Бог рисует светом, навеяна размышлениями Леонардо да Винчи о живописи:

Я не премину поместить среди этих наставлений новоизобретенный способ рассматривания; хоть он и может показаться ничтожным и почти что смехотворным, тем не менее он весьма полезен, чтобы побудить ум к разнообразным изобретениям. Это бывает, если ты рассматриваешь стены, запачканные разными пятнами, или камни из разной смеси. Если тебе нужно изобрести какую-нибудь местность, ты сможешь там увидеть подобие различных пейзажей, украшенных горами, реками, скалами, деревьями, обширными равнинами, долинами и холмами самым различным образом; кроме того, ты можешь там увидеть разные битвы, быстрые движения странных фигур, выражения лиц, одежды и бесконечно много таких вещей, которые ты сможешь свести к цельной и хорошей форме; с подобными стенами и смесями происходит то же самое, что и со звоном колокола, – в его ударах ты найдешь любое имя или слово, какое ты себе вообразишь[275].

Для Леонардо совершенно ясно, что эти образы возникают в голове наблюдателя и, следовательно, являются продуктом фантазии. По мнению Кирхера, камера-обскура опровергает это утверждение: если проекции можно зафиксировать на бумаге – а в то время это уже было возможно, – они не могут быть простой выдумкой. С другой стороны, они не так реальны, как горы, реки, скалы или деревья. Нельзя утонуть в нарисованных реках или быть раздавленным нарисованными камнями. Между чистым воображением и реальностью Кирхер встраивает промежуточный уровень – simulacra — непосредственных носителей смысла, обнаруживаемых с помощью его оптических машин.

Бог накладывает сеть simulacra на материальную реальность: мы видим головы собак там, где есть только камни, или бородатого старика в облаках. Но если камень похож на собачью голову, то между ними должна быть связь. Эти соответствия создают множество неожиданных отсылок, как бы сеть значений поверх реальности. Эти отсылки иначе называются аллегориями. Таким образом, камера-обскура – это машина аллегорий.

Оптическая неопределенность

Согласно Вальтеру Беньямину, задача аллегории – установить связи и тем самым наполнить природу смыслом. Так она связывает природу и историю: «Любая персона, любая вещь, любое обстоятельство может служить обозначением чего угодно»[276]. К этому же стремится и Кирхер: мир следует понимать как сеть подвижных значений, в которой все может быть связано со всем. Камера-обскура может как отображать их, так и связывать между собой.

Кирхер развивает платонизм, перевернутый с ног на голову. В «Федре» Платон описывает, как душа возносится к идеям на крылатой колеснице. Кирхер меняет направление взгляда: его интересует не то, как возносится душа, а то, как Божественная истина изливается (fusit) на мир. Свет выступает и как средство перемещения, и как средство перевода: он переносит идеи на землю и позволяет им проявиться в образах здесь, внизу, – отсюда magia parastatica. Невидимые и вечные идеи облекаются в видимые, преходящие и связанные друг с другом образы. С одной стороны, для этого используются оптические приборы, с другой – сам кабинет редкостей является таким аллегорическим космосом.

Так можно интерпретировать и теорию отображения бесконечного, предложенную Кирхером: свет показывает больше, чем реальность, и это большее есть своего рода химера – истина, которая в то же время является иллюзией. Бог, fons lucis, источник всякого света, создает оптические иллюзии с лучшими намерениями, уверяет нас Кирхер, ведь Он хочет сделать мир более красочным и разнообразным, чем он есть на самом деле, и вместе с тем более впечатляющим.

Камера-обскура – это идеальная модель вселенной Кирхера: машина, которая позволяет (Божественному) свету рисовать. Его образы не являются ни иллюзиями, ни точными изображениями, они реальны и в то же время искажены, перевернуты с ног на голову. Тем самым в платоновской аллегории пещеры происходит решающий сдвиг: то, что мы видим, – это не простые силуэты идей, а искаженные образы высшего мира. Причем искажения обусловлены не неконтролируемыми страстями, не игрой воображения, не дьяволом, а самой физикой.

Вновь открытые технические приспособления для зрения и оптические приборы – телескопы, микроскопы, волшебный фонарь и камера-обскура – чрезвычайно расширили сферу видимого и в то же время поколебали эпистемическую уверенность в зрении. С незапамятных времен люди полагали, что вещи являются именно такими, какими они их видят. Конечно, им были знакомы оптические иллюзии, но тому, кто считал, что мяч такого же размера, как солнце, легко было доказать, что он ошибается, а тот, кто из-за своих страстей или предрассудков неверно понимал факты, был защищен от иллюзий методичной заботой или воспитанием. «Новый Органон» Бэкона посвящен главным образом устранению источников иллюзий, которые он называет идолами, idola[277]. Бэкон делит их на четыре категории: во-первых, ошибки восприятия; во-вторых, ошибки из-за неправильного воспитания; в-третьих, заблуждения, возникающие вследствие неправильного использования языка; в-четвертых, иллюзии от идеологического ослепления. Мысль о том, что физика может обманывать, не приходила ему в голову. Это осознали только с появлением оптики благодаря специальной технике. Результат был фатальным: Бог обманывает нас. Между прочим, Иоганн Кеплер понял это гораздо раньше Кирхера: 31 декабря 1602 года в шесть часов утра Кеплер заметил, что Луна через прибор создает на листе бумаги, лежащем на полу, свое яркое перевернутое изображение. В этом маленьком и на первый взгляд безобидном эксперименте Кеплера уже заключена вся философская взрывная сила камеры-обскуры: свет создает неправильные изображения, а задача разума – исправлять их. Разум нужно защищать не от дьявола, а от Бога.

Защита разума от обманов или преодоление обманов с помощью разума – одни из главных целей рационализма Декарта. Он полностью утратил веру в способность людей распознавать обманы после изучения оптических законов в начале своей карьеры[278]. Ничто не является таким, каким кажется: ложка лежит в воде не там, где мы ее видим, палочка, которую мы опускаем в воду, не имеет изгиба, реальные образы перевернуты. Таким образом, искажения не являются следствием субъективных ошибок, они объективны, это вопрос физики. Поняв это, Декарт полностью отказался от чувственного восприятия как основы познания.

Барочная игра с обманом

В то время как рационализм трезв и аналитичен, искусство пышно, чрезмерно, игриво, декоративно и в высшей степени склонно к обману. Тромплей[279] стал символом барокко.

Только на первый взгляд в этом есть противоречие: искусство выполняет иную задачу, чем философия. Философия – это часть науки, которая призвана выработать основания нового знания, тогда как барокко – это мощное средство пропаганды Контрреформации, необходимое для того, чтобы согласовать новое научное мировоззрение с религией и политической системой абсолютной монархии и представить его обществу. Из-за различий в социальных функциях художники, поэты, театральные деятели и архитекторы реагировали на эпистемический шок того времени иначе, чем философы: в то время как рационалистическая философия в значительной степени отказалась от зрения как основы познания, искусство играло с неопределенностью, чтобы сделать видимым то, что на самом деле невидимо.

Чтобы проиллюстрировать бесконечное, архитекторы и художники создавали иллюзию бесконечных пространств. Один из самых известных примеров – росписи Андреа Мантеньи в зале бракосочетаний Палаццо Дукале в Мантуе. В центре купола Камера дельи Спози он изобразил небо в круге – так возникает иллюзия, что в крыше есть окно. По краям этого иллюзорного окна, которое одновременно резко ограничивает и открывает конечный мир, собрались всевозможные странные существа, чтобы посмотреть на зрителя. Растение в горшке стоит так близко к краю, что в любой момент может упасть на голову зрителя. Само «окно» в крыше называется l’oculo, «глаз».

Как любой хороший иллюзионист, своей изысканной композицией Мантенья направляет взгляд зрителя. Рассматривая своих наблюдателей, зритель улавливает нечто неприличное, а поскольку он замечает опасно выступающий цветочный горшок, то и нечто опасное. Это как бы притягивает взгляд вверх, так что он пронизывает не только купол, но и саму картину, и ведет его в другую, невидимую сферу за картиной. Мантенья создает ощущение бесконечности, представляя нарисованное небо как пересечение границы.

Небо, нарисованное на потолке зала бракосочетаний, производит гораздо более сильное впечатление, чем реальное небо над площадью перед дворцом. Оно такое, какое есть, не больше и не меньше, просто небо над площадью. Напротив, нарисованное небо в куполе, подобно камере-обскуре Кирхера, – это рукотворный, искаженный и конечный образ бесконечного, аллегория бесконечного. Это показывает, чем является искусство барокко и для чего ему нужны машины: оно суть представление непредставимого.

Театр бесконечного

Театр был местом, где создавалось ощущение, что за видимой поверхностью скрывается нечто иное, одновременно величественное и пугающее. Но выполнить свою задачу – вывести скрытое на свет – он мог только с помощью машин.

В то время театром называли все сколь-нибудь захватывающее, в том числе эффектно иллюстрированные книги. Существовали theatra mundi, theatra orbis terrarum (карты), theatra botanicum и theatra machinarum[280] – книги большого формата с художественными иллюстрациями машин. Книги этого типа появились в последней трети XVI века и издавались до середины XVIII века. Они не были учебниками: из-за высокой цены инженеры не могли себе позволить их. К тому же многие из иллюстраций, особенно в горной и строительной промышленности, изображали не реальные машины, а лишь идеи автора, возможно, так никогда и не воплощенные в жизнь. Поскольку такие книги могли позволить себе только аристократы, их цель была та же, что и у изображений машин, включенных в них, – передать ощущение возвышенного, визуализировать бесконечное и продемонстрировать мощь[281].

Церковь также предлагала театр: не только сама по себе барочная церковная архитектура, но и пышные службы и блестящие процессии были зрелищными представлениями, направленными на то, чтобы передать религиозный опыт. Вся эта роскошь считалась лишь жалким отражением славы Божьей, которую невозможно изобразить. Для таких представлений нужны были театральные машины. Филиппо Брунеллески, строитель знаменитого купола Флорентийского собора, в 1436 году на Благовещение представил летательный аппарат, на котором архангел Гавриил спустился к Деве Марии с неба на куполе Сан-Феличе ин Пьяцца в сопровождении детей в костюмах ангелов, стоявших на металлических подмостках в форме розеток[282]. Хотя летающие предметы для нас – обыденность, мы можем почувствовать негативное удовольствие, как назвал его Кант, – удовольствие, смешанное со страхом, которое должно было возникнуть при виде живого ангела с крыльями, плавно спускающегося из бесконечной тьмы под аккомпанемент хора мальчиков.

Цель таких представлений, как в церкви, так и в театре, заключалась в том, чтобы вызвать у зрителя интенсивные эмоции. Светские театральные представления в эпоху Возрождения и раннего барокко обычно проходили в парке княжеской резиденции, как правило, на carri, которые также использовались в триумфальных процессиях. Это облегчало смену сцен и помогало труппе быть более мобильной. Такой формат мобильного театра известен нам из шекспировского «Гамлета». Повозки часто располагались по кругу, чтобы зрители могли легко перейти из одной в другую и посмотреть следующую сцену. Персонажами пьес были принцы и их слуги-интриганы, прекрасные, но несчастные влюбленные дамы, коварные дворяне и невинные крестьяне; в итальянской commedia dell’arte[283] к ним добавились Арлекино и Коломбина. Декорации состояли только из так называемых периактов – раскрашенных призм, которые использовались уже в античном театре.

Со временем театральные представления стали переносить в помещения и даже в специально построенные здания – театры. Это значительно сократило пространство действия, и в результате сцена и зрительный зал были четко разделены. Теперь зрители могли следить за ходом пьесы только с одной стороны. Так появилась сцена-коробка. Вслед за этим ввели новые темы и новых персонажей, боги и демоны стали действующими лицами, а мир предстал как единое целое. Название пьесы Педро Кальдерона (1600–1681) «Великий театр мира» имеет двоякий смысл: пьеса выводит на сцену весь мир, и сам мир является театральной пьесой.

Сцена-коробка и расширение круга тем поставили перед участниками театра серьезные задачи, и все они решались с помощью машин. Первая проблема: театральные помещения часто были тесными и темными, с небольшой и слабо освещенной свечами сценой. Такие пространства не подходят для того, чтобы представить, например, пасторальную сцену на открытом воздухе; в них едва ли проскочит эмоциональная искра. Чтобы исправить положение, было решено установить расписную заднюю стену, благодаря чему сцена приобрела географическое и социальное измерения, а затем и боковые стены. За кулисами искусно скрывали пространственные ограничения, добавив на них изображения неба, напоминающие росписи на куполах, и расположив их таким образом, что задняя граница практически исчезла. С определенного места, œil du prince[284], иллюзия представала настолько совершенной, что создавалось впечатление бесконечного и безграничного пространства. Разумеется, это место предназначалось для монарха. Чтобы добиться правильной перспективы, художникам требовались сложные устройства, называемые машинами: они состояли из различных частей, а их задача заключалась в том, чтобы создавать иллюзии (machiner) бесконечного пространства. Существуют гравюры Альбрехта Дюрера, на которых мастер изображен рисующим на таких машинах. Художники использовали машины (machine) и уловки, чтобы показать истину. Парадокс центральной перспективы в том, что истина обнаруживается с помощью иллюзии. Другими словами, центральная перспектива искусственными средствами показывает природу такой, какая она есть на самом деле.

Второй проблемой была смена декораций. Отныне нельзя просто перейти в соседнюю повозку и посмотреть следующую сцену. Чтобы как можно быстрее устанавливать новые декорации на открытой сцене, приходилось использовать машины. Вал, помещавшийся в нижней части сцены, мощная деревянная ось, от которой к каркасам декораций вели многочисленные тросы, обеспечивал синхронное перемещение декораций, крепившихся к полу сцены, с помощью тросов и шкивов. Это позволяло менять декорации так, чтобы никто ничего не заметил, несмотря на открытый занавес, в особенности когда громкая музыка дополнительно отвлекала внимание. В Крумловском барочном театре в Чехии – он считается одним из хорошо сохранившихся барочных театров наряду с театром Дроттнингхольма под Стокгольмом – до сих пор можно наблюдать за одновременной подготовкой трех разных сцен при подвешенных боковых декорациях на раздвижных рамах. В других театрах число сцен доходило до 12. Достаточно было один раз передвинуть вал, чтобы все декорации одной сцены, которые перемещались на маленьких тележках в нижнем пространстве сцены, сложились, и в то же время выдвинулись все декорации следующей сцены. Однако, чтобы все подготовить, требовалось более 80 работников.

В дальнейшем молниеносная смена декораций не только служила драматургической задаче – удерживать внимание зрителей, – но и сама стала элементом содержания, призванным пробудить ощущение бесконечного. Именно благодаря ей создавалась иллюзия, что все физические законы перестали действовать. Сила тяжести, масса, время и расстояние, основные переменные механики, казалось, уже не имели значения. Благодаря поразительным инженерным способностям театральные машины преодолевали ограниченность и конечность существования. Так умелое использование нескольких механических законов позволило вывести из строя механику.

Облачная машина для театра. Эскиз Николы Сабатини (1574–1654), пионера сценической техники

Третьим вызовом стали новые темы. Легко изображать влюбленных принцесс и интригующих придворных, но как вывести на сцену богов и демонов – как инсценировать мир? Этого нельзя было сделать без машин, имитирующих природные явления, например машин для создания ветра, грома и волн. С помощью водяных насосов изображали бурю в открытом море, летающие машины спускали на сцену солнце или богов – часто их играли сами правители, – а также помогали выполнять сложные номера в воздухе. Благодаря быстрому опусканию части сцены дьявол отправлялся обратно в ад в сопровождении шипящего огня. Из-за этого пожары в театрах были скорее правилом, чем исключением.

Вскоре машина освободилась от роли простого вспомогательного средства и стала настоящей звездой театра. В январе 1650 года 11-летнему Людовику XIV представили пьесу Пьера Корнеля «Андромеда». Кардинал Мазарини, фактический правитель Франции, по происхождению итальянец, специально заказал пьесу с машинами. Тем самым он хотел закрепить оперную традицию своей старой родины в форме, которая пришлась бы по вкусу французам, и в то же время убедиться, что пьеса понравится и 11-летнему мальчику. Поэтому единственным конкретным условием Мазарини поставил то, чтобы в каждом акте была сцена полета, в остальном же предоставил Корнелю полную свободу действий. «Андромеда» ознаменовала появление нового жанра – трагедии с машинами, самым успешным примером которой стала пьеса «Золотое руно» (1660). За техническую часть отвечал Джакомо Торелли, бесспорный мастер театра машин.

Судя по всему, Корнель был не совсем в своей тарелке. Великий драматург, наряду с Расином олицетворяющий французский театр, устроил что-то вроде детского дня рождения. В свое оправдание он написал небольшой текст под названием «Аргумент»[285].

Сначала он пересказывает историю, как ее изложил Овидий. Кассиопея, царица Эфиопии, считала себя красивее нереид, чем сильно прогневала богинь. В наказание дочь Кассиопеи Андромеда была прикована к утесу и оставлена на съедение чудовищу. Персей влюбился в Андромеду и освободил ее, показав чудовищу голову Медузы, взгляд которой превращал его врагов в камень. Затем влюбленным пришлось спасаться от дяди Андромеды, которому она была обещана. В этом им помогли крылатые сандалии Персея.

После этого Корнель перечисляет изменения, которые он внес, чтобы сделать историю более правдоподобной и современной. Например, он пишет, как у него возникла замечательная и необычная идея: Персей должен бежать на Пегасе, а не в крылатых сандалиях, чтобы его не приняли за Гермеса. Во французском тексте эта находка называется une machine[286].

Далее он рассказывает о настоящих машинах, появление которых в каждом акте сопровождается музыкой. Музыка, пишет он, призвана удовлетворить слух зрителя, а сцены полета предназначены для фиксации взгляда. В любом случае зрители не должны обращать внимания на произносимый текст.

Разумеется, продолжает он, нельзя позволять актерам пропускать важные фрагменты, иначе зрители не поймут сюжет, но настоящий узел (nœud) пьесы – это машины. Поэтому он специально заставил Венеру выйти издалека, чтобы устроить достойное воздушное шоу. Он соглашается, что в пьесе почти нет красивых стихов, – он написал их в другом месте. Целью, по его словам, было не воззвать к разуму или тронуть сердце, но лишь создать зрелище.

«Я признаю, – завершает Корнель, – что эта пьеса предназначена только для глаз».

Удивительный и сложный для оценки текст. Пытается ли великий Корнель оправдаться или даже извиниться за то, что его пьеса – лишь поверхностное зрелище, а его театр с машинами – это, по сути, вырождение театра, который ничего не дает ни уму, ни сердцу? В самом деле, этот жанр напоминает сегодняшние боевики: зачастую более чем скромный сюжет с трудом удерживает нанизанные друг на друга технически эффектные, но бессодержательные сцены. Шум машины был настолько оглушительным, что ни речь, ни музыка не могли прорваться сквозь него, и зрители вообще ничего не поняли из представления, что, похоже, никого не беспокоило[287].

Или, напротив, Корнель считает, что изобрел не только новый жанр, но даже новую эстетику поверхности, непосредственно примыкающую к греческой трагедии, – в том смысле, в котором два века спустя ее описал Ницше?

О, эти греки! Они умели-таки жить; для этого нужно храбро оставаться у поверхности, у складки, у кожи, поклоняться иллюзии, верить в формы, звуки, слова, в весь Олимп иллюзии! Эти греки были поверхностными – из глубины![288]

Если следовать Ницше, то две интерпретации текста Корнеля вовсе не противоречат друг другу. Своим большим искусством и роскошью, пишет Корнель, машины должны были наполнить зрителей étonnement et admiration, удивлением и восхищением. Выбрав эти термины, он помещает свою пьесу в традицию религиозного чуда: при виде машин у зрителя должно возникнуть ощущение невозможного и чудесного. Это превосходит всякое воображение, как писали в Gazette d’Amsterdam по поводу «Цирцеи», другой пьесы с машинами[289].

Это именно то, на что и сегодня нацелены представления с машинами – довести воображение до предела и заставить переступить его.

Мы видим, что кино наследует традиции барочных театральных машин и, несомненно, является машиной бесконечности нашего времени. Монтаж совершенствует быструю смену декораций; подвижная камера превращает каждое место в œil du prince с идеальной перспективой; чтобы исчезла гравитация, притягивающая нас к земле, больше не нужен кран; кадрирование камеры и проектора заменяет иллюзорное небо Мантеньи; фоновая музыка, подобно хору мальчиков в Сан-Феличе, создает ощущение бесконечного пространства; последовательность из 24 изображений в секунду рождает иллюзию движения. Однако, в отличие от барочного театра, кино обращается не к бесконечному Богу, а к безграничному могуществу человека.

Человеческий разум действительно может создать понятие бесконечного – с ним работают математики, о нем пишут трактаты философы, его проповедуют теологи, – но у нас не может быть опыта бесконечного, поскольку оно превосходит все возможности человеческого воображения. Но именно преодоление этой невозможности помогает стать ближе к бесконечному и передать его ощущение – в Камере дельи Спози Андреа Мантеньи или в последнем фильме о Джеймсе Бонде.

Действительно, игра с пределами составляет суть барокко и кинематографа. Новая наука началась с вопроса о том, как преодолеть жесткую границу между надлунным и подлунным мирами. Многочисленные брючные роли[290] и партии фальцета в опере показывают, как можно играть с гендерными границами, а короли, переодетые в слуг, ставят под сомнение классовые противоречия. Последнее, но не менее важное: граница между смертью и жизнью снова и снова оказывается размытой.

Получается, в поверхностном зрелище кино или барочного театра имплицитно заключена его крайняя противоположность – глубокий метафизический и религиозный опыт. Когда в конце «Орестеи» Эсхила богиня Афина на кране спускается на Агору, чтобы своим голосом решить дело в пользу Ореста, это, конечно, тоже элемент развлечения, дешевый трюк (mechanè). Но в то же время это пограничный опыт.

Объекты Просвещения

Глава, в которой Просвещение представлено как разочарование, а машина – как демонстрационный объект этого разочарования.

Просвещение как разочарование

Философ, математик и дипломат Готфрид Вильгельм Лейбниц был страстным сторонником идеи о том, что природа бесконечно разнообразна (vielfältig), то есть имеет бесконечное число складок (Falten). Каждая точка содержит в себе всю Вселенную, и вся Вселенная может развернуться (entfalten) из одной точки. На этой идее основаны его понятие монады и исчисление бесконечно малых. Чтобы проиллюстрировать ее, он водил дам из высшего общества по садам дворца Херренхаузен. Он объяснял им, что ни один лист не похож на другой. Каждый лист отличается от всех других листьев, каждый лист индивидуален, и в то же время он заключает в себе целый мир.

В сентябре 1675 года ему представилась возможность донести эту идею до широкой публики в яркой и понятной форме. В то время, когда он находился с дипломатической миссией в Париже, по всему городу виднелись плакаты, извещавшие о невероятном представлении: человек пройдет по Сене, как когда-то Иисус прошел по Галилейскому морю. Лейбниц, не желая пропустить это зрелище, прибыл на берег в назначенный час и был ошеломлен увиденным: с помощью летательного аппарата человек пересек реку, не промочив ноги. Лейбниц помчался домой, чтобы записать идею, которая пришла ему в голову во время представления. У него родился план кунсткамеры, где демонстрируется бесконечное разнообразие природы. Одно из центральных мест в этой кунсткамере отводится машинам. По его плану, кабинет Афанасия Кирхера должен войти в нее целиком.

Представление аппарата, предназначенного для передвижения по воде, в сентябре 1675 года в Париже на Сене, натолкнуло меня на следующую идею, которая хотя сначала и может показаться шуткой, тем не менее в случае ее осуществления не останется без последствий.

Предположим, что некоторые известные люди, разбирающиеся в прекрасных диковинах, и прежде всего в машинах, договорятся между собой о том, чтобы выставить их на всеобщее обозрение.

Для этой цели у них должен быть фонд для необходимых расходов, но это наверняка не вызовет затруднений […]

К работе должны быть привлечены художники, скульпторы, плотники, часовщики и другие представители подобных профессий. В дальнейшем, не торопясь, можно приглашать математиков, инженеров, архитекторов, фокусников, шарлатанов, музыкантов, поэтов, библиотекарей, наборщиков, граверов и других.

В плане могут быть, например, волшебный фонарь (с него можно начать), а также полеты, искусственные метеориты, всевозможные оптические чудеса, представление неба и звезд. Кометы. Глобус, подобный тому, что находится в Готторфе или Йене; фейерверки, гидротехнические сооружения, корабли необычной формы, мандрагоры и другие редкие растения. Необычные и редкие животные. Королевское кольцо. Фигуры животных. Королевская скаковая машина. Укрепления из дерева, возведенные на помосте, открытые [рвы] и т. д. Театры природы и искусства. Борьба, плавание. Необыкновенные канатоходцы. Сальто-мортале. Демонстрация того, как ребенок может поднять тяжелый груз с помощью нити. Помимо публичных представлений, будут и специальные, например выступления маленьких вычислительных машин. Новые эксперименты с водой, воздухом и вакуумом. Аппарат г-на Герике с 24 лошадьми и т. д. также будет использован для масштабных демонстраций, а его сфера – для небольших. […]

Польза от такого предприятия будет больше, чем принято думать, как для публики, так и для частных лиц. На публике оно будет открывать людям глаза, побуждать к изобретательству, предлагать прекрасные виды и знакомить людей с бесконечным числом новинок, как полезных, так и остроумных. Всякий жаждущий знаний сможет прийти туда. Возможно, любознательные князья и знаменитые люди со своей стороны захотят внести вклад в общественное удовлетворение и процветание науки.

Я почти забыл, что там можно устроить зал для игр или, говоря более общим языком, зал удовольствий. Но мне больше нравится первое название, потому что оно соответствует общему вкусу. И еще добавить оперу или музыкальную академию. Будет и театр пигмеев, водные игры, озера, водные сражения и т. д. Очаровательные залы. Необходимо предотвратить ругань или хулу на Бога в этом зале[291].

Анонимная гравюра на дереве с изображением испытания летательного аппарата, проведенного слесарем Беснье, которое Лейбниц приложил к своему плану кабинета редкостей. Он был свидетелем аналогичного испытания в Париже

Это лишь небольшая часть объектов, которые предполагалось представить в этой уникальной смеси музея естественной истории, технорамы, игорного дома, академии, театра танца, концертного здания, цирка, библиотеки и ярмарки. К сожалению, проект Лейбница так и не был реализован. Санкт-Петербург получил его урезанную версию. Но если бы в эпоху раннего Просвещения действительно удалось реализовать нечто среднее между Диснейуорлдом и Лас-Вегасом, то это, вероятно, было бы гораздо более впечатляющее зрелище, чем Кирхерианум, служившее совершенно другим целям.

Вундеркамера Афанасия Кирхера помогала передать трансцендентный опыт Божественного света, тогда как проект Лейбница не имел отношения к вере и религии. Конечно, богохульные речи должны быть запрещены, но больше на эту тему ничего не говорится. Лейбниц хотел донести знания до публики в занимательной форме, показать бесконечное разнообразие нашей планеты и вместе с тем пробудить интерес к законам природы, стоящим за вещами. Музей Кирхера стоял на службе Контрреформации, проект Лейбница должен был стать музеем Просвещения.

В конце своих заметок Лейбниц задает любопытный вопрос о том, допустима ли фальсификация. Следует считать само собой разумеющимся, что обману не место в музее Просвещения.

Подобное странное утверждение можно найти у Фрэнсиса Бэкона. Его утопический роман «Новая Атлантида» (1627) представляет собой проект идеального общества, организованного по научным принципам. В обширных подземных пещерах устроены выставочные залы, которые в то же время используются как лаборатории. «Целью нашего общества является познание причин и скрытых сил всех вещей; и расширение власти человека над природою, покуда все не станет для него возможным»[292]. В каждой из этих пещер выставляется и исследуется отдельное удивительное природное явление. Понятно, что машины, подобные тем, о которых писал Лейбниц, занимают здесь видное место: «Есть у нас дома механики, где изготовляются машины и приборы для всех видов движения»[293]. Пока все хорошо, но сразу за пещерой машин следует пещера иллюзий:

Есть у нас особые дома, где исследуются обманы органов чувств. Здесь показываем мы всякого рода фокусы, обманы зрения и иллюзии и тут же разъясняем их обманчивость. Ибо вам должно быть очевидно, что, открыв столько естественных явлений, вызывающих изумление, мы могли бы так же бесчисленными способами обманывать органы чувств – стоит лишь облечь эти явления тайной и представить в виде чудес. Но нам настолько ненавистны всякий обман и надувательство, что всем членам нашего Общества под угрозой штрафа и бесчестья запрещено показывать какое-либо природное явление приукрашенным или преувеличенным; а только в чистом виде, без всякой таинственности[294].

Как можно создавать дом иллюзий и фокусов и в то же время заявлять, что любой обман и надувательство ненавистны?

Очевидно, что просвещение и иллюзия не противоречат друг другу. В начале эпохи Просвещения, как уже говорилось, возникла неуверенность в истинности видимого. Идея о том, что видимая поверхность обманчива и что настоящая истина скрыта за вещами, кажется, должна быть основной позицией всякого просвещения. Просвещение (Aufklärung), enlightenment[295], siècle des lumières[296], означает: светом разума рассеять тьму за кулисами. Просвещение – это разочарование в прямом смысле этого слова: его волнуют принципы, по которым функционируют вещи, законы, лежащие под поверхностью.

Мы настолько привыкли к обману в повседневной жизни, что уже не ставим его под сомнение. Напротив, иллюзии и фальшивки до такой степени обманчивы, что непроизвольно вызывают у зрителей желание заглянуть за кулисы. Посетители магического шоу знают, что девушку не будут распиливать пополам, что их обманывают, и это подстегивает их к тому, чтобы разоблачить фокус. Надеюсь, им это не удастся, если только они не хотят полностью развеять магические чары.

Именно поэтому Лейбниц ставит вопрос о подделках, а в идеальном мире Бэкона машины стоят рядом с оптическими иллюзиями. Машины – это иллюзии; они производят иллюзии, которые вызывают разочарование, они околдовывают нас и одновременно приглашают к расколдовыванию. Машины как материальные воплощения таинственных сил природы особенно хорошо подходят для просвещения, поскольку были созданы человеком со знанием законов природы. По выражению Джамбаттиста Вико, verum et factum convertuntur – истина и факт взаимозаменяемы: люди создали машины и поэтому понимают их[297]. Это верно. Вместе с тем Вико не признает эпистемологической сложности отношений между людьми и машинами. Это правда, что люди могут изучать машины, чтобы понять законы механики, или телескоп, чтобы разобраться в оптике. Но в то же время конструктор должен что-то понимать в механике и оптике, чтобы создать такие приборы.

Тело, душа и машины

Декарт, как и Лейбниц, увлекался машинами. Правда, простым интересом он не ограничился: он хотел понять, как они работают. Ему помогло то, что он некоторое время жил в Сен-Жермен-ан-Ле, небольшом городке к западу от Парижа с великолепным замком, который «король-солнце» на несколько лет избрал своей главной резиденцией. В саду замка, оборудованном роскошными фонтанами, Декарт наблюдал, как автоматическая Диана пытается скрыться от преследователей в камышах. Юный Рене хотел последовать за прекрасной богиней, но на его пути встал Нептун, угрожая ему своим трезубцем. После того как молодой человек оправился от первоначального испуга, очарование не отпускало его; ему хотелось понять, как такое возможно. Благодарный за возможность заглянуть прямо внутрь machina mundi, машины мира, он спустился в машинное отделение.

Наблюдение за механизмами привело Декарта к удивительному и в то же время опасному выводу: тела животных и человека суть не что иное, как машины! Этим он ни в коем случае не хотел сказать, что животные или люди не живые: напротив, изучение машины открывает секрет жизни. Резкий контраст между машиной и жизнью – дитя романтизма – был совершенно чужд Декарту. Тело и машина, жизнь и механика работают по одним и тем же принципам, поэтому если мы хотим понять человеческое тело, то можем заглянуть в машинное отделение или в часовой механизм. Позже из своего детского увлечения разборкой и сборкой часов он вывел научный метод: человек приобретает знания о предмете, разделяя его на составные части, а затем медленно собирая его[298].

Декарт понял все это, по его собственному признанию, наблюдая за подземной машиной. Однако главный интерес для него представляли не движения фигур. Эта загадка давно решена: достаточно знать массу, скорость и силу, чтобы точно предсказать движение тела. В машинном зале он искал нечто другое: кто на самом деле управляет фигурами, кто планирует и контролирует их движение? Если аналогия тела и машины верна, то в машине обнаружится эквивалент разумной души.

И, наконец, когда в этой машине будет разумная душа, она устроит себе основное местопребывание в мозгу и будет подобной устроителю фонтанов, который должен находиться в устройствах, где располагаются все трубы этих машин, когда он хочет включить фонтаны или каким-то образом воспрепятствовать их движениям[299].

Но там никого нет: не видно хозяина источника, который разрешил бы Диане сбежать, а Нептуну – отпугнуть незваного гостя. Тем не менее машина работает. Как такое может быть? Очевидно, не самодвижение, а (само)управление – вот новая загадка жизни.

Декарт не оставил эту проблему. Если машина, управляющая фонтанами, работает без рулевого, то, может быть, и человеческое тело не нуждается в душе? Он приступил к работе над книгой об управлении человеческим телом. Книга «О человеке» должна была стать частью масштабного проекта, нескромно названного «О мире». Декарт не довел его до конца, возможно потому, что это было выше его сил, или потому, что такой проект показался ему слишком еретическим. В любом случае работа «О человеке», которую он предположительно написал в 1632 году, вышла в свет на латинском языке только в 1662-м, через 12 лет после его смерти, а на французском – в 1664-м. В то время Декарт был вне подозрений в ереси: в «Размышлениях о первой философии», с которыми он вернулся к публике в 1641 году после 10-летнего перерыва, душа, по крайней мере частично, возвращена на свое законное место.

Декарт: животные духи и трубки

С точки зрения риторики сочинение «О человеке» построено в форме мысленного эксперимента:

Я предполагаю, что Тело есть не что иное, как некая статуя или машина, сделанная из земли, что Бог формирует все намеренно, чтобы сделать ее по мере возможности подобной нам; так что он не только придает цвет и форму всем нашим членам снаружи этой машины, но и вкладывает внутрь нее все детали, необходимые, чтобы заставить ее ходить, есть, дышать и, наконец, чтобы она подражала всем тем из наших функций, которые, как мы можем вообразить, исходят из материи и зависят лишь от расположения или устройства органов[300].

Чтобы ответить на вопрос, зачем телу душа, он представляет себе, как Бог создает машину, которая устроена, выглядит и действует в точности как человек. Единственное, чего ей не хватает, – это души, потому что у машин по самой их природе нет души. Что могла бы делать такая машина? И прежде всего, чего она не умела бы делать из того, что умеет живой человек? Двигалась бы она сама по себе, чувствовала бы, могла бы думать?

Мыслительный эксперимент приводит его к тревожному и по тому времени не совсем безобидному результату: между такой машиной и человеческим телом нет почти никаких различий. Движения, голод и жажду, чувства и страсти, страхи и сны и даже мышление можно объяснить механически. Мышление для Декарта, как и для некоторых современных неврологов, – это всего лишь автоматический процесс, по крайней мере до определенного уровня сложности.

Давайте более подробно рассмотрим декартовское тело-машину:

И вот, по мере того, как эти духи входят тем самым в полушария мозга, они попадают оттуда в поры его вещества, а из этих пор – в нервы; и там, в зависимости от того, входят ли они или всего лишь стремятся войти более или менее в одни, чем в другие, они обладают силой изменять форму мускулов, в которые вставлены эти нервы, и посредством этого двигать всеми членами. Вы могли видеть нечто подобное в гротах и фонтанах, находящихся в садах наших королей: одной лишь силы, с помощью коей вода движется, истекая из источника, достаточно, чтобы привести в движение разнообразные машины и даже чтобы заставить играть некоторые инструменты или произнести какие-то речи, сообразно различному расположению труб, ведущих воду[301].

Человеческое тело представляет собой систему сообщающихся трубок, по которым сигналы передаются от периферии к центральной нервной системе и обратно посредством маленьких животных духов (spiritus animales). Эти духи циркулируют в кровеносных сосудах и в нервных путях. Афферентные (входящие) сигналы, по сути представляющие собой минимальные перепады давления, приводят в движение шишковидную железу, которая, в зависимости от своего отклонения, активирует различные эфферентные (отводящие) пути и тем самым вызывает двигательные реакции. Короче говоря, человек – это пневматический автомат, управляемый посредством обратной связи.

Декарт, похоже, не совсем доволен своим открытием: он снова и снова подчеркивает, что через некоторое время перейдет к роли разумной души. Но обещание так и остается обещанием; очевидно, у него не получается придумать функцию, которую не могло бы выполнить тело. Трактат завершается примечательной и смелой мыслью:

Я желаю, говорю я, чтобы вы рассмотрели, что эти функции следуют в этой Машине совершенно естественно, не больше и не меньше, чем движения часов или другого автомата, движению противовесов и шестеренок; так что в этой связи в ней не следует усматривать никакую другую Душу – ни растительную, ни чувствительную – и никакой иной принцип движения и жизни, кроме ее крови и духов, волнуемых теплом огня, который постоянно горит в ее сердце и имеет не иную природу, нежели все огни, находящиеся в неодушевленных телах[302].

Итак, для управления материей не требуется никакой нетелесной инстанции: достаточно простого механизма обратной связи. Для разумной души остается только сложная функция суждения. Животные не обладают способностью суждения, поэтому им не нужна душа. Но они, несомненно, живые.

Идея о том, что материальный мир устроен как машина, во времена Декарта не казалась необычной. Она приводит к особой машиноподобной прозрачности мира, отражающейся в прозрачности часов: в них нет никакого скрытого принципа, никакой души, которую можно только постулировать, но нельзя доказать. Более того, мир создан Творцом, действующим по рациональным принципам. Эти рациональные принципы, которым Бог следовал в своем творении, можно воспроизвести символически – в математике и геометрии – или наглядно показать на примере часов. Так мы можем понять, что происходит в мире и что происходит с нами, людьми. Поэтому полное подчинение природы математике и физике означает, что у нее должен быть создатель. То, что идеально устроено по определенным понятным законам, не может устроиться само собой, то, что изменяется в направлении большего совершенства, не может изменяться само по себе, кто-то должен был это спланировать. В этом смысле взгляд на мир как на машину составляет основу рациональной теологии творения или, как сказали бы сегодня, телеологического аргумента[303]. Здесь едва ли остается место для души. Если нечто построено по рациональному плану и работает по заданной программе, то оно так же мало нуждается в управляющей инстанции, как идеально запрограммированный самоуправляемый автомобиль – в рулевом колесе.

Согласно определению врача и философа науки Жоржа Кангилема, машина – это устройство, движение и механизм которого суть функции сочетания его частей[304] и, можно добавить, движение которого можно описать геометрически. Стало быть, Декарт имел в виду отнюдь не метафорическое сравнение: для него тело – это действительно машина. Оно удовлетворяет всем необходимым критериям.

Мозг-машина

Хотя Декарт понял принцип обратной связи, у него были довольно странные представления об анатомических и физиологических основах автономного управления. Дальнейшие шаги в этом направлении сделал молодой одаренный врач из Англии по имени Джон Локк (1632–1704).

Шел 1656 год. Локк недавно вернулся из Лондона в Оксфорд, потрясенный и растерянный. Он чувствовал себя так, словно попал в бурю, писал он другу много лет спустя. Город буквально сошел с ума: квакеры, диссентеры, возрожденные христиане и другие протестантские группы боролись за внимание публики все более эксцентричными и шумными методами. На самом деле Локк согласен с платоником Генри Мором, который заявил, что все эти сектанты – душевнобольные. Верх эксцентричности: некоторые из них отказывались носить шляпу, вследствие чего мозг естественным образом перегревался.

Видимо, такого объяснения безумия Локку было недостаточно, потому что после возвращения он решил докопаться до тайны человеческого разума. Вопрос о том, что представляет собой разум, который способен до такой степени выходить из-под контроля, занимал его до конца жизни. Ему помогало то, что схожими вопросами занималась «Незримая коллегия», группа прогрессивно настроенных ученых, к которой примкнул Локк. Среди ее членов – virtuosi[305], величайшие умы того времени: Роберт Бойль, Роберт Гук, Кристофер Рен и Томас Уиллис – имена, хорошо известные и сегодня. Их объединяла цель: после подавления революции Кромвеля и возвращения короля Карла II защищать прогресс науки в рамках монархии от врагов мира и стабильности – фанатиков, энтузиастов и спиритов, сектантов, алхимиков и сумасшедших (впрочем, Бойль и сам был не прочь заняться алхимией). Только на незыблемом фундаменте математизированной физики, механики, убеждены virtuosi, может процветать мирное, свободное и прогрессивное общество.

Роберт Бойль, неформальный глава этой группы, обратил внимание на Локка, быстро оценил его потенциал и взял его под свое крыло. Но Локка в первую очередь интересовал не его наставник, а другой член тайного общества (благодаря которому возникнет Лондонское королевское общество) – Томас Уиллис, недавно назначенный новым Седлианским профессором естественной истории, пионер нейроанатомии.

Уиллис, которого и сегодня каждый студент-медик знает по circulus arteriosus Willisii[306], обеспечивающему кровоснабжение мозга, внезапно стал знаменитым 14 декабря 1650 года, когда его попросили препарировать тело Анны Грин. Двадцатидвухлетняя служанка, осужденная за убийство ребенка, полчаса провисела на виселице, после чего ее тело привезли в анатомический кабинет. Когда Уиллис собирался сделать первый разрез, он услышал странные звуки, исходящие из горла мертвой женщины. Вместе со своим коллегой Уильямом Петти они решили провести реанимацию, которая действительно оказалась успешной. Попал ли он на эту почетную должность благодаря этому эффектному вмешательству или благодаря хорошим семейным связям, неизвестно; в любом случае у него был не самый лучший медицинский послужной список.

Уиллис использовал академическое пространство не для того, чтобы просто повторять Галена, Гиппократа и Аристотеля, как это делали его предшественники, а для того, чтобы подвести своих студентов к пониманию того, что мозг – это мыслящая материя (thinking matter). Конечно, мозг – это дар Божий, успокаивал он, но это также обычный орган, в котором происходят мышление и познание, реализуется свобода воли. Все эти функции в итоге можно свести к обработке данных чувственного восприятия; сам мозг не имеет никакого содержания, в нем нет врожденных идей. Чтобы понять такие заболевания, как эпилепсия, ипохондрия, меланхолия или истерия, необходимо знать химические и механические процессы, лежащие в основе работы мозга. С этой целью Уиллис в 1664 году составил анатомический атлас мозга Cerebri anatome, который и сегодня поражает нас своей точностью и наглядностью, что неудивительно, ведь иллюстрации к нему выполнил знаменитый архитектор собора Святого Павла Кристофер Рен.

Изучение анатомии для Уиллиса не было самоцелью. Скорее, свою цель он видел в том, чтобы пролить свет на происхождение безумия. В этом они близки с Локком. Оба они были убеждены, что путаные мысли безумцев вызваны расстройствами мозга. Мозг – это орган, который производит мысли, то есть мыслящая материя. Для обозначения мыслительной функции мозга Локк даже ввел особый термин – mind, который неточно переводится как «душа» (Seele), «дух» (Geist), «разум» (Verstand) и даже «внимание» (Aufmerksamkeit), по-французски – âme. Mind обозначает совокупность всего того, что делает мозг, так же как «походка» – то, что делают ноги. Думать, что существует нечто нематериальное, которое мыслит, примерно так же разумно, как утверждать, что существует нематериальная походка, которая реализуется при ходьбе[307].

По сути, Локк просто расширяет медицинско-анатомические представления своего учителя до философской системы: человеком управляет не имматериальная божественная душа, а мозг – мыслящая материя. Mind, сам по себе совершенно пустой, tabula rasa[308], обрабатывает данные, поступающие от органов чувств, и связывает их в сложные идеи. Другими словами, мозг – это машина для обработки данных.

Демонстрационные образцы эпохи Просвещения

Еретическая идея о том, что тело без души может управлять собой, по-настоящему дала о себе знать, когда были созданы первые машины с механизмами самоуправления.

Согласно легенде, эта история началась через 90 лет после того, как Декарт изложил свои мысли о механизмах саморегуляции у человека на бумаге и спрятал их в ящик. В 1723 году в Бирмингеме, промышленном городе на полпути между Лондоном и Манчестером, мальчик по имени Гемфри Поттер работал на паровой машине Ньюкомена. Труд столь же утомительный, сколь и монотонный: после расширения цилиндра он должен был открывать клапан, чтобы впустить холодную воду, а затем, после того как поршень возвращался в исходное положение, он открывал другой клапан, и под действием горячего пара поршень снова поднимался вверх. Он делал это 10 раз в минуту, то есть, по самым скромным оценкам, 12 тысяч раз за 10 часов (одна рабочая смена). Однако эта ужасная монотонность не угнетала молодого Гемфри. Напротив, она пробудила в нем изобретательность: он сконструировал механизм, который открывал и закрывал клапан при определенном давлении – предшественник центробежного регулятора. Впервые в истории инструмент, машина, смог управлять машиной.

Гемфри Поттер оснащает паровую машину Ньюкомена самооткрывающимися клапанами. Бирмингем (1713)

Самоуправление – это способность системы автономно изменять свое состояние с помощью подсистемы. Термостат корректирует состояние нагревателя в зависимости от внешней температуры, центробежный регулятор изменяет состояние цилиндра в зависимости от достигнутого внутреннего давления, а мозг меняет состояние тела на основе данных от органов чувств, по крайней мере в теориях Декарта и Локка.

Центробежный регулятор был не только техническим прорывом: он важен и с точки зрения интеллектуальной истории. Его появление доказывало, что мысли Декарта об автономном управлении и теория Локка о мыслящей материи по меньшей мере небезосновательны. Таким образом, центробежный регулятор – это материальное воплощение машины, которая первоначально существовала только как мысленная модель самоуправления человека.

Жильбер Симондон описывает эти своеобразные взаимодействия как процесс конкретизации: частица человеческого разума воплощается в машине, которая конкретизирует человеческие идеи, представления или образы. Позднее дух может отделиться от машины. Декарт понял, что нервная система работает по принципу обратной связи, когда попал в машинное отделение. Однако идея автономного управления уже была заложена в машину из Сен-Жермен-ан-Ле, чтобы затем, в измененной форме, снова стать в системе Декарта идеей, духом. Позднее идея автономного управления позволила Гемфри Поттеру использовать обратную связь для создания центробежного регулятора. Это, в свою очередь, углубило понимание человека и общества.

Паровая машина Томаса Ньюкомена

Вследствие взаимной конкретизации идеи и машины история техники – это неотъемлемая часть интеллектуальной истории.

После изобретения центробежного регулятора техника управления быстро прогрессировала. Автоматы Jaquet-Droz (с ними мы уже познакомились) приводятся в действие с помощью роликов, которые запускаются маленькими шипами, видимыми на задней части фигур. Правда, из-за сложности механизма возможность видеть его части не расколдовывает машину, а скорее увеличивает ее таинственность. Неслучаен и выбор занятий для автоматов – один из них пишет, другой рисует, третий музицирует. Посыл очевиден: даже высшие проявления человеческого духа могут быть воспроизведены механически.

В 1805 году французский ткач Жозеф Мари Жаккар (1752–1834) изобрел первый станок, управляемый лентой перфокарт, сшитых вместе. Преимущество жаккардового ткацкого станка перед неподвижным валиком очевидно: он мог выполнять не одну, а несколько задач и ткать различные узоры с помощью сменных перфокарт. Изобретение валиков и перфокарт, несомненно, ознаменовало огромный технический прогресс, поскольку отныне можно было автоматизировать полезные машины. Но прежде всего это был вызов человеческому самосознанию: ролики и перфокарты – встроенные программы, взявшие на себя большую часть задач, которые, согласно Локку, относятся к сфере человеческого разума. Они обрабатывают исходные данные и преобразуют их в действия, то есть представляют собой протезы мозга в подлинном смысле слова. Казалось, это только вопрос времени, когда человеческий разум станет полностью заменимым, а человек – лишним.

Реально работающая технология автономного управления вызвала неудобные вопросы. Она поставила под сомнение уникальное преимущество человека – наличие нематериальной субстанции, управляющей материей, и тем самым создала угрозу его особому положению во Вселенной. Кроме того, она дала мощный импульс политическому просвещению: если машины могут обходиться без управляющего, а биологические системы – без централизованного управления, то зачем нужен король?

С середины XVIII века машины постепенно перестают быть объектами Просвещения не потому, что они служат для изучения живых систем, а потому, что они призваны распространять идеи Просвещения.

Понимание мозга как мыслящей материи, несомненно, стало решающим шагом на пути преодоления дуализма тела и души. Тем не менее Локк сохранил своеобразный дуализм, резко разделив центр управления и управляемое тело, с тем отличием, что в его системе функция управления возложена не на нематериальную душу, а на мыслящую материю. Но если мышление – это всего лишь функция органа, так же как походка – функция ног, то ничто не мешает заменить мозг, как и любой другой орган, протезом.

Воплощению этой идеи в жизнь посвятил себя Жак Вокансон – младший из Гренобля, осознавший свое призвание еще в юном возрасте. То, что для Декарта было мысленным экспериментом, – машина, похожая на человека, – гениальный изобретатель хотел воплотить в реальность. Он мечтал создать машину, управляемую машиной, которая не только была бы удивительно похожа на человека, но и работала бы как человек, короче говоря, живую машину.

Машины Жака де Вокансона – позже он принял такое написание своего имени – задумывались, с одной стороны, как модели для более глубокого понимания управления телом, а с другой – как наглядные примеры для распространения идеи Просвещения о том, что не нужно никакой нематериальной управляющей инстанции, ни Бога, ни короля, ни души. Его автоматы были просветительскими в двойном смысле слова: человекоподобная машина – это сильный аргумент в пользу радикального материализма, понятный каждому без необходимости читать толстые книги; вместе с тем работающий автомат – это доказательство того, что человек-мастер ни в чем не уступает Богу-Мастеру, что ставит человека в один ряд с Творцом. В своем ремесле Вокансон передает опыт мистика Ангелуса Силезиуса:

Я – как Бог, а Бог – как я.

Никто – ни Бог, ни я – не мал и не велик.

Тянусь ли я к Нему, иль Он ко мне приник?[309]

Неудивительно, что в глазах Церкви и Силезиус, и Вокансон были виновны в богохульстве. Правда, случай Вокансона сложнее: его автоматы поставили человека наравне с Богом – они оба создают жизнь – и в то же время доказали, что человек – это всего лишь простая машина, которая, подобно часам, выполняет монотонную работу. Этим он одновременно возвысил и унизил человека.

Жак де Вокансон, инженер Просвещения

В 1677 году Journal des sçavans[310] опубликовал заметку о немецком враче Саломоне Рейзеле, который создал machine surprenante de l’homme artificielle – удивительного искусственного человека-машину. По сути, это было впечатляющее изобретение и эффектный трюк, уловка, имевшая целью визуально и тактильно убедить зрителя в том, что человек не что иное, как автомат, самодвижущаяся машина. В следующей версии автомата Рейзель обещал добавить речь и естественные движения. Однако проект Рейзеля, как и ряд других подобных ему, не нашел отклика, и вся слава досталась Вокансону.

Вокансон родился в Гренобле зимой 1709 года в семье перчаточника. В раннем возрасте он был отдан на попечение иезуитов, поскольку родители не могли прокормить его и девять его братьев и сестер. Каждую субботу мать забирала его из монастыря, и они вместе навещали двух одиноких старых тетушек. Чтобы спастись от скуки этих бесконечных визитов, Жак изучал механические часы на каминной полке, и через некоторое время ему удалось сделать по их образцу небольшой механический кукольный театр с ангелами и священниками.

Чуть позже он поступил послушником в монастырь в Лионе, где продолжал предаваться своей страсти к ремеслу. Но отцы монастыря были менее снисходительны, чем иезуиты в Гренобле. Жак был вынужден покинуть монастырь после того, как все его фигурки были уничтожены. Очевидно, начальство разгадало кощунственный замысел Вокансона: он хотел создать живое существо!

В возрасте 19 лет он окольными путями добрался до Парижа. В салоне жены банкира мадам Мадлен Дюпен в отеле Ламбер он познакомился с самыми известными французскими просветителями. У Дюпен часто бывали бароны Фридрих Мельхиор Гримм, Поль Анри Гольбах, Жан-Франсуа Мармонтель, Жан-Жак Руссо и Дени Дидро, а иногда и Вольтер. Вольтер особенно высоко ценил Вокансона как пропагандиста Просвещения и привечал его. Тем не менее следующие несколько лет стали изнурительными для Вокансона: его новые друзья не могли финансировать его – или не хотели, ведь Гольбах и Гримм были чрезвычайно богаты. Несмотря на это, он продолжал работать над созданием искусственного существа. Сначала он думал о лебеде, затем остановился на утке. Невзирая на трудности (влиятельные покровители всегда отступали, если успех не приходил достаточно быстро), Вокансон смог представить механического флейтиста изумленной публике на ярмарке в Сен-Жермене 3 февраля 1738 года. Это был не просто музыкальный автомат, у которого фигура двигалась в такт музыке, – такие автоматы существовали давно, – в репертуаре механического флейтиста Вокансона было 12 песен; фактически он извлекал звуки движением губ, закрывая отверстия подушечками пальцев. Воздушный поток создавался с помощью мехов. В докладе, направленном в Академию наук, Вокансон выразил убеждение, что ему действительно удалось механическим способом создать живое существо.

В то же время Вокансон продемонстрировал свою механическую утку, собранную из 400 деталей. Она могла ковылять и плавать, размахивать крыльями, как настоящая утка, двигать головой, крякать и подбирать зерна. Для ее кишечника он использовал сверхдорогую резину, специально привезенную из Южной Америки.

Этот шедевр восхитил зрителей еще больше, чем флейтист, прежде всего потому, что утка имела пищеварительную систему. Правда, кашица, выходившая из задней части утки, не была продуктом переваривания зерен, которыми ее кормили: она заранее пряталась в небольшой емкости внутри механической птицы.

С этого маленького обмана началось падение Вокансона. Публика не простила ему этого. Интерес к его выступлениям ослаб. Вокансон был глубоко разочарован тем, что его воспринимали как изобретательного ловкача и шоумена, а не как творца жизни. Поэтому его наверняка порадовало, что кардинал де Флери, генеральный инспектор всех шелковых мануфактур Франции, в 1741 году поручил ему заняться автоматизацией производства. Вокансон настолько преуспел в этом, что в 1743 году смог продать автоматы, которые за это время стали для него обузой. С тех пор они гастролировали по ярмаркам Европы, пока не попали в кабинет диковинок Готфрида Кристофа Бейрейза, где в 1805 году Гёте увидел флейтиста. Поэт с разочарованием отметил: «Мы нашли его полностью парализованным. Флейтист сидел в старом садовом домике в очень неприметной одежде и уже не играл»[311].

Механическая утка Жака де Вокансона (1738)

Судьба Вокансона трагична: он прославился тем, что ему не удалось сделать – а именно создать жизнь, – и остался практически непризнанным в том, чем он на самом деле изменил мир. Его ткацкий станок стал известен под именем его ученика, Жозефа Мари Жаккара, который лишь усовершенствовал его технически. То, что в 1757 году Вокансон был принят в Парижскую академию наук вместо Дени Дидро, было последним знаком почтения к полузабытой звезде и политически мотивированным унижением Дидро. Мыслители эпохи Просвещения, прежде всего Вольтер, проявляли к Вокансону интерес, граничащий с энтузиазмом, хотя они вряд ли верили, что он может создать живое существо. Вольтер писал графу д’Аржанталю: «Без утки Вокансона нам ничего не напоминало бы о славе Франции»; а близкий враг Вольтера Жюльен Оффре де Ламетри называл его новым Прометеем[312].

Организм и машина

Глава, в которой механистический взгляд на мир отбрасывается и заменяется идеей организации, при этом машина теряет свое привилегированное положение в объяснении жизни, а проблема автономного управления становится все более важной.

Жюльен Офре де Ламетри принадлежал к числу горячих поклонников Вокансона. В то же время он был одним из наиболее радикальных представителей французского Просвещения. Врач из Сен-Мало не пользовался популярностью среди современников; он не находил поддержки даже среди последовательных материалистов, поскольку своим бескомпромиссным гедонизмом он нанес удар в спину Просвещению. Его разнузданность лишь подтверждала опасения Церкви о том, что без Бога человечество погрузится в пучину греха. Даже Дидро, отнюдь не консерватор, писал о нем: «Я исключаю из когорты философов человека, столь развращенного в своих нравах и взглядах»[313].

Из-за радикального материализма и атеизма его «Естественной истории души» (Histoire naturelle de l’âme), опубликованной в 1745 году, ему пришлось покинуть Францию. Ламетри нашел убежище лишь при дворе Фридриха II Прусского в 1749 году при посредничестве Пьера Луи Моро де Мопертюи, который, как и сам философ, был родом из Сен-Мало. Фридрих ценил Lamettrie (как писали немцы[314]) за его острый язык и язвительный юмор. Вскоре он предоставил ему место за своим столом, и Ламетри стал его любимым собеседником и читателем. Тот факт, что король предпочитал его Вольтеру, которого Ламетри считал самовлюбленным занудой, приводил последнего в ярость. Вольтер тщетно пытался избавиться от него: Ламетри оставался фаворитом короля до самой своей скорой смерти. Он умер в 42 года, подавившись паштетом, что идеально подходило его образу необузданного развратника. Ходили слухи, что Вольтер отравил его.

Особенное негодование вызвала книга Ламетри «Человек-машина» (1748), в которой он описывает человека как часовой механизм, который заводит сам себя[315]. Потомки ухватились за метафору машины и сделали Ламетри столпом механистического мышления. Из-за этого он стал «одним из самых ненавистных имен в истории литературы»[316], как замечает Фридрих Альберт Ланге в своей популярной «Истории материализма». Карл Маркс также считал Ламетри последователем физики Декарта. Но это неверно. Редко название книги может до такой степени ввести в заблуждение. Это равносильно утверждению, что книга о бабочке-лимоннице (Zitronenfalter) – это книга о том, кто складывает лимоны (der Zitronen faltet). Ламетри, безусловно, материалист, но ни в коем случае не механист; то, как устроен человек, его не интересовало.

Вокансон действительно пытался найти механический эквивалент для каждой кости. Но Ламетри едва ли интересовался конкретными деталями устройства человека. То, что человек является машиной, означает лишь то, что он представляет собой высокоорганизованную систему без душевной субстанции. То, что называют душой, является всего лишь реакцией на внешние воздействия. Если пищеварение и настроение взаимно влияют друг на друга, а климат и время суток воздействуют на мышление, то это доказывает, что рациональная душа, принимающая решения на основе разумных и моральных принципов, – это такая же телесная функция, как, например, сердцебиение.

Тема Ламетри – свобода воли. По его словам, идея свободной воли – это глупость, придуманная Церковью и правителями для угнетения людей. На самом деле человек полностью определяется своими инстинктами, физическим состоянием и обстоятельствами, в которых он живет; его действия подчинены принципу удовольствия-неудовольствия. Разум служит ему лишь для того, чтобы как можно ловчее осуществить этот принцип. Сравнивая человека с машиной, Ламетри подчеркивает, что у человека так же мало свободы воли, как и у машины.

Несмотря на свой детерминизм, а возможно, именно из-за него, Ламетри, как и другие французские материалисты, всячески выступал за свободное общество, в то время как консерваторы, настаивавшие на свободе воли, боролись за сохранение абсолютной монархии. Как можно объяснить это противоречие? Почему человек-машина нуждается в свободе? Аргумент Ламетри в том, что принцип удовольствия – это часть природы человека. В некотором смысле это и есть природа человека. Конечно, влечения можно подавить силой и наказанием, но в конечном счете они все равно возобладают; между тем люди, вынужденные жить вопреки своей природе, угасают. Таким образом, свободное общество – это общество, которое дает ход несвободной воле. Маркиз Донасьен Альфонс Франсуа де Сад, один из самых способных учеников Ламетри, использует машину для оправдания разнузданности. У де Сада целый арсенал машин – фактически для каждого извращения своя. Среди них машины для дефлорации, машины для содомизации, машины для сношения с лошадьми и ослами, машины для порки, машины для дефекации, машины для оплодотворения и машины для родов[317].

Автоматы были сильным аргументом в пользу свободного общества. Подобно тому, как машины делают то, для чего они созданы и на что запрограммированы, люди делают именно и только то, на что они запрограммированы: они ищут удовольствия и избегают боли. Любой, кто пытается помешать им в этом, бросает вызов природе. Наказывать их так же бессмысленно, как наказывать часы за то, что они тикают. Как и в случае с машинами, здесь нет неразгаданных тайн, скрытых сил, таинственных влияний или оккультных сил: все это изобретения, созданные для сохранения власти Церкви и государства.

Витализм

Ламетри разорвал тесную связь между машиной и телом: для него машина – это уже не модель живого тела, а всего лишь метафора безвольного автоматизма.

Идея о том, что машина может быть конструктивной моделью живого тела, встретила сопротивление и с другой стороны. Врачам, которые ежедневно имели дело с реальными людьми, казалось абсурдным не видеть различий между человеческим телом и автоматом. Вскоре к ним присоединились химики – для них модель автомата также была слишком узкой – и, наконец, защитники старой доктрины одушевленной материи. Образовался своеобразный союз между религиозными консерваторами и прогрессивными врачами и учеными – коалиция, известная впоследствии как витализм. Атака на механистическое мировоззрение велась с помощью весомых аргументов: возможно ли объяснить цветение растения, окукливание бабочки или возникновение жизни из яйцеклетки и семени действием одной лишь силы? Как понять возникновение и распад, рождение и смерть и многочисленные метаморфозы, происходящие в природе?

Центральное место в дискуссии занимали проблемы эмбриологии. Механисты отстаивали учение о преформации, согласно которому в мужском семени (или в яйцеклетке) уже содержится весь человек, а развитие от эмбриона до взрослого человека – это только рост. Виталисты, напротив, отстаивали теорию эпигенеза, утверждающую, что путь от семени к эмбриону и взрослому человеку связан с фундаментальным изменением формы. Еще один предмет активных обсуждений – полип Трамбле. В 1744 году женевский врач Абраам Трамбле опубликовал сообщение о том, что у разрезанного пресноводного полипа из каждой части вырастает по одному новому полипу. Это был удар для механистов, поскольку они не могли объяснить способность природы к регенерации, равно как и химические реакции, которые явно больше, чем просто движения. Из слияния двух веществ образуется третье, новое вещество, а не просто смесь двух исходных компонентов. Реакции меняют вещества. Поэтому, конечно, не случайно, что две центральные фигуры витализма, Ян Баптист ван Гельмонт и Георг Эрнст Шталь, считаются одними из самых крупных химиков своего времени.

Георг Эрнст Шталь – пионер современной химии. Он родился в 1659 году в Ансбахе, вырос в пиетистской среде и всегда оставался глубоко связанным с ней. Будучи религиозным человеком, Шталь предвидел, что механистический взгляд Декарта на мир рано или поздно приведет к атеистическому материализму, а как врач и химик он понимал, что таким способом невозможно объяснить живое:

Ни одна машина, как бы искусно она ни была сделана, сама по себе не может произвести, направить и поддерживать достойный восхищения результат [жизнь]. […] Действующая сила использует механическое устройство тела и его частей, она возбуждает и организует их, чтобы посредством направленных движений достичь нужной конечной цели и результата[318].

Конечно, движения человеческого тела подчиняются законам механики, но рождение, направление и координация, создание чего-то нового, преобразование и управление, не могут быть объяснены без обращения к конечной цели. Таким образом, Шталь поднимает проблему, которой позднее займется Кант: едва современная наука избавилась от телеологии, представления о том, что природа была создана Богом с конечной целью, как она снова пробивает себе дорогу через заднюю дверь жизни. Взаимодействие органов явно целенаправленно, поэтому, по крайней мере до Дарвина, невозможно было обойтись без финалистского мышления.

Необходим motus, двигатель, направляющая сила, присущая всем живым существам, которая порождает, организует и ориентирует жизнь на конечную цель. Шталь называет эту силу vis viva, «жизненная сила», и отождествляет ее с душой, anima. Его душа – это не нематериальная центральная инстанция, которая направляет пассивное тело, а интенциональная сила, присущая телу. Тем самым Шталь убивает двух зайцев одним выстрелом. Он отдает дань своему пиетистскому происхождению, возвращая силу Божественной душе, и в то же время находит объяснение способности природы к самовосстановлению. Он может представить заживление раны только как целенаправленный процесс.

Нельзя просто отбросить витализм как ретроградство. Шталь был ученым до мозга костей, и он всячески сопротивлялся механистическим упрощениям. Мир и жизнь слишком сложны, чтобы их можно было свести к одному принципу. Вместе с тем Шталь и виталисты жертвуют старым идеалом универсальной науки в угоду сложности живого: получается, что существуют две науки: одна – для мертвой материи, механика, и вторая – для жизни, в центре которой находится жизненная сила.

В 1731 году идеи Шталя (правда, очищенные от религиозного содержания) благодаря врачу Франсуа Буасье де Соважу попали в Монпелье. Рассматривать тело как машину значит завести медицину в тупик, – таково было послание Соважа. Врачи Монпелье, которые в отличие от своих парижских коллег имели дело с реальными пациентами, с радостью подхватили эту идею. С учетом влияния психических состояний на тело и физических состояний на душу, идея о двух отделенных друг от друга субстанциях, связанных только шишковидной железой, казалась им абсурдной.

Монпелье – город на юге Франции, недалеко от границы с Италией, – был центром западноевропейской медицины начиная с XIII века. Близость к Италии давала врачам доступ к медицинским знаниям арабского мира, а сравнительно либеральные и благосклонные к науке герцоги Анжуйские способствовали процветанию школы Монпелье, сознавая ее экономическое значение. В XVI веке герцог Анжуйский даже разрешил раз в год проводить вскрытие повешенного преступника, что давало Монпелье неоценимое преимущество перед парижской школой.

Больные люди со всех концов стекались на юг Франции, и врачи Монпелье имели гораздо больше клинического опыта, чем их университетские коллеги. Поэтому им было совершенно ясно, что связь между душой и телом должна быть гораздо теснее, чем могли себе представить парижские врачи-философы в своих кабинетах. Кроме того, влияние окружающей среды – климата, социального окружения и т. д. – на здоровье гораздо сильнее, чем полагается для машины.

За этими наблюдениями стоит осознание того, что не существует патологических машин. В XX веке Жорж Кангилем писал об этом:

Жизнь – это опыт, то есть импровизация и использование возможностей, это эксперимент во всех смыслах. В этом причина очень важного и часто недооцениваемого факта, что жизнь допускает чудовища. Не существует чудовищных машин. Не существует механической патологии, […] потому что монстры – это живые существа. В физике и механике, напротив, нет различия между нормальным и патологическим. Различие между нормальным и патологическим действительно только для живых существ[319].

К пониманию того, что не существует механических патологий, добавилось изучение преобразований, эмбрионального развития и психосоматики, и все вместе привело виталистов к революционному открытию, которое настолько тривиально, что остается только удивляться, как этого не замечали ранее: жизнь необратима.

Физические изменения, вызывающие старение и смерть, нельзя обратить вспять, несмотря на утверждения косметической промышленности об обратном. Жизнь всегда течет в одном направлении – от рождения к смерти, и никогда наоборот. То же самое относится к химическим реакциям, которые если и обратимы, то лишь при наличии энергии, а также к окукливанию гусеницы и эмбриональному развитию: все эти процессы всегда идут только в одном направлении.

Витализм вводит стрелу времени. Вследствие этого аналогия машины и живого тела становится совершенно устаревшей, поскольку в механике нет необратимого движения. В механическом уравнении с обеих сторон написано одно и то же; в принципе, оно всегда может быть прочитано слева направо или справа налево. Время механики – это всегда длительность. Механика не знает направленной стрелы времени, поэтому она не является подходящим инструментом для понимания жизни.

Открытие направленного времени и необратимых процессов заставляет нас сделать вывод, что для некоторых областей жизни необходимо принять иной основной принцип, чем для сферы законов механики.

В 1798–1805 годах биолог Жорж Кювье (1769–1832) завершил новаторское исследование по сравнительной анатомии. Впервые он включил в классификацию животных не только формальные, но и физиологические аспекты. Для функционального описания опорно-двигательного аппарата и сердечно-сосудистой системы ему еще вполне хватало механики, но в начале третьей книги, перейдя к пищеварению, он достиг предела ее возможностей:

Отправление этих функций [обмена веществ] происходит не без потерь, в том смысле, что составные части тела животного постоянно обновляются, и состояние органов постоянно изменяется самой их деятельностью, поскольку эта деятельность не является простым механическим импульсом, а состоит, по своему существу, в изменении химического состава[320].

Значит, то, что Вокансон использовал заготовку утиных фекалий, чтобы обмануть публику, не было случайностью: пищеварение – это необратимый химический процесс, который невозможно имитировать механически.

Органицизм

Хотя идея Джона Локка о мыслящей материи была большим шагом в правильном направлении, она не затрагивала иерархическое представление о центре управления. По Локку, управление материально, и все же оно осуществляется через специальный модуль, отдельный от остального организма. Представление о том, что природа способна к самоорганизации и может обходиться без центрального управления, в любом случае плохо прижилось бы в Англии. Раны, нанесенные гражданской войной, еще не затянулись, среди всех заинтересованных лиц сохранялось понимание необходимости сильной центральной власти. Альтернативой сильному правительству здесь была не самоорганизация, а полный хаос. Действительно, идея Локка о контролирующей инстанции, отдельной от тела, на протяжении десятилетий препятствовала исследованиям в области искусственного интеллекта. Подход, согласно которому мозг отдает команду, а рука механически выполняет ее, обернулся научным тупиком.

Движение в сфере робототехники началось лишь тогда, когда исследователи, в частности цюрихский ученый Рольф Пфайфер, избавились от так называемого GOFAI (Good Old-Fashioned Artificial Intelligence)[321] и разработали концепцию воплощенного искусственного интеллекта, доказав, что все тело участвует в управлении. Пфайфер объясняет это на простом примере руки, которая подносит стакан с водой ко рту: если специалист по робототехнике запрограммирует движение руки и даст команду выполнить его, то вода прольется, когда стакан достигнет рта. Движение может быть совершено только в том случае, если рука постоянно посылает сигналы о положении, силе тяжести, твердости и поверхности стакана[322].

В предреволюционной Франции понимание управления с точки зрения децентрализации как свойства системы нашло благодатную почву: если природа не нуждается в центральной власти, то и общество не нуждается в ней, и короля можно упразднить. Идея самоорганизации, восходящая к Лейбницу, стала популярной среди авторов знаменитой «Энциклопедии, или толкового словаря наук, искусств и ремесел» (Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers).

Сложно представить столь же отличных друг от друга людей, как два редактора энциклопедии. Первый, Жан-Батист Лерон Д’Аламбер, – подкидыш, стремящийся быть принятым в хорошее общество, всегда одетый с иголочки, как будто его в любой момент могут вызвать к королю или, еще лучше, во Французскую академию. Второй, Дени Дидро, – человек богемы, неотразимо очаровательный и пренебрегающий социальными условностями, почти никогда не носивший парик и намеревавшийся жить исключительно писательским трудом. Их различия помогли им в осуществлении эпохального замысла «Энциклопедии». Честолюбие Д’Аламбера в сочетании с его блестящим математическим умом и неиссякаемым рвением к работе идеально дополнялись литературным талантом Дидро, его связями в обществе и умением привлекать финансы[323].

Это был один из тех вечеров, когда они, выпив пару бокалов вина, сидели вместе у камина и беседовали. Разговор шел о жизни, душе и бессмертии. Математик Д’Аламбер хотел объяснить жизнь механически. По его мнению, Декарт абсолютно прав: человек – это машина, управляемая тонкими духами, которые циркулируют в нервах и кровотоке и распределяются по нужным органам шишковидной железой как центральной инстанцией. Все эти процессы достаточно хорошо объясняются давлением, импульсом и передачей силы, правда, они нуждаются во внешнем управлении, потому что машина пассивна и постоянно повторяет одни и те же действия. Такие примитивные, автоматические физические реакции, конечно, можно объяснить механикой или гидравликой, но, если речь заходит о сложном выборе между различными вариантами, возникает необходимость в уме и способности суждения.

Дидро с этим не согласен. По его мнению, эта слишком простая метафора машины упускает очень многое. Как из механической идеи можно объяснить превращение или развитие, жизнь и смерть, возникновение и распад? Живое существо – это не машина с прикрепленной к ней душой.

Д’Аламбер признает, что идея нематериальной души трудна для его понимания, но если выбирать между нематериальной душой и разумной материей, то душа кажется ему более правдоподобной, чем чувствующий камень.

Д’Аламбер: Я признаю, что трудно допустить существо, которое находится где-то и не соответствует ни одной точке пространства; существо непротяженное, которое занимает пространство и целиком пребывает в каждой части этого пространства; которое существенно отличается от материи и в то же время с ней связано; которое следует за ней и приводит ее в движение, оставаясь неподвижным; которое воздействует на нее и подвержено всем ее изменениям; существо, о котором я не имею ни малейшего представления и которое обладает столь противоречивой природой. Но тех, кто его отрицает, ждут новые затруднения; ведь если эта чувствительность, которой вы его подменяете, является общим и существенным свойством материи, то отсюда следует, что и камень чувствует.

Дидро: А почему бы и нет?

Д’Аламбер: В это трудно поверить.

Дидро: Тому, кто его режет, обтесывает, дробит и не слышит его крика.

Д’Аламбер: Мне бы очень хотелось, чтобы вы мне сказали, в чем, по-вашему, разница между человеком и статуей, между мрамором и плотью.

Дидро: Разница небольшая. Мрамор делается из плоти, плоть – из мрамора[324].

Дидро объясняет, что мрамор входит в круговорот природы, из которого затем появляется плоть.

На этом разговор обрывается. Д’Аламбер чувствует себя неважно и рано уходит в свою комнату.

Ночью он видит лихорадочный сон; он бормочет, урывками выдавая то, что ему снится, так что на следующее утро мадемуазель де Леспинас, его подруга, могла изложить содержание сна прибывшему на вызов врачу Теофилю де Бордю, видному представителю школы Монпелье.

«Сон Д’Аламбера» – не что иное, как органицистская позиция Дидро, которую он в изысканной литературной форме вкладывает в уста своего друга и противника, вернее, в его сон:

Что такое существо?.. Совокупность ряда стремлений… Могу ли я быть чем-нибудь иным, кроме стремления? Я постепенно приближаюсь к концу… А виды?.. Виды только стремления к общему, им свойственному пределу… А жизнь – ряд действий и противодействий… Будучи живым, я действую и противодействую в массе. Умерши, я действую и противодействую в молекулах… Итак, я не умираю?.. Разумеется, нет. В этом смысле я вовсе не умираю, ни я, ни что бы то ни было… Рождаться, жить и исчезать – значит менять формы… А какая разница – эта ли форма или другая? У всякой формы свое благополучие и свое несчастье. От слона до букашки… и от букашки до чувствующей и живой молекулы, источника всего, – во всей природе нет ни одной точки, которая бы не страдала и не наслаждалась[325].

Каждая отдельная молекула живет, поскольку она действует на другие молекулы и испытывает воздействие с их стороны. Игра реакций и воздействий, с которой Дидро отождествляет жизнь, постепенно приводит к тому, что молекулы приспосабливаются друг к другу и отныне действуют как единое целое. Другими словами, молекулы организуются и образуют организм. Орган – это организм, который стал частью более крупного организма. Следовательно, организм – это не случайный набор органов. Печень, почки, сердце, желудок и мозг, собранные вместе, не образуют живого человека. Чтобы он жил, его части должны быть упорядочены.

Уже Лейбниц понял, что в организме каждая часть сама по себе является организмом, напротив, в машине не каждая часть является машиной. Кроме того, машины нужно организовать, в то время как живое обладает способностью самоорганизации[326].

О том, как происходит самоорганизация, мы узнаем из другого сообщения мадемуазель де Леспинас:

Она не вызовет у него затруднения… Как капля ртути сливается с другой каплей ртути, так чувствительная и живая молекула растворяется в чувствительной живой молекуле… Сначала имелись две капли, а после соединения образовалась одна… До ассимиляции было две молекулы, после ассимиляции – всего одна. Чувствительность становится свойством общей массы. В самом деле, почему бы и нет?.. Мысленно я различу на протяжении животного волокна сколько угодно частей, но волокно это будет непрерывным, единым… Да, единым… Соприкосновение двух однородных молекул, совершенно однородных, составляет непрерывность… И это случай объединения, сцепления, сочетания, тождества наиболее полного, какое только можно себе представить… Да, философ, – если эти молекулы элементарны и просты; но если это агрегаты, если это соединения?.. Все равно они соединятся, в результате – тождество, непрерывность… И затем – обычные действия и реакция… Ясно, что соприкосновение двух живых молекул есть нечто совсем другое по сравнению со смежностью двух инертных масс… Дальше, дальше… Пожалуй, можно было бы к вам придраться; но я не беру на себя этого труда; я никогда не порицаю… Впрочем, продолжим. Нить чистейшего золота – я помню это сравнение, которое он мне привел, – однородная сеть, между ее молекулами внедряются другие и составляют, быть может, другую однородную сеть; ткань чувствующей материи, соприкосновение, в результате которого происходит ассимиляция; здесь это активная, там – пассивная чувствительность, которая сообщается, подобно движению, если не учитывать – как он прекрасно выразился, – что должна быть разница между соприкосновением двух чувствительных молекул и соприкосновением двух таких молекул, которые чувствительностью не обладают; и эта разница, в чем она заключается?.. Обычное действие и противодействие, а эти действия и противодействия – особого рода… Итак, все сводится к тому, чтобы получить особого рода единство, существующее только в животном… Клянусь, это если не истина, то весьма близко к истине[327]…

Рой пчел самоорганизуется только с помощью «укусов». С одной стороны, «укус» – это физический импульс, с другой – информация, вызывающая специфическую реакцию отдельных пчел. Эти реакции в совокупности приводят к согласованному и адаптированному поведению пчел. Человеческое тело функционирует схожим образом, но в нем взаимодействие налаживается нервной системой, частью которой является мозг. Нервы обеспечивают обмен сигналами: они образуют систему трубок, по которым передаются определенные сигналы или стимулы – информация, сказали бы мы сегодня, – вызывающие специфические реакции в органах. В этом заключается решающее отличие от понятия тела Декарта: реакции на животных духов имеют чисто механический характер, тогда как реакции на нервные стимулы – это специфические ответы, заложенные в целевом органе.

Способность нервов воспринимать и передавать стимулы называется чувствительностью или раздражимостью, способность органа отвечать на эти стимулы – возбудимостью. Оба эти свойства характерны для живых существ. Отсюда четкое различие между механическими явлениями и живыми существами: шар, толкающий другой шар, двигается в соответствии с геометрическими законами, пассивно и неспецифично; в противоположность этому мышца, сокращающаяся после электрического импульса, активно и специфически реагирует на сигнал.

Загадка жизни казалась окончательно решенной: она основана не на оккультной vis viva и не на механике, а на принципе самоорганизации, присущем только живым телам.

Самоорганизация – это не самоуправление. То, что контролируется, – это существующее, пассивное образование, тогда как организация включает в себя и управление, и построение, и возникновение. Более того, организм возникает не на основе линейной причинно-следственной цепи или заранее подготовленного плана, а в результате взаимодействия. Пчелиный рой возникает только благодаря информации, которой обмениваются отдельные пчелы.

При таком понимании тело не имеет аналогов среди машин. Даже центробежный регулятор работает чисто механически, у него нет способности реагировать активно. Несмотря на значительный прогресс техники механического управления начиная с XVIII века, она и по сей день не достигла точки самоорганизации, поэтому не существует машин, которые строят сами себя.

Таким образом, Дидро и его соратники убедились, что от сравнения с машиной нужно отказаться раз и навсегда. Машина годится только как противопоставление живому. В противовес механике они создали свою собственную науку о живом, предмет которой не является геометризуемым и каузально детерминированным, но основан на взаимодействиях.

После Дидро пройдет еще около двух веков, прежде чем кибернетика объединит жизнь и машину под одной крышей – в понятии информации.

Электрическая сила

Итак, машина больше не нужна Просвещению ни как объект изучения, ни как средство пропаганды. Вместе с тем Просвещение настоятельно требовало объектов физического мира, на которых можно было бы проиллюстрировать его идеи. Просвещение нуждалось в наглядных образцах, поскольку оно не ограничивалось только научными трактатами или горячими спорами в салонах. Просвещение показывалось с помощью предметов, выставленных на всеобщее обозрение. Автоматы Вокансона гастролировали по Европе, появляясь в салонах, королевских домах, театрах и прежде всего на ярмарках, там же демонстрировались микроскопические и телескопические приборы, магнитные силы, оптические и химические опыты. Ни одна ярмарка или салон не обходились без объектов естественной истории. Смысл этого очень точно описал Кристоф Вильгельм Гуфеланд, изобретатель макробиотики, в Journal des Luxus und der Moden:

Науки действительно стали необходимыми, и едва ли найдется круг людей хорошего тона, в котором не велись бы разговоры о природном огне, магнетизме, электричестве, Principe oxygene[328], о причинах вещей и даже об абстрактных предметах метафизики – с легкостью и интересом, приводящими в изумление[329].

К счастью, в середине XVIII века появилась доселе неизвестная и чрезвычайно эффектная технология, которую можно было демонстрировать на ярмарках и которая позволяла распространять подрывные идеи Просвещения еще более убедительно, ярко и ошеломляюще, чем автоматы Вокансона, – электричество. Этот новый аттракцион вскоре привлек все внимание публики и заставил ее забыть об утке.

История электричества как публичного развлечения началась в Лейпциге в 1743 году, когда профессора университета Кристиан Август Хаузен, Иоганн Генрих Винклер и их коллега из Виттенберга Георг Матиас Бозе продемонстрировали саксонскому двору в Дрездене электрическую машину с фрикционной накладкой и ножным приводом. К тому времени электричество, как и электрические машины, уже были хорошо известны. Тем не менее лишь после встречи в Лейпциге электричество начало набирать популярность и работать на благо Просвещения. Поскольку саксонский двор считался законодателем моды, электрические представления с этого времени стали обязательными для каждого княжеского двора, а позднее – и для каждого уважающего себя салона. Они стали излюбленным развлечением ганноверцев, сменив в этом качестве танцы. Электричество заняло место кадрили, язвительно заметил по этому поводу Альбрехт фон Галлер.

Наконец, когда научились накапливать статическое электричество с помощью лейденской банки, электрические эксперименты вышли на ярмарочные площади. Благодаря этому простому конденсатору можно было проводить удивительные зрелищные опыты: вещи двигались без прикосновения, железные цепи пропускали ток, купоросный эфир внезапно начинал гореть без контакта со свечой, а бренди таинственным образом нагревался. Но были и менее безобидные забавы: мальчиков, подвешенных на качелях, использовали в качестве проводников электричества, создавая живые цепи, по которым передавались электрические разряды, отчего волосы участников вставали дыбом. Говорят, что многие экспериментаторы погибли, пытаясь превзойти остальных участников шоу. Самым известным экспериментом, вероятно, была Venus elektrificata, «Лейпцигский поцелуй». За определенную плату наэлектризованная дама могла поцеловать кавалера из зала, который на потеху публике получал удар током. В целом связь между электричеством и сексуальностью представлялась довольно тесной. Ходили слухи, что импотенты и фригидные люди не проводят электричество. Только контрольный эксперимент с певцами Парижской оперы, подвергшимися кастрации, положил конец подобным слухам.

Электричество обсуждали повсюду: gentilhommes[330] в академиях, на страницах недавно появившихся научных журналов, при княжеских дворах, в столичных салонах, в медицинских кругах (как терапевтическое средство) и на ярмарках. Электрические эксперименты давали пищу для научных и философских дебатов, поэтических излияний и досуга. Но откуда возникло это невероятное увлечение электричеством? В XVI веке благодаря работам английского врача Уильяма Гилберта (1544–1603) электричество стало научной темой. Правда, тогда никто еще не интересовался им по-настоящему, потому что все внимание привлекал к себе магнетизм. Камень, двигающий другой камень, не касаясь его, казался чистой магией; электричество (пока) не могло сравниться с этим. Конечно, определенные материалы, электрики, притягивают легкие предметы, клочок бумаги или птичье перо, если потереть их шелковой тканью, но это знали уже древние греки.

Близость электричества и сексуальности указывает на причину внезапного поворота: наконец-то был найден материальный субстрат vis viva! При этом решающую роль – уже не в первый раз – сыграл свет. Примерно с 1730 года электрифицирующая машина, состоящая из вращающегося стеклянного цилиндра, производила молнии. Никогда еще человек не осмеливался подойти к Богу так близко: теперь у него получилось воспроизвести первый акт творения, создание света. Тот, кто вызывает молнию или отводит ее от домов, овладел силами природы настолько, что может поставить себя на одну ступень с Богом. Бенджамин Франклин признавал, что своей популярностью он обязан не политической или научной деятельности, а исключительно тому, что он «низвел молнию с неба»[331]. Слова пастора Абрахама Готтлоба Розенберга передают преобладающее настроение того времени: «Мы замечаем здесь силы природы, которые до сих пор были нам практически неизвестны»[332].

Наконец удалось разгадать одну из последних оставшихся загадок науки. Электричество сделало жизненную силу видимой. Самоорганизация прояснила вопрос о сущности живого с точки зрения структуры. Открытие электричества дало надежду на то, что загадка двигателя жизни, силы, благодаря которой возникает жизнь и которая поддерживает ее в движении, теперь также может быть решена. Когда Луиджи Гальвани подтвердил давнее предположение о том, что нервная проводимость имеет электрическую природу, стало окончательно ясно, что электричество – это синоним жизни. Чуть позже, под влиянием Франца Антона Месмера, магнетизм снова в значительной степени занял позиции электричества, тем не менее оно продолжало играть важную роль, особенно в медицине. Гальванизация использовалась в терапевтических целях наряду с месмеризацией для лечения всевозможных заболеваний. Вместе с тем новые методы лечения предлагались в качестве публичных мероприятий со значительным развлекательным потенциалом и четким просветительским посылом – человек контролирует силы жизни и природы.

Предполагалось, что ярмарки и салоны начала XVIII века, средства популяризации метафизики, служат прославлению Божественного творения. На деле публике представляли рукотворное чудо, которое наводило на мысль, что человечеству пора попрощаться со Всевышним, с королем и с душой. С развитием электричества и магнетизма эту идею можно было больше не скрывать. Поэтому неслучайно, что многие французские революционеры были последователями месмеризма[333].

Переход от механистического к органицистскому пониманию жизни в середине XVIII века ознаменовал конец эпохи машины как модели жизни. Постепенно сложился антагонизм между жизнью и машиной, сохраняющийся и по сей день. Электричество и магнетизм встроились в зазор между ними как материальные корреляты жизненной силы. Однако способность электричества представлять жизнь по-прежнему была связана с электрическими машинами и лейденской банкой.

Смерть и машина

Глава, в которой жизнь эстетизируется, а машина становится символом смерти.

Новая наука о жизни

Если мы оглянемся на пройденный путь, то увидим, что до сих пор речь шла в основном о том, что такое жизнь. Сначала живым считалось то, что двигается само по себе, затем – то, что управляет самим собой. Самодвижение и автономное управление имели аналоги среди машин, на которых можно было изучать и иллюстрировать жизнь. Таким образом, наука о машинах – механика – легко могла стать наукой о жизни. Однако уже тогда приходилось кое-что скрывать, чтобы с помощью одной механики получить непротиворечивый образ жизни. Механика не давала объяснения таким базовым феноменам, как рождение, смерть, недолговечность, превращение и исцеление.

С введением принципа самоорганизации все резко изменилось. Понятия «стимул», «реакция», «чувствительность», «возбудимость», «взаимодействие» позволили создать всеобъемлющую теорию жизни, которая, однако, была полностью свободна от механики: на долю последней оставались лишь мертвые вещи и артефакты.

Далее открытие электричества помогло определить субстрат жизни: раздражения передаются с помощью электрических импульсов, мышечные сокращения вызываются электричеством, всевозможные болезни лечатся электричеством. Электричество оказалось той силой, которая поддерживает жизнь и даже может положить ей конец, если это необходимо. Самоорганизация и электричество – структурный и динамический принципы жизни – фундаментальные аспекты новой науки о жизни, описывающей ее гораздо правдоподобнее и полнее, чем механика.

Благодаря электричеству поток стал новой метафорой жизни. Прерывистые движения автоматов трудно описать как течение или поток, и до сих пор в этом отношении мало что изменилось. Роботы по-прежнему двигаются рывками и однообразно, тогда как река течет непрерывно. В этом узнается ее жизненность.

Жизнь течет, электричество течет, флюиды, невидимые тонкие субстанции, которые распределяют энергию по телу и между телами, тоже текут. В электричестве, магнитных силах и других флюидах воплощается жизненная сила. Самой наглядной формой ее проявления считалось электричество из-за производимых им удивительных эффектов. С помощью гальванизации даже надеялись оживить мертвых животных.

Пока машина определяла понимание жизни, ее можно было постичь строго научным путем. Достаточно знать массу, время и расстояние, чтобы описать в математических формулах движение, составляющее суть всего живого. Напротив, течение ручья в лучшем случае передается поэтически, но оно не воспроизводимо геометрически.

В связи с преодолением машинной модели и разделением механики и жизни начиная с середины XVIII века математика и геометрия – а значит, согласно представлениям того времени, и наука в целом – уже не рассматривались как средства описания живого.

Кредо рационалистов заключалось в том, что тот, кто отказывается от математики и полагается только на точные описания, яркие образы и личный опыт, не занимается наукой, а открывает двери для мечтательности, беспорядка и раздора.

Иммануил Кант также придерживался этого мнения. Он был твердо убежден, что только всеобщее знание, значимое для каждого, обеспечит социальный мир. Основанием такого знания может быть только математика.

Эту гарантию дает великая в своем искусстве природа (natura daedala rerum), в механическом процессе которой с очевидностью обнаруживается целесообразность, состоящая в том, чтобы осуществить согласие людей через разногласие даже против их воли[334].

Учение только в том случае может называться наукой, «если оно система, то есть некая совокупность познания, упорядоченная сообразно принципам»[335]. Математика является такой системой, поэтому правильная наука должна уметь соотносить все явления с геометрическими принципами.

В отличие от современной науки, Кант в первую очередь заботится не об измеримости, а о конструируемости. Научный анализ проблемы предполагает, что она может быть реконструирована геометрически, то есть описана в векторных величинах. В случае с машиной это относительно просто, поскольку вначале инженер разрабатывает ее геометрический план. Чтобы понять, как функционирует машина, нужно лишь реконструировать ее работу.

«В часах, – пишет Кант, – одна часть служит орудием движения других, но одно колесико не есть действующая причина создания другого; одна часть существует, правда, ради другой, но не благодаря ей»[336]. В часах причинность однозначна и направленна: отдельные части, пружина, баланс или шестеренки были изготовлены для того, чтобы с их помощью создать часы. Сами по себе они бесполезны, не вступают между собой во взаимодействия и ничего не производят. Иное дело – химия:

До тех пор пока не найдено поддающегося конструированию понятия для химических воздействий материй друг на друга, т. е. до тех пор пока нельзя указать никакого закона сближения и удаления частей (скажем, в пропорции плотностей и т. п.), согласно которому движения их вместе с их результатами могли бы быть а priori сделаны наглядными и изображены в пространстве (требование, которое вряд ли когда-нибудь будет выполнено), – до тех пор химия сможет быть только систематическим искусством или экспериментальным учением, но никогда не будет наукой в собственном смысле[337].

Химия – это ремесло, она не имеет ничего общего с наукой. Поэтому «было бы нелепо даже только думать об этом или надеяться, что когда-нибудь появится новый Ньютон, который сумеет сделать понятным возникновение хотя бы травинки, исходя лишь из законов природы, не подчиненных никакой цели (keine Absicht geordnet hat)»[338].

Кант убежден: формулы для жизненного роста никогда не будет. Нет и не может быть математического выражения жизни, столь же точного, как формула для колебания маятника часов.

В то же время Кант не может закрыть глаза на то, что химические процессы, как и многие другие жизненные процессы, не укладываются в модель часов. Едва ли возможно отрицать самоорганизацию материи и ее способность к превращениям, равно как и быстротечность жизни. Самоорганизация, превращения и необратимость времени – факты жизни, но их невозможно объяснить ни механическим ходом природы, то есть чистой причинностью, ни путем геометрической реконструкции, поскольку механика не знает необратимых процессов.

Что же делать? Кант предлагает выход из этого противоречия – элегантный и вместе с тем фатальный. Не отступая от своих строгих критериев научности – причинности и математической выводимости – уже из политических соображений, он утверждает, что объяснить жизнь с научной точностью невозможно. Но если допустить целенаправленность или целесообразность жизненных процессов, то мы можем, по крайней мере, понять их. Эмбриональное развитие, например, совершенно непонятно, если с самого начала не предположить, что его конечной точкой должен быть человек. Понять эмбриологию – значит постичь ее облик (Gestalt) и целенаправленное развитие, то есть увидеть, как все части, следуя внутренней природной необходимости, удивительным образом соединяются в органическое целое. Поэтому понять жизнь можно только исходя из ее конечной точки. Органическое можно оценивать только телеологически.

Сегодня теория эволюции дает возможность объяснить то, что Кант называет целенаправленностью, чисто каузально, анализируя процессы отбора.

Эстетика целесообразности Канта

Центральным пунктом размышлений Канта является понятие целесообразности. Целесообразно то, что хорошо приспособлено к своему окружению и функционально. По Канту, красивый предмет вызывает удовольствие, поскольку он кажется нам целесообразным, то есть его отдельные аспекты находятся в смысловой связи с целым. Цвет, форма, сюжет, манера письма и перспектива картины в совокупности создают гармоничное и осмысленное целое. Неважно, возникла ли эта гармоничная целесообразность по замыслу художника (прекрасное в искусстве) или случайно (прекрасное в природе), решающим является то, что она допускает эстетическое суждение.

Для вещи как цели природы требуется, во-первых, чтобы части (по их существованию и форме) были возможны только в силу их отношения к целому. Действительно, сама вещь есть цель, следовательно, она охватывается понятием или идеей, которая должна а priori определять все, что в ней должно содержаться.

Но поскольку вещь мыслится возможной только таким образом, она есть лишь дело искусства, т. е. продукт разумной, отличной от ее материи (частей), причины, каузальность которой (в создании и соединении частей) определяется ее идеей о возможном благодаря этому целом (стало быть, не природой вне вещи). Но если вещь как продукт природы все же должна содержать в себе и в своей внутренней возможности отношение к целям, т. е. должна быть возможной только как цель природы и без каузальности понятий о разумных существах вне ее, то для этого требуется, во-вторых, чтобы части ее соединялись в единство целого благодаря тому, что они друг другу были причиной и действием своей формы[339].

Жизнь, в отличие от часов, самоорганизуется и репродуцируется. Поэтому она мыслится только как произведение искусства, в котором все части идеально согласованы друг с другом, а не как геометрическая конструкция, – так, как если бы ее создал Бог-художник, а не Бог-часовщик.

Своим эстетическим пониманием жизни Кант фактически хотел лишь спасти математические науки, не отказываясь от возможности понять живое. Поначалу это было большим облегчением: больше не нужно выбирать между наукой и жизнью, обе имеют свое оправдание. Гёте писал своему другу Карлу Фридриху Цельтеру, что третья критика Канта подарила ему «самый радостный период жизни»; он считает «безграничной заслугой нашего старого Канта перед миром, да и, должен добавить, перед самим собой, что в своей “Критике способности суждения” он ставит искусство и природу рядом и дает обоим право»[340].

Однако ловкий ход Канта – отнять жизнь у науки и отнести ее к искусству – способствовал такому перевороту в понимании жизни, который сам философ, вероятно, никак не мог предположить: жизнь стала эстетической категорией и эстетическим переживанием.

Первоначально эстетика была наукой о чувственно воспринимаемом, и именно так Кант понимал ее в «Критике чистого разума»[341]. Несколько лет спустя, в «Критике способности суждения», она стала наукой о красоте и искусстве. Преемники Канта последовали его примеру: жизнь – это красота, говорили они, это любовь, абсолют, единство чувства и рассудка, целого и частного, космоса и личности.

А машины? Они остались на стороне науки и, следовательно, были несовместимы с жизнью. О том, что машины могут производить эстетические переживания и что в этом заключалась их главная цель на протяжении веков, забыли; интерес представляла только их полезность. Фридрих Шиллер говорит об обезбоженной земле, имея в виду, что эстетические, религиозные и мифологические мотивы больше ничего не значат для бюрократического разума буржуазии[342]. Люди, как и машины, оцениваются только по их производительности. Немецкий социолог Макс Вебер в начале XX века назвал это социальное развитие расколдовыванием мира:

Следовательно, возрастающая интеллектуализация и рационализация не означают роста знаний о жизненных условиях, в каких приходится существовать. Она означает нечто иное: люди знают или верят в то, что стоит только захотеть, и в любое время все это можно узнать; что, следовательно, принципиально нет никаких таинственных, не поддающихся учету сил, которые здесь действуют, что, напротив, всеми вещами в принципе можно овладеть путем расчета. Последнее в свою очередь означает, что мир расколдован. Больше не нужно прибегать к магическим средствам, чтобы склонить на свою сторону или подчинить себе духов, как это делал дикарь, для которого существовали подобные таинственные силы. Теперь все делается с помощью технических средств и расчета. Вот это и есть интеллектуализация[343].

Вебер, несомненно, прав. Однако он упустил из виду тот факт, что само расколдовывание стало мифом. Захватывающий миф о безжалостном насилии машины – это обратная сторона поисков абсолюта:

От природы я перехожу к делам человеческим. Прежде всего идея человечества; я покажу, что не существует идеи государства, ибо государство есть нечто механическое, так же как не может быть идеи машины. Идею составляет только то, что имеет своим предметом свободу. Следовательно, мы должны выйти и за пределы государства! Ибо любое государство не может не рассматривать людей как механические шестеренки, а этого как раз делать нельзя, следовательно, оно должно исчезнуть[344].

Этот текст, в котором машина выступает как метафора разрушительной и дегуманизирующей силы государства, написан в 1790 году в евангелическо-лютеранской семинарии Тюбингена. Начиная с XVI века Тюбингенская семинария была престижным учебным заведением, где военная дисциплина сочеталась с глубокой верой, и обеспечивала пополнение для вюртембергского чиновничества и духовенства. Трое студентов семинарии взяли на вооружение мысли Канта о свободе и радикализировали их. Когда двое старших, Фридрих Гёльдерлин и Георг Фридрих Вильгельм Гегель, в 1788 году поступили в семинарию, за ее стенами уже вовсю бурлили революционные настроения. Студенты произносили зажигательные речи, заканчивавшиеся словами: Vive la liberté[345]! Они требовали свободы и демократии, читали «Разбойников» Шиллера и заучивали стихи мятежного поэта Кристиана Фридриха Даниэля Шубарта, который провел в тюрьме 10 лет.

Год спустя по Рейну разнеслась весть о Французской революции. Среди властей началась настоящая паника. Они пытались задушить революционный пожар, безжалостно применяя уголовные нормы.

День начинался в шесть часов утра с печально известного тюбингенского завтрака – проповеди и чтения псалмов. Те, кто не придерживался «пунктуальности, точности, аккуратности», отправлялись в карцер, после чего им предстояло пройти «острый экзамен». Но репрессии не имели эффекта, как и попытка утихомирить смутьянов с помощью ремонта камер. Было уже слишком поздно. «Наша молодежь уже заражена головокружительной свободой»[346], – проницательно заметил директор семинарии Шнуррер.

Двумя годами позже Фридрих Шеллинг, которому было всего 15 лет, поселился в одной комнате с Гёльдерлином и Гегелем. Вскоре они объединились в кружок единомышленников: каждый день они вставали в четыре часа утра, чтобы обсуждать свободу и жизнь, упиваться мыслями об абсолюте и, возможно, сочинять процитированный выше текст.

С тех пор как эти талантливые бунтари противопоставили механику и свободу, машина стала обозначать все, что противостоит свободе. Жизнь, любовь, искусство и производящая природа – это царство абсолюта. Машина в их манифесте объявлялась контрпроектом жизни.

Они понимали жизнь не так, как если бы она была произведением искусства, а как произведение искусства в собственном смысле слова. Жизнь – это не объект научного исследования, биологии или, тем более, механики; жизнь – не биологический факт, а чувство, отношение, опыт, за который нужно бороться. Тот, кто хочет понять жизнь, должен прожить ее.

Но это не так просто. Чувствовать себя живущим – это не что-то само собой разумеющееся; недостаточно просто существовать, нужно интенсифицировать жизнь, в опьянении свободы, в захваченности абсолютным, в любви, в красоте. В возрасте 27 лет Гегель, переехавший во Франкфурт после нескольких тоскливых лет в Берне, пишет:

Только в любви индивидуум един с объектом, он не властвует, и над ним не властвуют. […] Этот союз можно назвать союзом субъекта и объекта, свободы и природы, действительного и возможного. […] Истинный союз, настоящая любовь имеет место только между живыми существами, равными по силе и потому абсолютно живыми друг для друга, ни в каком отношении не противостоящими друг другу[347].

Стилизация жизни в эстетическом опыте сопровождается обесцениванием машины и механического. Машина – это все то, чем не является жизнь: скучное повторение без творчества, грубое принижение индивидуальности в пользу общего, холодная отстраненность без трансцендентного начала, злой разум без сострадания.

Отчуждение

Для ученого жизнь – это объект его науки, предмет исследования, измеримый, с математически описываемыми закономерностями, геометрически воспроизводимый. С настоящей жизнью это не имеет ничего общего; напротив, научная объективность требует, чтобы ученый отодвинул свою жизнь на второй план, жил, говоря языком трех тюбингенцев, раздвоенно. Здесь наука – там жизнь. Вокруг этого разрыва – отчуждения, как его назвали позже, – вращались мысли трех молодых отшельников и всего их поколения.

Что же здесь разделяется? Наука, как мы видели, стремится к универсально значимым положениям; мораль, согласно Канту, основана на всеобщем и единственном принципе – категорическом императиве; государство с его растущей бюрократией относится ко всем совершенно одинаково и требует от всех одного и того же; постепенно возникающие фабрики превращают отдельного рабочего в деталь машины или в робота, как сказали бы мы сегодня. Неудачный брак складывающегося промышленного капитализма с кантовской философией всеобщего привел к тому, что различия в биографиях, наклонностях, талантах и слабостях больше не имели никакого значения.

Равное отношение ко всем было необходимо для нормального функционирования государства, справедливого общества, а объективизация мира – для научного прогресса; но полное стирание индивидуальности, предпочтение общего в ущерб индивидуальному в конечном счете отомстило за себя, что убедительно доказала Французская революция.

Примерно 10 лет спустя Гегель писал, что абсолютная свобода, обещанная Французской революцией,

есть совершенно неопосредствованная чистая негация, и притом негация единичного как сущего во всеобщем. Единственное произведение и действие всеобщей свободы есть поэтому смерть, и притом смерть, у которой нет никакого внутреннего объема и наполнения; ибо то, что подвергается негации, есть ненаполненная точка абсолютно свободной самости; эта смерть, следовательно, есть самая холодная, самая пошлая смерть, имеющая значение не больше, чем если разбить кочан капусты или проглотить глоток воды[348].

Абсолютная свобода отрицает индивидуальные различия, а там, где индивидуальность больше не играет роли, легко убивать. Как прав был Гегель!

Эстетизация жизни стала в том числе следствием разочарования во Французской революции, которая за короткое время превратила идеалы свободы, равенства и братства в кровавое господство террора. Тысячи людей пошли на эшафот, включая не только представителей старого режима, но и революционеров, придерживавшихся иного мнения, чем те, кто стоял у власти.

Многие немцы, ранее восторженно приветствовавшие революцию, в ужасе отвернулись от нее. В их числе был и молодой военный врач Фридрих Шиллер. В драме «Разбойники» (1782) он выступил голосом революционного движения в Германии, но послереволюционный террор заставил его пересмотреть свои взгляды. Результатом этого переосмысления стала работа «Об эстетическом воспитании человека», увидевшая свет в 1795 году, в которой Шиллер свел счеты с Кантом. По мнению Шиллера, категорический императив Канта пренебрегает эмоциональной стороной человека; отказ от индивидуальных, «патологических» наклонностей ведет не к свободе, а к грубому господству толпы.

Сначала необходимо воспитать людей в духе свободы – не с помощью предписаний, а через красоту. Аналогом эстетического переживания красоты на уровне деятельности служит игра. «Человек играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет»[349], – пишет Шиллер, имея в виду, конечно, не игру с машиной на дистанционном управлении. Скорее, речь идет о разрыве между индивидуальным и всеобщим: он никогда не будет полностью преодолен, но воображение может играть с ним и сделать его продуктивным. Именно игра с противоречиями позволяет человеку реализовать себя.

Резким контрастом самореализации в игре является механическая деятельность, которая состоит из однообразных бессмысленных повторений и подчиняет человека чуждой ему цели. Таким образом, машина по-прежнему рассматривалась как модель жизни, но теперь, в отличие от предшествующей эпохи, она воплощала ложную или даже остановившуюся жизнь. В отождествлении машины со смертью не последнюю роль сыграла машина для обезглавливания доктора Гильотена, гарантировавшая быстрое, чистое и эффективное убийство под предлогом гуманности.

Эстетический опыт чудесного и таинственного, зрелище, за которое машины отвечали на протяжении веков, ушли в прошлое. Теперь машина была в лучшем случае полезной, в худшем – разрушительной. Важно подчеркнуть, что изменение статуса машины не было следствием индустриализации, а предшествовало ей: появление соответствующего нарратива снова опередило технологическое развитие.

Противоположность между механической машинной деятельностью и реальной жизнью становится центральным мифом романтизма. Жизнь – это любовь, игра, мечты, чувства, бегство в прошлое, а также погружение в темную сторону души. В то же время жизнь – это акцент на уникальности личности и праве на реализацию этой уникальности. Повторение, привыкание и подчинение чужой цели – то есть все то, что составляет машину, – стали признаками отчуждения и смерти.

В это время настоящие автоматы утратили свое значение как предмет общественных дискуссий. Эту функцию в начале XIX века, наряду с электричеством и магнетизмом, взяли на себя полезные машины – паровая машина и локомотив, паровая машина на колесах. Тем не менее история развлекательных автоматов не закончилась на Вокансоне и Жаке-Дро: теперь она разворачивалась под обложками книг. По мере того как автоматы теряли свою реальную значимость, они становились все более важными в литературе – в рассказах ужасов. В главе о слугах и двойниках мы уже встречались с самой известной романтической историей об автоматах – «Песочным человеком» Эрнста Гофмана. В этой новелле, полагал Фрейд, автомат играет роль двойника, который «из гарантии загробной жизни становится жутким предвестником смерти»[350].

Я же не машина!

Смерть, несомненно, сильно волновала Фрейда в 1919 году, когда он писал этот текст. Совсем недавно закончилась Первая мировая война, оставившая после себя жуткие кровавые следы; в Европе свирепствовала эпидемия испанки, которая через несколько месяцев заберет Софи, любимую дочь Фрейда. Годом ранее, в 1918-м, из-за своего суеверного убеждения, что он не доживет до 62 лет, мог погибнуть сам Фрейд. Активный интерес к теме смерти, вылившийся в концепцию влечения к смерти, возможно, заслонил от Фрейда то, что связь между смертью и автоматом не является архетипически укорененной в человеческой психике и что машины превратились из моделей жизни в символы смерти только в конце XVIII века.

По сей день слова «машина», «механика», «автомат», «робот» и производные от них сохранили свою близость к смерти: они обозначают безжизненность, которая гнездится среди живых. Как поет Тим Бенджко в песне Keine Maschine[351]:

Я же не машина!

Я человек из плоти и крови,

И я хочу жить до последнего вздоха.

Я человек со всеми своими недостатками,

Со своими яростью и эйфорией.

Я не машина,

Я живу воздухом и воображением.

Машина работает идеально, но именно это делает ее бесчеловечной и безжизненной. Человек, который работает как машина, не совершает ошибок, но у него нет чувств, он холоден и безэмоционален. В некоторых случаях это имеет и положительные стороны, например когда Роджер Федерер играет в теннис как машина. Совершенство вызывает уважение, но оно все равно остается немного пугающим, потому что, как пишет французский теннисист Жиль Симон в своей книге «Спорт, который сводит с ума», молодые игроки ориентируются на совершенную игру Федерера и потому не развивают свой собственный стиль[352].

Для связи между техническим совершенством и бесчувственностью Гёте в «Годах учения Вильгельма Мейстера» также использует метафору автомата:

Большинство актеров было на своем месте, все были достаточно заняты своим делом и охотно занимались тем, что им полагалось делать. Личные отношения между ними были сносные, и каждый, казалось, обещал преуспеть в своем искусстве, потому что на первых порах работал с жаром и увлечением. Однако вскоре обнаружилось, что некоторые из них просто автоматы, которые могут чего-то достичь лишь там, где не требуется чувства, а скоро сюда примешались и страсти, встающие на пути всякого хорошего начинания и с такой легкостью разоряющие то, что людям разумным и благомыслящим хочется скрепить. […]

Но при всем своем пристрастии они терпели посредственность, зато трудно описать упоение, с которым они предвкушали и смаковали хорошую игру. Техническая сторона радовала их, духовная приводила в восторг, и даже обрывочная репетиция давала им своего рода иллюзию[353].

Примечательно, что холодное совершенство становится здесь признаком посредственности. Новалис подхватывает эту мысль, называя всех посредственных обывателей, цепляющихся за привычное и обыденное и даже получающих от этого удовольствие, автоматами без чувств и страстей, которых интересует только то, как получше устроить свою жизнь, чтобы все механически повторялось и оставалось предсказуемым[354]. Никаких страстей, никаких неожиданностей и никакого риска! В начале XIX века машина, автомат и механизм обозначали все, что стояло на пути настоящей, интенсивно прожитой, уникальной жизни (художника, гения, героя). Они стали символами непрожитой жизни мелкого буржуа.

Стандартизация: посредственность совершенства

Совершенство становится признаком посредственности, поскольку не допускает индивидуальности.

Две машины одного типа, работающие идеально, невозможно отличить друг от друга: обе соответствуют норме и достигают заданных стандартных значений. В случае с машинами различия всегда указывают на недостатки.

Швейцарский искусствовед Зигфрид Гидион в книге «Господство механизации» (1948) на тысяче страниц подробно описывает стандартизацию, вызванную механизацией.

Гидион объясняет, как использование технологий многократно увеличило производство товаров на протяжении веков, обеспечило продовольствие и в итоге даже сделало возможной отмену рабства[355]. В то же время механизация труда взяла свое, поскольку она была возможна только при условии стандартизации, точнее, двойной стандартизации. С одной стороны, она предполагала стандартизацию продукции: все изделия, произведенные машиной, выглядят одинаково, и чем точнее работает машина, тем больше их сходство. С другой стороны, продукция с разных производственных линий становится все более однотипной, потому что на всех заводах используются одни и те же машины. Есть еще одна причина стандартизации машин и продукции. Оптимизация их характеристик приводит к конвергенции, которая сегодня особенно заметна в автомобильной промышленности. В целях экономии топлива автомобиль должен обладать наилучшими аэродинамическими характеристиками; вследствие этого все машины на дороге имеют схожую форму и их сложно отличить друг от друга.

Учебное устройство для рационализации труда советского рабочего, разработанное Алексеем Гастевым

Но еще важнее стандартизация рабочих. Машины обычно выполняли только отдельные производственные операции, поэтому необходимы деление процесса производства и сборка продукта на завершающем этапе. По этой причине человек, работающий на этих машинах, должен был постоянно повторять одно и то же движение, которым он овладевал быстро и безупречно, то есть идеально. В первые годы советской власти в Центральном институте труда в Москве были разработаны методы постоянной тренировки, контроля и измерения движений рабочих и созданы соответствующие инструменты для отработки движений. Руки рабочего привязывали к аппарату так, чтобы он мог выполнять только одно движение. Некоторые из этих устройств поразительно напоминали сегодняшние фитнес-тренажеры[356]. Тейлоризм, очевидно, не ограничивался капитализмом.

Совершенство между подъемом, спадом и новым подъемом

Вплоть до XVIII века стандартизация производства на мануфактурах воспринималась весьма позитивно. Благодаря ей наконец-то стало возможным совершенствование, к которому человечество стремилось с незапамятных времен. Так, государственный деятель и экономист Анн Робер Жак Тюрго писал о концентрации производства на мануфактурах: «Человечество неизменно переживает все потрясения, подобно тому как морские воды переживают бури, и непрерывно приближается к совершенству»[357]. Очевидно, политик Тюрго предчувствовал, что механизация производства сопряжена с огромными потрясениями в будущем, но, сознавая возможное совершенствование человека, не считал это препятствием.

Идеал совершенствования (perfectibilité у Руссо) господствовал в эпоху Просвещения. Совершенствование означало прогресс, а прогресс означал совершенствование. Эти два понятия, определявшие друг друга, охватывали моральные, политические и экономические улучшения: больше свободы, больше справедливости, больше благосостояния.

С другой стороны, прогресс может быть достигнут только путем стандартизации и нормализации, которые распространяются на поведение каждого отдельного человека, на государственную систему и на производство. Один из героев нашей книги, инженер Просвещения Жак де Вокансон, сыграл удивительную роль в стандартизации производства. После того как интерес к его автоматам угас, Вокансон принял предложение кардинала Флери механизировать шелковые мануфактуры Франции и взялся за работу с прежними изобретательностью и упорством. Первым его шагом стало не строительство механического ткацкого станка, а основание двух фабрик. Вокансон был убежден, что автоматизация производства шелка может иметь успех только при условии разделения труда между человеком и машиной. Но для распределения отдельных этапов производства между людьми и машинами, чтобы они могли последовательно выполнять свои задачи, их необходимо собрать в одном месте, на мануфактуре; а для того, чтобы люди могли успевать за скоростью машин, их движения должны быть стандартизированы.

В то время стандартизация людей, по-видимому, никого не беспокоила, потому что прогресс гарантирован только в том случае, если люди будут работать так же надежно и неустанно, как машины.

Один лишь Жан-Жак Руссо критически относился к совершенству. Способность к самосовершенствованию отличает человека от животного, писал Руссо, и в то же время она является «источником всех его человеческих несчастий»[358], поскольку постоянно ввергает его в несчастья.

Два великих обещания (Versprechen) двигали Просвещение: жизнь в свободе, справедливости и достатке для всех и возможность самореализации для каждого отдельного человека. Но чем дольше продолжалось Просвещение, тем яснее становилось, что эти обещания противоречат друг другу. Социальный прогресс требовал стандартизации процессов в государстве: личные склонности и индивидуальные мечты лишь мешали механическому порядку. Чем больше стандартизация проникала в жизнь, тем явственнее обнаруживалось, что индивидуальное, особенное, живое стоит на пути прогресса.

Для того чтобы примирить противоположные тенденции прогресса и самореализации, нужны были способы синхронизации – например, воспитание. Образцом этого служит «Эмиль» Руссо: с помощью воспитания людей нужно убедить в том, что их личные склонности и интересы общества идентичны – и те, и другие происходят из природы – и лишь соблазны цивилизации вбили клин между индивидуальным и общим. Таким образом, лозунг «Назад к природе» направлен на устранение противоречия между обществом и личностью. Прогресс, справедливое и свободное общество требуют подготовки человека. Новый человек должен быть совершенным и полностью предсказуемым, точно и неутомимо выполнять одни и те же действия и не иметь никаких отвлекающих личных склонностей[359]. В этом смысле образовательная программа Руссо и советские дисциплинирующие машины близки друг другу: их целью было не только обучить некоторым действиям, но и привить правильную установку. Рабочий должен и хочет поставить свое тело полностью на службу революции, так же как гражданин Руссо должен поставить свою волю на службу государству.

Моделью нового человека стал автомат.

Однако в конце XVIII века эта модель была пересмотрена. Прогрессирующее стирание индивидуальности радикально противоречило эстетизации жизни, осуществленной Кантом из систематических и научных соображений. Если жизнь – это произведение искусства, то она должна быть уникальной, реальной и интенсивной, а не совершенной. Человек становится совершенным автоматом только в отчуждении. Бездумное повторение одного и того же движения противоречит принципу самореализации. Именно это означает прилагательное «бездушный», часто употреблявшееся в то время. «Ты бездушный, проклятый автомат»[360], – заявил Натаниэль своей невесте Кларе, когда она не оценила его стихи.

Формула романтизма «самореализация – жизнь, механизация – смерть», подкрепленная реальностью индустриализации, прослеживается на протяжении всего XIX века. В некотором смысле она остается актуальной и сегодня.

В романтических рассказах ужасов этот тезис пересматривается еще раз в ином ключе. В творчестве Клейста мы уже познакомились с примером самомеханизации и самопожертвования в качестве пути к абсолютному знанию. Унизить себя до безвольной и лишенной «Я» машины в то же время значит возвысить себя. Некоторые романтики, вплоть до французского философа-неоромантика Жоржа Батая, еще более усиливают эту идею: они очарованы смертью, потому что она представляет собой высшую форму самопожертвования и, следовательно, наиболее радикальный путь к абсолюту.

После смерти своей возлюбленной Софи Новалис развивает в себе непреодолимое стремление к смерти, но не для того, чтобы положить конец своему горю, а потому, что смерть уносит его, как листок, в «другой мир», где он ждет «зари», которая «побуждает его к новой жизни в реальном мире»[361]. На самом деле за стремлением к смерти стоит желание более полной жизни, как справедливо замечает Рюдигер Сафрански.

Романтическая одержимость автоматами, с которой мы сейчас встретимся, может быть понята только в этом контексте. Смерть и автоматы переживаются в романтизме одинаково амбивалентно. Отношение к ним колеблется между отвращением к бездушному совершенству и очарованием той стороной, где неведомая тьма обещает абсолют.

Тепловой двигатель

Глава, в которой на сцену выходит машина нового типа, формирующая не только другой образ жизни, но и совершенно новый взгляд на природу.

Тепло становится физической величиной

Резкий контраст между машиной и жизнью сохранялся недолго. Вскоре на смену старым добрым механическим часам в качестве модели жизни пришла машина с совершенно новым принципом работы – тепловым двигателем. Эта машина не получала необходимую ей энергию извне, а сама вырабатывала ее из тепла.

Уже в древности тепло считалось особенно таинственным и потому божественным качеством. У теплокровных существ температура тела выше, чем температура окружающей среды, и, что удивительно, они способны поддерживать ее на постоянном уровне. Как только жизнь покидает тело, его температура выравнивается с температурой окружающей среды. Поэтому тепло тела дает ключ к пониманию жизни. Душа покидает тело со смертью, значит, душа и тепло тела должны быть как-то связаны друг с другом. Платон в «Тимее» предполагает внутреннюю связь между теплом тела и душой:

Однако боги предвидели наперед, что при ожидании опасностей и возбуждении духа сердце будет колотиться и что каждое такое вскипание страстей сопряжено с действием огня. И чтобы оказать сердцу помощь, они произрастили вид легких, который, во-первых, мягок и бескровен, а к тому же, наподобие губки, наделен порами, так что может вбирать в себя дыхание и питье, охлаждать сердце и тем самым доставлять ему в жару отдых и свежесть[362].

Страсти нагревают кровь и стимулируют кровообращение. Дыхание, напротив, охлаждает нагретое тело. Вот почему мы дышим быстрее не только при физических нагрузках и лихорадке, но и когда наши страсти грозят перелиться через край.

Отношение тепла и силы снова становится проблемой в споре между механистами и виталистами. Тот, кто сможет ответить на вопрос, почему у теплокровных животных температура тела выше, чем в окружающей среде, выиграет спор: если это тепло от трения, то тело – машина и правы механисты; если тепло связано с загадочной жизненной силой, то победа за виталистами.

Декарт предложил необычное решение старой проблемы соотношения тепла, силы и жизни. По его мнению, в желудочке сердца горит огонь, который расширяет кровь, проталкивая ее по сосудам. Сердце – это двигатель внутреннего сгорания.

Для Уильяма Гарвея, первооткрывателя системы кровообращения, сердце – это простой насос. Оно работает только благодаря теплу крови. «Тепло крови животных в течение их жизни, очевидно, само не является огнем и не происходит от огня». В крови содержится calidum innatum, врожденное тепло, и это устраняет «причины для поиска духов, чуждых крови и отличных от нее»[363].

Проблема происхождения тепла в теле опасна, поскольку она поднимает вопрос об источнике энергии, необходимой для жизни: или она происходит извне, например от Бога, и подается телу, как считает Декарт, или она имеет химическое и биологическое происхождение и производится самим телом. Согласно Гарвею, который уловил связь между теплом и силой, энергия, необходимая телу, вырабатывается в нем самом; по мнению Декарта, ее дает Бог.

Проблема происхождения тепла обладает огромной взрывной силой, поскольку она прямо касается автономии человека. Для движения, самоуправления и самоорганизации удалось найти объяснение, но вопрос о том, откуда берется энергия жизни, все еще оставался нерешенным. В механистическом мире Декарта Бог производит и поставляет энергию; по Гарвею, каждое тело – это маленькая электростанция. Если Гарвей прав, то человек – это автономная машина и у Бога почти не остается дел в этом мире.

В то время существовали два взгляда на природу тепла: одна теория, восходящая к Античности, утверждала, что оно обусловлено движением молекул; согласно другой, тепловая субстанция выделяется при горении. Химик-виталист Шталь называл эту субстанцию флогистоном и описывал ее как необычайно тонкую, летучую и не воспринимаемую органами чувств. Сверхтонкий флогистон – одна из форм vis viva, жизненной силы, которая пронизывает тело и дает ему жизнь. Это душа человека, не материальная и ненематериальная, но имеющая особенную промежуточную природу и потому недоступная математике.

Химик-механик Антуан Лоран де Лавуазье, живший примерно на поколение позже, также верил в существование огненной субстанции, которую он назвал caloricum, «теплород». В своих последних работах по теплоте, написанных Лавуазье совместно с Пьером-Симоном Лапласом, он воздерживался от замечаний о природе тепла, так как понимал, что не может решить центральную проблему – вопрос о связи между теплом и силой. Он ограничился разработкой физико-математической теории тепла, которая не требовала души.

На самом деле Лавуазье добился значительного прогресса в понимании тепла и, в частности, тепла тела. В ходе изощренных экспериментов ему удалось показать, что дыхание не служит для охлаждения крови, а представляет собой медленный процесс горения, в результате которого выделяется тепло. Он также доказал превращение кислорода (свободного воздуха) в углекислый газ (связанный воздух), ввел термин «теплоемкость», научился измерять и рассчитывать удельную теплоту различных веществ и отличать связанную и свободную теплоту.

Лавуазье был близок к созданию полной физической теории, не хватало лишь последнего, решающего фрагмента пазла: он никак не мог понять связь между силой и теплом. Поэтому он с тяжелым сердцем вернулся к виталистической концепции живой силы:

В общем, можно преобразовать первую гипотезу [тепловая материя] во вторую [движение молекул], если заменить в ней слова «свободное тепло», «связанное тепло», «высвобожденное тепло» словами «жизненная сила», «потеря жизненной силы», «увеличение жизненной силы[364]».

Как из тепла извлекается энергия

Если в кроссворде предлагается назвать изобретателя парового двигателя из четырех букв, то правильным ответом будет «Уатт». Но действительно ли Джеймс Уатт изобрел паровой двигатель? В конце концов, машины с паровым двигателем были известны еще в древности. Герон Александрийский, например, сконструировал танцующий шар, который под действием пара поднимался и удерживался в воздухе. В конструкции, которая позже использовалась в автоматическом токарном станке, пар вращал шар вокруг собственной оси. Другая фигура цапли, стоящей на алтаре, приносила возлияние богам с помощью пара. Архимед, очевидно, будучи более практичным изобретателем, даже построил паровую пушку. Работала она или нет, неизвестно, но говорят, что она по крайней мере производила огромный шум. Мы также не знаем, удалось ли создать водопровод с паровым двигателем Саломону де Коссу.

В конце XVII века Томас Севери даже разработал полезную паровую машину – насос с паровым приводом, на который он получил патент 25 июля 1698 года. В то время затопления стали почти непреодолимой проблемой для все более разрастающихся угольных и рудных шахт. Небольшие шахты осушали вручную или с помощью лошадей, но в глубоких шахтах это было невозможно или требовалось так много рабочих, что привлекать их было нерентабельно. «Друг шахтера»[365] стал бы долгожданным спасением для отчаявшихся владельцев шахт в Южной Англии, если бы он постоянно не ломался. Но даже когда он работал, периодические сбои и неэффективность делали его малопригодным для использования. Схема работы паровой машины Севери очень проста: в котле нагревается вода, затем пар подает шахтную воду из напорного сосуда в трубу; далее пропускной клапан закрывается, сосуд под давлением охлаждается, пар конденсируется, и создается отрицательное давление, которое открывает обратный клапан. Затем вода выводится из шахты, поступает в напорный сосуд, после чего клапан снова открывается и цикл начинается заново.

Помимо ненадежности, насос Севери имел еще один огромный недостаток: большая часть добываемого угля уходила на обогрев котла. Машины ждали, пока содержимое цилиндра остынет под действием более холодного наружного воздуха и пар сконденсируется. Чтобы произвести пар в следующем цикле, сначала необходимо было снова разогреть стенки цилиндра. На это уходило слишком много угля, и для производства пара почти ничего не оставалось.

Томас Ньюкомен смог частично исправить ситуацию с мизерным КПД. Его машина, появившаяся около 1712 года, использовала впрыскивание воды для охлаждения водяного пара в цилиндре и, соответственно, его конденсации. Это создавало вакуум в камере цилиндра, так что давление воздуха, действующее на поршень снаружи, выталкивало его обратно в цилиндр. Впрыскивание позволило значительно увеличить ход поршня и тем самым значительно повысить КПД.

Чтобы понять, почему Джеймс Уатт все же может считаться изобретателем парового двигателя, необходимо сначала рассмотреть физический принцип работы всех паровых двигателей от Герона до Уатта. Газ расширяется при нагревании – его объем увеличивается пропорционально температуре – и сжимается при охлаждении. В машинах Севери и Ньюкомена конденсация водяного пара создает вакуум за счет охлаждения в цилиндре, так что атмосферное давление толкает поршень вниз. Вакуум устраняет сопротивление воздуха. Давление оказывает не пар, а воздух, поэтому правильно говорить об атмосферных двигателях.

Только машина Уатта действительно приводилась в действие под давлением пара. История изобретения такова. Где-то в 1763 или 1764 году профессор Джеймс Андерсон задумал рассказать своим студентам в университете Глазго о паровом двигателе Томаса Ньюкомена, для чего сконструировал его модель. Правда, сделанная им модель оказалась неработающей. Поняв, что она сломана, он попросил университетского механика Джеймса Уатта починить ее. Уатт приступил к работе, но после долгих раздумий и тщетных попыток он обнаружил, что модель вообще не может работать. При конденсации стенка цилиндра охлаждается настолько, что вся мощность нагрева расходуется на то, чтобы снова нагреть ее. Поскольку в больших машинах отношение поверхности к объему более благоприятно, охлаждение менее значительно. Перед Уаттом встает дилемма: с одной стороны, цилиндр должен оставаться как можно более горячим, с другой стороны, пар должен охлаждаться полностью и как можно быстрее.

Внезапное озарение пришло к нему во время воскресной прогулки:

В прекрасный воскресный день я пошел прогуляться на улицу перед Тор. Я думал о машине и не успел еще далеко уйти, как вдруг мне пришла в голову мысль: пар – это упругое тело, которое быстро вливается в безвоздушное пространство. Поэтому, если к цилиндру присоединить безвоздушный сосуд, то пар будет стекать в него и конденсироваться в нем без охлаждения цилиндра[366].

Уатт переносит конденсацию в отдельный охлаждаемый сосуд вне котла. В результате цилиндр остается горячим, а мощность паровой машины увеличивается в три раза. У маневра Уатта есть побочный эффект, который имеет гораздо большее значение для дальнейшего развития, чем повышение энергоэффективности. Поскольку в цилиндре больше не происходит конденсация и, следовательно, его не нужно охлаждать, он остается герметично закрытым. Таким образом, паровая машина Уатта, в отличие от предшествующих ей аппаратов, это замкнутая система, поскольку в ней для выработки энергии использовались оба движения поршня. Любые внешние влияния, кроме подвода тепла, исключены; поведение водяного пара, почти идеального газа, зависит только от факторов (давление, температура, объем) внутри системы.

Какая удача! Случайно была создана машина, способная заменить часы в качестве универсальной модели мира. Новая модель описывает поведение не отдельных частей, а множества. Мир состоит из бесконечного числа одинаковых элементов, подобно газу. Конечно, не все индивиды ведут себя одинаково, но вероятность гарантирует, что отклонения от среднего значения нивелируют друг друга. Теперь можно наблюдать, какие формы образуют эти многочисленные элементы и как они меняются. Этот радикально новый взгляд на науку произвел переворот в гидродинамике, химии, биологии и социальных науках. В поле зрения попали прежде невидимые явления – закономерности и их (иногда внезапные) изменения. Тем самым стали наблюдаемыми так называемые неопределенные фазовые переходы. Примерно в то же время, когда математик Пьер-Симон Лаплас (1749–1827) провозгласил, что можно предсказать любое будущее состояние, если знать начальные условия, благодаря паровой машине люди узнали, что можно предсказать не все изменения и существуют неопределенные процессы.

До появления паровой машины невозможно было представить, что в мире не все причинно обусловлено[367]. Но самым важным новшеством, которое принесла паровая машина, стало то, что благодаря ей удалось раскрыть взаимосвязь между теплом и силой в замкнутой системе. Это положило начало термодинамике, оставившей свой след в XIX веке. По справедливому замечанию Мишеля Фуко, «XIX век нашел свои основные мифологические ресурсы во втором законе термодинамики»[368].

Уатт еще не знал об этом. Зато он сразу же осознал экономический потенциал своего изобретения. Он уволился с работы и с этого момента посвятил себя исключительно подготовке машины к выходу на рынок. В 1769 году ему удалось зарегистрировать свой первый патент, но в дальнейшем перед ним возникли неожиданно большие препятствия. Во-первых, на тот момент изготовление идеального цилиндра было технически невозможным, а во-вторых, отсутствовали подходящие смазки и герметики. Уатт и его коллеги пробовали использовать пробку, бумагу, картон, кожу и пеньковую веревку, но все это не давало необходимой герметичности поршня.

Постепенно у Уатта закончились деньги, которые ему дал профессор Джозеф Блэк, его знакомый со времен учебы в Глазго. Его следующий инвестор, доктор Робак, владелец угольных шахт и рудников, обанкротился. Уатт вынужден искать новых покровителей. Мэтью Болтон, один из богатейших промышленников страны, предложил взять на себя патент Робака и предоставить необходимые деньги. В 1775 году после долгой борьбы парламент согласился продлить срок действия первого патента на 25 лет: тем самым Уатт получал достаточно времени, чтобы довести свою машину до стадии производства. В итоге 8 марта 1776 года фирма Boulton & Watt поставила первый действующий паровой двигатель на угольную шахту Блумфилд в Типтоне (Стаффордшир).

Роторный паровой двигатель Болтона и Уатта (1788)

Все еще неудовлетворенный, Уатт лихорадочно работает над техническим усовершенствованием машины, один патент сменяет другой, и наконец в 1786 году он создает паровую машину, соответствующую его идее: роторный двигатель двойного действия без потери мощности на обратный ход, которая производит энергию при подъеме и опускании поршня и управляет собой с помощью центробежного регулятора.

Начало термодинамики

Из незначительного заказа на ремонт модели паровой машины Ньюкомена за 20 лет возникла машина, совершившая революцию не только в технологии, экономике и обществе, но и в мышлении человечества, – машина, которая не только перенаправляет энергию, но и сама ее производит. Таким образом, человек вытеснил Бога с последней остававшейся за ним позиции: до этого момента Бог был единственным производителем энергии, теперь рядом с ним встает человек. Кристоф Бернулли, осознавший антирелигиозный потенциал паровой машины, отмечал:

Теперь человек также способен создавать энергию для себя, когда и где она ему нужна для его собственных целей. В самом деле, как бы ни была велика и полезна сила текущей воды и ветра, как бы щедро ни источала ее природа, человек глубоко чувствует свою зависимость от дарительницы […]

В паровой машине мы нашли средство […] вырабатывать всю необходимую нам энергию самостоятельно.

В 1824 году, когда отпрыск знаменитой базельской династии Бернулли писал эти строки, паровые машины были еще далеки от того совершенства, которое могло бы оправдать подобную эйфорию: котлы, не выдерживавшие давления, постоянно протекавшие цилиндры, неаккуратные сварные швы и неровные отверстия, дорогое техническое обслуживание. Многие владельцы шахт в то время предпочитали машину Ньюкомена машине Уатта.

Эйфория, очевидно, связана не столько с преимуществами нового изобретения, сколько с ощущением, что оно открыло дверь в новый мир.

Великая красота этого изобретения заключается в свойстве паровой машины управлять собой и удовлетворять все свои потребности. Можно сказать, что из созданного человеком нет ничего, что стояло бы настолько близко к жизни животного.

Тепло – принцип ее движения: круговорот, совершающийся в ее трубках, напоминает циркуляцию крови в венах животных, с клапанами, которые открываются и закрываются через соответствующие промежутки времени; она питается сама, удаляет бесполезные части своей пищи и извлекает из своего труда все, что ей необходимо для существования. […] Таким образом, паровая машина может по праву считаться самой благородной машиной, когда-либо изобретенной человеком, – гордостью механика, восхищением философа[369].

Паровая машина Уатта – это живое тело, но, в отличие от него, она не устает. Она устроена гораздо лучше, чем ее предшественницы: она не привязана к определенному месту, не зависит от ненадежных источников энергии, например ветра, и может управлять собой. Идеальная машина.

Машиной восхищаются философы и инженеры, но можно ли ее продать? Уатт и Болтон хотели заработать как можно больше на своих паровых машинах. В целом рынок был открыт для тепловых двигателей, но после неудачного опыта с ранними моделями инвесторы относились к ним скептически: огромные затраты на разработку в любом случае не будут компенсированы, при этом неясно, какой рост производства даст новая технология. Поэтому установить цену едва ли возможно. Тогда Болтон разработал новую бизнес-модель. Своеобразный лизинговый контракт обязывал клиента выплачивать Boulton & Watt одну треть от экономии угля каждый год в дополнение к расходам на транспортировку и установку машины. Владельцам шахт нужно было не покупать машину, а всего лишь платить треть прибыли в качестве арендной платы в течение всего срока ее службы. Однако точно вычислить экономию от использования паровой машины оказалось совсем не просто. Недостаточно было рассчитать разницу между старым и новым количеством угля, потому что машина Уатта использовала гораздо меньше угля и при этом была примерно в три раза эффективнее машины Ньюкомена. Соответственно, нужно рассчитать экономию на единицу продукции. Со времен Севери существовала только одна, очень неточная мера мощности – мощность лошади при осушении ям, измеряемая в лошадиных силах. Но о каких лошадях шла речь? Об усталых или полных сил, о французских или ирландских? Эта мера уже не годилась, срочно требовался точный метод измерения.

Решение нашел Джон Саузерн, инженер компании Boulton & Watt: карандаш, соединенный с поршнем, рисовал диаграмму «давление – объем» на вращающемся барабане, а интеграл кривой давал мощность паровой машины. Теперь прибыль можно было исчислять в пфеннингах и геллерах.

Через несколько лет диаграмма попала в руки молодого парижского физика по имени Николя Леонард Сади Карно (1796–1832), который вывел из нее совершенно новую область физики – термодинамику. Возможно, за обеденным столом своих родителей маленький Николя впервые услышал о революционной машине, изобретенной по ту сторону Ла-Манша, а также о трудностях ее экономически эффективного использования. Его отец, Лазар Николя Маргерит Карно, уважаемый политик, офицер и ученый, потерпел неудачу в решении проблемы повышения эффективности паровой машины Уатта. Завершение работы отца стало делом жизни сына. Результаты своих стараний он представил в 1824 году в работе «Размышления о движущей силе и машинах, способных развивать эту силу». Вывод Карно оказался одновременно отрезвляющим и новаторским: он доказал, что эффективность невозможно увеличить[370]. Еще раз подчеркнув важность парового двигателя для экономического и социального прогресса, он замечает:

Явление получения движения из тепла не было рассмотрено с достаточно общей точки зрения. Его исследовали только в машинах, природа и образ действия которых не позволяли ему принять того полного развития, на которое оно способно. У подобных машин это явление сказывается в искаженном и неполном виде; поэтому трудно узнать его основы и изучить его законы. Чтобы рассмотреть принцип получения движения из тепла во всей его полноте, надо его изучить независимо от какого-либо механизма, какого-либо определенного агента; надо провести рассуждения, приложимые не только к паровым машинам, но и ко всем мыслимым тепловым машинам, каково бы ни было вещество, пущенное в дело, и каким бы образом на него ни производилось воздействие[371].

Исходная точка Карно та же самая, что привела Уатта к изобретению конденсатора, – низкий КПД паровой машины. Но Карно хочет решить проблему не путем технических усовершенствований, а с помощью общей теории. В то время как Уатт в течение многих лет день за днем улучшал свою машину, Карно оторвался от конкретного образца, чтобы теоретически изучить его возможности.

Его вопрос заключается в том, можно ли преобразовать всю теплоту в движение и обратимо ли это превращение без потерь. Индикаторные диаграммы Саузерна навели Карно на мысль: производство энергии в паровой машине – это круговой процесс. После серии операций, производящих движение, машина возвращается в исходное состояние, чтобы начать новый цикл. Если преобразование полностью обратимо, то в конце цикла пар должен иметь ту же температуру, что и в начале, без добавления новой энергии, и машина может производить то же движение снова и снова. Но это возможно только в вечном двигателе. На самом деле машина использует часть своей энергии, чтобы вернуться в исходное состояние. Другими словами, чтобы генерировать энергию, тепло (Карно все еще предполагает наличие тепловой субстанции) должно перетекать из более теплого отсека в более холодный, точно так же как вода должна опускаться с более высокого уровня на более низкий. Если та же самая вода снова будет вырабатывать энергию, как на современных гидроаккумулирующих электростанциях, то сначала ее нужно откачать до прежнего уровня, а для этого, конечно, потребуется энергия. Таким образом, тепловой двигатель также тратит часть энергии на поддержание градиента.

Исходя из простых соображений и без единого эксперимента Карно открыл второй закон термодинамики, или энтропию. Несмотря на неправильное предположение о тепловой субстанции, он подтолкнул один из величайших переворотов в истории науки. Его ключевой тезис гласит: в замкнутой системе – а паровая машина является (почти) замкнутой системой – тепло генерирует движение, и наоборот. Отныне отношение между силой и теплом можно точно рассчитать. То, что всего несколькими годами ранее Кант признал принципиально невозможным, а именно найти математическую формулу жизни, стало реальным благодаря совместным усилиям Уатта и Карно. Они объединили два противоположных взгляда на жизнь – жизнь есть движение (механисты) и жизнь есть тепло (виталисты) – в супертеорию: жизнь суть преобразование тепла в движение. В связи с тем, что в процессах преобразования неизбежны невосполнимые потери, в физике появилась стрела времени. Карно математически доказал то, что было известно всегда: существуют необратимые процессы, жизнь никогда не течет от смерти к рождению.

Жизненная сила становится энергией

Это имело далеко идущие последствия. Отныне живое тело определялось как тепловой двигатель, а весь космос представлялся как замкнутая система, состоящая из бесконечного числа маленьких тепловых двигателей, которые находятся в постоянном обмене. Тепло, производимое движением одной машины, необходимо для движения другой машины. Люди и машины являются частью универсальной системы обмена с единой мерой мощности (работы в единицу времени), измеряемой в лошадиных силах или ваттах. Производительность паровых двигателей, ветра, воды, лошадей или рабочих теперь можно не только точно рассчитать, но и сравнить друг с другом. Благодаря появлению ватта физическая сила переводилась в денежную стоимость, поэтому появилась возможность сравнивать стоимость людей и стоимость машин. Один паровой двигатель эквивалентен примерно 20 рабочим. Раньше денежную стоимость имели только рабы, но она определялась рынком, а не объективной производительностью.

Система обмена, введенная Уаттом и Болтоном для амортизации своих машин, приобретает универсальный характер: теперь что угодно можно обменять на что угодно. Тепло, мощность, а позднее – энергия, электричество, магнетизм и работа – все это можно выразить в виде физической величины или представить в денежном эквиваленте. Деньги становятся физической величиной, а природа – замкнутой системой, которая больше не нуждается в какой-либо подпитке извне. По сути, она состоит из жизненной силы, которая преобразуется в механическую работу. Работа может быть произведена из движения, тепла, электричества и магнетизма или куплена за деньги.

Термодинамика превращает природу в площадку для универсального обмена, основой которой является измеримость всех ее частей. С помощью универсальных констант преобразования – теплового эквивалента Джоуля, постоянной Больцмана, постоянной Лошмидта, числа Авогадро – все обменивается на все. Старые различия между естественно рожденным и искусственно произведенным, между человеческим и машинным трудом, между Богом и паровой машиной как производителями энергии утрачивают смысл.

Точный расчет «стоимости» человека, то есть производительности его труда, позволяет принять рациональное решение о том, как инвестировать имеющийся капитал. Люди нужны только в том случае, если они работают дешевле машин или если они выполняют операции, на которые машины (пока) не способны. Люди – это машины из углерода, конкурирующие с машинами из металла. Позже к ним присоединятся машины из кремния.

Жизнь перешла из биологии в физику, где, превратившись в работу, она стала измеримой и рассчитываемой. Таким образом, vis viva, кажется, окончательно вышла из игры. Дюбуа-Реймон ясно дает понять, что столь туманная концепция не имеет права на существование в мире науки:

Представленная таким образом доктрина витализма действительно напоминает смесь самых произвольных утверждений, сочетание невозможных свойств и немыслимых действий с плодами воображения, так что ее трудно воспринимать всерьез, не встречая ее очевидную глупость насмешками, которых она заслуживает. Правда, конечно, в полной наготе она уже не осмеливается так легко переходить улицу. Придуманы всевозможные накидки, чтобы прикрыть ее[372].

Гельмгольц тоже гордо заявляет в своих популярных лекциях, что он окончательно победил витализм. Некоторое время понятие «жизненная сила» еще сохраняло центральное положение в новой теории, но вскоре Гельмгольц, во избежание путаницы со старой жизненной силой, заменил его на понятие «энергия».

Слово «энергия» восходит к древнегреческому energeia, что означает «действие», «действительность». Это слово ввел в механику в 1807 году физик Томас Янг. В своем нынешнем значении как величина воздействия, то есть как перевод жизненной силы, оно стало использоваться только во второй половине XIX века.

Здесь не место для того, чтобы описывать сложную и противоречивую историю понятия энергии[373]. В дальнейшем мы будем придерживаться определения американского физика и лауреата Нобелевской премии Ричарда Фейнмана:

Энергия имеет множество разных форм, и для каждой из них есть своя формула: энергия тяготения, кинетическая энергия, тепловая энергия, упругая энергия, электроэнергия, химическая энергия, энергия излучения, ядерная энергия, энергия массы. Когда мы объединим формулы для вклада каждой из них, то их сумма не будет меняться, если не считать убыли энергии и ее притока[374].

Другими словами, энергия существует не сама по себе, а только в различных конкретных формах.

Паровая машина обязана своим триумфальным успехом не только своей эффективности – поначалу она была весьма скромной – или тому факту, что она перенесла Западную Европу и США в индустриальную эпоху, но и тому, что она привела к совершенно новому пониманию природы. Отныне природа – это замкнутая система, и неважно, являются ли ее отдельные элементы естественными или искусственными: они принадлежат к одной системе, в рамках которой имеют одну и ту же функцию – совершают механическую работу.

Термодинамика вернула жизнь из сферы эстетики на твердую почву науки. Новая наука о жизни больше не рассматривает человека как индивидуума, а жизнь – как интенсивное эстетическое переживание. Скорее, человек – один из бесчисленных последовательно и параллельно соединенных тепловых двигателей, а жизнь – это энергия, которую производит этот тепловой двигатель или, другими словами, работа.

Труд и паровой двигатель

Глава, в которой описывается новый мир, который возник благодаря паровому двигателю и, в частности, первому закону термодинамики и покоится на принципах труда и обмена.

Труд как всеобщая меновая стоимость

В то самое время, когда Джеймс Уатт работал над усовершенствованием паровой машины в своей мастерской в университете Глазго, в одном из соседних домов философ создавал монументальный труд, который он предполагал назвать «Богатство народов». «Что делает нацию богатой?» – вот вопрос, на который пытался ответить в нем Адам Смит. До сих пор богатым считался тот, кто владел большим количеством золота, монет или земли, но с введением бумажных денег эта догма утратила силу. Поэтому Адам Смит выдвигает иное предположение: богатство нации измеряется не количеством накопленного золота, а обменом товаров. Обмениваемые товары составляют живой капитал, тогда как накопленное золото – это мертвый капитал. Соответственно, нация богата, если она много обменивает, говоря сегодняшним языком, если у нее высокий уровень валового национального продукта. Но для того, чтобы определить стоимость товара, который человек хочет обменять, то есть продать или приобрести, ему необходимо объективное мерило – и это труд. Стоимость товара соответствует труду, вложенному в его производство. Карл Маркс заимствовал эту теорию стоимости у Адама Смита. В экономической системе обмена труд является объективным фактором, определяющим стоимость товара и тем самым обеспечивающим неограниченный обмен товарами. Значит, богатство и процветание нации зависят от общей производительности рабочей силы.

Труд – это объективная, но не неизменная величина. Последовательное разделение труда позволяет производить больше товаров при том же количестве труда. Разделение труда увеличивает стоимость производства в целом без увеличения индивидуальной производительности труда.

Напомним начало «Исследования о природе и причинах богатства народов» Адама Смита:

Величайший прогресс в развитии производительной силы труда и значительная доля искусства, умения и сообразительности, с которой он направляется и прилагается, явились, по-видимому, следствием разделения труда[375].

Производство булавок, например, состоит из 18 этапов. Согласно Смиту, один рабочий изготавливает около 20 булавок в день, а на мануфактуре, где работают всего 10 человек, ежедневно можно производить 48 тысяч булавок, то есть 4800 штук на одного рабочего. Разделение труда позволяет увеличить производительность в 240 раз.

Однако разделение труда означает, что у отдельного рабочего в избытке булавок, но не хватает всего остального. Поэтому он вынужден обменивать булавки на товары, которые ему нужны. Разделение труда является одновременно началом и следствием обмена. Тем самым два ученых – всего в нескольких метрах друг от друга и почти в одно и то же время – объявляют труд универсальной мерой обмена в экономике и физике.

Товарная экономика Смита и Маркса и машинная экономика Болтона и Уатта сливаются в общую экономику обмена, в универсальную систему эквивалентности, где сила и стоимость могут быть зачтены друг другу. В центре ее стоит труд: во-первых, это единственный предмет обмена, который может предложить рабочий, во-вторых – двигатель, поддерживающий природу и экономику в движении и росте, и, в-третьих, место, где теплота и деньги, физика и экономика встречаются теоретически и практически. Производительность машины может быть преобразована в производительность труда, производительность труда – в производительность машины, а то и другое – в денежный эквивалент.

Человек и машина – равноправные жители одного и того же мира, который сам по себе есть не что иное, как большой тепловой двигатель[376].

Общая теория обмена

Этот новый мир, общий для машин и людей, остро нуждается в единой теории, объединяющей прежние противоположности – силу и тепло, человека и машину, жизнь и механику. Такая теория была представлена 23 июля 1847 года врачом и физиком Германом фон Гельмгольцем в лекции «О сохранении силы», прочитанной в Физическом обществе в Берлине.

Гельмгольц родился в Потсдаме. Уже в детстве он проявлял необычайный талант к математике и физике, но для его семьи (отец – низкооплачиваемый профессор философии) образование в этой сфере было непозволительной роскошью. Гельмгольц стал врачом, потому что Военная академия в Берлине предложила ему бесплатное медицинское обучение. Однако для этого ему пришлось пройти военную подготовку – опыт, закаливший его и сделавший из него радикального материалиста. Он возненавидел идеализм, после того как столкнулся с государством, которое считало себя воплощением мирового духа и поэтому позволяло себе все.

Гельмгольц нашел соратников в борьбе против всех форм спекулятивного идеализма в кругу учеников физиолога и известного виталиста Иоганна Мюллера. Вместе с Эмилем Дюбуа-Реймоном и Эрнстом Вильгельмом фон Брюкке (впоследствии одним из учителей Зигмунда Фрейда) Гельмгольц репетировал восстание против отцов-идеалистов. Совместно с физиком Густавом Магнусом они основали в 1845 году Немецкое физическое общество. Выбор названия носит программный характер. Хотя все трое были врачами, которых в первую очередь интересовало человеческое тело, они намеренно назвали общество физическим, а не физиологическим. Они стремились объяснить жизнь исходя из физических принципов, уходя от спекуляций и витализма своего учителя Мюллера. «Брюкке и я поклялись отстаивать истину, что в организме не действуют никакие другие силы, кроме обычных физико-химических»[377], – пишет Дюбуа-Реймон другу своей юности.

Теория, выдвинутая Гельмгольцем в июле 1847 года, кажется, реализует это намерение. «Конечной целью теоретического естествознания является, таким образом, разыскание последних неизменных причин явлений в природе»[378], – пишет Гельмгольц. Последнюю неизменную причину он находит в законе сохранения силы. Согласно этому закону, сумма всех сил в замкнутой системе остается постоянной. Ни одна сила не исчезает, но иногда лишь принимает другую форму. Юлиус Роберт фон Майер, врач из Хайльбронна, сформулировал закон сохранения силы еще в 1842 году: «Из этого нблюдения довольно просто вывести уравнение для силы тяжести, движения и теплоты»[379].

Выдающееся достижение Гельмгольца состояло в том, что он продумал и математически убедительно обосновал представление о космосе как замкнутой системе, в которой непрерывно преобразуется энергия. Он считал Бога первым источником энергии во Вселенной. Кроме того, во второй части упомянутой лекции он доказал, что электричество, магнетизм и электромагнетизм также преобразуются в тепло или в силу. Фактически Гельмгольц представил закон сохранения силы, ныне известный как первый закон термодинамики, как конечную причину естественных процессов.

Вместе с Брюкке и Дюбуа-Реймоном они выявили скрытую связь между индустриализацией и законом сохранения энергии. Будучи эскадронным хирургом гусарского полка в Потсдаме, Гельмгольц имел достаточно свободного времени для организации лаборатории, куда часто приходили его берлинские друзья, чтобы наблюдать за измерением рабочей силы мышц лягушки[380]. Спустя годы Дюбуа-Реймон восторженно писал Гельмгольцу:

Мышечное волокно – это рабочая машина, построенная из белкового материала. Оно напоминает паровую машину, сделанную из стали, железа, латуни и т. д. Так же, как в паровой машине для получения энергии сжигается уголь, в мышечной машине сжигаются жир или углеводы[381].

Следовательно, паровой двигатель – не просто метафора, это аналог человека. Арман Имбер, физиолог из Монпелье, писал: «Какая увлекательная идея – рассматривать наш организм как машину, которая производит работу и сконструирована по общей модели [машин]»[382].

Обмен веществ как термодинамика организма

Сокращение мышцы и ход поршня подчиняются одним и тем же термодинамическим и механическим законам и могут измеряться в одних и тех же единицах. Чтобы определить работу мышцы, достаточно измерить расстояние, на которое мышца способна поднять груз после электрической стимуляции. Человека и машину можно измерить с математической точностью, сравнить и связать друг с другом, что в равной мере важно для живого мира и для промышленности, как заметил физиолог Адольф Фик.

Энсон Рабинбах показал, что в середине XIX века человеческое тело, по сути, становится двигателем внутреннего сгорания, а его жизнь – работой. Главное отличие мышц от деталей машины заключается лишь в том, что первые устают гораздо быстрее.

Преобразование тепла в энергию и наоборот вскоре получило название «обмен веществ». В середине XIX века Юстус Либих, бесспорный лидер немецкой химии, писал:

Мы знаем, что в паровой машине энергия вырабатывается за счет обмена веществ. Дерево и угли горят, изменяя свои свойства. В результате обмена веществ в гальваническом столбе при растворении металла в кислоте возникает электрический ток: он превращается в магнит, который приводит в движение машину. Все это позволяет нам предположить, что и в живом организме механическая сила, вызывающая произвольные или непроизвольные движения конечностей, связана с обменом веществ, особенно в мышечной системе, но само это отношение нам пока совершенно неизвестно[383].

Каждый, кто занимается спортом, знает, что сила частично преобразуется в тепло в мышцах. Обратный процесс – то, как энергия поступает в мышцу и как она затем преобразуется в движение, – на тот момент оставался практически неизученным. Либих придерживался мнения, что мышца потребляет свое собственное вещество, она как бы съедает сама себя. Гельмгольц, казалось, сначала согласился с этим мнением, однако вскоре он понял, что энергия поступает в организм с пищей.

О том, что энергию можно хранить в виде «химического напряжения», было известно еще в начале XIX века, но то, как она превращается в движение, долгое время оставалось загадкой – в отличие от паровой машины, в которой очевиден переход от тепла к движению. Эта новая сфера исследований получила название «обмен веществ». Цитата из Либиха показывает, что первоначально так называлось любое преобразование энергии в движение. Позже термины «обмен веществ» и «метаболизм» закрепились исключительно за соответствующими биологическими процессами.

Прояснение механизма обмена веществ происходило поэтапно. В очень упрощенном виде можно выделить три этапа. Вначале необходимо было научиться измерять количество энергии. Сколько энергии дают организму углеводы, а сколько – уголь для паровой машины, выяснил английский пивовар Джеймс Прескотт Джоуль в ходе хитроумного эксперимента. Он опустил в емкость с водой лопастное колесо и прикрепил к нему снаружи точно определенный груз. При помощи рукоятки он поднимал груз до тех пор, пока вода не нагревалась на один градус по Фаренгейту. Это позволило ему точно рассчитать работу (сила, умноженная на расстояние), которую необходимо совершить для получения определенного количества тепла. Он определил, что для нагревания одного фунта воды на один градус по Фаренгейту требуется вес в 772,55 фунта, падающий с высоты одного фута. В пересчете на сегодняшние единицы это дает 4,15 джоуля на калорию, что довольно близко к значению 4,1868 джоуля на калорию, используемому в настоящее время.

Джоуль обратился к этой проблеме по вполне практическим причинам. Будучи совладельцем пивоварни, он хотел повысить ее производительность, и его раздражало, что электродвигатели, которые он намеревался использовать, имели еще худший КПД, чем паровая машина: слишком много энергии терялось в виде тепла, вместо того чтобы совершать работу. Но чтобы технически повысить производительность, ему сначала нужно было узнать, сколько именно энергии теряется в виде тепла.

На втором этапе Гельмгольц перенес эксперименты Джоуля на живые ткани и измерил, какой вес может поднять мышца лягушки за определенный промежуток времени. Это позволило точно рассчитывать производительность мышц, в том числе мышц человека.

Затем физиолог из Цюриха Адольф Фик объединил выводы двух своих предшественников и показал, сколько энергии необходимо для движения мышцы. В то же время он доказал, что химическая энергия переходит непосредственно в кинетическую без потери тепла. Следовательно, тепло, выделяемое при мышечной работе, является просто отходящим теплом, а не промежуточным звеном между химической и кинетической энергией, как предполагали ранее.

Теперь ценность рабочего можно было точно определить и сравнить с животными и машинами: для этого достаточно измерить его производительность труда и вычесть из нее затраты энергии, которые он произвел. Моделью для этого служил паровой двигатель, на который все трое, Джоуль, Гельмгольц и Фик, прямо ссылались в своих исследованиях.

Однако простого измерения производительности искусственных и естественных двигателей внутреннего сгорания оказалось недостаточно, нужно было повысить их эффективность. Действительно, новые знания о метаболизме вызвали бум в физиологии питания, которая поставила диетологию XVIII века на научную основу. Считалось, что здоровое питание может не только оптимизировать мышечную силу, но и способствовать умственному совершенствованию человека. Это убеждение сохранилось до сегодняшнего дня практически в неизменном виде.

Невообразимо жестокие последствия тотальной количественной оценки проявились в нацистской Германии – в виде точных расчетов времени жизни людей в концлагерях при определенном количестве потребляемых калорий. Им нельзя было умирать слишком быстро, потому что в противном случае приходилось бы тратить слишком много времени на обучение новых подневольных рабочих; в то же время их жизнь не могла продолжаться слишком долго, так как иначе остановилось бы истребление «недочеловеков».

В XIX веке благодаря паровой машине сложился новый образ природы, в центре которого находится преобразование жизненной силы, или энергии. Энергия может принимать самые разнообразные формы, превращаясь в тепло, работу, химическое напряжение и даже деньги. Этот вечный круговорот, называемый обменом веществ, и есть жизнь. Люди и машины одинаково участвуют в круговороте жизни.

Труд находится в двояком отношении к нему. С одной стороны, обмен веществ в людях и машинах производит труд: тепло в машинах и химические реакции в человеке преобразуются в движение, с другой – для преобразований необходимы затраты труда. Будут ли это машины или мышцы, не имеет значения, в конечном счете они взаимозаменяемы; важно лишь то, кто производит более дешево и эффективно. Фабрика – оптимальная среда для жизни с постоянным обменом веществ.

Впервые преобразование тепла можно было наблюдать в паровой машине. В результате она довольно быстро стала функциональным аналогом человека и новой моделью природы как рабочей машины. В такой модели машина приравнивалась к человеку: по сути, они являются тепловыми двигателями, пригодными к использованию.

Значение Гельмгольца и термодинамики для промышленного капитализма трудно переоценить. Гельмгольц, пророк прекрасного нового мира, наконец подчинил жизнь четким естественным законам, сделал ее количественно измеримой и в то же время показал, что с научной точки зрения она суть не что иное, как работа.

Отчуждение как критика наивного физического взгляда на труд

Дифирамбы труду поет и Георг Вильгельм Фридрих Гегель: самосознание приходит к самому себе через труд, пишет он в «Феноменологии духа»[384]. Это означает, в частности, что человек реализует себя через труд и овладение природой. Маркс согласен с Гегелем в том, что труд в своей первоначальной форме – это освоение и преобразование природы с целью приспособления ее для человеческих нужд. Человек изначально находится в прямом обмене с природой и тем самым участвует во всеобщем круговороте и цепи преобразований: тем самым он становится природой и реализует себя.

О том, что Маркс обращался к термодинамике и обмену веществ, свидетельствуют его письма к Энгельсу. Мы узнаем, как однажды, заболев гриппом, он прочитал трактат «Теплота как вид движения» английского физика Джона Тиндаля, который перевел на немецкий язык сам Гельмгольц. Маркс знал термодинамику и использовал ее как модель неотчужденного труда.

В условиях капитализма труд как самореализация в понимании Гегеля невозможен. Капитализм допускает только такой труд, который подчиняет работника чуждой ему цели: он продает свою жизнь капиталисту, чтобы выжить. Обмен жизненного времени на деньги является выражением отчужденного труда; физикалистское сведение человека к его производительности – рабочее время, умноженное на мускульную силу, – унижает человеческое достоинство. Физикалистской формуле «работа = жизнь» должно быть противопоставлено историческое неравенство «жизнь ≠ работа». В лекции для рабочих Кёльна Маркс объясняет:

Итак, труд есть товар, который его владелец, наемный рабочий, продает капиталу. Зачем он его продает? Чтобы жить. Но труд – это собственная жизнедеятельность рабочего, проявление его собственной жизни. И эту-то жизнедеятельность он продает другому, чтобы обеспечить себе необходимые средства к жизни. Значит, его жизнедеятельность есть для него только средство, дающее ему возможность существовать. Он работает для того, чтобы жить. Он даже не считает труд частью своей жизни; напротив, трудиться значит для него жертвовать своей жизнью. Труд – это товар, проданный им другому. Поэтому и продукт его деятельности не составляет цели его деятельности. Для себя самого рабочий производит не шелк, который он ткет, не золото, которое он извлекает из шахты, не дворец, который он строит. Для себя самого он производит заработную плату, а шелк, золото, дворец превращаются для него в определенное количество жизненных средств, быть может в хлопчатобумажную куртку, в медную монету, в жилье где-нибудь в подвале. И может ли рабочий, который 12 часов в сутки ткет, прядет, сверлит, точит, строит, копает, дробит камни, переносит тяжести и так далее, – может ли он считать это двенадцатичасовое ткачество, прядение, сверление, токарную, строительную работу, копание, дробление камней проявлением своей жизни, своей жизнью? Наоборот. Жизнь для него начинается тогда, когда эта деятельность прекращается, – за обеденным столом, у трактирной стойки, в постели[385].

Капитализм коренным образом изменил характер труда, сделав его товаром, безразличным коэффициентом пересчета для всех товаров. Поскольку «все товары суть лишь определенные количества застывшего рабочего времени»[386], количество труда определяет стоимость товара, а не его качество. «Меновая стоимость товара существует как материализация одного и того же однородного рабочего времени»[387]. Маркс читал Адама Смита: труд – это время жизни, которое рабочий вынужден продавать, потому что у него больше ничего нет.

Учитывая условия работы на фабриках, назвать труд самореализацией было бы издевательством. Паровая машина сделала промышленную революцию возможной, но ее цена была высока. Старый европейский нарратив о том, что машина освобождается от роли слуги и восстает против своего создателя, в некотором смысле стал реальностью. На заводах машины действительно взяли верх, они властвовали над телами рабочих, контролировали их движения, распоряжались их временем и формировали их мышление.

Рабочий день по 14 часов и более был нормой, детский труд считался само собой разумеющимся. Рабочие подрывали свое здоровье за очень короткое время. Тем не менее они едва могли прокормить себя своим трудом. Традиционные ремесленные структуры были разрушены производством дешевых товаров массового спроса, что приводило людей в большие города и способствовало снижению заработной платы. Повсюду царила неизмеримая бедность, о чем ярко свидетельствует описание Бетнал-Грина, рабочего поселка в восточной части Лондона, составленное одним священником в 1840 году:

Здесь имеется 1400 домов, в которых живет 2795 семейств, около 12 тысяч человек. Пространство, на котором размещается это многочисленное население, имеет в общей сложности меньше 400 ярдов (1200 футов) в квадрате, и при такой тесноте нередко муж, жена, четверо-пятеро детей, а иногда и бабушка и дедушка ютятся в одной-единственной комнате в 10–12 футов в квадрате и здесь работают, едят и спят. Я думаю, что, пока епископ Лондонский не обратил внимание общества на этот до крайности бедный приход, о нем здесь, в западной части города, знали не больше, чем о дикарях Австралии и Южной Океании. Стоит только увидеть собственными глазами страдания этих несчастных, посмотреть, как они скудно питаются, как они надломлены болезнью и безработицей, и перед нами раскроется такая бездна беспомощности и нужды, что нация, подобная нашей, должна была бы устыдиться одной ее возможности[388].

Но даже тем, у кого была работа, жилось не лучше. Шум, грязь и жара в заводских цехах были просто невыносимы. Чтобы машины работали без перерыва, рабочие должны были приходить на смену строго в положенное время и весь день безостановочно повторять одни и те же ручные операции.

Отношения между человеком и машиной кардинально изменились. Благодаря, казалось бы, неисчерпаемым запасам энергии машины освободились от роли простого вспомогательного средства. С этого момента машины диктовали условия жизни людям, низведя их до уровня своего собственного продолжения. Людям разрешалось выполнять только те операции, которые машины (пока) не могли производить или которые они не могли делать дешево. По сути, рабочие отождествлялись со своими мускулами: их рабочую силу можно нещадно эксплуатировать. Машина и мышцы составляли наименьшую единицу промышленной революции, остальное тело стало фабрикой для поддержания мышц и воспроизводства мускульной силы. В конце XVIII века Лазар Карно, отец Сади Карно, определял машину как промежуточное звено, которое опосредует движения живых тел[389]. Теперь благодаря индустриализации человеческая мышца опосредует движения машин и в то же время обеспечивает необходимую для этого энергию.

В противовес этому низведению человека до уровня машины в 1848 году в Ливерпуле появился пламенный призыв к улучшению унизительного положения рабочих путем революции – «Коммунистический манифест» Карла Маркса и Фридриха Энгельса. То, что рабочий превратился в резервуар потенциальной энергии, в часть машины, утверждалось в «Манифесте», неестественно: это скандал, имя которому – отчуждение.

Вследствие возрастающего применения машин и разделения труда, труд пролетариев утратил всякий самостоятельный характер, а вместе с тем и всякую привлекательность для рабочего. Рабочий становится простым придатком машины, от него требуются только самые простые, самые однообразные, легче всего усваиваемые приемы. Издержки на рабочего сводятся поэтому почти исключительно к жизненным средствам, необходимым для его содержания и продолжения его рода. Но цена всякого товара, а следовательно и труда, равна издержкам его производства. Поэтому в той же самой мере, в какой растет непривлекательность труда, уменьшается заработная плата. Больше того: в той же мере, в какой возрастает применение машин и разделение труда, возрастает и количество труда, за счет ли увеличения числа рабочих часов, или же вследствие увеличения количества труда, требуемого в каждый данный промежуток времени, ускорения хода машин…[390]

Тем не менее Маркс не отказывается от утопии иного рода – неотчужденного и независимого труда. Хотя есть отдельные места, где он грезит об обществе, в котором машины возьмут на себя весь человеческий труд, в целом он остается верен Гегелю: труд принадлежит к сущности человека и открывает прямой путь к самореализации.

Труд есть прежде всего процесс, совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой. Веществу природы он сам противостоит как сила природы. Для того чтобы присвоить вещество природы в известной форме, пригодной для его собственной жизни, он приводит в движение принадлежащие его телу естественные силы: руки и ноги, голову и пальцы. Воздействуя посредством этого движения на внешнюю природу и изменяя ее, он в то же время изменяет свою собственную природу. Он развивает дремлющие в последней способности и подчиняет игру этих сил своей собственной власти[391].

Одно из продуктивных противоречий мысли Маркса заключается в том, что паровая машина, которая отчасти ответственна за угнетение и деградацию рабочих и за отчуждение труда, в то же время служит моделью для утопии неотчужденного труда.

Маркс, вероятно, заимствовал идею отчуждения у Шеллинга, а не у Гегеля. В то время оно еще называлось раздвоением (Entzweiung) и осмыслялось как метафизическая, а не социально-философская категория. Однако «отчуждение» быстро стало руководящим понятием сопротивления против альянса капитализма и естествознания, уничтожающего жизнь во имя науки и прибыли. Фридрих Вильгельм Шеллинг, самый молодой член тюбингенского триумвирата, считал разделение субъекта и объекта, введенное Декартом и закрепленное Кантом, неприемлемым и невыносимым: оно постулирует непреодолимый разрыв (раздвоение) между человеком и миром, между внутренними идеями и внешней реальностью. Требование свободной, самоопределяющейся и полной жизни несовместимо с идеей, что дух, подобно джинну в лампе Аладдина, находится в мире и вместе с тем исключен из него. Мир и представление совпадают, они образуют единство, иначе идея о том, что человеческий дух может формировать и образовывать мир, окажется несостоятельной. Мировая душа – та общая основа, на которой только и могут проступать различия, – исчезла из виду, человечество оказалось в ловушке раздвоенности. В этом не в последнюю очередь виновато механистическое естествознание, поскольку оно недопустимо упрощает картину мира и познает только причинно-следственные связи и функции. Это приводит к тому, что оно всегда рассматривает такие силы, как электричество или магнетизм, лишь с точки зрения деления на положительные и отрицательные и не видит, что это только полюса единой, объединяющей и динамичной силы. Выступая против каузально-механистической науки, Шеллинг, как и Дидро, делает акцент на организации:

То, что в организации есть абсолютная индивидуальность, что ее части возможны только благодаря целому и целое возможно не благодаря своему соединению, а благодаря взаимодействию частей, есть суждение; […] лишь посредством этого отношения и исключительно в нем только и возникает и становится целым всякая целесообразность и соответственность[392].

Структура, части которой собраны вместе таким образом, что движения выполняют определенную функцию, целесообразна. Такая структура может быть адекватно описана механикой. Однако для того, чтобы структура была не только целесообразной, но и организованной или органической, а значит – живой, должны выполняться еще два условия: во-первых, она складывается посредством взаимодействий, а во-вторых, в процессе объединения отдельные части не теряют своей индивидуальности, то есть каждая из них сама по себе также определенным образом организована.

Немеханическая наука об органической жизни выглядит следующим образом:

Если мы, в конце концов, объединяем природу в одно целое, то механизм, т. е. нисходящий ряд причин и действий, и целесообразность, т. е. независимость от механизма, одновременность причин и действий, противостоят друг другу. Благодаря тому, что мы объединяем еще и эти два предела, в нас возникает идея целесообразности целого, природа становится кругом, который возвращается в самого себя, является в себе самом замкнутой системой. Ряд причин и действий полностью прекращается, и возникает взаимное связывание средства и цели[393].

Поразительно: Шеллинг описывает не что иное, как круговой процесс в замкнутой системе – за 27 лет до Карно.

Мы снова отмечаем, что в первой половине XIX века философия, политэкономия, социология, естественные науки, техника и медицина развивались на основе одних и тех же понятий и представлений, которые, по крайней мере частично, обязаны своим возникновением паровой машине.

Итак, в XIX веке господствует миф о паровой машине: мир – это замкнутая система, в которой совершаются преобразования энергии. По Марксу, этот миф можно интерпретировать двумя способами. В условиях капитализма эта модель ведет к отрицанию жизни, так как рабочий предоставляет свою физическую силу и свое жизненное время в качестве объекта обмена. В коммунистической утопии это модель неотчужденной жизни, когда человек находится в прямом обмене с природой и больше не разделен с ней.

Мир, в котором на основе эквивалентности денег, тепла и труда все можно обменять на все, все можно превратить во все, а конкретные качества играют столь же малую роль, как и отдельные индивиды, – это мертвый, античеловеческий мир. Напротив, мир, в котором человек взаимодействует с природой, делает возможным живой, неотчужденный труд.

К заключению: еще об энтропии

Герои антиутопии «О дивный новый мир» Бернард Маркс и Гельмгольц Уотсон – друзья-ученые, критически относящиеся к системе. Назвать ученых, напуганных миром, который они сами создали, именами Маркса и Гельмгольца – это тонкая литературная ирония Олдоса Хаксли[394]. На самом деле, несмотря на диаметрально противоположные оценки, Маркс и Гельмгольц имеют довольно схожее представление о мире: по их мнению, он создан в соответствии с первым законом термодинамики, законом сохранения энергии, и находится в динамическом равновесии.

Все бы хорошо, если бы не энтропия. Мы помним: при превращении тепла в силу всегда теряется энергия; невозможно использовать все тепло для движения. На первый взгляд, это противоречит закону сохранения энергии: как можно одновременно терять и сохранять энергию? Для физика это не представляет трудности, поскольку энергия на самом деле не исчезает, она лишь принимает рассеянную форму. При выработке энергии молекулы переходят из состояния более высокого порядка в состояние более низкого порядка. Этот процесс необратим без притока энергии извне. В конечном счете вся энергия примет рассеянную форму с однородным распределением молекул, так что больше не будет состояния более низкого порядка. Вселенная умрет холодной смертью (или, как ее иногда непонятно называют, теплой смертью). Короче говоря, космос с каждым днем приближается к своему концу[395].

Если из первого закона термодинамики следовало понимание жизни как динамического равновесия, то второй закон термодинамики сделал смерть, или необратимость, главной темой естественных наук. Очевидно, что отсюда берут начало культурный пессимизм, пророчества о конце времен и культы конца света, которыми изобиловала вторая половина XIX века.

Они не просто предрекали закат Европы, они грезили о конце мира, при этом опираясь на научные данные. Жизнь идет прямо к смерти, или, по выражению физика Эрвина Шрёдингера, жизнь – это негэнтропия[396]. Они снисходительно отрицали то, что ученые говорили о миллионах или даже миллиардах лет, а не о нескольких десятилетиях.

Невозможно даже в первом приближении дать полное описание изменений в интеллектуальной истории, которые вызвали паровая машина и термодинамика. Вместо этого мы сосредоточимся на новой научной концепции жизни, сложившейся после того, как стало окончательно ясно, что механика не имеет отношения к жизни. Согласно ей, мир населяют люди и машины – почти на равных правах. Только вместе они образуют работающую систему обмена, называемую жизнью. Это взаимодействие человека и машины станет решающим при взгляде на компьютер, машину нашего времени.

Божественные машины

Глава, в которой изложена история символических машин, предназначенных для механизации мышления, и представлена первая реальная машина, способная это сделать, а также показано, что думающие машины требовали не только новой математики, но и иного способа мышления, и что благодаря этому новой парадигмой отношений между человеком и машиной стала игра, пришедшая на смену зеркальному отображению.

Фантазия об универсальном мозге

Шел 1943 год. Беседа между двумя джентльменами, регулярно встречавшимися за чаем в кафетерии при Лаборатории Белла, текла довольно вяло. Долговязый американец был вполне открыт для светской беседы, его интересовало множество вещей, например джаз, езда на велосипеде, жонглирование и машины, способные читать мысли, его собеседник, англичанин, оказался замкнутым и нелюдимым и охотно называл себя отшельником. Они не могли говорить о своих исследованиях: они оба работали над проблемами шифрования, и им запрещалось распространять информацию об этом за пределами своего отдела. Поэтому они увлеченно играли в интеллектуальную игрой: будут ли компьютеры в ближайшем будущем обладать сознанием и смогут ли они думать, как люди, и если да, то как это можно проверить? В один из редких эмоциональных моментов во время беседы в кафетерии англичанин, Алан Тьюринг, воскликнул, что он хотел бы создать не гениальный мозг, а совершенно нормальный мозг, такой, как у президента AT&T, компании, которая в то время владела Лабораториями.

Оба собеседника принадлежали к числу самых блистательных умов своего времени. Американец Клод Шеннон занимался разработкой математически фундированной теории информации, основанной на проблеме шифрования, а Тьюринг недавно разгадал код немецкой шифровальной машины «Энигма» и тем самым оказал заметное влияние на ход войны[397].

Тьюринг уже создал «мыслящую машину», правда, только в своей голове. Эта машина состояла из хранилища для программ и данных, головки для чтения и записи и бесконечно длинной полосы бумаги. Ей было суждено внести вклад в решение вопроса о том, могут ли машины мыслить. Сам Тьюринг в 1936 году, когда вышла его статья «О вычислимых числах», сформулировал эту проблему более осторожно: можно ли вычислить все?[398] За этим стоял вопрос, могут ли машины принимать решения, что, по мнению Тьюринга, означало бы, что они мыслят.

Тьюринг доказал с помощью виртуальной машины, более известной как Универсальная машина Тьюринга, что это невозможно. Так он отреагировал на проблему разрешения, сформулированную геттингенским математиком Давидом Гильбертом. Гильберт хотел знать, может ли математика быть полной, то есть возможно ли решить все математические задачи с помощью фиксированной процедуры, без человеческой интуиции или гениальных идей. В этом случае их могла бы решить и машина. Тьюринг создал такую машину в своем воображении и использовал ее, чтобы доказать, что даже его бесконечная машина с бесконечно длинной полоской бумаги не может вычислить все числа. Это нанесло тяжелый удар программе Гильберта, после чего она была окончательно опровергнута Куртом Гёделем, но это уже другая история.

В наши задачи не входит описание деталей этой дискуссии о полноте математики. Важно лишь то, насколько тесно разработка компьютера была связана с вопросом об антропологических различиях. Для чего бы ни предназначались компьютеры – для оптимизации противовоздушной обороны, создания атомной бомбы, для предсказания погоды или биржевых спекуляций, – вопрос о том, что такое человек, оказывается существенным с самого начала[399]. Точнее, на кону стояло нечто большее. Тьюринг хотел создать не просто мыслящую машину, как он объявил тогда в кафетерии, а совершенную машину, которая могла бы рассчитать все и решить все проблемы.

Тьюринг искал божественную машину.

Тем временем он вернулся в Англию. Вопрос о том, может ли машина мыслить, как человек, и обретут ли компьютеры когда-нибудь сознание, не оставлял его. Позднее его судили за гомосексуальность и заставили пройти химическую кастрацию, после чего Алан Тьюринг, один из самых значительных ученых XX века, покончил с собой.

Тьюринг предложил тест, который, по его собственной осторожной формулировке, поможет выяснить, сумеет ли человек определить, с кем он общается – с другим человеком или с машиной. Этот тест известен как тест Тьюринга, хотя сам ученый называл его игрой в имитацию, поскольку речь шла о том, может ли компьютер подражать человеку[400].

Тьюринг несколько раз менял схему теста, но принцип оставался прежним: испытуемый А сидит напротив человека В и машины С за занавеской. А разрешается задавать В и С столько вопросов, сколько он хочет, в письменном виде, а в конце он должен определить, кто из них двоих человек, а кто машина. Конечно, В и С могут лгать.

«Бомба» Тьюринга – Уэлчмена – компьютер, который Тьюринг сконструировал в Блетчли-Парке специально для расшифровки сообщений, закодированных немецкой шифровальной машиной «Энигма»

Без сомнения, компьютер изначально задумывался как полезная машина – если в войне вообще можно найти нечто полезное, – но одержимость вопросом о том, может ли машина обладать сознанием и мыслить, сохраняющаяся по сей день, наводит на мысль, что за этим кроется нечто большее. Похоже, наше понимание самих себя зависит от странного вопроса о том, чем мы по существу отличаемся от машины, в противном случае можно с уверенностью предположить, что, даже если компьютер обладает сознанием и может мыслить, он не может прогуляться по лесу, насладиться сексом или приготовить идеальный томатный соус – и все это за одно воскресенье.

Фильм «Бегущий по лезвию» Ридли Скотта (1982) дает представление о том, что такое тест Тьюринга. Разновидность этого теста появляется в фильме под названием теста Войта – Кампфа. С помощью щелевой лампы, подобной тем, что используют офтальмологи, полицейский, который занимается поиском андроидов, незаконно находящихся на Земле, проверяет реакцию зрачков испытуемых на стрессовые вопросы. Теоретически, в отличие от человека, машина не должна проявлять никаких эмоциональных реакций. Однако уже на первом тесте ситуация выходит из-под контроля. Когда руководитель эксперимента спрашивает андроида о его матери, он приходит в такую ярость, что стреляет в экспериментатора.

В этой мрачной антиутопии также поднимается вопрос о том, как отличить машины от людей. В фильме, словно в затянувшемся тесте Тьюринга, перебираются один за другим все возможные отличительные признаки. Эмоции, как мы видели, не являются надежным критерием различия. Что же тогда – интеллект, любовь, душа (которая отражается в глазах), воспоминания? В заключительном монологе андроид Рой Бэтти (Рутгер Хауэр) дает тревожный ответ: истинно человеческим является осознание собственной конечности – в фильме этого достигает только машина, тогда как человек боится признать это.

«Бегущий по лезвию» затрагивает суть игры в имитацию. Кто кому подражает на самом деле? Тьюринг хотел лишь выяснить, могут ли компьютеры имитировать людей или человеческое сознание. Он не учитывал, что испытуемый может быть обманут тем, что за ширмой человек ведет себя как компьютер, по крайней мере в первой версии теста. Однако это был бы вполне закономерный, если не сказать более – животрепещущий вопрос: может ли человек мыслить как компьютер? Или мы уже мыслим как компьютеры? И что это значит?

Давайте мысленно перевернем тест Тьюринга и спросим, может ли человек настолько точно имитировать компьютер, что их уже невозможно будет отличить друг от друга.

Чистые порождения фантазии: история символических машин

Для начала проясним вопрос о том, как машины думают. Идея уступить мышление машине гораздо старше Тьюринга и Шеннона. Алан Тьюринг был далеко не первым, кто построил машину в своей голове, или, выражаясь более элегантно, сконструировал символическую машину.

Примерно за семь веков до него каталонский дворянин Раймунд Луллий (ок. 1232–1316 гг.) попытался создать мыслящую машину, причем, как это ни удивительно, руководствуясь примерно теми же мотивами, что и Тьюринг: он хотел построить машину, которая могла бы производить универсальные истины, не зависящие от ограниченного разума человека.

После серьезного разочарования в любви бонвиван удалился в горы, чтобы отныне полностью посвятить свою жизнь Иисусу Христу. В созерцании распятого Христа ему открылась его личная миссия: он должен проповедовать Евангелие неверующим! Но он не знал, как это сделать, так как не видел причин, почему неверующие должны следовать Евангелию, если у них есть собственная богатая традиция. Он понимал, что одна лишь Благая Весть никого не убедит. Ему нужны были аргументы, не зависящие от культуры, универсальные и объективно истинные; другими словами, ему нужна была мыслительная машина типа счетной машины или абакуса, потому что только машины абсолютно надежны, объективны, универсальны – и настолько эффектны, что могут убедить каждого.

Поэтому Луллий взялся за создание машины, которая могла бы самостоятельно связывать понятия по определенным правилам так, чтобы в итоге получались объективно истинные утверждения, подобно тому как счетные машины самостоятельно связывают числа по определенным правилам. Машина Луллия не осталась в его воображении. В некоторых изданиях его главного труда «Всеобщее и последнее искусство», для краткости называемого «Великим искусством», который вышел в свет только в 1306 году, мы находим устройство, похожее на парковочный диск и состоящее из множества дисков, вращающихся вокруг центра. Каждый из этих дисков разделен на сектора, в которых написаны названия различных категорий или обозначающие их буквы. Категории – это, например, проявления Бога, логические операции, качества, отношения, сотворенные вещи и так далее. При вращении дисков образуются связи, которые, согласно идее Луллия, образуют новые, объективно истинные предложения. Раймунд Луллий создал первую логическую машину, которая, в отличие от счетных машин, выдавала не число, а истинное предложение. Однако для распространения христианства она, видимо, оказалась малопригодна: Луллий умер в возрасте 83 лет от побоев, полученных им во время демонстрации жителям Северной Африки истин, которые произвела его машина.

В отношении получаемых таким путем «истин» машину Раймонда Луллия следует поставить в один ряд с непонятными магическими практиками и каббалистической мистикой чисел, под влиянием которой он находился. Однако – и за это ему следует отдать должное – он был первым, кто задумался о том, что машина может мыслить. Технически машина Луллия имеет мало общего с современным компьютером, за исключением того, что она использует булеву логику, но об этом позже.

Четыре фигуры «Малое искусство» (Ars brevis)

Хотя машина Луллия, вероятно, не смогла убедить ни одного неверующего, она, по крайней мере, разоблачила фантазии, которые были движущей силой создания мыслящих машин в будущем. То, что компьютер быстро и надежно обрабатывает огромные объемы данных, – это лишь практическая сторона медали. Для Луллия и Тьюринга не менее важен поиск универсальности, объективности и совершенства. По их убеждению, достичь этого возможно только с помощью механизированного мышления, поскольку только машины гарантируют независимость от эмоций, властных отношений и индивидуальных склонностей. И когда в наши дни в гимназиях и университетах, а также на рынке труда обсуждается введение вступительных испытаний, основанных на компьютерном тестировании интеллекта, это показывает, что мечта о механическом, универсальном и объективном мышлении, не отравленном никакими частными интересами, не изжита даже спустя почти восемь веков после Луллия.

Комбинаторика, новое мышление, подходящее для машин

Готфрид Вильгельм Лейбниц, о котором мы уже говорили в связи с его планом создания кунсткамеры, также разработал проект виртуальной мыслящей машины. В своей ранней работе «О комбинаторном искусстве» он расширил идею Луллия о комбинаторике: мыслить означает комбинировать все со всем по правилам.

Лейбниц не был одаренным механиком. Из пяти вариантов сконструированной им счетной машины ни один не работал, равно как и его часы с двумя балансами. Его гениальная догадка использовать энергию ветра в шахтах провалилась, потому что он не учел, что ветер дует не всегда. Вместе с тем идеи, лежащие в основе этих изобретений, были поистине новаторскими. Его комбинаторика, позже формализованная Джорджем Булем, стала незаменимым подспорьем для развития компьютера.

По задумке Лейбница, виртуальная машина должна создать язык, в котором путем комбинирования генерируются истинные предложения: он не только выражает все существующие факты, но и порождает новые – это ars inveniendi, искусство отыскания[401]. Лейбниц считал, что обычные языки не могут адекватно выражать разум. Множество языков само по себе доказывает, что они не в состоянии правильно выразить единственный разум. Как прекрасно было бы иметь знание, свободное от ложного словоупотребления, то есть язык, действительно соответствующий универсальной и единой науке, слова которого просты, ясны и систематически упорядочены.

Из кратких записей Лейбница сложно понять, что именно он собирался предпринять для достижения этой цели. Ясно лишь, что он хотел разложить все известные знания на простые идеи, присвоить им номера, а затем комбинировать и вычислять с их помощью.

Лейбниц справедливо не был удовлетворен своими попытками: все они оказались тупиковыми. То, что трактат о комбинаторном искусстве был переиздан в 1790 году без его ведома, раздражало его; он предпочел бы, чтобы об этой работе забыли навсегда. Трудно судить о том, что в итоге помешало гениальному ученому. Кто-то скажет, что любая попытка создать идеальный язык обречена на неудачу. На это можно возразить, что языки программирования в значительной степени отвечают требованиям, которые Лейбниц предъявлял к универсальному языку. В любом случае все элементы, необходимые для изобретения формального универсального языка, – двоичная логика, исчисление бесконечно малых как алгоритмическая процедура и конкретная вычислительная машина, которая дает представление о том, как можно решать механические проблемы, – уже были найдены им. Едва ли здесь могло помешать то, что в то время еще не существовало электричества: вычислительная машина Чарльза Бэббиджа тоже работала чисто механически.

Возможно, Лейбниц потерпел неудачу, так как не понимал, что универсальный идеальный язык уже существует – это математика. Все, что ему нужно было сделать, это объединить математику чисел и логику языка.

Только объединение языка и математики позволяет механизировать мышление и в итоге создать компьютер

Этот последний и решающий шаг сделал Джордж Буль (1815–1864) через шесть веков после Луллия и через два после Лейбница: он объединил язык с математикой, логику с алгеброй. Буль был самоучкой, не получившим никакого формального образования, кроме начальной школы. Кое-что он узнал от отца-сапожника, а кое-что, главным образом латынь, – от друга-букиниста. Остальное и, судя по всему, основное, он изучил сам, причем так, что смог стать профессором математики в Королевском колледже в Корке. Однажды, возвращаясь после лекции, он сильно промок под дождем. Когда он пришел домой, его жена, увлекавшаяся гомеопатией, сторонница лечения подобного подобным, облила его холодной водой, от чего он заболел пневмонией и умер. Эта смерть бросает небольшую тень на проект всей его жизни – подчинить мышление математической строгости.

Его главный интерес – исследование законов мышления: именно так называется его главная работа в немецком переводе[402]. Вдохновленный логикой Аристотеля, он решил перевести описанные в ней законы мышления в математическую форму: «Какими бы ни были по своей сути те универсальные законы, которые составляют основу всякого мышления, по крайней мере по своей форме они являются математическими»[403].

Буль исходил из следующих соображений: так же, как все числа можно связывать друг с другом только двумя операциями – сложением и умножением, предложения должны соединяться несколькими логическими операциями[404]. Но, в отличие от алгебры, в логике возможны только два результата – истина или ложь. Истине присваивается значение 1, лжи – значение 0. С помощью логических операторов, которые мы и сегодня используем в поисковых системах, – AND [Λ], OR (V), NOT (¬), – все пропозициональные предложения, то есть все предложения, которые вообще могут быть истинными, соединяются друг с другом и проверяются на истинность.

Так Булю удалось объединить алгебру и логику: все связи высказываний теперь можно было формализовать так, что машина могла проверить их истинность. Буль не создал собственную мыслящую машину, но его логическая алгебра положена в основу всех мыслящих машин.

В 1950 году Клод Шеннон сконструировал электрическую мышь и назвал свое изобретение «Тесей», потому что она, подобно Тесею из античных мифов, самостоятельно перемещалась по лабиринту. Более того, она запоминала однажды пройденный путь и училась заново, если лабиринт менялся. Конечно, в то время мышь была слишком мала для компьютера. На самом деле машина находилась под полом лабиринта: Шеннон собрал ее дома из нескольких старых телефонных реле, используя булеву логику. Тем самым Шеннон осуществил свою старую задумку. В 1938 году, еще до работы в лабораториях Белла, он окончил Массачусетский технологический институт, защитив магистерскую диссертацию «Символический анализ релейных и коммутационных цепей», в которой он теоретически показал, что булева логика может быть применена к электронным схемам. Позднее эту работу назовут одной из самых важных магистерских диссертаций века. С помощью «Тесея» он смог практически обосновать свою идею и представить ее непрофессиональной аудитории.

От математики доказательств к математике вычислений

Эпохальное достижение Буля поставило крест на идее универсального языка, независимого от математики. Тем временем философы Готтлоб Фреге, Бертран Рассел и молодой Витгенштейн пришли к мысли, что математика должна быть основой формальной логики. Однако они видели, что для этого требуется новое понимание математики. Чтобы механизировать ее, необходимо, подобно Лейбницу и Луллию, представлять мышление как комбинаторное искусство, искусство установления связей, а не как искусство доказательства. Речь идет об отношениях между числами или понятиями и предложениями, а значит, о процессах, но не об определениях.

Это означает, что математику нужно понимать как набор правил для процедур и преобразований – в противовес европейской традиции со времен Пифагора (570–510 гг. до н. э.), которая видела в ней всеобщую и вместе с тем наивысшую из всех форм знания, истинную всегда, везде и для всех и поэтому призванную служить познанию конечных вещей, не касаясь области профанных расчетов[405].

Это идеализированное представление о математике живо и по сей день. Сегодня всех студентов-математиков в первом семестре учат, что красивое доказательство – это высшая форма математики. Их соседи, студенты, изучающие информатику, смеются над этим, потому что для них важно разработать вычислительные методы, которые были бы максимально быстрыми и полезными. Нужны хорошие алгоритмы.

Но что такое алгоритм? Изначально простой алгоритм – это не что иное, как правило преобразования: так, x = y² – алгоритм, который дает команду присвоить каждому y значение x, равное y, умноженному на y. Графически это можно представить в виде параболы с вершиной (0/0) или в виде списка: 0/0, 1/1, 2/4, 3/9, 4/16 и так далее.

Обычно такое простое правило называют не алгоритмом, а функцией. Об алгоритмах в более узком смысле говорят только тогда, когда функции последовательно связаны, то есть когда результат функции a становится исходным значением функции b и возникают ветвления и циклы. При ветвлении условие определяет, какая функция вычисляется следующей и по какому пути должен идти алгоритм. Например, инструкция может иметь следующий вид: если результатом вычисления является m ≥ x, вычислить функцию n, если m < x, вычислить функцию p. Если в условии указано, что результат функции «возвращается» в ту же функцию, то это называется циклом. В точке ветвления принимается решение, основанное, правда, не на общем принципе, а лишь на последнем результате. Можно сказать, что алгоритм – это серия решений.

Этот вид арифметики, вероятно, «изобрели» крупные землевладельцы Кералы[406]. Астрономические расчеты были необходимы для управления обширными землями в этом муссонном регионе, но управление и обмеры также требовали удобных и простых в использовании арифметических процедур. «Арьябхатия» – один из самых важных текстов индийской математики, сравнимый с «Элементами» Евклида, датируемый примерно V веком, – содержит 121 геометрический и алгебраический метод вычислений: все они применялись в астрономии, управлении или геодезии. Читателей, знакомых с европейской традицией, удивит то, что во всем тексте не встречается ни одного доказательства. Примечательно, что эти методы вычислений зачастую основывались на приближениях, достаточных для повседневного использования.

Мухаммад ибн Муса аль-Хорезми, персидский ученый, живший в Багдаде в IX веке и зарабатывавший на жизнь будучи главным библиотекарем, решил сделать индийскую математику доступной для арабского мира и написал компендиум «Аль-Джабр» (от этого слова происходит термин «алгебра»), получивший широкое распространение в Европе. Имя аль-Хорезми, труднопроизносимое для европейцев, в процессе перевода заменено на Algorizmi или Algorizmus, алгоритм.

Так в Европе появилась вторая математика, которую, в противоположность традиционной греческой математике, интересовали не доказательства, а только подходящие методы вычисления. Эти методы, в том числе, например, исчисление бесконечно малых, обычно состояли из серии вычислений, а потому, в отличие от математики доказательств, были механизируемы.

Машины учатся принимать решения

Лучше всех суть алгоритмического мышления выразил Лейбниц: «Естественные изменения монад исходят из внутреннего принципа, так как внешняя причина не может иметь влияния внутри монады»[407]. Это означает, что решения принимаются по внутренним причинам, а не на основе внешних принципов. Представим себе двух туристов в горах. Неопытный ориентируется по официальной, общедоступной карте; он легко заблудится, потому что карта отображает только общее и неизменное положение дел, а не текущие условия. Опытный турист, напротив, никогда не полагается только на карту: принимая решение о продолжении похода, он учитывает маркировку тропы, рельеф местности, погоду, свое снаряжение, уровень подготовки и время, оставшееся до наступления сумерек. Все эти данные, доступные в настоящий момент, создают картину, которая позволяет ему сделать четкий прогноз. Такие вводные данные, как «темные облака», «устал», «крутой рельеф», «четыре часа дня», подскажут одно решение, при других начальных условиях – «ясное небо», «хорошо подготовлен», «ровная местность», «десять часов утра» – выбор будет иным. Серийное мышление определяет будущее на основе прошлого, поэтому машина обладает способностью к предвидению[408].

Соответственно, компьютер должен уметь принимать решения, как наш турист. Для этого недостаточно, чтобы программа последовательно выполняла одну команду за другой. Только условные инструкции (если идет дождь, то ехать на поезде, в ином случае идти пешком) приближают компьютер к метамашине, которую искал Тьюринг, – машине, которая может управлять любой другой машиной.

Интеллект и первая машина, которая могла мыслить механически

Ни одна из мыслящих машин, с которыми мы до сих пор сталкивались, не была способна на это. Они были такими же умными, как парикмахеры. Это ни в коем случае не уничижение профессии, а исторический факт[409]. Ведь после Французской революции большинство парикмахеров лишились средств к существованию. Сложные прически и парики старого режима вышли из моды, и те, кто продолжал их носить, рисковали потерять не только волосы. Спад интереса к аристократическим прическам совпал с появлением таблиц чисел. В рамках десятичной системы, введенной в годы революции, потребовалось пересмотреть логарифмические таблицы, астрономические таблицы (для навигации) и ожидаемую продолжительность жизни (для страхования) и свести их в единые таблицы.

После прочтения знаменитой главы о разделении труда в «Богатстве народов» Адама Смита у директора парижского кадастрового бюро Гаспара де Прони (1755–1839) случился приступ вдохновения. Почему бы не поручить безработным парикмахерам произведение необходимых расчетов с разделением труда, аналогично тому, как рабочие в книге Смита делают булавки? Любой человек будет выполнять вычисления так же хорошо, как математик, если он работает в команде и должен освоить только одну вычислительную операцию. Фактически де Прони начал нанимать парикмахеров в свой офис, называя их компьютерами[410], потому что они целыми днями только и делали, что вычисляли.

Тем не менее ошибки случались, и даже слишком часто. Это понял английский математик Чарльз Бэббидж[411]. То, что могут делать парикмахеры, машины сумеют сделать быстрее и безошибочнее, подумал он и решил построить вычислительную машину, которая умела бы заполнять таблицы. В последующие годы он тратил все свое время, энергию и огромные суммы своих и чужих денег на разработку разностной машины. Почему она так и не заработала – вопрос спорный. Может быть, работавшие у него инженеры были недостаточно хороши? У него закончились деньги? Или продолжать работу было невозможно из-за его ссоры с главным механиком Джозефом Клементом? Может быть, он поссорился с покровителями из-за своего вспыльчивого характера? Или он просто потерял интерес к делу, когда ему пришла в голову идея аналитической машины?

Чарльз Бэббидж. Разностная машина № 1

Как бы то ни было, разностная машина, если бы она когда-нибудь заработала, умела бы решать только одну задачу, для которой она создавалась, – заполнение таблиц. Аналитическая машина, напротив, могла бы адаптироваться к поставленной задаче, как хамелеон, или лучше – как человеческий разум. Но это означало, что она должна быть программируемой. Бэббидж представлял себе перфокарты, знакомые ему по ткацкому станку Жаккарда. В конце концов, разница невелика: вместо того, чтобы ткать узоры, задача теперь состояла в том, чтобы обрабатывать мыслительные схемы.

Но аналитическая машина так и осталась незавершенным проектом. На первую вычислительную машину ушло столько денег, что не нашлось спонсоров для гораздо более дорогой программируемой машины; к тому же Бэббидж не был склонен к заискиванию перед потенциальными покровителями. Сохранившиеся планы подготовлены не самим Бэббиджем, а (согласно отчетам) итальянским математиком Федерико Луиджи Менабреа – еще до того, как он стал премьер-министром Пьемонта.

Чего хотел Бэббидж от своих машин? Польза от разностной машины заключалась в том, что она умела самостоятельно заполнять таблицы, но для аналитической машины Бэббидж поначалу не мог придумать никакого практического применения, за исключением того, что она, вероятно, научилась бы играть в шахматы. С помощью аналитической машины он рассчитывал достичь большего: подобно тому как тепловой двигатель отделил труд от человека и сделал его независимым, аналитическая машина должна была сделать интеллект самостоятельной, измеряемой величиной, отдельной от человека.

Цепочка операций – это не только новый математический принцип, но и основа индустриализации, зарождавшейся во времена Бэббиджа. В доиндустриальную эпоху, согласно Марксу, стоимость создавалась ремесленником, который производил изделие с помощью своего инструмента. Фабрика отделила инструмент от человека. Отныне машина принадлежала не тому, кто ею управлял, а тому, кто за нее платил. Производство изделия теперь находилось не в руках одного ремесленника, а распределялось между различными участниками производственной цепочки – машинами или людьми. Разделение труда распространилось и на машины, а человек оказался низведенным до орудия, находящегося на одном уровне с машинами. Действия, требовавшие максимум силы и минимум интеллекта, выполняли машины, остальные – люди.

Бэббидж делает еще один шаг, имевший огромные последствия. Когда модель разделения труда Адама Смита была распространена на машины, учитывалась только физическая сторона производства, затраты сил и энергии. Теперь же с помощью своей аналитической машины Бэббидж нашел возможность включить в эту модель умственный труд – планирование, управление, контроль и т. д. Для этого он отделил от человека не только орудие (подобно Марксу), но и интеллект[412]. Интеллект перестал быть человеческой характеристикой: отныне он – изолированная в машине и поэтому измеримая экономическая величина, такая же, как мощность и энергия. В пояснительной записке по случаю присуждения Бэббиджу премии Лондонского астрономического общества говорится:

В иных случаях механические устройства заменили более простые инструменты или физический труд машинами. […] Изобретение, которое я представляю, […] заменяет механическую силу интеллектуальным процессом. Изобретение мистера Бэббиджа заменяет компьютер машиной[413].

Под компьютером, конечно, подразумевался человек. Интеллектом теперь обладают и люди, и машины. Это позволяет точно рассчитать, кто более рентабелен – машины или люди:

Начальник фабрики (master manufacturer), разделив работу на несколько процессов, каждый из которых требует разной степени подготовки или физической силы, может получить ровно столько того и другого, сколько необходимо для каждого процесса; тогда как если вся работа выполняется одним ремесленником, то этот человек должен обладать достаточным мастерством и достаточной силой для выполнения наиболее тяжелых и трудоемких операций, на которые делится производство[414].

До этого момента интеллект был присущ человеку. Он был не случайным, а конститутивным признаком его как человека.

Как только машины наделяются интеллектом, исчезает принципиальная разница между человеком и машиной; оба предстают как равнозначные члены одной производственной цепи. Зачастую машины даже имеют преимущество, поскольку, как пишет Бэббидж, они не только быстрее и надежнее, но и внимательнее, трудолюбивее и честнее людей.

Маркс, усердно изучавший труды Бэббиджа, считал его мечту о совершенной экономике страшным сном капитализма. В дискуссии 1856 года о механизации труда он заявил: «Все наши открытия и весь наш прогресс как бы приводят к тому, что материальные силы наделяются интеллектуальной жизнью, а человеческая жизнь, лишенная своей интеллектуальной стороны, низводится до степени простой материальной силы»[415]. Год спустя Маркс заметил, что «машина, обладающая вместо рабочего умением и силой, сама является тем виртуозом, который имеет собственную душу в виде действующих в машине механических законов»[416]. Маркс предвидел ползучий переворот: человек превращается в машину, машина становится одушевленной.

Машинная экономика Бэббиджа вращается вокруг понятия интеллекта, или, лучше, разума, intelligence. В Оксфордском словаре зафиксированы два различных значения слова intelligence. Во-первых, оно относится к тому, чем занимается Центральное разведывательное управление США, а именно сбору (секретных) данных с целью наблюдения и контроля, а во-вторых, оно означает способность логически мыслить. Оба определения, взятые вместе, подразумевают, что интеллект – это способность принимать правильные решения на основе собранных данных.

Бэббидж определяет человеческий разум по аналогии с машиной: он обрабатывает информацию, принимает решения на основе этой информации и контролирует производственный процесс. Аналитическая машина, по его мнению, сможет делать прогнозы (forecast) на основе воспоминаний (memory) и действовать в соответствии с этими прогнозами. Мышь «Тесей» Клода Шеннона была первой машиной, которая действительно умела это делать.

Игра приходит на смену зеркальному отображению как парадигме машины

Для программирования аналитической машины у Бэббиджа не хватало математических способностей. В этом ему помогла Ада Лавлейс. 42-летний Бэббидж познакомился с Августой Адой Байрон на светском мероприятии, когда ей было всего 17 лет[417]. Бэббидж был глубоко впечатлен остротой ума и математическими знаниями дочери лорда Байрона и с тех пор поддерживал связь с семьей. Однажды он получил сделанный ею перевод статьи Менабреа об аналитическом двигателе на французском языке. В ответном письме Бэббидж спросил, не хочет ли она сама написать статью вместо того, чтобы переводить чужие. Ада не отважилась на это, ведь ей, как женщине, не разрешалось даже входить в библиотеку Королевского общества, где позже будет установлен ее бюст.

Она лишь добавила свои комментарии к переводу, и из этих комментариев, на которые, в свою очередь, ответил Бэббидж, складывается впечатление, что Ада – леди Лавлейс, как ее стали называть после замужества, лучше самого Бэббиджа понимала значение этой так и не созданной машины. Она писала:

Анализирующая машина включает два основных типа карт: во-первых, карты операций, с помощью которых части машины располагаются так, чтобы можно было выполнять любую конкретную серию операций – сложения, вычитания, умножения и деления; во-вторых, карты переменных, которые указывают машине столбцы, на которых должны быть представлены результаты. Когда карты начинают двигаться, они последовательно располагают различные части машины в соответствии с типом процессов, которые необходимо выполнить, и машина совершает эти процессы одновременно с помощью различных частей механизма, из которых она состоит[418].

Одни карты производят операции, другие принимают решения об операциях. Таким образом, леди Лавлейс изобрела компьютерную программу вместе с циклами и условными ветвями. Программируемость открывала бесконечное число возможностей для аналитической машины: она могла решить любую задачу, разложенную на отдельные шаги. Правда, Бэббидж не мог придумать ничего лучше и полезнее детской игры: «Я представляю себе машину, состоящую из фигурок двух детей, играющих друг против друга, и стоящих рядом с ними барашка и петуха. Ребенок, выигравший игру, хлопает в ладоши, и петух кричит, после этого побежденный ребенок плачет и разводит руками, а барашек блеет»[419].

Примечательно, что Бэббидж фантазирует не о том, как его будущая машина играет против ребенка, а о том, что два ребенка-машины играют друг против друга. На первый взгляд это кажется гораздо менее зрелищным, чем игра машины против человека. Но он стремился представить себе мир, в котором человек и машина живут вместе. Поэтому для него не имеет значения, играют ли две машины друг против друга или человек играет против машины.

Таблица, разработанная Адой Лавлейс для вычисления чисел Бернулли

Впечатляет не машина как (искажающее) зеркало человека, а ансамбль человека и машины, созданный путем взаимной адаптации. Действительно, на многих выставках паровые двигатели и другие промышленные машины демонстрировались вместе с людьми за работой, воссоздавались даже целые заводские цеха.

За техническими и экономическими интересами Чарльза Бэббиджа стояли метафизические и религиозные наклонности. Бэббиджа никогда не интересовало только эффективное производство – его волновала тайна творения. Уже в Кембридже он основал Клуб привидений, который занимался научными исследованиями сверхъестественных явлений, в частности тех, о которых рассказывается в Священном Писании. Второй основанный им клуб, Клуб экстракторов, имел единственную цель – освобождать своих членов из сумасшедшего дома, если кто-то из них когда-нибудь окажется в нем, чего на самом деле нельзя было совершенно исключить, учитывая, чем они занимались: так, однажды Бэббиджу пришло на ум исследовать, каково это быть запеченным. К счастью, он отказался от этого эксперимента. Еще подростком Бэббидж придумал машину, с помощью которой можно ходить по воде, как когда-то Иисус Христос. Поэтому его сильно задели нападки со стороны отдельных религиозных деятелей.

В 1837 году в «Девятом Бриджуотерском трактате» Бэббиджу пришлось защищаться от обвинения священника Уильяма Уэвелла в том, что «механические философы» не могут ничего добавить к христианскому учению о Боге. Напротив, возражал Бэббидж, он выдвинул христианское представление о Боге, соответствующе его времени. Бог – это существо, которое принимает совершенные решения на основе всей доступной ему информации (memory) и таким образом определяет будущее (forecast). По сути, Бог почти не отличается от аналитической машины[420].

Этот довольно странный ответ раскрывает не только фантазии Бэббиджа о величии, но и его неявную метафизику: Бог – это экстраполяция человека, существо, которое мыслит как человек, но более совершенно. Соответственно, его машина могла не только имитировать человеческий разум, но и усовершенствовать его настолько, чтобы приблизиться к Богу.

Бэббидж не заметил, что он конструирует не только образ Бога, но и понимание человека как существа, которое прогнозирует будущее на основе имеющейся информации и исходя из этого принимает решения, – существа, похожего на его машину. Бэббидж создает не машину, имитирующую человека, как он думал, а человека, имитирующего машину.

С этого момента отношения между человеком и машиной сводятся не к тому, как человек отражается в машине, а к тому, как они взаимодействуют друг с другом. Чтобы взаимодействие было беспроблемным, человек, как в настольной игре, должен адаптироваться к машине, следуя набору правил, определяющих все возможные ходы. Тогда машина будет «понимать» человека и сможет отвечать ему соответствующим образом. Как в настольных играх или в карточной игре, успех участника зависит от того, способен ли он на основе информации о предыдущих ходах просчитывать следующие и принимать правильные решения. По мнению Бэббиджа, любой, кто может это сделать, разумен – человек или машина, не имеет значения. Поэтому неслучайно, что в фантазии Бэббиджа дети играют друг с другом. На смену зеркальному отражению как модели отношений между человеком и машиной пришла игра.

Изобретение кибернетики

Поначалу мышление в парадигме игровых ходов было уделом лишь нескольких экспертов, которые работали на американских военных. Так было и с Норбертом Винером, который с помощью кибернетики смог заглянуть в мысли вражеского пилота, чтобы рассчитать его реакцию. Этот расчет производится с помощью рекурсивных рядов: результат одного расчета вместе с реакцией пилота переходит в следующий расчет в качестве начального значения – и так до тех пор, пока самолет не будет сбит.

Бэббидж был оправдан посмертно. Машина предвидит будущее намного лучше, чем человек. Она может рассчитывать будущее (forecast) на основе информации (memory).

Американские военные планировали использовать идею Винера в противовоздушной обороне и сделать ее основой новой комплексной стратегии. Исходя из нее предполагалось автоматизировать военную систему управления, опирающуюся на три C – связь (communication), командование (command), контроль (control). Впоследствии к этому настолько привыкли, что было решено использовать алгоритмический расчет при запуске атомной бомбы.

Свои наработки в области противовоздушной обороны Винер взял за отправную точку для интерпретации всей реальности как потока информации, который стремится к гомеостатическому состоянию, достигаемому и поддерживаемому с помощью механизмов обратной связи. Отсюда возникла новая отрасль науки – кибернетика – наука об управлении. Кибернетика рассматривает все с точки зрения контура управления. Система должна выполнять определенную задачу; когда возникает угроза отклонения от цели, она регулирует свое состояние на основе обратной связи, чтобы вернуться к прежнему курсу. Например, система отопления должна нагревать помещение до 18°C (так называемая управляемая переменная). Если модуль управления получает от датчика информацию о том, что температура в комнате составляет 21°C, то он уменьшает нагрев до тех пор, пока снова не будет достигнуто управляемое значение.

Тем самым Винер реализовал мечту Бэббиджа о понимании Вселенной как игры, где проигрывается один ход за другим и нет разницы, кто играет, машина или человек. В игре Бэббиджа актор делает ход, вынуждая противника сделать ответный ход; в игре Винера актор посылает информацию, которая побуждает ее получателя совершить некоторое действие, точнее говоря, заставляет его принять решение.

Интеллект для Бэббиджа – то же самое, что информация для Винера: понятие, которое делает человека и машину равноправными обитателями одного и того же мира. Информация может быть как материальной, так и нематериальной, аналогично и решения принимаются людьми или машинами. Паровому двигателю все равно, кто принимает решение об открытии клапана для снижения давления в котле, Гемфри Поттер или центробежный регулятор. В мире кибернетики Винера больше нет различий между телом и разумом, человеком и машиной.

Здесь не место для введения в кибернетику или теорию информации. Мы лишь хотим показать, как появление машины компьютера способствовало рождению нового образа мышления, полностью основанного на принятии решений. Мыслить – значит выбирать между возможностями на основе информации. Людям необходимо адаптироваться к этой форме мышления, если они хотят взаимодействовать с машинами.

Одним из первых, кто осознал это, был Ванневар Буш. Некоторое время Буш был одним из самых влиятельных людей в США: он руководил и координировал все военные исследования в области компьютеров.

После окончания Второй мировой войны, когда многие ученые, математики, физики и биологи, работавшие в армии США, остались без работы, в журнале The Atlantic Monthly вышла программная статья Буша под названием «Как мы можем мыслить». В ней речь идет о том, в каком направлении должны развиваться научные исследования в будущем.

Самой большой проблемой, стоящей перед наукой, Буш назвал управление накопленным объемом знаний, особенно возросшим за время войны. Ни один человек уже не в состоянии охватить эти знания, для этого нужны машины:

Речь идет о гораздо более серьезной проблеме, чем простой сбор данных для целей научного исследования, а именно о том, как люди используют наследие приобретенных знаний. Самый важный акт использования – отбор, и на этом мы, собственно, остановились[421].

Важнейшая задача науки – это отбор знаний, и эту задачу может взять на себя только компьютер: вместо перегруженного ученого он решает, что важно, а что нет.

Клод Шеннон, отец теории информации, придерживается аналогичной точки зрения:

Основной задачей связи является восстановление (точное или приближенное) в данной точке сигнала, отправленного в другой. Часто сигнал имеет некое значение, то есть соотносится или коррелирует с заданными состояниями некоторой системы. Однако эти семантические аспекты связи не имеют отношения к инженерной задаче, важно лишь то, что сообщение выбирается из некоторого набора возможных. Система связи должна одинаково хорошо работать со всеми возможными вариантами сообщения, а не только с тем, который будет выбран в действительности – на этапе разработки системы это еще не известно[422].

Коммуникация, совместимая с компьютером, не имеет ничего общего со смыслами, это игра между человеком и машиной, игра с ходами по установленным правилам.

До изобретения персонального компьютера компанией Apple в 1976 году понимание мышления как игры оставалось делом немногих ученых. В наши дни, похоже, это захватило всех. Компьютерная игра стала парадигмой нового образа мышления, потому что в ней особым образом переплетаются человек и машина.

Большинство компьютеров принимают решения самостоятельно исходя из условий, заданных в программе. При этом существуют программы, которые на некоторых ветвях оставляют решение о дальнейшем ходе за пользователем. Компьютерная игра – это алгоритм, который на некоторых ветках предоставляет пользователю несколько вариантов. Правда, не все варианты равноценны. Здесь, как и в садовом лабиринте эпохи барокко, (обычно) только один путь ведет к цели, остальные заканчиваются тупиками. Чтобы добиться успеха, игрок должен не только тренировать свою ловкость, но и распознавать лучшие пути, которые приведут его к цели[423].

Чтобы добиться успеха, игрок должен адаптировать свое мышление к программе. Только если он приспособится к логике программы, он сможет принять правильное решение за доли секунды. В идеале сторонний наблюдатель уже не сможет определить, кто играет в игру – человек или машина. Тогда тест Тьюринга будет пройден не потому, что компьютер может сопереживать человеку, а потому, что человек может сопереживать компьютеру.

Подобно тому, как велосипед и велосипедист сливаются в единое целое, игроки и компьютеры также сливаются в единую систему. Искусство игрока заключается в том, чтобы стать частью программы, то есть выполнять следующие ходы так, как их выполняла бы соответствующая программа. Поэтому требуется эмпатия к машине.

Успешный игрок мыслит алгоритмами: решение о следующем ходе зависит исключительно от текущей ситуации, он перебирает возможные решения по принципу «если – то».

Адаптация или подчинение?

Адаптация человека к машине началась не с компьютера. Уже Маркс заметил, что рабочий на фабрике полностью приспосабливает свое тело к машине, чтобы поддерживать работу фабрики. Он берет на себя те производственные операции, на которые машина (пока) не способна. В фильме Чарли Чаплина «Новые времена» (1936) показано, что происходит, когда адаптация не удается: рабочий буквально попадает под колеса.

По Марксу, рабочий распоряжается только своей физической силой и временем жизни, но не своим сознанием. Более того, противоречие, что он вынужден продавать свою жизнь, чтобы жить, обостряет в нем сознание необходимости революции. Чем больше ему приходится приспосабливать свое тело, тем более неприспособленным становится его сознание. Позднее Георг Лукач ввел возможность ложного сознания, то есть сознания, которое уже не сопротивляется, а приспосабливается, не осознавая этого[424].

Это приспособление иного рода, чем взаимодействие компьютера и человеческого разума или велосипеда и велосипедиста, которое мы обсуждали выше. На фабрике рабочий целиком ставит свои решения на службу машине: они навязываются функцией машины и потому служат выражением отчуждения рабочего, знаком его порабощения. Выбор игрока в отношении программы также не является следствием абсолютно свободной воли – он может выбрать только тот путь, который является частью программы, – однако связь между ними основана на логике взаимного обмена, а не подчинения[425]. Игрок реагирует на программу, программа реагирует на действия игрока. Чем лучше они адаптируются друг к другу, тем успешнее игра. Адаптация не всегда означает подчинение и ложное сознание, ее можно понимать и как живой обмен с окружающей средой. Является ли что-то обменом со средой или подчинением иностранной власти, зависит от реального соотношения сил, а не от технологии, даже в современной, в значительной степени цифровизированной индустрии.

Прогнозирующие машины

Отличительной чертой программируемого компьютера, по мнению Бэббиджа, является его способность предсказывать следующий ход. Действительно, сегодня главное занятие компьютеров и их алгоритмов – просчитывать желания людей.

Математическую основу для этого создал венгерско-американский ученый Джон фон Нейман. Кстати, он тоже служил в армии США.

Еще в юном возрасте, изучая квантовую физику, он познакомился с проблемой, которая затем сопровождала его на протяжении всей жизни: как заниматься математикой в условиях неопределенности? Это большая проблема не только квантовой механики, но и социальных наук. Конечно, для этого существуют статистические методы, но они пытаются минимизировать неопределенность с помощью закона больших чисел, тогда как Джон фон Нейман предлагает оперировать с неопределенностью. При этом он выдвигает простую и убедительную гипотезу: люди действуют на основе ожиданий относительно действий других. Зацепы, которые делает наш вражеский пилот, являются результатом его ожиданий в отношении поведения зенитчика, а тот, в свою очередь, целится туда, куда, как он ожидает, полетит пилот.

Впервые внутренний мир противника не просто постигается семантически, а становится математической задачей. Фон Нейману удается объединить дискурсивную рациональность социального с математической рациональностью машины. Он очень быстро понимает, какие возможности это открывает в области экономики: поведение индивида на рынке определяется не только его собственной предельной полезностью, как до этого утверждала Лозаннская экономическая школа Леона Вальраса, но в гораздо большей степени тем, какого поведения он ожидает от других, от своих конкурентов. Я покупаю акции Nestlé, потому что спекулирую на растущей цене. Но я делаю это не потому, что я убежден, что компания получает прибыль, а потому, что я предполагаю, что все остальные думают, как хорошо идут дела у компании, а значит, они будут покупать акции и цена акций продолжит расти. Но точно так же и все остальные спекулируют на желаниях друг друга.

Поэтому то, чего хочу я, не может быть независимым от того, чего хотят другие, а то, чего хотят они, в свою очередь, зависит от многих других игроков. Желание следует понимать не только как внутреннее событие, а скорее как цепочку желаний. Если желание представляет собой регулярный процесс, убежден фон Нейман, то для него должно существовать математическое решение. В результате они вместе с Оскаром Моргенштерном разработали теорию игр[426].

Суть этой теории заключается в том, что в первый раз из-за неопределенности игроки в системе принимают неоптимальное решение; к следующему разу они, подобно «Тесею» Шеннона, уже усвоили урок: каждый знает, чего хочет другой, поэтому теперь они в состоянии найти оптимальное решение. Здесь нет бессмысленного механического повторения, но результат первой ситуации в качестве обратной связи включается в расчеты второй: возникает алгоритм, способный вычислять ожидания от поведения других, сравнивая поведение одного с ожиданиями в отношении поведения других. Таким образом высчитывается социальное поведение, причем не просто как среднестатистическое, а как серийные констелляции ожиданий отдельного человека.

Успех теории игр был огромен, особенно в военной сфере, где создавались компьютеры, способные выполнять такие расчеты гораздо быстрее человеческого разума.

Благодаря теории игр корпорация RAND, аналитический центр армии США, получила возможность не только программировать зенитные ракеты, но и предсказывать поведение Советов в холодной войне. Теперь компьютер мог принимать решения не только о поведении торпед и зенитных ракет, но и о возможном сбросе атомной бомбы. По крайней мере теоретически.

Война окончательно превратилась в игру. Вскоре за ней последовала экономика.

В 1990-х годах закончилась холодная война. Многие физики и математики остались без работы. Им пришлось искать новые сферы деятельности. На конгрессе американских физиков в 1996 году его президент Георг Пимбли обратился с предложением поделиться своими знаниями с крупными финансовыми учреждениями на Уолл-стрит. В итоге, например, компания Lehman Brothers создала отдел для физиков и математиков, которые нашли применение для алгоритмов теории игр на финансовом рынке.

Это радикально изменило рынок. Решения о покупке и продаже акций теперь принимались не на основе объективных данных о компании, а на основе расчетов ожиданий, надежд и страхов участников рынка. В уравнении Блэка – Шоулза расчеты основываются на желаниях участников рынка. Уравнение Блэка – Шоулза – это математическая модель, с помощью которой можно рассчитать финансовые опционы, представленная в 1973 году Фишером Блэком, Майроном Шоулзом и Робертом Мертоном. В 1997 году за эту разработку они получили Нобелевскую премию по экономике.

Так машины научились за считаные секунды просчитывать желания людей. Поскольку в сфере финансов часто счет идет на секунды, машинам также предоставили возможность принимать решения о покупке. Разум окончательно превратился в машину. Более того, ни один крупный игрок на рынке больше не может позволить себе обходиться без компьютеров. Поэтому состав рынка изменился: теперь игроками являются в основном не люди, а машины. По сути, алгоритмы вычисляют не человеческие желания, а желания других машин, заложенные в алгоритмы. Машины управляют другими машинами, как в игре Бэббиджа.

То, что машины могут предсказывать человеческое мышление или человеческие решения – насколько хорошо, еще предстоит выяснить, – несомненно, связано также с тем, что наше мышление в последние десятилетия незаметно адаптировалось к алгоритмам.

Мы научились мыслить как машины. Это кажется мне не менее впечатляющим, чем ворота храма, которые открываются как по волшебству.

Библиография

Августин. Исповедь // Августин. Исповедь. Абеляр П. История моих бедствий. – М.: Республика, 1992. – С. 8–224.

Агамбен Д. Высочайшая бедность. Монашеские правила и форма жизни / пер. с ит. и лат. С. Ермакова. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2021. – 209 с.

Ангелус Силезиус. Херувимский странник / пер. с нем. Н. О. Гучинской. – СПб.: Наука, 1999. – 509 с.

Аполлодор. Мифологическая библиотека / пер. с др. – греч. В. Г. Боруховича. – М.: АСТ: Астрель, 2004. – 352 с.

Аристотель. О душе / пер. с др. – греч. П. С. Попова // Собрание сочинений в 4 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1976. – С. 369–451.

Аристотель. Политика / пер. с др. – греч. С. А. Жебелева // Собрание сочинений в 4 тт. – Т. 4. – М.: Мысль, 1984. – С. 375–645.

Аристотель. Поэтика / пер. с др. – греч. М. Л. Гаспарова // Сочинения в 4 тт. – Т. 4. – М.: Мысль, 1983. – С. 645–681.

Аристотель. Физика / пер. с др. – греч. В. П. Карпова // Собрание сочинений в 4 тт. – Т. 3. – М.: Мысль, 1981. – С. 59–263.

Беньямин В. Происхождение барочной драмы / пер. с нем. С. Ромашко. – М.: Аграф, 2002. – 280 с.

Бэкон Ф. Новая Атлантида / пер. с лат. З. Е. Александровой // Новая Атлантида. Опыты и наставления нравственные и политические. – М.: Издательство АН СССР, 1962. – С. 5–34.

Бэкон Ф. Новый Органон / пер. с лат. С. Красильщикова // Сочинения в 2 тт. – Т. 2. – М.: Мысль, 1978. – С. 5–215.

Вазари Дж. Жизнеописания прославленных живописцев, скульпторов и архитекторов: [в 5 томах] / пер. с ит. А. И. Венедиктова и А. Г. Габричевского. – Т. 3. – М.: Искусство, 1970. – 827 с.

Вивейруш де Кастру Э. Каннибальские метафизики. Рубежи постструктурной антропологии / пер. с фр. Д. Ю. Кралечкина. – М.: Ad Marginem, 2017. – 200 с.

Винер Н. Корпорация «Бог и голем» / пер. с англ. В. Желнинова, А. Алексеевой. – М.: АСТ, 2018. – 160 с.

Витрувий. Десять книг об архитектуре / пер. с лат. Ф. А. Петровского. – М.: Азбука, 2023. – 320 с.

Вольф Х. Метафизика / пер. с лат. В. А. Жучкова // Христиан Вольф и философия в России. – СПб.: РХГИ, 2001. – С. 227–358.

Гегель Г. В. Ф. Первая программа системы немецкого идеализма / пер. с нем. А. В. Гулыги // Работы разных лет: в 2 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1972. – С. 211–234.

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / пер. с нем. Г. Г. Шпета. – М.: АСТ, 2021. – 768 с.

Гейне Г. Флорентийские ночи / пер. с нем. Е. Рудневой // Собрание сочинений: в 10 тт. – Т. 6. – М.: ГИХЛ, 1958. – С. 349–409.

Гельмгольц Г. О сохранении силы / пер. с нем. П. П. Лазарева. – М.: ГИЗ, 1922. – 72 с.

Гердер И. Г. Трактат о происхождении языка / пер. с нем. Г. Ю. Бергельсона // Избранные сочинения. – М.—Л.: Художественная литература, 1959. – С. 133–157.

Гёте И. Годы учения Вильгельма Мейстера / пер. с нем. Н. Касаткиной // Собрание сочинений: в 10 тт. – Т. 7. – М.: Художественная литература, 1978. – 526 с.

Гёте И. Ученик чародея / пер. с нем. Б. Л. Пастернака // Собрание сочинений: в 10 тт. – Т. 1. – М.: Художественная литература, 1975. – С. 295–297.

Гёте И. Фауст / пер. с нем. Б. Л. Пастернака. М.: Художественная литература, 1969. – 352 с.

Глик Д. Информация. История. Теория. Поток / пер. с англ. М. Кононенко. – М.: АСТ: Corpus, 2013. – 576 с.

Гоббс Т. Левиафан / пер. с лат. А. Гутермана // Сочинения: в 2 тт. – Т. 2. – М.: Мысль, 1991. – С. 3–547.

Гомер. Илиада. Одиссея / пер. с др. – греч. Н. И. Гнедича, В. А. Жуковского. – М.: Художественная литература, 1967. – 766 с.

Гофман Э. Т. А. Автомат / пер. с нем. А. Соколовского // Серапионовы братья. – Минск: Navia Morionum, 1994. – С. 256–276.

Гофман Э. Т. А. Песочный человек / пер. с нем. А. Морозова // Собрание сочинений: в 6 тт. – Т. 2. – М.: Художественная литература, 1994. – С. 289–323.

Гриммельсгаузен Г. Симплициссимус / пер. с нем. А. А. Морозова и Э. Г. Морозовой. – Л.: Наука, 1967. – 672 с.

Дарнтон Р. Месмеризм и конец эпохи Просвещения во Франции / пер. с англ. Н. и В. Михайлиных; пер. с фр. Е. Кузьмишина. – М.: Новое литературное обозрение, 2021. – 240 с.

Декарт Р. Правила для руководства ума / пер. с лат. М. А. Гарнцева // Сочинения: в 2 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1989. – С. 77–153.

Декарт Р. Человек / пер. с фр. Б. М. Скуратова. – М.: Праксис, 2012. – 190 с.

Дидро Д. Нескромные сокровища / пер. с фр. А. Д. Михайлова. – М.: Наука, 1992. – 381 с.

Дидро Д. Разговор Д’Аламбера и Дидро / пер. с фр. П. С. Попова // Сочинения: в 2 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1986. – С. 379–392.

Дидро Д. Сон Д’Аламбера / пер. с фр. П. С. Попова // Сочинения: в 2 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1986. – С. 392–437.

Кант И. Метафизические начала естествознания / пер. с нем. В. П. Зубова // Собрание сочинений: в 6 тт. – Т. 6. – М.: Мысль, 1966. – С. 53–177.

Кант И. К вечному миру / пер. с нем. С. М. Роговина и Б. В. Чредина // Собрание сочинений: в 6 тт. – Т. 6. – М.: Мысль, 1966. – С. 257–311.

Кант И. Основы метафизики нравственности / пер. с нем. под ред. В. М. Хвостова // Сочинения: в 6 тт. – Т. 4. – Ч. 1. – М.: Мысль, 1965. – С. 219–311.

Канторович Э. Х. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии / пер. с англ. М. А. Бойцова и А. Ю. Серегиной. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2015. – 744 с.

Каспаров Г., Грингард М. Человек и компьютер. Взгляд в будущее. – М.: Альпина Паблишер, 2018. – 396 с.

Карно С. Размышления о движущей силе и машинах, способных развивать эту силу / пер. с фр. С. Э. Фриша. – М. – Л: ГИЗ, 1923. – 74 с.

Кеплер И. Сон, или Посмертное сочинение о лунной астрономии / пер. с лат. Ю. А. Данилова // О шестиугольных снежинках. – М.: Наука, 1982. – С. 69–169.

Клейст Г. О театре марионеток / пер. с нем. С. К. Апта // Избранное. – М.: Художественная литература, 1977. – С. 512–518.

Койре А. От замкнутого мира к бесконечной Вселенной / пер. с англ. К. Голубович, О. Зайцевой, В. Стрелкова. – М.: Логос, 2001. – 274 с.

Ланге Ф. А. История материализма и критика его значения в настоящее время / пер. с нем. Н. Н. Страхова // 3-е изд. – М.: Либроком, 2010. – 747 с.

Ламетри Ж. О. Человек-машина / пер. с фр. В. Левицкого // Сочинения. М.: Мысль, 1983. – С. 169–227.

Лацардциг Я. Парадоксальные машины Тцара, Брачелли и происхождение вопроса / пер. с нем. Б. Скуратова // Логос. – 2010. – № 1. – С. 112–133.

Лейбниц Г. В. Монадология / пер. с фр. Е. Н. Боброва // Сочинения: в 4 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1982. – С. 413–430.

Леонардо да Винчи. Обучение живописца / пер. с ит. А. А. Губера // Избранные произведения: в 2 тт. – Т. 2. – М.—Л.: Academia, 1935. – С. 103–108.

Лукач Д. Овеществление и сознание пролетариата / пер. с нем. С. Н. Земляного // История и классовое сознание. Исследования по марксистской диалектике. – М.: Логос, 2003. – С. 179–303.

Марикур Пьер де. Послание о магните / пер. с лат. В. П. Зубова // Труды Института истории естествознания и техники АН СССР. – 1959. – № 22. – С. 293–323.

Маркс К. Наемный труд и капитал // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 тт. – Т. 6. – М.: Госполитиздат, 1957. – С. 428–459.

Маркс К. Капитал. Критика политической экономии: в 3 тт. – Т. 1. – М.: Госполитиздат, 1952. – 794 с.

Маркс К. К критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 тт. – Т. 13. – М.: Госполитиздат, 1959. – С. 1–167.

Маркс К. Речь на юбилее People’s Paper // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 тт. – Т. 12. – М.: Госполитиздат, 1958. – С. 3–5.

Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов (первоначальный вариант «Капитала») // Маркс К, Энгельс Ф. Сочинения: в 50 тт. – Т. 46. – Ч. 2. – М.: Политиздат, 1969. – С. 202–222.

Маркс К., Энгельс Ф. Великие мужи эмиграции // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 тт. – Т. 8. – М.: Госполитиздат, 1957. – С. 247–352.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. – М.: Госполитиздат, 1950. – 72 с.

Нейман Дж. фон, Моргенштерн О. Теория игр и экономическое поведение / пер. с англ. Н. Н. Воробьева. – М.: Наука, 1970. – 707 с.

Ницше Ф. Веселая наука / пер. с нем. К. А. Свасьяна // Сочинения: в 2 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1990. – С. 491–720.

Ницше Ф. Об истине и лжи во вненравственном смысле / пер. с нем. В. Бакусева // Полное собрание сочинений: в 13 тт. – Т. 1/2. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 433–448.

Новалис. Смешанные фрагменты 1797–1798 годы (первая редакция «Цветочной пыльцы») / пер. с нем. А. Л. Вольского // Фрагменты. – СПб.: Владимир Даль, 2014. – С. 85–121.

Овидий. Любовные элегии. Метаморфозы. Скорбные элегии / пер. с лат. С. В. Шервинского. – М.: Художественная литература, 1983. – 512 с.

Паскаль Б. Мысли / пер. с фр. Ю. Гинзбург. – М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1995. – 572 с.

Пессоа Ф. Книга непокоя / пер. с португальского И. Фещенко-Скворцовой. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. – 486 с.

Пий XII. Humani Generis (В человеческом роде). О некоторых ложных мнениях, угрожающих подрывом основ католического учения. https://fsspx-fsipd.lv/ru/doctrina-ecclesiae/de-haeresii/37-humani-generis.

Платон. Тимей / пер. с др. – греч. С. С. Аверинцева // Собрание сочинений: в 4 тт. – Т. 3. – М.: Мысль, 1994. – С. 421–500.

Платон. Теэтет / пер. с древнегреч. Т. В. Васильевой // Собрание сочинений: в 4 тт. – Т. 2. – М.: Мысль, 1993. – С. 192–274.

Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой / пер. с англ. Ю. А. Данилина. – М.: Прогресс, 1986. – 432 с.

Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми / пер. с фр. А. Д. Хаютина // Трактаты. – М.: Наука, 1969. – С. 31–98.

Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании / пер. с франц. М. А. Энгельгардта. – СПб.: Школа и жизнь, 1912. – 491 с.

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов: [в 2 томах] / пер. с англ. – Т. 1. – М.—Л.: Соцэкгиз, 1935. – 371 с.

Тертуллиан. О плоти Христа / пер. с лат. А. Столярова // Избранные сочинения. – М.: Прогресс; Культура, 1994. – С. 161–188.

Фейербах Л. Сущность христианства / пер. с нем. Ю. М. Антоновского // Избранные философские произведения: в 2 тт. – Т. 2. – М.: Госполитиздат, 1955. – С. 7–406.

Фейнман Р. Лейтон Р. Сэндс М. Фейнмановские лекции по физике: [в 10 томах] / пер. с англ. А. В. Ефремова, Г. И. Копылова, О. А. Хрусталева. – Т. 1–2. – М.: Мир, 1976. – 448 с.

Ферранте Э. Моя гениальная подруга / пер. с ит. О. Ткаченко. – М.: Синдбад, 2017. – 352 с.

Фестингер Л. Теория когнитивного диссонанса / пер. с англ. А. Анистратенко, И. Знаешева. – СПб.: Ювента, 1999. – 317 с.

Фичино М. Комментарий на «Пир» Платона. О любви / пер. с лат. А. Горфункеля, В. Мажуги, И. Черняка // Эстетика Ренессанса. – Т. 1. – М.: Искусство, 1981. – С. 139–243.

Франклин Б. Автобиография / пер. с англ. А. А. Кисловой // Избранные произведения. – М.: Госполитиздат, 1956. – С. 5–51.

Фрейд З. Бессознательное / пер. с нем. М. В. Вульфа // Основные психологические теории в психоанализе. – СПб.: Алетейя, 1998. – С. 125–160.

Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции / пер. с нем. Г. В. Барышниковой. – М.: Наука, 1989. – 456 с.

Фрейд З. Вытеснение // Основные психологические теории в психоанализе. – СПб.: Алетейя, 1998. – С. 108–123.

Фрейд З. Жуткое / пер. с нем. Р. Ф. Додельцева // Художник и фантазирование. – М.: Республика, 1995. – С. 265–281.

Фрейд З. Заметки об одном случае невроза навязчивости / пер. с нем. А. Боковикова // Собрание сочинений. – Т. 7. – М.: СТД, 2006. – С. 33–103.

Фрейд З. Из истории одного детского невроза / пер. с нем. С. Панкова // Собрание сочинений. – Т. 4. – СПб.: ВЕИП, 2007. – С. 97–215.

Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия / пер. с нем. М. В. Вульфа // Психология бессознательного. – М.: Просвещение, 1990. – С. 382–425.

Фрейд З. Тотем и табу / пер. с нем. М. В. Вульфа. – СПб.: Азбука классика, 2005. – 256 с.

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / пер. с франц. В. П. Визгина и Н. С. Автономовой. – СПб.: A-cad, 1994. – 405 с.

Хайдеггер М. Бытие и время / пер. с нем. В. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997. – 451 с.

Хайдеггер М. Вопрос о технике / пер. с нем. В. В. Бибихина // Время и бытие. Статьи и выступления. – М.: Республика, 1993. – С. 221–238.

Хаксли О. О дивный новый мир / пер. с англ. О. Сорока. – М.: АСТ, 2023. – 352 с.

Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты / пер. с нем. М. Кузнецова. – М.; СПб.: Медиум – Ювента, 1997. – 311 с.

Шеллинг Ф. В. Й. Идеи к философии природы как введение в изучение этой науки / пер. с нем. А. Л. Пестова. – СПб.: Наука, 1998. – 518 с.

Шеннон К. Математическая теория связи / пер. с англ. С. Карпова // Работы по теории информации и кибернетике. – М.: Иностранная литература, 1963. – С. 243–333.

Шиллер Ф. Боги Греции / пер. с. нем. М. Л. Лозинского // Собрание сочинений: в 7 тт. – Т. 1. – М.: ГИХЛ, 1955. – С. 156–160.

Шиллер Ф. Письма об эстетическом воспитании / пер. с нем. Э. Радлова // Собрание сочинений: в 7 тт. – Т. 6. – М.: ГИХЛ, 1957. – С. 251–359.

Шредингер Э. Что такое жизнь? Физический аспект живой клетки / пер. с англ. А. А. Малиновского, Г. Г. Порошенко. – М. – Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2002. – 92 с.

Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии. По собственным наблюдениям и достоверным источникам // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 тт. – Т. 2. – М.: Госполитиздат, 1955. – С. 231–517.

Günther Anders, Die Antiquiertheit des Menschen, München 2018.

Thomas Assauer, «Die Gefährten», in: Die Zeit, 18.12.2007. https://www.zeit.de/2007/52/OdE9-Geist.

Charles Babbage, On the Economy of Machinery and Manufactures, Cambridge 1832.

Charles Babbage, The Ninth Bridgewater Treatise. Cambridge library collection. Religion, Cambridge 1837.

Bernardini Bardi, In mechanica Aristotelis problemata exercitationes: adiecta succincta narratione de autoris vita & scriptis, Mainz 1621.

Roland Barthes, Mythen des Alltags, Berlin 2016.

Sandro Benini, Minderjährige sollten kein Smartphone haben, in: Tages-Anzeiger, 14.01.2021. https://www.tagesanzeiger.ch/minderjaehrigen-sollte-man-das-smartphone-verbieten-913599951082.

Berichterstattungskommission des Deutschen Zollverein, Amtlicher Bericht über die Industrie-Ausstellung aller Völker zu London im Jahre 1851, Berlin 1852.

Christoph Bernoulli, Anfangsgründe der Dampfmaschinenlehre für Techniker und Freunde der Mechanik, Basel 1824.

Jörg Jochen Berns, Die Herkunft des Automobils aus Himmelstrionfo und Höllenmaschine, Berlin 1996.

Annette Beyer, Faszinierende Welt der Automaten. Uhren, Puppen, Spielereien, München 1983.

Philipp Blom, Das vernünftige Ungeheuer. Diderot, d’Alembert, de Jaucourt und die Große Enzyklopädie, Frankfurt/M. 2005.

Hans Blumenberg, Arbeit am Mythos, Frankfurt/M. 2011.

Hans Blumenberg, Die Legitimität der Neuzeit, Frankfurt/M. 2012.

George Boole, Investigation of the Laws of Thought, on Which Are Founded the Mathematical Theories of Logic and Probabilities, London 1954.

George Boole, Studies in Logic and Probability, Newburyport 2012.

Bertram Vivian Bowden (Hg.), Faster than Thought. A Symposium on Digital Computing Machines, London 1953.

Horst Bredekamp, Die Fenster der Monade. Gottfried Wilhelm Leibniz’ Theater der Natur und Kunst, Berlin 2012.

Herbert Breger, Die Natur als arbeitende Maschine, Frankfurt/M. 1982.

Derren Brown, Absolut Magic, Humble 2003.

Vannevar Bush, As We May Think, in: The Atlantic Monthly 176 (July 1945). – S. 101–108.

Georges Canguilhem, Die Erkenntnis des Lebens, Berlin 2009.

Lazare Carnot, Essai sur les machines en général, Dijon 1786.

Ernst Cassirer, Form und Technik (1930), in: ders., Gesammelte Werke 17, Hamburg 2009. – S. 139–183.

Ernst Cassirer, Schriften zur Philosophie der symbolischen Formen, Hamburg 2009.

Salomon de Caus, Von gewaltsamen Bewegungen. Beschreibung etlicher, so wol nützlichen alß lustigen Machiner, o. O. [1615]. https://digi.ub.uni-heidelberg.de/diglit/caus1615gaa.

Stanley Cavell The Uncanniness of the ordinary, in: ders. The Quest for the Ordinary, Chicago 1994.

Eugenio Coseriu, Geschichte der Sprachphilosophie. Von den Anfängen bis Rousseau, Tübingen 2003.

Georges Cuvier, Vorlesungen über vergleichende Anatomie, Buch 3, Leipzig 1810.

Lorraine Daston, Katherine Park, Wunder und die Ordnung der Natur. 1150–1750, Frankfurt/M. 2002.

Giambattista Della Porta, Magiae naturalis sive de miraculis rerum naturalium, Neapoli 1558.

Denis Diderot, Essay über die Herrschaft der Kaiser Claudius und Nero sowie über das Leben und die Schriften Senecas, in: ders., Philosophische Schriften II, Berlin 1984. – S. 239–584.

Denis Diderot, Jean le Rond d’Alembert, Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des Sciences, des Arts et des Métiers, Paris 1966.

Emil Du Bois-Reymond, Vorträge über Philosophie und Gesellschaft, Hamburg 2015.

Wolfgang Düsing (Hg.), Friedrich Schiller, Über die ästhetische Erziehung des Menschen in einer Reihe von Briefen, München 1981.

Yehuda Elkana, The Discovery of the Conservation of Energy, Cambridge, Mass., 1975.

Hans Magnus Enzensberger, Gedichte. 1950–2020, Berlin 2019.

Rivkah Feldhay, Preclassical Mechanics in Context: Practical and Theoretical Knowledge between Sovereignty, Religion and Science, in: dies. u. a. (Hg.), Emergence and Expansion of Preclassical Mechanics, Berlin 2019. – S. 29–53.

Martha Albertson Fineman u. a. (Hg.), Privatization, Vulnerability, and Social Responsibility: A Comparative Perspective, New York, N. Y. 2016.

Robert Fludd, Minoris Metaphysica. Utriusque cosmi maioris scilicet et minoris metaphysica, physica atque technica historia in duo volumina secundum cosmi differentiam divisa, Oppenheim 1617.

Vilém Flusser, Vom Stand der Dinge. Eine kleine Philosophie des Design, Göttingen 2019.

Michel Foucault, Of Other Spaces, in: Diacritics 16 (1986). – S. 22–27.

Michel Foucault, Was ist Kritik?, Berlin 1992.

Gideon Freudenthal, The Hessen-Grossmann Thesis. An Attempt at Rehabilitation, in: Perspectives on Science 2 (2005). – S. 166–193.

Max Frisch, Tagebuch. 1946–1949, Frankfurt/M. 1983.

Sigfried Giedion, Die Herrschaft der Mechanisierung. Ein Beitrag zur anonymen Geschichte, Frankfurt/M. 1982.

Bertrand Gille, Ingenieure der Renaissance, Wien, Düsseldorf 1968.

Erich H. Gombrich, Die Geschichte der Kunst, Gütersloh 1977.

Karl-Heinz Göttert, Magie. Zur Geschichte des Streits um die magischen Künste unter Philosophen, Theologen, Medizinern, Juristen und Naturwissenschaftlern von der Antike bis zur Aufklärung, Zürich 2001.

Anthony Grafton, Der Magus und seine Geschichte(n), in: Anthony Grafton, Moshe Idel (Hg.), Der Magus. Seine Ursprünge und seine Geschichte in verschiedenen Kulturen, Berlin 2001. – S. 1–26.

Guidobaldo del Monte, Mechanicorum Liber, Pesaro 1577.

Ludwig Günther, Keplers Traum vom Mond, Leipzig 1898.

Byung-Chul Han, Vom Verschwinden der Rituale. Eine Topologie der Gegenwart, Berlin 2018.

Georg Wilhelm Friedrich Hegel, Entwürfe über Religion und Liebe [1797/98], in: ders., Frühe Schriften, Werkausgabe 1. – S. 239–254.

Hermann von Helmholtz, Emil Heinrich Du Bois-Reymond, Dokumente einer Freundschaft. Briefwechsel zwischen Hermann von Helmholtz und Emil Du Bois-Reymond, Berlin 1986.

Johann Gottfried Herder, Sprachphilosophie. Ausgewählte Schriften, Hamburg 2017.

Klaus Herrmann (Hg.), Sefer Jezira – Das Buch der Schöpfung, Berlin 2008.

Mathias Herweg, Herzog Ernst. Mittelhochdeutsch/Neuhochdeutsch: in der Fassung B mit den Fragmenten der Fassungen A, B und Kl., Ditzingen 2019.

Sarah Herwig, Leiden Roboter in Zukunft genau wie wir? in: SRF, 14.11.2015. https://www.srf.ch/kultur/gesellschaft-religion/leiden-roboter-in-zukunft-genau-wie-wir.

Michael Heyd, Be Sober and Reasonable. The Critique of Enthusiasm in the Seventeenth and Early Eighteenth Centuries, Leiden 2000.

Helmut Hilz, Theatrum Machinarum. Das technische Schaubuch der frühen Neuzeit, München 2008.

Oliver Hochadel, Öffentliche Wissenschaft. Elektrizität in der deutschen Aufklärung, Göttingen 2003.

Sheila Jasanoff, Sang-Hyun Kim (Hg.), Dreamscapes of Modernity. Sociotechnical Imaginaries and the Fabrication of Power, Chicago, London 2015.

George Gheverghese Joseph, Medieval Indian Mathematics from Kerala and Its Impact, New Delhi 2009.

Ernst Kapp, Grundlinien einer Philosophie der Technik. Zur Entstehungsgeschichte der Cultur aus neuen Gesichtspunkten, Berlin 2015.

Athanasius Kircher, Ars Magna Lucis Et Umbrae, Amsterdam 1671.

Heinz-Dieter Kittsteiner, Die Entstehung des modernen Gewissens, Frankfurt/M. 2000.

Winfried Kretschmer, Geschichte der Weltausstellungen, Frankfurt/M. 1999.

Klaus Krüger, Politik der Evidenz. Öffentliche Bilder als Bilder der Öffentlichkeit im Trecento, Göttingen 2015.

George Kubler, The Shape of Time. Remarks on the History of Things, New Haven, Conn., 1962.

David Saul Landes, Der entfesselte Prometheus. Technologischer Wandel und industrielle Entwicklung in Westeuropa von 1750 bis zur Gegenwart, Niedernberg 1991.

Antoine Laurent de Lavoisier, Pierre Simon de Laplace, Zwei Abhandlungen über die Wärme. Aus den Jahren 1780 und 1784, Leipzig 1892.

Jan Lazardzig, Theatermaschine und Festungsbau. Paradoxien der Wissensproduktion im 17. Jahrhundert, Berlin 2007.

Jan Lazardzig, Die Maschine als Spektakel, in: Helmar Schramm, u. a. (Hg.), Instrumente in Kunst und Wissenschaft. Zur Architektonik kultureller Grenzen im 17. Jahrhundert, Berlin, New York 2006. – S. 167–193.

André Leroi-Gourhan, Hand und Wort. Die Evolution von Technik, Sprache und Kunst, Frankfurt/M. 1980.

Heinrich Lysius, Dissertatio Theologica, Argumentum Exhibens Jubilæo Quod Instat Lutherano Accommodatum, De Miraculorum Defectu, B. Luthero Male Exprobato / Quam… Praeside… Dn. Henrico Lysio, S. Theol. Doct. & Prof… Publico Eruditorum Examini Subjicit Christophorus Langhansen, Mathem P. P. Extraord. In Auditorio Maximo Anno 1717. d. 22. Octobris https://digitale.bibliothek.uni-halle.de/vd18/content/titleinfo/3887681.

George Makari, Soul machine. The Invention of the Modern Mind, New York, London 2015.

Louis Marin, Das Porträt des Königs, Berlin 2005.

Michael Marti, Ein paar Tech-Boys wollten Frauen vergleichen, in: SonntagsZeitung, 17.02.2020. https://www.tagesanzeiger.ch/sonntagszeitung/ein-paar-techboys-wollten-dieattraktivitaet-von-frauen-vergleichen/story/31104539.

Conrad Matschoss, Geschichte der Dampfmaschine, Hamburg 2013.

Otto Mayr, Uhrwerk und Waage. Autorität, Freiheit und technische Systeme in der frühen Neuzeit, München 1987.

Ian McEwan, Maschinen wie ich, Zürich 2019.

Marshall McLuhan, Das Medium ist die Massage. Ein Inventar medialer Effekte, Stuttgart 2016.

Everett Mendelsohn, Heat and life; the development of the theory of animal heat, Cambridge 1964.

Claude-François Menestrier, Traité des Tournois ioustes, carrousels, et autre spectactles pvblics. https://reader.digitale-sammlungen.de/de/fs1/object/display/bsb10899601_00006.html.

Inga Michler, Künstliche Intelligenz macht den Deutschen Angst, in: Die Welt, 15.10.2017, https://www.welt.de/wirtschaft/article169640579/Kuenstliche-Intelligenz-macht-den-Deutschen-Angst.html.

Philip Mirowski, Machine Dreams. Economics Becomes a Cyborg Science, Cambridge 2002.

Wolf-Dieter Müller-Jahnke, Agrippa von Nettesheim, <de occulta philosophia>, ein <magisches System>, in: studia leibnitiana Sonderheft 7 (1978), S. 19–29.

Jean-Luc Nancy, Der Eindringling. Das fremde Herz, Berlin 2000.

Elizabeth Neswald, Thermodynamik als kultureller Kampfplatz. Zur Faszinationsgeschichte der Entropie, 1850–1915, Freiburg 2006.

Robert Owen, Eine neue Gesellschaftsauffassung, in: Thilo Ramm (Hg.), Der Frühsozialismus, Stuttgart 1968. – S. 249–346.

Philip M. Palmer, Robert P. More, The Sources of the Faust Tradition. From Simon Magus to Lessing, New York 1936.

Paracelsus, Labyrinthus Medicorum Errantium, in: ders., Werke II, Basel 2010.

Kathrin Passig, Standardsituationen der Technologiekritik, Berlin 2013. Papst Pius XII, Humani generis. https://www.stjosef.at/dokumente/humani_generis.htm.

Rolf Pfeifer u. a., How the Body Shapes the Way We Think. A New View of Intelligence, Cambridge, Mass., 2007.

Michael Pfister, Stefan Zweifel, Pornosophie & Imachination. Sade, La Mettrie, Hegel, München 2002.

Claus Pias, Computer-Spiel-Welten, München 2002.

Carsten Priebe, Vaucansons Ente. Eine kulturgeschichtliche Reise ins Zentrum der Aufklärung, Norderstedt 2004.

Anson Rabinbach, The Human Motor. Energy, Fatigue, and the Origins of Modernity, Berkeley, Calif., 1992.

Ad. Regnier (Hg.), Les grands écrivains de la France, nouvelles éditions, ɶuvres de P. Corneille, Bd. V, Paris 1862.

Jessica Riskin, The Restless Clock. A History of the Centuries-Long Argument over What Makes Living Things Tick, Chicago 2016.

Jennifer Ellen Robertson, Robo sapiens japanicus. Robots, Gender, Family, and the Japanese Nation, Oakland, Calif., 2018.

Nils Röller, Magnetismus. Eine Geschichte der Orientierung, München 2010.

Rüdiger Safranski, Romantik. Eine deutsche Affäre, München 2008.

Simon Schaffer, Babbage’s Intelligence: Calculating Engines and the Factory System, in: Critical Inquiry 21 (1994). – S. 203–227.

Simon Schaffer, «Babbage’s Dancer». http://www.imaginaryfutures.net/2007/04/16/babbages-dancer-by-simon-schaffer.

Elmar Schenkel Die elektrische Himmelsleiter. Visionäre und Exzentriker in den Wissenschaften, München 2005.

Georg Ernst Stahl, Über den Unterschied zwischen Organismus und Mechanismus, Leipzig 1961.

Cora Stephan, Das Handwerk des Krieges, Berlin 1998.

Bernard Stiegler, Der Fehler des Epimetheus, Zürich 2009.

Charles Taylor, Quellen des Selbst. Die Entstehung der neuzeitlichen Identität, Frankfurt/M. 2016.

Alan M. Turing, On Computable Numbers, with an Application to the Entscheidungsproblem, in: Proceedings of the London Mathematical Society 1 s2–42 (1937). – S. 230–265.

Alan M. Turing, Computing Machinery and Intelligence, in: Mind 236 (1950). – S. 433–460.

Wladimir Velminski, Gehirnprothesen. Praktiken des Neuen Denkens, Berlin 2012.

Giambattista Vico, Liber metaphysicus. Risposte (De antiquissima Itaorum sapientia liber primus), Universitätsschrift, München 1979.

Klaus Völker (Hg.), Künstliche Menschen. Dichtungen und Dokumente über Golems, Homunculi, Androiden und liebende Statuen, München 1971.

Karl Vorländer, Immanuel Kant. Der Mann und das Werk, Wiesbaden 2004.

Roy Wagner, Does Mathematics Need Foundations? in: Stefania Centrone u. a. (Hg.), Reflections on the Foundations of Mathematics, Heidelberg 2019. – S. 381–396.

Jacob J. Weyrauch, Die Mechanik der Wärme, in: Gesammelte Schriften von Robert Mayer, Stuttgart 1893.

Lynn White jr., Die mittelalterliche Technik und der Wandel der Gesellschaft, München 1968.

Detlef Wilkens (Hg.), Geschichte der Wissenschaft. Justus Liebigs Chemische Briefe, Norderstedt 2014.

John Wilkins, Mathematical Magick: or, The Wonders That may be Performed by Mechanical Geometry, London 1648.

Bernard Williams, Wahrheit und Wahrhaftigkeit, Berlin 2013.

Donald W. Winnicott, Vom Spiel zur Kreativität, Stuttgart 2012.

Tom Wolfe, Radical Chic und Mau Mau bei der Wohlfahrtsbehörde, Berlin 2001.

Иллюстрации

С. 29. Якоб Лейпольд. Theatrum Machinarum, Лейпциг, 1714 г.

С. 48. Леонардо Да Винчи. Codex Atlanticus, 1478 г., fol. 30v

С. 51. «Ацефал» № 1 (1936), издан Жоржем Батаем, Пьером Клоссовски, Андре Массоном; титульный лист

С. 60. Ферранте Императо. Dell’ historia naturale, Неаполь 1599 г., © CC 1.0

С. 68. Джованни Фонтана. Bellicorum instrumentorum liber cum figuris, 1420–1430 гг.

С. 82. Чаша из Черветери, около 555 г. до н. э.; экспозиция музеев Ватикана, Рим. 88_Daderot/commons.wikimedia.org по лицензии СС0.jpg

С. 99. Otto von Guericke, Experimenta nova (ut vocantur) Magdeburgica de vacuo spatio, Amsterdam 1672

С. 105. 88-мм FlaK, Wikimedia Commons

С. 111. Каспар Шотт. Mechanica hydraulico-pneumatica, 1657 г.

С. 132. Пауль Клее. «Щебечущая машина», 1922 г.

С. 143. Антонио Бонаморе. Escher Wyss & Cie. à Zurich, 1883 г., © CC 1.0

С. 151. Фриц Кан. «Человек – индустриальный дворец», 1926 г. © CC 1.0

С. 177. Codices Palatini germanici 137, fol. 216v, около 1460 г.

С. 179. Витрувий. Les Dix Livres D’Architecture De Vitruve: Corrigez Et Tradvits nouvellement en François, avec des Notes & des Figures, Париж, 1673 г.

С. 183. Ф. Дж. Бриттен Old Clocks and Watches & Their Makers, Лондон, 1922 г.

С. 184. Башенные часы; экспозиция Музея часов, Фуртванген

С. 208. Роберт Фладд. Utriusque cosmis, около 1617 г.

С. 226. Никола Сабатини. Pratica di fabricar scene e macchine ne’ teatri, Равенна, 1638 г.

С. 234. Готфрид Вильгельм Лейбниц. Drôle de Pensée, 1675 г., Gottfried Wilhelm Leibniz Bibliothek, Niedersächsische Landesbibliothek, Ганновер, LH XXXVIII, fol. 187r

С. 247. Луи Фигье. Les merveilles de la science, 1867–1891 гг.

С. 249. Роберт Стюарт. A Descriptive History of The Steam Engine, Лондон, 1824 г.

С. 255. Ф. М. Фельдхаус. Die Technik der Vorzeit, der geschichtlichen Zeit, und der Naturvölker, Лейпциг, Берлин, 1914 г.

С. 297. Л. Благинский. «Основы нашего обучения» в «Смена», № 15, 1924 г.

С. 313. Tony Hisgett/Flikr.com по лицензии (CC BY 2.0)

С. 347. «Бомба» Тьюринга – Уэлчмена, компьютер © CC 2.0

С. 351. Раймунд Луллий. Ars brevis, 1308 г., Городская библиотека и муниципальный архив Трира, Германия

С. 361. Чарльз Бэббидж. Разностная машина № 1. Marcin Wichary/Flikr.com по лицензии (CC BY 2.0)

С. 367. Луиджи Менабреа. «Набросок аналитического механизма, изобретенного Чарльзом Бэббиджем», 1842 г.

Примечания

1

Внесен Министерством юстиции Российской Федерации в реестр иноагентов. – Прим. изд.

2

Каспаров Г., Грингард М. Человек и компьютер. Взгляд в будущее / пер. с англ. И. Евстигнеевой. – М.: Альпина Паблишер, 2018. – 396 с.

3

Jennifer Ellen Robertson, Robo sapiens japanicus. Robots, Gender, Family, and the Japanese Nation, Oakland, Cal. 2018.

4

«По преимуществу», «главным образом» (франц.). Здесь и далее в постраничных сносках приводятся примечания переводчика, если не указано иное, в концевых – автора. – Прим. пер.

5

Фрейд З. Заметки о случае невроза навязчивости / пер. с нем. А. Боковикова // Собрание сочинений. – Т. 7. – М.: СТД, 2006. – С. 50.

6

Фрейд З. Вытеснение / пер. с нем. М. В. Вульфа // Основные психологические теории в психоанализе. – СПб.: Алетейя, 1998. – С. 108–123.

7

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / пер. с франц. В. П. Визгина и Н. С. Автономовой. – СПб.: A-cad, 1994. – С. 33.

8

В дословном переводе – «сила (способность) воображения» (нем.).

9

Фрейд З. Из истории одного детского невроза / пер. с нем. С. Панкова // Собрание сочинений. – Т. 4. – СПб.: ВЕИП, 2007. – С. 155.

10

«Бессознательное», «сознание» и «предсознательное» (нем.) соответственно.

11

Фрейд З. Бессознательное / пер. с нем. М. В. Вульфа // Основные психологические теории в психоанализе. – СПб.: Алетейя, 1998. – С. 125–160.

12

Греческое слово μῦθος (англ. mythos) переводится как «речь», «слово», «сказание», «предание».

13

Устройство для предотвращения прохождения электромагнитных полей.

14

Sheila Jasanoff, Sang-Hyun Kim (Hg.), Dreamscapes of Modernity. Sociotechnical Imaginaries and the Fabrication of Power, Chicago, London 2015.

15

Affizieren in Der Duden: https://www.duden.de/rechtschreibung/affizieren.

16

Беньямин В. Происхождение немецкой барочной драмы / пер. с нем. С. Ромашко. – М.: Аграф, 2002. – С. 14–15.

17

Спиноза Б. Этика. Раздел III, теорема 18, схолия 2.

18

Делез Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато / пер. с франц. Я. И. Свирского. – Екатеринбург: У-Фактория; М.: Астрель, 2010. – С. 186–248.

19

Этим тенденциям технического развития посвящена работа Жильбера Симондона «О способе существования технических объектов». См.: Симондон Ж. О способе существования технических объектов / пер. с франц. М. Куртова // Транслит. – 2011. – № 9. – С. 94–105.

20

Во всяком случае об этом вспоминает Юджин Сернан. См.: Eugene Cernan, The Last Man on the Moon, Wallingford 2016.

21

Marshall McLuhan, Das Medium ist die Massage. Ein Inventar medialer Effekte, Stuttgart 2016.

22

Кеплер И. Сон, или Посмертное сочинение о лунной астрономии / пер. с лат. Ю. А. Данилова // О шестиугольных снежинках. – М.: Наука, 1982. – С. 73.

23

Верн Ж. С Земли на Луну / пер. с фр. М. Вовчок // Собрание сочинений: в 12 тт. – Т. 1. – М.: ГИХЛ, 1954. – С. 317–494.

24

Tom Wolfe, Radical Chic und Mau Mau bei der Wohlfahrtsbehörde, Berlin 2001.

25

Маркузе Г. Одномерный человек / пер. с англ. А. Юдина. – М.: REFL-book, 1994. – С. 8–9.

26

Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / пер. с фр. В. Наумова. – М.: Ad Marginem, 1999. – 480 с.

27

Michel Foucault, Was ist Kritik? Berlin 1992. – S. 12.

28

Пер. Б. Л. Пастернака.

29

Платон. Федр / пер. с др. – греч. А. Н. Егунова // Собрание сочинений: в 4 тт. – Т. 2. – М.: Мысль, 1993. – С. 186.

30

Manfred Spitzer: https://www.wochenblatt.de/archiv/gehirnforscher-nutzung-digitaler-medien-verdummt-13228274.

31

Ernst Kapp, Grundlinien einer Philosophie der Technik. Zur Entstehungsgeschichte der Kultur aus neuen Gesichtspunkten [1877], Hamburg 2015. [Теория протезов, о которой идет речь в тексте, восходит к одному из основоположников философии техники Эрнсту Каппу. – Прим. пер.]

32

Bernard Williams, Wahrheit und Wahrhaftigkeit, Berlin 2013. – S. 38.

33

George Kubler, The Shape of the Time. Remarks on the History of Things, New Haven 1962.

34

Sandro Benini, Minderjährige sollten kein Smartphone haben, in: Tages-Anzeiger (14.01.2021): https://www.tagesanzeiger.ch/minderjaehrigen-sollte-man-das-smartphone-verbieten-913599951082.

35

Витрувий. Десять книг об архитектуре / пер. с лат. Ф. А. Петровского. – М.: Архитектура-С, 2006. – С. 186.

36

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному / пер. с нем. Р. Ф. Додельцева // Художник и фантазирование. – М.: Республика, 1995. – С. 133.

37

Псевдо-Аристотель. Механические проблемы / пер. с др. – греч. А. И. Щетникова // ΣΧΟΛΗ. – 2012. – Т. 6. – № 2. – С. 412.

38

Название цитированной выше работы, приписываемой Аристотелю; далее автор использует преимущественно его латинский вариант.

39

Кант И. Критика способности суждения / пер. с нем. Н. Соколова // Собрание сочинений: в 6 тт. – Т. 5. – М.: Мысль, 1966. – С. 320, 322, 326.

40

Там же. С. 316.

41

Там же. С. 190.

42

Там же. С. 269.

43

Там же. С. 250.

44

Там же. С. 251.

45

Желез Ж. Гваттари Ф. Анти-Эдип / пер. с франц. Д. Кралечкина. – Екатеринбург: У-Фактория, 2007. – С. 530–531.

46

** «Неохотно», «против воли» (франц.).

47

* «Умение», «ремесло», «искусство» (греч.).

48

«Искусство» (лат.).

49

Фрейд З. Тотем и табу / пер. с нем. М. В. Вульфа. – СПб.: Азбука-классика, 2005. – С. 124–162.

50

Erich H. Gombrich, Die Geschichte der Kunst, Gütersloh 1977. – S. 28–39.

51

Ernst Cassirer, Form und Technik [1930], in: ders., Gesammelte Werke, Bd. XVII, Hamburg 2009. – S. 139–183.

52

Bertrand Gille, Ingenieure der Renaissance, Wien, Düsseldorf 1968. – S. 174.

53

Bertrand Gille, Ingenieure der Renaissance. – S. 176.

54

Вазари Дж. Жизнеописания прославленных живописцев, скульпторов и архитекторов: [в 5 томах] / пер. с ит. А. И. Венедиктова и А. Г. Габричевского. – Т. 3. – М.: Искусство, 1970. – С. 25.

55

«Универсальный человек» (итал.).

56

Salomon de Caus, Von gewaltsamen Bewegungen. Beschreibung etlicher, so wol nützlichen alß lustigen Machiner, o. O. [1615]. https://digi.ub.uni-heidelberg.de/diglit/caus1615gaa.

57

Интенсивный срок службы этой машины является причиной автоуничтожения: https://www.tinguely.ch/en/tinguely-collection-coservation/tinguely-biographie.html.

58

Byung-Chul Han, Vom Verschwinden der Rituale. Eine Topologie der Gegenwart, Berlin 2018.

59

«Восхищение» (лат.).

60

«Чудо» и «удивляться» соответственно.

61

Benoît de Sainte-Maure, Le Roman de Troie, o. O. 1165. Цит. по: Lorraine Daston, Katharine Park, Wunder und die Ordnung der Natur. 1150–1750, Frankfurt/M. 2002. – S. 104.

62

Jessica Riskin, The Restless Clock. A History of the Centuries-Long Argument over What Makes Living Things Tick, Chicago 2016. – S. 11.

63

Mathias Herweg, Herzog Ernst, Mittelhochdeutsch/Neuhochdeutsch: in der Fassung B mit den Fragmenten der Fassungen A, B und Kl., Ditzingen 2019.

64

Nils Röller, Magnetismus. Eine Geschichte der Orientierung, München 2010. – S. 52–68.

65

Пьетро делла Винья. Сонет / пер. с ит. Ш. Крол // Стихотворения Гвидо Кавальканти и других и тальянских поэтов XIII–XIV вв. – К.: Laurus, 2017. – С. 160.

66

«Машина», «механизм мира» (лат.).

67

Фичино М. Комментарий на «Пир» Платона. О любви / пер. с лат. А. Горфункеля, В. Мажуги, И. Черняка // Эстетика Ренессанса. – М.: 1981. – Т. 1. – С. 188; Шеллинг Ф. В. Й. Идеи к философии природы как введение в изучение этой науки / пер. с нем. А. Л. Пестова. – СПб.: Наука, 1998. – С. 254–266.

68

Daston, Park, Wunder und die Ordnung der Natur. – S. 141–144.

69

Продигии (от лат. prodigium) – знаменательные явления природного характера, имеющие отрицательный смысл (указывающие на гнев богов) и требующие проведения специальных искупительных ритуалов.

70

Heinz-Dieter Kittsteiner, Die Entstehung des modernen Gewissens, Frankfurt/M. 2000. – S. 39–48.

71

Вико Д. Основания новой науки об общей природе наций / пер. с ит. А. А. Губера. – М. – К.: REFL-book – ИСА, 1994. – 656 с.

72

Там же. С. 134, 171.

73

Там же. С. 132.

74

Hans Blumenberg, Arbeit am Mythos, Frankfurt/M. 2011. – S. 50.

75

Вико Д. Основания новой науки. – С. 138.

76

См.: Heinrich Lysius, Dissertatio Theologica, Argumentum Exhibens Jubilæo Quod Instat Lutherano Accommodatum, De Miraculorum Defectu, B. Luthero Male Exprobato / Quam… Praeside… Dn. Henrico Lysio, S. Theol. Doct. & Prof… Publico Eruditorum Examini Subjicit Christophorus Langhansen, Mathem. P. P. Extraord. In Auditorio Maximo Anno 1717. d. 22. Octobris. https://opendata.uni-halle.de/explore?bitstream_id=c9c75bf7-a206–46bf-bbbe-45bd54b7a5f1&handle=1981185920/51902&provider=iiif-image.

77

«Бог из машины» (лат.).

78

Платон. Теэтет / пер. с древнегреч. Т. В. Васильевой // Собрание сочинений: в 4 тт. – Т. 2. – М.: Мысль, 1999. – С. 208.

79

Аристотель. Метафизика / пер. с древнегреч. А. В. Кубицкого // Собрание сочинений: в 4 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1976. – С. 70.

80

Там же. С. 70.

81

Хайдеггер М. Бытие и время / пер. с нем. В. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997. – С. 189.

82

Аристотель. Поэтика / пер. с др. – греч. М. Л. Гаспарова // Сочинения: в 4 тт. – Т. 4. – М.: Мысль, 1983. – С. 651.

83

Баумгартен А. Г. Эстетика / пер. с лат. языка А. В. Белоусова, Г. С. Беликова, Д. В. Бугая, М. И. Касьяновой, А. О. Корчагина, Е. Ю. Чепель и Ю. А. Шахова. – СПб.: Университет Дмитрия Пожарского, 2021. – 760 с.

84

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному. – С. 136.

85

Кант И. Критика способности суждения. – С. 250.

86

См.: Фрагменты ранних греческих философов / сост. А. В. Лебедев. – М.: Наука, 1989. – С. 102–103.

87

** «Чудесах» (лат.).

88

* «Свойство», «изобретательность», «талант», «гений» (лат.).

89

См. фрагмент из трактата Тертуллиана «О плоти Христа»: «Сын Божий распят – это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий – это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес – это несомненно, ибо невозможно» (пер. с лат. А. Столярова).

90

Thomas von Aquin, Summa Theologica, vollständige, ungekürzte deutsch-lateinische Ausgabe, Graz 1977. – Vol. 49. 3a 7–15.

91

Августин. Исповедь / пер. с лат. М. Сергеенко // Августин. Исповедь. Абеляр П. История моих бедствий. – М.: Республика, 1992. – С. 66–67.

92

Там же. С. 55.

93

Там же. С. 55.

94

Там же. С. 55.

95

По мнению Блюменберга, самое большее различие между Средними веками и Новым временем заключается в оценке любопытства. См.: Hans Blumenberg, Die Legitimität der Neuzeit, Frankfurt/M. 2012. – S. 261–528.

96

«В то время, когда Господь Бог создал землю и небо, и всякий полевой кустарник, которого еще не было на земле, и всякую полевую траву, которая еще не росла, ибо Господь Бог не посылал дождя на землю, и не было человека для возделывания земли» (Быт. 2:4–5).

97

Фейербах Л. Сущность христианства / пер. с нем. Ю. М. Антоновского // Избранные философские произведения: в 2 тт. – Т. 2. – М.: Госполитиздат, 1955. – С. 7–406.

98

Alexander Neckam, De naturis rerum, 1863. Цит. по: Daston, Park, Wunder und die Ordnung der Natur. – S. 107.

99

Philip M. Palmer, Robert P. More, The Sources of the Faust Tradition. From Simon Magus to Lessing, New York 1936. – S. 99.

100

Klaus Krüger, Politik der Evidenz. Öffentliche Bilder als Bilder der Öffentlichkeit im Trecento, Göttingen 2015. – S. 58–63.

101

Michael Marti, Ein paar Tech-Boys wollten Frauen vergleichen, in: SonntagsZeitung, 17.02.2020. https://www.tagesanzeiger.ch/sonntagszeitung/ein-paar-techboys-wollten-dieattraktivitaet-von-frauen-vergleichen/story/31104539.

102

Bernard Stiegler, Der Fehler des Epimetheus, Zürich 2009.

103

Парантропы – род ископаемых высших приматов.

104

André Leroi-Gourhan, Hand und Wort. Die Evolution von Technik, Sprache und Kunst, Frankfurt/M. 1980. – S. 387 f.

105

Inga Michler, Künstliche Intelligenz macht den Deutschen Angst, in: Die Welt, 15.10.2017. https://www.welt.de/wirtschaft/article169640579/Kuenstliche-Intelligenz-macht-den-Deutschen-Angst.html.

106

Декарт Р. Размышление о первой философии / пер. с лат. С. Я. Шейнман-Топштейн // Сочинения: в 2 тт. – Т. 2. – М.: Мысль, 1994. – С. 4–72, С. 29.

107

Francis Bacon, Neues Organon, Hamburg 1999, Teilband 1, § 38. – S. 99.

108

Charles Taylor, Quellen des Selbst. Die Entstehung der neuzeitlichen Identität, Frankfurt/M. 2016. – S. 117.

109

Джон Леннон взял эту цитату из журнала Readers Digest 1957 года: ее первоначальная версия принадлежит Аллену Сондерсу.

110

Вико Д. Основания новой науки. – С. 309.

111

Там же. С. 317.

112

* «Подражание Богу» (лат.).

113

«Подражание Христу» (лат.).

114

Августин. Исповедь. – С. 99.

115

Herweg, Herzog Ernst.

116

«Человек предчувствующий» и «человек творящий» (лат.) соответственно.

117

Cassirer, Form und Technik. – S. 136.

118

Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции / пер. с нем. Г. В. Барышниковой. – М.: Наука, 1989. – С. 409.

119

Фрейд З. Тотем и табу. – С. 124–162.

120

Вебер М. Наука как призвание и профессия / пер. с нем. А. Ф. Филиппова, П. П. Гайденко // Избранные произведения. – М.: Прогресс, 1990. – С. 707–736.

121

Simondon, Die Existenzweise technischer Objekte. – S. 143–147.

122

Ibid. S. 154.

123

Хайдеггер М. Вопрос о технике / пер. с нем. В. В. Бибихина // Время и бытие. Статьи и выступления. – М.: Республика, 1993. – С. 221–238; Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты / пер. с нем. М. Кузнецова. – М.; СПб.: Медиум – Ювента, 1997. – 311 с.

124

Гёте И. Фауст / пер. с нем. Б. Л. Пастернака. – М.: Художественная литература, 1969. – С. 48.

125

Anthony Grafton, Der Magus und seine Geschichte(n), in: Anthony Grafton, Moshe Idel (Hg.), Der Magus. Seine Ursprünge und seine Geschichte in verschiedenen Kulturen, Berlin 2001. – S. 23.

126

Klaus Herrmann (Hg.), Sefer Jezira – Das Buch der Schöpfung, Berlin 2008.

127

Klaus Völker, Nachwort, in: ders. (Hg.), Künstliche Menschen. Dichtungen und Dokumente über Golems, Homunculi, Androiden und liebende Statuen, München 1971. – S. 435–436.

128

В фильме 1920 года «Голем» Пауля Вегенера и Карла Бёзе – первом фильме ужасов в истории кино – раввин вырезает на лбу монстра слово AEmeth (истина).

129

См., например: Гофман Э. Т. А. Автомат / пер. с нем. А. Соколовского // Серапионовы братья. – Минск: Navia Morionum, 1994. – С. 256–276.

130

Винер Н. Корпорация «Бог и голем» / пер. с англ. В. Желнинова, А. Алексеевой. – М.: АСТ, 2018. – 157 с.

131

* «Загрузка (перенос) сознания» (англ.).

132

«Обмен телами» (англ.).

133

По иронии судьбы, имя Мински всплыло в связи со скандалом с Джеффри Эпштейном. Видимо, не так-то просто обойтись без тела.

134

Клейст Г. О театре марионеток / пер. с нем. С. К. Апта // Избранное. – М.: Художественная литература, 1977. – С. 512–513.

135

Там же. С. 513.

136

Там же. С. 515.

137

Там же. С. 518.

138

Max Frisch, Tagebuch. 1946–1949, Frankfurt/M. 1983. – S. 138.

139

Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия / пер. с нем. М. В. Вульфа // Психология бессознательного. – М.: Просвещение, 1990. – С. 382–425.

140

Paracelsus, Labyrinthus Medicorum Errantium, in: ders., Werke II, Basel 2010.

141

Фичино М. Комментарий на «Пир» Платона. О любви. – С. 203.

142

Там же. С. 262.

143

Wolf-Dieter Müller-Jahnke, Agrippa von Nettesheims de occulta philosophia ein magisches System, in: studia leibnitiana, Sonderheft 7 (1978). – S. 19–29.

144

** «Достоинство», «доблесть», а также «энергия», «сила» (лат.).

145

* «Сомнительные искусства» (лат.).

146

«С соответствующими изменениями» (лат.).

147

7 bT Sanhedrin 68a (Babylonischer Talmud, Traktat Sanhedrin, Fol. 68a).

148

Pseudodemokrit (Syrien, 1. Jh. n. Chr.), цит. по: Karl-Heinz Göttert, Magie. Zur Geschichte des Streits um die magischen Künste unter Philosophen, Theologen, Medizinern, Juristen und Naturwissenschaftlern von der Antike bis zur Aufklärung, Zürich 2001. – S. 102.

149

О критике техники см.: Kathrin Passig, Standardsituationen der Technologiekritik, Berlin 2013.

150

Blumenberg, Arbeit am Mythos. – S. 9–39.

151

В своем первоначальном значении миф – это просто повествование. Поэтому миф о технике – это нарратив, с помощью которого конкретная культура пытается понять технику.

152

Вспомним знаменитый офорт «Сон разума рождает чудовищ» Франсиско Гойя.

153

Denis Diderot, Jean-Baptiste le Rond d’Alembert, Chimère, in: dies. (Hg.), Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des Sciences, des Arts et des Métiers 3, Paris 1966.

154

http://www.medienkunstnetz.de/themen/cyborg_bodies/mythische-koerper_I/.

155

Guidobaldo del Monte, Mechanicorum Liber, Pesaro 1577, Vorwort.

156

Псевдо-Аристотель. Механические проблемы. – С. 410–411.

157

Там же. С. 411.

158

Аристотель. Физика / пер. с др. – греч. В. П. Карпова // Собрание сочинений: в 4 тт. – Т. 3. – М.: Мысль, 1981. – С. 75–78.

159

Там же. С. 104.

160

Там же. С. 160–166.

161

Там же. С. 84.

162

Гомер. Одиссея / пер. с др. – греч. В. А. Жуковского. – М.: Художественная литература, 1967. – С. 556–566.

163

Механикос (человек-машина) – прозвище Герона Александрийского, данное ему современниками.

164

Гомер. Илиада / пер. с др. – греч. Н. И. Гнедича // Илиада. Одиссея. – М.: Художественная литература, 1967. – С. 105.

165

Аристотель. Физика. – С. 94–95.

166

Подробнее об этом см. в «Мифологической библиотеке» Аполлодора, II, 1 (5).

167

В число этих элементов (когниций) входят знание, аффекты и восприятие. См.: Фестингер Л. Теория когнитивного диссонанса / пер. с англ. А. Анистратенко, И. Знаешева. – СПб.: Ювента, 1999. – С. 18.

168

Шиллер Ф. Письма об эстетическом воспитании / пер. с нем. Э. Радлова // Собрание сочинений: в 7 тт. – Т. 6. – М.: ГИХЛ, 1957. – С. 302.

169

Там же. С. 278.

170

Donald W. Winnicott, Vom Spiel zur Kreativität, Stuttgart 2012.

171

Ферранте Э. Моя гениальная подруга / пер. с ит. О. Ткаченко. – М.: Синдбад, 2017. – С. 24–25.

172

* Автор приводит пример из драмы «Тоска» французского драматурга XIX века Викторьена Сарду. – Прим. ред.

173

«Парадоксальный мир» (лат.).

174

«Сами по себе» (лат.).

175

Оригинальное название: Apiaria universae philosophiae mathematicae in quibus paradoxa et nova pleraque machinamenta exhibentur.

176

Цит. по: Derren Brown, Absolut Magic, Humble 2003. – S. 49.

177

Ницше Ф. Веселая наука / пер. с нем. К. А. Свасьяна // Сочинения: в 2 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1990. – С. 497.

178

Ницше Ф. Об истине и лжи во вненравственном смысле / пер. с нем. В. Бакусева // Полное собрание сочинений: в 13 тт. – Т. 1/2. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 440.

179

Хотя мобильный телефон кажется мне таким же непонятным, как робот, танцующий чардаш, он не оказывает такого же воздействия по двум причинам: во-первых, он полезен, и когда я им пользуюсь, то как бы смотрю сквозь него, а во-вторых, напряжение сглаживается благодаря привыканию.

180

Amtlicher Bericht über die Industrie-Ausstellung aller Völker zu London im Jahre 1851, Berlin 1852.

181

Цит. по: Winfried Kretschmer, Geschichte der Weltausstellungen, Frankfurt/M. 1999. – S. 40.

182

Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии. По собственным наблюдениям и достоверным источникам // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 тт. – Т. 2. – М.: Госполитиздат, 1955. – С. 332–333.

183

«При всем народе» (лат.).

184

Маркс К., Энгельс Ф. Великие мужи эмиграции // Сочинения: в 50 тт. – Т. 8. – М.: Госполитиздат, 1957. – С. 328.

185

Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов (первоначальный вариант «Капитала») // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 тт. – Т. 46. – Ч. 2. – М.: Политиздат, 1969. – С. 217.

186

Новалис. Смешанные фрагменты 1797–1798 годы (первая редакция «Цветочной пыльцы») / пер. с нем. А. Л. Вольского // Фрагменты. – СПб.: Владимир Даль, 2014. – С. 104.

187

Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов. – С. 203.

188

Аристотель. О душе / пер. с др. – греч. П. С. Попова // Собрание сочинений: в 4 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1976. – С. 394.

189

См. Вивейруш де Кастру Э. Каннибальские метафизики. Рубежи постструктурной антропологии / пер. с фр. Д. Ю. Кралечкина. – М.: Ad Marginem, 2017. – 200 с.

190

Theo Jansen, Strandbeest evolution 2017. 1 Theo Jansen, Strandbeest evolution 2017. https://www.youtube.com/watch?v=LewVEF2B_pM.

191

Vilém Flusser, Vom Stand der Dinge. Eine kleine Philosophie des Design, Göttingen 2019. – S. 9.

192

Simon Schaffer, Babbage’s Intelligence: Calculating Engines and the Factory System, in: Critical Inquiry Autumn (1994). – S. 203–227.

193

Roland Barthes, Mythen des Alltags, Berlin 2016. – S. 68–72.

194

Frisch, Tagebuch 1946–1949. – S. 135–138.

195

Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании / пер. с франц. М. А. Энгельгардта. – СПб.: Школа и жизнь, 1912. – С. 261.

196

Фрейд З. Жуткое / пер. с нем. Р. Ф. Додельцева // Художник и фантазирование. – М.: Республика, 1995. – С. 268.

197

Stanley Cavell The Uncanniness of the Ordinary, in: ders., The Quest for the Ordinary, Chicago 1994. – S. 86–89.

198

«Чудеса» (лат.).

199

Гейне Г. Флорентийские ночи / пер. с нем. Е. Рудневой // Собрание сочинений: в 10 тт. – Т. 6. – М.: ГИХЛ, 1958. – С. 379–380.

200

Ian McEwan, Maschinen wie ich, Zürich 2019.

201

Sarah Herwig, Leiden Roboter in Zukunft genau wie wir? in: SRF, 14.11.2015. https://www.srf.ch/kultur/gesellschaft-religion/leiden-roboter-in-zukunft-genau-wie-wir.

202

Martha Albertson Fineman u. a. (Hg.), Privatization, Vulnerability, and Social Responsibility: A Comparative Perspective, New York, N. Y., 2016.

203

Аристотель. Политика / пер. с др. – греч. С. А. Жебелева // Собрание сочинений: в 4 тт. – Т. 4. – М.: Мысль, 1984. – С. 381.

204

Там же. С. 381.

205

Кант И. Основы метафизики нравственности / пер. с нем. под ред. В. М. Хвостова // Сочинения: в 6 тт. – Т. 4. – Ч. 1. – М.: Мысль, 1965. – С. 270.

206

Georges Canguilhem, Die Erkenntnis des Lebens, Berlin 2009. – S. 186.

207

Robert Owen, Eine neue Gesellschaftsauffassung [1817], in: Thilo Ramm (Hg.), Der Frühsozialismus, Stuttgart 1968. – S. 283.

208

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / пер. с нем. Г. Г. Шпета. – М.: Наука, 2000. – С. 97–104.

209

Малыш и Толстяк (англ.) соответственно.

210

Cavell, The Uncanniness of the Ordinary. – S. 86 f.

211

B’Tselem, «по образу», – название израильской неправительственной организации, которая занимается нарушениями прав человека на оккупированных территориях.

212

Пессоа Ф. Книга непокоя / пер. с порт. И. Фещенко-Скворцовой. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. – С. 136.

213

«Подражание Христу» (лат.).

214

На еврейском языке: Eli, Eli, lama asavtani.

215

Ницше Ф. Веселая наука. – С. 592–593.

216

«Подражание Богу» (лат.).

217

Jean-Luc Nancy, Der Eindringling. Das fremde Herz, Berlin 2000. – S. 49.

218

Günther Anders, Die Antiquiertheit des Menschen Bd. I, München 2018, § 1–5.

219

Фрейд. З. Неудобства культуры / пер. с нем. Р. Ф. Додельцева. – М.: Республика, 1995. – С. 312.

220

E. Kapp, Grundlinien einer Philosophie der Technik. Zur Entstehungsgeschichte der Kultur aus neuen Gesichtspunkten, Hamburg 2015. [На русский язык переведены фрагменты из работы Эрнста Каппа. См.: Капп Э., Кунов Г., Нуаре Л., Эпинас А. Роль орудия в развитии человека. – Л.: Прибой, 1925. – С. 20–41, 96–129. Электронная версия: https://gtmarket.ru/library/basis/3479. – Прим. пер.].

221

Овидий. Метаморфозы / пер. с лат. С. В. Шервинского // Любовные элегии. Метаморфозы. Скорбные элегии. – М.: Художественная литература, 1983. – С. 304.

222

Согласно мифу так скульптор назвал свою статую.

223

Там же. С. 156–157.

224

Этим наглядным примером я обязан врачу, страстному музыканту и велосипедисту Жану Люсьену Л’Эплатенье.

225

Johann Gottfried Herder, Sprachphilosophie. Ausgewählte Schriften, Hamburg 2017. – S. 13. [В русском переводе «Трактата о происхождении языка» это место опущено. См.: Гердер И. Г. Трактат о происхождении языка / пер. с нем. Г. Ю. Бергельсона // Избранные сочинения. – М.—Л.: Художественная литература, 1959. – С. 139. – Прим. пер.]

226

Leroi-Gourhan, Hand und Wort. – S. 71–83.

227

Другое название водяных часов.

228

Первый, третий, шестой и девятый часы (лат.). Первый час соответствует 7–9 часам утра, третий – 10–12 часам утра, шестой – 1–3 часам дня, девятый – 4–6 часам дня.

229

Агамбен Д. Высочайшая бедность. Монашеские правила и форма жизни / пер. с ит. и лат. С. Ермакова. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2021. – С. 36–40.

230

Из сочинения Петра Дамиани «О совершенстве монахов». Цит. по: Агамбен Д. Высочайшая бедность. – С. 39.

231

Там же.

232

«Брат Якоб, ты еще спишь?» (франц.) – французская народная песня.

233

David Saul Landes, Der entfesselte Prometheus. Technologischer Wandel und industrielle Entwicklung in Westeuropa von 1750 bis zur Gegenwart, Niedernberg 1991.

234

Hans Magnus Enzensberger, Giovanni de’Dondi, in: ders., Gedichte. 1950–2020, Berlin 2019. – S. 74 f.

235

Название астрономических часов, созданных де Донди.

236

Вольф Х. Метафизика / пер. с лат. В. А. Жучкова // Христиан Вольф и философия в России. – СПб.: РХГИ, 2001. – С. 281.

237

Гоббс Т. Левиафан / пер. с лат. А. Гутермана // Сочинения: в 2 тт. – Т. 2. – М.: Мысль, 1991. – С. 6.

238

Otto Mayr, Uhrwerk und Waage. Autorität, Freiheit und technische Systeme in der frühen Neuzeit, München 1987.

239

Discovery Institute, What Is Intelligent Design. https://intelligentdesign.org/whatisid.

240

Крылатая фраза, приписываемая Галилею.

241

Канторович Э. Х. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии / пер. с англ. М. А. Бойцова и А. Ю. Серегиной. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2015. – 752 c.

242

Гриммельсгаузен Г. Симплициссимус / пер. с нем. А. А. Морозова, Э. Г. Морозовой. – Л.: Наука, 1967. – С. 140.

243

Cora Stephan, Das Handwerk des Krieges, Berlin 1998. – S. 138.

244

* Имеется в виду Ла-Манш.

245

«Несомненное основание» (лат.).

246

Friedrich Spanheim, Disputationes Anababtisticae, цит. по: Michael Heyd, Be Sober and Reasonable. The Critique of Enthusiasm in the Seventeenth and Early Eighteenth Centuries, Leiden 2000. – S. 19.

247

Kittsteiner, Die Entstehung des modernen Gewissens. Frankfurt/M. 2000.

248

Пий XII. Humani Generis (В человеческом роде). О некоторых ложных мнениях, угрожающих подрывом основ католического учения. https://fsspx-fsipd.lv/ru/doctrina-ecclesiae/de-haeresii/37-humani-generis.

249

Michael Pfister, Stefan Zweifel, Pornosophie & Imachination. Sade, La Mettrie, Hegel, München 2002. – S. 185.

250

Дидро Д. Нескромные сокровища / пер. с франц. А. Д. Михайлова. – М.: Наука, 1992. – С. 331–332.

251

Claude-François Ménestrier, Traité des Tournois ioustes, carrousels, et autre spectactles pvblics, 1658. – S. 141 f. https://reader.digitale-sammlungen.de/de/fs1/object/display/bsb10899601_00006.html.

252

Rivkah Feldhay, Preclassical Mechanics in Context: Practical and Theoretical Knowledge between Sovereignty, Religion and Science, in: Rivkah Feldhay (Hg.), Emergence and Expansion of Preclassical Mechanics, Berlin 2019. – S. 29–53.

253

Louis Marin, Das Porträt des Königs, Berlin 2005. – S. 26.

254

Паскаль Б. Мысли / пер. с фр. Ю. Гинзбург. – М.: Изд-во имени Сабашниковых, 1995. – С. 84.

255

Паскаль Б. Мысли. – С. 84.

256

«Триумф» (итал.).

257

Jörg Jochen Berns, Die Herkunft des Automobils aus Himmelstrionfo und Höllenmaschine, Berlin 1996. – S. 14.

258

«Колесница», «повозка» (итал.).

259

Marin, Das Porträt des Königs. – S. 9 f.

260

Oliver Hochadel, Öffentliche Wissenschaft. Elektrizität in der deutschen Aufklärung, Göttingen 2003.

261

Сэр Роберт Фладд был мистиком, философом, алхимиком и астрологом начала XVII века. Он приобрел известность как антагонист Иоганна Кеплера. См.: Robert Fludd, Minoris Metaphysica. Utriusque cosmi maioris scilicet et minoris metaphysica, physica atque technica historia in duo volumina secundum cosmi differentiam divisa, Oppenheim 1617. – P. 26.

262

Койре А. От замкнутого мира к бесконечной вселенной / пер. с англ. К. Голубович, О. Зайцевой, В. Стрелкова. – М.: Логос, 2001. – 288 с.

263

Angelus Silesius, Sämtliche poetische Werke in drei Bänden, Bd. 3, München 1952. – S. 103.

264

В соответствии с методом нейтрального нуля (NNM) – стандартизированного ортопедического индекса для оценки и документирования подвижности суставов. – Прим. ред.

265

«После физики» (греч.).

266

Gideon Freudenthal, The Hessen-Grossmann Thesis: An Attempt at Rehabiltation, in: Perspectives on Science 13 (2). – S. 179–190.

267

Lynn White jr., Die mittelalterliche Technik und der Wandel der Gesellschaft, München 1968. – S. 87.

268

Понятие «неявное знание» ввел Майкл Полани. Однако у Полани оно скорее означает форму мастерства, например знания плотника, тогда как у нас речь идет о техническом решении без знания основных законов; см.: Michael Polanyi, Implicit Knowledge, Frankfurt/M. 2016. Понятие «конкретизация» заимствовано у Симондона; см.: Simondon, Existenzweise. – P. 19–22.

269

«Макрокосм в микрокосме» (итал.).

270

Giambattista Della Porta, Magiae naturalis sive de miraculis rerum naturalium, Neapel 1558.

271

* «Зрелище», «представление», «спектакль» (лат.).

272

Darstellende Magie oder über die Repräsentationen wunderlicher Dinge durch Licht und Schatten, Athanasius Kircher, Ars Magna Lucis Et Umbrae, Lib. X, Amsterdam 1671. – S. 703–733.

273

Parastaticus примерно означает «позволяющий проявиться».

274

«Подобие», «видимость», «тень» (лат.).

275

Леонардо да Винчи. Обучение живописца / пер. с ит. А. А. Губера // Избранные произведения: в 2 тт. – Т. 2. – М.—Л.: Academia, 1935. – С. 107–108.

276

Беньямин В. Происхождение барочной драмы. – С. 181.

277

Бэкон Ф. Новый Органон / пер. с лат. С. Красильщикова // Сочинения: в 2 тт. – Т. 2. – М.: Мысль, 1978. – С. 18–33.

278

Около 1628 года Декарт написал два трактата по оптике: «Диоптрику» и «Метеоры».

279

От французского trompe l’oeuil, что означает «обман глаз».

280

«Зрелище мира», «зрелище круга земного», «зрелище растений», «зрелище машин» (лат.) соответственно.

281

Helmut Hilz, Theatrum Machinarum. Das technische Schaubuch der frühen Neuzeit, München 2008.

282

Jan Lazardzig, Theatermaschine und Festungsbau. Paradoxien der Wissensproduktion im 17. Jahrhundert, Berlin 2007. – S. 37.

283

«Комедия масок» (итал.).

284

«Глаз принца» (франц.).

285

Pierre Corneille, Argument, in: Ad. Regnier (Hg.), Les grands écrivains de la France, nouvelles éditions, ɶuvres de P. Corneille, Tome V, Paris 1862. – S. 292–298.

286

«Машина» (франц.).

287

Lazardzig, Theatermaschine und Festungsbau. – S. 47.

288

Ницше Ф. Веселая наука. – С. 497.

289

Lazardzig, Theatermaschine und Festungsbau. – S. 46 f.

290

Брючные роли – партии в опере, которые исполнялись женщинами, одетыми в мужскую одежду.

291

Gottfried Wilhelm Leibniz, Drôle de Pensée, in: Horst Bredekamp, Die Fenster der Monade. Gottfried Wilhelm Leibniz’ Theater der Natur und Kunst, Berlin 2012. – S. 237–244.

292

Бэкон Ф. Новая Атлантида / пер. с лат. З. Е. Александровой // Новая Атлантида. Опыты и наставления нравственные и политические. – М.: Издательство АН СССР, 1962. – С. 26.

293

Там же. С. 31.

294

Там же. С. 32.

295

* «Эпоха Просвещения» (англ.).

296

«Век Просвещения» (франц.).

297

Giambattista Vico, Liber metaphysicus. Risposte (De antiquissima Italorum sapientia liber primus), München 1979. – S. 34.

298

Декарт Р. Правила для руководства ума / пер. с лат. М. А. Гарнцева // Сочинения в 2 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1989. – С. 90–91.

299

Декарт Р. Человек / пер. с фр. Б. М. Скуратова. – М.: Праксис, 2012. – С. 18.

300

Там же. С. 6.

301

Там же. С. 17.

302

Там же. С. 109–110.

303

Аргумент в пользу Творца, основывающийся на существовании сложности или осмысленности в природе.

304

Canguilhem, Die Erkenntnis des Lebens. – S. 186.

305

* «Виртуозы» (англ.).

306

«Виллизиев артериальный круг» (лат.) – артериальный круг головного мозга.

307

George Makari, Soul Machine. The Invention of the Modern Mind, New York, London 2015. – S. 103–149.

308

«Чистая доска» (лат.).

309

Ангелус Силезиус. Херувимский странник / пер. с нем. Н. О. Гучинской. – СПб.: Наука, 1999. – С. 57.

310

«Журнал ученых» (франц.).

311

Цит. по: Annette Beyer, Faszinierende Welt der Automaten. Uhren, Puppen, Spielereien, München 1983. – S. 56.

312

Цит. по: Carsten Priebe, Vaucansons Ente. Eine kulturgeschichtliche Reise ins Zentrum der Aufklärung, Norderstedt 2004. – S. 7.

313

Denis Diderot, Essay über die Herrschaft der Kaiser Claudius und Nero sowie über das Leben und die Schriften Senecas [1782], in: ders., Philosophische Schriften, Bd. 2, Berlin 1984. – S. 429.

314

Верное написание фамилии французского философа – La Mettrie. – Прим. ред.

315

Ламетри Ж. О. Человек-машина / пер. с фр. В. Левицкого // Сочинения. – М.: Мысль, 1983. – С. 169–227.

316

Ланге Ф. А. История материализма и критика его значения в настоящее время / пер. с нем. Н. Н. Страхова. – М.: Либроком, 2010. – С. 251.

317

Pfister, Zweifel, Pornosophie & Imachination. – S. 205.

318

Georg Ernst Stahl, Über den Unterschied zwischen Organismus und Mechanismus [1714], in: ders., Sudhoffs Klassiker der Medizin 36, Leipzig 1961. – S. 49.

319

Canguilhem, Die Erkenntnis des Lebens. – S. 216.

320

Georges Cuvier, Vorlesungen über vergleichende Anatomie, Leipzig 1810. – S. 4.

321

«Старый добрый искусственный интеллект» (англ.) – название символического искусственного интеллекта, предложенное философом Джоном Хогландом.

322

Rolf Pfeifer u. a., How the Body Shapes the Way we Think. A New View of Intelligence, Cambridge, Mass., 2007.

323

Philipp Blom, Das vernünftige Ungeheuer. Diderot, d’Alembert, de Jaucourt und die Große Enzyklopädie, Frankfurt/M., 2005.

324

Дидро Д. Разговор Д’Аламбера и Дидро / пер. с фр. П. С. Попова // Сочинения: в 2 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1986. – С. 379.

325

Дидро Д. Сон Д’Аламбера / пер. с фр. П. С. Попова // Сочинения: в 2 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1986. – С. 404–405.

326

Лейбниц Г. В. Монадология / пер. с фр. Е. Н. Боброва // Сочинения: в 4 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1982. – С. 424–425: «Таким образом, всякое органическое тело живого существа есть своего рода божественная машина, или естественный автомат, который бесконечно превосходит все автоматы искусственные, ибо машина, сооруженная искусством человека, не есть машина в каждой своей части; например, зубец латунного колеса состоит из частей, или кусков, которые уже не представляют более для нас ничего искусственного и не имеют ничего, что выказывало бы в них машину, в отношении к употреблению, к какому колесо было предназначено. Но машины в природе, т. е. живые тела, и в своих наималейших частях до бесконечности продолжают быть машинами. В этом и заключается различие между природой и искусством, т. е. между искусством божественным и нашим».

327

Дидро Д. Сон Д’Аламбера. – С. 393–394.

328

«Кислотообразующий принцип», «оксиген», «кислород» (франц.).

329

Hochadel, Öffentliche Wissenschaft. – S. 16.

330

«Благородные люди», «дворяне» (франц.).

331

Франклин Б. Автобиография / пер. с англ. А. А. Кисловой // Избранные произведения. – М.: Госполитиздат, 1956. – С. 11.

332

Цит. по: Hochadel, Öffentliche Wissenschaft. – S. 52 f.

333

Дарнтон Р. Месмеризм и конец эпохи Просвещения во Франции / пер. с англ. Н. и В. Михайлиных; пер. с фр. Е. Кузьмишина. – М.: Новое литературное обозрение, 2021. – 240 с.

334

Кант И. К вечному миру / пер. с нем. С. М. Роговина и Б. В. Чредина // Собрание сочинений: в 6 тт. – Т. 6. – М.: Мысль, 1966. – С. 279.

335

Кант И. Метафизические начала естествознания / пер. с нем. В. П. Зубова // Собрание сочинений: в 6 тт. – Т. 6. – М.: Мысль, 1966. – С. 56.

336

Кант И. Критика способности суждения. – С. 309.

337

Кант И. Метафизические начала естествознания. – С. 59.

338

Кант И. Критика способности суждения. – С. 428.

339

Там же. С. 398.

340

Письмо Гете Карлу Фридриху Цельтеру от 29 января 1830 года. Цит. по: Karl Vorländer, Immanuel Kant. Der Mann und das Werk, Wiesbaden 2004. – S. 357.

341

Слово «эстетика» происходит от греческого αἴσθησις – чувство, чувственное восприятие.

342

Шиллер Ф. Боги Греции / пер. с. нем. М. Л. Лозинского // Собрание сочинений: в 7 тт. – Т. 1. – М.: ГИХЛ, 1955. – С. 156–160.

343

Вебер М. Наука как призвание и профессия. – С. 713–714.

344

Гегель Г. Ф. В. Первая программа системы немецкого идеализма / пер. с нем. А. В. Гулыги // Работы разных лет: в 2 тт. – Т. 1. – М.: Мысль, 1972. – С. 211–212.

345

«Да здравствует свобода!» (франц.).

346

Цит. по: Thomas Assauer, Die Gefährten, in: Die Zeit, 18.12.2007. https://www.zeit.de/2007/52/OdE9-Geist.

347

Georg Wilhelm Freidrich Hegel, Entwürfe über Religion und Liebe [1797/98], in: ders., Frühe Schriften, Werkausgabe, Bd. 1. – S. 242–245.

348

Гегель Г. Ф. В. Феноменология духа / пер. с нем. Г. Г. Шпета. – М.: Наука, 2000. – С. 302.

349

Шиллер Ф. Письма об эстетическом воспитании. – С. 302.

350

Фрейд З. Жуткое. – С. 272.

351

«Не машина» (нем.).

352

Gilles Simon, Ce sport qui rend fou, Paris 2020.

353

Гете И. Годы учения Вильгельма Мейстера / пер. с нем. Н. Касаткиной // Собрание сочинений: в 10 тт. – Т. 7. – М.: Художественная литература, 1978. – С. 281.

354

Новалис. Смешанные фрагменты. – С. 104.

355

Sigfried Giedion, Die Herrschaft der Mechanisierung. Ein Beitrag zur anonymen Geschichte, Frankfurt/M. 1982.

356

Wladimir Velminski, Gehirnprothesen. Praktiken des Neuen Denkens, Berlin 2012. – S. 17–43.

357

Цит. по: Giedion, Die Herrschaft der Mechanisierung. – S. 770.

358

Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми / пер. с франц. А. Д. Хаютина // Трактаты. – М.: Наука, 1969. – С. 55.

359

Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании / пер. с фр. М. А. Энгельгардта. – СПб.: Школа и жизнь, 1912. – 489 с.

360

Гофман Э. Т. А. Песочный человек / пер. с нем. А. Морозова // Собрание сочинений: в 6 тт. – Т. 2. – М.: Художественная литература, 1994. – С. 307.

361

Rüdiger Safranski, Romantik. Eine deutsche Affäre, München 2008. – S. 118.

362

Платон. Тимей / пер. с др. – греч. С. С. Аверинцева // Собрание сочинений: в 4 тт. – Т. 3. – М.: Мысль, 1994. – С. 476.

363

Цит. по: Everett Mendelsohn, Heat and Life. The Development of the Theory of Animal Heat, Cambridge 1964. – P. 33.

364

Antoine Laurent de Lavoisier, Pierre Simon de Laplace, Zwei Abhandlungen über die Wärme. aus den Jahren 1780 und 1784, Leipzig 1892. – S. 8 f.

365

Сокращенное название работы Томаса Севери «Друг шахтера, или Двигатель для подъема воды огнем».

366

Цит. по: Conrad Matschoss, Geschichte der Dampfmaschine, Hamburg 2013. – S. 61.

367

Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой / пер. с англ. Ю. А. Данилина. – М.: Прогресс, 1986. – 432 с.

368

Michel Foucault, Of Other Spaces, in: Diacritics 1 (1986). – S. 22.

369

Christoph Bernoulli, Anfangsgründe der Dampfmaschinenlehre für Techniker und Freunde der Mechanik, Basel 1824. – S. 2 f.

370

КПД – это доля тепла, которая преобразуется в энергию. КПД, равный единице, означает, что все тепло может быть использовано. Такой КПД может быть только у вечного двигателя.

371

Карно С. Размышления о движущей силе и машинах, способных развивать эту силу / пер. с франц. С. Э. Фриша. – М.; Л.: ГИЗ, 1923. – С. 8.

372

Emil du Bois-Reymond, Vorträge über Philosophie und Gesellschaft, Hamburg 2015. – S. 13.

373

Yehuda Elkana, The discovery of the conservation of energy, Cambridge, Mass., 1975.

374

Фейнман Р. Лейтон Р. Сэндс М. Фейнмановские лекции по физике: [в 10 томах]/ пер. с англ. А. В. Ефремова, Г. И. Копылова, О. А. Хрусталева – Т. 1–2. – М.: Мир, 1976. – С. 73.

375

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов: [в 2 томах] / пер. с англ. – Т. 1. – М.—Л.: Соцэкгиз, 1935. – С. 9.

376

Herbert Breger, Die Natur als arbeitende Maschine, Frankfurt/M. 1982.

377

Op. cit.: Ibid. S. 214.

378

Гельмгольц Г. О сохранении силы / пер. с нем. П. П. Лазарева. – М.: ГИЗ, 1922. – С. 6.

379

Julius Mayer, Bemerkungen über die Kräfte der unbelebten Natur in: Jacob J. Weyrauch, Die Mechanik der Wärme in Gesammelte Schriften von Robert Mayer, Stuttgart 1893. – S. 28.

380

Эскадрон – самое маленькое подразделение кавалерии. К сожалению, я не смог выяснить, лечил ли Гельмгольц только лошадь или всадника или их обоих.

381

Письмо от 9 февраля 1852 года. Цит. по: Hermann von Helmholtz, Emil Heinrich Du Bois-Reymond, Dokumente einer Freundschaft. Briefwechsel zwischen Hermann von Helmholtz und Emil Du Bois-Reymond, Berlin 1986. – S. 123.

382

Detlef Wilkens (Hg.), Justus Liebigs Chemische Briefe, Norderstedt 2014. – S. 250.

383

Ibid. S. 250.

384

Гегель Г. Ф. В. Феноменология духа. – С. 103.

385

Маркс К. Наемный труд и капитал // Макрс К., Энгельс Ф. Сочинения: в. 50 тт. – Т. 6. – М. Госполитиздат, 1957. – С. 432.

386

Маркс К. К критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 тт. – Т. 13. – М.: Госполит-издат, 1959. – С. 16.

387

Там же. С. 51.

388

Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии. – С. 268.

389

Lazare Carnot, Essai sur les machines en général, Dijon 1786. – S. 19.

390

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. – М.: Госполитиздат, 1950. – С. 40.

391

Маркс К. Капитал. Критика политической экономии: в 3 тт. – Т. 1. – М.: Госполитиздат, 1952. – С. 184–185.

392

Шеллинг Ф. Й. В. Идеи к философии природы. – С. 110.

393

Там же. С. 126.

394

Хаксли О. О дивный новый мир / пер. с англ. О. Сорока. – М.: АСТ, 2023. – 352 с.

395

Всем, кто интересуется следствиями энтропии в духовной жизни, мы рекомендуем работу: Elizabeth Neswald, Thermodynamik als kultureller Kampfplatz. Zur Faszinationsgeschichte der Entropie, 1850–1915, Freiburg 2006.

396

Шредингер Э. Что такое жизнь? Физический аспект живой клетки / пер. с англ. А. А. Малиновского, Г. Г. Порошенко. – М. – Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2002. – 92 с.

397

Глик Д. Информация. История. Теория. Поток / пер. с англ. М. Кононенко. – М.: АСТ: Corpus, 2013. – 576 с.

398

Alan M. Turing, On Computable Numbers, with an Application to the Entscheidungsproblem, in: Proceedings of the London Mathematical Society 1 (1937). – S. 230–265.

399

Philip Mirowski, Machine Dreams. Economics Becomes a Cyborg Science, Cambridge 2002. – S. 2–25.

400

Alan M. Turing, Computing Machinery and Intelligence, in: Mind 236 (1950). – S. 433–460.

401

Gottfried Wilhelm Leibniz, Dissertatio de arte combinatoria [1666], in: ders., Philosophische Schriften, IV, hg. von C. J. Gerhardt, Berlin 1880. – S. 13–26.

402

George Boole, Investigation of the Laws of Thought, on Which are Founded the Mathematical Theories of Logic and Probabilities, London 1954. [Немецкое название, о котором идет речь в тексте: Untersuchung der Gesetze des Denkens («Исследование законов мышления»). – Прим. пер.]

403

George Boole, Studies in Logic and Probability, Newburyport 2012. – S. 273.

404

Вычитание можно интерпретировать как сложение отрицательного числа, а деление – как умножение дроби.

405

Недавно возникли сомнения в ее универсальности, см.: Roy Wagner, Does Mathematics Need Foundations? in: Stefania Centrone u. a. (Hg.), Reflections on the Foundations of Mathematics, Heidelberg 2019. – S. 381–396.

406

George Gheverghese Joseph, A Passage to Infinity. Medieval Indian Mathematics from Kerala and its Impact, New Delhi 2009.

407

Лейбниц Г. В. Монадология. – С. 414.

408

Schaffer, Babbage’s Intelligence: Calculating Engines and the Factory System. – S. 207.

409

Mirowski, Machine Dreams. – S. 31–43.

410

От латинского computare – «вычислять», «считать».

411

Elmar Schenkel, Die elektrische Himmelsleiter. Visionäre und Exzentriker in den Wissenschaften, München 2005. – S. 71–76.

412

Charles Babbage, On the Economy of Machinery and Manufactures, Cambridge 1832.

413

Schaffer, Babbage’s Intelligence: Calculating Engines and the Factory System. – S. 203.

414

Babbage, On the Economy of Machinery and Manufactures. – S. 175 f.

415

Маркс К. Речь на юбилее People’s Paper // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 тт. – Т. 12. – М.: Госполитиздат, 1958. – С. 4.

416

Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов (первоначальный вариант «Капитала»). – С. 204.

417

Schenkel, Die elektrische Himmelsleiter. – S. 77–84.

418

Цит. по: B. V. Bowden (Hg.), Faster than Thought. A Symposium on Digital Computing Machines, London 1953. – S. 351.

419

Simon Schaffer, Babbage’s Dancer. http://www.imaginary-futures.net/2007/04/16/babbages-dancer-by-simon-schaffer.

420

Charles Babbage, The Ninth Bridgewater Treatise, Cambridge 1837.

421

В ней он набросал план создания персонального компьютера (ПК) почти за 30 лет до того, как был выпущен первый ПК – Apple I (1976). См.: Vannevar Bush, As we may Think, in: The Atlantic Monthly 176 (July 1945). – S. 101–108.

422

Шеннон К. Математическая теория связи / пер. с англ. С. Карпова // Работы по теории информации и кибернетике. – М.: Иностранная литература, 1963. – С. 243.

423

Claus Pias, Computer-Spiel-Welten, München 2002. – S. 195–197.

424

Лукач Д. Овеществление о сознание пролетариата / пер. с нем. С. Н. Земляного // История и классовое сознание. Исследования по марксистской диалектике. – М.: Логос, 2003. – С. 179–303.

425

Сегодня существуют игры, где игрок может вставлять свои собственные подпрограммы.

426

Нейман Дж., Моргенштерн О. Теория игр и экономическое поведение / пер. с англ. Н. Н. Воробьева. – М.: Наука, 1970. – 707 с.

Content

Даниэль Штрассберг
Мифология машины. История механизмов, которые нас пугают и очаровывают

Введение

Полезные и развлекательные машины

Чудо-машины

Магия и машины

Перехитрить природу – создать жизнь

Слуга и двойник

Нужда монахов

Машины бесконечности

Объекты Просвещения

Организм и машина

Смерть и машина

Тепловой двигатель

Труд и паровой двигатель

Божественные машины

Библиография

Иллюстрации

Примечания