Эбби Джини

Дикая природа

Abby Geni

THE WILDLANDS

Copyright © 2018 by Abby Geni

© И. Новоселецкая, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ТОО «Издательство «Фолиант», 2025

* * *

Посвящается моим родителям

Пролог

Я не слышала воя сирены. Не слышала, как поднявшийся ветер ломал сучья деревьев и швырял ветки на крышу нашего дома. Не слышала мычания коров в поле и тревожного ржания лошадей, нервно бивших копытами. Я спала. После обеда, в весенний субботний день, много лет назад.

К тому времени, когда сестра разбудила меня, небо уже приобрело зеленый оттенок. Это первое, на что я обратила внимание, сонно моргая и зевая. Дарлин сдернула с меня одеяло. Мне тогда было всего шесть лет, совсем еще малышка. Поэтому Дарлин перекинула меня, потную после сна, через плечо и бегом понесла по коридору. Подскакивая на ее спине, я глянула в окно и увидела, что небо Оклахомы окрасилось в необычный цвет. Цвет запотевшего нефрита. Горохового супа. Мха на камне.

Дарлин сгрузила меня на диван и снова помчалась наверх. С минуту я сидела, будто оглушенная. В доме и во дворе царила суматоха. Вся моя семья носилась туда-сюда – нескончаемый топот, несмолкающие голоса. Везде был включен свет. Лил дождь, но не такой, как обычно. То хлестал, заливая окно и дверь, то внезапно прекращался, и тогда наступала неестественная, жуткая тишина. Мимо, тряся животом, протрусил запыхавшийся отец. В руках у него была коробка, которая отзывалась клацаньем на каждый шаг, когда он неуклюже спускался по лестнице в подвал.

Я встала с дивана, прошла к окну, раздвинула занавески. В воздухе мельтешили бело-коричневые крапины – бумага, листья, мусор. Казалось, ветер подхватывал с земли что ни попадя и снова бросал, словно ребенок, выбирающий игрушку. Я пыталась осмыслить происходящее. С верхнего этажа доносились громкие пронзительные крики. Это горланили Такер и Джейн. Насколько я могла понять, они соглашались друг с другом, только уж больно сердито.

На оконном стекле оседали в мозаичном порядке дождевые капли. Я увидела, как большой дуб клонится, словно в молитве. Мимо окна промелькнула птица, задом наперед – клюв смотрит не в ту сторону, шея вытянута, все мышцы напряжены. Я едва не рассмеялась при виде такого зрелища. У птицы не получалось лететь вперед, она даже развернуться не могла в нужном направлении. Перья взъерошены, торчат под острыми углами, клюв раззявлен. Она безвольно трепыхалась на ветру, гнавшем ее куда-то, словно стремнина – палку.

Из подвала вылез папа. Его восковое лицо лоснилось от пота.

– Две минуты! – заорал он во все горло, взглянув на наручные часы. – Ни секундой больше!

Папа ринулся на улицу через черный ход, так сильно хлопнув дверью, что дом содрогнулся. Потом наступило безмолвие. Какое-то мгновение я не слышала ничего, кроме завывания ветра.

Я прижала ладонь к стеклу. Небо быстро темнело, словно в облака плеснули чернил. У забора громоздились беспорядочной кучей наши садовые стулья. Двор не был похож на тот, где я играла вчера. Его усеивали полиэтиленовые пакеты, обрывки грязной бумаги, чужой мусор. На траве валялись сучья. Мои игрушки исчезли: ни обруча, ни фрисби, ни теннисной ракетки. Переливчатая пелена дождя скрывала амбар и загон для коров.

Наша ферма занимала несколько акров. Прищурившись, я пыталась увидеть некий порядок в хаосе мусора и дождевых струй. Это было непросто, а тут еще деревья грозно, со стоном раскачивались, заслоняя обзор. Вдалеке жались к земле коровы – серебристые силуэты на мокрой траве. Это настораживало. О коровах я знала много, поскольку постоянно вертелась возле них, гладила мясистые шеи, слушала, как они жуют, отгоняя мух хвостами и следя за каждым моим движением. Я кормила их, поднося к мордам пучки травы на раскрытой ладони, чтобы они не покарябали ее своими большими зубами. Коровы обдавали мою руку горячим молочным дыханием, облизывали ее шершавыми, как наждак, языками. Они целыми днями паслись в поле, мычали, переговариваясь друг с другом. К земле коровы припадали только в случае какой-то беды – засухи, чрезмерной жары, надвигающейся бури.

Остальных животных я не видела. Лошади, наверное, находились в амбаре, где им ничто не угрожало. У нас их было три: старый серый конь, норовистая кобыла и игривый пони гнедой масти с бронзовым отливом. Обычно пони после обеда резвился в траве – высоко вскидывая передние ноги, выгибал стройное туловище в прыжке, словно мог бы преодолеть земное притяжение и улететь на крыльях ветра. Мой брат Такер имел особый подход к лошадям. Приближаясь к какой-нибудь из них, гладил ее бок, что-то нашептывал. Лошадь замирала, навострив уши, будто внимала каждому его слову, тыкалась в него мордой так, что их дыхание смешивалось.

Снова примчалась Дарлин. Она раскраснелась, челка ее растрепалась, вздымалась надо лбом, словно пар. Сестра забегала по гостиной, собирая фотографии нашей мамы. Их было штук пять, все в красивых рамках. На той, что занимала место на камине, мама стояла, освещенная солнцем, в поле с цветами. На фото с журнального столика мама сидела верхом на нашем сером жеребце и смеялась, нацелив палец на объектив. На снимке с приставного столика мама позировала в незнакомом мне лесу вместе с черной собакой, которую вживую я никогда не видела. Дарлин сгребла все фотографии в охапку. Я хотела кое о чем спросить у нее, но она уже выскочила из комнаты и бегом бросилась в подвал.

Я отвернулась к окну. Футах в тридцати передо мной внезапно промелькнул теленок – выскочил откуда-то из-за дерева и исчез в кустах. В стаде недавно родились несколько телят. Какой из них это был? А как там куры в своем тесном курятнике? И где нашел укрытие наш козлик – робкий, пугливый, с шерстью пушистой, как сладкая вата?

На мой затылок легла чья-то рука. Рядом стоял брат.

– Небо позеленело, – проронила я.

– Знаю.

– Коровы встревожены.

Такер опустился передо мной на корточки, и теперь его лицо находилось на уровне моих глаз. Ему было семнадцать. Жилистый, мускулистый, ловкий парень с волнистыми волосами, собранными на затылке в хвостик, он никогда не делал лишних движений.

– Ты понимаешь, что происходит? – спросил Такер, взяв меня за плечи.

– Нет.

– Помнишь укрытие от торнадо в подвале?

– Да.

– Сейчас мы пойдем туда, – сказал он.

Потом я услышала крик – панический жуткий вопль. Его донес к нам ветер. Мы с Такером оба посмотрели на улицу. Ужасающий страдальческий крик не прекращался. Я склонила набок голову, пытаясь определить источник этого звука.

– Лошади, – произнес Такер.

– Что?

– Они в амбаре. Я запер их там… – Он умолк на полуслове, нахмурившись. – Говорили же, что это обычная гроза. Про торнадо в новостях сообщили всего пару минут назад. Я сказал папе…

Его голос сорвался. Такер был бледен как полотно, лишь на каждой щеке проступало по одному ярко-розовому пятну в форме треугольника.

Душераздирающее ржание вдалеке не прекращалось. Я вдруг подумала, что истошный крик перепуганного животного неузнаваем. По нему невозможно определить ни род, ни вид, ни размеры существа, которое его издает. То ли женщина голосит, то ли птица верещит, то ли койот заходится воем.

Сзади нас послышалось шарканье. Появилась Джейн. Она спускалась по лестнице с перекинутой через плечо громоздкой набитой сумкой. Плотная, крепкая, со светлой косой, для своих одиннадцати лет она была слишком рослой. Обычно уравновешенная, собранная, сегодня она морщила лоб и руки ее заметно дрожали от напряжения. Даже волосы были растрепаны: золотистые пряди то и дело падали на лицо.

– Иди сюда. Помоги! – отрывисто бросила она брату.

Такер поспешил к ней на подмогу. Джейн оступилась и, наверное, кубарем пролетела бы оставшиеся ступеньки, но брат вовремя поймал ее под локоть. Вдвоем они неуклюже взяли за ручки тяжелую сумку и поволокли в подвал. Я услышала, как открылась дверь. Их голоса стали удаляться и вскоре стихли.

Я придвинулась ближе к окну. Зонтик на террасе раскачивался. В плохую погоду отец обычно складывал его и крепко завязывал. В ясные дни выцветший купол в красно-желтую полоску был раскрыт; стержень, на котором он держался, потемнел от времени, приобрел тусклый черный цвет. Сегодня папа забыл его сложить: должно быть, сильного ненастья никто не ожидал. Прямо на моих глазах зонтик начал крутиться, вращаться на одном месте, сверкая двухцветными полосами. Подставка под ним запрыгала, с лязгом ударяясь о пол террасы. Один раз подскочила, второй, и зонтик взмыл в небо, как НЛО. Я провожала его взглядом, раскрыв рот. Стояла, сцепив руки, таращилась и пыталась понять.

Что такое торнадо, я, конечно, знала. Я жила в Оклахоме и с малых лет слышала предупреждения о приближении разрушительных вихрей. Наш маленький городок Мерси находился в самом центре «аллеи торнадо»[1]. Я помогала папе обустраивать бункер в подвале – носила туда консервы и батарейки. Выслушивала его лекции о надежном прочном укрытии: оно должно полностью находиться под землей и иметь крепкие бетонные стены не менее фута толщиной. Я принимала участие в учениях на случай торнадо: вместе с другими детьми сидела, скорчившись у стены, и ждала, когда учитель свистнет в свисток и сообщит, что воображаемая угроза миновала.

Но полученный опыт не подготовил меня к тому, что происходило сейчас. Поднялся рев. Мимо окна просвистела тряпка – может, чья-то рубашка, сорванная с бельевой веревки. В воздухе летали какие-то обрывки и обломки. Лошади затихли, или же их ржание потонуло в реве ветра.

Коровы в поле поднялись с земли и стали испуганно кружить по огороженному пастбищу; телята трусили позади них. Верные своей стадной природе, они бежали не за вожаком – такового среди них не было, – а все вместе, гуртом, подчиняясь инстинкту самосохранения. Ритмично двигая лопатками, задевая друг друга могучими боками, коровы неслись все быстрее и быстрее, прибавляя скорость на каждом витке. Спасения нигде не было, но они все равно бежали.

Облачный слой постепенно менял форму. Я увидела движение, извив. Один пушистый завиток отделился от остальных. Дымчатый палец выгнулся, вытянулся вниз. В углу неба что-то сверкнуло. Я подумала, что это наш зонтик издалека помахал нам на прощание. Мимо окна пролетела птица, на этот раз вверх тормашками. У самого горизонта шелковистые облака разверзлись, и в образовавшуюся дыру сверху на землю посыпался пепел. Серый столб. Танцующий столб.

Казалось, это какой-то магический трюк: торнадо словно заставил себя материализоваться из пустоты. Громкое завывание ветра, жалившее уши, зазвучало по-другому, обрело новый ритм, своеобразную пульсацию. Воронкообразное облако текло вниз, как вода, по некоему воздушному руслу, невидимому человеческому глазу. Тонкая струйка извивалась, меняла направление, медленно, но верно лилась на землю. Над горизонтом облако на мгновение зависло, прекратив движение.

Я так и не увидела, как оно коснулось земли. Чьи-то руки грубо оторвали меня от пола. Такер схватил меня в охапку, как футбольный мяч, и, не обращая внимания на мой крик, побежал вместе со мной к лестнице в подвал.

Все остальные тоже бежали один за другим, вся моя семья. Прижатая к плечу Такера, я увидела сзади Дарлин – глаза вытаращены, рот раскрыт в беззвучном крике. Джейн трусила с выражением солдатской решимости на лице. Одета она была странно: старые джинсы с пятном от краски на колене, рубашка шиворот-навыворот и лишь один носок. Только теперь я заметила, что волосы у нее мокрые. Возможно, она принимала душ, когда взвыла сирена, вот и натянула на себя то, что оказалось под рукой.

Мы быстро спускались по лестнице, летели, будто птицы. Я попыталась принять более удобное положение на руках у Такера, но это было бесполезно. Он держал меня, как в тисках. Я не могла издать ни звука. В подвале было темно, всюду плесень, паутина. Емкости для хранения разных материалов, старый нерабочий холодильник, мамин велосипед – покрытый пылью, со спущенными колесами, поскольку на нем давно никто не ездил. Половину пространства занимал папин верстак. На нем – ящик с инструментами, ножовка, незаконченные деревянные изделия: папа любил мастерить, но свои начинания редко доводил до ума. К стене была прислонена доска, усеянная погнутыми гвоздями. Недоделанный кукольный домик для Джейн стоял на верстаке всегда, сколько я помню. Комнаты разные по размеру, все сооружение кренится на одну сторону – вот-вот завалится. Джейн перестала играть в куклы как раз в то время, когда папа мастерил для нее этот домик.

Такер первым добрался до убежища. Дарлин наступала ему на пятки. Брат впихнул меня в бункер. Я обо что-то ударилась виском, из глаз посыпались искры. Было темно, но я поняла, что сижу на скамье. В голове звенело: должно быть, я ушиблась о полку, на которой стояли консервы. Все кричали. Дарлин пересчитывала нас по головам, громко называя имена.

– Такер, Джейн и Кора. Такер, Джейн и Кора, – снова и снова повторяла она, словно декламировала детский стишок.

Брат пытался найти выключатель, вслух комментируя свои движения:

– Налево… так… вот здесь…

Холодные руки Джейн крепко обхватили меня, будто это гарантировало ей безопасность.

Зажегся свет. Тусклые стены. Низкий потолок. Ряды коробок и бутылки воды. Такер закрыл дверь, и наступила тишина. Тут было тесно; полки отбрасывали густую тень. Стоя посередине помещения, Дарлин раскинула в стороны руки, потрогала каждого из нас, словно ей недостаточно было видеть, что мы здесь, рядом, а требовалось убедиться в этом путем физического контакта.

Отца среди нас не было.

Мы это сообразили лишь через несколько секунд. Я все еще оглядывала бункер: в углу – рюкзак Джейн, на полу – стопка маминых фото, на скамейке рядом со мной – мобильный телефон с зарядкой Такера. Пахло потом, духами и грозой, имевшей особенный, медно-мускусный запах.

– Где он? – спросила Дарлин.

– Я схожу за ним.

Такер взялся за дверную ручку. Дарлин среагировала так быстро, что я даже не успела ничего понять. В мгновение ока она оттолкнула брата от двери, а сама встала перед ней и сложила на груди руки.

– Отсюда никто не выйдет, – заявила она.

– Господи помилуй! – воскликнул Такер. – Папа же…

– Нет, – отрезала Дарлин. – Он сейчас придет. С минуты на минуту.

– А что, если…

– От нас теперь ничего не зависит, – перебила она и оскалилась, как дикая кошка.

Такер шагнул к ней. В ответ она прижалась спиной к двери, вдавившись ногами в пол, – шея напряжена, пальцы полускрючены. Словно приготовилась дать бой.

– Может, папа ранен, – тихо произнес Такер. – Может, ему нужна помощь.

– Может быть, – согласилась Дарлин.

– Ну, пожалуйста…

Подушечкой ладони она потерла уголок глаза, но с места не сдвинулась. Лампочка на потолке замигала. Джейн крепко обнимала меня, фактически посадив к себе на колени. Такер топтался в нерешительности посреди каморки. С лица брата не сходило вызывающее выражение, но, судя по его позе, он отказался от борьбы. В конце концов, Дарлин была самой старшей из нас. Такер беспомощно топнул ногой и, по-юношески порывистый, бухнулся на скамью.

Я пыталась представить, где сейчас папа. Может быть, он был в амбаре. Успокаивал лошадей. Или проверял, крепко ли заперт курятник. Или пытался остановить коров, пока те не загнали себя до изнеможения, как это было однажды, когда на огороженное пастбище пробрался койот. Я ждала, что папа вот-вот постучит в бункер. Думала, если зажмурюсь, затаю дыхание, услышу его стук. С минуты на минуту.

Над нами что-то сорвалось. Как будто сломалось что-то деревянное. Может быть, папа наверху переставляет мебель? Бряцанье, противный скрежет, словно по полу с трудом тащили что-то громоздкое и тяжелое. У меня возникло странное ощущение: казалось, я нахожусь близ железнодорожных путей, а мимо с ритмичным грохотом проносится поезд.

Через несколько минут я услышала дождь – тихое «кап-кап» над головой. На мгновение это умиротворяющее постукивание меня успокоило.

Это мое первое воспоминание. Тот день, та буря, природное бедствие, вызвавшее переполох, все то странное и ужасное, что произошло. Бункер, где мы спрятались. Руки Джейн в моих ладонях. В углу – мамины фотографии уже в разбитых рамках. Папы нет. Я изо всех сил пыталась представить его – брюшко, кривая улыбка, широкие плечи. Надеялась, что, если буду очень стараться, он неожиданно окажется рядом с нами. Дождь усиливался. Я не понимала, что это означает. Не знала, почему Такер опустил голову в ладони, а Дарлин обмякла, осела на пол. Мне не пришло в голову, что в подвале я не должна слышать шум дождя. Прижимаясь к Джейн, я слушала тихий перестук капель. Шестилетняя девочка, я все еще была полна надежд и не сознавала, что мы навсегда потеряли отца, дом, ферму и всю нашу живность.

Май

1

В то лето я исчезла. А началось все одним теплым весенним вечером. В ту пору мне было девять лет. Я лежала в постели, сон не шел. Рядом посапывала Джейн, своим дыханием щекоча мне плечо.

Почти три года миновало после того гибельного торнадо. В открытое окно дул слабый ветерок. Высоко в небе плыла луна. Я осторожно вылезла из-под одеяла и взяла свой фонарь. Осветила лучом комнату: ветхие занавески, пустая корзина, одежда на полу. Стол, заваленный бумагами, тарелка с крошками от сэндвича. Среди беспорядка комнаты мои мягкие игрушки были похожи на диких зверей, притаившихся в подлеске.

На цыпочках я прошла в соседнюю комнату, где в бегающем луче фонаря диван и телевизор выглядели по-другому – двухмерными, плоскими. Как будто это не мебель, а нарисованные предметы. На диване спала Дарлин – сумрачная тень, ворох одеял. Я замерла, прислушиваясь, пока она не издала тихий всхрап.

В трейлере у нас только одна спальня, которую занимали мы с Джейн. Вторая комната, открытой планировки, служила нам одновременно кухней и гостиной, где также можно было и спать. Тут всегда было чисто, все блестело и стоял запах моющих средств. Благодаря Дарлин. Своей комнаты у нее не было, а значит, она не имела возможности уединиться за закрытой дверью. Кровать ей заменял диван. Днем о том, что она здесь спит, и не догадаешься. Каждое утро Дарлин складывала одеяла и убирала их вместе с подушкой, словно стыдилась того, что не может обходиться без сна, и хотела скрыть эту «дурную привычку».

Я вышла из трейлера и вдохнула ночной воздух, напоенный ароматом цветочной пыльцы. На аспидном небе светила полная луна – размытый по краям небрежно очерченный диск. Стоял май. Лето еще только начиналось, а ветер уже был горячий, хоть и несильный. Я погасила фонарь, чтобы глаза привыкли к темноте. Трейлерный поселок в ночи мерцал всеми оттенками серого. Я двинулась по тропинке. До меня доносилось шуршание сверчков в траве, вспугнутых моими шагами.

Дарлин любила говорить, что мы живем в стационарном передвижном доме, хотя, на мой взгляд, это взаимоисключающие понятия. Но сестра считала, что «стационарный передвижной дом» звучит солиднее и красивее, чем «трейлер». Снаружи наше жилище выглядело как домик из настольной игры: идеальный прямоугольник из хлипкого материала. Вокруг – забор, доходивший мне до пояса. Все трейлеры в нашем ряду были более или менее одинаковыми, хотя обитатели многих добавили кое-какие отличительные штрихи: уличный очаг, китайские колокольчики, собака на цепи, табличка «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Наш трейлер занимал место под номером 43, стоял на краю оврага с высохшим руслом на дне и зарослями куманики на склонах. Здесь мы жили с тех пор, как торнадо лишил нас крыши над головой и исковеркал наши души. Наш трейлер выделялся тем, что на нем лежал налет запустения. Кое-кто из соседей выращивал овощи в глиняных горшках, но у нас на это не хватало времени. Когда кто-то готовил сытный ужин, по поселку плыл пряный душистый аромат, но у нас на стряпню не оставалось сил. Трейлер номер 43 имел все признаки того, что его обитатели довольствуются малым.

Где-то вдалеке раздался вой койота – скорбный гортанный плач. Мне не полагалось гулять по ночам. Дарлин предпочитала жить по заведенному порядку, не признавала отступления от правил, что проявлялось как в ее собственном поведении, так и в отношении к нам с Джейн. В трейлере везде – над раковиной, у входной двери, в ванной – висели начерканные ее рукой записки. Вытирайте ноги. На ручку слива давить 15 секунд. Джейн, не трогай мою косметику.

Койот снова заголосил в надежде, что кто-то из сородичей отзовется. Его хриплый заунывный вой повис в воздухе, словно туман. Ему никто не отвечал. Дарлин, если б знала, где я, устроила бы мне разнос, а Джейн еще и отшлепала бы. Но мне было все равно. Не в первый раз я пускалась в ночное приключение – и наверняка не в последний.

Такер бы меня понял. На мгновение я застыла в темноте, тоскуя по брату. Это чувство было столь же привычно, как дыхание. Уже более двух лет я жила в женском царстве. И на собственном опыте усвоила, что на мужчин полагаться нельзя. Папа погиб во время торнадо. А несколько месяцев спустя сбежал Такер. Отец оставил нас не по своей вине, а вот брат собрал вещи и ушел по собственной воле. Но результат был один.

Об отце в памяти отложилось мало, зато Такера я помнила хорошо. Помнила, каким он был – неугомонный сгусток железных мускулов. Он валил меня на диван и принимался катать и вертеть, приветствуя после недолгих отлучек. Или, раскинув в стороны руки, кружил по гостиной трейлера номер 43, изображая торнадо, который разрушил наш дом. Целовал меня в лоб, когда я просыпалась от кошмара. Мой храбрый, пылкий, красивый брат… Его уход – невосполнимая утрата, и ничего тут не поделаешь. Проблема, не имеющая решения. Болезнь, от которой нет лекарства. Просто справляешься сама как можешь. Боль тупая, но щемящая, как безответный клич одинокого койота. Обычно мне удавалось мириться с ней, но, когда она становилась нестерпимой, я хватала фонарь и уходила в темноту.

Луна и ночной ветер – своего рода целебная мазь – действовали успокаивающе. Я шагала по тропинке с выключенным фонарем. Землю покрывало пыльное мерцание лунного сияния, и я вполне отчетливо видела, что находится у меня под ногами. Каждый мой шаг сопровождался шорохом – это кузнечики и жуки бросались врассыпную с моего пути. Они словно аплодировали мне, щелкая своими блестящими тельцами. Где-то ухнула сова – пугала добычу. Я миновала трейлеры номер 42 и 41. Наш трейлерный поселок именовался «Тенистые акры», но не оправдывал своего названия. На территории росли несколько деревьев, однако листва на всех была пожухлая. Трава тоже была желтой и чахлой. В засушливом климате Оклахомы растительность пышно не зеленеет. Даже сейчас, майской ночью, воздух был горячий, будто пар поднимался из закипающего чайника.

Я запрокинула голову, и ветер завихрился вокруг меня, перебирая пряди моих длинных волос. На природе я всегда чувствовала себя ближе к Такеру. Представляла, что он где-то рядом, по-прежнему здесь, со мной, просто ненадолго скрылся из виду. Может, за дерево спрятался. Или в овраге. И сидит там, посмеивается. Такер, до того как покинул нас, не раз водил меня на ночные прогулки. Дарлин ничего об этом не знала, а Джейн он никогда не приглашал. Ко мне Такер испытывал особую привязанность.

Первый раз это случилось, когда мы только-только поселились в трейлере номер 43. Четверо сирот. Растерянные и оглушенные горем. Подавленные, скучающие по родному дому. Однажды ночью, пока сестры спали, мы с Такером выскользнули на улицу. Я помню, как шла рядом с ним на цыпочках, держа его за руку, а у самой голова кружилась от нашей с ним лихости. Я чувствовала себя бодрой и живой как никогда. Помнится, Такер шепотом рассказывал мне про летучих мышей, пролетавших над нами, говорил, что у них есть сонар, а скелет особенный: удлиненные пальцы «рук» образуют крылья. Помню, как я сидела с братом под деревом, привалившись к его плечу, и смотрела на четкий профиль, освещенный луной. В нашей семье он теперь был единственным мужчиной.

Какой-то шум заставил меня резко повернуться. Я вытащила из кармана фонарь и стала светить вокруг себя. Заметила движение. Это скорпион застрял в скрученном опавшем листе и теперь в нем копошился. Наконец, выпутавшись, пополз ко мне. Я отскочила на несколько шагов, и скорпион, воинственно задрав хвост, скользнул мимо. Направив на него луч фонаря, я подумала: может, поймать паука? А что? Посажу в банку, отнесу в школу… Как-то скорпион укусил в ногу Джейн, и я не забыла, как она мучилась, лежа на диване: нога у нее распухла, и она постоянно рыгала в ведро, пока яд не вышел из организма.

Поблескивая панцирем в свете фонаря, скорпион уползал все дальше и дальше. Я следила за ним, пока он не исчез из виду.

И я снова осталась одна.

Двигаясь по краю оврага, я пошла на крик совы. Было что-то завораживающее в моем одиночестве, аж дух захватывало. Вокруг – темные трейлеры, а за стенами их спящие обитатели. Я направила луч фонаря на ближайший домишко – номер 24. Его стенку украшало изображение черепа со скрещенными костями, нанесенное краскораспылителем. Этот трейлер принадлежал Гранджерам, молодой паре. Дарлин терпеть их не могла. Мужчина был беззубый, весь в татуировках; женщина, хоть и с косичками, на вид настоящая наркоманка. В общем, типичная гопота. Моя сестра их поведение воспринимала как личное оскорбление.

Я снова погасила фонарь. На мгновение меня окутала кромешная тьма, не видно ни зги. Как будто я выключила весь мир, нажав на кнопку.

Такер… Во время второй нашей ночной прогулки мы далеко отошли от поселка, на несколько миль. Брат повел меня на какую-то ферму смотреть лошадей. В ту ночь на небе был лишь краешек луны – рыболовный крючок в ветвях деревьев. Мы с Такером наперегонки помчались из «Тенистых акров». Он легко скользил в ночи, почти не касаясь ногами земли. Мы добрались до дороги, и Такер повел меня по обочине, поросшей куманикой и остролистной травой. Машин почти не было. Изредка прогромыхает какой-нибудь грузовик, рассекая ночь своим тарахтением и светом фар. Мы шли, держась за руки, – за компанию, ну, и чтобы удержать друг друга от падения на неровной темной земле.

Брат рассказывал мне разные истории про животных на нашей ферме – про тех, что погибли во время торнадо. А у нас было девять коров. Жеребец, кобыла и пони. Шесть кур. Козленок Леденец. Брат любил всю нашу живность, ну и я, соответственно, тоже. Такер рассказывал о том, как ухаживал за лошадьми, как они подрагивали от удовольствия, когда он чистил и мыл их. Он рассказывал о том, как возился с коровами: они доверяли ему и следовали за ним всюду, куда б он их ни повел, покорно тащились за ним по прерии. Рассказывал и про кур: у них мучнистый запах, перья шелковистые и умные глаза-бусинки. Брат признался, что гибель фермы для него тяжелая потеря, будто его разорвали надвое. Без животных дом не дом.

Лошадей мы услышали до того, как увидели. Казалось, они резвятся в темноте, фырканьем и стуком копыт оглашая округу. Такер замер, словно его слух уловил музыку. Потом рассмеялся. Я обожала его смех. Мы подошли к ограждению. Брат поднял меня, помогая перебраться в загон, и затем перелез сам. Лошадей было три или четыре, все темной масти – подвижные тени на фоне теней. Они метнулись от нас, слились с ландшафтом, но потом подошли ближе и нервно заржали, вскидывая головы. В свете луны было видно, как сверкают их зубы. Постепенно любопытство животных возобладало над страхом, и они стали ходить вокруг нас. Воздух наполнился запахом землистого мускуса. Мое плечо задел хвост. Такер больше не смеялся, но все его существо, казалось, вибрировало от дикого восторга. Он стоял не шевелясь – ждал, когда лошади привыкнут к нам. И крепко, до боли, стискивал мою руку.

В загоне мы пробыли довольно долго. Лошади обнюхивали меня. Одна ткнулась мордой мне в шею, вторая пористым языком ерошила мои волосы. Грациозные животные отходили от нас и снова важной поступью приближались, словно исполняли танго. И все они прониклись любовью к Такеру. Вся четверка окружила его, тянула к нему темные головы, борясь за его прикосновение. Он гладил их гривы, что-то нашептывал им в уши. В темноте лошади казались невероятно огромными – горы на копытах, дыхание вулкана. Такер сказал, что украдет их. Сказал, что освободит их. Пообещал это им, пообещал мне.

Я не помню, как мы вернулись домой в ту ночь. Через какое-то время меня одолела сонливость, и я опустилась на траву у какого-то куста, где лошади не могли меня затоптать. Смотрела, как они галопируют на ветру, наблюдала, как загораются созвездия, а потом осознала, что моя голова лежит на плече у Такера, что он несет меня, убаюкивая своим ритмичным шагом.

2

Меня разбудил громкий стук в дверь. С минуту я лежала в растерянности, не понимая, где нахожусь. В занавесках запутался солнечный свет. Щека мокрая от слюны. Я не помнила, как вернулась в наш трейлер номер 43.

– Подъем! А то опоздаете, – крикнула Дарлин.

Не без труда я вытащила руку из-под Джейн и села в постели. Сестра не проснулась. Где-то на некотором удалении жужжала газонокосилка. Нос защекотали запахи свежесрезанной травы и сигарет.

Сегодня была третья годовщина торнадо. Вспомнив это, я громко застонала. Знала, чего ожидать. В школе будет организована панихида – показная скорбь, не имеющая ни малейшего отношения к моему личному неизбывному горю. Я слезла с кровати и принялась рыться в ворохе одежды на полу, ища что-нибудь относительно чистое. Натянула на себя какую-то футболку и почти сразу сняла, сообразив, что это футболка Джейн. Газонокосилка на улице зафыркала и заглохла. Наши соседи ругались – перекаркивались, как вороны. Издалека донесся плач младенца. Если хочешь знать, что происходит в трейлерном поселке, нужно просто найти время прислушаться. Я знала больше, чем следовало.

В кухне стоял густой аромат кофе. Я села за стол, и Дарлин поставила передо мной миску с мюсли. Иногда мне нравилось фантазировать, что мы находимся в вагоне поезда. Та же форма, тот же размер. Нетрудно было представить, что вот-вот раздастся свисток, колеса под нами придут в движение, и мы покатим куда-нибудь – туда, где лучше.

Дарлин потягивала кофе. Волосы она туго зачесала назад и собрала в хвостик. Сестра работает в супермаркете и сейчас была одета соответствующе – в бежевую униформу, источавшую слабый запах лука, хотя накануне Дарлин ее выстирала и выгладила. К униформе, которую она украсила маминой брошью, был прицеплен бейджик с ее именем. Лицо у Дарлин некрасивое, худое, но квадратные очки сглаживали угловатость ее скул.

– Сегодня после победа мы едем на кладбище, – предупредила она.

– Знаю.

– Я заеду за тобой в четыре. Ровно в четыре. Чтобы к этому времени была готова как штык.

Я кивнула. Спорить с Дарлин было бесполезно.

В два часа дня вся начальная школа городка Мерси собралась в спортзале. Солнце высвечивало грязь на оконных стеклах, легкие разъедал вонючий запах пота от множества тел, втиснутых в небольшое пространство. В флуоресцентном освещении наши лица отливали фарфоровой белизной. Мой класс сидел в самой глубине спортзала, под баскетбольным кольцом. Мисс Уотсон, крупная женщина с приятным добрым лицом, осторожно переступая через наши ноги и рюкзаки, просила, чтобы мы не шумели и не вертелись.

Как я и ожидала, возле меня она задержалась. От торнадо пострадало много семей, но наша особенно, и в Мерси все это знали. Свое сочувствие мисс Уотсон выразила незаметно – просто ласково коснулась моей головы. Третьеклассники были добры ко мне. Учебный год через несколько недель завершится, и, думаю, летом я буду скучать по мисс Уотсон.

Она отошла, и я закрыла глаза, представляя, что сейчас я не в спортзале, где мы будем в очередной раз вспоминать наши утраты, а снова в классе. Там стены выкрашены в уютный цвет, под потолком крутится мобиль, изображающий Солнечную систему, и царит атмосфера спокойствия и непринужденности.

Спортзал затих. Перед учащимися появился директор со стопкой карточек в руке.

– Приветствую всех, – начал он. – Сегодня печальный для нас день.

Слово «печальный» послужило триггером. Несколько голов повернулись ко мне, учителя пытливо всматривались в мое лицо, дети пихали друг друга локтями. Даже директор глянул в мою сторону, прежде чем продолжить речь. Я почувствовала, что краснею. Я привыкла к тому, что меня жалеют, но легче от этого не было.

Торнадо, пронесшемуся над Мерси, присвоили категорию «5» по шкале Фудзиты. Вернее, по усовершенствованной шкале Фудзиты, по которой оценивается мощность всех смерчей. За одну ночь наш городок обрел печальную известность. Все в Оклахоме – а может, и во всей стране – знали, сколь ужасная трагедия постигла жителей Мерси. Одержимость «погодной порнографией», как выражалась Дарлин, вообще присуща американскому обществу: все кому не лень с особым смаком дают исчерпывающий анализ тому или иному стихийному бедствию, сопровождая свои комментарии жуткими фото. Три года назад всеобщее внимание привлек Мерси.

В двух с половиной милях от школы торнадо разворотил фермы, как бейсбольная бита – осиное гнездо. Наш дом был стерт с лица земли. Наши вещи разбросало по всей округе. Найти удалось немного: под почтовым ящиком застрял покореженный велосипед Дарлин; в бассейне валялась разбитая кухонная плита; из ствола дуба торчал папин молоток, вонзившийся в дерево на шесть дюймов. Спортивную сумку брата обнаружили аж в двадцати милях от нашего бывшего дома. Торнадо рушил дома, машины сминал, будто банки из-под содовой, сдирал асфальт с тротуаров и вырывал из земли водопроводные трубы. В тогдашней природной катастрофе погибли двенадцать человек, в том числе мой отец.

– А теперь давайте споем, – сказал директор. Он поднял подбородок и удивительно глубоким басом затянул первую строчку гимна «О, благодать»[2]. Все, кто был вокруг меня, принялись подпевать монотонными бубнящими голосами, как обычно поют дети из чувства долга. Мисс Уотсон носовым платком промокнула глаза.

Мне хотелось поднять руку и выразить протест. Я не видела смысла в своем присутствии на панихиде, поскольку ничего не помнила. Торнадо стал отправной точкой моего сознательного существования. Все, что было раньше, начисто стерлось из памяти – пустота. Я знала параметры этой трагедии: скорость ветра – 320 миль в час; 40 человек ранены, 12 – погибли. Вихрь срывал с фундаментов дома и снова швырял их на землю. Сдирал кору с деревьев. Поднимал в воздух машины. Официальная характеристика – «торнадо невероятной силы».

Однако для меня торнадо означало нечто иное. Нечто глубоко личное, сокровенное. Мое первое и оно же последнее воспоминание об отце. Большой живот. Озабоченное выражение на лице. Сильные мозолистые руки. Я помнила, как он нес коробку, в которой что-то бряцало. Помню, как он кричал, чтобы мы поторопились. Помню, что его не было в подвале, и потом не было – после того, как ураган стих. Отсутствие отца я ощущала каждый последующий день. Но не могла скорбеть о нем по-настоящему. Даже мертвый для меня он оставался загадкой. Его тело так и не нашли. Он бесследно исчез – как и некоторых других, его засосало в небо. Отца считали погибшим. Останков нет – хоронить нечего.

Все, что осталось от него – это фотографии и рассказы, информация из вторых рук. Я собирала любые подробности. Расспрашивала Дарлин и Джейн – и Такера, пока он не сбежал. Просматривала семейные фотоальбомы, которые сберегла Дарлин. Листала их, надеясь оживить хоть какие-то воспоминания, но все снимки – родители в день свадьбы, сестры в младенчестве, группа неясных фигур на пикнике – воспринимались как иллюстрации прошлого незнакомых мне людей. Для меня все эти фотографии ничего не значили, но Дарлин и Джейн дорожили ими. Семейные альбомы и мамины фотографии в рамках Дарлин сохранила ценой своего ноутбука, шкатулки с драгоценностями и красивой кожаной куртки. (Это она мне говорила много раз. В то же мгновение, как раздался вой сирены, она сделала свой выбор. Всего пару минут на сбор вещей. Только то, что можно унести на себе за один раз.) После того как семейные альбомы перекочевали вместе с нами в трейлер номер 43, Дарлин потратила деньги, которых нам всегда не хватало, на замену треснувших рамок с мамиными фото на новые. Такого фанатизма я не понимала.

Для меня торнадо олицетворял нечто большее, чем силы природы. Хаос, что он посеял на земле, нашел отражение в моем сознании, стер мою память. Я была уверена, что мы всегда жили в трейлере номер 43. Всегда были бедны. Дарлин всегда была жесткой, а Джейн – непонятной. И я никогда не знала своего отца.

Ровно в четыре Дарлин затормозила перед зданием начальной школы. Игровая площадка походила на сумасшедший дом. Всюду носились малыши с ранцами, подпрыгивавшими на плечах. Дети, облепившие «лазилки», то и дело сталкивались и падали на землю. Несколько девочек раскачивались на качелях, взмывая все выше и выше, а потом спрыгивали с самого верха дуги. На долгое мгновение их силуэты отпечатывались на фоне неба, и создавалось впечатление, будто они сейчас спланируют вниз, как листья.

Дарлин помахала мне. Она смотрелась несуразно за рулем пикапа, некогда принадлежавшего нашему отцу. Сестра от природы была аккуратисткой, а автомобиль был во вмятинах, со следами ржавчины на капоте и постоянно вычихивал дым из выхлопной трубы – то есть никак не соответствовал представлениям Дарлин о чистоте и порядке. Я залезла в кабину, пропахшую кожей, бензином и мускусным одеколоном, которым, должно быть, пользовался отец. Он был механиком, зарабатывал на жизнь ремонтом чужих машин, а сам ездил на ржавой колымаге из прошлого века. Сапожник всегда без сапог. Вообще-то, пикап пережил торнадо именно потому, что находился в столь плачевном состоянии. Когда разразился ураган, он стоял в городе, ждал ремонта в гараже, где работал отец. Нечаянное наследство.

– Пристегнись, – велела Дарлин.

Она завела двигатель, и пикап со скрежетом тронулся с обочины. Дарлин хмурилась, на ее лице лежала печать усталости – темные круги под глазами, синеву которых подчеркивала оправа ее очков. Она включила радио.

– …такой силы наш маленький город столкнулся впервые, – вещал диктор. – Подобные торнадо называют «Перст Божий», и не зря. Я уверен, никто из наших слушателей не забыл, где они находились в тот день, когда…

– Господи, ну сколько можно! – раздраженно буркнула Дарлин, резким движением выключая радио.

Я стала смотреть в боковое зеркало, наблюдая, как наша школа исчезает вдали. До кладбища час езды. Оно находилось в тридцати милях от города. На могильном камне, установленном на участке нашей семьи, были выбиты имена обоих родителей, но здесь покоилась только мама. Однако Дарлин настаивала, чтобы мы ежегодно навещали могилу именно в тот день, когда на нас обрушился торнадо. Не знаю почему. Ведь она не была ни сентиментальна, ни религиозна, да и поездки эти скорее расстраивали, чем приносили утешение. Но я не смела оспаривать ее решение. Воля Дарлин была необоримой – и в этом, и во всем остальном. Если она что-то вбила себе в голову, возражай не возражай, ничего не добьешься. Протест приведет к ссоре, озлобленности, а в конечном счете Дарлин все равно сделает по-своему.

Я вздохнула. Самое обидное, что Джейн в этом году не сопровождала нас. Будучи спортсменкой, в нашей семье она находилась на особом положении и имела некоторые привилегии. Например, синдром расколотой голени и вросший ноготь Джейн лечила у врача, а Дарлин довольствовалась домашними средствами, борясь с периодически мучавшими ее мигренями. Форма у Джейн всегда была добротная и нарядная, а я ходила в обносках с чужого плеча, которые мне были либо велики, либо малы. Ни разу в жизни я не заходила в магазин, чтобы купить что-то новое из одежды. У Джейн сегодня была важная игра – настолько важная, что Дарлин позволила ей пропустить ежегодный ритуал. Сейчас она была на футбольном поле, в окружении других восьмиклассниц в синей форме, – бегала бесстрашно по жаре в бутсах и щитках.

Мы миновали нефтяные вышки. Они работали без остановки, со скрипом и скрежетом стрелы качались вверх-вниз, как клювы пьющих воду птиц. Давным-давно, в другой жизни, брат объяснял мне, какую функцию эти вышки выполняют, как выкачивают нефть из земли. Затем мы проехали пшеничное поле, полуразвалившийся фермерский дом и тронутую ржавчиной водонапорную башню.

В двадцати милях от города стояла косметическая фабрика – громадное серое здание с маленькими окнами. Безликое, даже грозное сооружение. «Джолли косметикс» одновременно разрабатывала и производила косметические средства. Воображение рисовало мне чаны с булькающей тушью для ресниц, похожие на котлы с кипящим зельем в ведьминой пещере. Я представляла массивные бордовые башни из губной помады, вокруг которых трудились рабочие с ножами, вырезая крошечные цилиндрические отверстия, куда вставлялись тюбики вроде того, какой носила в своей сумке Дарлин. В «Джолли косметикс» работали некоторые из наших соседей. В Мерси все жили на грани нищеты и хорошую работу найти было трудно.

На кладбище было безветренно, ни один листочек не шелохнется. Небо затягивали облака, такие плотные, будто их подвергли обжигу в печи. В траве и зарослях крапивы беспрестанно прыгали сверчки. Их тельца производят ложное впечатление. Черные, толстые и блестящие, они кажутся склизкими, но я знала, что они сухие и легкие, как бумажные журавлики.

Дарлин не плакала. Не разговаривала с мертвыми. Она даже цветы родителям не купила, хотя на многих других могилах лежали свежие букеты. Стояла с суровым лицом, вытянувшись в струнку, каждой частичкой своего существа сообщая, что испытывает дискомфорт. Словно отсчитывала про себя минимальное количество секунд для достойного выражения скорби. Хотя за ней никто не наблюдал.

Надгробный камень на могиле наших родителей представлял собой мраморную плиту, на которой витиеватым курсивом было выгравировано: «Дорогой жене и матери. Любимому мужу и отцу». Моя мама умерла во время родов, папа погиб, когда мне было шесть лет. Меня растили Дарлин и – в течение недолгого, но прекрасного времени – Такер. Слова «мама» и «папа» я никогда не употребляла, в отличие от моих школьных друзей – нормальных детей.

Я встряхнулась. Обычно я стараюсь не жалеть себя. Достаточно того, что меня жалеет весь город. Если я вдруг начинала роптать на судьбу, мне хватало одного взгляда на Дарлин, чтобы жалость к себе как рукой сняло. Сестре приходилось гораздо тяжелее, чем мне.

Когда налетел торнадо, Дарлин было восемнадцать лет. Она оканчивала школу, училась в выпускном классе. Была полна энтузиазма и надежд на блестящее будущее. Ее только что зачислили в Оклахомский университет. На стене в своей комнате она повесила карту студгородка и кнопками отметила места, которые хотела посетить. Она часто распевала студенческий гимн: «Мы – оклахомцы по рожденью и оклахомцами умрем». Дарлин скоро должна была уехать из Мерси, о чем она мечтала всю жизнь.

Конечно, я сама ничего этого не помнила. Знала по рассказам Джейн: у той сохранились яркие воспоминания о том, какая была Дарлин – наивная, воодушевленная. Я знала, какую куртку Дарлин собиралась купить себе для университета, знала про женское общество, в которое она надеялась вступить. Знала, что она готовила себя к карьере медика. Планировала стать медсестрой в отделении травматологии престижной больницы и вершить там великие дела, используя свой прагматичный ум, природное спокойствие и полученное в университете медицинское образование.

Теперь, в двадцать два года, Дарлин намертво застряла в Мерси. Единственная кормилица младших сестер – меня и Джейн, она тащила на своих плечах всю нашу семью. Всюду возила нас, помогала делать домашнее задание. Содержала в безупречной чистоте трейлер, в соцсетях оставляла вежливые комментарии на страничках своих друзей-студентов, чьи судьбы не были покалечены торнадо. Она трудилась в гастрономе, выполняя работу, которая была ниже ее достоинства во всех отношениях.

Я склонилась к надгробию на могиле родителей, ладонью счистила пыль, покрывавшую мрамор. Потом краем глаза заметила на некотором удалении какое-то движение. На краю кладбища стоял парень.

Я выпрямилась, глядя на него. Было в нем что-то интригующее. Во-первых, он пришел один. Держался особняком, не лез на глаза скорбящим. Гибкий, стройный, он напомнил мне Такера. Впрочем, мне многое напоминало о Такере.

– Смотри, – я показала на него пальцем.

Но Дарлин меня не слышала.

– Все, нам пора, – сказала она, взглянув на наручные часы.

Мы направились к нашему пикапу. Я обернулась, но парня среди деревьев не увидела. Игра света. Обман зрения. Призрак.

В ту ночь мне не спалось. В очередной раз мною овладело безудержное безрассудство, и я в одиночку вышла из трейлера. Прокралась мимо спящей на диване Дарлин, надела вьетнамки, сунула в карман фонарь. В ночи копошились насекомые, лениво дул ветерок, меняя направление с каждым порывом.

Идя по тропинке, я услышала шум. Этакий шуршащий треск, как бусинки стучат в рейнстике[3]. Я знала, что это за звук. На Юго-Западе все его знают. Я втянула в себя воздух и затаила дыхание. Медленно, осторожно стала прощупывать лучом землю вокруг себя, пока не увидела гремучую змею.

Свернувшись в клубок, она лежала под одним из кустов – слишком далеко от меня, чтобы напасть. Змея подняла голову, и я увидела, как танцует ее язык, обнюхивая воздух. Глаза у нее были будто из стекла, немигающие, как пуговки. Упругая шея, украшенная узором из завитушек, гипнотически изгибалась и рябила. Погремушка на хвосте мерцала.

Внезапно я ощутила необъяснимый прилив гордости. Стойкость и воинственность – вот главные качества всех существ, населяющих Оклахому. Здесь выживает сильнейший. Наши змеи ядовиты и умеют подавать предупреждающий сигнал. Наши насекомые способны противостоять хищникам и бороться с обезвоживанием. Наши птицы наделены когтями, телескопическим зрением и полыми костями. Обитатели дикой природы созданы для жизни в суровых условиях. Слабость и мягкость они утрачивали в процессе эволюции, под воздействием пыльных бурь, засух и торнадо. Природные катастрофы в Оклахоме столь же типичное явление, как и закаленное небо. Раки защищены панцирем сложной конструкции. Койоты пугливы, умны и неуловимы, как грезы. Лесные сурки роют глубокие норы, в которых прячутся от жары и ветра. Черепахи и лягушки ведут земноводное существование, то погружаясь в тепловатую воду, то выныривая на благоуханный воздух. Дикобразы носят свое оружие на спинах. Чернохвостые олени обладают молниеносными рефлексами. Аллигаторы глупы, но хорошо вооружены. Я завидовала им всем – их свирепой силе и острому чутью, их мощи и выносливости. Они были рождены, чтобы выживать.

Даже торнадо им был нипочем. На следующий день после того, как «Перст Божий» пронесся по Мерси и окрестностям, дикие животные, не затронутые ни скорбью, ни потрясением, спокойно возобновили свое привычное существование – охотились, кормились, спаривались. Пострадали только люди – ну и наш домашний скот, конечно же. Ленивые покорные твари, запертые в сараях и клетках. У них не было шансов выжить. Как и мой отец, наши коровы и лошади растворились без следа.

На моих глазах гремучая змея развернула свои кольца и, извиваясь в траве, заскользила прочь. Меня так и подмывало пойти за ней, посмотреть, где она облюбовала для себя дом. И опять я вспомнила Такера. Он говорил, что гремучие змеи эволюционировали миллионы лет, чтобы дать всем понять: «Оставьте нас в покое».

В этот момент произошло нечто поразительное. Стоя на тропинке, я вдруг почувствовала, как земля под ногами задрожала. Всколыхнулась. Двери трейлеров заскрипели на петлях, пожухлая листва на деревьях зашелестела. Словно Мерси сделал глубокий судорожный вздох.

Дрожь. Вибрация. На моей памяти такое было впервые. В Оклахоме землетрясения не случались. У меня мелькнула мысль, что это сделала гремучая змея – так сильно тряхнула хвостом, что взбудоражила весь мир. Я не знала, что и думать, а спросить было не у кого. В «Тенистых акрах», кроме меня, все спали. Застыв на месте, я ждала повторного толчка.

3

На следующее утро, когда я вышла из спальни, в гостиной работал телевизор. Была суббота. Джейн принимала душ. Купаясь, она фальшиво горланила песни, и ее грубоватый альт разносился по всему трейлеру. Небо заволокло тучами, и в окно струился тусклый свет. Дарлин, подобно колибри в саду, наворачивала круги по комнате, останавливаясь то у кофейника, то у раковины, то у холодильника. Вид у нее был одновременно потерянный и занятой. Казалось, она ходит туда-сюда, просто чтобы двигаться. Видимо, она и сама не сознавала, что мечется бесцельно. Так она обычно смотрела телевизор: мерила шагами гостиную, чувствуя себя стесненно на небольшом пространстве. Площадь нашего трейлера составляла всего около трехсот квадратных футов[4].

Я забралась на стул и взяла пачку хлопьев. На экране вещал телерепортер, стоявший на фоне знакомой местности. Я узнала серое здание «Джолли косметикс», обосновавшейся в двадцати милях от Мерси. Ветер ерошил рыжевато-каштановые волосы мужчины, о чем-то с серьезным видом рассказывавшего перед офисом компании. Телевизор орал так громко, что заглушал пение птиц на улице.

– Уму непостижимо, – проговорила Дарлин.

Она показала на экран, на заголовок «ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ», резко выделявшееся на красном фоне. Я стала прислушиваться к словам репортера. Признаться, я еще не совсем отошла от впечатлений вчерашнего дня – поездка на кладбище, ночная прогулка, – а телерепортер то и дело употреблял выражения, смысла которых я не понимала.

Умышленная порча имущества…

Изготовление, хранение и перевозка взрывного устройства…

– А что случилось? – полюбопытствовала я.

– Катастрофа! – Дарлин сжала руку в кулак.

Из ванной в облаке пара выплыла Джейн с тюрбаном из розового полотенца на голове. Она на секунду остановилась у стола и взяла с тарелки Дарлин кусочек поджаренного хлеба.

– Кто-то выпустил на волю всех животных, – сообщила Дарлин. – Надо же, я и не знала, что на фабрике есть животные. Видимо, их использовали для опытов.

На экране замелькали фотографии. Распахнутая клетка. Несколько белых крыс. Разбитое стекло. Гончая, убегающая за угол.

– Взрыв на фабрике, – объяснила Дарлин.

– На нашей фабрике? – изумилась Джейн. – На «Джолли»?

– Да. Этой ночью. Какой-то придурок дождался, пока фабрику покинут все рабочие. Остались только уборщик и охранник. И этот чокнутый – подозреваемый – выгнал из клеток всех животных и привел в действие какое-то взрывное устройство.

Я вспомнила, как ночью у меня под ногами задрожала земля. Выходит, это я взрыв почувствовала?

Телерепортер, снова появившись на экране, что-то быстро говорил, нахмурив брови. По-видимому, здание фабрики сильно пострадало.

Затем показали красную лужу, забрызганную красным облицовочную плитку, измазанный красным осколок стекла. Меня затошнило. Репортер принялся рассуждать о том, откуда взялась кровь. Никто из рабочих не пострадал. Возможно, взрывом задело кого-то из животных. А может, и сам злоумышленник был ранен.

– И это все на «Джолли косметикс», – недоуменно произнесла Джейн. – Бред какой-то.

Следующие несколько часов я провела в пути. Так бывало каждую субботу. Джейн нужно было ехать на тренировку по футболу, а Дарлин никогда не брала отгулы по выходным. Как правило, она соглашалась на любые смены, что ей предлагали. Мы выехали из «Тенистых акров». Я сидела в кузове папиного пикапа. Джейн по праву старшей сестры заняла пассажирское кресло. Дарлин молча вела машину. Со своего места я видела только конский хвостик сестры и иногда ловила быстрый взгляд в зеркале заднего обзора. Джейн развалилась в кресле, задрала ноги на приборную панель и большими пальцами обеих рук что-то набирала на клавиатуре телефона. Ну а я кренилась и подпрыгивала на каждой рытвине, на каждом камне. Ремни безопасности в задней части пикапа отсутствовали, приходилось держаться за борт и прижиматься к изгибу колесной ниши. По радио звучала песня в стиле «кантри», но я различала только мелодию – слова тонули в громыхании колес. Пикап подпрыгнул на очередном ухабе, так что у меня клацнули зубы. Мы проехали мимо АЗС у единственного в городе мотеля.

Городок Мерси был предельно рациональным – во всем. В нем было только то, что требовалось для жизни в Оклахоме, – не больше и не меньше. Универмаг и супермаркет. Три школы по возрастам – начальная, средняя и старшая; на все три школы – один директор. Полицейский участок; пожарное депо с одной старенькой пожарной машиной; кинотеатр, в котором показывали один фильм в неделю – обычно спустя несколько месяцев после выхода на экраны. На главной улице – два ресторана и хозяйственный магазин. В некоторых районах улицы были заасфальтированы, но оставались также грунтовые дороги и неухоженные газоны; дома скрывались за кустами ежевики. На окраинах Мерси простирались сельхозугодья. Обширные поля с ощетинившейся кукурузой и пахучей соей. Некоторые земли оставались под паром, на свободных пасся скот. Наш трейлерный поселок «Тенистые акры» прятался на западной окраине, будто постыдное зрелище.

Табличка в окне мелькнувшей цветочной лавки напомнила о том, что грядет День матери. Меня охватило привычное чувство неловкости. В школе мы делали открытки, украшая их блестками и забавными картинками. Свою я собиралась выбросить, как только мисс Уотсон отвернется.

Мама покинула этот мир через час после моего рождения. А ведь беды ничто не предвещало. Беременность протекала благополучно, схватки и роды прошли нормально. Отец держал меня – липкий орущий комочек – на руках, а акушерка, склонившись над мамой, ощупывала ее живот. Вдруг из мамы хлынул фонтан крови, и через несколько минут она скончалась. Геморрагический шок. У мамы была редкая группа крови, и в больнице ее оказалось недостаточно для переливания. На первых фотографиях со мной – помертвевший от ужаса папа, Джейн с опухшими от слез глазами, Такер с пепельно-бледным лицом.

Дарлин, не будучи особо деликатной, периодически излагала мне подробности маминой смерти, и всегда невозмутимым тоном.

По моей просьбе. Вероятно, я надеялась, что в очередной раз сестра поведает эту историю как-то по-другому, и выяснится, что это вовсе не я невольно стала причиной маминой смерти. Похоже, Дарлин это понимала. Ее голос немного смягчался, и в завершение рассказа она всегда говорила: «И в том, что случилось, твоей вины нет».

Вообще, о маме я знала очень мало. По сути, только обстоятельства ее смерти. Это были конкретные факты. Я задавала четкий вопрос и получала четкий ответ. Менее определенные детали и особенности маминой жизни трудно было облечь в слова. Судя по фотографиям, она была полноватой, в одежде предпочитала неяркие цвета. Дарлин унаследовала ее брови, Такер – рот. Что до фигуры, можно ожидать, что Джейн, имеющая крепкое телосложение, обретет примерно такие же формы, когда станет взрослой.

А вот что от мамы досталось мне – это я затрудняюсь сказать.

Мне было известно, что наша семья начала приобретать домашний скот именно по маминой инициативе. Когда Дарлин была маленькая, мама купила у кого-то клетку для домашней птицы и стайку жизнерадостных кур с оперением пыльного цвета, из-под которых по утрам она собирала теплые коричневые яйца. Когда мама была беременна Такером, она наняла соседского парня построить загон для коровы, которую решила купить. Потом в загоне появилась вторая корова, потом еще две, а потом собралось целое стадо симпатичных коров. Каждые несколько лет живности у нас прибавлялось. Загоны строились бессистемно, имели разные формы и разные ограждения, отчего на ферме царил этакий уютный беспорядок. Вскоре после рождения Джейн мама спасла упитанного жеребца серой масти, которого коннозаводчик собирался продать на скотобойню. Она дала жеребцу кличку Моджо, каждый день приходила к нему и показывала Дарлин и Такеру, как чистить шерсть и копыта.

Вышло так, что этот жеребец пережил маму. После ее смерти Моджо очень печалился и оправился от горя только тогда, когда папа привел ему кобылу.

Мы с Дарлин высадили Джейн у футбольного поля, дождались, когда она вольется в группу девчонок в такой же форме, как у нее. Затем зашли в аптеку, а после остановились у библиотеки. Наконец сестра въехала на стоянку супермаркета, припарковала пикап на обычном месте и немного посидела молча, склонив голову. Я ее не дергала. Ждала. Вскоре она вздохнула и выбралась из машины. Я накинула на плечи рюкзак и поплелась за ней.

За два с половиной года Дарлин сделала неплохую карьеру в супермаркете. Недавно ее назначили заместителем директора и немного увеличили ей зарплату. Выше она подняться не могла: директором был сын владельца супермаркета, имевший свой кабинет с письменным столом, хотя магазином в основном управляла Дарлин. Она наизусть знала коды всех товаров и могла выполнить любую работу в торговом зале: подмести пол, закрепить ценники на полках, разложить покупки в пакеты. Сегодня ей поручили провести инвентаризацию на складе, а я должна была ее ждать. У меня с собой была стопка библиотечных книг в хрустящих пластиковых обложках. Сев у стены, я стала читать про динозавров под трескотню кассового аппарата.

В конце смены Дарлин подозвала меня к столу в глубине магазина. По договоренности с шефом она имела право брать себе любые продукты из тех, что шли на выброс. Мы стали перебирать пакеты с молоком и консервы с истекшим сроком годности, фрукты и овощи нетоварного вида. Были еще червивые яблоки, проросший картофель, попалась упаковка с частично разбитыми яйцами. Всего набралось несколько пакетов. Мой рацион питания в основном состоял из продуктов, которые другие выбрасывают на помойку.

Когда мы шли к пикапу, нас остановил, опираясь на трость, мистер Картер, пожилой мужчина с копной вьющихся седых волос; кудри его, казалось, жили сами по себе: обвивались вокруг черепа, словно щупальца актинии. Конечно же, я все знала о мистере Картере. Мерси – городок небольшой, здесь все всё знают обо всех. Мистер Картер заведовал аптекой, пока не вышел на пенсию несколько лет назад.

– Дарлин Макклауд! – воскликнул он. – Неужели это ты?! Надо же, как выросла.

Сдержанно улыбнувшись, Дарлин позволила старику приобнять себя, но пакеты с провизией на землю не поставила – видимо, не хотела обнимать его в ответ. Дарлин не любит, когда к ней прикасаются.

– Как поживаете, сэр? – спросила она, поспешно отступая.

– Не жалуюсь. А это у нас кто? – Мистер Картер скосил взгляд на меня, потом в притворном изумлении попятился, схватившись за сердце. – Неужели малышка Кора? В прошлый раз, когда я тебя видел, ты под стол пешком ходила!

– Да, – смущенно проронила я.

– Как же ты на маму свою похожа, – добавил он. – Я ведь хорошо ее помню. Как жаль, что ее нет с нами! У тебя кудрявые волосы, как у нее, правда?

– Да, сэр, – прошептала я.

Мистер Картер резко повернулся к Дарлин и ткнул в нее пальцем. Рот его приоткрылся, обнажая два ряда зубных протезов.

– Я тебя не осуждаю, – сказал он. – Хочу, чтоб ты это знала.

– Что, простите? – отозвалась она.

– Я знаю, что говорят люди, – продолжил он. – Но ты поступила так, как должна была поступить. Я считаю, тебе стыдиться нечего.

Дарлин подтолкнула меня к пикапу и, пресекая попытку старика еще раз обнять ее, отступила от него на шаг и помахала ему на прощанье.

– Старый хрыч, – пробурчала сестра, трогая машину с места.

Я прислонилась лбом к стеклу, наблюдая, как за окном мелькают дома, отделанные белой штукатуркой. Яркое солнце обесцвечивало все вокруг до бледно-желтого и кремового оттенков.

Вечер выдался безветренный. Мы валялись на диване, как щенята. В новостях по-прежнему обсуждали взрыв на косметической фабрике, но Дарлин настояла, чтобы мы включили какой-нибудь другой канал. К нам этот взрыв не имеет отношения, объяснила сестра, а если все это смотреть, кошмары начнут сниться. В конце концов мы выбрали какое-то реалити-шоу. В углу гостиной тарахтела наша крохотная стиральная машина с сушилкой – куб цвета инея. У нее, видимо, был разбалансирован барабан, и на максимальных оборотах каждого цикла машина зычно рычала, заглушая телевизор; иногда от ее громыхания трясся весь трейлер. На новую стиральную машину денег у нас не было, и Дарлин жила в постоянном страхе, что наша малютка сломается и тогда придется ездить в прачечную самообслуживания.

Через какое-то время Джейн ушла спать. Дарлин уже спала, сцепив руки на животе. Дыхание у нее было ровное и глубокое. Очки она сняла, и без них лицо ее выглядело моложе.

Я оставалась там, где была, думая о мистере Картере. «Я тебя не осуждаю», – сказал он. Я поняла, о чем он говорил.

После торнадо на Мерси, словно стая саранчи, налетели телерепортеры и журналисты. Они фотографировали разрушенные дома, беседовали с осунувшимися людьми, оставшимися без крова. В целом город отреагировал на нашествие СМИ с холодной вежливостью – кто-то ответил на пару вопросов, кто-то неохотно разрешил себя щелкнуть. Никаких личных подробностей. Жители сомкнули ряды, присматривая друг за другом.

Все, кроме Дарлин. Не знаю, как это вышло (мне было всего шесть лет, и я к тому же переживала психологическую травму), но мы, в отличие от всех остальных, охотно общались с прессой. Помню, как я в своем лучшем платье сидела с сестрами перед камерой на диване. Помню, как мы по очереди что-то говорили в микрофон. Такера с нами не было – тогда я не понимала почему. Кто-то вручил мне фотографию отца, попросил держать ее повыше и смотреть в камеру. Какая-то женщина со свирепым лицом нанесла мне макияж, впервые в жизни. От юпитеров исходил жар, руки у меня дрожали, и я ужасно обрадовалась, когда съемка закончилась.

И это было не единственное наше интервью. Мы давали их довольно часто. Не помню, что появилось раньше – статьи в газетах, телерепортаж или журнал с нашими фотографиями на обложке. Мы оказались в центре общественного внимания: четверо сирот, оставшихся без крова и без средств к существованию – трогательное зрелище. Поступало огромное число запросов на новые репортажи, и Дарлин всегда отвечала согласием, если за это платили деньги.

На какое-то время семья Макклауд стала лицом случившейся трагедии. Помнится, я сидела на коленях у Дарлин, а оператор велел мне не улыбаться. В память врезался заголовок одной статьи: «Самая горемычная семья в Мерси». Ниже была помещена фотография, на которой сидим мы трое – Дарлин, Джейн и я, – растерянные, жалкие, как бездомные котята.

Было во всем этом что-то постыдное. После того как телерепортеры и журналисты перестали приезжать и звонить, мы поняли, что обитатели Мерси наше поведение не одобрили. Я привыкла к тому, как жители городка смотрят на меня – до сих пор. С приторной жалостью. С некоторой брезгливостью. Похлопывают меня по руке. Специально подходят к кассе, чтобы заплатить за меня, когда я покупаю товары для школы в долларовом магазинчике. Дарлин приветствовали чопорно, словно не были с ней знакомы. Торнадо мы пережили вместе, но теперь от нас все отвернулись. Дарлин продала трагическую историю нашей семьи, а вместе с ней и всех нас. И это пятно позора лежало на нас по сей день.

В ту пору Такер очень злился. При приближении репортеров мгновенно отворачивался. Ни в какую не желал фотографироваться. Жаль, что нельзя у него спросить, почему он так себя вел, да и вообще у меня к нему много вопросов, но, разумеется, задать их ему я не могу. Вскоре после трагедии брат сбежал от нас. А я надеялась, что, может, хотя бы он знает, как нам перестать быть самой горемычной семьей в Мерси. Это определение пристало к нам, как клеймо.

4

В понедельник я пошла в начальную школу Мерси в последний раз. Правда, сама я этого, конечно, еще не знала. Не знала, что скоро исчезну.

Утро выдалось неудачным. Еще до рассвета меня разбудила соседская собака. Красавчик был дружелюбный пес, на привязи его никогда не держали, он спокойно разгуливал по трейлерному поселку, спал под машинами, выпрашивал объедки. Я и сама нередко подкармливала его, когда никто не видел. А теперь он то и дело заходился лаем, от которого я проснулась.

Я села в кровати. Джейн даже не шелохнулась, спала как спала, ей любой шум был нипочем. Отодвинув занавеску, я увидела, что солнце еще не взошло. Красавчик казался тенью на фоне дымчатого пейзажа, белые пятна на его спине светились во мгле. Пес стоял на краю оврага и лаял, глядя вниз.

За стеной раздался голос Дарлин:

– Черт бы побрал этого пса!

Я выскользнула из постели. В гостиной моя сестра, копошась в темноте, натягивала толстовку и резиновые сапоги – первую попавшуюся пару обуви. Она ринулась к выходу, в гневе даже не заметив меня.

Приятно было босыми ногами ступать по влажной от росы траве. Воздух полнился пением первых летних цикад. Прищурившись, я взглянула на небо, и меня поразил плавный переход цвета от голубовато-синего на востоке до черного на западе. В вышине еще мерцали несколько звездочек. Дарлин впереди меня шла быстрым решительным шагом. Она резко наклонилась к Красавчику, а тот – сгусток напрягшихся мускулов – все лаял и лаял, в тревоге задрав хвост.

– Мы уже поняли, – рявкнула на него Дарлин. – Ты что-то услышал в овраге. Да, там, наверное, какой-то зверь. Да уймись же ты! Пойдем я отведу тебя домой.

Она взяла пса за ошейник. Красавчик стал лапами упираться в землю, пытаясь найти точку опоры. Я наблюдала, как они идут по дороге. Их силуэты клонились в противоположные стороны.

Я подошла к краю оврага. Передо мной земля круто уходила вниз, кусты и заросли куманики на склоне переплетались в паутину веток, в которых застревала темнота. Я не животное – не могла услышать то, что слышал Красавчик, не могла почуять то, что учуял он. Что же все-таки пряталось в тенях оврага?

За завтраком я была не в духе. Дарлин принимала душ. Работал телевизор. На стене плясали радужные отблески кристаллов, которые развесила на окнах Джейн. Она считала, что это красиво, а меня раздражало, что весь трейлер переливается световыми бликами.

Джейн, что-то ворча про себя, опустилась на стул рядом со мной. Она держала в руках мобильник и, судя по выражению ее лица, писала сообщения мальчишкам. Я в задумчивости наблюдала за ней. В нашей семье не было красивых женщин. Все мы были широкоплечие, с угловатыми чертами лица: большой выпуклый лоб, упрямый подбородок. Это нам досталось по наследству от мамы, если судить по фотографиям, которые я видела. Сама я была тощим ребенком, и тело мое украшали отметины, свидетельствовавшие о том, что я росла в сельском районе Оклахомы: голени в царапинах, следы от укусов клещей, шрамы от падения с деревьев. Я даже не могла похвастаться собственным стилем, поскольку ходила в обносках с чужого плеча. Джейн отличали выпирающие передние зубы и большой нос, но, как ни странно, ее это не портило: она производила впечатление миловидной девочки. Спокойная, уравновешенная, с отсутствующим взглядом, казалось, она постоянно думает о чем-то бесконечно далеком. Я завидовала ее умению отвлекаться от реальности, в мыслях переноситься в другие края.

Джейн прибавила громкость телевизора. На экране появилась ведущая выпуска новостей – блондинка с идеально уложенными волосами и яркой помадой на губах. Читая сообщения, она активно жестикулировала, сверкая полированными ногтями. У нее за спиной на экране возник схематический рисунок взрывного устройства, заложенного в трубу. Насколько я поняла, на вид это действительно был кусок трубы, заполненный взрывчаткой, с детонатором.

Сообщалось, что полиция получила результаты экспертизы, которые показали, что кровь, обнаруженная на месте преступления, принадлежала человеку, а не животному. По итогам хромосомного анализа, предполагаемым преступником был конечно же мужчина. У него оказалась редкая группа крови, какой не было ни у кого из работников фабрики. Получалось, что это кровь преступника. Полицейские не знали, сколь серьезно тот пострадал. Возможно, он находился в бегах и нуждался в экстренной помощи. Фоторобот подозреваемого обещали показать в ближайшее время. Сейчас же проводился анализ его ДНК.

Очевидно, преступник сделал взрывное устройство из подручных хозяйственных материалов. Из обычных компонентов – трубы, пороха и нитки – он создал опасное оружие. Хорошо хоть, что не пострадали ни в чем не повинные люди, подумала я. Животные при взрыве не погибли, но, выпущенные на волю, они оказались в условиях дикой природы, где сами о себе позаботиться не могли. Семь гончих, тринадцать кроликов, тридцать две белые крысы и один шимпанзе стали жертвами нежеланной свободы. Жителей предупредили о возможности их появления в жилых районах. Они не могли выжить без посторонней помощи.

Дарлин высадила меня у школы. Мы приехали с опозданием на несколько минут. Я устало поднялась по широкой каменной лестнице, толкнула входную дверь и увидела полный вестибюль встревоженных лиц. Школьники, толкая друг друга, расходились по классам. Одна девочка неподвижно стояла у своего шкафчика с поднятой рукой, как будто хотела что-то достать с верхней полки, а потом передумала. Вся начальная школа Мерси пребывала в поганом настроении.

О причине я догадалась. Торнадо нередко называли «деянием Господа», а по-моему, Господь тут ни при чем. Члены моей семьи церковь не посещали, но религиозность – вездесущая, как летняя жара, – пропитала все сферы жизни в Оклахоме, и я волей-неволей усвоила ее основные понятия. Я знала, что Бог – это олицетворение порядка и безопасности, рай для праведников и ад для грешников. Но к торнадо все это не имело отношения. Стихия нанесла удар без предупреждения, вне всякой логики и системы. Торнадо не сразил нечестивцев, пощадив добродетельных граждан. Торнадо – это просто ветер, атмосферный вихрь, который уничтожает все без разбору.

До сих пор район, в котором воронкообразное облако коснулось земли, оставался страшным памятником взбесившейся стихии. В свое время там проводились работы по ликвидации последствий катастрофы: бульдозеры сгребли в кучи строительный мусор, расчистили дороги. Но потом обнаружили первую бочку с токсичными отходами. Огромную – емкостью в пятьдесят пять галлонов. Черного цвета. С логотипом «Джолли косметикс». Бочка была повреждена, из нее что-то вытекало. Намокшая земля под ней источала ядовитое зловоние.

Бригада по разбору завалов сразу же прекратила работу. Стихия сотворила одновременно чудо и кошмар: воронка торнадо обошла стороной косметическую фабрику, но с ревом пронеслась по дальней автостоянке к востоку от нее, где хранились бочки с опасными химреагентами, ожидавшие вывоза и утилизации. Вихрь поднял и расшвырял по округе больше дюжины двухсоткилограммовых бочек, обстреляв ими, словно пулями, весь район, где жила моя семья. Они разбились в канавах, в руслах рек. Яд попал в грунтовые воды. Погибли растения. Воздух наполнился едким смрадом.

Это ознаменовало гибель нашего района. Теперь уже ездить через него в другие части города неопасно. Но наш дом и хозяйственные постройки никогда не будут восстановлены. Жители забрали все, что удалось спасти, и разъехались кто куда. Местное правительство оказалось в затруднительном положении, столкнувшись с необходимостью соблюдать требования природоохранного законодательства при отсутствии финансовых средств. Время от времени проводились общие собрания представителей органов власти и населения, но они ни к чему не привели. А старый загрязненный район – заброшенный и необитаемый – оставался где-то на задворках всеобщего внимания, словно коллективное бессознательное жителей Мерси. Мы все знали, что он существует, никуда не делся, но мы не ездили через него без крайней необходимости. По возможности старались его объезжать.

Я не винила «Джолли косметикс» за то, что ее химреагенты загрязнили наш город. И никто ее не обвинял. Компания обеспечивала хранение опасных отходов в соответствии с действующими требованиями. Но налетел торнадо и посеял хаос. Причиной катастрофы стали действия людей, но не их намерения. Они не допустили ошибки, не стремились нанести ущерб. Просто случилось несчастье.

И вот теперь какой-то придурок устроил взрыв. Еще одна катастрофа, но не из разряда неизбежных. Это уже было слишком. Для всех. Моему разумению не поддавалось, как можно умышленно причинить вред. Одно дело торнадо, но злостное применение насилия – это совсем другое. Кто-то специально выбрал в качестве жертвы наш тоскливый городок. Мерси не купался в богатстве и до торнадо. А сегодня, три года спустя, население кое-как перебивалось благодаря продовольственным талонам, чекам на оплату социальных нужд и собственному упорству. Способность населения терпеть невзгоды была на исходе. Мне вспомнились слова Такера: удача – не дама, удача – подлый пьяница, который не отдает себе отчета – бьет и бьет, не соображая, что пора бы уже остановиться.

Во время школьных занятий кое-кто из учеников не выдержал, сломался. Один мальчик разревелся прямо на уроке, когда учитель рассказывал про образование облаков: его отец работал на косметической фабрике и мог погибнуть при взрыве. Несколько детей обратились в медпункт с жалобами на боль в животе. Люди стали шептаться об опасности лишиться работы, о возможных задержках зарплаты. Говорили, что фабрику надолго закроют. Раньше такого не случалось. На следующий день после торнадо фабрика работала. Стихия ее не задела; ураган разнес по округе отходы, но сама фабрика не пострадала. Предприятие избежало удара стихии, и вот три года спустя подверглось нападению человека.

В обеденный перерыв в столовой произошла драка. Я осторожно глодала свой бутерброд, стараясь не кусать его там, где была плесень, как вдруг над моей головой просвистела банка с газировкой. Школьники стали подниматься из-за столов, двигаясь как в кадрах замедленной съемки. Посреди столовой яростно дрались два мальчика. Работницы столовой выбежали из-за прилавка и разняли их.

Позднее я узнала, что одну девочку постарше, пятиклассницу, учительница на руках отнесла в медпункт, а та все время кричала, что на Мерси лежит проклятие. Мои одноклассники перешептывались об этом, передавали друг другу записки. Сидя за партой, я тоже об этом размышляла. В принципе, для такого мнения основания имелись. Последний час школьных занятий я думала о том, какие злые чары околдовали наш бедный иссушенный городок.

Сквозь жалюзи пробивались лучи солнца, испещряя класс золотистыми полосками. Учительница что-то бубнила под скрип пишущих карандашей и тиканье часов. Но я ее не слушала. Снова думала о Такере. Он не выходил у меня из головы.

Я вспомнила запах плесени в нашем убежище под домом, стук дождя. Вспомнила, как Такер с Дарлин вместе пытались открыть дверь. Снаружи ее завалило мебелью и кирпичами, так что нам не сразу удалось выбраться. Я вспомнила, как Джейн стиснула мою руку, когда мы вышли из бункера и оказались на развалинах нашего дома. Вспомнила, как я изумленно заморгала, ослепленная небом, которого из подвала, конечно же, не должно быть видно.

Какое-то время мы так и жили – четверо детей против всего мира. Все вместе мы встретились с социальным работником. Мы всегда держались рядом, старались не отходить далеко друг от друга, постоянно прикасались друг к другу. Дарлин продевала палец в петельку на спине моей рубашки, Такер склонял голову на ее плечо. Когда кому-либо из нас нужно было в туалет, мы шли все, Такер ждал нас за дверью. Все вокруг виделось как бы на расстоянии – нечетко и даже иллюзорно. Словно опустилась полупрозрачная занавеска, затуманивавшая и отдалявшая от нас остальной мир. Лишь сестры и брат в моем восприятии не утратили четкости. Порой мне казалось, что я не просто вижу их, а чувствую, словно у меня появилось инфракрасное зрение, как у змеи. На фоне серого унылого окружающего пейзажа, только мои родные светились ярким светом.

Две недели мы кочевали, перемещаясь из одного здания в другое: ночевали то на почте, то в муниципалитете, то в чьей-то гостиной. Мы мерзли, спали на полу – без подушек, в чужих спальных мешках – в окружении наших бывших соседей. Еды всегда не хватало, и мы перебивались бутербродами из торговых автоматов и соками из пачек. Душа тоже нигде не было. Эта неустроенность меня не очень раздражала, такая жизнь чем-то напоминала походный лагерь. Но меня нервировало ожидание. Нервировало безделье. Не устраивало то, что мои сестры вели себя, как выжившие герои в фильмах про зомби. Джейн все время спала. А у Дарлин был такой вид, словно ее только что отхлестали по щекам.

Состояние Такера было не лучше. Просто стресс проявлялся у него по-другому. Он был как огненный шар. Неугомонно ходил взад-вперед. Постоянно дразнил меня: «Не догонишь», а потом удирал со всех ног. Он украдкой выскальзывал на улицу, чтобы покурить тайком от Дарлин. Казалось, брат вообще не спал. Помню, как-то я проснулась в незнакомом вестибюле, где мы ночевали вместе с другими бездомными, которых, как и нас, лишил крова торнадо. В темноте слышалось только тихое сопение спящих. Дарлин спала, прижавшись ко мне, Джейн – по другую сторону от нее. Мрак рассеивало лишь красное свечение таблички «Выход». Мой взгляд упал на брата, стоявшего у стены. Спина прямая, руки запущены в волосы, в лице – благоговение и ужас. Он был как каменное изваяние, словно внезапно на него снизошло озарение.

Но в целом Такер, казалось, был такой, как всегда. Именно он впервые завел меня в трейлер номер 43. Потом притащил откуда-то матрас, на котором мы с Джейн спим до сих пор. Первым опробовал нашу новую духовку, разогрев в ней замороженную пиццу. Он пел мне на ночь песни, делая вид, что аккомпанирует себе на гитаре. Показывал фокусы, чтобы меня развеселить – притворялся, что якобы гнет ложки и достает у меня из уха монетку. Именно Такер как-то раз ночью повел меня смотреть чужих лошадей на далеком поле.

Мне не очень запомнились подробности того вечера, когда брат сбежал. Началось все со ссоры между ним и Дарлин. Я лежала в постели, рядом с Джейн, но та, конечно, уже спала. За стенкой кто-то из них грохнул кулаком по столу. Я слышала почти все, что они кричали, но ничего не понимала. Не могла взять в толк, из-за чего они ссорятся. Оба гневались, бросая друг другу непонятные обвинения, произносили какие-то длинные слова, внезапно перескакивали с темы на тему, перебивали друг друга. Как будто они говорили на неизвестном мне языке. Я затаила дыхание в темноте, теребя край простыни. Молилась о том, чтобы Дарлин овладела собой, а Такер уступил, чтобы оба постепенно остыли.

Но вместо этого я услышала, как с грохотом захлопнулась дверь. За стенкой Дарлин тихо всхлипнула. Скрип шагов на гравийной дорожке.

И все. Такер нас покинул.

5

Жара была такая, что, казалось, воздух спекается в пастообразную массу. Стоявшие в ряд трейлеры почти не отбрасывали тени. Высоко в синем небе кружили два грифа. Я пребывала в предвкушении: несколько часов наш трейлер будет полностью в моем распоряжении. У Джейн семинар, потом – тренировка; они с Дарлин вернутся поздно вечером. Вокруг стрекотали яркие, как изумруды, кузнечики со сверкавшими на солнце крыльями. С каждым днем трава становилась выше, насекомые – крупнее.

Возле нашего трейлера я остановилась. Почувствовала что-то неладное. Дверь была приоткрыта, чем-то измазана. Я в недоумении уставилась на пятно, пытаясь сообразить, что это может быть. Должно быть, краска. Большое неровное малиновое пятно. Присмотревшись, я увидела, что дверная ручка тоже испачкана красным.

Я стояла в нерешительности, чувствуя, как ремни рюкзака врезаются в плечи. Солнце нещадно палило. Я все еще мечтала о том, как проведу вторую половину дня: перекушу арахисовым маслом и солеными огурцами, побалдею в одиночестве час или два, посмотрю какие-нибудь мультики.

В приотворенную дверь я увидела знакомый линолеум, край дивана. Отступила на шаг и стала думать. Ведь надо что-то предпринять. Мне уже девять лет, у меня есть свой ключ от дома. Я шустрая, меня не так-то легко напугать. Обычно я возвращалась домой на школьном автобусе и сама отпирала дверь. Я знала, как действовать, если в трейлер постучится кто-то чужой. Знала, что делать, если засорится туалет. Или отключат электроэнергию. Я знала, где у нас огнетушитель.

Но такой ситуации я никогда не предвидела. Мозг кипел, но не соображал, толку никакого. Где-то каркнула ворона. Я бросила рюкзак на землю и, приставив ладонь ко лбу, окинула взглядом из конца в конец вереницу безучастных трейлеров. Никого.

Наклонившись к двери, понюхала. Кровь…

– Эй, кто здесь? – крикнула я.

Никто не откликнулся. Я распахнула дверь, стараясь не прикасаться к красному пятну. Изнутри донесся грохот, потом всплеск. В ванной полилась вода, застучали трубы. Шум смываемого унитаза – оглушительный, как львиный рык.

На линолеуме – кровь, отпечаток подошвы с узором. Длинный след по всему трейлеру. Но только одной ноги. Кровь свежая, еще не высохла, блестит. Спрятаться у нас особо негде. Трейлер представлял собой простой прямоугольник, на одном конце кухня, на другом – наша с Джейн спальня. В середине – ванная, вдоль нее проход, узенький, как кроличья нора. В гостиной было сумрачно, в воздухе мельтешили пылинки.

Внезапно дверь ванной с грохотом распахнулась. Ко мне вышел какой-то человек.

Одну руку он неловко держал на весу. Пальцы на ней были как-то странно вывернуты, сама ладонь напоминала кровавое месиво. От неожиданности я онемела. По запястью незваного гостя текла кровь. На рубашке проступали алые пятна.

Левая штанина джинсов была разорвана. Из-под лохмотьев ткани виднелась рана. Она выглядела столь ужасно, что я на миг впала в ступор. Никак не могла понять, что у меня перед глазами, и возникшее чувство нереальности происходящего подействовало на меня успокаивающе. Из голени был выдран кусок, словно медведь постарался. Кожу будто изрезали на лоскуты. На пол натекла лужа. Носок пропитался кровью. Ботинок тоже.

– Слава богу, – сказал он. – Помоги мне, пожалуйста.

Я закричала. Крик вырвался из моего нутра, словно вой сирены скорой. Казалось, столь объемный звук, высокий и пронзительный, просто не мог уместиться в моем теле.

– Убирайся! – визжала я. – Это мой дом! Убирайся!

– Успокойся, – сказал он.

– Смотри, что ты наделал! Весь пол залил кровью, а Дарлин его недавно мыла!

Незнакомец отступил назад, поднял здоровую руку, пытаясь меня утихомирить. Я тоже отступила на шаг, подальше от него. Вдохнула острый запах освежителя воздуха и невольно сжала руки в кулаки. И только теперь заметила, что его каштановые волосы завязаны в неряшливый конский хвостик, а на лице – густая золотистая бородка.

– Не знаю, насколько серьезны мои раны, – проговорил он. – Возможно, я умираю.

Я пристально посмотрела на него.

– Я так рад, что это ты, – сказал он. – Очень хотел, чтобы это оказалась ты.

Озадаченная, я окинула его растерянным взглядом еще раз. Высокий, долговязый, худой. Одна ладонь раздроблена, наверное, и не заживет. Пальцев на ней не хватало, а те, что остались, были не той длины. На месте мизинца и безымянного торчали кровоточащие обрубки. Синие джинсы пропитались грязью и кровью. Он стоял на правой ноге, левая, согнутая в колене, едва касалась пола. Рубашка пестрела красными загогулинами, похожими на иностранные буквы, но раны под ней, видимо, не было. Смуглое и в то же время бледное лицо. Широкий подбородок. Прямой нос. Наконец я встретила его взгляд.

Он пошатнулся, ухватился за стену, чтобы не упасть. И я с радостным криком бросилась к нему. Это же мой брат!

6

Такер сказал, что он голоден, и я сделала ему сэндвич. Он попросил воды, и я принесла ему стакан. Он стал с жадностью пить, проливая воду на подбородок. Я сделала ему еще один бутерброд. Снова и снова наполняла водой его стакан. Он ел и пил с ненасытностью дикаря, будто пищи и воды не видел несколько недель. Торопливо поглощая сэндвич, пачкал кровью хлеб, но все равно запихивал его в рот.

Он велел, чтобы я помогла ему раздеться. От него исходил смердящий запах – грязи, пота, нечистот и чего-то кислого, как от дохлых мышей, которых я иногда находила в ловушках, расставленных Дарлин в кухне. Одежда Такера затвердела от крови, и это создавало трудности. Ткань не поддавалась. Несколько пуговиц приклеились наглухо – вообще не расстегнуть. Раны были рваные, к таким лучше не прикасаться, но я плохо представляла, как стянуть с него рубашку и брюки, не задев поврежденные участки тела. В конце концов я взяла ножницы и срезала с брата одежду, как это делали врачи в телефильмах. Меня больше не тошнило и не трясло. Серьезность ситуации вынудила меня настроиться на прагматичный лад.

Такер велел промыть раны. Сказал, что я должна быть храброй и не отступать, даже если он будет кричать. Я повела его в ванную. Он шел впереди, я поддерживала его сзади, потому что в узком коридоре идти рядом мы не могли. Вместо ванны в трейлере имелась только душевая кабинка. С моей помощью Такер, теперь уже в одних трусах, залез в нее и грузно опустился на плитку. В глаза мне сразу бросилась его худоба – выпирающие ребра, бугорки позвонков на спине. Он прислонился щекой к стене и смежил веки.

Я научилась обрабатывать ссадины и порезы, но с подобными ранами имела дело впервые. Поразмыслив пару секунд, я взяла мыло Дарлин. Мыло было гипоаллергенное, без запаха, и я рассчитывала, что оно будет не так сильно щипать раны, как те средства для ухода за кожей, которыми пользовалась Джейн. Я капнула гель на ладонь, но потом замешкалась, не решаясь прикасаться к брату. Мне казалось, что он задремал, развалившись на кафеле.

– Давай, – произнес Такер, не открывая глаз.

Я включила душ. Он дернулся в сторону от брызг. Я намылила ладони и наклонилась к нему, приготовившись взяться за дело. На фоне облицовки неприятного цвета морской пены капли крови сверкали как неон. Я осторожно приподняла изуродованную ладонь Такера. У левого мизинца не хватало одной фаланги, у безымянного пальца – двух. Края ран почернели. Крови было немного, как будто ожог загерметизировал концы обрубков.

Другие пальцы, хоть и обескровленные, с содранной кожей, оказались целыми. Я отвернула лохмотья кожи на одном покалеченном пальце и намылила все мелкие расщелинки в ране. Такер взревел. От кожи на ладони вообще ничего не осталось – липкое кровавое мясо. Неуклюже сидя на корточках возле унитаза, я вытаскивала мелкие камешки из оголенных волокон мышцы. Потом намылила все до единой дырочки. В слив стекала кровавая пена. Через открытую дверцу кабинки на пол, на унитаз и на меня летели брызги воды.

Наконец я занялась ногой Такера. При более пристальном рассмотрении выяснилось, что раны на икре не столь ужасные. Длинные, но не глубокие. Я постаралась прочистить их как можно тщательнее. Направляя струю вдоль волокон мышцы, вымывала мыльную пену и песчинки. К тому времени, когда я закончила, Такер уже не морщился и не вскрикивал. Он был пугающе молчалив.

– Поднимайся, – сказала я.

Он не шелохнулся. Я встряхнула его за плечо.

– Вставай!

Такер шевельнулся, заморгал, глядя на меня.

Я повела его в комнату. Он еле-еле передвигал ноги, сильно наваливаясь на меня: я думала, что упаду под тяжестью его тела. В гостиной я помогла брату лечь на диван. Он был в полубесчувственном состоянии, периодически проваливался в забытье. На какое-то время затихал, дыхание его становилось ритмичным и глубоким, как у спящего, мышцы расслаблялись. А потом вдруг вздрагивал, морщился, открывая глаза, и давал мне указания. Из аптечки я принесла бинты и пластырь. Раны обработала дезинфицирующим средством, срок годности которого истек несколько лет назад. Наложила повязки как могла, неумело обмотав белыми бинтами его руку и голень, так что после моих манипуляций он стал похож на мумию.

Такер лежал с закрытыми глазами. В одних трусах. Почти голый. Я только теперь обратила на это внимание и с любопытством рассматривала его мужскую фигуру. Узкие бедра; плоская грудь; соски в пучке волосков, как клубника в саду; на ногах ни грамма лишнего жира. Мужчина, скроенный из углов и прямых линий.

Сквозь мокрую ткань белых трусов я видела контур его паховых волос и различала очертания гениталий – вялую свернутую змейку. Почти всю жизнь я жила среди женщин, Дарлин и Джейн видела во всех состояниях раздетости, но Такер был животное иного рода. Его мужская природа повергала в изумление.

– У Дарлин есть лекарства?

– Что? – спросила я, очнувшись от своих мыслей.

– Такие, что отпускают по рецепту?

– Вряд ли. Только от мигрени и болей в животе.

– Неси, что есть. – Он пожал плечами.

В аптечке я нашла несколько флаконов с болеутоляющими средствами, которые обычно мне брать не разрешали. Такер из каждого флакона вытряхнул в ладонь по горсти таблеток, пересчитывать не стал.

– Мне холодно, – сказал он.

На моих глазах его кожа покрылась пупырышками. Я кинулась к шкафу, стала рыться в вещах Дарлин. Достала старые спортивные штаны, утратившую форму выцветшую футболку и шерстяные носки. Как быть с обувью, я не знала: ботинки Такера пропитались кровью и были безнадежно испорчены, а ноги у него были большие, в кроссовки Дарлин он бы не влез.

Я вернулась в гостиную и помогла брату одеться. Такера сильно знобило, и мне приходилось крепко его держать, контролируя движения, подобно тому как мать управляется с новорожденным. Сквозь бинты на покалеченной руке уже проступила кровь.

– Я правда здесь, да? – спросил он.

– Да, – подтвердила я.

Когда брат оделся, я села рядом с ним на диван, но к нему не прикасалась. Впервые я почувствовала запах самого Такера – не вонь его ран, грязного тела и крови, а резкий пьянящий дух взрослеющего юноши, присущий только ему.

– Получилось? – спросил он.

Я не поняла, что он имеет в виду, но решила, что лучше его успокоить. Ответила:

– Да.

– Нормально получилось? Мне казалось, я все предусмотрел.

– У тебя здорово получилось.

Я обвела взглядом трейлер. У стены лежал окровавленный ворох изрезанной одежды Такера. Его раненая нога оставила на полу цепочку кровавых следов. Ванная была забрызгана кровью. Даже входная дверь была испачкана.

– Который час? – спросил Такер.

– Семь, – удивленно ответила я, глянув на цифры, светившиеся на микроволновке. Прошло всего несколько часов, а казалось, что целая вечность. Небо за окном было будто подернуто дымкой. Зависшее над горизонтом солнце наполняло трейлер каким-то плотным потусторонним светом.

– Время идет, – расстроенно произнес Такер. – Так, теперь ты должна всё убрать. Всё, слышишь? Наведи порядок. Сделай так, как было раньше.

Этого я никак не ожидала. Я рассчитывала на похвалу за свой героизм, а не на новые поручения. Но мне и в голову не пришло ослушаться брата. Пока он отдыхал, я отдраила ванную, грязные полотенца запихнула в стиральную машину, наполнив ее холодной водой, чтобы кровь отстиралась, а не запеклась на белье. Затем вымыла шваброй пол. Когда оттирала кровь с входной двери, держа в одной руке чистящий спрей, в другой – бумажные полотенца, мне казалось, что я стою на грани двух миров. У меня за спиной садилось солнце; обычно гладкое небо Юго-Запада усеивали овальные облака. В трейлере на диване лежал мой пропавший-объявившийся брат. Каждый раз, когда мой взгляд падал на Такера, я изумлялась тому, что снова вижу его – настоящего, во плоти, одновременно призрачного и живого, незнакомого и до боли привычного.

– Избавься от моей одежды, – велел он.

– Хорошо.

Такер приподнялся на локте, морщась от боли.

– Ее нужно уничтожить, – сказал он. – Может быть, закопать или… Сжечь сумеешь? Лучше всего сжечь.

Мне не полагалось играть с огнем, но иногда я экспериментировала. Умела зажечь спичку, знала, как долго можно держать палец над огнем, чтобы пламя его не опалило. На участке соседей с задней стороны трейлера стоял металлический мусорный контейнер. Мистер Авила как-то раз сказал мне, что сжигает в нем старые документы: «Это лучше, чем бумагорезка, если вдруг власти заявятся к тебе в дом». Они с женой были не очень дружелюбные люди, но я привыкла к их сварливости и не боялась заходить к ним на участок в случае крайней необходимости.

Я собрала одежду Такера – то, что от нее осталось, – и снова выскользнула на улицу. Начинало смеркаться, воздух наполнялся особым благоуханием, тени удлинялись. Ветер доносил стрекот цикад. Соседей видно не было. Авилы работали допоздна: она была официанткой, он – барменом, их смены всегда заканчивались глубокой ночью, и оба приходили в ярость, когда Джейн в субботу и воскресенье по утрам будила их ударами футбольного мяча о стенку нашего трейлера. Я запихнула вещи Такера в мусорный контейнер, принесла бутылку керосина, которую мистер Авила прятал в тайнике, зажгла спичку, и улики с шипением вспыхнули, обдав меня жаром слепящего огня.

С минуту я стояла в сумерках, с наслаждением внимая жужжанию насекомых, любуясь слабым мерцанием звезд. Дул прохладный ветер. Наступало лето, а лето в Оклахоме – это не шутка, но сейчас ветерок вздымал на моих плечах копну кудряшек.

Я ждала Дарлин. Ждала с того самого момента, как появился Такер. Неосознанно прислушивалась, надеясь, что вот-вот захрустит гравий под колесами машины, хлопнет дверца. С ней приедет Джейн, но присутствие Джейн сейчас не имело особого значения. Вот Дарлин сразу поймет, что нужно делать. С ее прибытием с меня будет снято бремя ответственности за врачевание ран брата, и я буду свободно радоваться его возвращению к нам.

Только я вошла в трейлер, Такер поднялся с дивана и заковылял ко мне. Он выглядел нелепо в одежде, которая была ему не по размеру. Лодыжки и частично живот были оголены, словно его растянули, как резиновую куклу.

– Ты что? – воскликнула я. – Не вставай.

– Надо.

– Скоро приедет Дарлин. Она позаботится о тебе.

– Нет, – яростно возразил он. – Дарлин ничего не должна знать. И все остальные тоже.

Такер дошел до двери и, тяжело дыша, навалился на косяк. Он возвышался надо мной, а я смотрела снизу вверх на его искаженное гримасой боли лицо.

– Помоги мне спуститься в овраг, – сказал Такер. – Я там поночую какое-то время.

– В овраге?

– Я уже две ночи сплю там. Не волнуйся, Кора. Пойдем.

Инстинктивно я вытянула в стороны руки, загораживая выход. Впервые меня охватила паника.

– Я не понимаю, что происходит, – сказала я. – Ты только что вернулся. Я так по тебе скучала. Дарлин должна тебя увидеть. Она обо всем позаботится, честное слово. Такер, ты тяжело ранен. Тебе нельзя уходить. Ты не можешь снова уйти.

Брат заключил в ладонь мой подбородок. От этого знакомого прикосновения меня пробрала дрожь. Таким ласковым жестом он всегда успокаивал, приободрял меня. С самого раннего детства. Я помнила его на подсознательном уровне.

– Я хочу видеть только тебя, – сказал он. – И больше никого.

– Но…

– Я никуда не денусь. Ты будешь знать, где я.

– Не уверена, – с сомнением произнесла я.

– Мы со всем разберемся. Только ты и я. – Такер улыбнулся. – Ну-ка, повтори.

– Ты и я.

– Вот и молодец. А теперь помоги мне выйти на улицу.

Я прижалась к нему. Здоровой рукой он вцепился в мое плечо, и вместе мы, пошатываясь, вывалились на улицу. Вечер был как парное молоко. Солнце закатилось, облака в вышине окрасили небо в размытые пастельные тона. Двигались мы как две половинки единого организма, разве что немного скособоченного и нескладного. Брат кряхтел и чертыхался. Стук его сердца эхом отдавался в моем ухе. В это время суток овраг выглядел грозным – пропасть, черная дыра. Мы с Такером продвигались черепашьим шагом. Щекой я чувствовала, как расширяется и опадает его грудная клетка. В полумгле «Тенистые акры» соответствовали своему названию – мозаика из шелка и сланца.

На краю глубокого оврага Такер опустился на землю. Скорее рухнул. Ноги под ним подкосились, с губ слетел стон. Короткая прогулка изнурила его. Я села рядом, нервно сцепила вместе ладони.

– Мне нужно, чтобы завтра ты не ходила в школу, осталась дома, – сказал Такер. – Сможешь это устроить?

– Наверное.

– Скажи Дарлин, что тебе нездоровится. Она оставит тебя здесь одну, так?

– Да.

– Отлично. Мы с тобой вместе проведем целый день. И заодно обдумаем, что и как.

Его лицо светилось любовью. Глаза были такие же карие, как у меня.

– Ты моя любимица, – сказал он.

Я не хотела, чтобы брат уходил. Он начал спускаться на дно оврага. Сидя, скользил по склону, здоровой рукой контролируя свой спуск. Глядя, как раскачивается его конский хвостик, как он тормозит ногами, я чувствовала, что из меня рвется крик. Такер меня не слышал. Он нырнул в пучину теней и растворился.

7

Спустя несколько минут домой вернулись сестры. Я сидела за столом, когда к трейлеру подъехала машина. Я выбежала на улицу и ринулась к Дарлин.

I Обняла сестру, лицом зарываясь ей в живот. Она сухо рассмеялась. Спросила:

– Что с тобой? Ты никогда меня не обнимала.

– Ты мне нравишься, – ответила я.

– Ты тоже мне нравишься, дикарка. – Она взъерошила мои волосы.

Я отстранилась от Дарлин и подняла глаза к ее лицу. И сразу поняла, что сестру опять мучает мигрень. Все признаки налицо: неестественная бледность, напряженный взгляд, опущенные плечи. У меня сжалось сердце. Этого следовало ожидать. У Дарлин были месячные, которые часто вызывали мигрень. У них с Джейн это происходило одновременно, и одна неделя в месяц всегда была особенно напряженной. От их раздраженности по трейлеру искры летали, как при столкновении воздушных потоков и разрядов статического электричества во время грозы. Иногда они ссорились, иногда вместе рыдали из-за каких-то щенков, которых показывали по телевизору. Мне тоже надо к этому готовиться. Через пару лет я составлю им компанию.

Джейн уже открывала дверь трейлера. Дарлин неторопливо вошла следом. Сбросила туфли, поставила сумку на стол.

– Сами поужинаете, ладно? – сказала она.

– Попкорн можно? – спросила я.

– Сегодня? Конечно.

Она сняла колготки, затем юбку, не выказывая присущей ей стыдливости. Настолько устала, что даже халат не стала надевать. Распустила конский хвостик. На ее темных волосах осталась вмятина от резинки. Джейн плюхнулась на диван прямо в своих пахучих наколенниках. Я топталась посреди комнаты с таким чувством, будто у меня в груди трепещут крылья.

Дарлин сняла очки и потерла виски.

– Я посплю немного на вашей кровати, – сказала она. – Разбудите, когда пойдете спать.

– Хорошо, – ответила Джейн, уткнувшись в свой телефона.

Дарлин исчезла в спальне. Выключила свет и закрыла дверь.

Уже тогда в глубине души я понимала: только что моя судьба была предопределена. Если б Дарлин в тот вечер была самой собой – наблюдательной, бдительной, – она непременно заметила бы, что в трейлере кто-то побывал. Обратила бы на меня свое внимание, пронизывая пристальным взглядом, таким же лучистым и беспощадным, как голая лампочка в комнате для допросов в полицейском участке. Она выпытала бы у меня правду – о Такере, обо всем. Она предотвратила бы то, что, я уже чувствовала, скоро произойдет.

А так я провела вечер на диване с Джейн, поедая попкорн из одной миски на двоих. Наливая себе содовую, переодеваясь в пижаму с рисунком из ракет, прислоняясь к плечу сестры, я постоянно вздрагивала, как молодой олень в лесу. У меня появился секрет. Прежде секретов у меня никогда не было. И теперь этот секрет вертелся у меня на кончике языка, заполонял все сознание, громоздился в моих пустых руках. Я не узнавала собственный голос. За окном в мусорном баке на участке четы Авила догорал костер, который я развела; вверх тянулась бледная струйка дыма.

Я окинула взглядом комнату. Фотографий Такера здесь не было. Все его снимки куда-то спрятали. Со свадебного фото в рамке на кухонном столе улыбались мама с папой. С фотографий на холодильнике улыбались мы с сестрами, позируя в школьных платьях или в обнимку друг с другом. Но о Такере ничто не напоминало. Чужой человек, войдя в трейлер номер 43, ни за что не догадается, что у нас есть брат.

Джейн переключила телик на канал, где шел детектив. Каждый раз, когда раздавались выстрелы, она поднимала глаза от дисплея своего телефона на экран побольше. Заявила, что мне этот фильм лучше не смотреть, в нем показывают слишком много насилия, но телевизор не выключила. За окном пели цикады – громко верещали, выводя ритмичную стрекочущую мелодию, от которой звенели нервы. Луна спряталась за облака. Где-то далеко завыл койот, но его умоляющий гортанный зов так и оставался без ответа.

Сидя на диване, я невольно задумалась о былом. Встреча с Такером пробудила во мне давние воспоминания. Они были яркие, затмевали все, что было вокруг, отодвигая на задний план Джейн с ее сотовым телефоном. Я живо представляла, как танцую с Такером, стоя на его ногах, а он кружит и вращает меня под громкую музыку. Это было три года назад – после торнадо, но до его исчезновения. Тогда я едва доставала ему до пояса. Он, как кукольник, уверенно управлял мной; его рукам невозможно было противостоять.

Я вспомнила, как сидела с Такером в каком-то вестибюле. Мы ждали, когда Дарлин закончит давать интервью. Брат сочинял историю о том, как мы с ним вдвоем путешествуем, направляясь в волшебное королевство. Он выдумывал на ходу – то и дело умолкал, ожидая вдохновения, или для того, чтобы подкорректировать свой рассказ. «Нет, туда мы все-таки не пойдем…» – с полнейшей убежденностью заявлял он, так что я до сих пор помню ту сказку. Жужжали флуоресцентные лампы, легкие забивал неприятный спертый воздух, но мы с ним, не обращая внимания на дискомфорт, витали в своем придуманном мире – лазали по горам, вброд переходили реки, заколдовывали дракона, пробирались через густые леса и находили свое счастье, полагаясь только на смекалку и друг на друга. В ту пору я еще была маленькой и без оглядки ступала на тропу выдуманных приключений, бесстрашно закрывая за собой дверь. Такер уводил меня из нашего мира в другую, более прекрасную страну.

Возможно, я и сейчас еще ребенок. Возможно, меня опять уводят в волшебную страну.

Началась программа новостей. На экране возникла женщина-репортер, стоящая на фоне знакомого здания косметической фабрики. Ее кожа имела янтарный оттенок, а коса была заплетена из мелких косичек.

– Экстренное сообщение, – объявила она.

Джейн отложила телефон и с любопытством воззрилась на телеэкран. Репортер коснулась уха, кивнула и заговорила в камеру. Судя по ее манере растягивать слова, она была родом откуда-то южнее Мерси. Может, из Луизианы.

– Полиция увеличила изображения с камер видеонаблюдения, и теперь у них есть нарисованный портрет преступника. Просим вас быть бдительными. Этот человек может быть вооружен и очень опасен. Если увидите его, не вступайте с ним в контакт. Позвоните по указанному здесь телефону «горячей» линии и ожидайте помощи.

На экране появился портрет. Я поежилась от страха еще до того, как осознала, что видят мои глаза. Возможно, я даже громко охнула, но Джейн не обратила на это внимания. Хмурясь, она смотрела на телеэкран и рассеянно наматывала на палец прядь волос.

На рисунке был Такер. Конечно, это был Такер. Его выпуклый лоб. Широкий подбородок с ямочкой посередине. Волнистые волосы, собранные в конский хвостик. Искусный набросок пером и тушью показывал лицо брата с поворотом в три четверти, точно передавая дерзкое выражение, характерную складку губ, решимость в чертах.

Будь я постарше, я гораздо раньше сообразила бы, что к чему. Но мне было всего девять лет. Я еще не задалась вопросом, откуда у Такера такие чудовищные раны. Как и подобало ребенку, я усвоила главное: брат нашелся. Естественно, я не усмотрела взаимосвязи между недавним репортажем о взрыве и Такером, между разгуливающим на свободе раненым преступником и моим раненым братом, между лужей крови на фабрике «Джолли косметикс» и кровью в нашей ванной.

У меня участилось дыхание. Мне было очевидно, что на этом рисунке изображен Такер, хотя, возможно, я не заметила бы сходства, если б не видела его всего несколько часов назад. Некоторые детали не совпадали. На рисунке шея у мужчины была тонкая, а у Такера – жилистая. Глаза у мужчины были сощуренные и злые, а у Такера – распахнутые и внимательные. Брови у мужчины были выгнутые, а у Такера – прямые. Тем не менее художник точно запечатлел его суть.

Грудь сдавило, из горла вырвался свист. Джейн испуганно взглянула на меня.

– Господи! – воскликнула она. – Да что с тобой такое?

Я не потеряла самообладание. Не расплакалась. Ничего ей не сказала. Я ждала, когда уляжется возбуждение, от которого мое маленькое тело дрожало, как земля во время землетрясения. Джейн выключила телевизор. Другого света в комнате не было. Вокруг нас сгустились тени. Луна спряталась, цикады наконец-то затихли, улеглись спать. Мы их пересидели.

– Хватит с тебя телевизора, юная леди, – сказала Джейн.

По молчаливому согласию мы решили не будить Дарлин и не выдворять ее из нашей постели. Джейн залезла под одеяло, я пристроилась рядом с ней. Дарлин откатилась к стене, освобождая для нас место. В ту ночь – мою последнюю ночь дома – мы с сестрами спали все вместе, тесно прижавшись друг к другу.

8

Приблизившись к оврагу, я услышала шуршание. Из зарослей выбрался мой брат с сухими веточками в волосах. Он широко улыбался мне.

Такер не умер, как я того боялась. А ведь ужасные раны, отсутствие медицинской помощи и ночь, проведенная в овраге, запросто могли бы его прикончить. Я представляла, как по нему ползают насекомые, устраивая гнезда в его волосах.

– Что так долго? – упрекнул он.

Такер начал взбираться ко мне. Морщился, но карабкался быстро. Было видно, что он не до конца утратил былую ловкость и силу. Колючие и ползучие растения, коими поросли склоны оврага, царапали его своими шипами и цеплялись за одежду. Низкое солнце пряталось за серыми облаками. Цикады только что проснулись и снова завели свою нестройную песню, – правда, пока еще не в полный голос.

– Где мой завтрак? – спросил Такер.

В трейлере он умял пачку замороженных вафель, опустошил бутылку сиропа и доел сливочное масло. Зажарил яичницу из десяти яиц и съел всю, да еще и посетовал, что нет бекона. Мне велел вымыть посуду, но потом сказал, чтоб я не заморачивалась. Включил телевизор, потом выключил, включил радио. Зазвучала песня в стиле кантри. Он повернул ручку до отказа вправо и стал подпевать, голосом грубоватым, но приятным, словно коричневый сахар. Здоровой ногой даже пританцовывал. Он еще не окреп, то и дело морщился от боли. Но у него хватило сил принять душ без моей помощи, хоть он и бранился нещадно под шипящими струями воды. Хватило сил самостоятельно обработать свои раны. Правда, руку перевязать я ему помогла. Обмотав полотенцем нижнюю часть туловища, он стал рыться в шкафу Дарлин – искал для себя более подходящую одежду. С его мокрых волос на голую спину капала вода. Смотреть на него было огромное удовольствие и в то же время немного мучительно, будто я переела праздничного торта. Наконец он откопал довольно объемную новую футболку, купленную на Оклахомской ярмарке, и нашел пару вьетнамок, в которых мог ходить.

После усадил меня на диван и, морщась, неуклюже сел рядом. Поврежденную руку он положил на колени. На свежих бинтах уже была кровь.

– Я видела тебя в новостях, – выпалила я. Почему-то в лицо я ему смотреть не могла.

– Правда, что ли?

– Ты взорвал косметическую фабрику.

Я не знала, как брат на это отреагирует. В душе надеялась, что он станет все отрицать.

А Такер рассмеялся. Здоровой рукой он стиснул мои пальцы. Воскликнул:

– Ух ты! Меня показывали в новостях! С ума сойти! Жаль, что я не видел. Свои пятнадцать минут славы просидел в канаве.

– Я не понимаю… – Я не могла подобрать нужных слов. Возможно, для такой ситуации слов вообще не существовало.

– Спрашивай что хочешь, – сказал Такер. – У меня нет секретов.

– Ты правда сделал бомбу?

– Да. Вообще-то не одну, а целых три.

Я смотрела на наши переплетенные пальцы. Давление его руки усиливалось, он сминал мою ладонь как цветок.

– Сам вырезал трубу, – продолжал Такер. – Потом пошел на стрельбище, насобирал на настиле пороха. Так лучше всего. Получается смесь разных марок пороха. Улик не остается.

Наконец мне удалось встретиться с ним взглядом. В его лице я не заметила признаков стыда или сожаления.

– Ты почувствовала взрыв? – спросил Такер.

– Да. Земля затряслась.

– Я думал, что точно рассчитал время взрывов, – объяснил он. – Хотел, чтобы три бомбы бабахнули одновременно. Но одна взорвалась раньше. Так я и поранился. Ничего, в следующий раз не ошибусь.

– В следующий раз?

– Конечно. Моя работа не закончена. Еще многое предстоит сделать.

Свет в комнате изменился. Ветер гнал по небу облака, отчего пасмурная мгла ритмично чередовалась со слепящим сиянием. Солнце расцветило волосы Такера яркими полосами, на щеке его танцевал блик, и на мгновение у меня возникло странное ощущение, будто я смотрю на свое зеркальное отражение. Сейчас мы были очень похожи.

– Ровно через три года после торнадо, – сказал он. – День в день. Здорово, да?

Я не ответила. Меня раздирали противоречивые эмоции – ужас, безумная любовь и медленно закипающий гнев.

– Но взрыв бомбы – это не самоцель, Кора. Я освободил животных. Всех кроликов и собак, всех до единого. Про это ты слышала, да? Об этом тоже говорили в новостях?

– Да.

– Отлично. Я пробрался на «Джолли косметикс» после того, как они отравили всю округу. Эта фабрика – зло. Сколько же там крыс! Если б ты только видела, в каком они состоянии! Нескольких специально ослепили. Некоторые были обриты, вся кожа в чирьях и волдырях. Ученые для своих опытов использовали биглей. А знаешь почему? – Не дожидаясь ответа, Такер продолжал: – Бигли очень дружелюбны. Делай с ними что угодно, они никогда на тебя не набросятся. Хоть ядом их накачай, хоть лапу ампутируй. Даже умирая, они не становятся злыми. Завидев тебя, все так же будут вилять хвостами. А исследователям это только на руку.

Голос у него был резкий. Гневным взглядом он смотрел перед собой, словно видел то, что недоступно моему взору. Лучи солнца снова преломились, рассекли надвое его лицо, озарив одну скулу. Теперь он стал похож на Дарлин.

– Я узнал об этом некоторое время назад, – сказал Такер. – В «Джолли косметикс» целое крыло было забито охотничьими собаками. Мне это не давало покоя.

– О.

– У них была самка шимпанзе, – добавил он. – Представляешь? Я раньше не знал. А эти животные разумные существа, умеют чувствовать. И ей никто не мог помочь.

Такер обвел взглядом комнату, словно забыл, где находится. Играя мускулами, отвел назад плечи.

– Как-нибудь я тебе все объясню, – пообещал он.

– Ладно.

– У тебя есть чемодан?

– Что? – опешила я от столь внезапной смены темы разговора.

– Большая сумка или еще что-то. Для тех вещей, что ты возьмешь с собой.

Я морщила лоб, пытаясь сообразить, что к чему. Безуспешно.

– Я ничего не понимаю, – призналась я.

– О… – Такер протяжно вздохнул.

Солнце спряталось, оставив после себя холодную сонную мглу. Такер бороздил пальцами распущенные волосы, высушивая спутанные волнистые пряди.

– Я же тебе не рассказал еще про наш план, да? – уточнил он.

– Нет.

– Сколько тебе лет?

– Девять, – ответила я. – А тебе?

– Двадцать.

Одним плавным движением он скрутил волосы в узел на затылке. Я ждала, что сейчас он закрепит свой пучок резинкой, но Такер этого делать не стал. Его каштановые волосы, густые и волнистые, сами были как липучка, удерживали любую форму, какую им ни придашь.

– Мы ведь с тобой родственные души, да? – спросил Такер. – Всегда по-особому были привязаны друг к другу.

Я кивнула.

– Помнишь ту ночь, когда мы украдкой сбежали из трейлера и ушли смотреть лошадей?

– Я все время об этом думаю, – смущенно призналась я.

– Я тоже. А помнишь, как лошади безбоязненно подошли к нам, будто знали нас? Помнишь, как я всю дорогу нес тебя домой на руках?

– Помню, – ответила я.

Широко улыбаясь, Такер неотрывно смотрел на меня. Одна его каштановая волнистая прядь выбилась из пучка и упала на щеку.

– Пойдем со мной, – предложил он.

– Куда?

– По всему белу свету.

Он широким жестом очертил дугу перед собой. И весело рассмеялся. В то мгновение я почувствовала, будто меня куда-то несет, закрутил очередной торнадо – мощный поток воздуха, которому невозможно противостоять.

– У меня есть план, – продолжал Такер. – Первый шаг сделан. Я выпустил на волю животных, взорвал фабрику. Отметил годовщину.

– Да.

– Я нарушил закон, – сказал он. – Нарушил все возможные законы. Ты это понимаешь, да?

– Конечно, – с жаром ответила я.

– Теперь я должен скрыться. – Он улыбнулся еще шире. – Копы будут гоняться за мной.

Брат смотрел на меня не мигая. Взгляд у него был теплый, зазывный, как плавательный бассейн знойным летом. Я почувствовала, что невольно улыбаюсь ему в ответ.

– Ты ведь мне доверяешь, да? – спросил Такер.

– Да.

– Пришла пора волшебства, Кора, – сказал он. – Мы уезжаем.

Он убрал волосы с моего лица, щелкнул меня по носу.

– Но… – нерешительно начала я, – как же Дарлин и Джейн?

Его лицо омрачилось. Каждая новая эмоция, казалось, поглощала его целиком, накладывая отпечаток на его позу, заставляя выражать ее особой мимикой и особыми жестами.

– Нет, – твердо сказал Такер, – Дарлин не видит целостной картины. Она погрязла в рутине. Безнадежный случай. – Он помолчал, хмурясь. – Я никогда не хотел бросать вас. Ты же это знаешь, да?

– Не хотел?

– Вы – моя семья, Кора. Я люблю вас больше жизни.

– Любишь?

– Вот это все ненастоящее. – Здоровой рукой он хлопнул по дивану, возможно, имея в виду трейлер, а то и весь Мерси. – Не настоящий мир. Это обыденное существование. Я не могу здесь оставаться. Не могу жить в этом месте.

Он опять заключил в ладонь мой подбородок.

– Пора приниматься за работу, – сказал Такер. – У нас много дел. Уходим прямо сейчас. Только ты и я, вдвоем.

Меня пробрала дрожь дежавю. Казалось, это я уже видела во сне или когда-то слышала в одной из историй: обнадеживающее выражение на лице Такера; его вопросы, зависающие в воздухе; тишина комнаты; возможность преображения. У меня было такое чувство, что ответ я уже знаю, приняла решение давным-давно.

9

Такер нашел старый синий рюкзак Дарлин, который был чуть больше, чем мой школьный ранец. Мы стали вместе укладывать в него вещи. Положили моего плюшевого медведя, мою «счастливую» красную рубашку, любимую книжку с картинками, любимую пижаму с ракетами, подаренный Дарлин медальон и зубную щетку. По совету Такера я взяла с холодильника несколько снимков Дарлин и Джейн, сунула их в передний карман рюкзака.

– Чтоб не забыть, как они выглядят, – мудро заметил он. Для себя брат взял с кухонного рабочего стола мамино фото в рамке – то, на котором она сидит верхом на лошади, улыбаясь в объектив. С минуту смотрел на снимок со скорбной улыбкой на лице, а потом тоже сунул в рюкзак и велел мне поторопиться. По его указке я уложила в рюкзак брюки и шорты, маечки на бретельках и фуфайки, а также свое теплое пальто. В боковой карман запихнула резиновые сапоги. Носки свернула в тугие комочки и втиснула в пустоты между вещами. И взяла с собой как можно больше трусиков – сколько уместилось.

– Хорошо, что одежда у тебя маленькая, – сказал Такер. Когда вещи были собраны, оказалось, что рюкзак тяжелый – я с трудом его подняла. Зато брат с легкостью перекинул через плечо. Вместо трости он взял обычную палку – она очень помогала ему при ходьбе, да и меня избавляла от необходимости заменять ему покалеченную конечность, на которую он не мог опираться. У выхода я помедлила, напоследок еще раз оглядев трейлер номер 43. Такер уже был на улице, посвистывал сквозь зубы. Я смотрела на кухонный стол, на телевизор, на диван, пытаясь запечатлеть в памяти каждую частичку родного дома.

Я не имела ясного представления о том, что будет дальше. В каком-то смысле мне это было все равно. Я доверяла Такеру, как ребенок обычно доверяет родителям – абсолютно, безоговорочно, с радостью. Его долгое отсутствие не подорвало мою веру в него. Напротив, мне казалось, что нас теперь связывают еще более крепкие узы, чем раньше. Я никогда не анализировала свою любовь к сестрам; наша взаимная привязанность была столь же незримой и насущной, как кислород. Но с Такером было по-другому. Его любовь ко мне и моя – к нему были как дурман, наполняли благоуханием сам воздух, которым я дышала.

И я охотно подчинялась его воле, что было для меня облегчением. Дарлин растила меня, воспитывала, но она никогда не изображала из себя мать, которая знает, что хорошо, а что плохо для ее ребенка. А мне порой не хватало именно материнской руки. Невольно оказавшись главой семьи, в суровых жизненных обстоятельствах Дарлин делала все для того, чтобы мы с Джейн окончили школу, заботилась о нас из последних сил, всегда руководствуясь добрыми намерениями. А я хотела чувствовать себя такой же защищенной, как другие дети, у которых были родители. Их холили, как цветы в саду – поливали, избавляли от сорняков, оберегали от всего плохого. Но чувство защищенности, о котором я мечтала всю сознательную жизнь, было мне незнакомо. Остальные дети мне всегда казались свободными, как ветер, потому что бремя ответственности за их жизни лежало на плечах других.

И вот появился Такер. Пришел, чтобы все это изменить. У него был план. А прежде насчет меня никто никаких планов не строил. Он хотел вести меня за собой в той же мере, в какой я хотела быть ведомой.

– Машина там, – сказал он, показывая в ту сторону, куда убегала тропинка.

После полудня установилась на удивление прохладная погода. Горизонт затягивали тучи, собирался дождь. Было пасмурно, мы с Такером даже не отбрасывали тени. Опираясь на палку, он все равно шел очень осторожно. Больной ногой ступал только на носок, а не на всю ступню. Из-за рюкзака на плече Такер постоянно кренился на один бок. При каждом шаге неуклюже взмахивал забинтованной рукой, чтобы удержать равновесие.

Чем дольше мы шли, тем сильнее он истекал кровью. При ходьбе все его раны открылись. На левой штанине вскоре проступили бордовые пятна. Вьетнамки на его ногах – одна сухая, вторая склизкая – шлепали и хлюпали. С такими глубокими ранами, как у него, обычно обращаются в больницу, их должен зашить хирург. А Такер удовольствовался содержимым домашней аптечки. У него наверняка останутся шрамы.

– Машину пришлось оставить довольно далеко, – объяснил он. – Парковаться в «Тенистых акрах» было рискованно. Кто-нибудь непременно заметит.

Издалека донесся раскат грома. Я чувствовала запах дождя, хотя небо над нами было по-прежнему чистым и белым, как хлопок. Гроза, как всегда, маячила близ горизонта.

Мы добрались до шоссе и повернули на запад. Держались обочины, наблюдая, как мимо проносятся полуприцепы и пикапы. Из-под колес машин прямо на нас летела пыль. Такер шел впереди, я – сзади. Мы по очереди пили воду из одной бутылки. С каждым порывом ветра температура опускалась все ниже. Раскаты грома учащались, заставляя трепетать листву на деревьях. Стрелы молнии высвечивали провалы в густом слое облаков. Гроза была еще далеко, так что причинная связь между вспышками и грохотанием не прослеживалась: сверкала молния, стонал гром, но они никак не соотносились друг с другом. Облака потемнели, окрасились в цвет угольной пыли. На тротуар время от времени плюхались шальные капли. Кровь из Такера уже не хлестала – не находила выхода. Его раненая нога превратилась в бурую липкую колонну; в тех местах, где кровь на штанине засохла, ткань наглухо прилипла к коже. Вьетнамка на больной ноге приклеилась к ступне.

Наконец мы дошли до грунтовой дороги. Это место было мне знакомо, хотя по узкой тропинке, вьющейся между деревьями, я никогда не ходила. Лес был старый, толстенные стволы опутывали ползучие растения. По одну сторону стоял единственный дом – грязная развалюха. Лужайку перед ним занимали ржавые автомобили в разной степени запустения. У одного из двигателей пробивалась трава. На окнах здания лежал сплошной налет грязи, так что через них вообще ничего нельзя было разглядеть. Может, это и к лучшему.

Такер продолжал ковылять вперед, испуская стон при каждом шаге. Я семенила рядом. Начался дождь. Сверху над нами зашуршал и затрясся навес из ветвей, листья пустились в пляс. Я ежилась от холода под дождем. Мокрая земля потемнела. Такер запрокинул назад голову, подставляя лицо под струи.

Автомобиль был хорошо спрятан: бурый «универсал» сливался с бурыми зарослями подлеска. Запросто можно пройти мимо, ничего не заметив. Я стала продираться сквозь кусты к дверце со стороны пассажирского кресла. Ветки цеплялись за мои волосы, царапали кожу. Такер с трудом сел за руль и, бледный, влажный, обессиленный, обмяк в кресле. Какое-то время мы просто сидели, слушая стук дождя по крыше машины. Лобовое стекло представляло собой мозаику из дождевых капель и световых бликов, мертвых жучков и птичьего помета. Я оглядела салон и поняла, что мой брат жил в этой машине. Под задним стеклом валялась в беспорядке грязная одежда, на заднем сиденье – подушка. Пакет со злаковыми батончиками и картофельными чипсами.

Постанывая, Такер вставил ключ в зажигание.

– Ты уверен… – начала я.

– Не волнуйся.

– Может, подождем немного. Ты хотя бы дух переведи.

– Все нормально. – Он завел двигатель.

– Куда мы едем? – поинтересовалась я. Этот вопрос уже какое-то время свербел у меня в голове и, когда я задала его, мне даже стало легче.

– В безопасное место, – ответил Такер.

– Ладно.

Он дал задний ход, выезжая из зарослей. Раздался визгливый скрежет: это ветки скребли по металлическому корпусу машины. Я поморщилась от такого звукового сопровождения. Такер вырулил на ухабистую грунтовку и включил «дворники». Правда, толку от них было немного: они не столько чистили стекло, сколько размазывали по нему грязь, и видимость от этого не улучшалась. Такер нажал на газ. Старый автомобиль на большой скорости свистел и ревел, в щели с воем врывался ветер.

– Куда мы едем? – снова спросила я.

– Домой, – ответил Такер.

Мы покатили к центру Мерси. Я увидела «Тенистые акры». Издалека наш трейлерный поселок казался маленьким – глазом моргнуть не успела, как мы его уже проскочили. Миновали кинотеатр, старшую школу, публичную библиотеку. Низкие тучи прорезали вспышки молнии. Такер включил радио и заулыбался, слушая какую-то песню.

Прогремел гром, небо содрогнулось прямо над нашими головами. Весь квартал погрузился в сумрак. Теплое сияние ресторана на углу исчезло. Уличные фонари, автоматически загоревшиеся в ответ на грозовую мглу, с шипением погасли. В плохую погоду электричество часто отключалось, но сейчас я восприняла это как знак свыше, хотя и не понимала, что это могло бы сулить.

Центральные кварталы Мерси остались позади, теперь мы петляли по извилистым дорогам обширных окраин. Люди нам не встречались: дождь всех загнал под крыши. С каждой милей пригороды становились все более захудалыми. Дома все дальше отстояли друг от друга и были менее ухоженными. На газонах вместо травы буйствовали сорняки. Деревянные заборы с зияющими дырами напоминали рот с частично выпавшими зубами. Изрытая выбоинами улица больше походила на каменоломню.

Теперь я поняла, куда мы едем. Я давно не бывала там – три года, если быть точной. Я увидела разбитые окна с картоном вместо стекол и поросшие мхом обвалившиеся ступеньки крылец. Даже если бы в Мерси сейчас не отключили электричество, в этом районе вряд ли работали электросети.

Мы повернули за угол, и последние следы цивилизации окончательно исчезли. Я увидела тропу, что проторил «Перст Божий» на земле. Расщепленные деревья походили на вилки. Телефонные столбы лежали, а не стояли. Дома и домами назвать было уже нельзя. В стенах некоторых зияли дыры, и в них виднелись пустые комнаты, где уже разрастались ползучие растения. Другие перекосились, сильно кренились, вот-вот упадут; держались только благодаря деревянным распоркам, проводам и водопроводноканализационным трубам. От нескольких остался только бетонный фундамент.

Я отметила, что руины частично убрали. Местность выглядела не такой, какой я ее помнила сразу после торнадо. Ликвидаторы последствий стихийного бедствия сделали все, что могли – бульдозерами сгребли обломки в кучи, расчистили улицы, из поваленных деревьев сложили ощетинившиеся крепости, в которых теперь, возможно, поселились животные. Тут и там на невозделанных землях прерии виднелись проплешины – вероятно, отметины, оставшиеся от луж токсичных отходов «Джолли косметикс»: даже закаленная трава Оклахомы не сумела противостоять ядовитому воздействию химикатов. В некоторых местах земельные участки, которыми уже никто не владел, разделяли проволочные ограждения.

Мне все это напомнило Джейн и ее наборы лего. Одно время она была одержима этим конструктором. Возводила из него грандиозные замки, к которым никому не было дозволено прикасаться. Ее сооружение по нескольку дней стояло на столе в кухне, словно скульптура в музее. Потом она разрушала свое творение столь же методично, как и строила, разбирая на мельчайшие детали крошечные блоки.

Здесь торнадо сотворил нечто подобное. Разворотил дома, превратив их в груды кирпичей, деревянных обломков, погнутых труб, сорванных с петель дверей и карамельных комьев изоляционного материала, из которых потом нагромоздили холмы и башни. Теперь это не жилой район. Пластмассовый ящик, в который Джейн сваливала ненужные фрагменты лего.

Такер сказал: «Едем домой».

Он крутанул руль, и автомобиль, возмущенно визжа тормозами, съехал с дороги на траву. Я выбралась из машины и подняла глаза к мглистому небу, вдыхая запах мокрой земли. Дождь почти прекратился.

Такер принялся маскировать машину. Каждые несколько секунд он останавливался, делал глубокий вдох и хмурился, закрыв глаза. Я благоразумно стояла в стороне, когда из ближайшей кучи мусора он взял кусок рубероида, приволок его к машине и накрыл капот. Приставив лист фанеры к боковому окну, он заковылял на середину пустынной улицы, чтобы оттуда оценить результат своего труда – убедиться, что «универсала» не видно.

– Сойдет, – произнес он и повел меня по развалинам.

Мы миновали покореженную посудомоечную машину, огромную груду обломков мебели, выше моего роста, и ступили во двор, некогда принадлежавший нашей семье. Я увидела то, что осталось от амбара – оседающую на бок одну-единственную стену блеклого красновато-крапчатого цвета, который приобрела некогда радостная алая краска под воздействием ветров и дождей. О загоне, где когда-то обитали коровы, напоминали лишь несколько уныло торчащих шестов. В траве блестело что-то черное – возможно, пленка от бочки вместимостью пятьдесят пять галлонов.

– Разве здесь безопасно? – спросила я. – Все же отравлено… токсинами…

– Идем, – сказал Такер.

Мы подошли к лестнице, что вела в подвал, заваленный мусором и трухой, катушками проводов и обломками кирпичной кладки. Грязный мокрый пол устилала опавшая листва. Я стала спускаться вниз. Ступеньки подо мной продавливались, как губка. Пол в подвале был неровный, тут и там мерцали лужи. Мне показалось, что где-то прошмыгнула мышь, а может, скорпион. Среди обвалившихся балок и глыб бетона я не сразу заметила дверь в убежище от торнадо.

– Нас ищет полиция, – сказал Такер. – Они подумают, что мы подались в бега, а мы никуда не побежим. Отсидимся здесь. Понимаешь, да?

Я прикусила губу.

– Это ничейная земля, – продолжал брат. – Идеальное потайное место. Пить будем бутылочную воду, хорошо? Поживем здесь немного, ничего с нами не случится.

Дождь иссяк, обратился в хмарь. В воздухе плыли клочья тумана, облепляя меня, словно марля. Кожа блестела от скопившейся на ней влаги. Я запыхалась, еле переводила дыхание. Такер подошел к двери бункера и с благоговением прижал к ней поврежденную ладонь.

– Они раскинут сети по всему штату, – сказал он. – Перекроют дороги, расставят блокпосты – в общем, устроят тотальную облаву. А мы будем прятаться прямо у них под носом. В конце концов они поймут, что в Мерси ловить нечего, и станут искать в другом месте. Тогда-то мы и сделаем свой шаг.

Он рванул на себя дверь. Петли, на которых она висела, застонали. Убежище, тесное и сумрачное, показалось мне еще меньше, чем я его помнила. Полки были забиты консервными банками, пятилитровыми бутылями воды и батарейками, которые отец заготовил много лет назад. Ничто из этих запасов не было использовано, их никто не трогал, никто к ним не прикасался. Моя семья покинула это место сразу же, как пролетел торнадо, и с тех пор никто сюда не приходил. С одной из полок Такер взял коробок спичек и зажег свечу, заслоняя пламя забинтованной ладонью. Я шагнула вглубь затхлой пещеры. Брат закрыл дверь, отгораживаясь от уличного света.

Вот так я и исчезла.

Июнь

10

Гроза началась во второй половине дня, вскоре после того, как в супермаркет вторглись животные. Дарлин сидела на кассе. Ей все действовало на нервы: флуоресцентное освещение, гремевшая из динамиков слащавая поп-музыка, даже запах дождя, влетавший через распахнутые двери вместе с порывами ветра. Мигрень немного утихла, но не прошла. Дарлин потерла виски.

В магазине была лишь одна покупательница. Старая миссис Родригес уже битый час бродила между полками, толкая перед собой тележку со скрипучим колесом. Время от времени она доставала из кармана список намеченных покупок и принималась изучать его с выражением полнейшего замешательства на лице. Долго разглядывала полку с банками арахисового масла, так что Дарлин даже стала опасаться, не хватил ли старушку апоплексический удар. День выдался спокойным, даже по масштабам маленького городка. Она вытерла ленту транспортера. Не раз и не два разложила по номиналам купюры и монеты в кассовом аппарате. Стала подумывать, не позвонить ли Коре, проверить, как у нее дела. И вдруг раздался душераздирающий крик.

Из подсобки выбежал рыжеволосый Бэйлор. Белый как полотно, он в панике пронесся по проходу между полками, чуть не сбив с ног миссис Родригес. Бэйлору было далеко за сорок, но он, взрослый мужчина с уровнем умственного развития школьника, всегда был складским рабочим.

– Там какая-то тварь! – вопил он.

– Что? – Дарлин вздрогнула от удивления.

Бэйлор, тяжело дыша, бросился к ней.

– Я выносил мусор, вижу – в переулке какой-то зверек. Какой – не разглядел. Он юркнул в магазин, прямо мимо меня проскочил.

Меж стеллажей бегали три белые крысы. Подсобка занимала небольшое помещение, но там было много мест, где грызуны могли спрятаться: коробки с еще не выставленным товаром, стопки пакетов для покупок, темные углы. Дарлин стала выгонять крыс метлой, одновременно убеждая миссис Родригес, что это – случайность, что магазин вовсе не заражен паразитами, и пытаясь успокоить Бэйлора. От него толку было мало. И от крыс тоже. Очумев от страха, они метались по подсобке, не видя распахнутой двери на улицу, к которой гнала их метлой Дарлин. Крысы визжали как резаные и бежали куда угодно, только не к выходу.

По крайней мере, замаскироваться животные не могли: они были белые, с розовыми глазами. Вероятно, над ними проводили какие-то опыты. У них была удалена шерсть в разных местах: у одной обриты задние лапы, у другой живот голый и в шрамах, у третьей острижена спина.

Дарлин пыталась сообразить, куда бы обратиться за помощью. Очевидно, крысы сбежали с косметической фабрики. В новостях предупреждали о нашествии лабораторных животных, но не сказали, как действовать в случае их появления. Фабрика по-прежнему была закрыта. Не звонить же в службу «911» из-за трех грызунов.

Без четверти четыре пришел директор магазина. Фред, как всегда, опоздал к началу своей смены. Плечи у него были мокрые: попал под дождь. Дарлин загнала крыс к стене и теперь метлой подталкивала их к выходу. Бэйлор стоял в углу и кричал, тыча пальцем:

– Вон они! Там!

– Что здесь происходит? – Фред в удивлении приподнял брови.

Дарлин еще раз взмахнула метлой, и крысы одна за другой, задевая хвостами за косяк, выскочили на улицу под дождь. Бэйлор радостно заулюлюкал. Дарлин вытерла пот со лба.

– Что случилось? – спросил Фред.

В этот момент раздался треск. Лампы дневного света замигали, потускнели. Все встревоженно посмотрели вверх. А потом электричество и вовсе отключили.

Умолкла ритмичная музыка металлического тембра, утих настойчивый рокот низкотемпературных прилавков. Дарлин не сразу сообразила, что произошло. Темноту подсобки рассеивал лишь сырой серый свет, струившийся в помещение с улицы через открытую дверь. Бэйлор по-прежнему испуганно жался в углу, озирался по сторонам, словно опасался, что отключение света может привести ко второму вторжению крыс.

Тишину заполнял шум дождя. Дарлин глянула на дальнюю стену, вдоль которой стояли холодильники. Теперь это были сонные таинственные тени. Сквозь запотевшие стеклянные дверцы виднелись пачки молока и яиц. Через несколько часов продукты в холодильниках начнут нагреваться. Любая задержка в восстановлении энергоснабжения могла привести к порче товарных запасов на сотни долларов.

Фред уставился на нее рыбьим взглядом, в котором читалось изумление.

– В чем дело, черт возьми? – воскликнул он.

Дарлин посмотрела на часы.

– Простите, босс, – ответила она. – Уже пятый час. Моя смена закончилась.

Пикап капризничал – как всегда в сырую погоду. Улица была такого же дымчатого цвета, что и небо. Навстречу Дарлин попался коричнево-желтый фургон. Сквозь заливаемое дождем грязное ветровое стекло невозможно было разглядеть, кто сидит в кабине. Давным-давно, в другой жизни, возможно, она бы осталась в магазине и помогла Фреду в нелегкой ситуации. И это было бы хорошо и правильно, но сейчас ей «все осточертело», как выражался отец. Она позвонила на горячую линию энергокомпании, и автоответчик сообщил, что восстановление энергоснабжения может занять несколько часов. Как выяснилось, авария затронула только центральный район Мерси; на фермах за чертой города электричество не отключали, значит, дома, в «Тенистых акрах», свет был, и бедняжка Кора, которая осталась сегодня дома из-за плохого самочувствия, не сидела в темноте. Дарлин отметила время своего ухода с работы и, махнув директору на прощанье, покинула магазин с чувством глубокого облегчения. Как приятно столкнуться с проблемой, которую можно свалить на других, а не решать самой. Такое бывало нечасто.

Она включила радио. В кабине зазвучала песня в стиле кантри о душевных муках. Дарлин стала подпевать. В воображении возникло серое, со стеклянными глазами лицо Коры. Сегодня утром сестра выглядела неважно – рассеянная, нервная, на себя не похожа.

Радиоведущий стал рассказывать о взрыве в Оклахома-Сити. Дарлин слышала об этом происшествии, хотя трагедия случилась в 1995 году, еще до ее рождения. В ту пору считалось, что это крупнейший теракт в США за всю историю страны. Дарлин видела фотографии развалин административного здания имени Альфреда Марра после взрыва: целую стену как будто срезало и снесло, словно часть ледника обрушилась в море. Погибли десятки людей, сотни зданий в центральной части города были уничтожены или повреждены.

По сравнению с этим взрыв на фабрике «Джолли косметикс» был не такой уж страшный. Хоть какое-то утешение. Дарлин выключила радио, и сразу стало слышно, как скрипят и пощелкивают «дворники», елозя по ветровому стеклу. Вот позади осталась церковь со шпилем, чернеющим на фоне тумана и дождя. Когда-то давно, по настоянию мамы, семья Макклаудов по воскресеньям, надев свои лучшие наряды, регулярно посещала церковные службы. Но папа никогда не был религиозным человеком, а после безвременной кончины жены и вовсе разуверился в Боге. Дарлин не была в церкви уже много лет. А Кора вообще ни разу.

Наконец Дарлин затормозила у трейлера номер 43. Дождь прекратился, в воздухе ощущалась приятная прохлада. Она бесшумно вошла в дом. Думала, что услышит телевизор, но ее встретила тишина. Дверь в спальню была закрыта. Дарлин решила, что сестренка спит. Вот и славно, обрадовалась она. Кора нуждалась в отдыхе, да и она в кои-то веки немного насладится уединением. Переодеваясь, Дарлин отметила, что на брюках ее бежевой униформы появилось пятно от пролитого сегодня оливкового масла. Она вздохнула. Такое жирное пятно до конца не отстирается.

Если б она жила в идеальном мире, то сейчас принимала бы ванну, долго нежась в пене, пожалуй, даже с бокалом вина в руке. Именно так поступали уставшие женщины в телесериалах. Но те женщины не жили в тесном трейлере, где в санузле имелась только душевая кабинка. Дарлин вспомнилась ее любимая ванна из детства, старинная, на изогнутых ножках, крапчатая от многолетнего использования. Довольно большая – они с Такером вдвоем в ней помещались, когда были еще совсем маленькими и их купали вместе.

Дарлин закрыла глаза. Дня не проходило, чтобы она не вспоминала их старый дом. Лестницу с орнаментом из завитушек. Кухню, где пахло лимоном. Дуб с раскидистой кроной. После внезапной кончины мамы – удар под дых – дом стал истинным утешением. Его высокие стропила. Занавески, освещенные солнцем. Незыблемость прочного здания, не подверженного переменам. Ей пришлось нелегко. Новорожденная Кора вопила в колыбели, убитый горем отец всегда был рассеян, долгая дорога из дома в школу и обратно утомляла, малышке нужно было все время менять пеленки, Такер закончил год с двойкой по математике, заболела корова, вся семья была в трауре. Однако Дарлин всегда чувствовала, что дом помогает ей держаться, служит опорой. Порой утраченный дом казался ей более реальным, чем этот трейлер.

Она бродила по трейлеру, брала в руки то одну вещь, то другую и снова клала на место. Расслабиться не получалось, она утратила этот навык. Ее не покидало смутное желание заняться уборкой. В трейлере вроде было чисто, но что-то ее смущало. Словно кто-то помыл полы без ее ведома. Дарлин надела любимые спортивные штаны с блестящей надписью «Оклахомцы» на заднем месте. Налила себе чашку холодного сладкого чаю. Мигрень прошла, словно ее смыло дождем через носовые пазухи. Теперь осталось побороть оставшуюся тошноту. Каждый раз после мигрени ее мучили расстройство желудка, повышенная чувствительность к свету, усталость.

И все же сейчас она могла отдохнуть. Сегодня вечером Джейн домой она не ждала: та осталась ночевать у подруги – конопатой девочки из ее команды (она играла на позиции полузащитника), у которой была своя комната. Дарлин с любовью взглянула на дверь, за которой отдыхала Кора. Они проведут чудный спокойный вечер вдвоем. На ужин разогреют в микроволновке что-нибудь вкусненькое. Скажем, тушеное мясо.

Дарлин взяла стопку глянцевых каталогов, которые прислали по почте, и пошла с ними к дивану. Из этих каталогов она никогда ничего не заказывала, но их все равно ей отправляли. Она принялась листать один из журналов, пытаясь сфокусировать внимание на летних моделях пастельных тонов.

– Успокойся, – вслух пробормотала Дарлин. – Не нервничай.

Но беспокойство не покидало ее. Что-то было не так. Она не могла сосредоточиться на фотографиях в каталоге. Не могла понять, что ее тревожит. Может, ее выбили из колеи лабораторные крысы в магазине. А может, все дело в череде странных происшествий последних дней. Дарлин не очень внимательно следила за развитием событий, связанных с «Джолли косметикс»: у нее было слишком много своих забот. Может, она разволновалась из-за Коры, ведь раньше сестренка никогда не болела, – Дарлин даже не могла вспомнить, когда в последний раз Кора простужалась. Может, ее вывела из равновесия годовщина торнадо. Она терпеть не могла ежегодные посещения родительских могил. Это ничего не давало – она не чувствовала внутренней связи с родителями, ни чувствовала психологического очищения, – лишь напоминало обо всем, чего она лишилась.

Но и не поехать на кладбище она не могла, не имела права делать вид, что эта дата ничего не значит.

Когда-то давно она заинтересовалась историей этого кладбища. Хотела узнать, почему оно находится так далеко от Мерси. И, к своему удивлению, выяснила, что кладбище старше их города более чем на сто лет. Намного старше компании «Джолли косметикс» и самого штата Оклахома. Первые захоронения появились во время «земельной лихорадки»[5]. Так что мертвые обосновались здесь раньше, чем живые. И место их упокоения расположено неудобно для всех, кроме самих мертвых.

Дарлин не сомневалась, что в этом заключался какой-то великий смысл, но была вероятность, что это просто какая-то не до конца сформулированная догадка, которая иногда появлялась перед погружением в сон. Она свернулась калачиком на теплом диване и закрыла глаза.

11

Ее разбудил звонок в дверь. Она не сразу поняла, где находится. Оказалось, что на своем диване. В темноте. На коленях лежал раскрытый каталог. Рука была закинута за голову, пальцы онемели и покалывали.

Снова звонок, более настойчивый. С тяжелым вздохом Дарлин встала с дивана, включила свет. Ее удивило, что комната Коры по-прежнему закрыта. Она поплелась к выходу и распахнула дверь.

На приступке стоял какой-то мужчина. Без очков Дарлин не удавалось рассмотреть его лицо: оно то расплывалось, то снова обретало четкость. Ей показалось, что мужчина вполне симпатичный: волевой подбородок, уверенная улыбка. Потом она сообразила, что это полицейский. Мешковатая форма одновременно скрывала и подчеркивала мощь его плеч. Он был не один. У него за спиной стояла напарница, пониже ростом, миниатюрная. В свете фонаря над входом ее лицо отливало молочной белизной. На копне светлых волос восседала синяя фуражка.

Дарлин выудила из кармана очки. Едва к ней вернулось нормальное зрение, она сразу узнала обоих гостей. В Мерси так или иначе все друг друга знали. Как зовут мужчину, Дарлин не помнила. Они были знакомы со школы. Возможно, вместе посещали занятия по музыке. Женщина, Кендра Дрейк, была ее одноклассницей. Та натянуто улыбнулась, и Дарлин ответила ей столь же деланной улыбкой. В школе Кендра слыла красавицей и, беззастенчиво пользуясь своими внешними данными, всегда была на первых ролях. Дарлин ничуть не удивило, что, повзрослев, она пошла служить в полицию.

– Рой Раш, – представился мужчина, протягивая руку.

– Дарлин Макклауд, – назвалась она. – Впрочем, вы, конечно, знаете, к кому пришли.

– Школьный оркестр, да?

– Что? – переспросила она, машинально пожимая ему руку. Потом вспомнила. В девятом классе она играла в школьном оркестре на тромбоне, пока не выяснилось, что у нее недостаточно подвижные пальцы для этого инструмента. А Рой играл на ударных. Он уже был в выпускном классе. Ей вспомнились их репетиции: Рой – симпатичное сочетание мускулов и небольшого брюшка – виртуозно барабанит, сидя у задней стены музыкального класса, и его шоколадная кожа с оттенком меди лоснится на свету.

– Вы позволите войти? – спросил он. – Уделите нам минутку?

– Конечно. Пожалуй.

Через открытую дверь в трейлер ворвался ветер. Дарлин сообразила, что она в спортивных штанах и майке на бретельках, без бюстгальтера, и мгновенно затвердевшие от холодного воздуха соски проступают из-под ткани. Все еще сонная, она сложила руки на груди. Осознание происходящего проникало в нее постепенно, подобно тому, как растворяется брошенный в чай кусочек сахара.

Рой и Кендра прошли в гостиную, издавая много шума: форма на них шуршала, портупеи скрипели. Дарлин жестом предложила гостям расположиться на диване, а сама присела на подлокотник. От Роя пахло сигаретным дымом. Красота Кендры с годами поблекла, хмурый взгляд утратил былую обольстительность.

– Нам необходимо задать вам несколько вопросов, – начал Рой.

Дарлин кивнула.

– А в чем дело? Что-то случилось?

– В этом доме проживают трое, так? – уточнил он. – Вы и две ваши сестры?

– Совершенно верно.

Казалось, сердце ее сбилось с ритма, выдает какие-то странные слабые спазмы, от которых по телу бегут электрические разряды. В телевизионных постановках визиты полицейских в неурочный час всегда предвещали нечто ужасное – увечья, даже смерть.

– Произошла авария? – воскликнула она. – Что-нибудь случилось с Джейн?

– Джейн? – повторил Рой. – Это ваша средняя сестра, да?

– О боже. Она не пострадала?

– Все целы и невредимы, – успокоил ее Рой. – Позвольте я продолжу.

Рой был высок ростом, и на низком диване ему было неудобно: он сидел, неуклюже согнувшись, а коленки торчали под острым углом, как паучьи лапы. Кендра, сидевшая рядом с ним, достала ручку с блокнотом и начала что-то записывать.

– Мы пришли, чтобы расспросить вас о Такере, – объяснил Рой.

Услышав имя брата, Дарлин вскочила на ноги. Обходя кругом журнальный столик, в маленьком зеркале над телевизором она поймала свое отражение: волосы взлохмачены, на щеках румянец. Она прошла в кухню. Та ничем не была отделена от гостиной – ни перегородки, ни двери; граница обозначалась лишь цветом линолеума. Дарлин всего на несколько шагов удалилась от полицейских, но все-таки она находилась в другой части помещения, и от этого ей стало немного легче.

– Может, воды? – предложила Дарлин. – Или сладкого чаю?

– Нет, спасибо, – отказался Рой, говоря и за себя, и за коллегу. – У нас к вам несколько вопросов по поводу вашего брата.

– У меня нет брата. – Дарлин опешила от собственных слов. Поняла, что сморозила нелепость. – Я хотела сказать: Такер ушел из дома. Сбежал.

Она умолкла, не в силах продолжить свою мысль. Опустив глаза, увидела в раковине сковородку. Выходит, Кора что-то готовила, пока сидела одна дома. А еще в раковине лежала грязная тарелка, со следами сиропа и сливочного масла.

– Когда вы общались с Такером в последний раз? – осведомился Рой.

– Давно, несколько лет назад, – ответила она.

– В последнее время он здесь не появлялся?

– Нет.

– Он не приходил сюда в последние дни?

Вопросы Роя сопровождались скрипом ручки по бумаге: Кендра что-то записывала.

– Я же сказала «нет», – ответила Дарлин. – Не появлялся, не приходил.

– Вы уверены, что не виделись с ним в последнее время?

– Уверена, – отрезала она. – Хоть сто раз задавайте этот свой вопрос в разных выражениях, ответ будет один – «нет».

Дарлин вдруг почувствовала, что больше не может смотреть на грязную посуду в раковине. Она открыла кран, натянула резиновые перчатки и капнула на губку жидкого мыла.

– Вы позволите осмотреть трейлер? – спросил Рой. Ему пришлось повысить голос, чтобы перекричать шипение воды. Дарлин не ответила, продолжая усердно тереть сковородку. Должно быть, Кора жарила яичницу без кулинарного спрея. Теперь нелегко будет отскрести пригоревшее масло.

Краем глаза она заметила, что Рой подошел к ней.

– Вы меня слышали? – спросил он. – Мы хотели бы осмотреть трейлер.

– Нет. – Дарлин резким движением закрыла кран. – У меня сестренка болеет. Она в своей комнате спит. Странно, как она вообще не проснулась от вашего звонка. От вас столько шуму!

Рой стоял совсем рядом и смотрел на нее, недоверчиво подняв брови. Дарлин ощущала аромат его фруктово-пряного одеколона, который, как ни странно, гармонировал с табачным запахом.

– Я не желаю говорить о Такере, – заявила Дарлин. – Меня это расстраивает. Вы меня расстраиваете. – Она услышала, как зазвенел ее голос, и резким движением показала на раковину. – Я сейчас очень занята, сами видите. Мне надо вымыть посуду.

Рой снял фуражку. У него были коротко подстриженные черные курчавые волосы с проседью на висках.

– Но это очень важно, – сказал он.

У Дарлин было такое чувство, что она плохо соображает. Ей казалось, она должна о чем-то спросить, что-то она упускает. И разговор у них получался какой-то сумбурный, оттого что голова у нее была ватная после мигрени, да еще мысли путались спросонок.

– Такер пропал без вести, – медленно произнесла Дарлин. – Сбежал из дому. В семнадцать лет. Я тогда подала заявление в полицию. И вам это должно быть известно. Вы, наверное, знаете о нем больше, чем я.

Наконец-то в голове сформулировался четкий и ясный вопрос.

– А почему вы его ищете? – спросила она.

Рой отвернулся, лицо его стало непроницаемым, словно дверь захлопнулась.

– На это я ответить не могу, – сказал он. – Тайна следствия. Я не вправе ее разглашать.

Полумрак в трейлере сгущался, в углах кухни затаились тени.

– Скажите, зачем вам понадобился Такер? – не сдавалась Дарлин.

Рой достал из кармана сложенный листок бумаги, развернул его, расправил и вручил ей. Это была фотокопия портретного наброска. Мужское лицо. Выпуклый лоб. Злобные глазки. Агрессивность в чертах. Было в этом лице что-то смутно знакомое, будто она видела его мельком не так давно.

– Вы знаете этого человека? – спросил Рой.

– Нет, – ответила Дарлин.

– А это не Такер?

Дарлин сложила фотокопию и вернула ее Рою. Ответила категорично:

– Нет. Совсем не похож.

– Нам необходимо выяснить, где находится Такер Макклауд, – раздался с дивана высокий мелодичный голос Кендры. Дарлин вздрогнула от неожиданности. – И как можно скорее. Дарлин, мы надеялись, что вы позволите нам осмотреть дом. Так было бы лучше. Но, если потребуется, мы оформим ордер на обыск.

Кендра убрала блокнот в карман, поднялась с дивана и встала рядом с Роем, локоть к локтю – глухая стена официальной власти. Дарлин покачала головой, пытаясь обрести ясность мысли.

– Я должна подумать, – сказала она, запустив руки в волосы.

– Да, тесновато у вас здесь, – прицокнула языком Кендра. – Надо было бы подороже продавать телевидению свои жалостливые истории.

Голос ее был мягкий, словно шелк, но в нем явно слышалась угроза. Рой переводил взгляд с одной женщины на другую, пытаясь понять, что происходит.

Дарлин решала, как ей отреагировать. Ситуация была знакомая. Подобное ей пришлось выслушать чуть ли не от всех жителей Мерси. Каждый имел свое суждение о ее поведении. Одни считали, что зря она заставила младших сестер общаться с репортерами. (Бедные девочки совсем еще крошки. Их мнения никто и не спрашивал.) Других возмущало то, что Дарлин выбрала легкий путь. (Мы все пострадали от торнадо, но никто не пытался на этом нажиться.) Кто-то выражал сочувствие. (Все, что ты говорила на телевидении, – истинная правда. Никто из жителей не пострадал больше, чем вы.) Некоторые с негодованием защищали ее. (Ты заботилась о своих близких. Не слушай эти сплетни.) За прошедшие годы Дарлин услышала самые разнообразные точки зрения.

Знакомо ей было и выражение лица Кендры: глаза прищурены, ноздри раздуваются. Рой недоуменно хмурился, покусывая ноготь на большом пальце. Дарлин сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, затем выпрямилась во весь рост.

– Я попрошу вас уйти, – строго сказала она. Таким тоном она обычно обращалась к сестрам, когда хотела добиться от них беспрекословного повиновения.

12

Последний раз Дарлин видела такера в кухне трейлера в безлунный вечер. Тот вечер она вспоминала часто, помимо своей воли. Иногда брат снился ей: зычный голос, гневное лицо, фигура, стройная и прямая, как молодое деревце.

Ссора начиналась не как ссора. Дарлин сидела за кухонным столом, когда Такер вернулся домой от друга. Кора и Джейн спали в своей комнате. Апатично тикали часы. Отворилась входная дверь, но Дарлин в ту сторону не взглянула. Она не знала, что Такер в плохом настроении, пока тот не швырнул на пол к ее ногам почтовую корреспонденцию. С улицы брат пришел взлохмаченным, – видимо, это ветер растрепал его волосы.

– Пляши, – презрительно бросил он, буравя ее злобным взглядом. – Еще деньжат подкинули.

Немного помедлив, Дарлин встала из-за стола и, нагнувшись, принялась подбирать с пола почту.

– Целых два чека тебе прислали, – сказал Такер. – Неплохой улов.

Она не спешила отвечать – выжидала. Среди каталогов и счетов действительно были два конверта, по всей видимости, с гонорарами за интервью – от одного журнала и от одного телеканала. Дарлин знала, что при Такере, сердито заглядывающем ей через плечо, эти конверты лучше не вскрывать.

– Целых два чека прислали нам, – поправила она брата. – Всем нам. Чтобы мы не пухли с голоду.

Брат ее осуждал. Дарлин это прекрасно знала. За последний месяц, с тех пор как она приняла трудное решение допустить в их жизнь журналистов и репортеров, Такер стал неуправляем, замкнулся в себе. Наотрез отказывался принять участие хотя бы в одном интервью, хотя его присутствие на встрече с журналистами помогло бы Дарлин выторговать больше денег. Он вечно язвил, демонстративно ее игнорировал. (Правда, на Джейн и Кору ни чуточки не злился, что Дарлин одновременно радовало и раздражало.) Если какой-то журнал собирался разместить на своих страницах статью о семье Макклаудов, им обязательно по почте присылали сигнальный экземпляр номера. Дарлин с первых дней усвоила, что эти журналы надо прятать от Такера: тот сразу их выбрасывал, как только они попадались ему на глаза. Он категорически отказывался смотреть телерепортажи с участием сестер и слушать их голоса по радио. Просто уходил из дома.

Дарлин сносила капризы брата так же, как всегда терпела его вспышки гнева – спокойно, с достоинством, храня в памяти образ матери. Она была уверена, что поступает правильно, и убежденность в собственной правоте позволяла ей быть снисходительной. Отец никогда не оформлял полис добровольного страхования жизни, а сбережения имел весьма скудные. Дарлин же старательно экономила, и ее накоплений хватило на то, чтобы купить трейлер, в котором они теперь жили. После самого недавнего интервью люди со всей страны стали отправлять им пожертвования. Кое-что из присланного пригождалось: нескоропортящиеся продукты питания, набор новых тарелок, ношеная одежда для девочек. Несколько щедрых душ прислали деньги. Дарлин также получала вещи, которым не находила применения, потому что они были либо непригодны к использованию (треснутая стеклянная посуда, сломанные игрушки, простыни с пятнами крови), либо слишком хороши для их нынешней жизни (например, новенькая кофемашина, которую она тотчас же продала через Интернет). Мало-помалу Дарлин воссоздавала их быт буквально на пустом месте.

Она знала, что им пришлось бы не так трудно, если бы ее семья вместе с ней посещала церковь. Церковная община заботилась о своих членах. Но отец давным-давно отошел от церкви, а Дарлин была преданной дочерью.

Сразу же после торнадо пастор стал ходить за ней по пятам. Упрашивал Дарлин присоединиться к его пастве, приглашал на вечерние занятия по изучению Библии, которые проводились по средам, и на воскресные службы. Присылал к ней волонтеров с горящими взорами, и те вручали ей брошюры с изречениями из Священного Писания, которые могли бы помочь в это трудное для нее время. Отец окрестил бы их «церковной дружиной». Дарлин хватало ума не выдать своих подлинных чувств. Подобно отцу, на словах она всегда соглашалась с мудрыми наставлениями: Хвала Господу. Да благословит вас Господь. Я тоже буду молиться за вас всех. Но в сердце своем она не верила в существование души и в загробную жизнь. Не было никакого всеведущего всесильного божества, оберегавшего Мерси, и Дарлин претило ханжеское благочестие пастора.

Разумеется, как только о Макклаудах стали писать в прессе, «церковная дружина» ретировалась. Теперь пастор обходил их стороной, как и все остальные горожане.

– Есть хочешь? – спросила Дарлин, убирая конверты в свою сумку. – В холодильнике макароны с сыром. Правда, их готовила Джейн, так что, может быть, они квелые.

Дарлин шагнула к столу, но брат преградил ей дорогу. Выражение его лица заставило ее мгновенно насторожиться. Она имела дело не с обычной вспыльчивостью брата – Такер был разъярен.

– И тебе совсем не стыдно, да? – спросил он.

– За что мне должно быть стыдно?

– За деньги, – ответил он. – За то, что творишь с нами.

Мягко, но твердо она взяла его за плечи и отодвинула со своего пути. Села и демонстративно отвела от него взгляд, давая понять, что она занята и не намерена продолжать этот разговор. Но Такер и не думал отступать. Стоял рядом и ждал.

Всего три месяца прошло со времени гибели их отца. Его смерть оставила незаживающую рану в груди Дарлин, которая постоянно ныла, причиняя ей физическую боль. Она не знала, как погиб отец, куда подевалось его тело, и в отсутствие этой информации часто ловила себя на том, что строит всевозможные догадки. Вариантов было множество, она видела, на что способен торнадо: поваленные деревья; перевернутые машины; чайник, влетевший в кирпичную стену с такой силой, что расплющился и навсегда впечатался в камень, похожий теперь на деформированный гонг. Сама того не желая, она рассматривала любые вероятности. Не исключено, что отцу снесло голову каким-нибудь летящим обломком. Или его оторвало от земли и закрутило в воздушной воронке с такой быстротой, что он задохнулся, не в силах сделать ни единого вдоха в вихре ураганного ветра. Его тело могло забросить на деревья в лесу или на берег какой-нибудь реки. Или унести в ледяную бездну стратосферы, где он кристаллизовался, как снежинка в облаках. Возможно, он до сих пор где-то там, наверху.

Похорон не было. От дорогих сердцу людей должно что-то оставаться – урна с прахом, тело в земле. Чтобы можно было навестить могилы, оплакать ушедших. Сотрудник похоронного бюро настойчиво предлагал Дарлин купить и похоронить пустой гроб – «чтобы вы все имели возможность попрощаться», – но она отказалась. Не хотела вынуждать брата с сестрами участвовать в столь жутком фарсе. Да и денег на гроб у нее не было.

Все последние три месяца Дарлин ждала, когда факт смерти отца проникнет в каждый уголок ее сознания. Подобное она переживала после кончины мамы, знала, как это будет происходить. Сейчас она каждое утро справляла свои собственные маленькие похороны. По пробуждении прислушивалась и принюхивалась, ожидая, что сейчас раздадутся шаги отца и разнесется запах его табака, а потом открывала глаза и все вспоминала. Каждое утро она снова и снова теряла отца и родной дом, расставалась с мечтой об учебе в университете. Каждое утро ждала, что проснется в своей постели, под лиловым одеялом точно такого оттенка, как небо на закате, и увидит над собой потолок, украшенный сияющими звездами, как в ночи. Лишившись шкафа со своей одеждой, полок с книгами, плакатов на стенах – вещественных проявлений ее прежней личности, Дарлин теперь затруднялась сказать, кто она такая.

Также она потеряла их маленькую ферму, которую обожала. Старый серый жеребец десять лет был ей верным другом. С Моджо она делилась своими секретами. Осматривала его копыта, щеткой чистила ему бока. С улыбкой наблюдала за его причудами: он не узнавал ее, если на ней была ковбойская шляпа; бывало, пугался столба ограждения, стоявшего чуть под наклоном; иногда, разозлившись, начинал носиться как чумной. Кобыла с жеребенком беспомощно следовали за ним, не понимая, зачем они мечутся. Все трое с тихим ржанием, как оглашенные, наворачивали круги по полю безо всякой на то причины. Дарлин без смеха не могла на них смотреть.

Более того, Моджо знал ее мать, и ей это служило утешением. Порой она говорила с ним о маме. С папой это было невозможно, он сразу начинал промокать глаза. С Такером тоже: он резко обрывал разговор. А Моджо никогда не плакал и не терял терпение. Он просто слушал, позволяя Дарлин льнуть к его теплой шее и шепотом делиться с ним воспоминаниями. Она потеряла кур, которых вместе с мамой кормила с малых лет. Потеряла стадо коров, которых знала многие годы. Когда ее что-то тревожило, она бродила между ними, растворяясь в их бездумном спокойствии. Незамутненность их сознания передавалась ей, действовала как своего рода медитация.

Дарлин знала, что вся семья пребывала в шоке. Но у каждого это выражалось по-своему. Джейн ходила и все делала словно в оцепенении. Кора, слишком маленькая, чтобы осознать весь ужас трагедии, более или менее оставалась самой собой, но была какая-то скучная, со странностями, будто с налетом торнадо впервые увидела свет, будто не помнила ничего из того, что было до того дня в бункере.

Но особенно Дарлин беспокоил Такер. С ним что-то происходило – что-то непонятное. С каждым днем он становился все более неуемным, нервозным. Тяжелые утраты, что понесла их семья, запустили в нем некий механизм, спрятанный где-то в самой глуби его груди или в сердцевине мозга, и этот механизм постоянно гудел. Она прямо-таки видела, как вибрирует мотор под его кожей.

Дарлин старалась быть терпеливой. В отличие от него, она, как обычно, более четко представляла себе общую картину. Она потеряла столько же, сколько брат и любой другой житель Мерси. Но ведь кто-то должен был заботиться о семье, вести всех к другой жизни. И эта обязанность выпала ей. Такер мог сколько угодно злиться и язвить, но от его недовольства еды на столе не прибавится.

Дарлин взяла ручку и принялась составлять список необходимых дел, писала размашистым почерком. Потом подняла глаза на брата. Тот, казалось, не понимал ее молчаливых намеков.

– Я только что был дома у Луи, – произнес он с упреком.

– У-гу.

– Его мама приготовила нам ужин, и, пока я ел, она все смотрела на меня. Казалось, вот-вот заплачет. Словно я самое несчастное существо на свете. И все повторяла, что будет молиться за меня.

Дарлин поджала губы.

– На нас все так смотрят, – продолжал Такер с надрывом в голосе. – Мне на улице голову стыдно поднять.

Она глянула на дверь спальни, надеясь, что сестры крепко спят. Не хотела, чтобы они видели Такера столь раздраженным.

– «Самая горемычная семья в Мерси», – процитировал он саркастическим тоном. – И ты с этим согласилась. Позволила, чтобы это напечатали о нас. Все что угодно было бы лучше. Мы могли бы быть самой стойкой семьей. Или самой находчивой. Пусть даже самой странной.

– Не я придумала тот заголовок, – указала Дарлин. – Есть вещи, на которые я влиять не могу.

– Ты допустила репортеров в нашу жизнь. Позволила, чтобы Кору показали в эфире.

– Другого выхода не было.

– Был выход…

– Не было! – возразила она громче, чем намеревалась. Вздохнув, понизила голос: – У нас не было денег. Хоть это ты понимаешь? У нас не было ничего.

Включился компрессор холодильника, издав дребезжащий стон. Они оба разом взглянули на прибор, словно ожидали услышать его комментарий.

– Мне нечего стыдиться, – заявила Дарлин. – Я ни о чем не жалею.

Такер заморгал, глядя на нее.

– Я не сделала ничего предосудительного, – добавила она.

– Серьезно?

Дарлин широким жестом обвела трейлер номер 43.

– У нас есть крыша над головой. Есть телевизор. Посуда. На что, по-твоему, я все это купила?

– На кровавые деньги, – ответил он.

– Ой, вот только не надо драматизировать, – фыркнула она, не сдержавшись. – Чья на них кровь? О чем ты вообще?

– О принципах. У тебя их вовсе нет, да?

Дарлин закрыла глаза, снова представив лицо матери. Она слышала свист ветра в деревьях, пыхтение холодильника, бульканье в канализационных трубах. Все эти шумы трейлерного поселка все еще были чужды ее слуху, каждый новый звук привлекал внимание.

Сейчас они были вдвоем, только она и Такер, самые старшие в семье. Дарлин казалось, что они играют в «маму-папу».

С минуты на минуту отец окликнет их, прервет игру, восстановит привычный порядок.

– Между прочим, вчера я должна была уехать в университет, – напомнила она брату.

Дарлин поднялась из-за стола. Они с Такером были одного роста, смотрели друг другу глаза в глаза.

– В Оклахомском университете проводится ознакомительная неделя, – добавила она. – Папа собирался отвезти меня туда. Прямо сейчас я уже обустраивалась бы в общежитии.

– Проклятье.

– В моем календаре до сих пор это отмечено. Я ничего не стирала.

– Бедная Дарлин, – тихо промолвил Такер.

У нее сдавило грудь. Она упорно отводила взгляд от брата. Знала, что расплачется, если увидит сочувствие в его лице.

– Но трудности еще не позади, – сказала она. – Все те «кровавые деньги» лишь помогли нам чуть-чуть приподняться с колен. Тебе нужно устроиться на работу. Пока на неполный рабочий день. Будешь работать по выходным и после уроков. Школу ты должен окончить. А я должна придумать, как оплатить в этом месяце коммуналку. Нам нужно девочек кормить. Сейчас только это важно. Мы просто пытаемся выжить.

Надолго воцарилось напряженное молчание. Такер раскачивался, переступая с носков на пятки.

– Даже не верится, что это с нами происходит, – произнес он почти умоляющим тоном. – Такого просто не может быть.

Дарлин с тоской вспомнила об отце. Уже не в первый раз она отчаянно желала, чтобы он оказался рядом. Отец сумел бы усмирить их обоих. По натуре человек он был молчаливый, но от него исходило непоколебимое спокойствие. Одним своим присутствием он настраивал детей на миролюбивый лад. С его гибелью равновесие в семье было нарушено. Своей невозмутимостью отец гасил искры, летевшие от Такера, и возбуждение, владевшее Дарлин. Она не знала, как ей быть без него. Не представляла, как жить дальше.

– Ты веришь, что все происходит не просто так? – спросил Такер.

– Нет, – решительно ответила Дарлин.

– А я в этом уверен, – заявил он. – В последнее время я много читаю. Пытаюсь ум занять. Слышала когда-нибудь про антропоценовое массовое вымирание?

– Про что?

– История жизни на Земле знает пять массовых вымираний. Каждый раз на планете почти полностью исчезало все живое. Вымирали тысячи видов живых существ. Ты об этом знала?

– Нет.

– И сейчас происходит то же самое. Только на этот раз виной тому не природная катастрофа, а мы. Потому шестое вымирание и называют антропоценовым. Антропоцен – это эпоха человека.

Дарлин недоуменно смотрела на брата.

– О чем ты вообще говоришь?

– О том, чтобы понять цель происходящего. Найти смысл.

Такер сделал странный жест – широко раскинул руки, напрягая пальцы, так что было видно, как они вибрируют.

– Может быть, мы толком и не понимаем, что такое катастрофа, – продолжал он. – Не имеем представления. Пока не испытаем на собственной шкуре. Полагаю, это вопрос восприятия. То, что случилось с нами – торнадо, – это был своего рода тревожный звоночек. В этом заложен какой-то смысл.

Голос у него был задумчивый, печальный. Дарлин решила, что ссора окончена. Что опасный момент миновал. Она украдкой зевнула, прикрывая рот ладонью. На диване уже была расстелена постель, подушка манила. На полу был разложен спальный мешок ее брата. Они договорились, что будут по очереди ночевать на диване, а единственную кровать отдадут младшим сестрам – Джейн и Коре. Дарлин собралась было сказать, что пора укладываться спать, но Такер снова заговорил:

– Папа никогда бы не позволил тебе сделать то, что ты делаешь, – заявил он ледяным тоном. – Он нашел бы другой выход.

Дарлин невольно отступила на шаг.

– Что ты сказал? – шепотом спросила она.

– Будь он с нами, он бы тебя остановил. Ему было бы стыдно за тебя.

– Такер… – Она запнулась.

– Но папы с нами нет, да? А знаешь почему?

Дарлин почувствовала, как из груди прорывается всхлип. Горячие слезы обожгли щеки. Она отерла их тыльной стороной ладони.

– Его убил торнадо, – ответила она. – Стихия.

– Нет, не стихия, – возразил Такер. – Его убила ты.

Она охнула, как от удара.

– Он погиб по твоей вине, – отчеканил Такер. – Это ты удержала меня в бункере в тот день. Ты встала перед дверью. Я хотел найти папу. Я умолял, чтобы ты выпустила меня.

– По моей вине, – глухим эхом вторила она ему.

– Время еще было, – продолжал Такер, повышая голос. – Я мог бы его спасти. А ты меня не пустила. Бросила его умирать.

На мгновение Дарлин перенеслась в бункер под их прежним домом. Запах дождя, вспышки молнии. Вой ветра. Она упирается спиной в грубое полотно деревянной двери. Дарлин вспомнила, как она обводила взглядом тесное помещение, смотрела на прижавшихся друг к другу сестер, на Такера, с обезумевшим взором топтавшегося посреди каморки.

Это был один из самых славных моментов в ее жизни, Дарлин гордилась собой. Ведь она собственным телом загородила выход. Папа одобрил бы ее поступок. В этом она ни секунды не сомневалась.

Дарлин схватила со стола листок со списком намеченных дел, скомкала его и швырнула в лицо Такеру. Бумажный комок отскочил от его виска. Он дернулся в сторону с опозданием, потом удивленно поднял руку к голове.

– Я спасла тебе жизнь, – выкрикнула она.

– Ты так думаешь? – Он скривил рот в презрительной усмешке. – В этом ты себя убеждаешь, чтобы спокойно спать по ночам?

– Мы спустились в убежище буквально за пару минут до налета торнадо. Считать умеешь? Ты сейчас жив только благодаря мне. Ты в этом меня обвиняешь? В том, что я не дала тебе умереть? Уберегла всех нас от смерти?

– Папа остался один, – взревел Такер. – И потому погиб – напуганный до смерти, думая, что мы его бросили. Две минуты? Две минуты – это уйма времени, я бы сто раз успел его спасти. Да, ты права: я считаю, что это ты виновата в его смерти.

И понеслось. Ссора разгорелась с новой силой, как пожар в лесу из-за зажженной спички. Теперь, оглядываясь назад, Дарлин вспомнила, что, как тогда, никогда в жизни не кричала. Гнев, копившийся в ней после смерти отца, бесконтрольно выплескивался наружу. Она помнила каждое слово, что они с Такером бросили друг другу. Стены сотрясались от их ора. Она помнила, как топала ногами. Как стучала кулаком по столу. Как швырнула ему в грудь авторучку. Они ругались так, как могут ругаться между собой только родные братья и сестры – с безжалостной ожесточенностью близких людей, которые знают все слабые места друг друга. Оба вопили и визжали как резаные, обливаясь слезами.

– Никогда тебя не прощу, Дарлин, – наконец крикнул Такер. – Ты всегда мнишь себя самой умной, все-то ты знаешь лучше всех. Из-за этого папа и погиб.

Она ткнула его кулаком в грудь. Не хотела бить брата – само собой получилось. Ладонь сжалась, и она его ударила. Нанесла скользящий удар. Оба, потрясенные, выдохнули. Быстро обменялись изумленными взглядами.

И затем он нанес ответный удар.

Боковым зрением она увидела неясное пятно, и его кулак припечатался к ее глазу. Голова взорвалась, сознание заволокла красная пелена. Пол под ногами накренился, она попятилась. С минуту вообще ничего не видела.

Потом услышала бормотание, шум возни. Постепенно она сообразила, что сидит на диване. Один глаз видел нормально, но вторым она различала только розоватые тени. Такер метался по комнате, собирая и запихивая в рюкзак какие-то вещи. Дарлин моргнула, но даже это движение причинило боль. Она осторожно потрогала лицо, слегка надавила на то место, куда пришелся удар. Оно уже опухло. На пальцах осталась кровь.

За Такером хлопнула входная дверь.

С тех пор она брата не видела. Два с половиной года. Он пережил торнадо, но в конечном итоге торнадо все равно его унес.

13

Дарлин смотрела в окно на мерцающие в вечерней мгле задние фары удаляющегося полицейского автомобиля. Когда машина скрылась из виду, она задвинула шторы и с минуту наслаждалась тишиной. После принялась расхаживать вокруг дивана, двигаясь против часовой стрелки. Тихо разговаривала сама с собой, как обычно это делала, когда пребывала в смятении. Высказывание мыслей вслух ее успокаивало, проясняло ум.

Она взяла телефон, чтобы позвонить Джейн, но передумала. Сестра наверняка уже спит, да и, в сущности, что Дарлин может ей сообщить? Полиция искала Такера, но она понятия не имела, зачем он им понадобился. И Джейн, разумеется, тоже этого не знала.

Дарлин постучала в комнату Коры, приоткрыла дверь и в темноте различила на кровати бугор. Она подавила соблазн подойти к сестре и откинуть одеяло. Пусть девочка поспит спокойно до утра. Ей все равно нужно время подумать.

Наконец-то у нее появилась хоть какая-то информация о Такере. И это было странно. Несколько лет о нем не было ни слуху ни духу. Такер просто исчез, как в воду канул, подобно камешку, брошенному в пруд: круги разошлись, и водную поверхность снова затянула непроницаемая гладь.

Первая неделя после бегства брата была самой ужасной в жизни Дарлин. Так тяжело ей не было даже после смерти мамы, даже после торнадо. Каждый вечер она забиралась в спальник Такера, сворачивалась клубочком и вдыхала его запах. Рыдала до изнеможения. С помощью косметики она пыталась затушевать синяк под глазом, но кровоподтек темнел и разрастался, окрашивая скулу в лиловый цвет. Белок был испещрен красными прожилками. В общем, замаскировать гематому никак не получалось. Она просыпалась в неурочные часы, подходила к окну и, глядя на залитые лунным светом «Тенистые акры», ждала. Все те дни ее не отпускало всепоглощающее чувство полнейшего краха. Она была главой семьи всего несколько месяцев и уже потерпела поражение на всех фронтах. Она и ее сестры превратились в живой пример трагедии. Такер сбежал.

Впервые на нее поднял руку мужчина. Удар был ужасающей силы – отдался в позвоночнике, повредил зрительный нерв. Она много времени проводила перед зеркалом. Подбитый глаз продолжал цвести, вокруг него образовывалось зеленое кольцо. Даже верхняя губа опухла. Дарлин не знала, как оценивать это новое проявление ожесточенности брата – способность к насилию.

Дни сливались один в другой: обеспокоенные лица сестер, их руки на ее теле, нескончаемые вопросы. Джейн, казалось, в какой-то степени понимала, что произошло между братом и сестрой. Она приносила пакеты с замороженным горохом, которые Дарлин прикладывала к щеке, и не интересовалась, когда вернется Такер. Однако Коре было всего шесть лет. Она постоянно спрашивала про Такера.

Дарлин не знала, что ей ответить. Поначалу она еще надеялась, что брат вернется. Не верила, что он может бросить семью. Она звонила ему, звонила, но каждый раз включался автоответчик, а потом его «почтовый ящик» переполнился, телефон отключился. Дарлин подала заявление о его исчезновении, но в полиции ее не обнадежили. Такеру через несколько дней исполнялось восемнадцать лет. Беглецов его возраста обычно не находили – если только они сами не хотели, чтобы их нашли.

Но она ждала. Верила, что рано или поздно брат остынет и образумится. Поживет немного без благ цивилизации, может быть, попрошайничая, чтобы не умереть с голоду, может быть, перебиваясь случайными заработками, может быть, ночуя в приютах для бездомных или в полях, и оценит скромные удобства трейлера номер 43. Вспомнит, что сестры нуждаются в нем.

В тот период Дарлин не позволяла себе ни минуты сидеть сложа руки, что, в общем-то, было не трудно. Дела всегда находились: унитаз почистить, еду приготовить, ответить на телефонный звонок. Нужно было ходить на работу, изображая некое подобие нормальной жизни. Нужно было вовремя высушивать выстиранное белье, чтобы одежда сестер не заплесневела. Нужно было регулярно расчесывать Кору, чтобы ее кудрявые волосы окончательно не спутались. Постепенно лицо Дарлин зажило, она снова стала похожа на саму себя. Телевизор в доме работал постоянно. Он создавал своего рода целебный шум, притупляя острые углы повседневного бытия, отвлекая внимание сестер, которые хотя бы иногда отводили от нее полнящиеся тревогой глаза.

«Может ли человек умереть с горя?» – спрашивала себя Дарлин. Наконец она поняла, что это их новая реальность. Такер не вернется. Осознание этого приходило постепенно, но неумолимо, сковывало холодом, как заунывный промозглый осенний дождь, затягивающий хмарью всю округу. Она выбросила все его вещи – одежду, обувь, все, что он не сумел запихнуть в свой рюкзак в тот вечер, когда ушел из дома. Выбросила все его фотографии. Буквально все, что напоминало о Такере, ушло в мусорный бак; ничего не было продано или передано в дар: Дарлин не хотела, чтобы вещами брата пользовались чужие люди.

С тех пор она больше не проронила ни слезинки. В последующие месяцы она как личность трансформировалась, ее дух окреп, ожесточился. Дарлин чувствовала это, но поделать ничего не могла. Со временем голос ее стал более мягким, но, как ни странно, и более властным. В глазах появилась неизбывная печаль.

Иногда ей кто-то звонил с неизвестного номера, но ничего не говорил: в трубке слышались лишь помехи на линии. Возможно, это был Такер. Порой, увидев вдалеке парня с походкой, как у брата, она невольно вспоминала отдельные детали его внешности – выпирающие косточки на запястьях, стройный стан, легкая косолапость. Мысли о нем вызывали радостно-мучительные чувства: каждое детское воспоминание сопровождалось жгучей болью его предательства; каждое мгновение счастья было пронизано горечью. Она уже привыкла к этому ощущению.

Я никогда тебя не прощу, сказал ей Такер. Но Дарлин была уверена: сама она не сделала ничего такого, что нельзя было бы простить. Это брат разрушил семейные узы. Со временем она смогла бы смириться с его жестокими словами, с тем, что он ударил ее. Но бегство его не имело оправдания. Я никогда тебя не прощу, бросит она ему в ответ как-нибудь. Если ей вообще доведется снова его увидеть.

* * *

Около полуночи Дарлин стояла на ступеньках перед входом в трейлер, вдыхая мускусный запах затихшего дождя. Гроза переместилась на запад, к горам. Небо было безоблачное. Его утыканная звездами оловянная ширь напоминала пористый металл.

Наконец она вернулась в трейлер и, приблизившись к комнате Коры, в нерешительности остановилась под дверью. Дарлин понимала, что должна зайти и проверить, в каком состоянии ее сестренка, но не могла себя заставить. Она была изнурена, растеряна, напугана. Прижалась лбом к двери, потом повернулась и отошла.

В ту ночь она металась и ворочалась в постели, взбивала подушку и так, и эдак, то и дело меняла положение, чтобы деформированные пружины не впивались в тело. Свет в сознании не угасал. Ей почему-то казалось, что засыпать нельзя. Джейн не ночевала дома, пространство трейлера не заполняло ее обычное громкое сопение. Из-за стенки, где находилась Кора, не доносилось ни звука: видимо, она крепко спала, как это свойственно маленьким детям.

Защебетали птицы, и Дарлин оставила попытки заснуть. Солнце еще не взошло, но дрозды пели громче всякого будильника. Пока кофе отфильтровывалось, небо постепенно светлело, приобретая оттенок сияющей голубизны. Первые солнечные лучи сначала озарили облака верхнего яруса, окрасив их по контуру в медный цвет.

Дарлин приготовила любимый завтрак Коры – обычный тост со сливочным маслом и джемом. Она надеялась, что за время крепкого сна сестренка более или менее выздоровела. Если самочувствие Коры настолько улучшилось, что она сможет сегодня пойти в школу, значит, одной заботой у Дарлин станет меньше, – а у нее их, видит бог, вагон и маленькая тележка.

В семь часов она открыла дверь спальни.

– Просыпайся. Подъем.

Ворох постели на кровати не отозвался. Дарлин присмотрелась: уж больно ворох неподвижный; никаких признаков, что под одеялом кто-то дышит. Странно. Она подошла к кровати. Приподняла за край одеяло. Потом одну за другой стала хватать постельные принадлежности: встряхнула простыню, комковатое одеяло, подушку, упавшую на кровать с глухим стуком. Ничего и никого. Лишь одинокое перышко взлетело и стало кружиться в луче солнечного света.

14

В полицейском участке было тихо, все поверхности заливал слепящий свет флуоресцентных ламп. Рой сидел за столом, заваленным всякой всячиной. Иногда тишину разрывал резкий сигнал звонившего где-то телефона. Как в любом маленьком городе, в Мерси отделение полиции было небольшим: одноэтажное здание, помещение открытой планировки с тремя рабочими столами, один туалет с запахом хлорки.

– Давайте уточним, – произнес Рой. – Вы вчера видели сестру?

Дарлин задумалась на мгновение, вспоминая.

– Да, – ответила она. – Но только утром.

– Коре нездоровилось, и потому она не смогла пойти в школу?

Дарлин почувствовала, как к горлу подступил комок.

– Так она мне сказала.

– А когда вы вернулись домой…

– Дверь в спальню была закрыта, и я подумала, что она спит. Потом приехали вы, стали спрашивать про Такера. После я заглянула в спальню и увидела ворох одеял… подумала, что это Кора… Я должна была… мне даже в голову не пришло…

Ее голос сорвался, рот беззвучно открывался и закрывался. Рой перегнулся через стол и потрепал ее по руке. Дарлин обратила внимание, что у него под ногтями грязь.

– У вас есть недавнее фото Коры? – мягко спросил он.

Дарлин достала из кармана джинсов мобильный телефон и принялась листать альбом – закат солнца; цветок, пробившийся через трещину в тротуаре; фото Джейн, показывающей палец в объектив; фото голых ступней Дарлин со свежим педикюром; селфи, которое сделала Джейн без ее ведома – загорелое лицо крупным планом с карикатурно широкими глазами и губами.

Она выбрала фотографию Коры в день Рождества. Освещение естественное, без использования фильтра. Сестренка стоит на коленях перед надувной елкой, гладкой и зеленой, как водоросли. На ней свитер с изображением оленя. В руках она держит упакованный подарок. Эта фотография сестры – маленькое личико, изящные черты, каскад темных кудряшек – пленяла воображение Дарлин.

Она протянула через стол телефон Рою, заметив, что ее пальцы дрожат.

– Куколка, – с улыбкой сказал Рой, внимательно рассмотрев фото. – Я перешлю себе, ладно? Чтобы мы сразу приступили к поискам.

– Да, конечно.

– Кофе не желаете?

Дарлин растерянно заморгала, глядя на него.

– Что-нибудь выпьете? – предложил он. – Вы завтракали?

– Не помню.

Последние несколько часов утекли, как бурлящая вода в слив. Дарлин не сразу поняла, что Кора пропала, что ее нет ни в ванной, ни на улице, нигде. Она перевернула вверх дном каждый шкаф в их жилище, заглянула под трейлер, звала сестру. Постучалась к соседям. Те, открыв дверь, встретили ее с раздражением, но потом на их лицах отразилось смятение, затем – сочувствие. Она подошла к краю оврага, стала всматриваться в его заросшую куманикой мглу. Десятки лет назад эту впадину вымыла в земле вода, но теперь ее пересохшее дно покрывали колючие кустарники.

Внезапно рядом вырос Рой. Он сунул ей в руки одноразовую тарелку с плюшкой, побитым яблоком и чашку черного кофе.

– Спасибо, – поблагодарила Дарлин.

– Поешьте. Вам станет легче.

Она повиновалась. Глазировка забивалась между зубами, тесто было пористое, как картон. Керамическую чашку украшала надпись, сделанная жирными пузырчатыми буквами: «Лучшая мама на свете».

– Я сейчас приду, – сказал Рой.

Упругим подпрыгивающим шагом он поспешил по коридору. Дарлин откусила яблоко и тотчас же выплюнула: оно оказалось отвратительно рыхлым. По телевизору в углу комнаты передавали утренние новости.

Очень скоро – может, через час или вечером – картинка изменится: на телеэкране появится фотография Коры. Смеющееся детское лицо. Свитер с оленями. Пропавший ребенок. Еще одна трагедия, постигшая самую горемычную семью в Мерси. Дарлин пыталась приготовиться к новому удару судьбы. Ничего не получалось.

С улицы донесся шум, и она с надеждой во взоре посмотрела на входную дверь. Кендра садилась в полицейский автомобиль, собираясь ехать в школу за Джейн. Странно было видеть на тротуаре людей, которые шли по своим делам, не ведая о чужом горе. Мимо прошествовала работница городской библиотеки со своим спаниелем. Цветочница, вооружившись ведром и резиновым скребком, мыла витрину своего магазина. Чашка в руке Дарлин накренилась, и кофе выплеснулся ей на ногу. Она схватила салфетку и промокнула джинсы.

Звякнул колокольчик на входной двери. В участок влетела Джейн. Она кинулась к Дарлин, крепко обняла ее, воскликнув:

– Господи помилуй! Что у нас опять случилось?

– Не знаю.

– Где она?

– Не знаю, – повторила Дарлин.

Какое-то время они стояли, сплетясь в объятиях, как два посаженных слишком близко дерева со сросшимися стволами. Первой отстранилась Джейн. На ней была ярко-розовая футболка с надписью «Чертовка», прилизанные волосы были убраны под спортивную повязку с узором в горошек. Весь ее красочный, жизнерадостный наряд составлял резкий контраст с горестным выражением лица.

Кендра стояла в стороне, сложив руки на груди. К ним торопливо шел по коридору Рой. Дарлин смотрела, как полицейские, склонив друг к другу головы, о чем-то шептались. Они глянули в сторону сестер. Рой покачал головой, на его темных щеках от волнения проступил румянец. Кендра ткнула пальцем ему в грудь.

– Что случилось? – спросила Дарлин.

– Присядьте, пожалуйста, – любезно предложила Кендра.

– Есть новости?

– И да, и нет. Присядьте.

Дарлин взяла Джейн за руку, и они опустились на стулья. Кендра присела на краешек стола, теребя манжеты. Дарлин поняла, что та нервничает. И тревога охватила ее с новой силой.

– У нас есть основания полагать, что ваш брат в городе, – начал Рой официальным тоном. Сам он по-прежнему стоял, возвышаясь над ними.

– Что? – переспросила Дарлин.

Он кашлянул, прочищая горло.

– У нас есть данные, свидетельствующие о том, что Такер находится в Мерси.

– Ничего не понимаю, – растерянно произнесла Дарлин. – Какие данные?

– Мы не думаем, что Кора сбежала, – сказал Рой. – Мы полагаем, что ее похитил ваш брат.

Джейн испустила стон. Кендра еще более сосредоточенно стала теребить свои манжеты. Дарлин на мгновение оцепенела, сжимая руку Джейн, будто держалась за спасательный трос.

Потом зажужжал ее мобильный телефон. Она машинально достала его из кармана.

Поступило новое сообщение. Оно было помечено треугольником с восклицательным знаком внутри. Предупредительные уведомления с таким значком она иногда получала перед надвигающейся грозой со шквальным ветром. Дарлин смутно припомнила, что в последний раз этот маленький символ она видела в день торнадо. Она прочитала:

Внимание! ТРЕВОГА! Мерси (Оклахома). Похищен РЕБЕНОК: Кора Макклауд, 9 лет, бел./жен. Волосы: черные. ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ: Такер Макклауд, 20 лет, бел./муж. Волосы: каштановые.

15

Комната для допросов оказалась не такой устрашающей, как представляла Дарлин. В телесериалах допросы проводились в камерах со стальными стенами и односторонним зеркалом на одной из них. А здесь стоял диван с бирюзовой обивкой, на одной стене висела картина с изображением лошадей в поле, вдоль другой выстроились в ряд картотечные шкафы. Рой суетился, ходил туда-сюда по комнате: сунул под мышку большой плотный конверт, включил вентилятор в форточке. Дарлин пила уже четвертую чашку кофе. Они с Джейн сидели рядом на диване с тонкими лоснящимися подушками.

Рой занял место по другую сторону большого дубового стола – возможно, это был антиквариат – и принялся объяснить, что они намерены предпринять. Его густой звучный голос ласкал слух и, к сожалению, производил на Дарлин убаюкивающий эффект: она наслаждалась мелодикой его речи, не особенно вникая в смысл того, что он говорил. Мало того что она не выспалась, беспокойство о Коре, видимо, привело к переутомлению органов чувств: любой светильник казался слишком ярким, любой запах – слишком резким. Трудно было сосредоточиться на чем-то конкретном. Сидевшая рядом Джейн, как всегда, на глазах превращалась в неряху. По утрам она обычно выглядела собранной и аккуратной, но безалаберность ее натуры неизменно давала о себе знать. Вот и сейчас свои светлые волосы она уже умудрилась взлохматить, щеку – измазать в чернилах. Шнурки на туфлях развязались.

– Вообще-то беседу с вами должен бы проводить мой начальник, сержант, – говорил Рой. – Но несколько недель назад у Чарли случился сердечный приступ. Может, слышали?

– О господи! – воскликнула Дарлин. – Я буду за него молиться.

– Он будет вам благодарен.

– Он дружил с нашей семьей, когда я была маленькой. Папа часто рассказывал о нем.

– Да, – подтвердила Джейн.

Рой кивнул. Возникла небольшая пауза – как всегда, в память о погибшем во время торнадо. Сестрам это было хорошо знакомо.

Затем Рой пододвинул к Дарлин по столу несколько документов и протянул ей авторучку. Она подписала не читая. Рой что-то говорил о прослушивающих устройствах, о необходимости получить образцы биологических жидкостей. Но она почти не слушала, отвлекшись на авторучку – необычно тяжелую, в красивом металлическом корпусе, не пластмассовую.

Рой объяснил, что к расследованию скоро подключится ФБР: местная полиция попросту не имеет достаточных ресурсов и возможностей для расследования такого дела. Он говорил об этом безо всякой обиды. У ФБР есть криминалистическая лаборатория, оборудованная по последнему слову техники, сообщил он.

– Но вы все равно будете контактировать со мной, – добавил он. – Я продолжу заниматься вашим делом. Есть у вас какие-нибудь соображения, куда мог направиться Такер? В какое-нибудь известное ему место? Туда, где он чувствовал бы себя в безопасности.

На мгновение Дарлин представила их прежний дом. Вспомнила, как Такер вприпрыжку спускался по лестнице, перескакивая через ступеньки. Вспомнила, как, улыбаясь, он выскальзывал во двор и шел по высокой траве к ферме. Она встряхнулась. Дом, как и все дома на их улице, разрушен, остались одни руины, зараженные токсинами.

– Мы разослали ориентировку с приметами, – сообщил Рой. – С момента исчезновения Коры еще не прошло сорок восемь часов, это обнадеживает. У вас есть где-нибудь другие родственники? Знаете ли вы каких-нибудь друзей Такера, с которым он мог бы связаться?

– Никого из родственников у нас не осталось, – ответила Дарлин. – Торнадо отнял все.

Рой что-то записал в своем блокноте. Небольшая настольная лампа озаряла снизу его лицо, высвечивая недобритую щетину под ухом. Громко, настойчиво тикали настенные часы. Джейн безостановочно болтала ногами. От ее вертлявости трясся диван.

– Улики, – наконец произнесла Дарлин, почти что вскрикнула.

– Простите, что? – удивился Рой.

– Вы сказали, что у вас есть все улики. Почему вы считаете, что к этому причастен Такер?

Рой с намеренной медлительностью положил на стол авторучку.

– Хороший вопрос. Что ж, ладно.

– Что «ладно»? Объясните, пожалуйста, – потребовала Дарлин.

– Взрыв на фабрике, – сказал он.

– На фабрике «Джолли»?

Рой мрачно кивнул.

– На месте преступления обнаружена кровь. Мы отправили образец ДНК в лабораторию в Оклахома-Сити. Вчера получили результаты анализов. Данные вашего брата уже есть в системе, и специалистам удалось точно установить…

– Не может быть, – категорично заявила Джейн невыразительным голосом, словно отвечая на вопрос учителя в классе.

– К сожалению, сомневаться не приходится, – сказал Рой. – Этот взрыв устроил Такер. Именно поэтому мы с Кендрой навестили вас вчера. Нам необходимо было знать, общались ли вы с братом в последнее время. Мы думали, что, возможно, он прячется у вас. Скрывается от правосудия.

Дарлин закрыла глаза. То, что она испытывала, было ей внове. Постижение происходящего и упадок сил. Она всегда полагала, что эти два явления никак не соотносятся друг с другом, а теперь они обрушились на нее единой мощной болезненной волной. Непроизвольно, неосознанно она изо дня в день собирала информацию о Такере. Из телерепортажей, из болтовни покупателей в своем магазине, даже из визита полицейских в их трейлер, хотя они ей почти ничего не рассказали, Дарлин собрала достаточно фактов. Из отдельных лоскутков и кусочков складывалась единая картина.

– А Кора? – спросила она.

– Я не верю в совпадения, – ответил Рой. – Нам известно, что Такер находится в городе. А теперь пропала Кора. Все логично, правда?

– Не знаю, – беспомощно отозвалась Дарлин. – Я не вижу никакой логики.

Рой протянул ей через стол папку. Сверху крупным, сердитым шрифтом было напечатано: ТАКЕР МАККЛАУД. К первой странице скрепкой была пришпилена фотография ее брата. Дарлин схватила папку. Присмотревшись, она поняла, что это фото из полицейского досье. Такер был в комбинезоне оранжевого цвета и держал в руках черную табличку с белыми надписями: дата, место, какое-то длинное число. Указанный округ, она знала, находился к востоку от Мерси, в районе Талсы. Судя по дате на табличке, фотография была сделана несколько месяцев назад.

– Давайте я расскажу о вашем брате, – предложил Рой.

Дарлин со вздохом придвинула ближе папку, и Рой начал свой рассказ. Он говорил так, словно хорошо знал Такера – не лично, а по материалам расследований, как совокупность особенностей характера и поступков. Листая досье, Дарлин слушала полицейского и одновременно читала документы. Рой, разумеется, не знал всего, – только те факты, которые фигурировали в досье. На втором снимке, сделанном при аресте, Такер предстал со светлой бородкой. На третьем он был снят в профиль. Расплывчатый снимок Такера на каком-то митинге, видимо, распечатали, с чьего-то поста в социальной сети.

– Он преступник? – уточнила Дарлин, указав на толстую папку. – То есть он и до этого был преступником?

– Да, – подтвердил Рой.

С тех пор как Такер сбежал, Дарлин мучилась неизвестностью: вопросы о его судьбе жужжали в голове, словно пчелы в улье. В хорошие дни Дарлин представляла, что брат работает в какой-нибудь кофейне в большом городе, живет в захудалой квартирке с другими ребятами. В плохие дни воображение рисовало более мрачные картины. Возможно, Такер ночует на улице, просит подаяние у прохожих. Возможно, пристрастился к наркотикам. Время от времени ее охватывало отчаяние: может, его уже нет в живых? Неопознанный труп, обнаруженный в каком-нибудь переулке. Простой сосновый гроб. На могильном камне надпись: «Джон Доу»[6]. Может, он не вернулся домой вовсе не потому, что у него нет сердца, а потому, что давно лежит в сырой земле. Может, все это время она злилась на него за то, что от его воли никак не зависело.

И вот теперь, нежданно-негаданно, ей представляют о нем полную информацию, но все сведения – жуткие, поразительные, несусветные.

– Впервые его арестовали через месяц после того, как ему исполнилось восемнадцать лет, – продолжал Рой. – Он уже не считался несовершеннолетним, видимо, поэтому никто не поставил вас в известность. Он участвовал в незаконной демонстрации на территории зоопарка в Пони. Кажется, тогда его продержали ночь в СИЗО и отпустили. Он отделался предупреждением. Там, в досье, должна быть запись…

Дарлин продолжала листать документы. Рой что-то говорил о юрисдикционных положениях. Судя по всему, Такер связался с какой-то группой защитников прав животных – Организацией по защите экологии («Сокращенно: ЭКО, – заметил Рой. – По-моему, удачное название».) Через полгода после первого правонарушения Такера арестовали в Маскоги. Вместе с двумя другими членами ЭКО он пытался сорвать работу бригады лесорубов в перестойном лесу, где обитали совы редкой породы. Поскольку у Такера это было второе правонарушение, он был оштрафован и получил условный срок; образец его ДНК был внесен в полицейскую базу данных. Его сообщники уже имели по несколько судимостей, поэтому получили более суровые наказания. Такера предупредили, чтобы он не имел дел с ЭКО, регулярно отмечался у сотрудника полиции по надзору за условно осужденными, устроился на работу, забыл о спасении животных и занялся спасением самого себя.

Он не послушался. Сразу же нарушил условия, определенные приговором, и скрылся от надзора на всю долгую хмурую зиму.

Дарлин листала досье, и сердце ее колотилось все быстрее. Преступное причинение ущерба. Вандализм. Незаконное хранение смертоносного оружия. Вот фотография Такера рядом с молодой женщиной; у той – все руки в татуировках, на груди сверкает разноцветный феникс. Такер широко улыбается, но у женщины лицо каменное. Одну руку она подняла вверх, то ли призывая к миру, то ли символизируя победу. Оба долговязые, тощие от недоедания, одеты в лохмотья, явно давно не мылись.

Смутно Дарлин припомнила слова Такера: «Ты веришь, что все происходит не просто так?» Во время их последней ссоры он говорил о стихийных бедствиях и тревожных звоночках. О том, что надо найти смысл и понять цель происходящего. Тогда Дарлин не придала особого значения его словам, сочла их просто бессвязным бредом убитого горем мальчишки, но, видимо, она была неправа. Должно быть, эта организация ЭКО помогла ему обрести некий смысл, который он искал. С этими людьми он, возможно, обрел и цель жизни. Дарлин и сейчас не понимала этого до конца, но в голове у нее начала вырисовываться хоть какая-то картина.

С точки зрения полиции, объяснял Рой, действия Такера носили беспорядочный характер. Его подозревали в том, что он угрожал взорвать собачий питомник. В городе Салфере он приковал себя к двери кабинета руководителя одной компании в знак протеста против того, что эта компания проводила опыты над животными. Месяц спустя в Оклахома-Сити его задержали за бродяжничество: он ночевал на улице и занимался попрошайничеством. Отпечатки его пальцев были обнаружены в Лоутоне, на месте неудавшегося поджога птицефабрики. По словам Роя, активисты нередко демонстрировали непоследовательность в принятии решений. Группы, подобные ЭКО, – по самой своей природе плохо организованные сообщества. Они представляли собой кучки радикалов-единомышленников, которые не признавали дисциплины и действовали разрозненно, отличались друг от друга своими устремлениями и степенью решимости. Одни хотели спасать дельфинов. Других ужасно беспокоила проблема инвазивных животных. Третьи рассуждали только о таянии ледников и о подъеме уровня воды в океанах. Некоторые были убеждены, что наибольшую угрозу жизни на планете представляет уничтожение лесов. Одни ратовали только за ненасильственные формы протестов: сидячие демонстрации, голодовки, рассылка петиций. Другие – такие, как Такер, – были готовы к более решительным действиям.

– Выходит, он настроен серьезно, – заметила Дарлин. – Для него это не хобби.

– Серьезнее некуда, – подтвердил Рой. – Это стало делом его жизни.

– Активист, – пробормотала Дарлин, просто чтобы послушать, как звучит это слово.

За окном завыла сирена. Дарлин удивленно глянула в окно. Завелся двигатель. От участка отъехала патрульная машина. Она и забыла, что полиция занимается не только ее личным несчастьем. В окно ярко светило солнце, покрывая стол разноцветными бликами. Она слушала скорбный монотонный вой сирены, пока тот не стих вдали.

Почти в самом конце досье Дарлин увидела еще одну фотографию Такера – последний по времени снимок, имевшийся в распоряжении полиции. Она склонилась над папкой, рассматривая незнакомца в футболке с оторванными рукавами: загорелый, босой, подбородок вздернут. Интересно, подумала она, когда был сделан этот снимок, кто снимал, кому это брат улыбается так нежно и задорно? И как этот снимок попал в полицейское досье? Прищурившись, Дарлин увидела на футболке Такера контуры рисунка. Блеклые очертания чего-то белого. Изображение белого медведя.

Дарлин вздрогнула, узнав футболку. Это она подарила ее Такеру несколько лет назад, на день рождения. (К белым медведям брат всегда относился с особой любовью. Могучие, прекрасные животные, которые не поддавались приручению и относились к исчезающим видам фауны, для него являлись символом дикой природы.) Должно быть, Такер, покидая их трейлер, специально взял с собой эту футболку. И не расставался с ней во время своих скитаний. Рукава оторвал, но футболку хранил. Значит, в этом худом обозленном парне все еще живет ее брат. Если б только удалось содрать эту броню ожесточенности и обнажить его сущность – родного человека, который просто сбился с пути.

– Год назад Такер перешел к более активным действиям, – сообщил Рой.

– Вот как? – Дарлин подняла на него глаза.

– Сначала устроил диверсию на фабрике в округе Ноубл. Через некоторое время – поджог в Талсе. Выдано несколько ордеров на арест вашего брата. Его пальчики и следы ДНК обнаружены по всей Оклахоме.

– О боже, – выдохнула Джейн.

Рой умолк, хмурясь. Дарлин с тревогой смотрела на него. Он немного поменял позу за столом, и солнце осветило его подбородок и горло.

– Первое взрывное устройство Такер привел в действие в Понка-Сити, – сказал Рой. – Полгода назад.

– Первое? – переспросила Дарлин.

– По-видимому, ему не понравилась скотобойня. Тот взрыв… минутку… – Рой заглянул в один из протоколов, которые держал в руках, – …разворотил бокс для оглушения скота и подъемник для транспортировки четвертин туш. В тот день на воле оказалась тысяча коров.

– Такер взорвал скотобойню? – вскрикнула Джейн, подавшись вперед всем телом.

– Да, – ответил Рой. – Вместе с другими членами ЭКО. Их было несколько человек. Они использовали самодельные взрывные устройства из труб, наподобие тех, которые, по заключению наших экспертов, были использованы на «Джолли косметикс».

Джейн сгорбилась на диване. В ее глазах застыл ужас. Судя по всему, жутких известий она уже наслушалась достаточно.

– А второе взрывное устройство он привел в действие несколько дней назад, – продолжал Рой. – Здесь, в Мерси.

– И вы уверены, что… – начала Дарлин и замолчала.

– Абсолютно. Образцы ДНК полностью совпадают.

Джейн закрыла глаза ладонью.

– При взрыве на фабрике «Джолли косметикс» Такер поранился, потерял много крови. Не столько, чтобы умереть, но довольно много. На какое-то время он будет вынужден сбавить обороты. Думаю, затем ему и понадобилась Кора. Возможно, он ее отпустит, когда залечит раны.

Дарлин проглотила комок в горле.

– Для вас это тяжелое время, – сказал Рой. – Спасибо, что согласились помочь следствию.

– Да-да, – прошептала Дарлин.

– Теперь мы намерены действовать быстро. Во-первых, поставим ваши телефоны на прослушку, и, надеюсь…

Объясняя дальнейший план действий, Рой выписывал руками круги, словно рисовал в воздухе воображаемую картину. Дарлин не слушала. На последней странице досье был помещен фоторобот, составленный по кадрам с камер видеонаблюдения фабрики «Джолли косметикс». Она уже видела его: Рой показал ей этот набросок накануне, когда приходил к ним домой. «Совсем не похож», – сказала она. И все же это был ее брат, теперь она это знала.

Злобные глазки. Нос острый, как клюв хищной птицы. Тонкие губы искривлены в самодовольной ухмылке. Преступник, изображенный на этом портрете, собственными руками изготовил взрывные устройства. Он вернулся в Мерси в годовщину торнадо, чтобы причинить еще больший ущерб. Забрал с собой Кору – может, насильно, может, прибегнув к уговорам и психологическому давлению.

Дарлин не верилось, что все это творит ее брат. На рисунке она не узнавала его. Она захлопнула досье и отпихнула его от себя.

16

Следующие несколько ночей они провели в мотеле. Трейлер, обнесенный желтой пластиковой лентой, теперь считался местом преступления, и его осаждали репортеры. Уведомление о похищении ребенка пригнало в Мерси журналистов со всей страны. Они напоминали Дарлин хищных птиц, кружащих в пустыне. Прежде она иногда видела вдалеке скопления ястребов, соколов и грифов, парящих в восходящих потоках. Это могло означать лишь одно: там умирает раненое животное. Падальщики слетались на запах крови.

Репортеры толпились в «Тенистых акрах», фотографируя трейлер номер 43, хоть он и стоял пустой. Давненько в Мерси не случалось ничего столь сенсационного. Точнее, три года. Самая горемычная семья в Мерси – еще более горемычная, чем прежде, – снова попала в центр внимания. Не только сироты. Не только жертвы трагедии. Ко всем их несчастьям еще прибавились брат-террорист и похищенный ребенок.

Джейн не посещала школу, потому что там тоже околачивались журналисты, поджидали на стоянке. Дарлин, сказавшись больной, не выходила на работу. Они жили на ее скудные сбережения. За последние годы она сумела отложить крошечную сумму денег на черный день. Каждую неделю, невзирая ни на что, она докладывала в копилку несколько долларов, даже если ради этого приходилось отказаться от обеда или ужина и не менять масло в двигателе пикапа. Наученная горьким опытом, Дарлин знала, что какая-нибудь беда обязательно нагрянет. И она должна быть к ней готова.

За номер в мотеле, по крайней мере, они не платили. Его владелец, зная печальную историю семьи Макклаудов, предложил им бесплатное проживание. Вездесущие репортеры и сюда, конечно, добрались – им не составило труда выяснить, что сестры Макклауд нашли прибежище в единственной гостинице Мерси, – но дальше вестибюля их не пускали. Администратор за стойкой, само воплощение сдержанности, свойственной жителям Юго-Запада, был непреклонен. В ковбойской шляпе, он держал под рукой ружье, стоявшее рядом с ним у стены на всеобщем обозрении. Он не удостаивал репортеров даже взглядом, не говоря уж о том, чтобы сообщить им, в каком номере живут Дарлин и Джейн, и репортеры, обескураженные, торчали на улице перед входом.

Время шло как-то странно. Порой устремлялось вперед, так что несколько часов пролетали в мгновение ока, а порой тянулось медленно, как стекает с ложки мед. Их номер в мотеле был небольшой, убран в коричневых тонах. Ковер лежал неровно, пучился; обои настолько поблекли, что узор на них почти стерся. Каждое утро Дарлин вешала снаружи на двери табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ», чтобы горничная не входила. В коридоре стоял запах вареной капусты. Трубы дребезжали каждый раз, когда кто-то где-то смывал унитаз.

Одно хорошо: в мотеле был закрытый бассейн. Дарлин и Джейн купальники с собой не взяли, но здесь можно было плавать в футболках и трусиках. Это было довольно приятное времяпрепровождение. Зачастую бассейн находился в их полном распоряжении. Любые звуки эхом отражались от кафельных стен. Яркий свет солнца, светившего в окна, смягчали конденсат и пар, оседавшие на стеклах. Вода имела не встречавшийся в природе оттенок голубизны и до того едкий запах хлорки, что у сестер начинало щипать в глазах, едва они входили в помещение бассейна. Они расслаблялись в воде, медленно плавали в свое удовольствие. Отрабатывали навык держаться на воде в неподвижном положении: Джейн лежала на спине со струящимися вокруг головы светлыми волнистыми волосами, а Дарлин стояла рядом, подложив одну руку ей под поясницу, но почти не касаясь ее. Шершавое дно бассейна кололо ступни. От хлорированной воды волосы Джейн приобрели зеленоватый оттенок.

Новости они не смотрели – только канал, на котором показывали фильмы, главным образом, классику и мюзиклы, ничего современного. Как-то раз, включив телевизор, Дарлин увидела на экране «живые» кадры унылого фасада мотеля. Камера снимала окна, и, если бы Дарлин подняла жалюзи, она бы сразу оказалась на телеэкранах всей страны. Она быстро переключила канал.

На этот раз никаких интервью, твердо решила Дарлин. Мобильный телефон она отключила и убрала в выдвижной ящик, с глаз долой. Не проверяла электронную почту, не заходила в соцсети. Она точно знала, что сказали бы репортеры, сумей они добраться до нее: одновременно наглые и участливые, они стали бы сулить денег, всеобщее внимание, «возможность изложить ситуацию со своей точки зрения». Дарлин теперь уже не боялась остаться без цента в кармане. Урок она усвоила: никогда больше не повторит прежней ошибки – не шагнет по другую сторону телеэкрана.

Как-то вечером она отправилась на прогулку, чтобы проветрить мозги. Джейн осталась в номере на своей одноместной кровати, среди вороха упаковок от фастфуда и грязных салфеток. Чтобы выйти на улицу, Дарлин воспользовалась пожарным выходом в глубине мотеля. Портье сообщил, что сигнализация на двери не работает, и, прежде чем выпустить ее, сначала сам вышел на тротуар, проверяя, нет ли кого поблизости. Дул бархатный ветерок, ласковый, как вода в теплой ванне. Солнце опустилось за горизонт, окрасив небо над прерией в пульсирующее желтоватокрасное зарево. Стоял июнь, в воздухе пахло летом – пыльцой, удобрениями, душистыми пестицидами.

Наслаждаясь одиночеством, Дарлин шла к небольшому магазинчику, работавшему допоздна. Ее окружал не самый привлекательный пейзаж. Мотель стоял у шоссе. Он был построен для путешественников, которые останавливались там на ночлег по пути куда-то в более интересные места. До самого горизонта простирались поля. На одном искрились и переливались соевые стебли высотой по колено; другое было голое и бурое; еще одно так густо покрывали одуванчики, что оно выглядело не зеленым, а желтым. Вдалеке работали буровые вышки. Вечером их танцующие силуэты – архитектурные сооружения по своей конструкции, одновременно громоздкие и иллюзорные – восхитительно смотрелись на фоне красочного неба.

В магазине Дарлин купила хлеб, арахисовое масло, конфитюр, несколько сырных палочек и банку мороженого. Холодильника в номере мотеля не было, но она знала, что Джейн не даст продуктам испортиться, почти сразу все слупит. Алая униформа продавца делала более заметными прыщи на его щеках. Он жевал табак, периодически сплевывая в стакан. Дарлин положила на прилавок деньги, но он отодвинул их к ней, покачав головой.

– За счет заведения.

Над прилавком висел телевизор. Дарлин невольно подняла глаза вверх и увидела на экране фото сестренки. Маленькой Коры. Пропавшей Коры.

– Надеюсь, ее скоро найдут, – сказал продавец.

Дарлин поспешила на улицу. Сухой ветер с песком так и норовил вырвать пакеты у нее из рук. Ветви деревьев раскачивались, будто водоросли в бурном потоке. На темнеющем небе мерцали звезды. Вечер оглашал стрекот цикад. В цикле ежегодной трансформации эти насекомые достигли стадии линьки. Они появлялись в мае в виде инертных нелетающих жуков сероватокоричневого цвета, но под воздействием жары и солнечного света с ними происходила неприятная метаморфоза. Свою оболочку они сбрасывали где угодно. Находили дерево, дом или телефонный столб и принимались карабкаться по нему – медленно, неуклюже, движимые безотчетным инстинктом, – пока не забирались на некую определенную высоту, известную только им самим. Прильнув к вертикальной поверхности, жуки замирали и постепенно становились прозрачными. Внешняя кожа опадала, и из трещины на спине панциря вылуплялись словно отлитые из стали крылатые существа. Взмывая в небо, они вибрировали так же громко, как брелок-шокер в ладони.

Когда-то давно Кора взяла на себя обязанность собирать сброшенную кожу цикад. Прятала ее в одном из выдвижных ящиков в трейлере номер 43, пока в нем не накопилось штук двадцать оболочек. Дарлин, наткнувшись на них, была поражена этими гротескными символами превращения.

На мгновение в памяти возникла Кора. Ее образы замелькали перед глазами, как слайды на экране. Она представила, как Кора безропотно поднимается по ступенькам начальной школы Мерси. Вот Кора вскарабкивается на самое высокое дерево в «Тенистых акрах», без колебаний и страха перелезает с одного сука на другой. Вот она, позолоченная послеполуденным солнцем, лежит на животе прямо на земле и пристально рассматривает паука, которого держит в ладонях. Вот готовит свой любимый сэндвич с арахисовым маслом и пикулями. Вот бегает по игровой площадке. Ее сестренка имела спортивное телосложение и была грациозна, но о том не догадывалась.

Во многих отношениях Кора была загадочным ребенком. У нее имелись подруги в школе, но близких не было, как и у самой Дарлин в ее возрасте. («Возможно, в этом есть доля и моей вины», – думала Дарлин, ведь это с ее подачи Макклауды прослыли «самой горемычной семьей в Мерси».) Впрочем, Кору, казалось, вполне устраивало собственное общество. В отличие от большинства своих сверстников, она взвешивала каждое произносимое слово и никогда не выбалтывала то, что лежит у нее на душе. Внешне она была безмятежной, как вода в пруду, а еще очень наблюдательной, демонстрировала именно такое поведение, какого от нее ждали. Можно было бы подумать, что она абсолютно счастлива, если бы порой в глаза не бросался ее понурый вид. Иногда Дарлин забывала, что Кора находится в одной с ней комнате, пока не замечала блеск ее внимательных глаз. Она сознавала, что послушное поведение сестры принимает как должное. Ей и так жилось несладко, некогда было копаться в глубинах души тихого ребенка. Куда проще было убедить себя в том, что, раз сестренка спокойна, не капризничает, значит, она всем довольна.

Куда проще было убедить себя в том, что все у них хорошо, и сосредоточиться на реальных проблемах.

К тому времени, когда дарлин вернулась в мотель, на парковке стоял только один ее пикап; фургоны представителей прессы разъехались. Опустилась ночь, и репортеры удалились на отдых в свои «гнезда», подобно соколам после утомительного дня охоты.

Войдя в номер, Дарлин увидела Роя. Она была рада его визиту. За последние дни он из угрозы трансформировался сначала в нейтральную сторону, а потом и в островок здравомыслия в причудливом перекособоченном мире, в котором они вдруг оказались. Дарлин поставила на пол пакеты с провизией. Рой сидел на краю кровати, играя с Джейн в карты.

– Есть новости? – спросила Дарлин.

– Нет, – ответил Рой. – Но криминалисты трудятся не покладая рук. Мы поставили на прослушку ваши телефоны. Теперь это лишь дело времени. Эй-эй! – Его возглас был обращен к Джейн, которая как раз шлепнула его по руке, – по-видимому, таковы были правила игры.

– Я выиграла! – воскликнула она.

– Победитель убирает, – заявил Рой, поднимаясь на ноги.

Джейн послушно принялась собирать карты в стопку. Ее волосы все еще имели зеленоватый оттенок, который они приобрели от хлорированной воды в бассейне. Футбольные тренировки она не посещала уже несколько дней, и Дарлин знала, что вынужденная физическая бездеятельность начинала тяготить сестру.

В семье было решено, что для Джейн футбол – это прямой путь из Мерси. Она была сильным игроком, ревностно относилась к тренировкам, выполняла указания тренера, на поле не рисовалась, умела достойно проигрывать. Она станет идеальным кандидатом на получение стипендии. Дарлин не раз взвешивала все за и против, покупая ей новые бутсы, щитки или очередную форму. Все эти траты окупятся сторицей, когда она посадит сестру в автобус, который доставит ее в колледж.

– Прогуляемся? – предложил Рой, шагнув к ней.

– Хорошо, – согласилась Дарлин. – Джейн, а ты ешь мороженое, пока не растаяло.

Кивнув, сестра схватила контейнер с мороженым и пульт от телевизора.

Дарлин и Рой вышли в унылый тусклый коридор. Дарлин не могла решить, что в этом коридоре создает эффект убогости: скопившаяся грязь или плохое освещение. Рой направился к выходу. Они миновали вестибюль, где за стойкой дремал портье, надвинув на глаза свою ковбойскую шляпу. Рядом у стены стояло его ружье.

Рой дождался, когда они выйдут на улицу, и лишь потом заговорил.

– С момента похищения прошло более сорока восьми часов, – произнес он.

– И что это означает?

– Ничего хорошего.

Рядом с кустарником стояла скамья. Рой сел, и Дарлин последовала его примеру. На нем были брюки цвета хаки и рубашка на пуговицах. В расстегнутом вороте виднелись волосы, покрывавшие грудь. Как всегда, от него исходил пряно-сладковатый запах, какой бывает в кафе-кондитерской. Между передними зубами у него была щель. Он достал из кармана пачку сигарет. Спросил:

– Не возражаешь?

– Нет, – разрешила Дарлин, хотя не любила, когда при ней курили.

Рой зажег сигарету и глубоко затянулся. Правда, из вежливости дымил в сторону. Дарлин заметила, что рядом с ней на скамейке что-то дергается. Это была сброшенная цикадой оболочка, которая зацепилась за дерево и колыхалась на ветру. Поморщившись, она щелчком сбила панцирь в кусты.

– Криминалисты обнаружили в вашем трейлере кровь, – сообщил Рой.

– Что-о?

– Много крови… всюду. В ванной. На полу в кухне.

– О боже.

– Это кровь Такера, – быстро добавил Рой. – Не Коры. Ее не было заметно, пока они не использовали какой-то химический аэрозоль и специальные линзы. Невооруженным взглядом ее нельзя было увидеть.

Дарлин молчала – лишилась дара речи, представив залитый кровью трейлер номер 43.

– Мы знали, что Такер поранился, когда взрывал бомбу, – продолжал Рой. – Так что сюрпризом это не стало. Крови он потерял не так уж много, угрозы для жизни нет, но все перепачкал.

– Да, это в его духе, – устало промолвила Дарлин. – Не брат, а настоящий торнадо.

Рой с задумчивым видом сделал последнюю затяжку и затушил окурок о скамью.

– Послушай… я должен спросить…

Дарлин нахмурилась, догадавшись, к чему он клонит.

– Обычно детей похищают для того, чтобы получить над ними опеку, – сказал он. – Один родитель крадет ребенка у другого при первой удобной возможности. Но здесь… – Рой умолк ненадолго. – Старший брат похищает младшую сестру… – Рой снова умолк.

– Такер не такой, – возразила Дарлин.

Рой быстро выдохнул.

– Ты уверена? Каждая пятая девочка…

– Такер ее пальцем не тронет, – отрезала она.

– Зачастую это кто-то из родных…

– Уверяю тебя, это не тот случай. Пусть Такер десять раз преступник, но в этом подозревать его не стоит.

Она уверенно встретила его взгляд. Не моргая. Рой пристально смотрел на Дарлин, словно пытался сквозь нее увидеть сзади стену. Потом согласно кивнул. Отклонившись назад, провел руками по голове.

– Так какие твои предположения? – спросил он. – Что Такер намерен делать?

Дарлин пожала плечами.

– Ну хорошо, давай подумаем вместе, – продолжал Рой. – Он наведывается туда, где жил раньше. Находит там Кору. Она помогает ему обработать раны. Но зачем забирать ее с собой? Обрекать на скитания? Ведь он же в бегах.

– Ты сам сказал: он ранен, ему нужна помощь. Он всегда умел заставить других заботиться о себе.

– Пусть так, – согласился Рой. – Но вокруг Мерси расставлены полицейские кордоны. Они никак не смогут уехать в другой город, их обязательно остановят. Фото Коры не сходит с экранов телевизоров по всей Оклахоме. Какой у Такера план?

Дарлин невесело рассмеялась.

– Почему ты решил, что у него есть какой-то план? Лично я думаю, что он будет держать Кору подле себя, пока она ему нужна. Потом бросит где-нибудь и отправится дальше. Ему всегда было плевать на семью.

Во взгляде Роя, обращенном на нее, отразилось сочувствие.

– Я надеюсь… – начала Дарлин и вздохнула. – Он никогда намеренно не причинит Коре зла. Она всегда была его любимицей. Но он сумасброд. Легкомысленный. Хотелось бы надеяться, что он не забудет ее кормить. Проверять, пристегнулась ли она в машине. Следить за тем, чтобы она чистила зубы.

– Да.

– Господи, бедняжка Кора. Должно быть, она в полнейшем замешательстве. – Дарлин покачала головой. – Не знаю, как Такеру удалось уговорить ее уйти с ним. Надавил на жалость. Его жизнь в ее руках. Она наверняка думала, что у нее нет выбора.

Дарлин зарылась пальцами в складки своей юбки. Вокруг нее кружил ветер, принося цветочный аромат прерии.

– Он законченный эгоист, – добавила она. – Каждый раз, когда я думаю, что ничего хуже он уже сделать не может, он превосходит сам себя.

– Понятно.

– Я молюсь лишь о том, чтобы у него хватило ума оставить Кору где-то в безопасном месте, когда он решит ее бросить. На это вся надежда.

На мгновение у Дарлин от гнева перехватило дыхание. Многие годы ее отношение к брату определяли два чувства – душевная мука и ревность. Этот коктейль эмоций настолько укоренился в ней, что другой себя она уже и не помнила. Ярость пылала в ее груди, словно огонь в фонаре. Со времени бегства Такера она пестовала это пламя, укрывая его от ветра, не давая угаснуть.

Дарлин внезапно вспомнила миссис Гамильтон, работницу социальной службы. Она сто лет ее не видела, но до сих пор помнила ее конский хвостик, радугу браслетов на руке, которые звенели при каждом ее жесте. Спустя неделю после торнадо миссис Гамильтон пригласила всех четверых осиротевших Макклаудов в свой кабинет. Ее лицо отчетливо запечатлелось в памяти Дарлин, хотя все остальное, что происходило в тот период всеобщего хаоса, сливалось в расплывчатое чернильное пятно.

Обманчиво добрым голосом миссис Гамильтон задавала им вопросы, а сама зорко наблюдала за ними – глазами блестящими, как у птицы. Ничто не ускользало от их внимания. Дарлин помнила аромат ее лавандовых духов и собственное ощущение, будто она сдавала экзамен, к которому не готовилась. Все вместе – она сама, ее сестры и брат – они сидели в ряд на пластиковых стульях. Все были растеряны, нервничали. Такер наматывал на пальцы резинку. Джейн грызла заусенцы. Кора смотрела в окно на облака.

Миссис Гамильтон изложила возможные варианты их дальнейшей судьбы. У них не было родственников, которые могли бы приютить сирот. Им разрешат остаться вместе, но это значит, что Такер и Дарлин должны «взять на себя роль взрослых». Вдвоем им придется заботиться о сестрах. Помогать с учебой в школе, следить за тем, чтобы девочки хорошо питались и высыпались. Они также обязаны посещать родительские собрания и обеспечивать эмоциональные потребности младших сестер. Дарлин и Такеру придется в одночасье повзрослеть – стать не просто самостоятельными, а опекунами.

Слушая миссис Гамильтон, Дарлин посмотрела на брата поверх головы Джейн. Они встретились взглядами. Такер серьезно кивнул. Вытянув руку, стиснул Дарлин за плечо – ободрял и обнадеживал сестру, давая обещание.

Потом миссис Гамильтон заговорила о патронатном воспитании. Она не стеснялась в выражениях, описывая «систему».

Дарлин было девятнадцать лет, так что сама она органы опеки не интересовала. Но вот брата и сестер увезут от нее, и они отправятся бог весть куда со своими скудными пожитками в пакетах для мусора. Сначала их поместят в приют. Такеру до совершеннолетия оставалось всего несколько месяцев, так что приемную семью он, скорее всего, никогда не обретет. Подросткам непросто подыскать приемных родителей. Он будет жить в приюте до тех пор, пока ему не исполнится восемнадцать, а после его выпихнут в большой мир, предоставив самому себе. У Коры и Джейн больше шансов на то, что их удочерят, но вряд ли они попадут в одну семью. Их почти наверняка разлучат. И в Мерси они не останутся. Может быть, их и вовсе увезут из Оклахомы. Пройдут годы, прежде чем все четверо снова встретятся.

– Вместе, вместе, мы останемся вместе… – в один голос отвечали они. Без колебаний. Отчаянно кивая. Взявшись за руки.

Позже миссис Гамильтон сказала, что хотела бы поговорить с Дарлин наедине. Такер повел девочек обедать, а Дарлин задержалась в кабинете соцработника. Она попыталась приосаниться, чтобы выглядеть более зрелой, ответственной. Миссис Гамильтон вышла из-за стола, подошла к Дарлин и склонила к ней свое широкое лицо с густо наложенным макияжем.

– Дарлин, ты уверена? – спросила она. – Такер будет тебе только помощником, вся ответственность ложится на тебя. Хорошенько подумай, на что ты себя обрекаешь.

– Уверена.

– Никто не станет тебя осуждать, если ты откажешься. Патронатное воспитание – это не так уж и плохо. Да, возможно, несколько лет придется нелегко, но это испытание вы выдержите. В конечном счете у твоих сестер все будет хорошо, какое бы решение ты ни приняла.

Дарлин рассеянно тронула то место на плече, куда положил руку Такер. В тот момент она не испытывала сомнений. Родители хотели бы, чтобы их дети оставались вместе. Ее ждет трудное будущее – ей придется непросто, она понимала, – но по крайней мере она будет не одна.

– Мы справимся, – ответила она. – Мы с Такером вырастим девочек.

Теперь, вспоминая тот разговор, она зажмурилась. Снова услышала эхо своих слов. В ту пору она была совсем юной. Брату доверяла безоговорочно. Теперь больно даже думать о том, какой наивной она тогда была. За свою короткую жизнь Дарлин немало настрадалась – видела смерть, несчастные случаи, торнадо, – но то, с чем она сталкивалась, были трагедии, а не человеческая жестокость. Ей еще предстояло узнать, на что способен один человек по отношению к другому.

Через три месяца после того разговора Такер сбежал.

Тяжело вздохнув, Дарлин подумала, как бы она отвечала на вопросы миссис Гамильтон, если б догадывалась, что ее ждет. Неужели соцработник увидела в Такере нечто такое, чего сама она тогда не замечала? Необузданность. Ненадежность. Безжалостность.

17

Июнь промчался, как товарняк. Очень скоро Дарлин вернулась в свой трейлер, снова вышла на работу. Горячий сухой летний ветер выжигал траву и наполнял воздух радужным желтоватым маревом. С утра до вечера она сидела за кассой, обслуживая покупателей, и пряталась от репортеров, карауливших на парковке. Вечерами расхаживала в темноте по трейлеру. За кухонным столом стоял пустой стул. Как-то вечером, когда они ужинали пиццей, Джейн со смешком произнесла: «И их осталось двое». В следующую минуту лицо ее омрачилось, они с Дарлин обе отвели глаза. Макклауды один за другим исчезали.

Новости Дарлин не смотрела и не слушала. Они с Джейн упорно отказывались дать хотя бы одно интервью, но это не имело значения. История семьи Макклауд во всех подробностях обсуждалась по телевидению и в Интернете. Дарлин пыталась оградить от этих спекуляций Джейн, да и себя тоже. Не хотела слышать, как теле- и радиоведущие выспрашивают мнение психологов, юристов и защитников окружающей среды. Не хотела слышать предположения относительно мотивов ее брата. Не хотела слышать, как Такера называют социопатом или террористом. Но особенно не хотела ничего слышать о Коре. Журналисты неизменно описывали ее как ангельское создание – «золотое сердце», «любимица всего класса», «всеобщая любимица». От таких эпитетов Дарлин бросало в дрожь. Как такое воспринимать? Это ведь не что иное, как преждевременная ностальгия, ретроспекция. Девочку облекли в ореол святой, заранее причислив ее к лику мертвых. Дарлин ничего этого не желала слышать, но волей-неволей улавливала намеки, когда переключала каналы или проходила мимо радио, оравшего в складском помещении. История их несчастий носилась в самом воздухе, которым она дышала.

Каждые несколько дней их навещал Рой. И каждый раз голос у него был чуть более горестный. Никаких вестей, ничего нового. Полиция поиски не прекращает, ФБР будет прослушивать их телефоны столько, сколько нужно, и он сам лично не теряет надежды. Но внимание стражей правопорядка больше не было приковано исключительно к Такеру и Коре. ФБР сняло блокпосты вокруг Мерси. Имя Такера теперь просто числилось в длинном списке подобных ему преступников, равно как имя Коры – в списке многих жертв аналогичных преступлений.

Однако Дарлин по-прежнему вздрагивала при каждом телефонном звонке, судорожно хватала свой сотовый, глядя на маленький дисплей, и в ее лице неизменно отражалось разочарование. Это либо Джейн просила забрать ее домой, либо Фред звонил из супермаркета. От случая к случаю в трубке раздавался тихий щелчок, означавшей, что ФБР слушает ее разговор.

Миновала неделя, вторая. Наконец репортеры уехали. Учуяли смрад гниения более свежей добычи. Дарлин их отсутствие одновременно радовало и огорчало. Конечно, хорошо, что они уехали, рассуждала она, но, к сожалению, их отъезд не сулил для Коры ничего утешительного.

Каждое утро, прежде чем покинуть трейлер, Дарлин вставала перед зеркалом в ванной и складывала свои черты в маску холодной учтивости. Репетировала несколько уклончивых ответов. Пока никаких известий. Благодарю за участие. Боюсь, сейчас я не могу с вами поговорить. Заковывалась в броню, чтобы противостоять неизбежному натиску любопытных. Репортеры, может, и уехали, но жители Мерси были почти столь же назойливы. Казалось, они все обращались к Дарлин с одной и той же ритмичной интонацией, участливо склоняя головы под одним и тем же углом. Как будто роботы. Столько разных людей, а все вели себя одинаково. На работе от их любопытства просто не было спасения, ведь бросить кассу она не могла, грубить – тоже: с покупателями полагалось быть предельно вежливой. И ее донимали вопросами: как она поживает? Есть ли новости о Коре? Потом одаривали неискренними удрученными улыбками. Как же это действовало на нервы!

В прошлом Дарлин часто слышала про «Оклахомский стандарт». После подрыва административного здания имени Альфреда Марра все, кто мог, кинулись на помощь пострадавшим в теракте. В одночасье совершенно незнакомые люди объединились в сообщество. Горожане перевозили на личных автомобилях раненых и опустошали свои кошельки. Жертвовали свое время, свою кровь, одежду и обувь, которые снимали прямо с себя. Дарлин, сколько себя помнила, постоянно слышала эти героические истории. Наблюдала, как при этом преисполнялись гордости ее соседи, даже те, кто в ту пору не находился в Оклахома-Сити, те, кто тогда еще не родился.

Теперь, переживая собственную трагедию – очередную в длинной цепи несчастий, – Дарлин думала, что, возможно, «Оклахомский стандарт» был бы применим и к ее жизни, сложись обстоятельства иначе. Возможно, жители Мерси предпочли бы вести себя по-другому: были бы деликатными и услужливыми, а не любопытными и напыщенными. Но на этот счет готового сценария не существовало. Если бы Кора вернулась домой живой и невредимой, все знали бы, что делать: поздравляли бы их по телефону, радостными возгласами встречали на улице, приносили бы еду. Если бы Кора умерла, все тоже знали бы, как себя вести: выражали бы соболезнования, присылали цветы, приносили еду. Но ситуация была такова, что Кора оставалась вопросом, не имеющим ответа.

Рой регулярно навещал ее, и Дарлин все больше была благодарна ему за его визиты. С ним, по крайней мере, притворяться не приходилось. Он знал, что она выстрадала – как сильно продолжает страдать, – так что ей не нужно было изображать нормальность или переводить разговор на менее щепетильную тему. Он никогда не просил ее улыбнуться, положиться на волю Божью, никогда не говорил, что молится за нее.

Она безумно тосковала по Коре. Ей всегда нравилось, когда сестренка забиралась к ней на колени. Хрупкое тельце, узловатые коленки. Иногда Кора засыпала у нее на руках, лбом уткнувшись ей в шею. Это были редкие мгновения. Кора не имела привычки ласкаться, да и сама Дарлин тоже. Теперь, как она ни пыталась, не могла вспомнить, когда они последний раз прикасались друг к другу. Почему-то ей казалось, что это крайне важно. Тем и ценно умение посмотреть в прошлое: лишь ретроспективный взгляд выявляет значимость крошечных мгновений и того, что они предвещали. Последнее объятие. Последнее «прощай».

Со временем Дарлин все больше сознавала, что жизнь продолжается. Во всех ее проявлениях – больших и малых, внутренних и внешних. Что бесперебойные механизмы в ее организме и извне обеспечивают и поддерживают ее существование. Вне зависимости от ее воли и желания тело функционировало как всегда, сердце качало кровь, нейроны стимулировали деятельность головного мозга. Независимо от ее воли и желания город Мерси тоже продолжал функционировать. По проводам над головой бежал электрический ток. Супермаркет ежедневно открывался ровно в восемь часов. Мусоровозы собирали отходы и увозили на свалку. В хозяйственном магазине шла летняя распродажа.

Дальше по шоссе, за горизонтом, по другую сторону телеэкрана господствовала бесперебойная инфраструктура цивилизации. Работали вышки сотовой связи. Взлетали самолеты. Интернет продолжал свое загадочное существование. Поступали новости из Чикаго: беспорядки после бейсбольного матча. Новости из Европы: папа римский сделал какое-то неоднозначное заявление. Новости из космоса: возможно, в сторону Земли направляется метеорит, он упадет через тысячу лет.

В своем ритме происходили и более глубинные, извечные процессы. Дни становились длиннее, ночи – короче. Луна прибывала и убывала. Летние созвездия поднимались выше и горели ярче. Супермаркет завалили арбузами, парковку усеяли крошечные кусачие божьи коровки. Улицы на несколько часов затопил проливной дождь, потому что пересохшая земля отказывалась мгновенно впитывать огромные потоки воды. В Довере объявили предупреждение о надвигающемся торнадо, но тревога оказалась ложной. Однажды утром небосвод украсила двойная радуга.

Школьный учебный год закончился, и Джейн оккупировала все пространство трейлера. Куда ни ткнись, споткнешься либо об нее, либо об ее вещи: сама она лежала на диване, на коврике у входа валялись ее бутсы, в гостиной – щитки, всюду комья грязи и пучки травы.

Дарлин пыталась быть снисходительной. Джейн тоже пребывала в стрессовом состоянии, но свои переживания открыто не выражала. Она никогда не говорила о Коре, старательно притворялась, будто все у них хорошо, хотя, казалось, постоянно была на грани слез.

Дарлин часто ловила себя на том, что думает о Такере – вспоминает, каким он был. Самые приятные воспоминания о брате были связаны с порой их детства: вот Такер хохочет беззубым ртом, глядя на нее через прутья детской кроватки; вот Такер в пеленках, выставляет напоказ свой упругий золотистый голый животик. Дарлин вспоминала, как учила его заплетать мамины волосы. Вспоминала, как везла его в коляске, идя рядом с мамой. Между ней и Такером разница в возрасте была менее двух лет, и долгое время других детей в семье не было. Они росли вместе, и в раннем детстве все у них было общее: игрушки, книжки, песочница во дворе. Они вместе купались в ванне, вместе слушали мамины колыбельные, вместе забирались к отцу на колени.

В мальчишестве Такер был абсолютно бесстрашным. Однажды с такой яростью влетел на третью базу[7], что сломал руку в двух местах. На нем места живого не было от ссадин и ушибов. На велосипеде ездил, не держась за руль. На спор залезал на крышу. Забивал гвозди в забор – лишь для того, чтобы пошуметь. Если хотел затеять драку, кричал: «Сейчас пройдусь по твоей заднице, как газонокосилка – по траве!» Дарлин часто видела брата на самой макушке какого-нибудь дерева, куда никто другой не осмеливался залезть. А он преспокойно сидел на раскачивающихся от ветра сучьях и смотрел на горизонт, как будто собирался взлететь. Одно время он был уверен, что слово «бедокур» – это его второе имя. В конце долгого дня прижимался носом к Дарлин и шептал: «Совсем я тебя забедокурил».

Такер с детства обожал животных. С ранних лет стал вегетарианцем, заявив, что мясо – это труп, результат убийства, и за ужином всем напоминал, как выглядела бы их пища, будь она все еще жива. В маленьком оклахомском городке подросток с такими принципами у многих вызывал недоумение, но эксцентричность своего поведения Такер сглаживал юмором и природным обаянием. Со смехом отмахивался от двусмысленных замечаний в свой адрес, и очень скоро окружающие перестали комментировать его чудачества.

Семейную ферму он обожал, дневал и ночевал там. В этом отношении они с мамой были абсолютно одинаковые. В любое время суток Такера можно было найти в пастбищном загоне у коров, а маму – у курятника. Дарлин тоже любила животных, но они не влекли ее так, как маму и брата. Ветхий сарай и пораженный плесенью амбар те воспринимали как врата в мир чудес. Никогда у мамы улыбка так быстро не появлялась на губах, как при виде Моджо. Она по многу часов проводила с жеребцом, причем не выезжала и не кормила его, а просто общалась с ним на понятном ему языке жестов и прикосновений. У Такера было столь же глубокое взаимопонимание с коровами. Каждый день после обеда они высматривали его, повернув головы в сторону дома и размахивая хвостами – ждали возвращения Такера из школы. Едва завидев, что он идет к загону, принимались звать его – вытягивали длинные шеи и, широко раззявив пасти, радостно мычали на все лады. Точно так они приветствовали себе подобных.

После смерти мамы Такер стал еще более преданно заботиться о животных. Порой Дарлин думала, что его щедрая любовь к маме – бурная река, не имеющая русла, – не находила выхода, и он перенаправил ее на ферму. Такер приносил угощения пугливому козлику, хотя тот презирал человечество. Он занял место мамы рядом с Моджо. Когда конь заболел, Такер нежно ухаживал за ним, не щадя сил. Он интуитивно чувствовал, что Моджо тоже горюет о маме, и добился, чтобы на ферму купили кобылу и пони, а потом неделями помогал им освоиться в их новом доме.

Про коров тоже не забывал. Дарлин вспомнила одну дождливую неделю в августе, примерно через год после маминой смерти. Небо заволокло тучами, темные деревья набухли от воды, воздух в доме был пропитан влагой, хоть плавай. Выглянув в окно спальни, она заметила, что коровы лежат на земле, как обычно в ненастную погоду. Между ними она различила стройный силуэт. Присмотревшись, Дарлин поняла, что это Такер устроился на траве между двумя коровами и вместе с ними мокнет под дождем.

После торнадо никого из домашней живности не нашли. Лошади, коровы, козел и куры исчезли с лица земли, как и их дом, сарай и, конечно, отец. Всех их куда-то унесло. Дарлин знала: не стоит рассчитывать на то, что животные сумели спастись. Есть тысячи способов погибнуть во время торнадо. Она могла лишь надеяться, что их смерть была быстрой.

Через неделю после урагана они с Такером тайком вернулись к их разрушенному дому, надеясь отыскать в развалинах что-то из имущества. Ползали между поваленными деревьями и ошметками штукатурки, высматривая одежду, посуду, игрушки. Извиваясь, залезали под обломки канализационных труб и забирались на расщепленные половицы. Все, что удалось найти, было непригодно к использованию: один ботинок, обрывки книжки с картинками, подушка в луже грязи и нечистот, половина гитары.

Внезапно Дарлин заметила предмет, который она не узнала. Нечто серебристое. Мягкое, пушистое. В красных крапинках. И лишь через минуту она поняла, что это оторванная лодыжка лошади.

Нога была отсечена по середине голени. Найденная часть состояла из копыта и шишковатого путового сустава, покрытого гладкой серой шерстью. Срез был ровный, рана на удивление чистая, словно ее прижгли. Дарлин протянула руку к жуткой находке, надеясь, что зрение ее обманывает и она коснется пластика или дерева.

Нога была холодная. Копыто и шерсть на ощупь были точно такие, как у живой лошади. Кровь спеклась в вязкую массу. Она ощутила смрад разложения – кисло-землистый запах гнили.

Потом на нее упала тень. Она подняла глаза и увидела рядом Такера. Какое же у него было лицо! В нем читалось столько боли, столько муки. Такого она еще не видела. Не выдержав, Дарлин отвела взгляд. Такер достал из кармана носовой платок, поплевал на него и, опустившись на корточки, вытер кровь с ее пальцев.

18

День выдался сухой, благоуханный. После обеда Дарлин подметала тротуар перед супермаркетом. Внезапно она услышала визг шин и, повернувшись на шум, увидела резко затормозивший полицейский автомобиль. Рой помахал ей, выбираясь из машины. Дарлин обратила на него взор, приставив ладонь козырьком ко лбу. Отметила, что и в лице его, и в каждом движении сквозит решимость.

– Нашли какую-то девочку, – сообщил Рой. – На границе с Техасом.

Дарлин выронила из руки метлу, со стуком упавшую на тротуар.

– Кору? – вскрикнула она.

Рой торопливо обошел капот.

– Ее еще не опознали. Мне позвонили десять минут назад. Двое рыбаков увидели, как что-то плывет по Ред-Ривер. Они ее вытащили и сразу же отвезли в отделение неотложной помощи.

Он дал Дарлин свой телефон. На экран был выведен не очень четкий снимок, словно фотограф двигался, когда щелкал камерой. Дарлин увидела блеск красноватой воды. Она никогда не бывала на Ред-Ривер, но знала, что ее берега образуют извилистую границу между Оклахомой и Техасом. Изображение обрамляли деревья и заросли мокрой травы. Она присмотрелась внимательнее.

На глинистом берегу лежала девочка. Над ней склонились двое взрослых. Судя по ее позе, она была без сознания. Одежда мокрая, на теле ржавые илистые разводы, волосы липнут к щеке. Дарлин пальцами раздвинула изображение, но оно стало еще более расплывчатым.

– Трудно сказать, – произнесла она. – Думаешь, это Кора?

– Она будет оставаться в неотложке, по крайней мере, еще несколько часов. Если повезет, мы доберемся туда к тому времени, когда она очнется.

Дарлин, прищурившись, снова посмотрела на фотографию. Безымянный ребенок. Смазанные черты. На заднем плане река цвета крови.

Они ехали на юг по автостраде № 81, пролегавшей через Оклахому. Солнце, неподвижно висевшее в небе со стороны окна Дарлин, поджаривало ее через стекло. Полицейский автомобиль был чистый, но обшарпанный. Рой вел машину на повышенной скорости – преимущество сотрудника полиции, – а Дарлин в это время читала в телефоне материал о Ред-Ривер. Прежде она никогда не задумывалась, почему у этой реки столь необычный – библейский – цвет. Согласно статье в Интернете, обычно Ред-Ривер имела невзрачный бурый оттенок, но в периоды наводнений наполнялась взвесями красной глины.

Дарлин никак не могла найти удобное положение в кресле. На лобовом стекле висел освежитель воздуха в виде подсолнуха, распространявший в салоне якобы аромат духов. Рой не пытался занимать ее пустой болтовней. Он включил радио, но, поскольку они находились в глубинных районах, передачи на всех каналах заглушали электромагнитные помехи.

Близ города Чикаша Рой сделал остановку, чтобы заправиться и купить воды. Потом отошел в поле за бензоколонкой, подальше от насосов и взрывоопасных паров, и, расхаживая по голой земле, выкурил три сигареты кряду. Дарлин хотела написать сообщение Джейн, но воздержалась. Сестра проводила день с подругами, возможно, флиртовала с парнями в долларовом магазинчике или пыталась проникнуть в кинотеатр на фильм категории «16+». Лучше подождать, рассудила Дарлин, пока появится более определенная информация.

В поле Рой говорил с кем-то по телефону. Его слов Дарлин не могла разобрать, он был слишком далеко, но она напряженно наблюдала, как он размахивает сигаретой. До крови обгрызла большой палец.

– Есть новости? – спросила она, когда он вернулся к машине.

– Пока никаких.

Они поехали дальше. К вони ароматизатора теперь примешивался запах табака, которым пропиталась его одежда, – смрад жуткий. Солнце в небе немного опустилось, превращая облака в пар.

Молчание вдруг стало невыносимо для Дарлин.

– Тебя ведь здесь не было, да? – спросила она.

– Прости, ты это про что?

– Во время торнадо. Ты тогда не жил в Мерси.

– Ну да.

– Я так и думала, – кивнула она. – Вспомнила, что ты уезжал на какое-то время.

– В колледж, – ответил он. – Учился в полицейской академии.

– Где?

– В Оклахома-Сити. – Он кулаком ударил себя в грудь. – Мы – оклахомцы по рождению и оклахомцами умрем.

Дарлин думала, стоит ли сказать ему, что когда-то она тоже планировала поступить в Оклахомский университет, первой в их семье получить высшее образование. Когда-то. Тысячу лет назад.

– Что заставило тебя вернуться в Мерси? – спросила она.

Рой потер подбородок.

– Мама заболела.

– Сочувствую.

– Спасибо. Рак быстро ее унес. Сгорела за два месяца. – Он вздохнул. – После ее кончины я понял, что хочу остаться здесь. Везде хорошо, а дома лучше, так ведь?

Не отвечая, она прижала ладонь к груди.

– Вон. – Рой кивнул на дорожный указатель, но пока Дарлин пыталась разобрать, что на нем написано, они его уже проскочили.

– Подъезжаем? – уточнила она.

– Осталось полчаса.

Дарлин вдруг подумалось, что Рой по натуре легкий, неунывающий человек – в отличие от нее самой. Казалось, что оптимизм – это его обычное состояние. Что никакой печали не пробить его броню. Что сделало его таким? Возможно, это – неотъемлемая черта его характера, заложенная в него от рождения, на генном уровне.

Рой никогда не относился к ней так, как остальные жители Мерси. Чопорно, сухо. Может быть, потому что его не было в городе во время торнадо. Либо шумиха, поднятая СМИ вокруг Макклаудов после стихийного бедствия, каким-то образом обошла его стороной, либо по доброте душевной он не хотел ворошить прошлое.

На горизонте мерцали обширные техасские пустоши. Больница стояла на краю маленького городка, возвышаясь над крутым склоном, покрытым кустарниками и валунами. Рой въехал на стоянку. Дарлин увидела вдалеке блеск воды Ред-Ривер. В лучах заходящего солнца река отливала неоновым светом.

Она жалела, что не верит в Бога. Жалела, что не умеет молиться.

Рой еще не заглушил двигатель, а Дарлин уже выскочила из машины и кинулась к центральному входу больницы. Он что-то крикнул ей вслед, но она не обернулась. Влетела в вестибюль. Мужчина за стойкой регистратуры посмотрел на нее с беспокойством.

– Где девочка? – крикнула Дарлин.

– Что?

– Девочка! С Ред-Ривер!

Мужчина, выпучив глаза, отодвинулся на стуле и схватился за трубку телефона на столе.

– Я сейчас вызову охрану, – предупредил он.

– Это лишнее, – сказал Рой, вырастая у Дарлин за плечом. Немного запыхавшийся, он показал свое удостоверение.

Медсестра в розовой униформе повела их по коридору. Она двигалась с томной медлительностью южанки, и Дарлин с трудом сдерживалась, чтобы не отпихнуть ее со своего пути. Больница была маленькая, стены имели нетипичный для лечебного учреждения ярко-синий цвет.

– Она там. – Медсестра показала на одну из дверей. – Девочка находится под воздействием седативных препаратов. Пока вы не сможете с ней поговорить.

Под одеялом на белой кровати проступали очертания детской фигурки. Девочке поставили капельницу, и она была подключена к монитору, на котором отражались показатели ее сердцебиения и дыхания. Пиканье приборов одновременно успокаивало и раздражало.

Дарлин шагнула к кровати. Коснулась грубого больничного одеяла. Неожиданно ноги подкосились. Рой ринулся к ней, подхватил, помогая удержаться на ногах.

Девочка на кровати совсем не была похожа на Кору. Рост не тот, возраст не тот, этническая принадлежность другая. Пухленькая малышка. Лет пяти от роду. Волосы гладкие и прямые, без намека на волнистость, не говоря уже про кудряшки. Кожа смуглая, теплого оттенка, как лучи восходящего солнца на покрывале.

Чужой ребенок, у которого есть свои родители, своя сестра.

Дарлин отшатнулась, натолкнувшись на Роя. Он стоял прямо у нее за спиной, крепко держа ее за плечи.

Кардиомонитор пикал. Капельница сверкала. Девочка в кровати дышала; ее руки безвольно покоились на животе.

– Отвези меня домой, – шепотом попросила Дарлин, отворачиваясь от чужого ребенка.

На пустынное шоссе опустилась безлунная ночь. Рой вел машину, а Дарлин, прислонившись виском к стеклу, раскачивалась в ритме движения автомобиля. Над горизонтом сияли несколько одиноких звездочек. Мимо в обратном направлении прогромыхал грузовик – только свет фар и ветер. Дарлин написала сообщение Джейн, объяснив, что она сорвалась из города по ложной тревоге и дома будет поздно. Она не испытывала грусти, вообще ничего не чувствовала. Казалось, она пребывает в некоем состоянии оцепенения за гранью человеческих эмоций.

Кора была не единственным пропавшим ребенком на Юго-Западе. Разумеется.

Рой порылся в кармане и затем протянул Дарлин носовой платок. Она повертела его в руках. Платок был измятый, пропах табаком.

– Я не плачу, – сказала она.

– На всякий случай.

Зазвонил его телефон. Рой ответил, не отводя глаз от дороги. Разговор был короткий.

– У-гу, – произнес он. – Да. Понял.

Рой повесил трубку и кхекнул, прочищая горло.

– Та девочка… Ее родители только что приехали в больницу, – объяснил он.

Дарлин закрыла глаза, комкая в ладони его носовой платок.

19

Дарлин разбудил звонок телефона. Она не сразу сумела выбраться из-под вороха одеял. Стала шарить рукой по журнальному столику, пытаясь отключить телефон от зарядного устройства.

– Алло?

С другого конца линии слышался лишь треск помех. Дарлин села, отбросила волосы со лба. Взглянула на часы на микроволновке.

– Господи, четыре часа утра. Кто это?

В телефоне раздался смех – заливистый и манящий, как сахарная вата. Детский смех.

Сон как рукой сняло. Дарлин насторожилась. Встала, стиснув телефон обеими руками.

– Это ты? – прошептала она.

– Я, – ответила Кора.

– Ох, слава богу.

Дарлин включила светильник и сразу увидела на журнальном столике очки, подмигивавшие ей линзами. Она надела их, и обстановка вокруг мгновенно обрела четкие очертания.

– Ты где? – спросила она, уже надевая туфли. – С тобой все хорошо? Ты цела, невредима?

– У меня все хорошо. Такер был тяжело ранен… – Снова помехи на линии. Голос Коры потонул в треске.

– Ты пропадаешь, – вскричала Дарлин.

– Теперь лучше, – одновременно с ней сказала Кора. – Ему уже лучше.

Связь – неустойчивая, прерывистая – то пропадала, то снова восстанавливалась. Казалось, из телефона доносится дыхание Коры. Дарлин прижала аппарат подбородком к плечу и стала рыться в сумочке, пытаясь найти ключи от машины. Она представила лицо Коры: пушистые брови, нос пуговкой, губки бантиком. Она знала каждый сантиметр тела сестренки. Вытирала ей попку, купала ее, забинтовывала царапины и ссадины. Она помнила бугорки ее позвонков, шрам на левой коленке, узловатый пупок, не выпуклый и не впалый, а нечто среднее.

– Скажи, где ты находишься, – попыталась выяснить Дарлин. – Я за тобой приеду.

– Что? – переспросила Кора.

Что? Что? – неровным дрожащим эхом зазвучало в трубке – то громче, то тише, то глуше, то пронзительнее, словно Коре вторил целый хор детей.

Дарлин застыла на месте, надеясь, что связь наладится.

– Сейчас же выезжаю, – сказала она. – Боже, как же я по тебе соскучилась. Говори, где ты находишься.

– Нет, – ответила Кора.

Шум других голосов стих. Сигнал вдруг стал абсолютно чистым. Дарлин оцепенела, стоя посреди гостиной.

– Что значит «нет»? – растерянно произнесла она.

– Нет, – повторила Кора. – Я останусь здесь. С Такером.

Она заявила это без колебаний и сожаления. Не спрашивала разрешения – просто констатировала факт.

На мгновение Дарлин даже подумала, что еще не проснулась. Такой сюрреалистичный разговор мог происходить только в кошмарном сне. Помехи на линии исчезли, но ясности не прибавилось. Казалось, хорошая слышимость была обратно пропорциональна четкости восприятия Дарлин: чем выше становилось качество связи, тем меньше она понимала, что происходит.

– С Такером, – повторила она. – То есть ты сейчас с ним?

– Конечно, – рассмеялась Кора. Будто в трубке раздался удар гонга. – Я всегда с ним.

– Но… – начала Дарлин и осеклась. – Все, пора тебе возвращаться домой.

На линии снова возникли помехи. Дребезжание. Дарлин слышала эхо собственного голоса – слабого, искаженного, повторяющего домой, домой.

– Домой, – словно передразнила ее Кора.

А может, сестренка и вовсе ничего не сказала. Может, она опять услышала эхо своего голоса, из-за помех ставшего похожим на голос Коры.

– Совершенно верно, – отвечала Дарлин. – Пора возвращаться домой.

– Нет, я не вернусь, – заявила Кора. – Просто подумала, надо тебе позвонить, сообщить, что у меня все хорошо.

Дарлин уронила сумку. Та со стуком упала на пол, ключи разлетелись по линолеуму.

Приглушенное шуршание на линии, как будто Кора прикрыла рукой телефон. Пальцем заткнув другое ухо, Дарлин вслушивалась в шумы.

Она различила другой голос. Низкий и сиплый. Сначала Дарлин засомневалась, что действительно слышит его.

Это был Такер. Его рычащий тон, его модуляции. Такер и Кора переговаривались. Слов Дарлин не удавалось разобрать. Она слышала только, как перекликаются сопрано с баритоном.

– Такер говорит, – снова обратилась к ней Кора, – что полиция, вероятно, пытается отследить, откуда я звоню. Передай им, что это бесполезно. Я звоню с неизвестного телефона.

Где-то рядом с ней рассмеялся Такер. Дарлин услышала в трубке здоровый смех возмужалого парня – услышала так ясно, словно брат находился рядом с ней, здесь, в гостиной.

– То есть с анонимного, – поправилась Кора. – Это анонимный телефон. То есть он одноразовый, и его нельзя отследить. Во всяком случае, не за несколько минут. Ладно, Такер, хватит воображать. Вечно ты умничаешь.

– Я не понимаю, что происходит, – призналась Дарлин.

– И сим-карты тоже, – продолжала Кора. – Такер их переставил… Что? – Она резко замолчала, слушая брата. Его слов Дарлин не уловила. Мгновением позже Кора с тяжелым вздохом сообщила: – Мне нельзя было это говорить, Дарлин.

Луна спряталась за облачко, и мир погрузился во тьму. Дарлин почувствовала, как в животе екнуло, и ее накрыла холодная волна ужаса. Она была поражена, что между братом и сестренкой существуют столь близкие отношения. Ей никогда не приходило в голову, что она будет чувствовать себя лишней, слушая, как общаются брат с сестрой на другом конце телефонной линии.

– Где ты находишься? – беспомощно повторила она.

– Я путешествую, – ответила Кора. – У Такера есть план.

– Что еще за план?

– Ты когда-нибудь слышала об антропоценовом массовом вымирании? – спросила Кора, старательно выговаривая каждый слог.

Дарлин отреагировала инстинктивно. Швырнула телефон на пол, словно он ее ужалил. Кончики пальцев горели, будто обожженные. Телефон заскользил по полу и, натолкнувшись на диван, остановился. Дарлин всхлипнула, стараясь взять себя в руки. Потом поспешила подобрать телефон и снова поднесла к уху.

– Что ты сказала? Я не расслышала.

– Вымирание в эпоху человека, – ответила Кора. – Это то, что сейчас происходит. История жизни на Земле знает пять массовых вымираний. Из-за столкновения с метеором, из-за извержения вулкана и по другим причинам, не помню, по каким. Это уже шестое.

Дарлин заплакала. Слезы полились неожиданно и как-то странно – заструились по щекам холодными беззвучными ручейками. Словно где-то внутри нее бил родник.

– Ты говоришь, как Такер, – заметила она. – Его словами.

– Да. Мы теперь с ним одно целое.

Где-то неподалеку от нее Такер снова что-то сказал. Каждый раз, когда он начинал говорить, Кора тут же умолкала. Очевидно, его слова были для нее важнее, чем разговор с Дарлин. Словно слух сестренки был настроен на голос Такера, и стоило ему что-то произнести, она забывала обо всем на свете, с готовностью внимая ему.

Дарлин утерла глаза рукавом, но слезы не прекращались. Она много недель ждала этого звонка. Мысленно разрабатывала разные сценарии разговора. Репетировала его с Роем, потом одна, перед зеркалом в ванной. Думала, что готова к любым неожиданностям. Но такого никак не ожидала. Не могла представить, что с ней голосом Коры будет разговаривать ребенок, в котором она не узнавала свою сестру.

– Что с тобой случилось? – прошептала Дарлин.

– Ничего, – ответила Кора. – У меня все прекрасно.

Линия на мгновение разразилась трескучим шипением электрических помех. Дарлин вытерла глаза и попыталась собраться с мыслями.

– Такер хоть понимает, что он натворил? – спросила она. – Понимает, что ему за это будет? Взрывы, похищение ребенка и бог знает что еще.

– Похищение? – удивилась Кора. – Как он мог меня похитить? Он же мой брат.

Дарлин прижала ко лбу сжатый кулак. Напомнив себе, что она имеет дело с ребенком, сменила тон.

– Милая, все будет хорошо, – ласково произнесла она. – Полиция тебя ищет. Ищет день и ночь.

– Нас не найдут, – рассмеялась Кора.

Как она смеется! Так уверенно! А тон у нее какой ликующий, возбужденный, словно она находится под воздействием наркотиков.

– Такер не имел права тебя увозить, – сказала Дарлин. – Он не является твоим опекуном и знает это. Он не имел права заставлять тебя уйти с ним…

– А он не заставлял, – возразила Кора звонким голосом. Маленькая девочка. Ребенок на экскурсии. – Я сама захотела. Он предложил, и я согласилась.

– Неправда, – вспылила Дарлин. – Все было совсем не так.

Она не хотела это говорить. Все пыталась вести разговор так, как планировала – уравновешенно, в упорядоченном ключе. Но ее мир перевернулся: в нем уже не было ни порядка, ни равновесия. В зеркале над телевизором Дарлин поймала свое отражение: в лице исступление, волосы растрепаны, покрасневшие глаза полны слез.

– Послушай меня, – сказала она. – Прошу тебя. Я знаю, что ты любишь Такера. Знаю, что ты очень скучала по нему. Но… – Она помолчала. – У него не все в порядке с головой. Он в этом не виноват. Передай Такеру, что я так сказала, ладно? Это из-за торнадо. Я не держу на него зла. Но вы оба должны сейчас же вернуться домой.

В телефоне – глухая первозданная тишина. На одно ужасное мгновение Дарлин испугалась, что связь прервалась. Но вот послышался треск, потом снова заговорила Кора; голос мечтательный, но ясный, как звон колокольчика.

– Торнадо был подарком судьбы, – заявила она.

– Что?

– Да, подарком судьбы. Так сказал Такер. Благодаря торнадо он прозрел. Постиг реальное положение вещей. Большинству людей это не дано. Они живут в своем закрытом мирке. Но мы с Такером теперь ясно видим что к чему.

Дарлин беспокойно закружила по гостиной, обходя журнальный столик. На улице бушевал ветер, входная дверь скрипела под его ударами. Ее так и подмывало снова швырнуть телефон, но на этот раз изо всей силы, чтобы разлетелся вдребезги. Ей хотелось устроить в доме бардак: бить о стену тарелки, опрокинуть телевизор. Сорвать дверь с петель, продырявить кулаком стену. В этот момент она могла бы голыми руками разнести трейлер.

– Все происходит не просто так, – продолжала Кора. – Животные постоянно лишаются своих мест обитания и своих семей. Люди приходят и все забирают у них. Вот это и есть массовое вымирание. То же случилось и с нами. Торнадо лишил нас всего. Понимаешь? Мы на себе это испытали, Дарлин. И теперь знаем, что это такое.

Дарлин ускорила шаг. Ей стало трудно дышать, от ее беготни звенели ложки в шкафу. Маленький убогий трейлер не мог вместить ее гнев. В телефоне послышался рокочущий голос Такера, словно далекий гром.

– Все, мне пора, – произнесла Кора. – Мы и так долго разговаривали.

– Где ты находишься? Скажи сейчас же.

– О, Дарлин. – Кора испустила снисходительный вздох.

– Ты не представляешь, что я переживаю. Места себе не нахожу от беспокойства. С ума схожу.

– У меня все хорошо, – сказала Кора каким-то тренькающим глуховатым голосом.

– Такер опасен. Ты знала, что в полиции на него завели досье? Он преступник. Прошу, послушай меня. Ты должна вернуться домой, сейчас же. Я очень скучаю по моей сестренке.

– О, – протяжно выдохнула Кора, словно петлей опутав шею Дарлин. – Ее уже нет.

И вдруг на нее обрушился шквал звенящих булькающих голосов. Дарлин резко отвела телефон от уха. Ей показалось, что кричит какая-то женщина, а какой-то мужчина выражает недовольство, причем это были не Такер и не Кора, – незнакомые люди. Множество непонятных звуков, вроде бы человеческие голоса, но в то же время какие-то механические, смесь слов, треска и электрического гула. Эти голоса не переговаривались и не обращались к Дарлин. По всей Оклахоме неведомые души вели отдельные разговоры, болтали о погоде, раскрывали тайны, сплетничали, не зная, что их голоса собраны воедино и перемешаны в какофонию – оглушительную, неразборчивую, бессмысленную.

Потом так же внезапно все стихло.

– Алло, ты меня слышишь? – крикнула Дарлин. – Кора! Кора, где ты?

Она посмотрела на дисплей, на темный пустой экран и поняла: звонок завершен. Дарлин огляделась вокруг и увидела их трейлер таким, каким он и был на самом деле: обшарпанный, купленный из третьих рук, вот-вот развалится, дверь висит неровно, мебель со свалок, стиральная машина с сушкой кренится на один бок, краска шелушится, трубы заржавели – неуютное, унылое, мрачное жилище, обитель отчаяния и безысходности. И Дарлин не выдержала, что-то в ней сломалось. Держа телефон, словно это была рука ее младшей сестренки, она разревелась, упала на диван, сотрясаясь от рыданий. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой.

Вот и все. Кора снова пропала.

Июль

20

В каморке стоял кромешный мрак, глаза можно было бы и не открывать. Заторможенная, растерянная, я пошевелила пальцами перед лицом. Своей руки я не видела, не заметила даже намека на движение в густой темноте.

Только шумное дыхание Такера свидетельствовало о том, что я не сплю, – что физический мир все еще существует.

– Такер, – шепотом позвала я брата.

Ритм его сапа не изменился. Я села и принялась ощупывать ладонью неровный пол, ища фонарь. Обычно мы с братом, ложась спать, фонарь клали между нашими телами, но сейчас я не могла его найти. Рука наткнулась на основание ведра, в которое мы справляли нужду, и моча в нем заплескалась.

– Такер, – снова позвала я, на этот раз громче.

Никакой реакции. Меня охватила клаустрофобия. Теперь я вспомнила, что мне снилось, будто меня похоронили заживо: воздух кончается, сверху на меня давит масса земли, я медленно умираю в запечатанном гробу, и спасения ждать неоткуда.

Может быть, кошмарный сон все еще продолжался. В конце концов, вместе со своим исчезнувшим братом я находилась в поврежденном укрытии от торнадо, под нашим бывшим разрушенным домом, среди руин нашего бывшего поселка. Я не знала, который сейчас час, какой день недели, какое число. Легкие забивал смрад плесени и пота. Не было ни электричества, ни водопровода. Отсутствовали фоновые шумы человеческого бытия – гудение электроприборов, бульканье в канализационных трубах, всякие механические звуки, которые раньше доносились со всех сторон. В крошечном бункере я не рисковала подниматься на ноги без фонаря: запросто могла бы о полку разбить себе голову.

Хныкая, я шарила и шарила на полу. Наконец наткнулась на руку брата, горячую, как уголь – у него был жар, – и затрясла ее.

– Проснись, – потребовала я.

– Щас, минутку, – промычал он.

Я не двинулась с места, сжимая его руку. Такеру всегда требовалось какое-то время, чтобы выпутаться из тисков сна, а сейчас тем более – ведь раны его еще не зажили.

Последние недели мы с Такером жили под землей. Время текло мучительно медленно. По утрам в бункере было относительно прохладно, но от оклахомского солнца нет спасения, и к трем часам дня наше убежище превращалось в духовку, в которой жара застаивалась и усиливалась. Рот залепляла вонь – вонь нашей мочи, испарявшейся и оседавшей конденсатом в ведре; вонь гниющих остатков пищи в опустошенных консервных банках; вонь грязи и мышиного помета. Вонь пота Такера и моего собственного. Ко всем этих тошнотворным запахам примешивался еще кислый душок его ран, в которых створаживалась кровь. Я как могла старалась менять ему повязки, смазывая раны антисептиком, но процесс исцеления протекал вяло и сопровождался зловонием.

Такер, ослабев от потери крови и перенесенного шока, почти все время спал. Поэтому и я тоже дремала, растянувшись на полу рядом с ним. Делать-то больше было нечего. Днем выходить из бункера мне не дозволялось. Нормального мобильного телефона, с приложениями и играми, Такер не имел – с собой у него был только пластиковый пакет с дешевыми одноразовыми телефонами. Никогда еще я не была так надолго лишена возможности посмотреть на какой-нибудь экран. Я до жути скучала по телевизору, аж внутри все переворачивалось. Почти так же сильно, как скучала по Дарлин и Джейн. Я считала вдохи и выдохи, пока не сбивалась со счета. В невыносимом смраде миазмов пыталась различить дух токсичных отходов (хотя Такер неустанно твердил, чтобы я об этом не беспокоилась). В своем воображении пересматривала любимые фильмы, стараясь вспоминать кадр за кадром в верной последовательности. Сон был желанным отдохновением от темноты, тишины и одуряющего запаха.

Только голос Такера не давал мне тронуться рассудком. Если он не спал, то неизменно рассказывал что-то поучительное. Поначалу наши беседы были редкими, но он постепенно поправлялся и находился в состоянии бодрствования все дольше и дольше. Такер делился со мной знаниями, которые он приобрел с тех пор, как сбежал из дома, и я ловила каждое его слово. Голос у брата был искренний, убедительный. Все остальное было мерзким, казалось нереальным: что я живу не дома, не хожу в школу; что я давно не купалась и волосы мои засалились от грязи; что я сплю на бетонном полу; что все мое существо жужжит, вибрирует от не находящей выхода энергии. Это была изощренная пытка. Я терпела лишения (отсутствие света, часов, Дарлин, чего-либо знакомого, привычного) и ежесекундно подвергалась воздействию ужасных раздражителей (нестерпимая вонь, невыносимая духота). Все, что мне оставалось, это цепляться за уроки Такера.

Он часто говорил о том, что жизнь на Земле находится в свободном падении. Половина приматов на планете – на грани истребления. Исчезнут обезьяны и лемуры, шептал он. Исчезнут гориллы. Под угрозой вымирания – половина всех беспозвоночных. Прощайте, насекомые, моллюски, осьминоги. В опасности треть всех позвоночных. Сорок процентов разновидностей рыб. Сотни видов птиц уже уничтожены. Амфибии вот-вот канут в небытие.

По словам Такера, насекомые вымирают стаями. Пчелы в беде. Треть всех бабочек уже исчезли. Почти все ортоптероидные умерли. Это сверчки и кузнечики. Он объяснил, что с гибелью опыляющих насекомых умрут и растения. Все леса на Земле, вся растительность прерий и садов, вся какая есть зелень – всё зачахнет. И кто в этом виноват? Кто загрязняет воздух и воду?

Люди, отвечала я.

Кто вырубает дождевые леса?

Люди.

Кто привозит инвазивные виды?

Люди.

Свои уроки Такер зачастую проводил в форме вопросов и ответов. Мне не полагалось быть пассивным слушателем. Такер требовал от меня сосредоточенности и участия.

Через несколько десятков лет вымрет половина животного мира. Это уже был неоспоримый факт, который в научном сообществе сомнению не подвергался. Цифры говорили сами за себя. Обычно стабильная экосистема теряла от одного до пяти видов в год. Теперь темпы вымирания животных увеличились в тысячу раз. Каждый день исчезали десятки видов.

Кто разрушает их среду обитания?

Люди.

Кто убивает их забавы ради?

Люди.

Что означает «антропоцен»?

Эра человечества.

Я почувствовала, как брат в темноте возле меня зашевелился. Вздохнул, выдохнул, выпустил мою руку. Мгновением позже зажегся фонарь. Лампочка горела тускло, трещала, но моим глазам все равно потребовалось время, чтобы привыкнуть к слабому свету. Внезапно луч метнулся в сторону. Я вздрогнула от неожиданности. Такер осветил фонарем каждый угол каморки, затем принюхался и заявил:

– Воняет от тебя.

– Это от тебя воняет.

– И то верно. Так, давай посмотрим, который час.

Он сел на полу и поморщился от боли, прижимая к животу больную руку. На его ладонь было страшно смотреть: изувеченная, пятнистая, на месте двух пальцев – обрубки. Струпья отшелушились, обнажив новую здоровую кожу, розовато-лиловую по цвету и тонкую, мягкую на ощупь.

Нога была в таком же состоянии. Глубокие раны сузились, закрылись. Стали похожи на татуировку, сделанную красными чернилами. Икра была бугристой, неровной. Воспаление пока не сошло, нога оставалась очень слабой. Такеру все еще требовался покой. Он поправлялся, но до конца не выздоровел.

Я смотрела, как он заковылял к выходу. Осторожно приоткрыл дверь. В бункер ворвался поток прохлады, и мы оба с благодарностью вдохнули свежий воздух.

– На улице темно, – сообщил он. – Наверное, около полуночи.

Я вскочила на ноги и протиснулась мимо брата. Ради ночей я жила. Взбираясь по ступенькам подвала, я чувствовала, как ветер обдувает меня, высушивает на мне пот. Я знала, что сейчас лето и воздух теплый, но после душного склепа казалось, будто я попала в Арктику. Я смотрела на разрушенный поселок. Ничто здесь не было похоже на творение рук человеческих. Кучи щебня можно было принять за холмы, покореженные бытовые приборы – за каменные глыбы, расщепленные останки телефонных столбов – за деревья. Стрекотали цикады, ухала сова, над головой раздавался трепет крыльев летучих мышей.

Торнадо был подарком судьбы, часто говорил Такер. Благодаря торнадо я прозрел.

За последние недели брат много чего мне объяснил. Люди в большинстве своем не способны понять, в каком бедственном положении находятся животные. У людей есть крыша над головой, они не голодают. Защищены со всех сторон. Но даже если бы им были известны факты и цифры, они все равно не сумели бы постичь весь масштаб этой катастрофы.

Я тоже был таким, говорил Такер. Торнадо меня изменил.

Торнадо оголил фасад человеческой цивилизации. Напомнил ему, что он тоже животное. Научные термины – утрата среды обитания, мертвая зона, на грани – теперь были не пустые слова. Он испытал это на собственной шкуре.

Это конец света, не раз заявлял он.

Теперь, когда я стояла посреди чернильных развалин нашего бывшего дома, в окружении руин и тишины, мне было легко ему поверить.

– Эй, – шикнул Такер. – Давай назад.

Я стала осторожно спускаться по рассыпающейся лестнице в кратер подвала. Брат лучом фонаря освещал передо мной каждую ступеньку.

– У меня хорошие новости, – сказал он.

– Что за новости?

Он направил фонарь вверх, освещая свое лицо снизу. Его верхняя губа и нижняя часть носа засверкали золотом.

– Мы уезжаем.

– Правда? – охнула я.

– Правдивее не бывает.

Такер улыбнулся, все так же снизу направляя луч фонаря на свое лицо, одновременно жуткое и веселое. Я кинулась к брату, крепко обняла его обеими руками.

– Спасибо, спасибо, – забормотала я ему в живот.

Он рассмеялся, потрепав меня по плечу.

– Собирай свои вещи.

Я не медлила ни минуты. Не хотела, чтобы у него был шанс передумать. За то время, что мы прятались в бункере, Такер ни разу не намекнул, долго ли еще нам предстоит скрываться под землей. Меня отъезд манил, как свет в конце тоннеля, но я не знала, сколько еще ждать. Каждый раз, когда спрашивала Такера, он задумывался, словно сверялся по каким-то своим внутренним часам, а потом говорил: «Еще рано». С самого начала брат дал мне четко понять, что он хранитель всех знаний, как о мире в целом, так и о нашем маленьком мирке.

Я ползала по бункеру, подбирая грязную футболку, плюшевого медведя и мятые джинсы, валявшиеся в углу. Принялась упаковывать оставшиеся консервы и бутылки с водой, но Такер сказал ничего этого не брать. По дороге купим свежую провизию, объяснил он.

Собрав вещи, я вышла из бункера и смело, с размаху хлопнула дверью. Поставила финальную точку. Как здорово! Машина, частично скрытая за кучами щебня, стояла там, где мы ее оставили. Я часто проверяла, на месте ли «универсал». Хотела убедиться, что наше средство спасения никуда не делось.

Волоча за собой рюкзак, я направилась к лестнице.

– Подожди, – окликнул меня Такер.

Что-то сверкнуло во мгле. Какой-то серебристый предмет. Ножницы. Должно быть, он нашел их на папином верстаке – на том, что от него осталось.

– Иди сюда, – велел брат.

У меня сжалось сердце. Медленно я опустила рюкзак на пол. Спросила:

– Думаешь, надо?

– Да.

Труднее всего оказалось срезать первую прядь. Такер собрал мои волосы в хвостик, наклонял мою голову и так, и эдак, решая, с чего начать. Ножницы были недостаточно острые, и Такеру никак не удавалось быстро и ровно срезать хвостик. Он кромсал и пилил мои волосы, стягивал их так туго, что на глазах у меня выступали слезы.

Потом я услышала, как ножницы чиркнули. Мои локоны снова рассыпались, но теперь они доходили мне только до подбородка. Такер подрезал их на целый фут.

Я застонала. Застыла с открытым ртом. Девять лет жизни.

Такер отшвырнул в сторону копну моих срезанных кудрей. Мертвые, безжизненные, грязные, они с глухим стуком упали на пол. А ведь в них была заключена вся моя жизнь. Возможно, когда-то давно отец ерошил мои локоны, Джейн часто заплетала их в косу. Дарлин часами распутывала узелки в моих кудряшках.

Такер ножницами захватил мои волосы на уровне щеки и продолжал их чекрыжить. В его лице не читалось ни капли сожаления. Боли я не чувствовала, и оттого расставаться с волосами было еще тяжелее. Я пребывала в смятении. Хотела, чтобы были хоть какие-то ощущения – пульсация, кровь, хоть что-то, подчеркивающее громадную значимость того, что со мной происходило.

Стрижка заняла много времени. Я закрыла глаза, не в силах смотреть, как мои кудри сыплются с меня. Брат молчал, но его голос все равно звенел в голове. Объяснения Такера роились в мозгу, пока ножницы танцевали в его руках.

Сейчас я расскажу тебе про классификацию животных по степени дикости. Это очень важно. Слушай и запоминай.

Ножницы скользнули по моему горлу. Сосредоточенный на своем занятии, Такер напевал с закрытым ртом.

Первая ступень – дикие животные. Они рождаются и умирают в условиях дикой природы. И за свою жизнь никогда не имеют дела с человеком.

Его руки порхали над моей головой. Он сделал мне неровную челку, а потом и вовсе ее состриг.

Вторая ступень – одичавшие животные. Они начинают свою жизнь с человеком – как одомашненные или в клетке, – но потом освобождаются. Возвращаются в дикую природу и ведут полудикое существование. Полного восстановления их исконной дикой формы не происходит.

Такер теперь чикал ножницами у самого моего черепа, срезая то, что осталось. Короче, еще короче. Боли я по-прежнему не чувствовала – физической, во всяком случае.

Третья ступень – прирученные животные. Эти – самые опасные. Дикие животные, привыкшие к человеку. Они перестают бояться людей. Если ты кормишь птичек у своего дома, они начинают полагаться на тебя, и, стоит тебе по какой-то причине перестать их кормить, они умрут от голода. Если один раз покормить оленя, он без страха подойдет к какому-то другому охотнику в надежде получить пищу и будет застрелен. Если покормить медведя, он превратится в угрозу. Вломится к кому-нибудь в дом или раздерет чью-то палатку, чтобы добраться до еды. В итоге его придется остановить. Приручая дикое животное, ты его убиваешь.

Теперь Такер работал медленно, состригая волосы с моей макушки. Казалось, ножницы чикали где-то между моим разумом и телом. Вместе с волосами он срезал что-то еще, что-то внутри меня – удалял оболочку моих мыслей, иссекал мою индивидуальность.

Четвертая ступень – одомашненные животные. Собаки, лошади, коровы. Эти животные так давно живут с человеком, что это полностью изменило их природу. В их мозгу закрепилось, что они зависят от нас. Если выпустить их в дикую природу, они не будут знать, что делать.

Такер у меня за спиной крякнул. Верхний край одного уха пронзила острая боль. Что-то заструилось сбоку по шее.

Пятая ступень – люди. Подобных нам нет во всем животном мире. Мы изменяем все, к чему прикасаемся. Главным образом, разрушаем.

Верхний выступ уха горел. Я подняла руку, осторожно потрогала его. Такер срезал крошечный кусочек моей плоти, и ухо, как и все раны на голове, сильно кровоточило.

Я вздохнула с облегчением. Наконец-то я чувствовала боль. Это то, что мне было нужно: получить ощутимое, телесное доказательство потрясения и трансформации, которые я переживала.

– Стой смирно, – велел Такер.

Он стянул с себя футболку, скомкал ее в руках. Обнаженный по пояс, наклонился ко мне, промокнул кровь на шее. Надавил на рану, отчего я поморщилась. Потом стал вертеть и крутить меня, рассматривая свою работу.

– Готово, – изрек он.

Брат дал мне осколок зеркала и направил на него луч фонаря, чтобы я увидела свое отражение. Перемена была разительной. Я изумленно таращилась на незнакомого ребенка, смотревшего на меня из зеркала. Теперь я была копия Такера, только юного. Возможно, так он выглядел в детстве, еще до моего рождения.

Мир вокруг тоже стал другим. Кудряшки больше не заслоняли с боков обзор, и поле зрения у меня расширилось. Воздух тоже ощущался ближе, проникая в потайные уголки на моем теле; ветерок целовал впадинку за ухом и ласкал оголенный затылок – не самое приятное прикосновение. Небо тоже стало шире. Каждый жест воспринимался как нечто чуждое, незнакомое. Голова, казалось, обрела невесомость, и, тряхнув ею, я не почувствовала умиротворяющей тяжести волос на своих плечах.

В самой голове тоже ощущалась неестественная легкость, и мне это не нравилось. Чего-то не хватало, каких-то органов души, невидимых, но очень важных.

Мне было всего девять лет. Я еще не могла подобрать слов, чтобы дать определение тому, что у меня отняли.

Но Такер, как это часто бывало, прочитал мои мысли. Он бережно заключил в ладонь мой подбородок и произнес:

– Абракадабра. Кора переродилась.

21

Мы ехали долго, оставляя за собой милю за милеи, день за днем. Сначала в коричнево-желтом «универсале», потрепанном, задрипанном, с вмятиной на боку, явно оставленной чьей-то ногой. Потом – в проржавевшем, покрытом копотью пикапе с почти стершимися и заляпанными грязью номерами. Потом – в зеленом седане, где с зеркала заднего вида свисали два ворсистых кубика и распятие на цепочке из бисера. Обивка провоняла табаком. Мотор глохнул при скорости меньше десяти миль в час и перегревался, если скорость была выше пятидесяти.

Каждому автомобилю я давала имя – Болван, Грязнуля, Вонючка, – хоть Такер и предупредил, что ни одна из этих машин нам не принадлежит. Пересаживаясь на очередной автомобиль, прежний мы бросали, как змея – кожу. От Болвана избавились через неделю. Такер припарковал его за круглосуточным магазинчиком в маленьком городке, где уличное освещение обеспечивала всего одна мигающая лампочка на фонарном столбе. Грязнулю оставили у полуразрушенной фермы. Я не знала, где Такер научился заводить машину без ключа зажигания – в папином гараже или после того, как сбежал от нас. Брат объяснил, что нам необходимо регулярно и часто менять транспорт. Не хотел, чтобы мы подолгу были привязаны к какому-то одному автомобилю.

Стоял июль, и мы были постоянно в пути. У Такера имелся план, но меня он в него пока не посвящал. Мы внесем свой вклад, говорил он. Мы изменим мир. Иногда он вытаскивал из рюкзака карту и раскладывал ее на капоте. Обливаясь потом, стоял в бейсболке под палящим солнцем и внимательно смотрел на карту, словно в ней содержалось некое пророчество. Я топталась рядом, пытаясь понять, что он видит в паутине цветных линий и символов на бумаге, измятой из-за того, что ее неправильно складывали. Такер обвел в круг какой-то город к западу от нас: Амарилло (штат Техас).

Но я не замечала, чтобы он очень уж торопился туда. У нас находилось время и на то, чтобы отклониться от намеченного маршрута и поблуждать. Мы держались дорог местного значения. Такер сказал, что на шоссе нам лучше не соваться. Там понатыканы камеры слежения, радары для контроля скорости, и вообще слишком много свидетелей. Поэтому мы ехали по грунтовкам через кукурузные поля. О дно машины ударялась галька, рессоры стонали на рытвинах. Воздух был сухой и горячий. Жуки плющились, разбиваясь о лобовое стекло, когда мы буксовали на вязких глинистых проселках.

А я просто радовалась, что мы покинули бункер. Мне было все равно, куда мы едем. Главное, мы были на воздухе, не под землей. Все стекла в машине были опущены. Включив радио на полную громкость, мы во все горло орали песни. Ни в одной из угнанных нами машин не работал кондиционер, но я не жаловалась. За золотистой ширью сжатых полей открывалась бесконечная даль. Каждое утро солнце появлялось в зеркале заднего вида и вечером исчезало за лобовым стеклом. Шелковистое голубое небо было пришпилено к горизонту, висело, словно блузка на бельевой веревке. Пшеница переливалась на свету. Стрекозы барахтались в завихрениях воздуха, взбудораженного нашим автомобилем. Грифы кружили в вышине, парили в воздушных потоках, расправив неподвижные крылья.

Раны Такера еще не зажили. Машину он вел одной – здоровой – рукой; больную держал на коленях. История его страданий отпечаталась на его теле, как абзацы текста в книге. Шрамы рассказывали все, что с ним произошло: осколок, врезавшийся в мышцу; оторванный палец; глянцевые полосы на месте ожогов.

Однако настроение у брата было отличное. Он получал удовольствие от нашего автопутешествия. Смеялся над моими шутками. Предлагал мне порулить, но на педали нажимал сам. Расспрашивал про мою жизнь. К такому вниманию я не привыкла. Дома Дарлин и Джейн всегда были усталыми, подавленными или торчали в своих телефонах. Дома я обычно была предоставлена самой себе. Но Такер относился ко мне по-другому. Проявлял пристальный интерес; мне казалось, будто на меня направлен луч прожектора, и в его теплом сиянии я невольно преисполнялась собственной значимости.

Теперь наш путь пролегал по гористой местности. Нечто новое для меня. Мерси был плоский город на плоской равнине – монета на ровной поверхности стола. Мне нравилось, как у меня ухало в животе, когда мы устремлялись по дороге, которая, перевалив через вершину, резко уходила вниз, в долину. Мне нравились тенистые впадины – прохладные сумрачные ущелья между отвесными скалами, куда не проникало солнце, – составлявшие здешний рельеф. Колеся по холмам Оклахомского выступа, я получила новые впечатления о процессе движения. Когда мы ехали по равнине, даже если мчались со скоростью 60 миль в час, у меня часто возникала иллюзия, будто мы стоим на месте. Все заметные объекты местности находились слишком далеко, и оттого казалось, что они всегда находятся на одном и том же расстоянии от нас. Амбары, купы деревьев на горизонте, силосные башни всегда оставались на одном месте, неподвижные и далекие, словно звезды. Только когда мы достигли холмов, я осознала, что мы куда-то едем. Вверх по одному склону, вниз – по другому. Держа курс на запад.

Порой я смотрела в боковое зеркало и не узнавала себя. Без длинных волос, обрамлявших мое лицо, оно выглядело совсем иначе – каким-то обнаженным, немного беззащитным, более юным, чем раньше. Теперь были видны мои уши. И строение черепа. Стриженая овца. Весеннее поле, только-только начинавшее зацветать.

Такер тоже пожертвовал своей волнистой шевелюрой. Обчекрыжив меня, он срезал свой собственный конский хвостик, а потом вручил ножницы мне. Теперь внешнее сходство между нами было более заметно: брови домиком, изящные уши, кривые улыбки. Все это входило в план Такера. Полиция искала взрослого мужчину (с конским хвостиком) и его младшую сестренку (с длинными темными волосами), поэтому мы изменили внешность, подобно шпионам в стане врага.

Теперь я была мальчиком.

На людях Такер звал меня Кори. Это имя было почти как мое настоящее, и я на него откликалась машинально. Брат не позволял мне надевать ободок всех цветов радуги и носки с китами. Мои яркие девчачьи вьетнамки и подаренный Дарлин медальон в форме сердечка лежали на дне рюкзака. Я ходила в джинсовых шортах и майках, в полукомбинезоне, иногда даже не поддевая под него рубашку, так что из-под лямок выглядывали соски. (Мальчикового нижнего белья у меня, естественно, не было, и я носила свои трусики – красные, цветастые, в горошек. Хоть какое-то утешение. Сокровенный талисман моей прежней индивидуальности.) Такер сказал, что я еще ребенок и на моем лице нечетко выражены гендерные признаки. Я подолгу смотрелась в боковое зеркало того автомобиля, на котором мы ехали, – пыталась понять, так ли это. Внимательно разглядывала свои ясные карие глаза, широкий лоб, выступ подбородка. Училась ходить, как мальчишка. Училась сплевывать. Училась сидеть в машине, как Такер: локоть небрежно лежит на открытом окне, ноги расставлены, подбородок поднят.

Когда мы останавливались, чтобы купить продукты питания или заправить машину, он был крайне осторожен. Никогда сразу не заходил в магазин или в аптеку, а прежде проверял, нет ли поблизости камер видеонаблюдения или полицейских автомобилей. Делая покупки, всегда низко надвигал на глаза козырек бейсболки, чтобы лица было не разглядеть. Мы никогда не ели в кафе. Такер опасался подолгу бывать в толпе, боялся, что официантка может нас запомнить. На заднем сиденье мы возили портативный холодильник, забитый сырными палочками и кока-колой. Питались мы, главным образом, арахисовым маслом и джемом. (Такер был вегетарианцем, а значит и я по умолчанию была теперь вегетарианкой.) На автозаправках он разрешал мне выйти из машины и размять ноги, и я гуляла по траве, срывая одуванчики и гоняясь за бабочками. Разговоры с кассирами он сводил до минимума. За все платил наличными. Когда готов был ехать дальше, кричал: «Кори, быстро в машину!» На первый слог своего имени я оборачивалась, при втором – вздрагивала. Стремглав неслась к нему, как мальчишка. И мы снова трогались в путь, подгоняемые горячим июльским ветром. Туда, где были, никогда не возвращались. Такер сказал, что мы должны исчезнуть. И мы каждый раз исчезали.

Время от времени у меня возникал вопрос: может, я и вовсе исчезла? Глядя в зеркало, я видела мальчика в ковбойской шляпе и полукомбинезоне – загорелого, босого, с чумазой шеей, пахнущего потом и дорогой. Когда мы с Такером заходили в магазин, продавец видел двух братьев, путешествующих вместе. Оба настороженные, долговязые, общающиеся нечленораздельными звуками и кивками. С похожими фигурами и одинаковой походкой. Оба чувствовали себя непринужденно в компании друг друга. Имя «Кора» никогда не звучало. От девочки, спрятанной у всех на виду, осталось одно лишь воспоминание.

Ночевали мы с Такером в машине. Или спали на земле. Или в заплесневелой палатке с разводами от воды на нейлоне. Ночь за ночью мы укладывались спать там, где вздумается. Мы не имели одеял и подушек, да и не нуждались в них: в июле было тепло. Я дремала в пассажирском кресле подле Такера, сидевшего за рулем автомобиля, который был припаркован где-нибудь на кукурузном поле. Или в лесу, на голой земле. Рядом отдыхал мой брат, ветер щекотал мне щеку, в ушах звенело от птичьего щебета. Мне нравилось, что постелью нам служит целый мир.

Как это бывает с детьми, я быстро адаптировалась к новому бытию. Дети жизнь воспринимают в преломлении. С Такером я жила всего несколько недель, а казалось, что много лет. Я едва помнила, какой был порядок вещей до того, как он выдернул меня из нашего трейлера. Давным-давно я жила в доме с отцом, братом и двумя сестрами. До недавнего времени я жила с сестрами в трейлере. Короткий, но ужасный период я жила в подземном бункере. Теперь я жила в угнанных автомобилях, питалась тем, что было в холодильнике, и спала в чистом поле. Днем я колесила по дорогам, ночи проводила под открытым небом. Такой теперь стала моя жизнь.

О будущем я особо не задумывалась, хотя знала, что в бардачке лежит карта с отмеченной целью: Амарилло (штат Техас). Я знала, что в кармане у брата сложенный лист бумаги с инструкцией по изготовлению бомбы. Я также знала, что под водительским креслом спрятано оружие.

22

В середине июля мы пересекли границу Техаса. Произошло это на глухом маленьком проселке, где даже не было пограничного знака. Нас окружали только пустыня и сухая трава. Я лишь через несколько часов сообразила, что впервые в жизни покинула пределы Оклахомы.

Колеса машины вздымали облака пыли, которая еще долго клубилась за нами. Сама дорога была утыкана валунами, изрыта бороздами и выбоинами. Нас трясло и подбрасывало на ухабах. Радиостанции в этой глуши не ловились; в эфире слышались только треск и шипение помех, в которые иногда врывались призрачные голоса, читающие Библию. Я сидела, свесив локоть в открытое окно. У нас опять был новый автомобиль – очередной пикап, на этот раз черный. Солнце стояло высоко, воздух вибрировал от стрекота сверчков. Обезвоженную землю покрывала сеть трещин. Пучки травы разнились по цвету: одни были ярко-зеленые, другие – тошнотворно желтые, некоторые и вовсе засохли и дребезжали на ветру. Я не могла определить, какие из растений благоденствуют, а какие – чахнут.

Такер остановил машину у одинокой тонкой сосны и вышел помочиться. Я тоже выбралась из машины и встала в тени дерева, вдыхая хвойный аромат. Вот уже пару дней я не видела никого, кроме брата. Здесь не было признаков обитания человека. Мое обоняние не раздражали запахи чего-то искусственного. Ощущался только дух забрызганной солнцем травы и мускус иссушенной земли. В зоне видимости не было никаких сооружений – ни домов, ни ферм, ни телефонных столбов. Ни тракторов, ни проводов над головой. Даже самолет не пролетал вдалеке. Создавалось впечатление, будто мы с Такером – единственные уцелевшие после вторжения инопланетян или ядерной войны. Последние люди на планете.

Он взял из кузова канистру с бензином и залил топливо в бак. Потом глотнул воды из бутылки и заставил меня допить остальное. Понюхав свою подмышку, снял майку и помазался дезодорантом. Голый по пояс, он потянулся, провел рукой по остриженной голове и предложил:

– Хочешь пострелять?

Такер достал из-под водительского кресла пистолет, из бардачка – коробку с патронами. Я наблюдала, как он ловко заряжает оружие здоровой рукой. Что это за модель, я понятия не имела. Знала только, что пистолет тяжелый, блестящий, с сильной отдачей – из-за этого я едва не растянула сухожилия на запястье.

С оружием я была знакома с детства, но только на расстоянии. Видела револьверы на приборной доске автомобилей и кобуры на ремнях. Слышала металлическое эхо выстрелов, когда проходила мимо стрельбища в Мерси. Каждая модель с определенным калибром имела свой голос – высокий и прозрачный или низкий и гортанный. Многие из наших соседей по трейлерному поселку владели одним, а то и двумя пистолетами – это ведь как-никак Оклахома, – но Дарлин не сходила с ума по оружию, поэтому до недавнего времени пистолетов в руках я сроду не держала. Сестра не поощряла моего общения с ребятами, чьи родители размещали в соцсетях фотографии, на которых они были запечатлены с охотничьими ружьями. Даже не пустила на выставку-ярмарку оружия, что проводилась возле Мерси. Всегда говорила, что огнестрельное оружие создается и покупается с одной целью, и эта цель ее не интересует.

Однако Такер не разделял ее мнения. Свой пистолет он нарек Медведицей и обращался с ним бережно и с любовью. Сейчас он прищурился, пробуя прицелиться, и удовлетворенно кивнул. Он стоял босой на траве, как и я.

– Давай ты первая, – предложил мне брат.

– Нет уж, спасибочки. У меня рука еще с прошлого раза болит.

– Ладно. Тогда смотри, как это делаю я. Помни: курок спускаешь на выдохе.

Он принял ненапряженную устойчивую позу и нацелил дуло на верхнюю ветку сосны. Я была готова к выстрелу, но все равно вздрогнула, когда он прозвучал. Хрустнула ветка. На землю полетел комок иголок. Такер издал горделивый возглас. Сосна закачалась от удара пули, и в небо взметнулась стая воробьев. Я и не знала, что на дереве сидели птицы – темные комочки на темных ветвях, – пока они с оголтелым чириканьем не взмыли ввысь.

По дороге мы часто о чем-нибудь болтали. Причем это были не разрозненные беседы, а одно длинное бесконечное обсуждение всех возможных тем на свете. Мы с Такером говорили о жизни и смерти, о еде и дорожных играх, о фильмах, об истории нашей семьи и будущем человечества. Разговор протекал, как сновидение – то конкретные образы, то расплывчатые. Иногда это были пылкие рассуждения, иногда – пустой треп, отрывочные замечания. А порой мы оба затихали и ехали в дружеском молчании. На некоторое время я могла прикорнуть в пассажирском кресле. Такер пел песни, что звучали по радио. Потом один из нас снова что-нибудь говорил в продолжение темы, которую мы до этого обсуждали, или отвечая на вопрос, заданный несколько часов назад. Словно никакой паузы и не возникало.

Как-то в один безоблачный день, после обеда, мы заехали в крошечный городок, где не было даже светофора – всего четыре или пять домов и автозаправка. Такер заполнил бензобак пикапа, а также канистру, лежавшую в кузове, и извлек из бардачка свернутую в рулон пачку денег, перетянутую резинкой. (Это был наш банк, но Такер пока еще не объяснил мне, откуда у него так много денег.) Он взял из пачки несколько купюр и пошел расплачиваться. Я наблюдала за ним в окно, оставаясь невидимой для чужих глаз. По возвращении Такер протянул мне банку газировки. Себе он купил пакетик кукурузных орешков. Мы резко рванули с места, так что шины завизжали.

– У тебя есть близкий друг? – спросила я.

Такер пару миль размышлял над моим вопросом, потом ответил:

– Был.

– Что с ним случилось?

– Его звали Майк. Для меня он теперь не существует.

– Умер?

– Нет. Умер для меня. – Такер нахмурился. – С Майком я познакомился несколько лет назад. Я тогда активно участвовал в деятельности ЭКО.

Я кивнула.

– Туда меня привел Майк, – продолжал Такер. – У нас были одни и те же цели. Во всяком случае, я так думал. Именно он научил меня обращаться со взрывчаткой. Показал, какие бывают взрывные устройства. Трубчатые. Фугасы. Показал, как использовать удобрения. Кстати, коварная штука. Чуть ошибешься с пропорциями и получишь один большой пшик. Майк много чему меня научил.

Такер умолк, покусывая язык.

– А у тебя? – спросил он через некоторое время. – Есть близкая подруга?

– Не знаю, – ответила я.

Думала, что брат посмеется надо мной, а он кивнул. Согласился:

– Да, дружба – дело серьезное. Не так-то просто найти своего человека.

Весь следующий час мы ехали под брызгами теплого душа. Катили мимо мельниц и силосных ям. Проезжали поля, орошаемые похожими на насекомых металлическими дождевальными установками с полмили длиной. Сверкающие, блестящие, они распыляли струи брызг, которые подхватывал ветер. Катили мимо пастбищ, где паслись овцы. Проезжали дряхлые амбары, не подлежавшие ремонту и восстановлению. Их осевшие, обвалившиеся крыши устилал плющ.

– Расскажи про папу, – попросила я. – Какой он был?

Такер в задумчивости забарабанил пальцами по рулю.

– Дай сообразить. Трудно в нескольких словах охарактеризовать человека. Надо подумать.

– Ладно.

Радио вдруг разразилось пронзительным треском. Я и не знала, что оно было включено. Я поскорее нажала на кнопку, чтобы заглушить истошный визг. С одной стороны дороги простиралось бурое поле, покрытое стерней. Вдалеке трактор продолжал упорно вспахивать землю. За ним тянулся шлейф пыли.

– Давным-давно… – произнес Такер, и я улыбнулась.

Он принялся рассказывать историю – ту самую, которую рассказывал с того дня, как мы покинули бункер. Начиналось это как дорожная игра, способ скоротать время в пути, но постепенно превращалось в нечто более значимое. Брат сочинял историю о нас и нашем путешествии. О нас он всегда говорил в третьем лице – Кори и Такер, – словно мы были известными персонажами, как Гензель и Гретель или Золушка.

– Кори и Такер ехали на запад, – продолжал мой брат. – Они были в пути с раннего утра, оба устали и начали подумывать о ночлеге. Нужно было найти надежное место. Безопасное и удобное.

Я сдвинулась глубже в кресле.

– И вот они увидели небольшой лесок, и Такер решил, что это хорошее место для ночлега. Что они должны там остановиться и провести ночь. Но Кори засомневался. Деревья показались ему странными. Он подумал, что, возможно, это заколдованная роща.

Я живо устремила взгляд через лобовое стекло. У дороги стояла купа всклокоченных деревьев. Ветви поникшие, листья буроватые, вялые. Минутой раньше я бы подумала, что деревьям просто не хватает влаги, но теперь они казались мрачными, даже злобными. Их искривленные стволы раздулись от шишковатых наростов.

– Потом вдалеке они увидели ферму, – рассказывал Такер. – Красный амбар. Кори первым его заметил. У него всегда был самый зоркий глаз.

Я села ровнее.

– Возможно, они могли бы переночевать в том амбаре. Они ведь оба очень устали. Но, подъехав ближе, увидели, что ферма им тоже не подходит. – Он понизил голос до шепота. – По пастбищу шел какой-то человек. Трактор вспахивал поле. Слишком много людей. Кори и Такера запросто могли схватить и бросить за решетку, если бы они там остановились.

Я вцепилась в ремень безопасности и сидела, затаив дыхание, пока облезлый амбар в зеркале заднего вида не растворился в тенях.

– Чуть не попались, – промолвил Такер.

Я кивнула.

– Кори и Такер поехали дальше. Вместе. Вдвоем.

Его рассказы были лучшим украшением любого дня. В принципе, он ничего не придумывал. Кори и Такер не сражались с великанами-людоедами, не наведывались в заоблачные замки, не находили волшебную лампу, исполнявшую желания. Брат описывал то, что мы делали в настоящий момент или некоторое время назад. Иногда он прерывал свой рассказ заявлением: И все это, как тебе известно, чистая правда. Так на самом деле и было. Он словно опускал на мир оптическое стекло, наделяя ветер и животных разумом и чувствами, каждый предмет – могуществом. В этом мире за оптическим стеклом могло произойти что угодно.

– Теперь о папе, – произнес Такер.

Интонации его голоса изменились. Из рассказчика он превратился в собеседника. Я закинула ноги на приборную доску и обратила взгляд на брата.

– Пожалуй, чтобы ты получила более полное представление о нем, попробую описать его так, – начал Такер. – В каждом из нас, папиных детей, есть его частичка. Мне достались папины руки. Умение работать ими. Он мог починить любое устройство с мотором, и, думаю, я унаследовал это от него.

– О, – выдохнула я.

– Дарлин досталось его здравомыслие, – продолжал Такер. – Она практична во всем. Ей нет дела до идей и философии, она не способна мыслить широко, но может найти выход из любого положения. Папа всегда умел разруливать кризисные ситуации. И Дарлин тоже это дано.

Я уткнулась взглядом в колени.

– Джейн достался его смех, – сказал Такер. – Подобно ему, она запрокидывает назад голову и разражается хохотом, рвущимся из самых глубин ее существа. В этом она копия отца.

– Правда?

– Да.

Черты Такера были пронизаны тоской. Я много раз видела на его лице это выражение, когда он говорил о наших родителях.

– А что досталось мне? – спросила я.

– Сердце, – без колебаний отвечал брат. – Ты умеешь любить так, как любил папа.

Я задумалась об этом. В мысли врывались тарахтение мотора, рев ветра, от случая к случаю толчки, когда колеса наезжали на камни. Солнце опустилось за горизонт. В вышине простиралось прозрачно-серое небо. В полях мерцали светляки. Иногда какой-нибудь из них влетал в лобовое стекло и разбивался, а его расплющенное тельце продолжало светиться еще какое-то время после того, как он умирал. С каждой милей все больше холодало.

Я не думала о Дарлин и Джейн. И это было не стихийное забывание – я умышленно вытесняла их из памяти. Делать это было непросто. Если сестры приходили на ум, я воображала, будто молотком заколачиваю их имена. На каком-то уровне я понимала, что, если я задумаюсь о том, что натворила – о том, что продолжаю творить, – мне станет невыносимо. Поэтому я упорно пыталась сосредоточиться на настоящем. Старательно играла Кори, отпихивая Кору на задний план.

Кори не был обременен воспоминаниями. Кори существовал всего несколько недель, и его ум занимало только то, что было насущно в данный момент: пища, кров, обостренное восприятие окружающего. Вой ветра. Покалывающий привкус корневого пива на языке. Запахи коровьего навоза и сена.

И истории, которые сочинял Такер. Кори верил каждому его слову. Когда Такер начинал свое завораживающее повествование, Кори становился одновременно слушателем и главным действующим лицом сказания. Его восхищали собственные героические поступки, переплетение реальности и вымысла. Словно зачарованный, он внимал брату, рассказывающему об удивительном путешествии двух мальчиков, которые пустились в бега. Целеустремленные, преисполненные жажды приключений, связанные священными братскими узами, они благополучно избегали опасности и магических сил, поджидавших их за каждым поворотом.

– Давным-давно… – снова начал Такер.

Я повернулась к брату и широко раскрыла глаза, приготовившись слушать очередную историю.

23

Утром я пробудилась от влажного трепетного прикосновения к своей щеке, будто кто-то ее целовал. Открыв глаза, я увидела, что на уголке рта сидит бабочка-монарх. Я моргнула, и бабочка вспорхнула с моего лица. Я наблюдала, как она полетела прочь, выводя в воздухе беспорядочные круги, и наконец опустилась на один из листиков в зарослях крапивы.

Трава подо мной была сырой от росы. Одежда на мне местами промокла, липла к телу, особенно по швам. Во рту ощущался кислый привкус. Такер еще спал, распластавшись на спине с вытянутыми во всю длину руками и ногами. Казалось, он упал с большой высоты и провалился в забытье. Что-то щекотало мой локоть. Я сняла с себя большую многоножку и закинула ее в папоротник.

Только-только рассвело. Мы устроились на ночлег под сенью деревьев, высаженных вдоль дороги как заслон от ветра. Сквозь покачивающиеся ветки сочился свет нарождающегося дня. Листва на макушках золотилась в первых лучах восходящего солнца, но нижние сучья все еще находились в тени. Я вскарабкалась в кузов пикапа, где лежали бутылки воды и несвежие бутерброды. Вдалеке зазвонили церковные колокола. Я насчитала семь ударов. Мне вдруг пришло в голову, что я понятия не имею, какой сегодня день недели. Знаю только, что сейчас июль.

Я устроилась на краю кузова и, болтая голыми ногами у бампера, принялась завтракать. Мои голени были искусаны комарами. Солнце поднималось выше, освещая деревья сверху донизу, озаряя каждую веточку по очереди, расцвечивая листья яркими красками. Теплый ветер ласкал мне лицо, шею. Я еще не привыкла к тому, что мою голову обдувает со всех сторон. Раньше остроту ощущения скрадывали длинные волосы.

И я снова напомнила себе, что теперь я мальчик.

Прежде я не особо задумывалась о гендерных различиях. В пору полового созревания мне еще только предстояло вступить, а пока я была ребенком и на переменах спокойно играла с мальчишками, не задумываясь ни о чем подобном. Пока девочки, сидя в тени, плели «браслетики дружбы» или скандировали под хлопанье в ладоши, играя в рифмованные игры, мальчики сломя голову носились по полю. Я предпочитала их компанию и подвижные игры. Мне казалось, что мальчишки устроены проще. Нет, конечно, они были не глупее девчонок, но зато менее замысловаты по своей природе. В отличие от моих сестер и подруг, мальчишки, с которыми я водилась, казалось, в какой-то определенный момент всегда были движимы лишь одним душевным переживанием – одним сильным чувством, заставлявшим их резонировать, как камертон.

Я еще не достигла того возраста, когда девочки начинают влюбляться, и в этом смысле отставала в развитии от своих сверстниц. Я наблюдала, как мои одноклассницы выводили «Миссис Скотт Уэстерман» в своих тетрадках или передавали по рядам парт сложенные потные записки примерно такого содержания: «Я тебе нравлюсь? Да/Нет». Я не понимала того чувства обожания, что бурлило в их крови несколько пьянящих дней, а потом растворялось без следа.

Если честно, в школе я часто чувствовала себя белой вороной. Отчасти причиной тому были мои семейные обстоятельства. Никто не желал наведываться в трейлер номер 43 – жилище самой горемычной семьи в Мерси. Я не могла себе позволить вступить в организацию девочек-скаутов, хотя форма, наверное, замаскировала бы мою инакость. Я не посещала воскресную школу и церковные службы, что могло бы объединить меня с детьми представителей «церковной дружины», как насмешливо величала Дарлин членов местного религиозного сообщества. Я не могла поехать в летний лагерь, где, возможно, с меня стерлось бы клеймо, отпечатавшееся на нашей семье. Мои одноклассницы не были жестоки со мной, но меня никогда не приглашали на дни рождения или в гости, чтобы поиграть вместе; на пижамные вечеринки мне доступа не было. А именно такое тесное общение один на один являлось залогом того, что зарождающаяся дружба из неочищенной руды превратится в чистейший металл. Две девочки, оставаясь ночевать вместе, допоздна не ложатся спать: красят друг другу ногти, примеряют одежду друг друга, рассуждают о привидениях, делятся секретами, обмениваются символами вечной привязанности, часами шепчутся в темноте.

Однако я редко чувствовала себя одинокой. Мои одноклассницы в целом относились ко мне дружелюбно, но их проблемы мне всегда казались надуманными. Чтобы плакать из-за плохой оценки или из-за того, что тебя на неделю посадили под домашний арест… У меня никогда не получалось должным образом отреагировать на кульминационный момент подобных историй, я всегда ждала какого-то продолжения. У меня самой было совершенно другое детство – во многих отношениях. Девятилетний ребенок не способен эти отличия выразить словами. У моих школьных друзей были родители, дома со дворами, свои комнаты или хотя бы собственные кровати. Пусть они не слыли богатыми, но все равно имели достаточно – достаточно еды на столе, достаточно денег на оплату счетов, достаточно свободного времени, чтобы успеть заскучать, достаточно любви родных, от которой они порой задыхались. Кто-то жаловался, что мама или папа каждый вечер помогают им с домашним заданием. Кто-то бурчал на старшую сестру, потому что та поступила в колледж и стала зазнаваться. Они не понимали, что на самом деле их проблемы – это счастье.

Я оглядела себя: мальчиковая поза, удлиненные шорты, грязные ноги, голая по пояс. Я уже не стеснялась ходить без рубашки даже на людях. Так было легче переносить жару. Да собственно, никто и не обращал внимания на мое полуголое тело, даже когда мы с Такером мыли головы и подмышки у колонки за автозаправкой.

Я спрыгнула с пикапа. Картонная коробка с патронами лежала рядом с пачкой денег в бардачке. Пошарив под водительским креслом, я вытащила пистолет и зарядила его, как учил меня Такер. Оружие было увесистое и теплое, согретое утренним солнцем. Не безжизненное и равнодушное, как большинство предметов. В нем содержался скрытый потенциал яйца с непроклюнувшимся птенцом: вроде и не совсем живое, но заряженное мощью и возможностями.

В качестве мишени я выбрала дупло одного из стоявших поблизости деревьев. Такер показывал, как нужно стрелять: взять рукоятку обеими руками, расставить ноги для устойчивости, на мгновение затаить дыхание и спустить курок, давя на него пальцем мягко, а не резко.

Отдача и грохот были ужасающими. В ушах звенело, пальцы болели, но на этот раз я не вздрогнула и не отшатнулась.

Спокойно опустила пистолет и дождалась, когда минет волна дезориентации.

Сегодня выстрел был более меткий. Я подошла к дереву, проверяя свою работу. В дупло я, конечно, не попала, но пуля врезалась в намеченное дерево, а это уж был прогресс. Расщепленная кора, сочащаяся живица. Свежий красноватый шрам.

Часом позже мы ехали по пустынной дороге. Внезапно брат с шипением втянул в себя воздух. По левую сторону от нас прерию оглашал стрекот сверчков. Справа сияли на солнце дубы. Они тянулись в ряд, а значит, были посажены человеком – в качестве заслона от ветра, – но было очевидно, что за ними давно никто не ухаживал. Многие страдали от жажды: вместо зеленой листвы торчали сухие голые сучья. На облысевшей пепельной макушке одного из деревьев восседал ястреб.

За дубами находился пастбищный загон, где безмятежно паслись лошади. Их было четыре или пять, все почти сливались с золотистой травой. Шерсть у всех была цвета мокко, а гривы – белые и пенистые, как взбитые сливки. Внешне все были похожи – скошенные уши, длинные морды, длинные тонкие конечности, – из чего я сделала вывод, что они связаны родством.

Такер остановил пикап прямо посреди дороги и, широко улыбаясь, выбрался из машины. Заезжать на обочину не было надобности: за все утро мы не видели другого транспорта, кроме нашего.

Брат нырнул в деревья, и я последовала за ним. Он шагал быстро, и мне, чтобы не отставать, приходилась бежать вприпрыжку. Пока мы продирались через кустарники, ястреб взмыл ввысь. На залитую солнцем траву упала его тень.

Лошади, услышав шум, подняли головы и посмотрели в нашу сторону. Я удивилась: кому они принадлежат? Рядом не было ни дома, ни амбара. Где-то далеко я с трудом различила силосную башню – пятно размером с почтовую марку на фоне горизонта, – и это был единственный намек на цивилизацию.

Лошади стали перемещаться в нашу сторону. Самый крупный конь, жеребец, сделав несколько шагов, останавливался и щипал траву. Две кобылы плелись за ним, хвостами отмахиваясь от мух. Два жеребенка, робкие и пугливые, следовали за взрослыми на некотором удалении. Мы с Такером помогли друг другу перелезть через ограждение, по очереди приподнимая вверх нижний ярус колючей проволоки, чтобы можно было проползти в расширившуюся брешь.

У меня возникло ощущение дежавю. Мы с братом уже предпринимали нечто подобное, только в другое время суток: ночная прогулка, черные лошади за ограждением на чернильном поле. Сейчас картина была радикально противоположная: жаркое утро, выгоревшая на солнце трава, и мы подлезали под ограждение, чтобы поприветствовать лошадей светлой масти. Первым к нам приблизился жеребец. Такер, чтобы задобрить его, протянул на ладони пучок травы. Он не разучился околдовывать животных. Через несколько минут уже все пять лошадей, взяв его в кольцо, фыркали ему в плечи, нетерпеливо били копытами в ожидании прикосновения, сотрясались мелкой дрожью под его ладонями.

– Открой ворота, – велел брат. – Вон там.

Он показал в направлении сверкающих металлических ворот у дороги.

У меня гулко забилось сердце.

– Думаешь, надо?

– Еще как! – воскликнул он.

Я побежала к воротам по высокой траве. По пути миновала наш пикап. За мои ноги цеплялись сорняки. Потревоженные сверчки стаями взлетали в воздух. Я отерла с шеи пот.

Запором служила длинная цепь, накинутая на столбик. Замок отсутствовал. Обжигая ладони о нагревшийся металл, я открыла скрипучие ворота.

Лошади стройной колонной шествовали за моим братом, словно знали его всю жизнь. Такер от счастья даже улыбаться не мог. Выражение лица у него было торжественное, как у молящегося. Он шел, широко раскинув руки, и ладонями ловил солнечный свет.

Следом за ним лошади одна за другой покинули загон, взмахами молочных хвостов отгоняя от себя мух. С близи я увидела, что шерсть у них тусклая и облезлая, а сами они тощие, у всех ребра наружу. Жеребята, проходя мимо меня, занервничали – тихо заржали, мотая головами. Но как только все оказались на дороге, их внимание пленила тень. Для лошадей это было внове. Они охлаждались под деревьями, покрываясь пятнистыми узорами от лучей солнца, сочившихся сквозь листву. Жеребята затанцевали. Кобылы наблюдали за ними, по-дружески соприкасаясь крупами. Жеребец заржал. Он все еще стоял возле Такера и, полузакрыв темные глаза, мордой тыкался ему в плечо.

– Пойдем, – сказал брат.

Он кивнул в сторону пикапа. Я не хотела уходить, но даже помыслить не могла, чтобы возразить. Такер вставил ключ в зажигание, помедлил немного, глядя на лошадей, словно запечатлевал в памяти их образы.

Потом ладонью резко нажал на гудок.

Жеребец оскалился и взвился на дыбы, сразу став вдвое выше. Его копыта, рассекавшие воздух, сверкали на фоне неба. Кобылы мгновенно сорвались с места и понеслись навстречу горизонту, поднимая пыль. Жеребята скакали за ними по пятам. Прыть лошадей меня поразила. Теперь это были не домашние животные, гарцующие для развлечения в загоне. Они мчались с напряженностью и целеустремленностью диких зверей. Не исключено, что эти лошади никогда прежде не бегали так быстро, на пределе своих возможностей. Тонконогие, они словно летели над землей – грациозные, идеальные создания. В считаные минуты лошади исчезли из виду.

– Вот и молодцы, – улыбнулся Такер. – Бегите прочь.

24

Это происшествие быстро превратилось в легенду. Брат снова и снова рассказывал о том, как Такер и Кори освободили лошадей, томившихся в загоне на заброшенном поле. Я не могла наслушаться этой истории, которая с каждым разом обрастала новыми подробностями. Вскоре в ней появился жестокий фермер, не любивший животных. Он их бил, угрожал пустить на мясо, морил голодом, не поил. В четвертой инкарнации этой истории Такер и Кори спасли лошадей от зверских издевательств.

– И все это, как ты знаешь, чистая правда, – каждый раз в заключение говорил брат. – Так было на самом деле.

Остаток дня мы провели в дороге. Такер здоровой рукой вел машину, изувеченной – жестикулировал. Обрубки мизинца и безымянного пальца шевелились в унисон с целыми, напоминая о недостающих фалангах, которые он потерял. В этой части Техаса гор и равнин как таковых не было. Рельеф образовывали плавные покатости, создававшие впечатление, что здесь все вкривь и вкось. Амбары вдалеке восседали под углом. Линия горизонта тянулась под наклоном. Иногда нам встречался облезлый дорожный указатель на Амарилло. Такер кивал на него и читал название вслух, добавляя:

– Почти приехали.

Я не спрашивала, что он намерен делать, когда мы доберемся до цели нашего путешествия. Не была уверена, что хочу это знать. Мы говорили о грифах, круживших вдалеке, подобно подвескам на детском мобиле. Говорили о разных видах сельскохозяйственных культур. Говорили о папе: он любил вечерами выкурить трубку хорошего табака и ненавидел команду «Арканзас Рэзорбэкс». Солнце светило в заднее окно, окрашивая приборную панель в огненно-бронзовый цвет.

– В чем смысл жизни? – спросил Такер.

Я посмотрела на брата.

– Это ты мне скажи.

– В том-то и дело, что это глупый вопрос, – отвечал он. – Таким вопросом задается только человек. Животные не думают о смысле жизни. Им не бывает скучно. Они не сидят и не размышляют о своем предназначении.

– Угу, – согласилась я, обдумывая его слова.

– Смысл жизни в том, чтобы жить. Есть, пить, находить кров, рожать и воспитывать детей, чтобы твой род не угас. Вот и все. Это самое главное.

Я подставила руку под солнечный луч, и на приборную панель упала тень моей ладони.

– Люди очень многое забыли, – объяснял Такер. – Нам теперь так легко живется, что наша жизнь утрачивает смысл. И мы начинаем искать что-то еще, что-то большее. Деньги. Дом попросторнее. Хобби. Церковь.

Мое восприятие несколько изменилось. Появилась своеобразная иерархия ощущений: голос Такера, его запах и близость затмевали все остальное. Он был больше, ярче, чем солнце, и громче, чем ветер.

– Торнадо был подарком судьбы, – сказал брат. – Торнадо придал смысл моему существованию. И твоему тоже, Кори.

– Да, – согласилась я. К пафосной риторике брата я настолько привыкла, что его красноречие меня успокаивало, как знакомый детский стишок.

– Люди – несовершенные существа, – продолжал Такер. – Из всех животных только люди умирают во время родов. Ты это знала?

Я начала отвечать, но он меня перебил:

– Ну, то есть нередко умирают. Для нас это в порядке вещей. Происходит постоянно, при всех достижениях современной медицины.

Я промолчала, кусая губу.

– А причиной тому – наш мозг. – Такер протянул ко мне руку и костяшками пальцев постучал по моей голове. – Мозг делает тебя таким, какой ты есть, но с трудом проходит через узкий родовой канал.

Я отвела глаза, испытывая грусть и сожаление – эликсир чувств, которые всегда охватывали меня при упоминании о маминой смерти. Такер, казалось, прочитал мои мысли. Он ободряюще потрепал меня по плечу – по-мальчишески, как брат брата.

– Ты ни в чем не виновата, – сказал он. – Это изъян человеческой природы. Мы научились ходить на двух ногах, а для этого нам необходим узкий тазовый пояс. В процессе эволюции мы стали умными, а для этого требуется большой мозг. Вот в чем просчет. Совмещая несовместимое, не стоит надеяться, что механизм не даст сбой.

Брат неодобрительно цокнул языком.

– Расскажи про маму, – попросила я, глядя в окно.

Такер надолго задумался. Я почти чувствовала, как воспоминания мелькают в его голове.

– Дикая природа, – наконец произнес он.

– Что?

– Мама так иногда говорила мне. Когда наступало время ужина, а я все еще торчал на пастбище с коровами, она кричала от двери: «Такер, возвращайся с Дикой природы». Я слышал, как она по телефону говорила друзьям: «Мой мальчишка опять целый день болтается в Дикой природе».

Вспоминая слова мамы, Такер воспроизводил модуляции ее высокого певучего голоса. Я не слышала, чтобы он еще о ком-то или о чем-то говорил с такой нежностью.

– В детстве я не понимал значения этого выражения. Думал, это наша ферма. Или какое-то другое место.

Он грубо отер щеку, словно смахивал слезу, хотя вроде бы не плакал. Может быть, подумалось мне, он так сделал специально для меня, – чтобы показать всю глубину своего горя.

– Став старше, – продолжал Такер, – я решил, что Дикая природа – это вся Оклахома. Прозвище, которым мама нарекла наш штат.

Теперь он отер глаза, несколько нарочито.

– После смерти мамы было очень плохо, – признался Такер. – Я ужасно по ней тосковал. Однажды наткнулся на полке на ее старый словарь. Она выделила несколько слов. Сделала пометки на полях. Слова «Дикая природа» были подчеркнуты, а рядом она написала «Такер». Представляешь? – Брат помолчал, прижимая ко рту костяшки пальцев. – «Дикая природа – это целина, невозделанная земля или земля, непригодная для культивации». Я заучил наизусть это определение.

Я затаила дыхание, надеясь на новые подробности. Ничего такого о маме я никогда не слышала. Дарлин сообщила мне только основные факты ее биографии: место рождения, братьев-сестер нет, как познакомилась с папой, как умерла. Сведения о ее характере, о том, какая она была в повседневной жизни, я собирала по крупицам.

– Я уже не помню цвет ее глаз, – сказал Такер. – Не знаю, какой у нее был рост. Мне она тогда казалась очень большой и сильной.

Глаза у брата были красные, – может быть, от слез, может, от того, что он их тер.

– Порой я задумываюсь, что именно мама имела в виду, говоря обо мне. Дикая природа. Невозделанная земля. Возделывание, культивация – это то, чем занимаются люди.

Я обхватила себя руками, будто искала утешения в собственных объятиях. Может быть, мама подобрала бы определение и для моего характера. И оно было бы известно лишь нам двоим. Если б только она пожила немного дольше…

– Я уверен, что папа, когда погиб, отправился в Дикую природу, – сказал Такер. – Оседлал торнадо, чтобы добраться туда.

На следующий день жара стала невыносимой. Воздух был до того сухой, что приходилось сосредоточиваться на дыхании. Если б не ветер, периодически врывавшийся в окно машины, я, наверное, спеклась бы заживо. Мы катили по суровой красной пустыне. Я увидела высохший голый кустарник – ни коры, ни листьев, одни палки торчат. Скульптурная композиция в виде гладких сучьев. Растение давно погибло, скорее всего, от обезвоживания, но его ощетинившийся, засиженный птицами скелет стоял прямо. Очевидно, этот кустарник облюбовали для своих встреч вороны.

Со мной в жизни никто не говорил так, как брат. Он относился ко мне как к ровне, прислушивался к моим словам, словно я была такой же мудрой, как и он. Я привыкла к тому, что взрослые обращались ко мне свысока, снисходительным тоном. Учителя задавали вопросы, зная на них готовые ответы, которые я обязана была угадать. Вопросы Дарлин содержали в себе команды. «Не могла бы ты принести воды?» или «И что это, по-твоему, ты делаешь?»

Такер, напротив, обращался ко мне без всякого подтекста. Взрослость я себе представляла как коридор с чередой дверей, знаменовавших разные этапы жизни: секс, деньги, супружество, отцовство или материнство, смерть. Те, кто вступил в период полового созревания, идут по коридору, открывают эти двери одну за другой, получая доступ к кроющимся за ними тайнам. Однако для детей эти двери всегда заперты. Я знала только определения понятий взрослой жизни – слова, написанные на дверях извне. Большинство взрослых охотно изъяснялись намеками, готовы были позволить лишь заглянуть в замочную скважину.

А у Такера не было закрытых дверей. В дороге, миля за милей, он охотно рассказывал мне о том, как жил после бегства из дома. Рассказывал об одиночестве. О том, как путешествовал автостопом и попрошайничал, обитал в заброшенных домах и спал под мостами, крал кошельки и питался объедками из мусорных баков на задворках ресторанов. Рассказывал, как купался в ручьях и под дождем. Как преодолевал пешком такие огромные расстояния, что изнашивал в хлам обувь. Рассказывал о сердечной боли, острой, как заноза.

– Ты скучал по нам? – спросила я.

– Только по тебе, – ответил он.

– Я тоже по тебе скучала. Каждый день.

Впереди выросла столовая гора – голая, с отвесными склонами, сложенными из разноцветных горизонтальных пластов: красная прожилка, прослойка гранита, меловой слой. Я затруднялась определить, насколько она высока или как далеко отстоит от нас. Гора могла быть высотой с мой рост или как небоскреб. Сравнивать было не с чем. Это был единственный объект на плоскости пустыни цвета ржавчины.

– Тем летом я познакомился с Майком, – сообщил Такер. – Через несколько месяцев после того, как ушел из дома. Таких, как он, я раньше не встречал. Очень уверенный в себе парень.

Это имя я запомнила. Бывший друг. Для меня он теперь не существует.

Брат рассказал про их дружбу. Она была крепкой, плодотворной, но короткой – вспыхнула и погасла. Вдвоем они организовали бойкот зоомагазина в Оклахома-Сити, где, по их сведениям, мучили животных. Возглавили кампанию петиций за удаление инвазивных видов животных из озера Тенкиллер. Прослышав о нелегальной свалке на территории одного из природных заповедников, вместе с семью другими членами ЭКО они отправились в Шамрок, чтобы взять там пробы почвы. Шли месяцы. Со своими новыми друзьями Такер объездил все юго-западные районы страны. Никогда еще он не чувствовал себя таким нужным и решительным.

Они с Майком быстро стали лидерами наиболее радикального крыла ЭКО. Надев маски, с помощью дымовых шашек они сорвали собачьи бои в Кингфишере. Повредили двигатель фургона, который вез на живодерню близ Довера беспризорных животных, и затем выпустили в прерию весь его груз.

Какой-то жук ударился о лобовое стекло и растекся по нему зеленым студнем. Такер включил «дворники». Те заскрипели и застонали, с трудом елозя по стеклу: мы опять остались без воды.

– Я хорошо поработал в ЭКО, – сказал Такер.

– А почему ты ушел оттуда? – осторожно поинтересовалась я.

– Мы с Майком поругались.

– Как с Дарлин?

Некое сильное чувство отразилось на лице Такера – скользнуло и исчезло. Я не успела найти ему определение. Брат крепче стиснул руль одной рукой.

– Да, – ответил он. – Примерно.

Я различила впереди еще одну столовую гору – так далеко, что ее очертания едва проступали в раскаленном воздухе. Она мерцала, то проявляясь, то исчезая, как мираж.

– Кое-что я предпринимал один, – сказал Такер, – но это не приносило удовлетворения. По натуре я не одиночка. Мне хотелось быть частью чего-то важного. Я постоянно думал обо всех вас. Особенно о тебе. Ты всегда присутствовала в моих мыслях.

– Правда?

– Истинная правда, – подтвердил брат.

Я спрятала улыбку в ладони.

– Иногда я не мог уснуть, думая о Мерси, обо всем, что я оставил. Беспокоился о тебе. Потом вспоминал наших лошадей и несчастных коров. Вспоминал нашего глупого козлика. Это и навело меня на мысль устроить диверсию на косметической фабрике. Бочки с опасными отходами. Опыты на животных. Их мучили и убивали, можно сказать, прямо у меня во дворе. Все это, – он рукой закрутил в воздухе, – смешалось у меня в голове. Приближалась третья годовщина торнадо. Ну вот я и решил ее отметить.

Такер снял ногу с педали газа, и машина замедлила ход, плавно скользя по дороге. О дно застучали камешки. Брат с улыбкой посмотрел на меня.

– И я приехал домой. К тебе, – сказал он.

25

Во второй половине дня мы приехали в небольшой городок – оазис чахлой зелени в пустыне. Миновали начальную школу – во дворе ни души, окна закрыты ставнями – и покатили мимо стоявших в ряд невзрачных домов. Здесь всюду росли гигантские цереусы. Такого большого количества кактусов этого вида я сроду не видела. Они прятались у почтовых ящиков, щетинились за припаркованной машиной, от их теней улицы, казалось, были погружены в полумрак. Цереусы разнились по цвету: у одних стебли были ярко-зеленые, у других – как орудийная бронза. Много этих гигантов стояло на страже на церковном дворе. Количество боковых побегов у всех было разное. Некоторые таковых вообще не имели, представляли собой один прямой массивный стебель; другие венчали короны толстых колючих овалов. Несколько цереусов были выше телефонных столбов. Огромное количество кактусов приводило в замешательство. Улицы были пустынными; все попрятались от жары. Место людей заняли кактусы. Город постепенно захватывала огромная, хорошо вооруженная армия растительности.

Такер остановил машину, чтобы залить топливо в бензобак. Пикап он припарковал в тени кафе возле зарослей крапивы. Мы сидели на краю кузова и по очереди пили воду из одной бутылки.

– Каковы правила нашего путешествия? – спросил брат.

Я вздохнула. Мы неоднократно их повторяли, но Такер любил устраивать мне экзамен.

– Всегда платить наличными, – отвечала я. – Рот открывать только тогда, когда к тебе кто-то обратится.

– Что еще?

– Дозволенную скорость не превышать. В магазинах ничего не красть. Не мусорить.

– Правильно. Неукоснительно выполняй элементарные правила, если готовишься нарушить закон. Попадаются обычно на мелочах. – Он пихнул меня локтем. – Я читал про одного парня – он, кажется, устраивал пожары. Так вот, он почти два года благополучно скрывался от правосудия. А потом в каком-то магазинчике спер сладкий батончик, а там была камера слежения. И полиция его наконец-то сцапала. Представляешь? Спалился из-за какого-то батончика.

Я кивнула, вытирая рот тыльной стороной ладони.

– Вот черт! – вдруг присвистнул Такер.

Я глянула на него в удивлении.

– Видишь? – Он показал на что-то через дорогу.

На горячем послеполуденном солнце жарились выстроившиеся в ряд несколько небольших магазинчиков. Перед ними на тротуаре – пожарная колонка, тощий трехрукий кактус и пятнистая собака. Она тяжело дышала, лежа на боку.

– Собаку? – уточнила я.

– За собакой.

Я приставила ладонь козырьком ко лбу, но название на вывеске все равно не смогла прочитать: она отсвечивала на солнце.

– Пора приниматься за дело, – сказал Такер.

Остаток дня мы провели в пикапе, припарковавшись на улочке между двумя мусорными контейнерами. Брат наблюдал за магазином в зеркало заднего обзора, не позволяя мне вытянуть ноги. Я не знала, чего мы ждем – что должно произойти, – а Такер отказывался объяснить. Рядом с одним из мусорных контейнеров высился шестифутовый цереус – неразветвленный зеленый овал, пока еще слишком молодой, чтобы дать боковые побеги. Мне он напомнил крашеное пасхальное вареное яйцо, балансирующее на одном своем конце. Краем глаза я постоянно следила за кактусом, опасаясь, что он вот-вот покатится в мою сторону.

Потом Такер принялся читать мне лекцию. Это действовало успокаивающе на нас обоих. Я удобнее устроилась в кресле. Голос брата обволакивал меня.

Двести пятьдесят миллионов лет назад произошло великое вымирание, начал он. Самое массовое в истории Земли. Сотни тысяч лет назад уровень углекислого газа и метана в атмосфере достиг токсичных значений. Такер рассказывал по памяти, без запинки. Его ум удерживал и грандиозные идеи, и тривиальные. По его словам, в тот период вымерли девяносто шесть процентов видов живых организмов на планете. Все, что есть теперь живого на Земле, развилось из четырех процентов выжившей флоры и фауны.

– На это ушли тысячелетия, – говорил он. – Угадай, сколько времени потратил человек на то, чтобы спровоцировать на планете антропоценовое массовое вымирание? Всего сто лет.

Мое внимание снова привлек кактус у мусорного бака – столб с лысой макушкой, одновременно колючий и гладкий, высотой примерно с человеческий рост. Его луковицеобразный ствол, морщившийся по всей длине, украшали звездчатые пучки иголок.

Такер объяснил, что уровень воды в Мировом океане поднимается быстрее, чем рассчитывали ученые. Меняется структура самой соленой воды – ее химический состав, уровень кислотности. В Калифорнии улитки растворяются на мелководье; в той самой среде, которая некогда была местом их естественного обитания, теперь они оплавляются как свечи. Морское дно испещрено гипоксическими мертвыми зонами. Там нет ни водорослей, ни криля, ничего.

– Давай расскажу тебе про животный мир, – предложил Такер.

– Давай, – сонно пробормотала я. От жары сдавливало грудь, так что трудно было дышать.

На нижнем конце пищевой цепочки, объяснял Такер, находятся растения. Они – источник пищи, от которой зависят все остальные. Следующее звено – травоядные, которые питаются исключительно растениями. Над ними – всеядные животные, потребляющие в качестве пищи и растения, и мелких животных. Выше – плотоядные; они едят только мясо. На самой вершине – хищники высшего порядка. Они охотятся на всех остальных, а на них не охотится никто.

– Люди находятся не на самом верху, – сказал Такер. – Нам нравится думать, будто мы вершина эволюции. Наряду с белыми медведями, косатками и орлами. Но отними у нас наши технологии и оружие, и мы окажемся где-то посередине пирамиды. Я читал статью об этом, еще в ЭКО. Люди находятся на одном уровне со свиньями и анчоусами.

– Со свиньями? – Я удивленно вскинула брови, глядя на него. – В самом деле?

– Попробуй поместить человека вместе с тигром в какое-то закрытое пространство. Без инструментов. Без доспехов и оружия. Только человек и тигр, двое животных. И ты сразу поймешь, где наше место.

Я села ровнее, пораженная этой идеей.

– Это я к тому говорю, – продолжал Такер, – что пищевая цепочка разваливается. Все живое в опасности – простейшие организмы, пчелы, певчие птицы, львы и все, что между ними. И кто в этом виноват?

– Люди, – машинально ответила я.

– Кто вырубает дождевые леса и загрязняет землю?

– Люди.

– Кто охотится на животных забавы ради и держит их в качестве домашних питомцев?

– Люди.

Со лба у меня скатывалась капля пота. Я снова глянула в окно на цереус, и мне показалось, что он теперь стоит ближе.

Внезапно Такер громко, исступленно расхохотался.

– Черт возьми! – вскричал он. – Ты только посмотри!

Его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида. Машину он поставил задом к магазину, чтобы скрыть наши намерения, хотя на улице никого не было. Теперь он повернулся в кресле, глядя в заднее окно. Озадаченно хмурясь, я последовала его примеру. Увидела уже знакомые магазинчики. Тротуар с покрытием из спекшейся земли. Увидела пожарную колонку. Синевато-серый кактус с тремя сухопарыми ветвями.

Солнце переместилось, и вывеска в витрине теперь была отчетливо видна. Она представляла собой кусок картона с надписью, сделанной от руки крупными, но неровными буквами. Слова с правой стороны были написаны более убористо, чем в начале каждой строчки. Кто-то даже не удосужился воспользоваться трафаретом.

ТАКСИДЕРМИЧЕСКАЯ МАСТЕРСКАЯ БОЛЬШОГО ТОМА

ЧУЧЕЛА И ТРОФЕЙНЫЕ ГОЛОВЫ

ДУБЛЕНИЕ ШКУР И КОЖ

ИЗДЕЛИЯ ИЗ МЕХА, ШКУР И КОЖИ

ЛУЧШИЙ МАСТЕР В ВОСТОЧНОМ ТЕХАСЕ

– Таксидермическая мастерская, – вслух прочитала я. – Это…

– Мертвые животные. Чучела. – Такер со злостью выплевывал каждое слово. – Стеклянные глаза. Тела, набитые опилками.

Он показал на собаку. Она лежала перед мастерской, лапами скребя по земле. Приглядевшись, я поняла, что животное пытается подняться. Для собаки это был трудоемкий процесс, увенчавшийся успехом лишь после нескольких попыток. Когда она наконец-то встала на все четыре лапы, я увидела, что все в ней отвислое – челюсть, уши, живот. Она поплелась к двери и пропихнулась в мастерскую – как будто сквозь деревянную панель прошла.

На мгновение я подумала, что у меня от жары помутился рассудок. Потом заметила в двери окошко для собак. Заслонка все еще раскачивалась, поблескивая на свету.

– Пора, – сказал Такер.

Он завел мотор, и мы поехали прочь от мастерской.

Вечером мы с ним вместе остановились на тротуаре перед таксидермической мастерской Большого Тома. Рабочий день был окончен, свет внутри не горел. Дул сильный ветер, на город опускалась ночная мгла. У крайнего магазина тускло мерцал уличный фонарь. Зной сменила благословенная прохлада. Неподалеку от нас высился величавый трехпалый цереус. В обхвате он был толще, чем я. С того места, где я стояла, мне казалось, кактус держит на своем плече луну.

Такер прихватил с собой из пикапа канистру с горючим.

– Эта мастерская – зло, – сказал он. – Ты ведь это понимаешь, да?

– Да.

– Бесцельное убийство. Убийство ради украшения.

– У-гу.

– Давай, Кори.

Брат показал на собачье окошко. Я опустилась на колени и рукой толкнула внутрь резиновую шторку. Петли, на которых она висела, пронзительно заскрипели. Я заглянула в темноту маленького магазина. Потом с надеждой во взоре посмотрела снизу вверх на Такера. Спросила:

– Мы освободим ту собаку? Как лошадей?

– Мы сделаем кое-что получше, – ответил он.

Я стала пролезать в собачье окошко. Резиновая шторка шлепнула меня по заднице. В нос ударил неприятный запах. Помещение было обильно забрызгано освежителем воздуха, маскировавшим какой-то другой тошнотворный дух. В темноте я различала лишь контуры каких-то предметов: прямоугольник (возможно, это был стол) и вздымающееся неровное пятно в углу. Судя по его очертаниям – намек на плечи и живот, – это было нечто из органического мира.

Бурый медведь. На задних лапах. Пяти футов ростом. Передние конечности подняты так, будто зверь готовился на кого-то броситься.

В изумлении я смотрела, как его силуэт принимает все более четкую форму на фоне темной стены. Поза у медведя была агрессивная, но какая-то неестественная; пасть застыла в оскале. Я различила его когти – длинные чернильные шипы, впившиеся в сумрак. Я замерла на четвереньках, ожидая, когда медведь шевельнется. Зрение меня обманывало. Фигура животного – неясная лохматая тень на мглистой поверхности – расплывалась перед глазами. Из-за собственного громкого дыхания я не могла определить, дышит ли медведь.

В голове зазвенел голос Такера:

Попробуй поместить человека вместе с тигром в какое-то закрытое пространство. Только человек и тигр, двое животных. И ты сразу поймешь, где наше место.

На медвежьей лапе что-то висело. Нечто темно-серое. Ковбойская шляпа. Я присмотрелась и выдохнула с облегчением.

Медведь был неживой. Бедного зверя использовали в качестве мебели; его лапа служила вешалкой. Это придало мне смелости, и я поднялась с карачек. Дверь тоже темнела неясным пятном – не поймешь, где она начинается, где кончается. Я стала искать дверную ручку, водя пальцами по деревянному полотну, пока не нащупала металлический изгиб замка.

Что-то ткнулось в мое колено. Настойчиво. Что-то теплое и влажное.

Я оцепенела, глядя на стену. Не смела обернуться. Снова толчок. Мою ногу обнюхивала мохнатая щетинистая морда. Со мной в помещении находилось живое существо. Сопение. Может быть, ворчание.

Я вскрикнула, отбрыкнулась. Нога ударилась обо что-то мягкое и плотное. Послышался тихий визг, о линолеум заскреблись когти. Я стала быстро открывать замок. Тяжело дыша, вылетела на улицу прямо в объятия Такера.

– Молодчина. – Он потрепал меня по спине.

– Там кто-то… кто-то… – От страха язык не ворочался, и я лишь отчаянно трясла рукой у плеча, показывая назад, на мастерскую.

Это была та самая собака. Шумно дыша, с присвистом, она проковыляла за мной на улицу. Я приникла к брату, ища спасения в его объятиях, хотя в свете уличного фонаря было видно, что животное не представляет угрозы. Собака была старая-престарая: живот дряблый, уши чуть ли не по земле волочатся, глаза белесые. Возможно, она была слепая.

Схватившись за голову, я никак не могла успокоиться. Мне было стыдно, что я пнула несчастную псину. Впрочем, поскольку она была толстая и мохнатая, может, и не очень пострадала. Собака обнюхала ногу брата, потом – мою.

– Четвертая ступень, – пробормотал Такер. – Одомашненное животное.

Он поставил канистру на землю. Горючее в ней заплескалось. Присев на корточки, брат погладил собаку по загривку и что-то шепнул ей на ухо, но я его слов не разобрала. Потом бесцеремонно поднял ее на руки и быстро понес куда-то по улице. Я увидела, как он завернул за угол, на мгновение попав в янтарное сияние уличного фонаря.

Вернулся он с пустыми руками.

– Я оставил ее на игровой площадке, – доложил Такер. – За забором с воротами. Там она будет в безопасности.

Брат опустил голову. В нем произошла перемена: он преисполнился ужасающего спокойствия. В моих глазах как будто стал выше. Потом он быстро поднял с земли канистру, вытащил из кармана зажигалку. На его лице появилось некое странное выражение, которое мне показалось знакомым: губы раздвинуты, кожа на лбу натянулась, глаза навыкате, так что видны белки. Такое выражение я уже видела, но не на человеческом лице. В тот момент мой брат стал похож на бурого медведя из магазина-мастерской: ноги расставлены для пущей устойчивости, рот оскален, будто он приготовился дать бой.

* * *

Десять минут спустя Такер примчался к пикапу. Я ждала его в машине – сидела в пассажирском кресле, сжавшись в комочек.

Мы с визгом рванули с места. От одежды Такера воняло бензином и дымом, да так сильно, что я закашлялась. Он без лишних слов опустил стекло, впуская в кабину струю свежего воздуха.

Мы ехали между дремавшими домами. Впереди на обочине вырос огромный цереус с распростертыми ветками – словно регулировщик, велящий нам остановиться. Я обернулась, глядя туда, откуда мы ехали. В небо полз дым – светлая река, текущая вверх. Между чернильными зданиями виднелось свечение, как будто там поднималось маленькое искусственное солнце. На моих глазах свечение превращалось в ослепительное зарево, окрашивавшее небо в угольный цвет.

Вдалеке завыла сирена. Такер прибавил скорость.

26

До Амарилло мы добрались в субботу. Я знала, какой это день недели, потому что на одном из перекрестков проезд был запрещен, а на светофоре висело объявление: СУББОТНЯЯ УЛИЧНАЯ ЯРМАРКА. До меня доносились звуки живой музыки – гитары, тамбурина. Магазины разложили свой товар на уличных прилавках, расставленных на тротуаре. Было еще только утро, но улицы уже заполнили толпы народа. Мамочки толкали перед собой коляски. Взявшись за руки, прогуливались парочки. Были развлечения и для детей: стояли кабинки, где им раскрашивали лица, надували воздушные шары в виде зверей и рисовали комические портреты. Торговцы с уличных лотков продавали еду и напитки. В воздухе витал запах корицы.

С надеждой во взгляде я посмотрела на Такера. Мне так хотелось провести утро на ярмарке, побыть обычным человеком среди обычных людей. Я увидела группу мальчишек, гонявших футбольных мяч. Представила, как играю с ними. Может быть, Кори сумел бы послать мяч по идеальной спирали – то, чего Коре никогда не удавалось. Кори не побоялся бы вываляться в пыли. Кори не побоялся бы содрать локти и коленки.

Но лицо Такера было угрюмо. Он дал задний ход, резко развернулся, так что колеса задребезжали, и вскоре мы уже катили по какому-то переулку. Музыка постепенно растворялась вдали.

– Почему мы приехали в Амарилло?

Я ждала объяснения, наблюдая за братом, а он вместо ответа показал в окно.

– Кладбище. Подойдет.

Он свернул на широкую аллею, что начиналась от железных ворот. Стоянка располагалась под сенью дубов. Других машин, кроме нашего пикапа, здесь не было. Такер припарковался под одним из деревьев и выбрался из машины. Через минуту я последовала его примеру.

– Почему мы приехали в Амарилло? – повторила я свой вопрос.

Он вытащил из кармана брюк свернутый листок бумаги и дал его мне. Листок, исписанный длинными сложными словами, отсвечивал на солнце. Читала я плохо. Ниже среднего уровня, как записали в моем табеле успеваемости по результатам последней аттестации, к огромному неудовольствию Дарлин. Похоже, это был список каких-то корпораций и фамилий. Имена собственные.

– Это наш план действий, – объяснил Такер.

При ярком свете буквы расплывались и клубились перед глазами.

– Я прихватил это с собой, когда уходил из ЭКО, – сказал Такер. – И не только это. Еще кое-что.

– Правда, что ли?

– Эй, пистолет там просто валялся у всех на виду, – подмигнул Такер. – И пачка денег тоже. Я стащил лишь пакетик с травкой и патроны.

Я вернула ему листок. Он нашел одно имя в списке и пальцем постучал по нему.

– Начнем с этого типа.

– Кто он такой?

– Пойдем прогуляемся.

Мы находились в той части кладбища, где были погребены наиболее богатые люди. Надгробия здесь стояли высокие, в идеальном состоянии; многие украшали венки и искусственные цветы. Был даже мраморный склеп с колоннами цвета слоновой кости и горгульями, злобно глядевшими на меня с крыши. На некотором удалении покоились люди победнее: места их захоронений были отмечены скромными могильными камнями, утопленными в траве; многие заросли сорняками. Мы с Такером шли в ногу, хотя на каждый его шаг я делала по два. Я была в полукомбинезоне, надетом на голое тело. На мне даже трусиков не было, поскольку все мое нижнее белье остро нуждалось в стирке. Наверное, негоже в столь непотребном виде являться на кладбище, это кощунство, но я решила, что мальчишки на такие вещи не обращают внимания.

– Почему мы приехали в Амарилло? – спросила я в третий раз.

– Нужно разобраться с одним нехорошим человеком, – невыразительным голосом быстро произнес Такер.

– С нехорошим? Как это?

– Как Большой Том, – объяснил он.

У меня сдавило горло. В последние дни мы вообще не заговаривали о том пожаре. Я резко остановилась. Брат удалялся, идя между надгробиями. Деревья колыхались на ветру.

После того как мы сожгли таксидермическую мастерскую Большого Тома, у меня начались проблемы со сном. Я просыпалась по ночам от того, что в горле першило от дыма, а в ушах звучал вой несуществующей сирены. Я была напугана, хотя затруднялась сказать, что именно меня страшило. Иногда думала, что медведь. Чучело в позе стража, оно не давало мне покоя. А порой меня пугал сам Такер: его рост, ужасающее спокойствие, губы, раздвинутые в оскале.

Мой брат совершил преступление, при моем содействии. Правда, я лишь потом сообразила, что помогла ему сотворить. Конечно, я всего лишь открыла дверь, но ведь я тогда уже понимала, что это незаконно. А без моей помощи Такер не сумел бы устроить поджог. Он не спрашивал моего согласия, но, если б спросил, я, скорее всего, не стала бы противиться. Все мои проступки сплелись в единый клубок, который я никак не могла распутать.

Наконец-то заметив, что я не следую за ним, брат вернулся и встал возле меня. За месяц нашего путешествия он загорел. И я тоже.

– Мы с тобой вместе, да? – напомнил он мне.

Я не отрывала глаз от гряды белых тучных гор, плывших вдалеке над горизонтом.

– Как тебя зовут? – спросил Такер.

– Кори, – ответила я, не глядя на него.

И снова, будто наяву, я услышала чиканье ржавых ножниц. Вспомнила, как сыпались вокруг меня мои длинные локоны. В ту ночь в бункере Такер сделал нечто очень значимое. Запустил процесс, который продолжался до сих пор.

– Давным-давно… – начал он и умолк. Опустился передо мной на корточки, чтобы смотреть лицо в лицо. Глаза у него были не чисто карие, а с зелеными крапинками.

– Давным-давно жил один тиран. Назовем его Повелитель Кур.

Мои губы сами собой чуть раздвинулись в улыбке, и я придвинулась ближе к брату. Голос Такера обрел повествовательный ритм, и мое смятение постепенно улеглось. Я погрузилась в его историю, но страшно мне не было. Внутри истории бояться было нечего: ведь ее сочинял мой брат, и все события в ней происходили под его контролем.

– Повелитель Кур правил десятками ферм, – продолжал он. – Только это были не фермы как таковые. При слове «ферма» воображение рисует пастбища и коров, а эти фермы представляли собой огромные здания, где в ужаснейших условиях содержались тысячи кур.

– О нет, – выдохнула я.

– Повелителю Кур животные были безразличны. Его птицы были особой породы, выведенной путем генной инженерии: мясистые, с раздутой грудью и до того тонкими лапами, что они даже стоять на них не могли. – Такер нахмурился. – Повелитель Кур держал их в крошечных железных ящиках, не давая им возможности полетать. Самки просто несли и несли яйца. Корм и воду они получали через отверстия в стенках ящиков, из которых они шагу не могли ступить. Эти несчастные создания никогда не видели солнца.

Я охнула от волнения. Я уже была в плену его истории. С некоторых пор привычное для меня ощущение. Наслоения слов и налет волшебства преобразовывали знакомый мир, делали его более ярким. Мой брат был творцом одновременно этой новой реальности и собственного нового образа. Мы с ним жили в этой истории. Я никогда не знала, что будет в следующую минуту, но чувствовала себя в безопасности: была уверена, что он убережет меня от всякого злого умысла.

– Повелитель Кур и петухов ни в грош не ставил, – рассказывал Такер. – Для него они были всего лишь пищей о двух ногах. Он убивал их тысячами, и им была уготовала не легкая, не неожиданная смерть. Они видели ее приближение. Мучились. А птенцы… Нет, я не стану рассказывать, как он обходился с цыплятами.

В отдалении по кладбищу брела какая-то фигура. Наверное, кто-то из скорбящих. Вроде бы женщина, хотя со своего места точно определить я не могла. Различала вдали лишь тонкий печальный силуэт.

– Повелитель Кур был чудовищем, – сказал Такер. – Понимаешь?

– Да, – ответила я.

– Кто только ни пытался упечь его в тюрьму, но Повелитель Кур был чертовски богат. Готов поспорить, что каждый день он надевал новенький костюм, а задницу вытирал полотенцами с монограммой. Вот сколько у него было денег. – Такер кулаком зажал воздух. – Он держал в кулаке весь Техас. Был повинен в стольких преступлениях против животных, сколько не смог бы совершить никто другой во всем Кукурузном поясе[8].

Брат стиснул зубы. Ветер обдувал меня со всех сторон, щекотал, проникая под лямки моего полукомбинезона.

– И тогда за дело взялись Кори и Такер, – продолжал он. Никому было не по силам остановить Повелителя Кур. Ни у кого больше не хватало смелости даже попытаться.

– Правильно. – Меня распирало от гордости.

– Ты должна понимать, что Кори и Такер ценили жизнь всех живых существ без исключения.

– Да, – подтвердила я. – Ценили.

– Они были героями, – сказал мой брат. – Тебе ведь это известно?

Я пожала плечами. Вспомнила поджог, и меня охватили сомнения.

Как это часто бывало, Такер, казалось, отреагировал на мою невысказанную мысль.

– Да, героями, – повторил он. – Они боролись за животных, потому что животные не могли постоять за себя.

– О, – тихо выдохнула я.

– Кори и Такер исполняли важную миссию. Они пытались спасти мир.

Костяшками пальцев брат погладил меня по щеке.

– Ты ведь со мной, да? – спросил он.

В это мгновение в кустах возле нас раздался треск. Рыжая лиса – огненный сгусток – выскочила из них и шмыгнула за одно из надгробий. Я увидела маленькие лапки и пышный хвост. Ее умная мордочка словно была скроена из пучков шерсти и заострений. Внезапное появление зверька я расценила как знамение, имевшее лишь одно толкование.

– Первая ступень, – произнес Такер. – Дикое животное. Лиса промчалась мимо склепа, изящными лапами неслышно касаясь травы. В зелени промелькнули ее острые ушки, оранжевый мех. В следующую секунду она исчезла в других зарослях. Такер довольно фыркнул, я тоже засмеялась, зашлась судорожным смехом, походившим на всхлипы. Возможно, лиса поселилась на кладбище, нашла себе пару, обзавелась потомством. Неужели она вырыла себе нору между гробами и спит между костями?

– Животные подавали знаки, – сказал Такер. – Хитрый лис. Плут. Он дал понять Такеру и Кори, что они избрали верный путь. Что звери будут им благодарны.

Я взяла брата за руку, переплела свои пальцы с его пальцами.

– И все это, как ты знаешь, чистая правда, – заключил он. – Так было на самом деле.

27

Следующий день мы провели в зоопарке Амарилло, пряча лица под козырьками бейсболок и солнцезащитными очками. Свои дешевые часы, купленные в магазине, где все продается по одной цене – за доллар, мы синхронизировали, но не с какой-то определенной целью – просто так часто делали шпионы в фильмах. В джинсовых шортах и майках, мы, два пацана, вразвалочку расхаживали по зоопарку, сплевывая на траву. Такер велел, чтобы я по возможности рот не открывала. Если кто-то из детей подойдет ко мне, я должна, пожав плечами, неспешно пойти прочь. Если ко мне обратится кто-то из взрослых, я, не теряя спокойствия, просто молчу. Если мы случайно разделимся, встречаемся под резной деревянной вывеской у центрального входа.

В зоопарк я попала впервые. Мерси – городок небольшой, зоопарка там отродясь не было. Дома иногда заговаривали о том, чтобы посетить зоопарк «Пасифик» в Южной Калифорнии. Дарлин часто высказывала эту мысль. Может, как-нибудь съездим. Когда вы все немного подрастете. Когда наши обстоятельства изменятся к лучшему. О зоопарке «Пасифик» она говорила с особой интонацией, задумчиво глядя куда-то вдаль. То была одна из немногих тем, которые мою практичную сестру вводили в мечтательное настроение. Видимо, папа ребенком бывал в том зоопарке, который он описывал как страну чудес. Те его истории навсегда пленили воображение Дарлин, и папина мечта через сестру передалась мне: тигры и носороги, водопады и жирафы, сахарная вата и панды, экскурсии на трамвайчике и непосредственное общение со зверями, и да – обезьяны… Но у нас так и не находилось денег, чтобы туда поехать. Наши обстоятельства к лучшему не менялись.

Сейчас в нос мне били запахи навоза и шерсти. Ухо улавливало рык гепарда и визгливый клич какой-то экзотической птицы. Довольная, я шла вприпрыжку, пока Такер не положил руку мне на плечо, напоминая, что я должна вести себя как самый обычный ребенок из Амарилло, который посещал зоопарк много раз. Первые четыре часа я пребывала в полнейшей эйфории. Брат водил меня от одного вольера к другому. На позднеиюльской жаре его отрастающие волосы снова начинали виться. Мы передавали друг другу бутылку с водой, утоляя жажду маленькими глоточками. Зоопарк был большой, тропинки проложены кругами. Всюду стояли столбы с десятками стрелок. На каждом указателе нарисовано то или иное животное: эму, зебра, носорог. Мы повернули за угол и увидели трех жирафов на травянистом холме. Я залезла на нижнюю перекладину ограждения, чтобы лучше их видеть.

Такер придвинулся ко мне и тихо сказал:

– В зоопарке, когда жираф умирает, его распиливают на части, потому что целиком он в топку не вмещается.

Я пропустила его слова мимо ушей. Жирафы выгибали свои длинные шеи, обгладывая верхние ветки деревьев. Фиолетовые языки. Щетинистые губы. Вытянутые морды с удивленными выражениями, словно грациозные красавцы недоумевали, как это они попали в Техас. Самый маленький из них отделился от остальных. Поза у него была довольно странная: все четыре ноги сочленены в коленях, копыта словно вросли в землю. Он неуклюже выгибал в сторону шею, так что создавалось впечатление, будто он подслушивает, что о нем говорят зрители.

– Это так называемый зоопсихоз, – объяснил Такер. – Повторяющееся ненормальное поведение у животных.

– Зоопсихоз, – неуверенно произнесла я, словно пробуя слово на языке.

– Составное слово, содержит в себе сразу два понятия: зоопарк и психоз. Некоторые дикие животные – первого уровня – в неволе сильно нервничают. Начинают метаться или рвут на себе шерсть. – Брат снова показал на жирафа. – У них открывается рвота. Они едят испражнения. Лижут стенки клетки. Иногда даже умышленно наносят себе увечья.

Люди, собравшиеся вокруг ограждения, наставляли на жирафов свои мобильные телефоны, фотографируя или снимая видео.

– Жизнь в неволе травмирует психику, – продолжал Такер. – В дикой природе нет такого понятия, как тоска, но в зоопарках это вполне типичное явление. Ну и среди людей тоже, конечно.

– Хм, – пробормотала я, обдумывая его слова.

– Особенно тяжело переносят неволю самые умные животные, – объяснял брат. – Например, слоны. Они разумные существа, почти как люди. Они не питают иллюзий относительно того, что значит жить в клетке. У них часто развивается зоопсихоз, а то и кататония. В дикой природе слоны живут пятьдесят-шестьдесят лет, в неволе – максимум двадцать. – Такер на мгновение умолк, стиснув зубы. – Осьминоги тоже умные животные. Славятся своим умением освобождаться из неволи. Они передают сообщения, меняя цвет кожи. В аквариумах осьминоги всегда ярко-красные, потому что красный – цвет гнева.

Я с беспокойством посмотрела по сторонам. Такер неистово жестикулировал, и на нас уже начали оглядываться.

– Пойдем в павильон рептилий, – предложила я.

Брат как будто меня не слышал. Он резким широким жестом обвел вокруг, ладонью разрубая воздух.

– Все это свидетельство неверных представлений человека о себе и о природе, – сказал он. – Люди не считают себя частью природы. И зоопарки – лишнее тому подтверждение. Животные – по ту сторону ограждения, а мы – здесь. Конечно, мы не то, что они.

Я ждала, когда он успокоится. Подобное с Такером бывало часто: он внезапно принимался ораторствовать и до того увлекался, что никого и ничего не видел перед собой. Иногда его лекция длилась несколько минут, иногда – часами. Я должна была соглашаться с ним и ждать, когда приступ ярости уляжется и возбуждение схлынет с него, как вода.

– Зоопарки наносят вред не только животным, – вещал он. – Для людей они не меньшее зло. Зоопарк – это зрелище, дикая природа на потеху цивилизации, а люди должны не пялиться на нее, а существовать вместе с ней. Фастфуд вместо роскошного пикника. – Такер ударил кулаком в ладонь другой руки. – Зоопарки создают для нас иллюзию дикой природы, но это всего лишь иллюзия. Животные там все равно что картины в музее или изображения на экране. Символы. А не независимые существа с собственными инстинктами.

– Ты прав, – тихо согласилась я.

Затем взяла брата за руку и потащила за собой. Все еще насупленный, он покорно пошел за мной.

– В особенно беспощадной форме зоопсихоз выражается у обезьян, – не унимался Такер. – У них налицо все симптомы душевнобольных в психиатрических лечебницах. Они сидят в углу и раскачиваются, обхватив колени.

– Давай пойдем туда, – сказала я, предлагая ему спуститься с холма.

Мы увидели водоем с бегемотами. Шкура у них была такого же глинистого цвета, как вода в пруду; спина и зад округлые, гладкие, как обтесанный дождями и ветрами гранит. Чтобы понаблюдать за тюленями, мы спустились на подземную смотровую площадку, представлявшую собой прохладный сумрачный туннель. Пол там был сырой, стоял специфический запах морской воды. По дорожкам зоопарка прогуливались посетители: пожилой мужчина с тростью, смурные подростки. Все что-то ели: мороженое, сдобные крендельки, сахарную вату.

– Давай обсудим план, – произнес Такер.

– Давай.

Он опустился на скамейку в тени и похлопал ладонью по деревянным планкам рядом с собой. Я тоже присела, испустив вздох облегчения: наконец-то немного отдохну.

– Сегодня мы проводим рекогносцировку, – заявил он. – Посмотри вон на то здание, на той стороне улицы.

Он махнул рукой в сторону ограды из железных прутьев, отделявшей город от животных. Я отметила, что каждый прут венчало острие. Такер показал на серое неприветливое здание, стоявшее через дорогу. Видимо, по воскресеньям размещавшееся там учреждение не работало: все окна были закрыты ставнями.

– Это офис Повелителя Кур, – сообщил Такер.

Я сделала глубокий вдох. Воздух в зоопарке имел особый запах – вспаханной земли, мочи и еще чего-то пикантного. Думаю, это был запах самих животных. Перед нами прошел тучный мужчина. Он обливался потом, потягивая через соломинку содовую. Из-за полноты каждый шаг стоил ему больших трудов. Я смотрела, как он, раскрасневшийся, то и дело вытирая лоб, неуклюже идет вниз по склону.

– А как же наша ферма? – спросила я.

– Ты о чем?

К своему удивлению, я осознала, что готова поспорить с братом. Довод четко и ясно сформулировался в голове, словно я долго размышляла над этим вопросом.

– Ты не любишь зоопарки, – отвечала я, – но любил нашу ферму. Я это помню.

– У-гу, – в задумчивости произнес Такер.

– Мы там держали животных. За ограждениями, в амбаре. Наших животных ты тоже пытался освободить?

Я смело встретила взгляд Такера. Кора никогда не рискнула бы бросить вызов брату. Он был старше, сильнее и в тысячу раз красноречивее, нежели она. Он развенчивал любое ее суждение, хотя интуиция подсказывала ей, что она права.

А вот Кори хотел, чтобы его сомнения были разрешены раз и навсегда. Он искал подтверждения тому, что в основе нового миропорядка лежит определенная логическая последовательность.

– Хороший вопрос, – сказал Такер. – Отличный.

Я ожидала, что брат рассердится, но ему, казалось, импонировала моя дерзость.

– Я периодически открывал ворота, – отвечал он. – Раз в несколько месяцев. Открывал пастбищный загон, где паслись коровы. Оставлял распахнутым курятник. Выводил из амбара лошадей.

– Правда? – оторопела я.

– Конечно. Я любил наших животных, но не хотел, чтобы они томились взаперти помимо своей воли. Иногда они отправлялись побродить по округе. Чаще всех Леденец. Он не очень был к нам привязан и любил порыскать по чужим дворам. Но к ночи всегда возвращался.

– А я и не знала.

– Никто не знал, – сказал Такер. – Моджо – это наш старый жеребец, помнишь? – тоже любил побродить. Время от времени прогуливался по улице, поедая соседские цветы, но обычно через пару часов приходил обратно. Ну а коровы никогда не покидали загон. Это был их дом. Ни к чему другому они не стремились. – Такер вздохнул. – Это были животные четвертого уровня. Полностью одомашненные.

С каждой минутой народу в зоопарке прибывало. Некоторые – нарядные, в неудобной обуви, – вероятно, шли сюда прямо из церкви.

– Пятый уровень, – сказал Такер. – Люди – это вообще отдельная категория. Знаешь, что отличает нас от остальных животных?

– Что?

– Мы не способны поддерживать устойчивое существование. Изменяем все, к чему прикасаемся. Дикие животные живут в гармонии с естественной средой обитания. Потому они и называются дикими. А люди, наоборот, изменяют эту среду.

Я привалилась головой к плечу брата. Дул горячий влажный ветер, деревья перешептывались, небо усеивали клочки белых облаков.

– Откуда ты узнал про классификацию животных по степени дикости? – полюбопытствовала я.

– Сам придумал, – ответил Такер.

Я с благоговением вытаращилась на него. Лучи послеполуденного солнца, проникая сквозь листву дерева, под которым мы сидели, разукрашивали его лоб пятнами тени.

– Как-нибудь я напишу трактат, – заявил Такер. – Прославлюсь, как Дарвин. Здорово, да? Люди предпочитают любое явление классифицировать по пятиуровневой шкале. Пять уровней имеют пищевая цепь и шкала Фудзиты. Ураганы и торнадо.

Раскрыв ладонь здоровой руки, он принялся один за другим загибать пальцы.

– Пятый уровень – всегда самый страшный, – сказал он. – Самый сильный, самый разрушительный. Большой палец руки.

28

В девять часов утра я находилась в условленном месте. Шнурки на моих кроссовках были затянуты на три узла, чтобы не развязались на бегу. В Амарилло это был час пик: на улице царило оживление. Вращающиеся двери отбрасывали на тротуар радужные отблески. Где-то у меня за спиной готовился к приему посетителей зоопарк. Мимо проехало сигналящее такси. Прогрохотал грузовик с мороженым. За угол повернула колонна детей в зеленых футболках; на груди у каждого эмблема какого-то летнего лагеря.

Зазвонил церковный колокол. Я стала считать удары. Дети из летнего лагеря обступили меня со всех сторон, проходя мимо. Они все были чуть старше меня, но одного возраста – двенадцати-тринадцати лет – и довольно рослые, так что на минуту я затерялась в лесу зеленых футболок. Церковный колокол где-то вдали умолк, и после наступила оглушительная тишина.

Раздался визгливый скрип шин. Перед невзрачным безликим административным зданием на другой стороне улицы затормозил автомобиль. Для меня это был сигнал к действию. Я уточнила детали, которые вдолбил в меня Такер: адрес тот самый, черный автомобиль, из-за руля выбирается водитель в кепи. Дети в зеленых футболках уже отошли от меня, неторопливо направляясь к воротам зоопарка. Водитель черного автомобиля обошел машину и открыл заднюю дверцу. Я знала, что делать дальше.

На тротуар ступил какой-то человек. Я видела его только со спины – редеющие волосы, толстая шея, покатые плечи. Повелитель Кур. Обычный бизнесмен в синем деловом костюме.

Потом появился Такер. Все вокруг перед моими глазами стало сливаться, расплываться. Какое-то мгновение четко я видела только брата. С делано равнодушным видом он направлялся к Повелителю Кур, беспечно покачивая рукой с покалеченными пальцами. Козырек бейсболки затенял его лицо.

Я закричала – завопила что было мочи, так что горло засаднило. В этом заключалась отведенная мне роль – отвлечь на себя внимание. Раскинула в стороны руки и затем уронила их, выдавливая из легких воздух, как из мехов. Все взрослые на тротуаре разом обратили на меня взгляды. Какая-то женщина с растрепанной седой косой и выражением материнской тревоги на лице двинулась в мою сторону, протягивая ко мне руки. Водитель черного авто прищурился, хмуро глядя на меня из-под козырька кепи. Я продолжала вопить, хотя мне уже не хватало дыхания. Повелитель Кур посмотрел вверх, словно не мог сообразить, откуда несется вопль. Может быть, подумал, что я откуда-то с высоты падаю вниз.

После я была рада, что он допустил эту ошибку. По крайней мере, перед смертью он увидел небо.

Пистолет в руке Такера. Блеск металла.

Брат поднял перед собой руку. Раздался громкий треск.

В первое мгновение я ничего не поняла. Возникло ощущение сдвоенного изображения, словно каждый глаз видел что-то свое и две картинки в одну не совмещались. В голове зазвучал голос Коры. Она отдавала какие-то указания, которые разобрать я не могла. Кричала что-то о доме, о Дарлин. Кори, с другой стороны, готов был делать то, что ему велели. Такер сказал, что будет дан сигнал. Сказал, что я пойму, когда увижу его. Сказал, что я сразу должна кинуться наутек.

Все вокруг замедлилось. Машины плавно скользили по дороге, будто осенние листья по реке. Такер все еще стоял с вытянутой вперед рукой, целясь в упор. Его лицо исказилось, покраснело то ли от гнева, то ли от ликования. Я никак не могла прийти в себя: во мне боролись две сущности, две разные личности. В голове царил сумбур, каждая мысль, каждое впечатление раздваивались.

Повелитель Кур упал. Не издав ни звука. Крови не было. Не так, как показывают по телевизору. Его голова не лопнула, как спелый арбуз. Он просто начал крениться набок и затем рухнул на тротуар за машиной, исчезнув из поля моего зрения.

Ловким движением Такер сунул пистолет в карман шортов. Казалось, никто не заметил, как он выстрелил, – кроме меня. Никто не понял, что происходит, – кроме меня. Несколько человек все еще смотрели в мою сторону. Кое-кто только-только начал осознавать, что прозвучавший хлопок был выстрелом. Один мужчина присел за почтовый ящик. Такер повернулся и неторопливо зашагал прочь, словно ему нечего было скрывать и некуда спешить.

И я бросилась бежать.

Помчалась вниз по холму, не чуя под собой ног. Видела лишь, как коленки сверкают, да слышала собственный топот. Сзади кто-то кричал, но я не оборачивалась. Может быть, пешеходы заметили, что Повелитель Кур упал. Может быть, женщина с седой косой погналась за мной. Может быть, Такера разъяренная толпа поволокла в тюрьму. Я не останавливалась. Способна была думать лишь о том, что нужно следовать инструкциям брата. Хоть голова полнилась причитаниями Коры, во мне сейчас преобладала сущность Кори, претворявшего в жизнь план Такера.

Я влетела в ворота зоопарка, пронеслась мимо билетной кассы, у которой столпилась большая группа ребят из летнего лагеря, и ринулась в павильон больших кошек. Бегом спускаясь по бетонной лестнице, ощутила в боку острую колющую боль. Туалеты, где воняло мочой и мусорными отходами, находились в сыром тенистом уголке. Это был конечный пункт первого отрезка моего маршрута. Я нырнула в женскую уборную – отличное прикрытие для Кори – и глянула на свои наручные часы. Прошло всего шесть минут с тех пор, как церковный колокол пробил девять раз.

Я затаилась в ожидании. Бешеный стук сердца так громко отдавался в ушах, что я различала на слух фазы ритма собственного пульса – систолу, диастолу, повтор. Если б за мной гнались, я продолжала бы бежать к конечной точке второго отрезка разработанного Такером маршрута, пока не обманула бы преследователей (план «А»). Если погони нет, я немного меняю внешность и растворяюсь в толпе (план «Б»). Сиденье унитаза было забрызгано. Пол устилала длинная лента истоптанной грязной туалетной бумаги. Я снова посмотрела на часы. Лев издал рык. Где-то поблизости смеялись дети. Я не слышала ни шагов, ни криков полицейских, ни воя сирен.

Наконец я вышла из кабинки. В зеркале над раковиной увидела свое лицо с затравленным взглядом. Сняла бейсболку, запихнула ее в урну и вытащила из кармана розовую косынку. Это был мой любимый платок, я прихватила его с собой из дома, но до сего дня он без дела лежал на дне моего рюкзака. Свернула ткань так, как учила меня Дарлин, и повязала косынку на голову. И мгновенно преобразилась в девочку. Из зеркала на меня смотрела девчонка-сорванец со смелой короткой стрижкой. Хрупкий ребенок в неброском наряде: кроссовки, джинсовые шорты, серая футболка – в общем, ничего приметного. Кора в личине Кори снова превратилась в Кору.

Глядя на свое лицо, я опять пришла в замешательство. Кора и Кори вновь вступили в схватку, причем оба вопили так громко, что мне не удавалось различить ни его голос, ни ее.

Дверь уборной со стуком распахнулась. Вошла женщина с младенцем на руках. Грудь у нее была большая, сама она – крупная, полная, и она явно страдала от жары: на рубашке расплывались пятна пота. У ребенка, сидевшего у нее на руках, глаза были мутные, взгляд расфокусированный; он сжимал и разжимал кулачки, как анемона.

– Лапочка, пожалуйста, налей воды вот сюда, – попросила женщина.

От металлического кольца на рюкзаке она отстегнула бутылку и протянула мне. А я стояла ни жива ни мертва, не в силах пошевелиться.

– Лапочка, с тобой все хорошо?

– Да, мэм. – Я шагнула к раковине, пытаясь повернуть вентиль. Руки дрожали так сильно, что бутылка гремела, горлышком задевая кран. Ребенок у меня за спиной разразился сердитым плачем. Я отдала наполненную бутылку женщине, и она с жадностью отпила большой глоток воды.

– Хорошего дня, лапочка, – сказала женщина.

Я вышла на солнце, вытирая о шорты вспотевшие ладони.

Весь следующий час я старалась как можно чаще преображаться из Коры в Кори и обратно. Двадцать минут ходила в розовой косынке, затем снимала ее, скомкав, убирала в карман и надевала солнцезащитные очки. Сердце рокотало, как автомобильный двигатель, гоняя по венам адреналин. Я заставляла себя имитировать небрежную мальчишескую походку, занимая как можно меньше места на залитых солнцем широких аллеях зоопарка. Такер велел мне регулярно изменять внешность, объяснив, что маскировка – залог моей безопасности, но я быстро запуталась, не понимая, кого я изображаю в тот или иной момент. Сняла темные очки Кори и сунула руку в карман Коры, где лежал дешевый пурпурный браслет, украшенный стекляшками «под бриллианты». Мгновением позже я осознала, что по-прежнему иду вразвалочку, как мальчишка, хотя одета по-девчачьи. Охваченная ужасом, я остановилась как вкопанная. Была уверена, что все это заметили. Дрожа, швырнула браслет в траву. Глянув на свое отражение в окне, вдруг сообразила, что и сама не могу определить, кто я сейчас – девочка или мальчик. Ребенок, смотревший на меня из стекла, не имел ярко выраженных половых признаков.

Спустя некоторое время группа мальчишек в зеленых футболках с эмблемой летнего лагеря направилась в туалет без своего куратора. Я стояла неподалеку в тени, притворяясь, будто рассматриваю спящего бородавочника. Когда увидела мальчишек, последовала за ними, вприпрыжку спускаясь по бетонной лестнице, как Кори. У одного из писсуаров, напевая себе под нос, справлял нужду какой-то мужчина. Я поспешила отвести от него взгляд. Освещение здесь тоже было неисправное: потолочные лампы периодически тускнели.

Я тронула за плечо одного из мальчишек. Он был веснушчатый, с рыжеватыми волосами и рослый – детина в ковбойской шляпе.

– Эй, давай махнемся футболками, а? – предложила я.

– У?

Порывшись в кармане, я вытащила помятую купюру, разгладила ее.

– Двадцать баксов, – сказала я, помахав банкнотой перед носом мальчишки.

Он был из тех, у кого на лицах отражается все, о чем они думают. Я внимательно наблюдала за ним. Мальчишка глянул на мою футболку, потрогал свою, удостоверился, что двадцатка настоящая, прикинул в уме, что он сможет купить на эти деньги.

– Ладно, – согласился он.

Через пять минут я уже была в павильоне мелких млекопитающих, куда пошла вслед за детьми в одинаковых зеленых футболках, – вроде как была с ними, но не совсем. С некоторых пор я вела кочевой образ жизни, но только теперь ощутила всю уязвимость этого непрочного положения. Я не имела дома, куда можно было бы вернуться, закрыть за собой дверь. Я была беззащитна, как кролик в чистом поле, у которого нет надежной норы, где он мог бы схорониться.

Минуты текли. Я переместилась в сумрачный прохладный павильон рептилий, где специально поддерживался режим неяркого освещения, чтобы животным было комфортно. Я жалась по углам, пряталась в тени. За последние недели я усвоила: если не хочешь, чтобы тебя запомнили, не задерживайся надолго на одном месте. Нужно всегда сливаться с толпой, быть такой, как все. Сейчас в зоопарке я коротала время у вольеров менее популярных животных – там, где народу было немного. Все стремились посмотреть жирафов и слонов, а олени и лисы мало кого интересовали: этих зверей можно увидеть и в лесах Техаса.

Около полудня мне опять удалось поменяться футболками, на этот раз с девочкой моего возраста. Она была не из летнего лагеря – просто ребенок, посетивший зоопарк на летних каникулах. Мы с ней столкнулись в туалете, стояли рядом, когда мыли руки под кранами, из которых текли лишь тонкие струйки воды. Я выпалила свою просьбу, она согласилась. На ней была синяя футболка с изображением робота на груди и пятном от кетчупа на рукаве. Сама девочка была высокая, стройная, чернокожая, с копной тоненьких косичек, унизанных бусинками и блестящими камешками. Я не предложила ей денег, а она не потребовала. Была довольна и тем, что у нее теперь чистая футболка. Она не спросила, почему я захотела поменяться одеждой. Просто кивнула и вышла на улицу, где возле лотка с хот-догами ее ждала мама.

Я проводила девочку взглядом, и меня вдруг захлестнуло неведомое прежде ощущение – острая, до дрожи, тоска по Дарлин. Мне хотелось знать, где она сейчас. Хотелось снова позвонить ей. Хотелось броситься к ней в объятия. Хотелось, чтобы она взяла меня на руки и отнесла домой.

С Такером мы условились встретиться в четыре часа. В зоопарке имелся боковой вход – калитка, ведущая в сад. Я сверила время по своим наручным часам, представляя, как падает Повелитель Кур. Снова и снова. Эта картина не шла из головы. Память функционировала, как неисправный кинопроектор, постоянно воспроизводила по фрагментам одну и ту же череду событий: Повелитель Кур сгибается, комкается, на моих глазах превращаясь из живого существа в неодушевленный предмет, лишенный способности двигаться и мыслить.

Может быть, так и выглядит смерть. Может быть, он умер.

Я купила мягкий крендель, хотя кусок не лез в горло. Оно было шершавое, слипшееся: мне с трудом удавалось протолкнуть в него глоток воды из фонтанчика. Крендель мне был нужен для блезиру, чтобы во мне все видели обычного ребенка, пришедшего в зоопарк поглазеть на зверей.

К четырем часам от переживаемого стресса я стала до того неуклюжей, что спотыкалась о собственные ноги. С первыми ударами церковного колокола вдали я приблизилась к условленному месту встречи. Калитка бокового входа находилась рядом со зданием технических служб. Ветви ощетинившихся вечнозеленых деревьев переплетались в вышине, образуя чернильный навес. Поблизости никого не было. Толпы посетителей редели: люди шли домой ужинать. Где-то в зоопарке вопил ребенок или, может, обезьяна. Я прислонилась к калитке, прижалась щекой к холодным железным прутьям.

По другую сторону ограды двигалась тень. Между стволами вырос силуэт, сверкнули зубы.

– Я тебя вижу, – шепотом произнес Такер.

И потом вдруг я оказалась в его объятиях. Не знаю, как это произошло: то ли я к нему побежала, то ли он – ко мне.

– Ты как? – спросил он.

– Да вроде ничего.

– Красивая футболка, – заметил он, ставя меня на ноги.

Я потрогала робота на груди, пятно от кетчупа на рукаве.

– Кто-нибудь к тебе приставал? – спросил Такер.

– Нет.

– Ты держалась подальше от персонала? Пряталась в туалете?

– Да.

Он расправил плечи.

– Я горжусь тобой. Ты молодчина, Кори.

Едва он произнес это имя вслух, я почувствовала, как давящий жар в груди немного ослаб. И впервые за весь день я вздохнула по-настоящему. На брате я не заметила ни царапины. На нем были джинсы, новая ковбойская шляпа и майка, из-под которой выпирали острые лопатки. Что он делал целый день? Куда спрятал пистолет?

– Он умер? – спросила я.

Такер сложил пальцы пистолетом и якобы выстрелил себе в висок. Я пристально смотрела на него снизу вверх.

– Все прошло как по маслу, – сказал он. – Ты отвлекла на себя внимание в самый нужный момент. Без тебя у меня ничего бы не вышло.

– Я не знала, – слабым голосом проронила я.

– Хм?

– Я не знала про твой план.

– Думаю, знала, – возразил Такер. – Наверняка догадывалась.

Я резко повернулась в сторону, едва успела. Меня стошнило на траву. Кремообразной желчью я забрызгала свои кроссовки и дерево. Брат просто наблюдал, не прикасаясь ко мне. Я выпрямилась, тыльной стороной ладони вытерла рот. В горле ощущалось жжение.

– Это просто шок, – сказал Такер. – Пройдет.

– Я не знала про твой план, – повторила я.

В нос бил едкий надоедливый аромат хвои. Вокруг нас стрекотали сверчки, где-то заливался трелями дрозд. Такер раскачивался на пятках взад-вперед.

– Я весь день просидел в спортбаре, – сообщил он. – Смотрел новости. Говорят, что это была шальная пуля. Копы не знают, что искать. Понятия не имеют. На улице находилось двадцать человек, и никто ничего не видел.

По моему телу прокатилась дрожь, по спине побежали мурашки.

– Мне холодно, – сказала я.

– Это шок, – объяснил Такер.

Такой уставшей, как сейчас, я еще ни разу в жизни себя не чувствовала – девятилетний ребенок, слишком долго скитавшийся вдали от дома. Такер повел меня по тропинке между деревьями. Я изо всех сил стискивала его пальцы, хотя из-за большой разницы в росте нам обоим было неудобно держаться за руки во время ходьбы.

Потом он прищурился, глаза его заблестели, и он улыбнулся мне, не размыкая губ. Эту его улыбку я обожала. Брат с легкостью подхватил меня на руки, будто я вообще ничего не весила.

29

В полночь мы с Такером лежали бок о бок в кузове очередного угнанного пикапа. Высоко в небе светила почти полная луна – жемчужный шар, будто паучья яйцевая камера, повисшая в липкой паутине звезд. Мы оба не спали, смотрели на ночное небо.

В школе меня научили отыскивать на небосводе Большую и Малую Медведицу и по ним определять местоположение Полярной звезды. Но сейчас я не могла распознать ни одного созвездия. Здесь не было огней города, которые своим сиянием размывали бы Млечный Путь. Не было ни зданий, ни деревьев, которые заслоняли бы видимость. На всем вокруг лежал покров темноты, на котором мерцали звезды, подобно песчинкам на пляжном полотенце, и потому среди мириад сверкающих точечек трудно было различить какие-либо силуэты.

Мы с Такером покинули Амарилло и растворились на просторах Техаса, исчезли с радаров цивилизации. От невероятно сухого воздуха болели легкие. Ночь полнилась монотонным жужжанием насекомых пустыни. Нагретое за день днище кузова было благословенно теплым. В металл впитались запахи грязной псины и несвежего пива. Такер поменял положение, вытягивая ноги.

Нам обоим не спалось. Я не знала, где мы находимся. Наверно, где-то на равнине. Может быть, близ границы с Нью-Мексико. Я понятия не имела, какое расстояние можно покрыть на машине за шесть-семь часов. Не представляла, куда мы едем. Впрочем, мне это было все равно. Чем дальше позади оставалась смерть Повелителя Кур, тем легче мне становилось на душе, тем чище я себя чувствовала. В конце концов, возможно, все, что сегодня произошло, уменьшится до крапинки в зеркале заднего вида.

– Я снова хочу позвонить Дарлин, – произнесла я.

– Конечно, – ответил Такер. – Правда, сразу не получится. Придется подождать, пока мы снова въедем в зону охвата какой-нибудь сотовой вышки.

– Ладно.

– Дарлин не такая, как мы, – сказал брат. – Помни это, Кори.

Я промолчала. Гудение насекомых слышалось теперь громче.

– Я оставил ворота открытыми для тебя, – продолжал Такер. – Как оставлял их открытыми для лошадей и Леденца. Я открыл для тебя ворота «Тенистых акров», и ты вышла. – Он протяжно выдохнул. – А Дарлин никогда бы не вышла. И Джейн тоже.

В дороге я немного поспала – провалилась в глухое забытье сразу же, как гудение адреналина в крови улеглось, – из-за этого мой режим сбился, и я теперь смотрела на луну, словно зверек, ведущий ночной образ жизни. Не сказать, что сейчас я была сонной, но пребывала в некоем бредовом состоянии на грани бодрствования. В вышине перед звездами мелькнула тень – может, пролетела птица или летучая мышь. По кузову гулял ветер, обдувая меня со всех сторон.

Подсознательно я понимала, что случилось нечто безвозвратное. Что я преступила черту и назад дороги нет. Я еще не могла осмыслить, что это означает для меня, но чувствовала, что во мне происходит некая метаморфоза. Что-то меняется где-то глубоко внутри меня, не в самом организме, а где-то гораздо глубже, и это что-то не выразить словами.

Я повернулась на бок и посмотрела на Такера.

– Расскажи про Кори, – попросила я. – Какой он был?

Брат тихо вздохнул, словно ждал от меня этого вопроса.

– Давным-давно… – начал он.

Я закрыла глаза.

– Вообще-то, сначала я должен рассказать тебе про Такера, – перебил он сам себя.

– Ладно.

– Давным-давно жил один мальчик, который любил животных. Не знаю почему. Такер жил в хорошем доме, в хорошей семье, и у них была замечательная ферма.

Где-то вдалеке крикнула какая-то птица. Прерывистый визгливый вопль эхом разнесся по открытым полям. Я знала, что так часто кричат совы – страдальчески, исступленно, хотя на самом деле их ничто не мучает.

– На той ферме тоже была сова, – сказал Такер. – Я так думаю.

Впервые за целый день я улыбнулась.

– Какое-то время мальчик жил припеваючи, – продолжал Такер. – Но ничто не длится вечно, и так уж случилось… – Его голос сошел на нет. Он надолго замолчал.

– Что случилось? – спросила я.

– Про семью мальчика узнал злой волшебник. Ему не понравилось, что они живут счастливо и беззаботно, любят друг друга. Он решил наложить на них проклятие. – Такер цокнул языком. – Этот волшебник был могущественным. Первой его жертвой стала мама. Она умерла во время родов. Разумеется, для Такера это было большое горе. – Вздох. – Но на новорожденную, как ты понимаешь, он не сердился. Сразу полюбил младшую сестренку. Она была славная девочка, чудесная маленькая звездочка. Но маму он тоже любил…

Щеки у меня были мокрые. Я даже не заметила, когда потекли слезы. Не знала, почему я плачу: из-за мамы, которой я была лишена, из-за утраченной фермы, из-за той девочки, какой я когда-то была. Может быть, я жалела Большого Тома или Повелителя Кур. Переживала, что невольно стала соучастницей убийства. Или плакала просто от облегчения, из-за того, что мне удалось сегодня выжить.

– Волшебник наколдовал торнадо, – продолжал брат. – Он произнес страшное заклятье и отнял у Такера дом, животных, отца. У волшебника было черное сердце, он не знал жалости.

Я снова легла на спину, глядя на небо. Слезы мочили мои короткие волосы. В такую ясную ночь я замечала, что звезды не единообразны. Некоторые имели цвет, в их свечении присутствовал синий или красный оттенок. Некоторые были довольно крупные – видны отчетливо, как дырки на листе бумаги; другие излучали настолько слабый свет, что их удавалось разглядеть лишь боковым зрением: если я смотрела прямо на них, они растворялись в черноте.

– После торнадо Такеру пришлось нелегко, – рассказывал брат. – Но трагедия раскрыла ему глаза. Он понял, что можно извлечь из нее урок, найти в случившемся некий смысл. И у него по-прежнему были его сестры. Какое-то время.

Я больше не видела брата – нас теперь окутывал кромешный мрак, – но знала, что его глаза прикованы ко мне.

– У Такера было сердце героя. Он отважно покинул родной дом и вскоре нашел друга. Но тот оказался двуличным человеком. Трусом. Не заслуживал доверия. Расставшись с ним, Такер надолго остался в одиночестве. Порой он думал, что больше не в силах так жить.

Ветер осушил мои щеки. Слезы больше не лились: история наконец-то начала убаюкивать меня. Я не следила за каждым словом брата, но все, что он рассказывал, откладывала в укромный уголок сознания, чтобы вспомнить потом, в другое время.

– Потом Такер нашел Кори. – Эти слова брат произнес с улыбкой. В темноте я не видела, как изменилось выражение его лица, но слышала, как приоткрылись его губы и в голосе появились нотки нежности.

– И что было потом? – спросила я.

– Злой волшебник утратил власть над Такером. Кори оказался самым храбрым, самым искренним мальчишкой на свете, лучше Такер не встречал. Вместе они изменили мир.

– Изменили? – уточнила я.

На мгновение я снова почти поверила в великую цель нашего путешествия, в непогрешимость мечты моего брата. Почти поверила.

– И все это, как ты знаешь, чистая правда, – заключил брат. – Так было на самом деле.

Август

30

Как-то в дождливый день после обеда Дарлин неожиданно для себя самой впервые за много лет приехала к дому, где прошло ее детство. Она и сама толком не понимала, как это получилось. По окончании рабочей смены в магазине намеревалась вернуться домой, в трейлерный поселок, но каким-то образом оказалась на тропе разрушений, оставленных «Перстом Божьим».

В рабочей униформе, Дарлин сидела за рулем отцовского пикапа и осматривала улицу из конца в конец. Небо затягивали низкие свинцовые тучи. Самого дома, конечно, не было. В бетонном кратере подвала колыхались тени. Вдалеке, там, где некогда стоял амбар, она увидела несколько разрозненных обваливающихся стен, на которых все еще, по прошествии стольких лет, сохранялись следы красноватой краски. Дарлин выбралась из машины, и моросящий дождь окутал ее покрывалом из брызг.

Какой инстинкт пригнал ее сюда? Ей казалось, она ищет что-то, ждет чего-то. Под дождем, ласково осыпающим ее мелкими каплями, она приблизилась к своему теперь уже несуществующему бывшему дому. Подвал оказался не таким глубоким, каким она его помнила. Взгляд упал на верстак отца. Бетонный пол покрывало слякотное месиво. Лестница покоробилась, деревянные ступеньки прогнили, наступать на них было опасно. Дарлин услышала возню мышей.

Более месяца миновало с последнего звонка Коры. С тех пор сестренка не давала о себе знать. Она находилась где-то на просторах Америки – в дороге, в бегах.

Дарлин подняла руку, проводя ладонью по тому месту, где когда-то стояла стена. Буквально в нескольких дюймах над ней раньше было окно. Она «постучала» по несуществующему стеклу.

Потом достала из кармана телефон и написала Рою: «Можно приехать к тебе? А то, кажется, я с ума схожу».

«Конечно», – ответил он.

Но сию минуту уехать она не могла. Пока еще не была готова. Что-то удерживало ее на краю подвала. В углу валялась пустая бутылка из-под воды, на полу в грязи – ржавые раскрытые ножницы. Дарлин смотрела на дверь убежища от торнадо. Сверху она казалась маленькой, была плотно закрыта и частично заслонена упавшей балкой. Дарлин хотелось заглянуть в бункер, хотя она не понимала, чем вызвано это желание.

Со вздохом она смежила веки, переносясь в прошлое. В тот день, когда налетел торнадо. Вой ветра. Затхлое убежище. Она вспомнила, как захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. Удерживая брата в бункере помимо его воли. Нет, сказала она ему. Не пущу.

Тот момент – разлад между ней и Такером – имел далеко идущие последствия. Он умолял, она не уступала. Этот конфликт был как точечная выбоинка в стекле, крошечная, но фатальная. От нее разошлась паутина трещин, нарушивших целостность стеклянного полотна. Ссора в трейлере, подбитый глаз. Трещины удлинялись, неумолимо расползаясь по всему стеклу. Возвращение Такера в Мерси, взрыв на фабрике «Джолли косметикс», похищение Коры. Стекло рассыпалось на осколки.

Дарлин глубоко вдохнула сырой запах моросящего дождя. Мелкие капли, словно пух, оседали на ее волосах, приглаживая челку. В голову лезли странные мысли. Торнадо наслал не Бог. Это было стихийное бедствие. В тот день Мерси одолели силы природы. И она с братом и сестрами укрылась в бункере, слушая, как ревет взбесившийся вихрь, стирая с земли все, что встречалось на его пути.

Такер обвинил ее в гибели отца. Он считал, что сумел бы спасти папу, если бы не ее вмешательство. Но Дарлин знала, что брат заблуждался. Если бы она не настояла на своем, Такера тоже унес бы торнадо. Она не была виновата в папиной смерти. Ее вина состояла лишь в том, что она не позволила умереть брату.

Стоя под дождем, Дарлин обхватила себя руками и принялась раскачиваться взад-вперед. Впервые она подумала, что, возможно, ей следовало отойти в сторону, открыть дверь убежища – последний барьер между человеком и стихией – и выпустить Такера.

Несколько часов спустя Дарлин лежала в постели Роя, наблюдая, как дождь украшает окно жемчужными каплями. Стоял август. Мерси накрыла волна испепеляющего зноя, опалявшая небо, превращавшая траву в обгорелые спички. Ливень увлажнил, но не охладил прожаренную землю.

Рядом на кровати распластался ничком Рой. Он не шевелился, спал так крепко, что даже дыхания его не было слышно. После секса он всегда погружался в состояние глубочайшего покоя. Неровный вечерний свет отбрасывал на него пятнистые тени, разрисовывая кожу под шкуру леопарда. Дарлин любовалась очертаниями его мускулистого торса.

Вдруг зазвонил ее телефон. Она слезла с постели. Кровать Роя с роскошным удобным матрасом по комфортности во много раз превосходила ее диван с жесткими подушками, на котором она спала дома. Рой что-то промычал, но не проснулся. В сумраке комнаты Дарлин опустилась на колени и среди разбросанных вещей на полу принялась искать свою сумку. Кондиционера в доме Роя не было. В маленькой спальне жужжали три вентилятора – по одному в каждом окне и один на потолке, издававший скрип при каждом обороте. Воздух был теплый, как вода в прохладной ванне.

Наконец Дарлин нашла телефон. Номер не определялся. Услышав в трубке треск помех, она мгновенно насторожилась: нервная система завелась, как двигатель автомобиля.

– Кто это? – спросила она.

Далекий голос, зазвеневший в телефоне, потонул в шквале механических шумов. А потом внезапно наступила глухая тишина. Связь оборвалась.

Дарлин громко выругалась, посмотрела на Роя. Тот спал как ни в чем не бывало. Она прижала руку к груди, пытаясь унять расходившееся сердце. Не исключено, что кто-то ошибся номером. Это мог быть кто угодно. Глядя на пустой экран, она грузно опустилась на кровать, постаралась стряхнуть с себя чувство разочарования.

Казалось, Кора исчезла вечность назад и в то же время как будто вчера. Один раз позвонила, больше месяца назад. И с тех пор – ничего. Дарлин помнила, какой в тот день голос был у сестренки, умильно и взахлеб повторявшей отвратительные напыщенные изречения брата. После того разговора Дарлин почувствовала себя опустошенной, выхолощенной.

Она взяла очки и, прежде чем надеть их, протерла стекла. На фоне дымчатого неба струи дождя серебрились. Уютная спальня была перегружена вещами. Все стены были заставлены мебелью: книжные полки, столы и комоды подпирали друг друга. Вентиляторы словно соперничали между собой, спеша осушить пот на ее теле. Рой повернулся на бок, его веки затрепетали, но он продолжал спать. Дарлин чувствовала, что тело все еще гудит после секса. Так, бывало, она ощущала покачивание волн после купания в водоеме, хотя давно уже вышла из воды.

Снова трезвон. Экран внезапно засветился в ее руках, так что от неожиданности она едва не выронила телефон. Номер опять не определился. Торопливо и оттого неуклюже она поднесла аппарат к уху.

– Алло?

Услышав шум помех, Дарлин пальцем зажала другое ухо. Сквозь треск пробивался призрачный шепот.

– Это ты? – закричала она. – Ты меня слышишь?

– Да, слышу.

Голос у Коры был более писклявый, чем обычно. Напоминал мяуканье котенка. Казалось, с ней говорил совсем маленький ребенок.

– У тебя все хорошо? – спросила Дарлин.

– Не знаю.

В трубке возникла тишина. В следующую минуту Дарлин сообразила, что это не пауза в разговоре – связь опять прервалась. Она громко застонала. В доме Роя сигнал был хороший, устойчивый. Значит, проблемы со связью были на другом конце линии. Вероятно, то место, где сейчас была Кора – там, куда ее привез Такер, – находилось далеко от сотовых вышек.

Рой поменял положение, уткнувшись лицом в свои руки. Дарлин не могла решить, хочет ли она разбудить его и найти утешение в его объятиях. Или все-таки лучше пока обдумать все самой? Они начали встречаться всего несколько недель назад. Для них пока все еще было внове – одновременно остро и неопределенно.

Дарлин надеялась, что Кора перезвонит. Не верила, что сестренка откажется возобновить прерванный разговор. До этого лета Дарлин не понимала, что ожидание – это самая страшная пытка, более невыносимая, чем боль физическая или тяжелой утраты. Порой она удивлялась, что все еще жива и каждую секунду ждет вестей от Коры.

Телефон опять засигналил. Она прижала его к уху до того, как смолк первый звонок. Треск.

– Прости! – Голос Коры. – Здесь нужно стоять точно в определенном месте, а то сигнал уходит.

– Ты где?

– Где-то, где есть деревья.

– Какие деревья?

– Большие.

– Ты домой возвращаешься? – спросила Дарлин. – Пожалуйста, скажи, что ты едешь домой.

– Что? Не слышу.

– Ты едешь назад в Мерси? – крикнула в телефон Дарлин.

Взрыв шипения. На мгновение голос Коры заглушили волны статических помех. Потом до Дарлин донеслось тихое:

– Такер сказал, что нет.

Дарлин рассердилась, но обуздала свой гнев, вдыхая через нос и считая до десяти. Она не хотела повторять ошибки, которые допустила во время их прошлого разговора. Она не стала кричать. Никаких приказов – только вопросы. Напомнила себе, что Кора теперь другая и на расстоянии трудно оценить, какие в ней произошли перемены. Ее сестренку как будто подменили. И она должна относиться к ней соответствующе.

А потом Кора кашлянула. Издала клокочущий хрип. Дарлин ее влажный кашель не понравился.

– Ты больна? – резко спросила она.

– Немного.

– Такер дает тебе лекарства?

– Да, – рассеянно произнесла Кора.

Дарлин поменяла позу, сидя на кровати. Внезапно ею овладел приступ стыдливости, словно сестренка каким-то образом могла догадаться, что ее наготу прикрывает только старая футболка Роя, истончавшая за годы носки.

– Я рада, что ты позвонила, – сказала Дарлин. – Мне не понравилось, как мы с тобой поговорили в прошлый раз.

Кора в ответ крякнула что-то нечленораздельное.

– Расскажи о… – Дарлин запнулась, тщательно подбирая слова. – Расскажи, что ты делала сегодня.

– Да так, то-се. Не знаю.

Дарлин заскрежетала зубами. По тону Коры она пыталась понять, что происходит с сестренкой. Во время их прошлого разговора та пребывала в эйфории, но теперь голос у нее был скучный, невыразительный, почти безжизненный. Возможно, это что-то значило. Возможно, Кора жалела, что покинула Мерси. Или же это просто был результат больного горла.

– Расскажи что-нибудь, – наконец попросила она. – Ты так давно уехала, и я теперь совсем ничего о тебе не знаю. Не знаю, как у тебя дела.

– Ну-у-у, – напевно протянула Кора, – Такер научил меня обращаться с гремучими змеями.

– Что?

– А ты знала, что малыши гораздо опаснее взрослых особей? У детенышей столько же яда, сколько у больших змей, но только они не умеют его контролировать. Когда кусает взрослая змея, она вводит немного яда, а остальной приберегает. Маленькие змейки сразу все выпускают в кровь.

Кора закашлялась, мелодичные интонации ее голоса сменились клокочущим лаем. Дарлин ждала, когда сестренка отдышится.

– Змеи – полезные существа, – наконец снова заговорила Кора. Голос ее понизился на октаву, напоминал сипение заядлого курильщика. – Они выполняют важную работу на планете.

– Давно ты так кашляешь?

– Такер говорит, мне уже лучше.

Дарлин почувствовала на спине прикосновение мужской руки. Рой, с выражением озабоченности на лице, сидел в постели, поглаживая ее лопатки. Потом он взял свой сотовый и большими пальцами принялся набирать сообщение. Дарлин поняла, что он пишет кому-то из отделения полиции или ФБР, предупреждает о том, что происходит. Светящийся экран телефона снизу подсвечивал его лицо. Он недавно побрился наголо, и в сумраке поблескивал его череп, обтянутый крапчатой темной кожей.

– Такер с тобой? – спросила Дарлин. – Он сейчас рядом?

– Он всегда со мной, – ответила Кора.

– Можно я поговорю с ним? Пожалуйста.

Молчание. Нервничая, Дарлин зарылась пальцами в волосы.

– Мне пора, – сказала Кора.

– Подожди.

– С днем рождения. У тебя ведь на этой неделе, да? Поэтому Такер разрешил мне… – Ее голос звучал слабее. – Я просила, просила, и Такер наконец разрешил.

Дарлин ждала, когда сестренка закончит фразу, а потом увидела, что экран телефона потемнел.

– Ты меня слышишь? – закричала она. – Кора?

Тишина. Дарлин в ярости всплеснула руками, задев прикроватную тумбочку. На пол полетели старый будильник, маленькая керамическая кошка и книга с научно-фантастическим романом. Кошечка разбилась. Дарлин с неким извращенным удовольствием смотрела на осколки, усыпавшие ковер.

– Я написал Джорджу, – доложил Рой. – Он сегодня в участке. Сразу тебе звякну, если им удастся отследить звонок.

Он свесился с кровати, глядя на беспорядок на полу.

– Сейчас пропылесосим, – мягко сказал Рой. – Иди сюда. Он раскрыл объятия, Дарлин приникла к нему, и вдвоем они прислонились к изголовью кровати. Рой баюкал ее, прижимая к груди. Она хотела отереть слезы, а потом поняла, что не плачет. Должно быть, у нее больше не осталось слез.

31

На второй неделе августа Дарлин исполнилось двадцать три года. В субботу Рой устроил для нее вечеринку в трейлере. На послеполуденном небе не было ни облачка. Иссушенное, выжженное, оно имело блеклый кремнисто-голубой оттенок. Рой носился по трейлеру со свечами и бумажными тарелками. Дарлин смотрела в окно, отказываясь помогать. Она сказала Рою, что не хочет отмечать день рождения, но он со своим непробиваемым оптимизмом не посчитался с ее желаниями, решив, что ей необходимо взбодриться. А то после звонка Коры три дня назад она «захандрила», как он выразился. Праздник – это то, что ей сейчас нужно.

Дарлин, словно неприкаянная, топталась у окна, и ей казалось, что у нее все онемело. Соседи устроили барбекю. Она их не видела, но чувствовала запах жареного мяса и слышала знакомые модуляции голосов: супруги незлобиво переругивались. Между трейлерами бегали чужие дети, и их визгливые крики сливались с пением цикад. Рой поставил на кухонный стол чашу с пуншем. Джейн перед зеркалом поправляла на голове ленту. Она без спросу позаимствовала у Дарлин губную помаду и накрасила ногти оранжевым лаком. Рой, как заводной, кружил по комнате, с улыбкой оглядывая нарядное убранство, и Джейн, по его примеру, подбоченившись, тоже улыбалась во весь рот. Дарлин было удивительно, что ее сестра пребывает в столь хорошем настроении. В последнее время она постоянно пререкалась и исходила сарказмом – буквально этим утром закатила скандал из-за того, что Дарлин якобы неправильно готовит яичницу, – но в присутствии Роя Джейн становилась идеальным ребенком. Он оказывал на нее благотворное влияние.

– Для кого все это? Никого ведь не будет, – заметила Дарлин.

– Почему же? Придут мои приятели из отделения, – сказал Рой.

– И девчонки из моей команды, – вставила Джейн.

– Я также пригласил кое-кого из друзей нашей семьи, – добавил Рой. – С кем мама играла в бридж. Мой крестный обещал заскочить. Я хочу со всеми тебя познакомить.

Дарлин безучастно смотрела на их обнадеживающие лица. Они оба, казалось, не понимали, что говорят: ее день рождения придут справлять совершенно чужие люди. Она отвернулась к окну.

Спустя час трейлер был набит битком. Рой поставил танцевальную музыку – ритмичный фон для создания настроения. Поддерживая Дарлин под локоть, он вместе с ней обходил гостей, приветствуя коллег и приятелей по карточным играм, словно сам был хозяином трейлера номер 43. Подруги Джейн из футбольной команды прибыли скопом: шесть-семь девочек высыпали из мини-фургона, словно клоуны из циркового автомобиля. Все формально поздравили Дарлин с днем рождения и тут же отвернулись, переговариваясь между собой. Трейлер наполнился шумом, и в центре внимания был Рой, пожимавший руки гостям, предлагавший пиво.

Дарлин задумалась. Почему у кого-то легкий характер, у кого-то – тяжелый? Это как повезет? На долю Роя тоже пришлось немало трудностей – рос без отца, мать умерла от рака, не говоря уже о том, что быть чернокожим в Оклахоме – не самое большое счастье, – однако жизненные неурядицы не сломили его. Профессию полицейского Рой выбрал, потому что хотел помогать людям, «приносить пользу», и он никогда не жаловался на тяготы своей работы. Почти все время Рой пребывал в хорошем настроении, поднимаясь над горестями и бедами, словно воздушный змей, взмывающий ввысь по воле ветра и собственной природы.

Наступал вечер, праздник продолжался. Дарлин оставила дверь трейлера открытой, и гости ходили туда-сюда, обмахиваясь руками, болтая с теми, кого уже знали, – как правило, из своего круга: компании не смешивались. Дарлин чувствовала себя одновременно словно в луче прожектора и невидимкой. Все обращали на нее внимание – как-никак она новая девушка Роя, – но никто не вовлекал ее в свои беседы.

Потом зазвонил телефон Роя. Отвечая на звонок, он поспешил выйти на улицу, где еще светило закатное солнце. Дарлин вышла вслед за ним: не хотела стоять в одиночестве на своем собственном дне рождения. Солнечный свет слепил глаза, ленточки на почтовом ящике скукожились от жары. Джейн и ее подружки сидели, вытянув ноги, на траве в тени трейлера со стороны оврага. Все смотрели в свои телефоны – переписывались между собой, хотя находились друг от друга на расстоянии буквально нескольких дюймов. Внезапно они разразились смехом, почти одновременно, но не совсем – так обычно перекликаются цикады. Вдалеке орал телевизор. Где-то плакал ребенок. Летом окна всех трейлеров были распахнуты настежь, и личная жизнь обитателей выплескивалась наружу, становилась достоянием общественности.

Рой разговаривал по телефону, стоя у оврага спиной к трейлеру. Заметив, что к нему идет Дарлин, он поднял вверх палец. С тех пор как Рой побрился наголо – как выяснилось, он так делал каждое лето, – Дарлин изучила все линии его черепа. Сейчас он озабоченно хмурился, так что голова его морщилась до самой макушки.

Закончив говорить, он сунул телефон в карман.

– Что случилось? – спросила Дарлин.

– Ничего, – ответил он. – Потом объясню. Это не к спеху.

– В чем дело?

– Пойдем веселиться. Мы, кажется, до шоколадного торта еще не добрались.

– Нет, – воспротивилась Дарлин. – Скажи сейчас.

Рой огляделся, проверяя, есть ли кто поблизости, потом повел ее вдоль оврага подальше от трейлера. Голоса теперь звучали тише, а трели, выводимые насекомыми, громче. У ног Дарлин прыгали, сверкая в траве, грациозные кузнечики величиной с ее ладонь.

– Звонил мой знакомый из ФБР, – сообщил Рой.

– Звонок отследили? – обрадовалась она.

– Нет, не отследили. Мне очень жаль.

Дарлин порывисто сцепила на животе руки.

– Они сняли прослушку с твоего телефона, – сказал Рой.

– Что?

– По-видимому, уже несколько недель назад.

– Несколько недель? – охнула она.

– Меня тоже не уведомили. Я расстроен не меньше тебя.

Дарлин опустилась на траву, хотя садиться не собиралась: земля сама будто поднялась и притянула ее к себе. Рой сел напротив. Его лоб блестел от пота. Склоны оврага покрывали скелеты засохших креозотовых кустов с пепельными ветками.

– Ты хочешь сказать… – начала Дарлин и умолкла. Потом все же попыталась сформулировать свой вопрос: – Ты хочешь сказать, что никто нас не слушал, когда звонила Кора? Никто не пытается определить ее местонахождение?

– Знакомый сказал, что ресурсы ФБР понадобились для другого дела.

– Мне нужны их ресурсы. – Дарлин большим пальцем ткнула себя в грудь. – Не понимаю, как они могли на такое пойти.

– Увы. Мне очень жаль.

Дарлин осознала, что она теперь сжимает в руках землю, что ее пальцы зарылись в теплую почву.

Остаток вечера Дарлин помнила смутно. Вокруг мельтешили лица, тела. Происходящее то обретало четкие очертания, то снова расплывалось. Гости трогали ее за руку, наклонялись к ней, но их голоса доносились словно из-под воды. На заднем плане Джейн танцевала вместе с подругами. В окна все еще лился солнечный свет, превращая трейлер в духовку.

В какой-то момент перед ней вырос Рой. Дарлин заморгала, пытаясь сосредоточить на нем взгляд.

– С днем рождения, – сказал он, вручая ей маленькую коробочку в подарочной упаковке.

– Никаких подарков, – замотала она головой. – Ты же обещал.

– Не смог отказать себе в удовольствии, – пожал он плечами.

В футляре лежала золотая подвеска на изящной цепочке. Дарлин открыла медальон, внутри которого находилась фотография. Она ожидала увидеть портрет Роя – чтобы носить его у сердца, может быть, – но со снимка на нее смотрела Кора. Дарлин сразу узнала фото: она сама фотографировала сестренку. Это был тот самый снимок, который она предоставила полиции в июне, когда было объявлено о похищении.

На мгновение она впала в ступор.

– Надень, – сказал Рой.

Их полукругом обступили гости.

– Это ее сестренка, – произнес кто-то шепотом. – Та, что пропала без вести.

Дарлин попыталась улыбнуться и не смогла. Ей не требовалось вещественное напоминание о Коре. Кора всегда была с ней, лежала тяжелым неподъемным грузом на ее груди.

– Я помогу застегнуть, – сказал Рой.

– Не надо.

Дарлин сунула медальон ему в руки, резко повернулась и бросилась прочь, едва не сбив с ног пожилого мужчину. Это был крестный Роя, но имени его она не помнила. Старик пошатнулся, попятился, крякнув от неожиданности. Дарлин не остановилась, чтобы посмотреть, не ушибся ли он. Она кинулась в ближайшее убежище – в комнату Джейн.

За ее спиной поднялась суматоха. Голоса, шарканье. Рой что-то говорил. Может, крестного успокаивал, может, просил Дарлин вернуться. Она захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней – и только тогда вздохнула.

Никто не отслеживал звонок Коры. Ее телефон больше не прослушивается… Дарлин не могла в это поверить. На протяжении всего этого долгого ужасного лета она находила утешение в том, что, как бы тяжело ей ни было, она не одна. Представители федерального правительства – специалисты – знают о ее беде и стараются ей помочь. Воображение рисовало мужчин в деловых костюмах, которые были ее ангелами-хранителями. Незримые, но всевидящие, они опекали ее на расстоянии.

Теперь ее бросили на произвол судьбы. Причем не сегодня, а некоторое время назад. Логику властей отличала поразительная жестокость: кто-то произвел расчеты и пришел к выводу, что Кору искать бесполезно. Жестоко было и то, что Дарлин об этом не уведомили. И когда это случилось? Она думала, что находится под надзором, а оказывается, она давно уже сама по себе. В очередной раз должна рассчитывать только на собственные силы.

По другую сторону двери музыка заиграла громче. Дарлин услышала топот танцующих ног. Очевидно, Рой развлекал друзей, чтобы сгладить неловкость. Дарлин не имела привычки устраивать сцены, но она не раскаивалась. Ею владел праведный гнев.

Вся эта ситуация с днем рождения была полнейшим абсурдом. Как можно было устроить вечеринку здесь, в трейлере, где однажды Такер оскорбил и ударил ее, где жила Кора до того, как Такер похитил ее, где она, Дарлин, все лето страдает и ждет. Ей хотелось выставить гостей за дверь, хотелось рвать и метать, но она понимала, что это недопустимо. Незачем снова привлекать к себе внимание. Она просто затаится в тиши комнаты Джейн, дождется, когда гости разойдутся.

Но она жалела, что не может завопить на весь дом, крикнуть всему этому беспечному сборищу: «Весь этот трейлер был залит кровью. Здесь всюду была кровь, прямо там, где вы танцуете».

32

Гости давно разошлись. Дарлин сидела одна в гостиной. Джейн спала в своей комнате. Рой ретировался к себе домой. Она навела порядок, уничтожив всякие напоминания о празднестве – оттерла от следов пол на кухне, сорвала ленты с почтового ящика. Теперь она лежала на диване и слушала верещание цикад. Все ее существо вибрировало от гнева и нерастраченной энергии.

Она думала о своих предках-землезахватчиках, первых поселенцах на этих землях. Из школьных уроков истории Дарлин помнила, что территория Оклахомы, до того как стала штатом, считалась «ничейной землей» – представляла собой бесплодную безлесую пустыню, непригодную для земледелия и скотоводства. Не подходила эта земля и для размещения индейских племен, которых вынудили покинуть свои территории в других районах. (Их заставили уйти на юг, в горы Уошито, или на северо-восток – в резервацию Оседж.) Только после масштабных ирригационных работ и в результате революционного развития способов сельскохозяйственного производства места эти стали обитаемыми. За несколько десятилетий вмешательство человека сделало земли плодородными.

Дарлин встала и подошла к окну, глядя на темный трейлерный поселок. В конце концов правительство решило предоставить «ничейные земли» белым поселенцам, которые хотели осесть на западе, – людям, мечтавшим о приключениях и новом доме. Поднялся ажиотаж. План был простой: стреляет пушка, и все одновременно стартуют. Тот, кто застолбит участок – и сумеет его удержать, – становится хозяином этого участка. Кто смел, тот и съел. Вроде бы справедливая схема. На границе «ничейных земель» собрались тысячи поселенцев, преисполненных радужных надежд. Все ждали сигнала к началу «гонки».

Но землезахватчики пробрались на облюбованные участки до того, как был дан старт. Смекалистые люди, бунтари, не стеснявшиеся нарушать правила. Когда прогремел пушечный выстрел и воздух огласился топотом копыт, они вышли из своих укрытий, притворившись, будто прибыли с остальными. Семьи, приехавшие в крытых повозках на зеленые поля, увидели, что приглянувшиеся им наделы заняты: другие люди уже выкапывали там колодцы, сажали семена и, размахивая ружьями, отгоняли тех, кто вторгался в их владения. А одного предприимчивого поселенца, вспомнила Дарлин, через несколько часов после выстрела пушки увидели на участке, где земля уже была вспахана, возделана, на поле пробивались ростки, и у него за спиной стояла почти выстроенная бревенчатая хижина. То есть он явно трудился там не один день, но утверждал, что на плодородной оклахомской почве ему ничего не стоило в два счета создать фермерское хозяйство.

Дарлин гордилась таким наследием. Землезахватчики попирали правила лихо, изобретательно и в конечном итоге добивались успеха. Возможно, тут было чему поучиться. Она тронула прохладное стекло в окне. Сегодня вечером «Тенистые акры» напоминали залитый лунным светом океан, а трейлеры были похожи на плавающие льдины в бледно-сером море.

ФБР не оправдало ее надежд. ФБР – безликая бюрократия, руководствующаяся набором строгих инструкций. Но она не собиралась слепо подчиняться судьбе. Землезахватчики выступили против косности и инертности правительства. Пожалуй, и Дарлин стоит последовать их примеру. Когда обстоятельства складывались не в их пользу, землезахватчики переставали играть по правилам. Они вообще не вели борьбу, а просто обходили закон и с азартом, предприимчиво прокладывали собственные тропы.

Дарлин достала из кармана телефон и принялась листать историю звонков. Очень скоро она нашла то, что искала. Набрала номер и тут же сбросила вызов, кусая ноготь большого пальца.

Потом снова позвонила по тому же номеру и стала ждать ответа. В телефоне раздался мужской голос, говоривший так быстро, что она не уловила ни слова. Шквал отрывистых звуков. Что-то про редакцию новостей. Этот мужчина был Тобиас Морган, репортер из Чикаго.

– Это Дарлин Макклауд, – представилась она.

– Кто?

– Дарлин. Семья Макклауд… Сироты.

– А… Самая горемычная семья в Мерси, да? – уточнил он.

Голос у него был резкий, гнусавый, напрочь лишенный мелодичных интонаций южан.

– Совершенно верно, – подтвердила Дарлин. – Вы звонили мне несколько недель назад, когда моя сестра…

– Да, помню, – сказал он. – Громкая история. Так что у вас?

– Я готова дать интервью, – заявила она.

– О чем?

У Дарлин едва не сдали нервы. Она поклялась никогда больше не общаться с журналистами. Но сейчас другого выхода не было. Она сделала глубокий вдох и громко отчеканила:

– Мою младшую сестру похитил мой брат. Такер устроил взрыв на фабрике «Джолли косметикс» и забрал с собой Кору.

– Мне все это известно, – нетерпеливо произнес Тобиас. – И что дальше?

Дарлин водила пальцем по знакомым, привычным предметам на кухонном столе – потрогала тостер, лопаточку, деревянную ложку.

– Я вас не понимаю, – сказала она. – Вы шесть раз звонили мне после того, как было объявлено об исчезновении моей сестры. Говорили, что хотите взять у меня интервью. Теперь я готова его дать. Кора пропала в начале лета, а ФБР бездействует.

Тобиас не отвечал. С другого конца линии доносилось шуршание, словно кто-то перебирал бумаги.

– Я хочу привлечь общественное внимание к тому, что происходит, – не сдавалась Дарлин. – Не хочу, чтобы про нас забывали.

– Сейчас август, – заметил Тобиас. – А вы звоните по поводу того, что случилось в июне.

– Так ведь Кору не нашли, – повысила голос Дарлин. – Ничего не изменилось. Я готова сделать официальное заявление. Предоставить фотографии. Все, что сочтете необходимым.

Очередная пауза. Шуршание бумаг.

– Ничего не изменилось, – четко, с расстановкой повторил ее слова Тобиас. – В том-то и дело. Простите. Говорить и писать не о чем. Во всяком случае, пока.

Дарлин закрыла глаза.

– Что ж, – пригрозила она, – тогда я обращусь к другому репортеру.

Это было сказано менее решительно, чем она намеревалась. Тобиас на другом конце линии фыркнул, фактически рассмеялся.

– Желаю удачи, – сказал он. – Вряд ли ваше предложение кого-то заинтересует.

Дарлин позвонила еще троим журналистам. Один вовсе ее не вспомнил. Второй сказал, чтобы она перезвонила, как только произойдет что-то интересное. У третьего голос был сонный, будто звонок его разбудил. В немногословных выражениях он сообщил Дарлин, что его уволили из газеты и он сейчас ищет новую работу.

Наконец она выключила телефон и легла на линолеум, распластавшись на спине. У нее было такое чувство, что она пробежала марафон: сердце учащенно колотилось, в ногах ощущалась слабость, дыхание было судорожным. Сквозь волосы, веером рассыпавшиеся по лицу, она смотрела в потолок. Возможно, она достигла самого дна. Правда, она уже не раз так думала, но всегда оказывалось, что можно упасть еще ниже.

33

На рассвете дарлин, босая, в пижаме, стояла у входа в свой трейлер, ожидая, когда взойдет солнце. На востоке небо было затянуто облаками, которые затмевали и рассеивали солнечный свет. За всю ночь она глаз не сомкнула.

Дарлин снова думала о первых оклахомцах. Это были воры и мошенники. Громилы и разбойники. Она представила, как вокруг ходят духи ее предков – призрачные силуэты с ружьями и граблями в руках, охраняющие и возделывающие свои земельные участки.

Но здесь крылось и некое противоречие. Эта земля, когда-то такая желанная и считавшаяся большой ценностью, в наши дни использовалась бездумно, даже безответственно. Мерси, городок с немногочисленным населением, занимал огромную площадь. Домики строились беспорядочно, образуя извилистые улочки, которые никуда не вели. Громадные участки прерии вообще пустовали. Даже их трейлерный поселок занимал площадь вдвое большую, чем требовалось для находящегося здесь количества трейлеров. Та же тенденция к беспорядочному разрастанию распространилась на весь штат. По площади Оклахома-Сити слыл самым большим городом в Америке, хотя по численности населения мегаполисы на севере страны превосходили его во много раз.

Над пеленой облаков выглянул край солнца – тонкая, как нить, но ослепительно-яркая огненная лучина. Дарлин осторожно шла босиком по земле, стараясь не наступать на камешки и осколки стекла. Из оврага послышался шорох убегающего зверька. А может, это змея уползала.

Считается, что Оклахома – пустыня, «пыльный котел», край пересохшей, изрытой оврагами земли. Первозданная дикость здесь проступала всюду. Первые оклахомцы – землезахватчики – были жадными и скупыми, но не идиотами. Процветающие фермы вокруг Мерси – это всего лишь иллюзия. Все символы производственной и сельскохозяйственной деятельности – зернохранилища, амбары, рестораны, трейлерные лагеря – были эфемерны, как сновидения. Со стороны казалось, что все эти объекты инфраструктуры незыблемы, будут стоять вечно, но Дарлин знала, что их дни сочтены. Знала это слишком хорошо. Если оросительные системы придут в негодность, если наступит сильная засуха, если заболеет скот, если случится неурожай, Оклахома может вернуться в свое первобытное состояние. Здесь судьба человеческой цивилизации висит на волоске: сильная буря – например, торнадо – может все стереть с лица земли, и ничего не останется, только пыль и жара.

Солнце оторвалось от пелены облаков. Дарлин наблюдала, как его пылающий диск плывет по небу. Теперь она поняла, что совершила ошибку, обзванивая репортеров. Значит, она ничему не научилась у своих предков.

Первые оклахомцы прежде всего полагались только на себя. Они не соблюдали установленные правительством правила, потому как знали, что правила эти условны. Минувшим вечером, позвонив Тобиасу Моргану, Дарлин воображала, что бунтует против системы, но на самом деле она просто решила довериться другой системе. ФБР и СМИ тоже были бюрократические структуры: безучастные, неуступчивые, самовластные, капризные. Они отличались друг от друга по характеру, но не по типу.

Ее ошибка состояла в том, что она вообще поверила в институты, созданные людьми. Первые оклахомцы это понимали. Они полагались только на собственные силы, предприимчивость и усердие. Дарлин почувствовала, как ее губы тронула улыбка и застыла в неподвижности, греясь в лучах утреннего солнца.

* * *

В обеденный перерыв она примчалась в полицейский участок. Рой сидел в кресле и, задрав ноги на стол, разговаривал по телефону. Дарлин встала рядом и нетерпеливо забарабанила пальцами по ноге, ожидая, когда он завершит разговор.

– Надо действовать, – выпалила она, едва Рой положил трубку. – Если больше никто не хочет искать ее, будем искать сами.

Рой погладил свою лысую голову. Потом посмотрел на нее. Выражение его лица удивило Дарлин: на губах парня играла удовлетворенная заинтересованная улыбка. Это было неожиданно.

– Пойдем пройдемся, – сказал Рой.

Они вышли на улицу. Дарлин увидела свое отражение в стеклянной двери: лицо осунувшееся, бледное, взгляд тревожный, конский хвостик растрепался. Вид у нее был нездоровый и в то же время возбужденно-оживленный.

– Я думал о том же самом, – сказал Рой.

– Правда?

– Абсолютно. На Бога надейся, а сам не плошай.

У Дарлин сдавило грудь. Рой говорил именно то, что она хотела услышать. Ее захлестнула волна облегчения, почти невыносимого на фоне событий последних часов: вечеринка, унизительный разговор с Тобиасом Морганом, бессонная ночь.

Рой обнял ее за плечи, привлек к себе и поцеловал в лоб.

– А про Такера у меня возникла одна мысль, – сообщил он.

Они свернули в переулок. Неподалеку на газоне стояла машина на шлакобетонных блоках вместо колес.

– Я попробовал мыслить нестандартно, – продолжал Рой. – Как Такер. Я почти не спал. Вообще-то я всю ночь провел здесь, в участке. После вечеринки я… – Он замолчал, качая головой. – Зря я все это затеял, да?

– Что было, то прошло, – пожала плечами Дарлин.

Возникла пауза, неловкая, но дружеская. Дарлин подумала, что у них это первая размолвка. И ей хотелось поскорее забыть про вчерашнее недоразумение.

– В общем, – продолжал Рой, – уйдя из твоего дома, я все думал про ФБР и про то, что их сотрудник сказал мне по телефону… – Он поморщился. – Никак не мог поверить, что они просто бросили нас.

Дарлин взяла Роя за руку, переплела свои пальцы с его пальцами. В его голосе было столько сострадания. С минуту она даже подумывала о том, чтобы рассказать ему о своих вчерашних попытках договориться с журналистами. Но потом решила, что не стоит. Незачем кому-то знать о ее проявлении минутной слабости.

– Я еще раз просмотрел досье на Такера, – сказал Рой. – Он не заботится об осторожности. Не стремится затаиться. Но парень смышленый, да?

– Чересчур.

Рой кивнул.

– Я начал просматривать сводки на предмет нераскрытых преступлений. Тех, что были совершены за последнее время. В первую очередь обращал внимание на такие, что входят в сферу интересов Такера, но не соответствуют его прежней схеме действий. – Рой прокашлялся. – Даже навел справки в других юрисдикциях. Позвонил знакомым. Все утро просидел на телефоне.

Они шли мимо дома с яркими клетчатыми шторами во всех окнах. Из прачечной самообслуживания на углу разносился запах крахмала. Рой остановился и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Одно из них – убийство в Амарилло, – продолжал он. – Кто-то подошел на улице к владельцу птицефермы и застрелил его практически в упор.

У Дарлин свело живот.

– Это случилось в июле, – сказал Рой. – Недели две назад.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – промолвила Дарлин.

– Преступника не поймали. Решили, что это просто шальная пуля. Несчастный случай, а может, просто какой-то обиженный подросток раздобыл пистолет. Вчера вечером я позвонил знакомому в том городе. Он только что мне перезвонил. Именно с ним я разговаривал, когда ты пришла в участок.

– И это… – прошептала Дарлин. – Ты хочешь сказать…

Рой наклонился к ней.

– Ты уверена, что хочешь это услышать?

– Да.

– Несколько свидетелей преступления упомянули, что видели неподалеку ребенка, – сказал он.

– Боже мой.

Дарлин почувствовала, как к горлу подступает желчь, и зажала рот ладонью.

– Это еще не все, – продолжал Рой.

– Что может быть ужаснее убийства?

Он пристально смотрел на нее. Она едва ли не физически ощущала на себе его взгляд.

– Был совершен поджог, – сказал Рой. – Примерно за неделю до убийства. Кто-то спалил таксидермическую мастерскую в Аргоне. Это небольшой городок в Техасе. Еще меньше, чем Мерси.

– Господи…

– Никто не пострадал. Обычное имущественное преступление. Я слышал об этом у нас в участке, когда это произошло. Но тогда не придал этому значения. Однако теперь…

– Что теперь?

– Дело в том… – начал Рой и на мгновение умолк. – В мастерской Большого Тома была собака. До пожара кто-то выпустил ее оттуда и отвел на игровую площадку через дорогу. Да еще и калитку закрыл, чтобы собака оставалась в безопасности. Это было особо отмечено в документах расследования. И именно это привлекло мое внимание.

Дарлин попыталась что-то сказать, но не смогла. Она услышала шарканье. Они оба обернулись и увидели женщину, бредущую по другой стороне улицы. Дарлин узнала в ней миссис Уотсон, школьную учительницу Коры. Та шла по тротуару, уткнувшись в свой телефон, и их не заметила. Они подождали, пока она отойдет подальше, и только потом возобновили разговор.

– Мне кажется, кое-что для меня начинает проясняться, – сказал Рой. – Пусть Такер теперь действует по-другому, сфера его интересов остается неизменной. Владелец птицефермы, застреленный в Амарилло, нарушал многие предписания министерства здравоохранения. Ну, а таксидермист, что ж…

– То есть ты считаешь, что Такер и Кора… что они…

Дарлин не смогла закончить фразу. За нее это сделал Рой.

– Они пошли вразнос, выполняют какую-то только им одним известную миссию, – сказал он.

34

В тот вечер дарлин везла домой в кузове пикапа доску с пробковым покрытием. Глядя на себя в зеркало заднего обзора, она была заинтригована выражением собственного лица. В нем читались упрямство и ожесточенность.

В трейлере никого не было. Джейн ночевала у подруги. Дежурство Роя еще не закончилось, его возвращения она ждала не раньше чем через час. Первым делом Дарлин сняла графическую картину – поблекший рисунок зоопарка, исполненный художником, который не обладал чувством масштабности: все животные, вырывавшиеся из клеток с оскаленными зубами, выглядели слишком крупными. (Такер подобрал этот рисунок где-то на помойке.) Дарлин повесила на место картины пробковую доску и затем залезла в шкаф Джейн. Среди футбольной экипировки, браслетов дружбы и одежды она нашла то, что искала – картонный тубус высотой ей по пояс. Год назад Джейн вручили большую карту США в качестве приза в конкурсе по правописанию.

Дарлин достала из выдвижного ящика канцелярские кнопки-гвоздики и маркеры. Она чувствовала, что устала, пальцы иногда дрожали, но мыслила она ясно, почти до боли. Она поняла то, что отказывались понимать сотрудники ФБР и репортеры. Ее нынешнее положение было столь же ужасным, как и в первый день после исчезновения Коры, когда завопили сирены и в Мерси слетелись представители СМИ и правоохранительных органов. С того трагического дня ничего не изменилось, только прошло некоторое время. Получается, что время – ее враг. С каждым прошедшим днем коллективное чувство необходимости неотложных действий ослабевало, хотя Коре по-прежнему грозила опасность. ФБР четко дало понять, что судьба девочки им безразлична. «Говорить и писать не о чем», – заявил Тобиас Морган. Минувшие месяцы затишья и отсутствия тревожных известий усыпили их бдительность.

Дарлин выпрямилась в полный рост. Обойдется она без помощи СМИ и государственных органов. Бюрократические структуры, условные правила – не нужны они ей. Она умна, полна решимости, умеет выживать. «Мы – оклахомцы по рожденью и оклахомцами умрем». И Рой ее поддержит.

Развернув карту Америки, Дарлин прикрепила ее к доске. Потом на кухонном столе разложила по цветам канцелярские кнопки и маркеры. Она была уверена, что карта им поможет.

К приезду Роя все было готово к работе. Следующие несколько часов они трудились, словно одержимые. Рой уже несколько месяцев собирал информацию, не до конца сознавая ее важность. Желтым маркером он обвел район, откуда Кора звонила в июне с одноразового телефона – это удалось выяснить. Оклахомский выступ. Участок пустыни недалеко от границы с Техасом.

Зелеными кнопками Рой отметил все места внутри этого круга, откуда поступали сообщения об угонах автомобилей. Полчаса спустя карта была утыкана кнопками; их было много, не меньше, чем иголок у дикобраза. Слишком много. Дарлин отерла пот со лба.

Потом Рой взял горсть красных кнопок и снова подошел к карте. Границы штатов были обозначены черными линиями, шоссе – оранжевыми, реки – лиловыми. Рой отметил несколько городков. Постепенно из кнопок малинового цвета получилась беспорядочная ломаная линия. И все-таки определенная схема вырисовывалась. На карте наглядно обозначился маршрут, который больше никто не мог видеть.

– Такер продвигается на запад, – заключил Рой.

Дарлин встретила его взгляд и кивнула.

– Вот. – Рой указал на первую точку. – Пожар в мастерской Большого Тома.

– Да.

– Убийство в Амарилло, – продолжал он, указывая на другую кнопку.

– Верно, – согласилась Дарлин.

– Еще одно происшествие. – Рой ткнул в красную кнопку в Северном Техасе. – Это случилось десять дней назад. Приют, где убивают животных. Работники закрыли его на ночь, а утром обнаружили, что электроэнергия отключена, а все клетки пусты.

– Ого, – поразилась Дарлин.

– Кто-то перерезал электропроводку в нескольких местах. Ремонт, как ты понимаешь, стоит немалых денег. А на стене краскораспылителем нарисовали… сейчас…

Он прошел к столу, взял свою сумку. Порывшись в ней, вынул фотографию и протянул Дарлин. Она увидела бежевую кирпичную стену, железную дверь, окно с решеткой. Стену обезображивала схематичная фигурка животного, постепенно переходящая в какую-то мазню. Дарлин не могла понять, что показано на рисунке: то ли как льется кровь животного, то ли как торнадо разрывает животное на части. Так коряво разрисовать стену мог только ребенок.

– Кажется, я начинаю понимать, какой у Такера план, – произнес Рой.

Он указал на последнюю кнопку на карте. Это был крохотный городок в центральной части Техаса.

– Знаешь, что такое «охота на гремучих змей»? – спросил Рой, снова начиная рыться в своей сумке.

Дарлин покачала головой.

– В городе Стиллуотер есть такая местная традиция, – объяснил он. – Ей уже много десятилетий. За день убивают тысячи змей. Чтобы уменьшить их популяцию. По крайней мере, так говорят. А я думаю, в основном для развлечения.

Рой достал стопку фотографий и стал раскладывать их на кухонном столе, словно игральные карты. Дарлин увидела красную лужицу, которая постепенно просачивалась в грунт. Увидела свернувшуюся кольцами гремучую змею, приготовившуюся к атаке. Увидела мужчину с мачете в руках. На одном снимке – ров с изуродованными трупами змей: голые черепа, куски узорчатой кожи, внутренности.

Склонившись над столом, Дарлин в ужасе рассматривала фотографии. На одной из змеи выдавливали яд. Мясистая мужская рука крепко держала змею за челюсть, а пасть ее была широко открыта, словно в безмолвном крике. Рука второго человека держала чашку под ядовитыми зубами змеи. На дне блестело несколько капель яда. На другом снимке несколько мужчин в ковбойских шляпах улыбались, держа в руках мертвых змей длиной с человеческий рост. Тут были снимки различных сувениров: ремни из змеиной кожи, змеиные головы в янтаре, детские погремушки из змеиных хвостов. На одном фото был запечатлен огороженный проволочной сеткой специальный вольер, по которому носились малыши, гонявшие рептилий по всему загону. На более крупном снимке было видно, что пасти у змей зашиты толстой черной ниткой.

Дарлин взяла из пачки самую нижнюю фотографию. На ней – сцена из конкурса по сдиранию кожи со змей. Участники конкурса стоят у стола, заваленного кусками змеиной плоти и горками костей. Некоторые улыбаются. И всюду кровь: все поверхности залиты кровью, кровь капает со скатерти, на траве – лужи крови, кровь на лицах и руках.

– Это снимки с прошлогодней охоты, – объяснил Рой. – Такая охота всегда организуется в выходные в августе. Люди приезжают со всей страны.

Его рука потянулась к карману, в котором лежала пачка сигарет, но он не стал вынимать и закуривать сигарету: Рой никогда не курил в трейлере Дарлин. Она перевернула жуткую фотографию, превратив ее в безобидный прямоугольник белой бумаги. Потом то же самое проделала со всеми остальными снимками.

– Охота была назначена на прошлые выходные, – продолжал Рой. – На рассвете первого дня группа должна была отправиться на охоту под началом местного егеря. Участники купили билеты, – а они недешевые, – пришли к месту сбора со своим снаряжением. И увидели, что в доме егеря пожар.

– И это… – начала Дарлин, но умолкла.

– Горели все комнаты, – рассказывал Рой. – Оконные стекла полопались. По словам одного свидетеля… – Рой порылся в бумагах и прочел вслух: – «Пожар так полыхал, что казалось, будто огонь разговаривает и поет».

– И это тоже Такер? – спросила Дарлин невыразительным тоном.

– Доказательств у меня нет, – ответил Рой. – Но похоже.

Она кивнула.

– Это был поджог, – сказал Рой. – Это известно наверняка. Кто-то разлил по всему дому топливо и поджег. Пожар был сильный, от него деформировались каменные стены и расплавились трубы. Так полыхает горючее. Думаю, это был керосин, а может, и бензин.

– О господи, – пробормотала Дарлин.

– Змеи не пострадали, – с кривой усмешкой произнес Рой. – Такой бешеный пожар их наверняка отпугнул.

– Значит, их тоже спасли. Как того пса на игровой площадке.

– Именно.

Рой вынул из кармана носовой платок и промокнул пот со лба и широкого носа.

– И еще, – добавил он. – Нечто странное.

Дарлин сдавленно рассмеялась, будто гавкнула. Рой принялся убирать фотографии в сумку. Не глядя на Дарлин, он сообщил:

– Одна женщина рассказала полицейским, что во время пожара видела ребенка. Он был один, в пустынной местности. Мальчик.

– То есть это был Такер?

– Нет. Скорей всего, Кора.

– Значит, она приняла Кору за мальчика? – воскликнула Дарлин.

– Та женщина не смогла дать четкое описание, – ответил Рой. – Просто сочла это странным. Ребенок, совсем один. Стоит в зарослях кустарника и спокойно наблюдает, как дом сгорает дотла.

Остаток вечера они провели в размышлениях, пытаясь заглянуть в будущее. Анализировали поведение и пройденный маршрут Такера, чтобы понять, куда он направляется. Линия красных кнопок в море зеленых. Хроника, составленная на основе фотографий и информации из разных источников. Рой был уверен, что Такер продолжит двигаться на запад. Он почитал кое-какие материалы. Согласно исследованиям, 80 процентов преступников в бегах направлялись на запад. Почему это так – неизвестно, видимо, какой-то глубинный инстинкт, подсознательное стремление. В любом случае, для полиции это – полезная информация.

Около десяти вечера они взяли пять синих кнопок (синий они еще не использовали) и отметили ими города, в которые может направиться Такер в ближайшее время. Дарлин ощутила мощный прилив сил. Сам процесс втыкания кнопок в доску доставлял ей огромное удовлетворение. Наконец-то у них появилась возможность действовать на опережение, а не просто ждать. Она снова чувствовала, что духи ее предков где-то рядом, что землезахватчики-оклахомцы взирают на нее с гордостью и признанием.

Дарлин заметила, что свои акции протеста Такер, во-видимому, предпочитает устраивать в средних по масштабам городах. Рой с ней согласился. Предположил, что Такер выбирает небольшие города, где мало людей (мало свидетелей), мало камер видеонаблюдения, немного полицейских, – но все же не очень маленькие, так как в этом случае появление незнакомого мужчины с ребенком привлечет интерес местного населения.

Рой обзвонил полицейские участки всех отмеченных ими городов, уведомляя о возможной опасности. Напомнил коллегам о похищении ребенка. Рассказал о поджоге мастерской Большого Тома, об убийстве в Амарилло, о пожаре в егерском доме, где собирались участники охоты на гремучих змей. Предупредил их о необходимости проявлять бдительность.

Все, что могли, они сделали. Дарлин растянулась на диване, положив ноги на колени Рою. Они оба смотрели на карту.

– Я тут недавно размышляла о серийных убийцах, – промолвила Дарлин.

– Хм?

– Они ведь начинают с того, что мучают животных, так ведь? Почти всегда.

– Да, – ответил Рой. – Это нам говорили в академии. Причинение вреда нашим бессловесным друзьям – это большой «красный флажок».

– Ну вот, а Такер… – Дарлин помолчала. – Он поступал наоборот.

– То есть?

– Он спасал всех животных, какие ему попадались. В пять лет стал вегетарианцем. Приносил домой опоссумов и крыс, если видел, что они умирают от голода. Прятал их в подвале, выхаживал. Вытаскивал из водоемов тонущих жуков. Если в нашем дворе птенец выпадал из гнезда, он заворачивал его в бумажное полотенце, лез на дерево и возвращал в гнездо. – Она ногой легонько подпихнула Роя. – Не знаю, что это за сумасшествие. А ты?

– Наверное, какой-то новый вид, – ответил он.

Ночевала Дарлин в доме роя. Часы показывали полночь, но ей от усталости не спалось. Она так долго находилась на ногах, что мышцы никак не расслаблялись. Рой храпел ей в плечо, а она лежала и смотрела в потолок. Как всегда, она была в одной из футболок Роя, а он спал нагишом. Три электрических вентилятора гоняли воздух. В окно светил тонкий лунный серп. После долгих часов напряженной работы с картой Рой намекнул, не переночевать ли ему хоть раз в ее трейлере. Но у Дарлин было строгое правило – не спать в постели сестер, даже если их обеих нет дома.

Она отодвинулась на свою сторону и стала рассматривать Роя. Лицо его было поделено на контрастные контуры: одну часть освещал лунный свет, вторая оставалась в тени. У нее он был не первый парень, но стал первым после торнадо – и, пожалуй, был первым мужчиной с тех пор, как она осознала себя женщиной. В старших классах школы Дарлин встречалась с парнями, тогда же лишилась девственности, но та девчонка, какой она была в те годы, сейчас казалась ей незнакомой, чужой. Девочка-подросток, у которой есть надежный дом, любящий отец. Ученица выпускного класса, планирующая поступить в университет, с волнением готовящаяся покинуть Мерси. Сейчас та девушка осталась где-то далеко, в ней Дарлин почти не узнавала себя.

Рой во сне протянул к ней руку, привлек к себе, и она спиной прижалась к его животу. Сначала на нее это подействовало успокаивающе, но вскоре жар его тела стал невыносим. В спальне было душно; Рой обдавал ее горячим дыханием; его руки, тяжелые как бревна, придавливали к постели. Она высвободилась из его объятий и встала с кровати, наблюдая, как он во сне шарит по постели, пытаясь отыскать ее.

Вскоре Рой снова затих, и Дарлин бесшумно выскользнула из спальни. Дом был тесноват: узкая лестница, низкие потолки, во всех комнатах слишком много мебели. Этот дом достался Рою в наследство от матери. Когда она заболела, он вернулся в Мерси, чтобы ухаживать за ней. И ухаживал до самой ее смерти. После кончины матери дом перешел к нему.

Все это случилось задолго до того, как в его жизни появилась Дарлин. И она была рада, что они с ним сблизились уже после того, как его мать отошла в мир иной, хотя никогда себе в том не признавалась. Рой уже перестал горевать, и Дарлин теперь только оставалось слушать его рассказы о маме и хвалить ее за все, что можно – за прекрасный вкус в оформлении дома, за то, какая она была красивая, судя по старым фотографиям, и, конечно, за то, какого прекрасного сына она воспитала.

Дарлин ступила в темную гостиную. Притронулась к полке над камином. Все поверхности в доме украшали разнообразные вещицы: затейливые светильники, стеклянные статуэтки, резные деревянные шкатулки. Все эти хрупкие безделушки пережили торнадо. Ураган пролетел, не оставив здесь ни малейшего следа. Дарлин пыталась вспомнить, какие безделушки стояли когда-то у них дома, и не могла: со временем все это стерлось из памяти. Дом Роя был физическим воплощением мышления пожилой женщины – и в выборе цветовой гаммы, и в том, что она не любила свободное пространство, и в ее пристрастии к вычурным светильникам. В нем совершенно не находила отражение личность мужчины, который сейчас здесь жил. Дарлин задумалась: интересно, почему? Потому что Рой ленив, ему все равно, какие вещи его окружают? Или все дело в некой глубинной ностальгии, в том, что он не может себя заставить избавиться от вещей матери и сделать этот дом действительно своим?

Она почувствовала запах Роя прежде, чем увидела его. Ей нравилось думать, что это – аромат его доброго сердца. Он обнял ее сзади, прижался подбородком к ее плечу.

– Не спится, – произнесла она.

– Я так и понял. Более неуемной женщины я еще не встречал.

– Почему же у меня такое чувство, будто я застряла на одном месте?

Его небритый подбородок царапался. От нагого тела исходил обжигающий жар. В росте она ему не уступала, но Рой был гораздо плотнее, вдвое шире в груди и плечах, чем она.

– Пойдем в постель, – сказал он и потянул ее наверх за собой.

Потолочный вентилятор поскрипывал, покачиваясь на каждом витке. Рой взял из пачки сигарету, ловко закурил и выдохнул облако дыма, затушевавшее льющийся в окно лунный свет, и уже в следующее мгновение вентилятор расчленил его на струйки. Дарлин твердо вознамерилась избавить Роя от этой вредной привычки. Решила, что периодически будет донимать его своим нытьем, пока он не бросит курить. Однако со временем запах табачного дыма стал ассоциироваться у нее с Роем. И вопреки ее настрою, этот запах начинал ей нравиться.

Три вентилятора жужжали в унисон. Рой затушил сигарету, и Дарлин приникла к нему. Провела пальцами сверху вниз по желобку на его волосатой груди – неровному каньону между высокими склонами, что образовывали ребра. Почувствовала, как в ней просыпается желание. Необъяснимый феномен. Непредсказуемый. Они с Роем словно были сделаны из летучих элементов: каждый по отдельности инертен, но их соединение приводит к взрыву, для этого нужна лишь искорка – поцелуй, дыхание.

Оба устали, поэтому их сексуальная близость была недолгой: никаких прелюдий, никакой акробатики, только такие позиции, в которых оба находились в положении лежа. Оба достигли оргазма, и после этого больше никаких ласк. Едва они отстранились друг от друга, Рой почти сразу уснул; улыбка на его губах постепенно растворилась. Дарлин зевнула. Почувствовала, как по телу пробежала дрожь изнеможения, словно повторный толчок после землетрясения.

Как ни странно, похоже, она действительно любила Роя. Раньше ей влюбляться не доводилось, и она не знала, что делать с этим чувством, особенно сейчас. Время для любви было совсем не подходящее. Несчастная, опустошенная, в то же время она чувствовала себя счастливой и удовлетворенной как никогда.

35

Неделю спустя, когда Дарлин везла Джейн домой с футбольной тренировки, зазвонил ее мобильник. По лобовому стеклу легонько тарабанил дождь. День выдался долгим и утомительным. Дарлин была рада, что наконец-то едет домой: ей не терпелось принять горячий душ и переодеться. Джейн с жаром рассказывала о последнем конфликте в футбольной команде. Стороннему человеку было практически невозможно разобраться в перипетиях сложных взаимоотношений между спортсменками: кто из полузащитников отпустил язвительное замечание в адрес одного из форвардов, кто из защитников сыронизировал по поводу действий вратаря…

Дарлин даже не сразу услышала звонок. К тому времени, когда она отыскала в сумке телефон и прижалась к обочине, дождь усилился и теперь во всю мощь колотил по крыше машины.

– У меня новости, – приглушенным голосом сообщил Рой. – Обнаружено их местонахождение.

– Повтори, – резко потребовала Дарлин.

– Такер и Кора были замечены. В конкретном месте.

– Где? Когда?

– В одном из городов, которые мы отметили. Блэк-Рок в Нью-Мексико. Примерно два часа назад.

Дарлин заглушила мотор и вытащила ключ из зажигания. Джейн смотрела на нее во все глаза, в волнении теребя кончик косы. Вдоль широкой улицы стояли молодые деревца. Почтовый ящик на углу под дождем начинал блестеть и темнеть, меняя цвет.

– Как… – вырвалось у Дарлин. – Они… Что именно…

– Кора украла в магазине сладкий батончик, – сказал Рой.

– Сладкий батончик?

– Они были в магазине… – Шелест бумаг, будто он сверялся со своими записями. – Такер купил кое-что. Бутылку воды, жвачку. Продавец заметил девочку у двери. Выходя на улицу, она сунула в карман батончик. Продавец выбежал за ней, но их уже и след простыл. Он позвонил в полицию.

Дождь хлестал по лобовому стеклу, сквозь которое городской пейзаж представал в искаженном рябом виде. Кроны деревьев в вышине напоминали картину в стиле кубизма – круговерть цветных фрагментов геометрической формы. Дарлин провела ладонью по глазам.

– Обычно копы на такие мелочи не заморачиваются. Составляют протокол и кладут его на полку. Но, когда они услышали, что это были мужчина и ребенок…

– Ну да.

– Над входом висела камера видеонаблюдения. Полицейские сразу приехали, забрали запись. Как только стало ясно, что это они, мне тотчас же позвонили. Прислали видеокадр. Это Такер. Вне всякого сомнения.

– О боже. – Дарлин обмякла всем телом, положив голову на руль. Джейн дышала неестественно громко, скрежетала с присвистом, как наждачная бумага по дереву.

– Сообщили в ФБР, – продолжал Рой. – Это реальная зацепка, и они нам помогут. Они раскинули сеть вокруг Блэк-Рока. В Нью-Мексико тоже все уведомлены. Возможно, их надо ждать там. Такер находится близ границы с Аризоной, но я не думаю, что он туда отправится.

Дождь стал затихать и затем прекратился. Капли воды, залеплявшие окна, уже испарялись на жаре. Тротуары скоро высохнут, небо прояснится, облака рассеются.

– Мы были правы. – Голос Роя вибрировал от гордости.

– Да.

– Проклятье.

– Я лечу туда, – сказала Дарлин. – Ближайший аэропорт Альбукерк, так? Я могу быть там через пару часов.

– Не надо, – решительно остудил ее пыл Рой. – Помнишь девочку с Ред-Ривер? Так что давай на этот раз сначала убедимся.

– Я должна туда лететь, – повторила Дарлин.

– Езжай домой. Жди от меня известий. Я свяжусь с тобой, как только смогу.

Час спустя Дарлин лежала на диване с Джейн. Телевизор работал, но обе были рассеянны, ничего не видели перед собой. Дарлин даже очки сняла, предпочитая, чтобы предметы вокруг не имели четких очертаний.

Потом зажужжал ее телефон на журнальном столике. Пришло не сообщение, а фото. Рой прислал видеокадр с камеры видеонаблюдения в магазине, где предположительно видели ее брата и сестренку. Джейн наклонилась, разглядывая изображение на экране.

Это был Такер. Вне всякого сомнения, теперь она и сама могла это сказать. Дарлин чувствовала, как из самой ее глуби рвется стон. Изображение было зернистым, снято с верхнего ракурса. Такер, судя по всему, не заметил камеры. Волосы он коротко подстриг – срезал конский хвостик. Глаза терялись в тени выпуклого лба, который под таким углом был похож на клюв. Он протягивал несколько купюр, но рука у него была какая-то странная. Дарлин затруднялась определить, покалечена она или это дефект изображения. Казалось, у него не все пальцы на месте.

В следующее мгновение она сообразила, что на снимке запечатлен кто-то еще. На заднем плане стоял незнакомый ребенок – мальчик с худыми икрами, косолапый, в незашнурованных кроссовках.

Джейн отвернулась, вытирая глаза и шмыгая носом. Дарлин снова взглянула на изображение. Присмотрелась. Приблизила телефон к лицу.

Ребенок был не мальчик, а Кора. Дарлин охнула, когда это поняла. Она узнала фигурку сестры, ее сутулые плечи, узловатые коленки. Слепящий свет в магазине превратил ее скулы в треугольники: Дарлин наблюдала такой эффект раньше, когда сестренку фотографировали в ярком освещении. Это однозначно была Кора, но только в шортах-карго и мальчиковой футболке. А ее волосы… волосы! Длинные локоны исчезли, вместо них – унылый ежик. Судя по контурам ее ног, она похудела на несколько фунтов. А Кора и без того была худенькой.

– Что он с тобой сделал? – прошептала Дарлин.

Джейн посмотрела на нее. Дарлин положила телефон экраном вниз и упала в подушки. В голове роились мучительные мысли.

Она думала о том, где сейчас могут быть Такер и Кора. Трудно было вообразить, что представляла собой их повседневная жизнь в бегах. Одно время Дарлин терзала тревога, что Кора умрет в компании Такера – не из-за какого-то злого умысла с его стороны, а просто потому, что он плохо заботится о ней и принимает неверные решения. Однако Кора уже довольно давно скиталась вместе с братом и пока еще была жива. Физически, по крайней мере, она выдерживала его давление. Но вот что происходило с ее психикой?

Сомнений не оставалось: Кора была соучастницей всех мерзких преступлений брата. Поджог, вандализм, убийство – это только те случаи, которые были известны Дарлин. Ее поражало, что Кора так легко поддалась дурному влиянию. Такер воздействовал на нее, как ржа на металл – разъедал, подтачивал ее сущность. Переделывал ее под себя. Вкладывал в ее уста свои слова. Состриг ее волосы. Одевал как мальчишку. Превращал ее в такую, каким был сам, – в экстремистку, изгоя общества.

Дарлин снова вспомнились слова Роя: Мальчик, сказала свидетельница. Стоит и спокойно наблюдает, как огонь сжигает все дотла.

Все это время Дарлин изводила себя беспокойством, рисовала себе всякие ужасы. Теперь она знала, что тревоги ее были не беспочвенны, что ей еще не хватало воображения.

36

Она ждала… ждала час за часом. Заснула в ожидании и проснулась на диване с болью в шее. Рядом спала Джейн. Дарлин проверила телефон и увидела, что Рой прислал три сообщения: Пока ничего. Потом: Ни слова. И наконец: Держись, детка. Она снова закрыла глаза.

Выходные тянулись медленно. Впервые на памяти Дарлин Джейн отпросилась с тренировок. Сказала, что хочет быть рядом с сестрой. Дарлин сходила на работу и по возвращении домой ничего не помнила о том, что было в ее смену. В воскресенье она устроила в трейлере генеральную уборку. Порой ей казалось, что в ванной все еще стоит запах крови Такера. Она вымыла окна, потом принялась наводить порядок под кухонной раковиной, где воняло плесенью. Она старалась не писать Рою слишком часто. Старалась не смотреть на телефон. Держала его в кармане и раз пять ей чудилось, что пришло сообщение. Отчищая душевую кабинку, она почувствовала вибрацию у бедра, но когда, словно сумасшедшая, содрала с рук перчатки, увидела, что на экране ничего нет.

Вечером они с Джейн снова не ложились спать допоздна – смотрели какое-то реалити-шоу. Дарлин заняла диван; сестра с телефоном в руке лежала на полу, задрав ноги на стену. Воздух искрился от свежего аромата чистящих средств.

– Они ведь делают все что можно, да? – спросила Джейн.

– Да, – отвечала Дарлин. – ФБР подключилось. Наконец-то.

– Рой ведь даст нам знать, если будут какие-то новости, да?

– Конечно.

За последний час они уже в десятый раз воспроизводили этот диалог, слово в слово.

– Я скучаю по Коре, – сказала Джейн.

– Знаю. Я продолжаю покупать ее любимое печенье. То дурацкое овсяное. Просто складываю упаковки в кухонном шкафу. Никак не могу вычеркнуть его из списка.

Джейн вздохнула.

– А я тут проснулась на днях и захотела сводить Кору в боулинг. Сама не знаю почему. Целый план придумала. Только потом все вспомнила.

Дарлин скребла ногтями по дну чаши с попкорном, собирая последние зернышки.

– Я раньше все думала, как же паршиво мы живем, – призналась Джейн. – Папы больше нет. Нет ни дома, ни фермы. Тебе в колледж путь закрыт.

Дарлин кивнула. На стене висела утыканная булавками карта США – молчаливое напоминание.

– Теперь я что угодно отдала бы за ту паршивую жизнь, – сказала Джейн.

Утром Рой заехал к ним перед работой. Дарлин стояла у окна, мыла посуду после завтрака, поглядывая на росистое небо, на воздух, струившийся светло-желтым знойным покрывалом. Джейн была в душе, когда Рой припарковался у трейлера. Он выбрался из машины и направился к входной двери. Плечи его были опущены, в лице – обреченность. Даже кожа его цвета жженой умбры как будто ужалась.

В тот момент Дарлин сразу поняла, что он ей скажет. Что зацепка оборвалась. Что у ФБР много других дел. Что нельзя терять надежду. На мгновение от усталости она даже вздохнуть не могла. Власти опять их бросили. Все их усилия ни к чему не привели.

Рой постучал, она впустила его. Только он заговорил, Дарлин, упреждая, пальцем коснулась его губ. Затем решительно подошла к ощетинившейся булавками карте США, и, босая, заливая пол мыльной водой, сняла ее со стены. Рой отступил в сторону и нервно сунул руку в карман, наблюдая за ней. Она потащила доску с картой к выходу, протиснулась со своей громоздкой ношей в дверь. На улице светило утреннее солнце. Дарлин подошла к оврагу и со всей силы швырнула туда карту. Та, отбрасывая тени на креозотовые кусты, полетела вниз и упала на дно.

Дарлин испытала удовлетворение, услышав треск сломанных веток.

37

Жужжание… окутанная сном, Дарлин повернулась, стала вырываться из тисков грез, как пловец, выныривающий из воды. Вибрирующее гудение не прекращалось. Она подумала, что это цикада – с десяток цикад в спальне Роя. В конце концов она вспомнила, что поставила телефон на беззвучный режим, но вибрацию не отключала.

Звонили с неизвестного номера. Дарлин заморгала, пытаясь прийти в себя. В шторах путался утренний свет. Заря только-только занималась.

– Алло? – пробормотала она в телефон.

– Почему ты не приехала? – произнес чей-то голос вместо приветствия. Писклявый жалобный фальцет. Мольба ребенка.

Дарлин неосознанно соскочила с кровати. Оглядевшись, увидела, что уже стоит посреди комнаты, одну руку вытягивая к стене. Спина напряжена, дыхание прерывистое.

– Это ты? – спросила она. – Ты где?

– Я думала, ты приедешь за мной, – сказала Кора. Дарлин услышала то ли всхлип, то ли кашель: бульканье, в котором клокотала мокрота.

– Ты это про что? – спросила Дарлин.

– Я убедилась, что там есть видеокамера, и украла батончик.

– Ты… – Голос Дарлин сорвался. Она беззвучно открывала и закрывала рот, как рыба. – Ты украла специально?

– Я думала, ты приедешь за мной, – тоскливо повторила Кора.

– Я пыталась! – в отчаянии воскликнула Дарлин. – Мы все пытались. Очень пытались. О, Кора…

Свет изменился: солнце перевалило за какой-то порог извне, и комната внезапно озарилась; поблекшие цветы на обоях заиграли яркими красками. Дарлин увидела в саду свою серую призрачную тень.

– Он ведет себя очень странно. – Каждая гласная в словах Коры звучала как всплеск. – Он планирует что-то еще.

– Такер?

– Говорит, это будет грандиозно. Я не знаю что.

– Кора, прошу тебя, уходи от него. Найди кого-нибудь, кто сумеет тебе помочь. Кого угодно.

– Мне нездоровится. Я не знаю, где я.

Потом вдруг взрыв громких статических шумов. Дарлин резко отвела от уха телефон. Трескотня, какофония неразборчивых звуков – то ли сердитый голос Такера, то ли помехи, – и связь оборвалась.

Дарлин попыталась закричать, но вопль застрял в горле. Воздух в легких стал вязким, как глина. В то мгновение в сознании промелькнули все каналы информации, которые попадались ей в последние месяцы: телевизоры, компьютеры, телефоны, даже радио в машине, сотни щелей и отверстий, через которые она видела брата, слышала голос сестренки. Глядя на дисплей мобильника в руке, Дарлин представляла, что это не темный экран, а закрытая дверь. На мгновение эта иллюзия стала реальной; казалось, она может шагнуть за ту дверь.

Солнце всходило. Дарлин и Рой сидели вместе на одном шезлонге во дворе. Август был на исходе. В кронах над головой уже перемигивались красные и золотистые краски. Утренний воздух был прохладнее, чем во все предыдущие недели. Стоявшие в ряд дома заслоняли выползавшее из-за горизонта солнце, и двор наполняли мрачные тени. В вышине виднелась полоска алебастрового неба.

– Она украла батончик специально, – произнесла Дарлин. – Надеялась, что ее поймают. Так она сказала.

– Знаю, детка.

Обмякшая, она сидела у Роя на коленях, от горя даже голову не в силах была держать. Рой полез в карман за сигаретой.

– Я не оправдала ее надежд, – сказала Дарлин. – Я ее подвела.

– Нет, нет, – возразил Рой, прикуривая сигарету.

– Что должно произойти? Такер планирует что-то грандиозное. Так сказала Кора. Грандиознее, чем пожар. Страшнее, чем убийство.

Из уголка рта Рой выпустил струйку дыма.

– Кора больна, – сказала Дарлин. – Ты бы слышал, как она кашляла. Я нужна ей, а меня нет рядом.

– Ты рядом, – возразил Рой. – На другом конце линии.

– Такер ее постриг. Одевает, как мальчишку. Я с трудом ее узнала на том фото. Зачем он это делает?

– Он сумасшедший, – пробормотал Рой.

– Я с трудом ее узнала. – Дарлин понимала, что повторяется.

Двор представлял собой унылую коробку с неухоженным пожелтевшим газоном. За высоким деревянным забором, создававшим иллюзию изолированности, соседские дома были не видны. Мать Роя занималась садоводством, и ее терракотовые горшки по-прежнему стояли там, где она их поставила, но только теперь их заполняли галька и сорняки. Дарлин все еще была в пижаме, Рой – в старом затасканном хлопчатобумажном халате.

– Что планирует Такер? – Этот вопрос Дарлин адресовала скорее самой себе и потому немного удивилась, когда Рой ответил:

– Он сделает то, что намерен сделать.

– А потом наступит новый день, – сказала Дарлин.

Она услышала, как зазвенел ее голос – звучно, выразительно. Рой, видимо, тоже обратил на это внимание и бросил на нее вопросительный взгляд.

– Так часто говорил папа, – объяснила Дарлин. – Я уже и забыла.

Она закрыла глаза. В ней всколыхнулось воспоминание, давно похороненное на дне души под покровом серой пустоты. С каждой секундой оно становилось отчетливее. Впервые за долгое время в сознании зазвучал хрипловатый прокуренный баритон отца. А потом наступит новый день. В детстве Дарлин не раз слышала от него эти слова, когда переживала из-за плохой отметки или ссоры с Такером. Отец произносил их так, будто преподносил ей подарок, и всегда с одинаковой интонацией – словно они даровали ему величайшее утешение. Дарлин никогда до конца не понимала смысла этой фразы, но она успокаивалась уже просто потому, что папа пытался ее подбодрить.

– А потом наступит новый день, – прошептала она.

Дарлин уткнулась лицом в плечо Роя. Солнце поднималось из-за соседских домов, заливая двор светом. Не было ничего более неотвратимого, чем рассвет. Ветер внезапно пропитался жаром, просыпались птицы, наступал новый день, суливший надежду, таивший опасность.

Дикая природа

38

И вот мы добрались до Калифорнии, где лето никогда не кончалось.

Нашим новым домом стал большой склеп на вершине холма – величественное мраморное сооружение с облицованными плитами ступенями и скульптурами ангелов на крыше. Внутри – ряд железных ворот, за которыми покоились мертвые. Пол на ощупь был ледяной и шершавый. Здесь пахло тиной и чем-то еще – чем-то кислым. Здесь властвовала затхлая темнота. Это была холодная пещера, куда никогда не проникало солнце.

Кладбище раскинулось на окраине незнакомого нового города. Залитые солнцем надгробия стояли в кольце лиственного леса. В отличие от дубов и вязов в Мерси, эти деревья никак не реагировали на смену времен года: их листва всегда оставалась зеленой. Среди могил тут и там высились – совершенно не к месту – пальмы. С длинными щетинистыми стволами, увенчанными веерообразными хохолками, эти деревья смотрелись слишком празднично, даже дурашливо в тихом и скорбном приюте мертвых.

Вдали, на самом краю моего поля зрения, сверкал океан. Прежде я никогда не видела океан и не могла постичь его громадность и величие. Это был не пруд и не озеро, а второе небо, более синее и хаотичное, нежели то, что простиралось в вышине. Каждый день я часами наблюдала за колыханием волн вдалеке и беспорядочной игрой света.

В Калифорнии я часто была предоставлена самой себе. Такер устроился куда-то на работу, но мне особо не рассказывал, чем он занимается. Каждое утро уходил на рассвете, шагал в зеленом комбинезоне между могилами, махнув мне на прощание. В одном из переулков садился в наш новый автомобиль – серебристый седан «не первой молодости», для стариков, – и возвращался только вечером. (Раньше, возможно, я дала бы седану прозвище, но за лето мы сменили так много машин, все и не упомнишь. Придумывать имена я перестала давным-давно, еще до убийства Повелителя Кур. С тех пор мы пересекли несколько штатов.) От Такера, когда он приходил домой, пахло трудовым потом. Часто на его одежде я замечала пятна: грязь или навоз, думала я. Мне было непривычно оставаться без него. Все последние месяцы мы с братом были неразлучны: его голос заполнял все пространство вокруг меня, он ел вместе со мной, спал рядом, так что я всегда могла к нему прикоснуться.

Но теперь отношения между нами были не те, что прежде. Такер стал скрытен. Не объяснил, зачем мы приехали в Калифорнию, куда он уходит каждое утро, что означает его зеленый комбинезон. Он велел мне ждать. Грядет радостное событие, сказал он.

Его скрытность, холодность были мне в наказание. Я позвонила Дарлин против его воли. Теперь Такер держался со мной настороже, отчужденно. Пакет с одноразовыми телефонами исчез: он его выбросил, «чтобы не возникало соблазна». Раз за разом он рассказывал историю предательства Майка, положившего конец их дружбе. Умер для меня, повторял он снова и снова, словно заклинание. А потом смотрел на меня и многозначительно вздыхал.

Я приняла перемену в наших взаимоотношениях с тем же апатичным смирением, с каким теперь реагировала на все. Я больше не пыталась противостоять Такеру. Кора была раздавлена лихорадкой и безнадежностью, ее голос замолчал. Звонок Дарлин был ее последним всплеском бунтарства. С той поры оставался только Кори.

Я была вынуждена следовать за Такером, как утенок за лисой, хотя он был не лис, а я не утенок. На каком-то уровне я сознавала, что Такер – не самый надежный опекун, но выбирать мне не приходилось. Я больше не ставила под сомнение его решения, даже про себя, в мыслях. Полностью подчинилась его воле. Его идеи господствовали в моей голове, а в его отсутствие я вовсе ни о чем не думала.

Каждый вечер Такер возвращался с дарами – едой и бутылкой воды. Вдвоем мы садились на ступеньки склепа и уминали один вегетарианский бургер на двоих и картофель-фри в промасленном пакете. Смотрели на океан, простиравшийся перед нами, на закат, отражавшийся на воде тысячами бликов. Раскинувшийся за нашими спинами город тоже преображался – переливался огнями, бурлил. Я никогда не видела такого огромного и шумного города. Почти все время выли сирены. Небоскребы вздымались под самые облака – шелковистые и бесплотные. Множество сияющих окон озаряли ночь искусственным светом, так что звезд попросту не было видно.

Через некоторое время мы с Такером заходили в усыпальницу и закрывали дверь. У нас не было ни подушек, ни других постельных принадлежностей, и мы укладывались спать прямо на грязном, усыпанном листвой мраморе. Я спала неспокойно. Мертвецы в склепе были запечатаны за металлическими воротами вдоль задней стены, но их присутствие ощущалось. Они часто проникали в мои сны, выбирались из своих могил, похлопывали меня по плечу своими гниющими пальцами, дышали мне в шею смрадом своих пустотелых истончавших легких. В склепе обрели последнее пристанище семь человек. Я много раз рассматривала их могилы. Самое раннее захоронение было вековой давности, самое позднее появилось десять лет назад.

Мне не нравилось спать в склепе, но от недомогания я засыпала довольно быстро. Болезнь не отступила с тех пор, как мы приехали в Калифорнию. Каждый вечер мой лихорадочный мозг затаскивал меня в пучину грез, хотела я того или нет. Такер периодически клал руку мне на лоб, а ладонь у него была удивительно холодная, приятно холодная. Потом он морщился и, убирая руку, говорил:

– Ты идешь на поправку. Скоро будешь как огурчик.

Болезнь привнесла интересную нотку в наши обстоятельства. Днем я сидела на ступеньках и смотрела на что падал взгляд. Мое внимание дрейфовало на ветру, меняя направление с каждым его порывом. Я наблюдала за чайками и облаками. Мои наручные часы давно остановились, так что я была лишена возможности следить за ходом времени. Сидела в ступоре и ждала возвращения Такера, глядя на тропинку, на которой он исчез, с надеждой всматриваясь в каждый силуэт вдалеке, наблюдая за перемещением теней, испытывая первые позывы голода, не ведая, сколько часов миновало со времени его ухода. Я потеряла счет дням, неделям, месяцам, но меня это не волновало: это были произвольные понятия. Теперь я понимала, что ход времени – это иллюзия, выдумка человека. Время имело не линейный, а цикличный характер, его течение определяли движение солнца по орбите, колебания теней, смена дня и ночи. Все двигалось, но ничего не менялось. Брезжил рассвет, Такер уходил, город гудел, поднимался прилив, меня снедал жар, плыли облака, наступал вечер, Такер возвращался. Каждый раз по-разному, но всегда одно и то же.

Склеп как жилище – странное место. Здесь даже днем властвовала некая особенная тишина. И еще кислотный сырой запах, которому я не могла подобрать определение. Не самое привлекательное обиталище, зато уединенное. С тех пор как мы поселились в нем, никто ни разу не обратил на меня взгляд, не заговорил со мной. Компанию мне составляли только мертвецы. Такер велел остерегаться кладбищенского сторожа – старика, в одиночку ухаживавшего за могилами. Несколько раз я видела издалека, как он, сгорбленный годами, подметает тропинки метлой. Однажды он все утро ездил у склепа на газонокосилке, вынудив меня провести несколько неприятных часов в затхлом помещении усыпальницы. (Обычно одна я туда не заходила. Ждала на ступеньках Такера, и, когда он возвращался, мы шли к покойникам вместе.) Дни сменяли один другой. Несколько раз я издали видела похороны. Как-то утром церемония погребения проходила близ западной стены: небольшая группа провожающих; носильщики с гробом на плечах, шагающие в ногу по аллее; священник непонятной конфессиональной принадлежности, зычным голосом читающий молитву.

Иногда я видела детей. Кладбище окружала железная решетчатая ограда, сквозь которую просматривалась улица. По утрам я любила наблюдать, как люди идут на работу. Взрослые – в отглаженных костюмах, со стаканчиками кофе в руках – шли по тротуару, уткнувшись в свои телефоны. У детей начался новый учебный год. Это я поняла по их ранцам, по чистенькой форме, по их примерному поведению. Мимо часто ходила одна девочка в бейсболке, из-под которой выбивались белокурые кудряшки. Каждый день после обеда я видела худенького мальчика с кожей цвета обсидиана. Он вприпрыжку бежал домой, палкой ведя по прутьям ограды.

Порой мне снилось, что я, как и те дети, иду с ранцем на спине в свой четвертый класс. Но эти сны всегда превращались в хаос: я была одета, как Кори; никто меня не помнил; учительница не могла найти в списке мою фамилию; Дарлин, приезжая за мной в школу, не узнавала меня и катила мимо, будто я пустое место.

Пребывая в лихорадочном состоянии, я порой думала, что, возможно, уже умерла. Разве живой человек станет сидеть среди могил, со стороны наблюдая за обычной жизнью обычных людей? Это занятие для мертвецов. Может быть, Такеру было известно нечто такое, чего не знала я. Может быть, он избрал этот жуткий холм моим последним пристанищем. Может быть, он занес мое бездыханное тело в склеп. Может быть, моя смерть была причиной его странного поведения. Может, поэтому он устроился на работу, постоянно оставлял меня одну, и с лица его не сходило суровое выражение. Может быть, я, сама того не ведая, уже отошла в мир иной и превратилась в призрак, который видел только мой брат. Может быть, наши с ним узы были настолько прочными, что я не могла расстаться с ним даже после своей смерти и потому постоянно являлась ему. Может быть, я обречена остаток вечности провести на этом солнечном холме, наблюдая за теми далекими животными – живыми.

39

Такер повез меня к океану. Сегодня у него выходной, сказал он, надевая шорты и майку вместо зеленого комбинезона. На завтрак он принес мне то, чего я еще не пробовала: рогалик, начиненный сливочным сыром. Пока я ела, он бережно обмывал меня водой из бутылки – тер под мышками, шампунем намыливал голову – прямо на кладбищенской траве. Я была в нижнем белье, – на тот случай, если за нами кто-то наблюдает, и из уважения к мертвым. День был теплый, золотистый. В Калифорнии каждый день выдавался теплым и золотистым. Обтирая меня, Такер снова потрогал мой лоб и отвел взгляд. Достал из кармана какой-то флакон и высыпал из него в ладонь несколько таблеток.

– Прими все, – сказал он. – Вылечить не вылечит, но поможет.

Всю дорогу к океану я спала. У меня болела челюсть, болел висок. Вдобавок ко всем моим несчастьям, где-то в Аризоне у меня выпал зуб – моляр, – и оставшаяся после него рана воспалилась. За свою жизнь я потеряла немало зубов, но столь острых страданий ни один из них не причинял. Казалось, у меня не голова, а пиньята[9] в самый разгар дня рождения: избитая, измятая, почти расколотая. Машина катила с холма, и мои глаза закрылись сами собой. Я чувствовала солнце на щеке, ощущала тряску. На мгновение мне подумалось, что я снова дома, сижу в пассажирском кресле старенького папиного пикапа, рядом с Дарлин за рулем. Может быть, она везла меня – Кору, а не Кори – в школу: в этом году я должна была пойти в четвертый класс. Может быть, она везла меня в больницу.

– Приехали, – сказал Такер.

Я выпрямилась в кресле, заморгала. Океан был похож на некое абстрактное полотно: лента лазурного неба над полоской воды цвета индиго, под которой протянулась полоса мокрого бурого песка, а под ней – нагромождения мазков ореховых оттенков, обозначающих взморье. Я никогда прежде не бывала на берегу океана. Казалось, это такое место, которое можно увидеть только во сне. Стихия слишком дикая и необузданная, чтобы существовать в реальности, и в то же время знакомая – отпечаток древних особей моего рода, вытесненный в моем генетическом коде, знание, более глубокое, чем память. Я слышала беспорядочный шум далеких голосов: крик чаек, гул волн, лай собаки – нет, пожалуй, рык морского льва.

Брат босиком выбрался из машины на обочину. Я последовала его примеру. Не успела опомниться, как мы уже неслись к прибою, гикая от радости. Океан сотворил со мной чудо: я взбодрилась, откуда-то взялись силы погнаться за Такером. Вслед за ним я забежала в воду, ощутив первый удивительный поцелуй волны. Сверкающая ледяная вода, в которой клубился песок, собиралась у моих ног. Такер запрокинул назад голову и захохотал. Мы плескались, осыпая друг друга фонтанами брызг. Вдвоем пугали чаек. Те с возмущенными криками взмывали ввысь.

В конце концов в голове снова стала пульсировать боль. Ноги ослабели. Я села, потом легла на песок, теплый, как объятия Дарлин. Границы между сушей, водой и воздухом стерлись. Горизонт затуманился, кромка мелководья колыхалась, ветер разносил брызги. Все вокруг расплывалось и сливалось – камни, небо, песок, океан, солнечный свет.

Такер устроился рядом, гладил меня по голове, лежавшей у него на коленях. Волосы мои, отрастая, превратились в лохматую шевелюру непонятной длины, отчего я выглядела младше своих лет. Сторонний наблюдатель ни за что не определил бы мой пол. Я и сама уже не понимала – мальчик я или девочка. И мне было все равно. Моя внешность отражала неясное состояние моего ума – чистый лист без всякого содержания.

– Давным-давно было одно место под названием Дикая природа, – заговорил Такер.

Необычное начало для его истории. Я посмотрела на брата, на его лицо – темное пятно на фоне ослепительного неба. Он пальцами рисовал круги на моих висках.

– Представь, что Земля сошла со своей оси, – продолжал он. – На планете запущен процесс шестого массового вымирания. Идет война между людьми и животными. Вот в таком мире родились Кори и Такер.

Я не ответила, завороженная гипнотическими движениями его рук. Он чертил кресты на моем лбу, отбрасывая тени на мою щеку.

– Кори и Такер были героями, – рассказывал брат. – Они не сидели сложа руки, пассивно наблюдая, как гибнут животные. Они защищали животных от себе подобных.

Я кивнула. Это я слышала от него так много раз, что сами эти слова утратили всякий смысл. Для меня звучали так же бессодержательно, как «Отче наш».

– Но в любой войне бывают жертвы, – говорил брат. – Такер волновался за них. От беспокойства не спал по ночам. Он переживал не из-за тех, кто умер. Им уже ничего не грозило. Для них все было кончено. Он переживал за тех, кто не… мог приспособиться.

Склонившись надо мной, брат буравил меня потемневшими глазами. Я увидела, что его переносица обгорела на солнце.

– Как это? – удивилась я.

– Такер понимал, что его действия не останутся без последствий, – ответил он мне, не прерывая свой рассказ. – Выпуская на волю домашних лошадей, не стоит рассчитывать, что они снова станут дикими. Выпуская на волю лабораторных крыс на косметической фабрике, не стоит рассчитывать, что они мгновенно забудут годы мучений, проведенные в неволе. Пожар в пустыне может так сильно напугать гремучих змей, что они покинут родные места. Но куда им податься? Теперь понимаешь, о чем я? Всегда будут находиться отторженцы.

– Отторженцы, – повторила я. Это слово я слышала впервые.

Такер взмахнул рукой, показывая на океан, на пальмы вдоль дороги, на безликое небо, не замутненное ни единым облачком.

– Это и есть настоящие жертвы войны, – отчеканил он. – Те, кто везде чужие. Лошадь, впервые покинувшая огороженное пастбище. Шимпанзе, сбежавший из лаборатории. Гризли, в поисках пищи забредший в горный городок. Тигр, страдающий зоопсихозом после долгих лет в неволе. Животные, не вписывающиеся в систему классификации по степени дикости. Даже стоящие за гранью самой экосистемы.

В голосе брата появилась сипота, и он на мгновение умолк. Чуть сдвинулся на песке, поудобнее положив мою голову себе на ноги. Шею мне покалывали волоски на его голенях.

– Кори и Такер… – продолжал брат, – они были законченными отторженцами.

– Правда?

Такер печально улыбнулся.

– Они никогда не смогли бы вернуться в цивилизацию. Такер это понимал. Слишком долго они боролись с себе подобными. Эта борьба раскрыла им глаза, трансформировала их сознание. Они перестали быть такими, как остальные люди. – Он покачал головой. – Никуда не вписывались. Им больше не было места среди людей.

Я сдавленно сглотнула слюну. Обычно истории брата производили на меня успокаивающий эффект. Но не в этот раз.

– И куда мы пойдем? – спросила я. – Куда отправились Кори и Такер?

– В Дикую природу. – Его взволнованный голос теперь звучал громче. Я приподнялась, с любопытством глядя на брата. Его поведение изменилось: спину он держал прямо и невидящим взглядом смотрел куда-то перед собой.

– Так мама говорила, – заметила я.

– Да. И я наконец понял, что она пыталась мне сказать. Помнишь определение в словаре? «Невозделанная земля или земля, непригодная для культивации».

Шум моря в ушах усилился. Волны неслись быстрее, разбиваясь о берег и вздымая пелену брызг.

– Дикая природа – особое место, – произнес Такер, возобновляя рассказ. – Приют для заблудших и беглецов. Для всех пострадавших в этой войне.

Я до сих пор помню каждое слово, сказанное им в тот день. До сих пор слышу его голос, сливавшийся с криками чаек и гулом океана. До сих пор ощущаю ласковое, как дуновение бриза, прикосновение его пальцев. До сих пор помню то свое состояние, которое у меня возникло, когда мне открылся мой новый статус – изгой, которому нет места в мире людей, заблудшее существо, нуждающееся в пристанище.

– Прежняя экосистема погибла, – продолжал Такер. – Ее уничтожили люди. Дикая природа – это нечто новое. «Земля, непригодная для культивации». Это значит, что там нет людей, нет цивилизации. И туда устремились все отторженцы, все живые существа, которым не нашлось места в пищевой цепочке: дикие, одичавшие, прирученные и одомашненные. Все заблудшие и одинокие животные спешили в Дикую природу.

Лицо Такера озарила надежда. Его руки непроизвольно сжались в кулаки, с обеих сторон стискивая мою голову, как клещи.

– Зеленые поля, голубое небо, – говорил он. – И Кори с Такером жили рядом с ними. Единственные представители рода человеческого. Новый Эдем. – Он торжествующе ударил себя в грудь. – И все это, как ты знаешь, чистая правда. Так было на самом деле.

Я зевнула. Как-то само собой получилось. Солнце и жар, бурливший в крови, подействовали на меня, как седативное средство. Эффект от таблеток, что я выпила у склепа по настоянию Такера, изживал себя. Руки брата скользнули под мои лопатки, он приподнял меня, посадил на песке. В висках у меня стучало, солнце обжигало затылок.

– И в конце… – сказал Такер и умолк.

Пауза затягивалась. Я сонно моргала, глядя на него. Потом спросила:

– Что сталось с Кори и Такером? Они жили долго и счастливо?

– Нет, – ответил брат. – Но Дикая природа – это тоже здорово.

40

Часто мы просыпались в одно и то же мгновение. Мы так долго жили и спали вместе, что наши организмы подстроились под один ритм. Открыв глаза в темноте усыпальницы, я почувствовала, как рядом зашевелился Такер. Мы зевнули в унисон.

– Мертвецы, – произнес он. В непроницаемом мраке склепа его голос звучал по-другому: приглушенно, с оловянным тиньканьем. – Тебе они тоже являются в кошмарах?

– Все время, – ответила я.

– Прошлой ночью мне снилось, будто один из них пытался меня задушить. Оказалось, во сне я рукой придавил свое лицо. Бррр. Пожалуй, пора отсюда уходить.

– Правда? – с надеждой в голосе спросила я.

Такер поднялся, двигаясь в темноте медленно и осторожно. Я почти ничего не видела, различала только какое-то черноватое свечение под дверью и едва заметные очертания скамьи. Фигура Такера была как черная дыра на черном фоне. Он толкнул дверь, и мы среагировали одновременно, уклоняясь от хлынувшего в склеп потока утреннего света. Затхлое пространство наполнилось щебетом птиц и дыханием ветра. Пальмы окаймляло восходящее солнце. Вдалеке плескался кремово-серый океан, горизонт заволакивали клочья тумана.

На завтрак мы с Такером съели расплющенный вегетарианский сэндвич трехдневной давности – один на двоих. Сидя на ступеньках, передавали друг другу бутылку воды. Он потрогал мой лоб и опять отвел глаза. Дал мне выпить таблетки, от которых осталось ощущение, будто мой язык присыпали песком.

– Пообещай мне кое-что, – попросил Такер.

– У?

– Когда будешь умирать, не разрешай, чтобы с тобой сделали то же, что с ними. – Он показал на склеп. – Не позволяй, чтобы твое тело бальзамировали и заперли в ящике.

Я молчала, наблюдая за братом.

– Я говорю серьезно, – сказал он. – Я хочу, чтобы твое тело разложилось и стало пищей для деревьев. Чтобы падальщики и жучки глодали и глодали твою плоть, пока от нее ничего не останется. В этом наше конечное предназначение. А этот склеп… – Он покачал головой. – Те мумии напичкали себя химикатами, чтобы никто не позарился на их оболочки, и спрятались в гробницах, отгородившись от жизненного цикла. Разве можно представить что-то ужаснее? Вот откуда берутся призраки. Вот почему они преследуют нас.

Я снова откусила сэндвич. Меня не покидало ощущение, что я двигаюсь как в кадрах замедленной съемки, а брат – ускоренной, подобно людям на видео, запущенном в неправильном режиме.

– Я умираю? – спросила я.

Такер будто и не слышал меня. Думал о чем-то своем. Через минуту он повернулся ко мне и сказал:

– Сегодня воскресенье.

Перед моими глазами что-то промелькнуло – бабочка карамельного цвета пролетела мимо нас, опустилась на ствол одного из деревьев неподалеку и слилась с его корой. В кустах вокруг склепа шелестел ласковый ветерок.

– Ты по-прежнему со мной? – спросил Такер. – Я должен это знать.

– Это ты про что?

Указательным пальцем он постучал по моему лбу, резко постучал, отчего голова взорвалась болью.

– Люди меня предавали, – сказал брат. – Всегда предают. Но ты… – Он стремительно повернулся ко мне. – Я должен знать. Мы по-прежнему Кори и Такер?

– Да.

– Ты мне доверяешь?

– Да, – ответила я.

Он полез в рюкзак и вытащил карманный складной нож. Лицо его порозовело от сосредоточенности, губы были плотно сжаты. Он раскрыл длинное гладкое лезвие, потыкал острием в подушечку большого пальца. Спросил:

– Хочешь увидеть Дикую природу?

– Наверное, – прошептала я, не в силах оторвать взгляд от сверкающего на солнце лезвия. Горячие жгучие слезы заволокли глаза. Я сморгнула их. Не хотела, чтобы Такер видел это свидетельство моей слабости.

– Ты со мной? – снова спросил он, сжимая нож в руке.

Наконец я встретила его взгляд. Он быстро наклонился, пристально глядя мне в лицо, хотя как будто не заметил, что я плачу.

– Хочешь увидеть Дикую природу? – со всей серьезностью в голосе повторил он свой вопрос.

– Хочу, – ответила я.

Он внезапно схватил мою руку, расправил мои пальцы, разгладил ладонь. Я вздрогнула от неожиданности.

– Клятва на крови, – произнес Такер. – Кровные братья.

Сначала я увидела кровь и лишь потом почувствовала укол боли. Такер полоснул ножом поперек моей ладони. Разрез рассекал линии на руке, подобно полосе, обозначающей автостраду на дорожной карте. Я с удивлением наблюдала, как из раны проступают капли крови.

Потом Такер вручил нож мне. Лезвие было испачкано красным – темным, как краска, соком моего тела. У меня перехватило дыхание, закружилась голова, и я покачнулась.

Это был экзамен.

Я взяла Такера за руку и провела лезвием по его ладони – прорезала красную линию от большого пальца до мизинца. В его ладони сразу собралось озерцо крови. Алая жидкость завитками заструилась по его запястью, очерчивая структуру сухожилий.

– Ты и я, – провозгласил Такер.

Он больно сжал наши мокрые липкие ладони, смешивая свою и мою кровь.

В тот день Такер не надел зеленый комбинезон и не покинул меня. Оставался со мной. Солнце все выше и выше поднималось на небосводе. Я лежала с забинтованной рукой, в голове стучало. Такер упаковывал наши вещи, коих было немного. Мне он сказал, что мы покинем кладбище, когда стемнеет. Неуемный, он носился туда-сюда, забегал в склеп, снова выскакивал под открытое небо. Рука его, как и моя, была забинтована; у нас с ним были одинаковые раны. Он что-то бормотал себе под нос. В какой-то момент достал ручку с бумагой, сел и стал чертить диаграммы. Я понятия не имела, почему он, как обычно, не ушел, оставив меня одну. Подремывая, размышляла об этом. В конце концов вспомнила, что по воскресеньям большинство людей не ходят на работу. Я так давно жила за пределами ритмов людской цивилизации, что начисто забыла про выходные.

Через какое-то время Такер принялся меня наставлять. Его голос звенел в воздухе, а я сонно смотрела на океан. Туман рассеялся, линия горизонта виднелась столь же отчетливо, как сверкало лезвие складного ножа Такера. Он говорил и говорил. Лесные пожары. Инвазивные виды. Водорослевые поля. Быть может, он не догадывался, что я не слушаю. Быть может, надеялся, что частично его объяснения просочатся в мое сознание. Быть может, он вовсе не замечал меня и высказывал свои мысли вслух просто потому, что больше был не в силах держать их в себе. Уничтожение дождевых лесов. Пищевая цепочка. Всемирный день экологического долга[10]. Ветер ласкал мою щеку. Солнце завернулось в облака. Я дремала и просыпалась, дремала и просыпалась. Голос брата проникал в мои грезы и ощущения.

Потом меня обступила темнота. Я снова лежала в гробнице. Наверное, Такер меня занес – или, может быть, ветер. Холодное давление каменных плит на полу облегчало боль. В неярко освещенном прямоугольнике дверного проема виднелась зелень. Ладонью – не той, которую порезал Такер, – я провела по волосам. Отросшие кудряшки на лицо еще не падали, но их уже можно было наматывать на пальцы. Интересно, как я теперь выгляжу? Забыла ведь уже, когда последний раз смотрелась в зеркало.

Я заморгала. В воздухе веяло прохладой. Свет снова изменился. На мраморном полу извивались охровые и пурпурные спиральки. Время шло, не спрашивая моего согласия. Стоило мне закрыть глаза, как еще один час утекал от меня.

– Помнишь, я рассказывал про хищников высшего порядка? – спросил Такер.

Я осознала, что он сидит рядом, ногой касаясь моей ноги. Долго ли он так сидел? Долго ли говорил со мной, пока я спала? Такер раскачивался взад-вперед, коленом задевая мое колено.

– В естественных условиях белые медведи ежедневно покрывают расстояния в несколько миль, – говорил брат. – Ареал их обитания – все арктические плато. И тигры тоже. Они – одиночки. Постоянно перемещаются. Волчьи стаи во время охоты способны пересекать горные цепи.

Я размяла пальцы, чувствуя, как бинт натягивается на порезанной руке.

– Большинство из них теперь живут в зоопарках, – продолжал Такер. – А если ловишь хищника высшего порядка и держишь его в неволе, знаешь, что происходит?

– Нет, – пролепетала я.

– Известны случаи, когда белые медведи протаптывали глубокие борозды в полу своих клеток, ходя одной и той же тропой. Тигры порой кружат по клетке до тех пор, пока не теряют сознание от теплового удара. – Руки брата, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. – Они не могут смириться с жизнью в неволе. Не могут остановиться. Не могут отдыхать. Жизнь в неволе попросту вне их понимания.

Ветер доносил в склеп запах океана. Вдалеке кричали чайки. Должно быть, я снова погрузилась в сон под обволакивающий голос брата. Сложи вместе всех людей на Земле и животных, которых мы одомашнили. Пронзительные крики чаек слышались ближе. Сложи вместе всех млекопитающих в природе. Голос Такера становился более низким, гортанным. Десять тысяч лет назад люди и домашние животные составляли всего одну сотую процента от всех млекопитающих. Я села, но тут же пожалела об этом и снова легла. Голова была тяжелая, громоздкая, как шары в боулинге. Теперь люди и домашние животные в двадцать раз многочисленнее всех остальных млекопитающих на планете вместе взятых.

И тут зазвучал другой голос – робкий, тихий и шершавый, как дыхание:

Люди переделывают мир по своему образу и подобию.

Его мысль продолжило мелодичное сопрано:

Некоторые виды встречаются всюду: яблони, коровы, рис, собаки. Но растения, которые мы не едим, животные, которые нам не нравятся… они исчезают прямо на наших глазах.

В разговор вступил сердитый тенор – эхо, доносившееся будто издалека:

Некоторые говорят, что человек – это животное, которое умеет смеяться. Я с этим не соглашусь. Человек – это животное, которое умеет рассказывать истории.

Монолог завершило призрачное завывание:

Мы должны помнить их. Должны об этом рассказывать.

Это были мертвецы. Я в том не сомневалась. Возможно, Такер ни слова не произнес за долгие часы. Возможно, он просто молча раскачивался, слушая звенящие вокруг нас голоса мертвых. Назойливый гомон становился невыносимым. Слишком много голосов наслаивались один на другой, звучали громче и громче, пытаясь перекричать один другого.

И вдруг Такер ткнул меня указательным пальцем.

– Пора, – объявил он.

41

Серый в крапинку тротуар, словно залитая лунным светом река, огибал темные силуэты вольеров. Носорог – гигантский зверь размером с грузовик – угрюмо бродил по своей клетке. Издалека донесся волчий вой. Его зов, казалось, повис в воздухе, как дым от костра. Из темноты у меня за спиной послышался рык медведя. Вольер с коалой озарял изнутри слабый огонек таблички «Выход» – налитый кровью глаз, мерцающий в пустых помещениях.

В полночь мы проникли на территорию зоопарка «Пасифик».

– Что ж, приступим, – произнес Такер.

Вот откуда взялся зеленый комбинезон. Такер устроился на работу в бригаду технического обслуживания одного из известнейших зоопарков юго-запада страны. Он мыл дорожки, подметал вольеры, обслуживал писсуары; ему выдали электронный пропуск и связку ключей от всех помещений, а платили наличными, неофициально. Я была поражена его хитростью. Зоопарк «Пасифик» представлялся мне каким-то волшебным царством. Я слышала о нем с малых лет. Папа побывал там в детстве, и Дарлин с Джейн пересказывали мне его впечатления.

Такер, работая здесь уборщиком, досконально изучил всю территорию. Выяснил, где висят камеры видеонаблюдения, как охраняются вольеры, знал маршруты патрулирования службы охраны. Он составил схему всего зоопарка и мог передвигаться по нему в темноте. Точно знал, где находятся запасные выходы. Выявил даже несколько дефектов: там не работает замок, там отключилась камера видеонаблюдения – лазейки, которые могли быть известны только работнику технической службы.

– Поступить сюда на работу было нетрудно, – прошептал он. – Среди уборщиков большая текучка. Каждый месяц появляются новые люди.

Видя мое недоумение, он пояснил:

– Мы убираем бешеное количество навоза. Больше всего от кенгуру. А эти отходы ядовитые.

Все симптомы моей болезни прошли. Голова не беспокоила, ранка от выпавшего зуба и порез на ладони перестали пульсировать. Высокий уровень адреналина, казалось, сбил температуру. Я чувствовала себя проворной и бодрой как никогда.

– Мы правда это сделаем? – спросила я.

– Обязательно! Такер и Кори.

Он дал мне балаклаву. Я натянула ее сама, но попросила брата поправить маску на лице, чтобы рот и глаза были открыты. Ткань царапала уши. Такер тоже надел балаклаву и улыбнулся мне. Черный шлем скрыл его лицо, только зубы да глаза сверкали – и не скажешь, что это человек.

– Здесь три ночных сторожа, – сообщил брат. – Двое молодых и Эйб.

Он был уверен, что сейчас старик находится в административном здании – спит в плюшевом кресле. После полуночи Эйб обычно забывал о своих служебных обязанностях, полагая, что всех потенциальных вандалов к этому времени, как и его, клонит в сон. А вот молодых охранников надо остерегаться, сказал Такер, они будут бдительны.

Мы с братом направились к пандам. У южной стены я увидела серебристую полосу – то ли шея жирафа, то ли след от самолета в небе. Деревья, словно живые, шелестели на ветру. Чтобы войти в вольер для панд (это была открытая площадка за высоким забором, откуда доносилось сопение), нужны были контактная карта и ключ. У Такера они имелись. Я стояла поодаль, под аркой запасного выхода, и, почесывая лицо через маску, наблюдала за братом. Он довольно долго не мог найти нужный ключ, все гремел и гремел в темноте связкой. Я дрожала от волнения. В тот момент я полностью чувствовала себя мальчишкой.

Наконец калитка с лязгом отворилась. Издалека различить панд не удавалось: черные участки их шерсти сливались с темнотой, а белые проступали в странных конфигурациях. Два или три зверя, спавших вповалку, зашевелились, стали перекатываться, поднимаясь на лапы. Создавалось впечатление, будто я наблюдаю движение чего-то бесплотного: лоскутное одеяло светлой расцветки, словно белье на веревке, вдруг обрело движущую силу и, местами вздуваясь, поплыло в мою сторону.

– Пойдем, – скомандовал Такер.

Мы побежали к вольеру с приматами. С ними возни будет меньше, но и действовать надо с большой осторожностью. Обезьяны всегда стремятся вырваться на свободу и не преминут воспользоваться случаем, но даже маленькие особи – тамарины и лемуры – представляли опасность, если застать их врасплох, не говоря уже о гориллах и шимпанзе: эти животные были намного проворнее и сильнее нас с братом, им ничего не стоило головы нам размозжить.

Такер вошел через дверцу уборщика и затрусил по узкому коридору. Вольеры для обезьян были красивые и просторные. В них имелись сетки, качели, всякие игрушки, имитировавшие атмосферу дождевого леса. Все это нравилось посетителям, но не могло ввести в заблуждение животных. Служебные входы, скрытые от взоров публики, были гораздо менее живописны. Просто ряд стальных квадратов с пластмассовыми ручками. На секунду они напомнили мне порталы в нашем склепе.

Такер возился со связкой ключей. Когда он открывал очередной замок, я распахивала дверь, и мы сразу бежали к следующему вольеру. Позади нас с криками ликования и тревоги на свободу выпрыгивали волосатые фигуры, взмывавшие в воздух, словно на пружинах. Самые мелкие обезьяны передвигались, широко расставив конечности, – словно летели. Капуцины, более крупные и степенные, с радостным уханьем лизали тротуар, потом на мгновение замирали, принюхиваясь. То и дело возникали споры за территорию, но они разрешались за несколько секунд, стоило одному из спорящих оскалить зубы.

Приматов держали не в одной клетке, а в разных вольерах. Некоторые вольеры не имели крыши, другие представляли собой закрытые помещения – просторные либо тесные; в каких-то воняло мочой и гниющими фруктами, в каких-то пол устилал толстый слой соломы. Мы с Такером выпустили гиббонов, и те неуклюже поскакали в сторону деревьев. Передние конечности у них были до того длинные, что волочились по земле, и потому они передвигались боком, держа руки на весу; так ведут себя цапли, чтобы не намочить крылья в ледяной воде. Гиббоны взобрались на деревья, и сразу стало ясно, почему природа наделила их таким телосложением: короткие туловища раскачивались, повиснув на ловких грациозных руках. Один гиббон – молодой, со светлой шерстью, вдруг замер высоко на сосне и посмотрел на нас. Он ловко цеплялся за сук одной рукой, а другой, свободной, изобразил какой-то неопределенный жест – должно быть, почесал живот, а мне показалось, что он помахал нам на прощанье.

Такое могли провернуть только Такер и Кори. Все это происходило на самом деле.

Мы не шли по центральным аллеям, ведь в этом случае нас было бы легко отследить, там было слишком много камер видеонаблюдения. По зоопарку мы передвигались глухими тропами, по маршруту, который был известен только Такеру. От крокодила к лосю. От лося к тарантулу. От тарантула к муравьеду. От муравьеда к капибаре. Казалось, мы протопали уже много миль, взбираясь на холмы, ныряя в какие-то здания, скользя вниз по желобам, узким, как норы. Я перестала ориентироваться, не знала, где мы находимся, словно впала в транс. Балаклава мне уже не мешала, я к ней привыкла. Вспоминала я о ней только тогда, когда смотрела на брата и видела, что у него лицо тоже скрыто под маской.

Мы выпустили кенгуру, которые сразу сообразили, что они свободны, но на то, чтобы покинуть вольер, им потребовалось некоторое время: с десяток животных выскакивали из вольера и снова возвращались, словно участники эстафеты без вожака. Мы с Такером выпустили одинокого орангутанга: чернильный стог сена с мордой, похожей на вареный грецкий орех, он сидел в своем вольере в робкой позе.

Оказалось, что разновидностей оленей очень много, больше, чем я знала. Один был напуган, весь дрожал. Другой – мощный, как скала. Третий – буквально утопал в густом косматом меху. У одних рога винтовые, похожие на штопор, у других – короткие и грозные, как ножи. У одного самца на голове был целый куст ветвистых рогов, которые образовывали узор из звездочек. Мы выпустили на волю всех.

Далее в нашем списке значились зебры. Такер повел меня с тыльной стороны здания технических служб. Мы шли почти вплотную к стене, чтобы не попадать под свет уличного фонаря и в зону видимости камеры, установленной на карнизе крыши. Зебры оказались более пугливыми, чем олени: их инстинкты сформировались в африканской саванне, а там в темное время суток они становились объектом охоты львов и гиен. Зебры загарцевали, стали выделывать пируэты, образуя круговерть белых полос в черном пространстве, сливаясь в единую хаотичную массу. Я ни за что не могла бы их сосчитать. Все вместе они выбежали на аллею и бросились к деревьям, издавая тихое визгливое ржание – своеобразный сигнал тревоги.

А потом обстановка стала более сложной и напряженной. Такер прошептал, что у нас осталось не так много времени, надо действовать быстрее. Мы отперли калитку вольера с тигром и чуть приотворили ее. Тигр спал на камне на дальней стороне вольера, выставив на обозрение часть поросшего шерстью живота и помахивая во сне хвостом. Такер поспешил оттащить меня от вольера, шепнув, что зверь скоро проснется от непривычной какофонии звуков, от мускусного запаха испуганных оленей и скулежа зебр – почувствует, что рядом добыча. Тронет дверцу клетки – он всегда проверяет, заперта ли она, – и одним ударом лапы распахнет ее.

На пути к вольеру белых медведей я бросила взгляд вниз со склона холма и увидела, что в конторе горит свет. Такер сдвинул маску на лоб, чтобы лучше видеть, и затем с досадой потер подбородок.

– Проклятье! – пробормотал он.

По дорожке галопом скакала газель, фыркая и мотая головой. Между деревьями промелькнула стая теней – гиены или кенгуру, я не разглядела. Такер повернул в другую сторону, жестом велев мне следовать за ним.

Белые медведи спали на каменной плите, их молочный мех мерцал в темноте. Медведей было трое – брат, сестра и еще одна самка, оставшаяся без родителей; она присоединилась к этой «семье» уже во взрослом возрасте, сообщил Такер. В их вольере имелся глубокий бассейн; вода в нем светилась мягким синим сиянием, которое, казалось, излучало бетонное дно. Такер открыл электронным ключом дверцу, и та с лязгом отворилась. Все три зверя мгновенно проснулись. Этот звук, пояснил Такер, обычно ассоциировался у белых медведей с завтраком. Звери стали подниматься, принюхиваться. Один из них был заметно больше остальных – светлый, массивный, как кучевое облако; местами влажная и грязная шкура напоминала мрамор. Он первым направился к нам, выказывая любопытство; две самки шли следом.

– Знаешь, как называют группу белых медведей в дикой природе? – прошипел Такер мне в ухо.

Я помотала головой.

– У разных животных и птиц названия разные, – сказал он. – Стадо коров. Колония летучих мышей. Стая ворон. А у полярных медведей это называется «медвежий пир». – Я видела, как под маской Такер улыбнулся. – Группами они собираются очень редко. Это звери-одиночки. И если их вместе больше одного, это «медвежий пир».

Мы пересекли аллею, перелезли через деревянный забор (брат меня подсадил) и подошли к вольеру для горилл. Здесь нужно было действовать стремительно, быстрее молнии. Эти животные размещались в просторном вольере под открытым небом. Здесь все было устроено для их удовольствия: искусственные деревья, искусственные скалы и даже рукотворный водопад. Я заметила, что гориллы отдыхали, развалившись на ветках в углах вольера. Большой доминантный самец рассматривал свои лапы. Одна из самок держала в лапах детеныша, другая – методично зарывалась в солому. Я подошла поближе к смотровому окошку.

В тот же миг доминантный самец пришел в движение. Огромной лапой он оттолкнулся от валуна и взлетел на жердь повыше. Потом с грозным ревом стал метаться по клетке, перелетая с ветки на ветку. Остальные гориллы внешне оставались спокойными. Одна из самок жевала травинку. Детеныш попытался вырваться из рук матери, за что получил от нее шлепок. Самец с шумом приземлился на солому и принялся дубасить качели из автомобильной шины.

Из задумчивости меня вывел топот. Я резко обернулась, ожидая увидеть охранника, возможно, с ружьем наперевес. Но на темной дорожке, кроме нас с Такером, никого не было. Через секунду я сообразила, что топот доносится откуда-то сверху. На крыше ближайшего здания я увидела в обрамлении лунного света животное – горного козла с причудливыми рогами. Он удалялся от нас, стуча раздвоенными копытами.

– Стой у двери, – велел Такер. – Будь готова бежать.

Засов замка упал – самец гневно обернулся на звук, – и мы помчались прочь.

На склоне холма вольер с рептилиями был освещен. На фоне одного из окон промелькнул силуэт бегущего человека. Должно быть, охранники обнаружили, что аллигатор и анаконда на свободе. В вольере, где детям разрешали трогать и кормить животных, тоже горел свет. Оставшиеся несколько вольеров мы с Такером открыли за рекордное время. Он отворил клетку со слоном, на секунду остановился, наблюдая, как серый хобот протянулся через отверстие в двери и стал искать ручку. Я освободила носорогов и понаблюдала, как они вываливаются из вольера, грозно нагнув головы. Страусы выбежали на аллею, вздымая пыль тонкими жилистыми ногами. Я отодвинула засов на птичьем вольере, и в нескольких футах от меня на землю с шумом опустился гриф. Его крылья судорожно дергались, лысая голоса мерцала в темноте. С хриплым криком он проковылял через дверцу и осмотрелся. Орлы один за другим тоже слетели на землю. Обладая телескопическим зрением, эти птицы, несомненно, видели, как я подхожу к вольеру, как в руках у меня блеснул ключ, а ветер швырнул в дверь облако опилок.

Гиппопотам. Осел. Фенек… Повсюду в зоопарке теперь кричали людские голоса. На вершине холма, словно пылающий костер, переливалось огнями административное здание. Зебры, пытаясь побороть страх, бегали без устали. Где-то выл волк, ему отвечал хор волков с другой стороны зоопарка. Видимо, в возникшем хаосе волки потеряли друг друга и теперь пытались установить местонахождение сородичей.

Несмотря на все наши старания, некоторые животные не хотели покидать свои загоны. Такер предупредил меня, что так может быть. На нашей ферме животные, до того как их унес торнадо, тоже не желали уходить. Нашей вины в том нет, сказал Такер, мы сделали все что могли. Пингвины отказались вылезать из бассейна – только пронзительно визжали и плескались в воде, клювом чистя свои перья. И верблюды не проявили интереса к тому, что мы с Такером им предлагали. Они лишь недобро смотрели на нас и плевались. В конце концов мы оставили их в покое. Если захотят убежать, сделают это, когда сочтут нужным.

Некоторые животные были слишком медлительны. Черепахи были как ледяные скульптуры, их гладкие панцири поблескивали в лунном свете. Такер попытался выгнать их под открытое небо, но они двигались только в ответ на его прикосновение, перемещаясь по инерции под воздействием его толчков, и тут же останавливались, едва брат переставал их подталкивать. Мне даже стало казаться, что они не живые. Ленивец тоже был нерасторопен. Когда мы отворили его клетку, он начал медленно, по миллиметру, поворачивать голову, моргая при этом, словно робот в музейной экспозиции. При таких темпах ленивец никуда бы убежать не успел.

Удивили меня жирафы. Когда мы с Такером к ним подходили, мне показалось, что они спят стоя – три взрослых жирафа и два подростка. Их головы с рожками прятались в тени, а шеи переплетались, будто стволы криво растущих деревьев. В вольере жирафов имелось несколько кормушек – корзины под тростниковыми зонтиками, подвешенные на высоте голов животных. Такер поручил мне открыть массивные ворота. Несмазанные петли противно заскрежетали, когда я стала их отворять. От скрипучего лязга жирафы проснулись.

И все пятеро тотчас же сорвались с места. Сначала сделали несколько кругов по загону – может, разминая ноги или оценивая обстановку. Их движения напоминали танец марионеток: они раскачивались и наклонялись, словно их дергали за невидимые веревочки. В скорости бега жирафы не уступали лошадям, но их галоп вызывал гораздо более сильное беспокойство. От каждого удара копыт тряслась земля. Сначала из загона выбежали молодые особи, за ними – взрослые. Как только жирафы покинули загон, они преобразились. Их формы и размеры остались такими же, как секунду назад. Но теперь, казалось, они обрели плоть, все ее атрибуты – запах, дыхание, жар. С раскрытым от изумления ртом я попятилась, натолкнувшись на Такера.

И вот мы нашли львов. Прайд расположился на траве. Самки лежали все вместе, а самец – отдельно, за большим камнем, из-за которого виднелась только его бежевая грива. Такер отодвинул засов, и мы тут же бросились наутек. Подобным образом мы действовали у вольеров с рысью, гепардом и маленьким сервалом. Такер заранее предупредил, что от таких хищников убегать нельзя ни в коем случае: у больших кошек, когда они видят убегающую добычу, пробуждается охотничий инстинкт. Но сейчас, в столь экстремальных условиях, мыслить разумно мы не могли. Инстинкт самосохранения возобладал над рассудком, и мы мчались со всех ног, держась за руки; Такер в своей забинтованной ладони крепко сжимал мою перевязанную ладонь.

Где-то наверху завыл сигнал тревоги. И сразу во всех павильонах озарились окна – видимо, кто-то решил включить все освещение, какое было в зоопарке. Малайский медведь, пересекавший внутренний дворик, от испуга замер на месте, словно его ударило электрическим током. Над нами в небе парил беркут, кружил над кафе. Мы понеслись по аллее в сторону выхода. Балаклава у меня сбилась набок, закрыв тканью один глаз. Я не стала останавливаться, чтобы поправить маску. Старалась не отстать от своего проворного брата. Он свернул за угол и ринулся вниз по склону холма. От спасения нас отделял только пруд, в котором жили фламинго.

Такер остановился. Было видно, что он борется с искушением. Птицы не обращали внимания на царящую вокруг суматоху. Многие из них стояли в воде на одной ноге, сунув голову под крыло. Спящие фламинго не похожи на птиц, да и вообще ни на что не похожи. Разве что на пучки травы на стебельках в каком-то неведомом водном лесу.

Брат влетел в пруд. Вздымая брызги, он метался между перламутровыми птицами. Ноги путались в тростнике, так что он едва не падал. Один раз он чуть не рухнул лицом в воду, но устоял и от радости заулюлюкал, размахивая руками над головой. Фламинго обратились в бегство. Наталкиваясь друг на друга, они размахивали перепончатыми лапами и наконец взлетели единым облаком, заслонив луну.

Выбравшись из воды, мокрый, дрожащий от холода Такер повел меня к боковому выходу. Вскоре мы оказались на улице. Вокруг нас стоял грохот хлопающих крыльев.

42

Наша машина стояла в одном из переулков, где Такер оставил ее несколько часов назад. Это было глухое местечко, но у самого шоссе. Мы торопливо шли по тротуару; мокрые штанины брюк брата хлюпали при каждом шаге.

В сиянии уличного фонаря я увидела некий темный округлый силуэт на нашем серебристом седане. В первую минуту я даже не сообразила, что предстало моему взору. Но потом большая кошка подняла голову. В темноте светились ее ярко-зеленые глаза. Она взмахивала хвостом, словно подметала номерной знак. Такер рядом крякнул от неожиданности.

На капоте нашего автомобиля разлегся леопард.

Зверь издал гортанный рык, сверкнув острыми клыками. Сомневаться не приходилось: леопард присвоил себе наш седан – это была единственная недавно припаркованная здесь машина, даже мотор еще не остыл. Брат отодвинул меня к себе за спину, заслоняя своим телом от хищника, и мы попятились. Леопард снова улегся, но хвостом продолжал помахивать. И не сводил с нас своих жутких светящихся глаз, наблюдая за каждым нашим движением.

– Черт, – шепотом чертыхнулся Такер.

Вдвоем мы нырнули в переулок. Укрылись в проеме между двумя мусорными контейнерами. Издалека донесся вой сирены, потом еще одной. В следующую минуту к ним присоединился целый хор сирен. Скоро район зоопарка наводнит полиция.

– Проклятье, – выругался Такер, ударив себя по лбу. – Все, что нам нужно, находится в том бардачке. Все наши деньги. Оружие. Всё.

– И что же делать? – спросила я.

Мимо проехал патрульный автомобиль, осветив переулок красно-белыми вспышками. Такер толкнул меня дальше за мусорный бак. С заунывным воем автомобиль мчался к зоопарку.

– Между молотом и наковальней, – произнес Такер.

– Что?

– Нам нельзя оставаться на месте, нужно уходить, – сказал он. – И стараться никому не попадаться на глаза. Ясно?

Мы снова натянули на головы балаклавы и двинулись вдоль стены, держась в тени. Такер споткнулся о выбоину и выругался. По другую сторону здания жалобно ревел ослик. Появился еще один полицейский автомобиль. Сверкая огнями, он с пронзительным воем пронесся мимо за считаные секунды. Мне показалось, что я слышу топот копыт жирафов.

Тогда я не вполне понимала, что нам грозит серьезная опасность. Мой затуманенный болезнью и возбуждением мозг перенес меня в мир историй, которые рассказывал брат: Кори и Такер переживали одно из своих удивительных приключений. Происходящее я воспринимала как сон. С минуты на минуту Такер тряхнет мою руку, я проснусь и увижу, что нахожусь в склепе или даже дома, в трейлере, и услышу голос Дарлин.

Однако Такер не заблуждался относительно наших обстоятельств. Он не терял бдительности, был насторожен, о чем свидетельствовали и его напряженные плечи, и учащенное дыхание. Согласно его плану, мы к этому времени должны были находиться уже за несколько миль отсюда. Должны были уехать до того, как к зоопарку стянутся силы полиции и животные разбегутся по городу. Мы все равно что взорвали бомбу, только высвободили не радиоактивное излучение, а кенгуру, горных козлов и белых медведей. Более сотни диких зверей рыскали по городу вместе с нами, в разные стороны удаляясь от эпицентра – зоопарка.

– Останавливаться нельзя. Только вперед, – пробормотал Такер. – Другого пути нет.

Я следовала за ним безропотно, как это всегда делал Кори. Мы торопливо шли по улице с ресторанами и магазинами. Над нашей головой затрепыхался навес, и Такер замер, с беспокойством взглянув вверх. Я не могла сообразить, где мы находимся. Ночное небо было одновременно темным и ярким: свет городских огней, застревая в пелене облаков, пронизывал их радужной дымкой. Ряды бодро сияющих уличных фонарей ориентироваться не помогали. Вокруг нас гудели сирены, одни громче – приближаясь, другие все тише и тише – удаляясь. Лай койота – знакомый голос из тихих ночей в Мерси. Странно было слышать его в джунглях этого большого города.

Какая-то машина повернула за угол, скользнув по нам светом фар. Такер толкнул меня за газетные киоски и присел на корточки рядом со мной. Когда машина проезжала мимо – такси, а не полицейский автомобиль, – я заметила какое-то движение на крыше дома, стоявшего на другой стороне улицы. Подумала, что это белка, но, приглядевшись, поняла, что это обезьяна с задранным вверх хвостом.

Такер выпрямился во весь рост и поманил меня за собой. Мы побежали.

В вышине раздался клекот орла. Леденящий кровь свирепый боевой клич, который ветер эхом разносит над горами. Я увидела в тридцати футах над нами кружащий силуэт цвета хаки. В небе парил орел с выпущенными когтями, расправив крылья, размах которых был длиннее моего роста.

Такер схватил меня за забинтованную руку и дернул за собой. Мы бегом миновали вереницу мусорных баков, многоквартирный дом и автозаправку, промчались через игровую площадку и нырнули в очередной переулок.

– Смотри. – Я пальцем показала вперед.

К нам вперевалку двигался крокодил. Асфальтовое покрытие переулка с обеих сторон клонилось к середине, где через промежутки лежали железные решетки, указывавшие на то, что под ними проходит дренажная канава. Крокодил следовал вдоль стока под бетоном, словно надеялся, что эта дорога приведет его к водоему. Мощные лапы. Маленькие глазки. Десять футов длиной. Я услышала его шумное дыхание, скрежет когтей. От него разило тухлым мясом. Такер крепко стиснул мою руку, аж пальцы захрустели.

Крокодил прошествовал мимо, даже не заметив нас. По-видимому, ночное зрение у него было не очень острым. Я наблюдала, как он вполз в лужу света под уличным фонарем, озарившим каждый его зуб. Десятки острых клыков торчали из челюсти, как зубья пилы. Извивая хвост, чтобы уравновесить колебания брюха, крокодил перевалил через бордюр на дорогу. Мне даже подумалось, что он сейчас посмотрит направо и налево, но крокодил, разумеется, не признавал ограничений и порогов человеческого мира. Он неторопливо, спокойно пересек дорогу и исчез в тенях на противоположной стороне улицы.

– Боже, – выдохнул Такер.

Вверх по холму. Через парковку. Мимо магазина. У меня опять заболела голова. Руки тряслись после выбросов в кровь адреналина, в порезанной ладони ощущалось покалывание. Воздух взорвался какофонией новых звуков: крик попугая, тявканье лисы, пугающий смех стаи гиен. Непонятно, почему животные голосили на все лады: может, переговаривались со своими сородичами; может, предупреждали о чем-то особей других видов; может, пытались заглушить хор полицейских сирен. Впервые в жизни я переживала столь дикую ночь, наполненную музыкой угроз и опасности. Нервы отзывались на этот гвалт звенящей дрожью. Брат повел меня по тихой улочке с пальмами, но только мы сделали несколько шагов, как услышали чье-то тяжелое дыхание – это всхрапнул носорог – и увидели движение массивного темного силуэта. Мы поспешили в другую сторону.

Такер заблудился. Я поняла это через какое-то время. В его безумии не было логики: он не вел меня к машине, он никуда меня не вел. Мы миновали почтовый ящик с вмятиной на боку, а через несколько минут опять пришли к нему. Брат стянул с себя балаклаву и вытер со лба пот. Ноздри его раздувались – верный признак того, что он напряжен. Бормотал что-то себе под нос, сосредоточенно всматриваясь в уличные вывески и дорожные знаки.

У меня в голове глухо стучало. Такер метнулся в какой-то переулок, быстро вернулся, пальцами барабаня по подбородку. Швырнул балаклаву на землю, наступил на нее. Изобразил руками нечто вроде рамки и завертелся на месте, словно пытался определить, в какой стороне север.

Наконец он задрал вверх голову, расхохотался и произнес:

– Ну и черт с ним.

Я оцепенело топталась рядом. Боль в виске становилась невыносимой.

– Человек предполагает, а Бог располагает, – сказал Такер. Он оторвал меня от земли и запрокинул к себе на спину. Я обхватила его за шею и, вздохнув с облегчением, прижалась щекой к мускулистому плечу. Он пустился бежать быстрой трусцой. Я закрыла глаза, подпрыгивая у него на спине, и, когда снова открыла их, мы уже находились в большом темном парке. Небо над нами загораживала шелестящая листва. Иногда в просветы между ветвями виднелось облако.

– Здесь нам будет безопаснее, – сказал Такер.

Он посадил меня верхом на узловатый сук. Я с благодарностью прислонилась к стволу, свесив ноги, и тут же почувствовала, как голые икры обдувает ветер. Такер устроился рядом. Со своего места мы видели улицу – ресторан, автозаправку и кинотеатр с маркизой над затемненным на ночь входом, – но с тротуара нас никто бы не заметил.

Не знаю, долго ли мы там просидели. Мои руки безвольно висели. Я так устала, что у меня даже не было сил поднять их и положить удобнее на коленях. Но я не спала. Сначала появились три шимпанзе. В свете уличных ламп их шкуры приобрели соломенный цвет. Ходячие тюки сена. Их напугала пожарная колонка. Все трое с криками кинулись врассыпную от незнакомого устройства, завертелись на месте, опираясь на длинные руки.

Потом пришли зебры. Я услышала стук копыт и только потом увидела самих животных. Примерно пятнадцать особей, они внезапно материализовались в сиянии флуоресцентного освещения автозаправки. Одна из зебр была ранена, на ее полосатом чернобелом покрове краснела кровь. Они то и дело вставали на дыбы, приседая на задние конечности; ощетинившиеся гривы стояли торчком, как прутья метлы. Все вели себя одинаково: уши подняты вверх, глаза вращаются, зубы оскалены. Одна из них заревела, давая выход своим чувствам, и ее рев подхватили остальные. Зебры не мчались во весь опор, а трусили размеренно, словно понимали, что бегут не спринт, а марафон.

Появился полицейский автомобиль. Он несся прямо посередине дороги, игнорируя двойную сплошную линию. И весь светился мигающими огнями. Однако сирена молчала. Возможно, по рации было передано распоряжение отключить звуковое сопровождение. Возможно, в полиции пришли к выводу, что сирены дают обратный результат – только пугают и возбуждают зверей.

При виде патрульного автомобиля зебры остановились, и тот тоже резко затормозил. Интересно, как поступит полицейский? Не станет же он арестовывать животных. Зебры сбились в кучу под светофором, словно приготовились защищаться. На миг возникло замешательство. Животные били копытами, вскидывая головы. Мотор полицейского автомобиля работал, но машина не двигалась с места.

Потом, к моему удивлению, автомобиль дал задний ход. Стал разворачиваться, визжа шинами.

Зебры бросились в погоню. Улицу огласил грохот копыт. Судя по всему, это был стадный инстинкт. На тонких ногах, которые, казалось, летели над землей, животные мчались за машиной, размахивая хвостами. Может, прогоняли опасность, как обычно в саванне скопом отваживали одинокого гепарда. Или же признали в полицейском союзника и, оказавшись в непривычной, непонятной ситуации, решили последовать за ним. Патрульный автомобиль катил вниз по холму, ведя за собой стадо зебр, затем резко повернул и скрылся из виду.

Наступила тишина. Сирены больше не сигналили, звери тоже затихли. Возможно, были сосредоточены на сложной задаче поиска путей к бегству. Такер, сидя рядом со мной, смотрел на город с выражением почти непристойной гордости. Он избавился от страха и теперь наслаждался творением рук своих. Никогда прежде я не видела, чтобы лицо человека светилось столь непомерным самодовольством.

Тишину нарушали шорохи, шум возни. Звери были всюду. На фоне янтарных облаков парила огромная хищная птица. Я посмотрела на запад, и мой взгляд уперся в небоскреб, перечерченный зигзагом пожарной лестницы, по которой кто-то двигался. Не человек. Для человека слишком массивный, да еще и с круглым животом и мохнатыми руками. Орангутанг. Взбирался по лестнице, перебирая руками.

Мое ухо уловило странный звук. Смех. Злобный. Почти человеческий. Я оглядела квартал. В дальнем углу находилась школа. На детской площадке двигались ощетинившиеся черные силуэты – подлезали под горку, обнюхивали качели. Даже после того, как темнота поглотила их, я все еще слышала голоса – безумный смех гиен, вышедших на охоту.

Небо начало светлеть. Каждый раз, стоило мне моргнуть, облака на востоке обретали самостоятельную насыщенность – не просто отражали свет городских огней, а пропитывались багровым сиянием утренней зари. Такер посмотрел на наручные часы. Провел рукой по шее, затеребил ворот футболки.

Над крышами я заметила покачивающуюся голову жирафа. Тело его пряталось между зданиями, поэтому не было видно, как он неуклюже передвигается. Виднелась только морда – рожки наклонялись, нижняя челюсть выпячивалась, уши дергались. Удивительное зрелище. Остановившись, жираф захватил в пасть кленовые листья и ускакал куда-то за здание жилого комплекса.

Я ждала, что он появится с другой стороны дома, но животное больше не давало о себе знать. Зато в одном из верхних окон вспыхнула лампа. Небо с каждой секундой светлело. Город просыпался.

С тротуара внизу донеслось шарканье. Из переулка, изящно постукивая копытами, вышел взлохмаченный снежный баран – размером с мотоцикл, с большими витыми рогами.

Потом чуть дальше по улице отворилась дверь. В двадцати футах от барана из дома вышел какой-то человек. Его силуэт расплывался во мгле. Он направился к одной из припаркованных машин и, положив на крышу портфель, стал возиться с ключами.

Животное, быстро среагировав, поскакало прочь. И внешне мгновенно изменилось. Набирая скорость, баран больше не был похож на приземистую глыбу мяса, а превратился в воздушное существо, подхваченное ветром, словно бумажный змей. На моих глазах он безупречно исполнял акробатические номера. Запрыгнул на почтовый ящик, с него – на крышу припаркованного фургона и взвился на крышу ближайшего здания. В считаные секунды снежный баран взобрался на высоту в тридцать футов. Потом замер на фоне облаков. Прислушался, вертя головой с причудливыми рогами.

Мужчина ничего не заметил. Он открыл дверцу машины, бросил на сиденье портфель. Когда он отъезжал, я услышала, как в его автомобиле заработало радио.

– Жди здесь, – велел Такер.

– Что?

Повернувшись, я увидела, что брат слезает с дерева. Он спрыгнул на траву, отряхнулся, потом поднял на меня глаза и прижал к губам палец.

– Кажется, я понял, где мы находимся, – сказал он. – Пойду схожу за нашей машиной.

– Нет, – возразила я. – Одна я здесь не останусь.

– Здесь тебе будет безопаснее, – сказал Такер.

Я перебралась с сука на ствол и тоже стала спускаться. О кору ободрала порезанную ладонь, пока неуклюже сползала вниз. Рана открылась, на повязке проступила кровь.

– Мы всегда вместе, – твердо заявила я. – Такер и Кори.

Брат воззрился на меня долгим взглядом, посмотрел на мое полное решимости лицо, на красное пятно, расплывающееся на бинтах.

– Мы с тобой одной крови, – сказал он.

Улица сейчас была пустынна. Ни животных. Ни полицейских машин. Ни ранних пешеходов, направляющихся на работу. Мы с Такером перешли через дорогу. В воздухе витал запах выпечки, к которому примешивался вездесущий терпкий соленый дух океана. Небо на востоке было до того ярким, что глаза слепило. Уличные фонари вдоль улицы мигнули один раз, второй и погасли.

– Сюда, – сказал Такер.

Мы свернули в какой-то переулок. Где-то затрубил слон – переливчато загудел, как труба. На стенах еще лежала тень, будто они были затянуты сеткой. Под ногами валялся мусор, земля была в рытвинах. Моя ладонь теперь сильно кровоточила, с нее капала кровь. Я на секунду замешкалась, проверяя промокшую повязку. Пока вытирала струйку о рубашку, Такер ушел вперед.

И вдруг… Не представляю, как нечто столь огромное могло укрыться от нас. На мгновение я не поверила своим глазам.

Из-за мусорного контейнера выступил белый медведь. Он невыразительно смотрел на меня и Такера. Оптическая иллюзия, отражение темноты, белое пятно на негативе.

Говорят, в моменты сильного стресса время замедляется. Для меня каждая секунда обрела прозрачность и четкость, как грани чистейшего бриллианта. Я успела заметить, как зверь, чуть склонив набок голову, разглядывает нас. Успела отметить, что от его шкуры разит рыбой и тиной. Успела увидеть, что крышка мусорного контейнера перекошена: возможно, животное искало объедки. У меня было время вспомнить, что белые медведи способны за милю учуять свежую кровь, а у меня и повязка намокла от крови, и одежда была испачкана в крови.

Такер отступил на полшага, но потом, по-видимому, передумал. Бежать от белого медведя бесполезно – при необходимости он может передвигаться со скоростью автомобиля. Тело зверя – образец разновидностей горного рельефа: плечи – альпийские пики, туловище – заснеженный склон, задние лапы – изрезанные скалы. Я затруднялась определить, насколько далеко он был от нас. Футах в двадцати. Может, в тридцати. Из-за громадных размеров животного у меня сбилось чувство пространственной ориентации.

Темный переулок огласило рычание, сверкнул язык. Зверь стоял в косолапой позе. Шкура его была тусклая, но беспримесного оттенка. Медведь не двигался. Было что-то воистину священное в его неподвижности. А куда ему торопиться? Мир подождет, пока он будет готов действовать. Впервые в жизни я стояла перед живым существом, которому вообще было незнакомо чувство страха.

Такер спохватился первым. Он подскочил ко мне, взял меня под мышки, поднял в воздух и со всей силы куда-то швырнул. Земля подо мной накренилась, я ударилась обо что-то виском, а боком – о грубую железную поверхность. В глазах потемнело. Я думала, что потеряла сознание, но потом увидела над головой кусочек неба. Такер отбросил меня в мусорный контейнер.

Тяжело дыша, я осмотрелась. Контейнер был наполовину наполнен пакетами с мусором, в которых утопали мои руки и ноги. Пакеты засасывали меня, как зыбучие пески. Ребра отзывались болью на каждый вдох. В шве контейнера была щель. Я попыталась пододвинуться к ней. Высвободиться из скользкого болота пакетов мне не удавалось, но я сумела дотянуться глазом до щели, в которую виден был переулок.

Блеск белизны. Быстрое движение. Плечи Такера. Мой брат стоял посреди переулка лицом к медведю.

Атака была столь стремительной и внезапной, что я даже не поняла, как это произошло. Медведь предварительно не припал к земле, не оскалился, не подал предупредительного сигнала, не оповестил сородичей, не издал торжествующего рыка. В одно мгновение из неподвижного изваяния он трансформировался в необоримую силу. Он ринулся к моему брату, совершенно бесшумно касаясь лапами земли. Устремился в легком грациозном броске. По тому, как зверь двигался, как раскачивалось и подпрыгивало его массивное тело, было видно, что у него под густой неопрятной шерстью идеальная мощная мускулатура.

Я ждала, что Такер бросится бежать. Он же должен попытаться спастись. Я силилась закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Казалось, я парализована, как это бывало со мной в кошмарных снах. Треск чего-то рвущегося, влажный вздох, хлюпанье, снова медвежий рев. Такер не произнес ни слова. Сейчас я видела перед собой только белое. Зверь стоял ко мне задом, его шерсть окропляла кровь.

Потом в поле моего зрения снова появился Такер. По его позе я поняла, что он тяжело ранен. Брат держался за бок, от боли раздвинув губы в напряженном оскале. Вдвоем с медведем они стали кружить друг подле друга. Брат пошатывался, медведь ступал крадучись, с удовлетворенным видом. Такер медленно двигался вдоль стены, обеими руками зажимая живот. Сквозь его пальцы фонтаном била кровь. В бедре, среди лохмотьев разодранной ткани джинсов, также зияла глубокая рваная рана. Медведь вышагивал неторопливо – молча, без всякой суеты. Хищник высшего порядка в своей стихии.

Брат посмотрел на меня. Клянусь, он увидел меня – мое лицо, прижатое к щели в контейнере.

Медведь поднялся на задние лапы. Стал еще больше, если такое вообще возможно. Голова задевала облака, когти были выпущены, спина выгнута дугой. Пирамида из мрамора и льда.

Это мое последнее воспоминание о Такере. Раннее утро, тот переулок. В лице брата не читалось ни тревоги, ни сожаления. В широко открытых глазах застыло восторженное изумление. Медведь издал зычный рык, от которого у меня чуть не полопались барабанные перепонки. Такер раскинул в стороны руки – то ли имитируя позу хищника, то ли предлагая ему обняться. Зверь накрыл его своим телом, словно укутал в снежное одеяло.

Я услышала хлюпающий хруст ломающихся костей. Мне все еще была видна одна рука Такера – забинтованная, с растопыренными пальцами. Зверь стиснул его в своих медвежьих объятиях, ломая ему позвоночник. Рука брата дернулась и обмякла.

Я отерла глаза, которые заволакивала пелена слез. Зверь ткнулся рылом в ключицу брата. Его челюсти с лязгом сомкнулись. Несколько мгновений он так и стоял с опущенной головой. Потом, зарычав, принялся мотать безвольное тело Такера из стороны в сторону, как собака – тряпичную куклу. На кирпичную стену полетели алые брызги. В челюстях огромного зверя брат казался невесомым. А ведь он был рослым, широкоплечим, с мускулистыми руками, но все это было ничто в сравнении с мощью громадного медведя. Конечности Такера как-то странно болтались, измазывая кровью белую шерсть зверя. Медведь задрал высоко одну лапу. На его когтях краснели ошметки мяса. Я увидела изгиб плеча исполина и блеск клыков. От добродушия на медвежьей морде не осталось и следа. Черные, как уголья, глаза свирепо сверкали, лоб был отмечен боевой раскраской, брюхо как будто залатали красными лоскутами.

Медведь снова поднялся на задние лапы, швырнув Такера на землю. Тело плюхнулось с глухим стуком – живой человек так не мог упасть. Он превратился в нечто бесформенное, аморфное. Кости стали мягкими, ноги были оторваны, из разодранного горла периодически била кровь, как гейзер. Это был изуродованный кусок мяса – все, что осталось от моего брата. Добыча хищника. Белый медведь раззявил окровавленную пасть и издал победоносный рев.

И на этом все кончилось. Такера не стало.

Сентябрь

43

Дарлин стояла перед моргом, сложив на груди руки. Последние двадцать минут она собиралась с духом, чтобы войти туда, но пока не могла заставить себя открыть дверь. Воздух был пропитан ядовитыми запахами формальдегида и хлорки. Рядом с ней стоял мужчина: очки в роговой оправе, серьезное лицо, спокойные глаза. Если его и снедало нетерпение, он это никак не показывал. Мужчина смотрел в планшет, что был у него в руках, словно в этом планшете содержались все тайны мироздания, словно для себя он не видел более достойного места, чем этот тесный, плохо освещенный коридор.

– Ладно, – произнесла Дарлин.

Коронер толкнул дверь.

В помещении морга сверкали четыре металлических стола, каждый – под своим индивидуальным освещением. Выложенный плиткой пол клонился к зарешеченному сливу посреди комнаты. Дарлин отвела глаза от решетки, не разрешая себе задумываться о предназначении этого стока. Возле безупречно чистой раковины из нержавейки лежали медицинские инструменты. В морге, расположенном на цокольном этаже, имелось всего одно окно, почти под потолком, и в нем виднелись вечнозеленые кустарники.

Был еще и пятый стол. В первую минуту Дарлин его не заметила, – возможно, потому, что он был накрыт простыней. Коронер прошел к тому столу и коснулся белого покрова. Из вентиляционного отверстия на потолке тянуло холодом. Дарлин сунула руки в карманы джинсовой куртки. Она жалела, что рядом нет Роя. Закрыв глаза, представила его – честное лицо, полные губы, сеточка морщинок вокруг глаз.

– Сюда, пожалуйста, – сказал коронер.

Дарлин двинулась к столу – даже не пошла, а заскользила по гладкой плитке, как на роликах. Рельеф тела, спрятанного под простыней, выглядел как-то странно, словно это не были очертания человеческой фигуры. В дальнем уголке сознания Дарлин промелькнула мысль, что Такер решил позабавиться над ней, придумал какую-то изощренную каверзу. Не исключено, что коронер сейчас откинет простыню, и она увидит манекен или куклу, наподобие тех, что используют при краш-тестах. А Такер выскочит из шкафа, хохоча над ее изумленным лицом. В детстве он постоянно над ней так подшучивал.

– Готовы? – уточнил коронер.

– Да. Нет.

Коронер стал медленно приподнимать простыню. Вот показались завитки волос, гладкий выступ лба, нос и подбородок.

– Ох, – выдохнула Дарлин.

У Такера не было половины лица. Дарлин четко видела оставленные когтями зверя отметины – жуткие борозды, обезображивавшие одну щеку. На месте левого глаза зияла рваная глазница, затянутая пленкой спекшейся крови. Кусок верхней губы был выдран, в бреши виднелись несколько зубов. Ухо тоже было откушено, и из-под крапчатых лохмотьев плоти поблескивали кости черепа.

Тактичный коронер старался не показывать ничего, кроме лица Такера, но Дарлин все равно кое-что углядела. Грудь брата являла собой алую яму с прожилками, как мрамор; левое плечо было обглодано до кости. Она сообразила, что одна его нога тоже исчезла. Поэтому простыня так неровно и лежала на нижней части его тела. У Такера уцелела только одна конечность.

– Это Такер Макклауд? – спросил коронер.

– Да. Это мой брат.

Коронер быстро накрыл простыней труп, что-то отметил на своем планшете, расписался в нижней части листа и тихо сказал Дарлин, что даст ей время побыть наедине с братом. Потом, подумав, взял ее под локоть и подвел к стулу. Как только Дарлин села, коронер выскользнул за дверь.

Вдыхая формальдегид, она пыталась вспоминать те факты, что ей сообщили. Дарлин казалось, что сейчас крайне важно придерживаться фактов. Такер погиб примерно тридцать шесть часов назад. На его тело наткнулась какая-то женщина по пути на работу. Такера растерзал зверь – крупный хищник пока не установленного вида. Ко времени приезда врачей он был мертв уже пару часов, судя по степени окоченения.

Рой предупредил, что, возможно, у нее возникнет посттравматический синдром. Составил список симптомов. Рассказал про группы поддержки для таких людей, как она. Только Дарлин сомневалась, что есть другие такие, как она. Ее обстоятельства были особенными, ее брат был единственным в своем роде. Она не испытывала тех эмоций, какие должна была испытывать.

Ее душила ярость. Гнев, клокотавший в груди все лето, так и не утих. Дарлин злилась на брата за то, что он покинул этот мир, ускользнул от нее, лишив возможности высказать ему все, что она о нем думала, раз и навсегда утвердить свою правоту, перечислить все его грехи, которые принесли горе ей, Коре и всему человечеству.

Она встала со стула, сжимая кулаки в карманах куртки. Это ее последние мгновения с Такером. Дарлин подошла к столу, на котором он лежал.

Ей уже случалось видеть покойников. Она помнила, какой была мама в гробу: кожа вдавленная, от волос исходит специфический искусственный запах. Потом папа погиб, растворился без следа. Его тело не нашли, и эта боль до сих пор терзала Дарлин. Возможно, увидев его труп, она смирилась бы с тем, что его больше нет.

Дарлин положила одну руку на грудь брата, другую – на его лоб. Даже сквозь простыню она ощущала неестественный холод, исходящий от останков. Она не отвернула грубую на ощупь простыню: зачем снова смотреть на растерзанный труп? Раны Такера навечно врезались ей в душу. Он больше не был похож на того человека, каким она его помнила. Из-за того, что тело брата было столь чудовищно изуродовано, Дарлин было легче принять его смерть. Гротескность нынешних форм Такера служила визуальным отражением его психических особенностей. Наконец-то внешний вид брата соответствовал состоянию его ума: местами нормальный (гладкий лоб, резко очерченный подбородок, веснушки), местами – деформированный (отсутствующий глаз, обезображенный подбородок, туловище, превратившееся в кровавый каньон). Мальчик, юноша, которого она любила почти всю свою жизнь, канул в Лету. Парень, лежавший на столе, к нему не имел отношения.

Дарлин отерла глаза и отвернулась от стола.

44

У больницы, куда привезли останки Такера, Дарлин села в такси и поехала в другую больницу – туда, где лежала Кора. Ее брат и сестренка находились на разных концах незнакомого большого города. Вечерело, солнце низко плыло по небу. Высокие здания вдоль улицы отбрасывали тени на тротуар. Ветер разносил запах соленой воды. Дарлин впервые оказалась в столь влажном климате. В Оклахоме воздух всегда сухой.

На дорогах – столпотворение. Таксист то и дело сигналил, размахивал высунутой в окно рукой, крича что-то на незнакомом языке. Между рядами машин сновали велосипеды, хрупкие и быстрые, как стрекозы. Время от времени улицы выпрямлялись таким образом, что лучи заходящего солнца, стелясь вдоль длинного проспекта, проникали в такси. Торопясь к сестре, Дарлин забыла свои солнцезащитные очки в Мерси.

На тротуаре возникла сутолока. На углу пешеходы принялись теснить друг друга. Какая-то женщина, споткнувшись о бордюр, с криком упала на дорогу. Гудок автомобиля. Таксист резко нажал на тормоза, и Дарлин издала возглас негодования, едва не задохнувшись оттого, что ремень безопасности впился в грудь и шею.

Потом она поняла, в чем дело: сквозь толпу, низко пригнув голову, мчался бородавочник – разрушительный сгусток копыт и клыков. Дарлин увидела вздыбленную черную гриву, пасть в пене. Люди бросались врассыпную с пути бешеного зверя.

Дарлин охнула в изумлении. Бородавочник был крупнее, чем она себе представляла. Больше и массивнее человека. Он задел по коленям какого-то старика, и тот повалился на бок. Бородавочник, казалось, даже внимания не обратил. Он выскочил на перекресток, мгновенно огласившийся отчаянным визгом тормозов. Движение застопорилось. Зверь метался из стороны в сторону. Всхрапывая, кидался то в один просвет между машинами, то в другой – пытался найти путь к спасению.

Дарлин всем телом подалась в кресле вперед, глядя в окно. При каждом броске бородавочника складки на его щеках колыхались, округлое серое брюхо напоминало гамак. Было нечто доисторическое в его внешности: удлиненное рыло; шея толстая, как телефонный столб; две пары матовых загибающихся клыков; под глазами – странные шишки. Дарлин услышала звон бьющегося стекла: это животное, налетев на фургон, начисто сшибло боковое зеркало. Бородавочник завизжал напоследок и припустил в восточном направлении, на бегу набирая скорость.

Таксист повернулся к Дарлин, пальцем тыча ей в лицо. Щеки его побагровели от ярости. На мгновение ей подумалось, что он в чем-то ее винит, но водитель просто выражал свое возмущение, брызгая слюной.

– Вы видели? – орал он с сильным акцентом. – Слышали про зоопарк? Теперь понимаете, к чему мы идем?

– Слышала, – ответила Дарлин.

– Это безумие. Кому вообще могло такое прийти в голову? Что это за человек?

– Одинокий волк, – тихо проронила Дарлин.

Так его нарекли журналисты. Днем полиция выступила с заявлением, в осторожных выражениях подтвердив, что виновник этого варварского акта экотерроризма погиб. Ни имен, ни каких-либо подробностей. О Коре ни слова. Все это получит огласку позже.

Крякнув, таксист снова перевел взгляд на дорогу и прибавил скорость. Дарлин прижалась щекой к холодному стеклу окна. Перед ней разворачивалась Калифорния – ювелирный салон, кинотеатр, зоомагазин. Бородавочник убежал. Какая-то женщина раздраженно толкала перед собой детскую коляску. Шедший по тротуару мужчина был так увлечен своим телефоном, что едва не налетел на пожарную колонку. Дарлин увидела ребенка с воздушным шариком.

Впервые у нее проснулось чувство сострадания к Такеру. Теперь, когда его тело лежало в морге, она могла позволить себе такую роскошь, как жалость к нему. Он больше никому не мог причинить вреда. Скоро его кремируют, и он превратится в горстку пепла. Такер освободился от своего спутанного, неконтролируемого сознания, которое так долго терзало его.

Возможно, сумасшествие брата спровоцировал торнадо. В конечном счете – это торнадо всему виной. Возможно, рассуждала Дарлин, разрушительный смерч изменил сознание брата – расшатал его психику и из осколков сформировал новое больное мировосприятие. Или же просто послужил катализатором, дал толчок развитию тенденции, которая была в нем заложена. Как знать? Не исключено, что семена неуравновешенности усеивали мозг Такера от рождения, дремали, ожидая своего часа, чтобы дать ростки. Роль триггера мог исполнить не обязательно торнадо – все что угодно. Возможно, Такеру при любых обстоятельствах было суждено проявить свою дикую природу.

Впрочем, он мог бы вырасти нормальным вменяемым человеком, если бы в тот день «Перст Божий» обошел Мерси стороной. Возможно, торнадо вдохнул в Такера свою суть – безудержность, непредсказуемость, способность разрушать. Дарлин представила, как воронкообразное облако с ревом проносится через мозг Такера, взбаламучивает его, оставляя после себя хаос.

45

Кора и Джейн спали вместе на больничной койке. Дарлин остановилась в дверях, любуясь этим милым зрелищем – головы сестер покоились на одной подушке. Отсутствие выражения на лицах обеих добавляло им сходства. Дарлин отметила, что у девочек одинаковые губы, абсолютно ровные брови и уши в форме устричных раковин. Она бросила на стол свою сумку, но они даже не шелохнулись.

Рой, развалившись на стуле, смотрел без звука телевизор. Рядом с ним на столе стояло несколько пустых стаканчиков из-под кофе. Он взмахом руки подозвал ее к себе, и она с благодарностью села к нему на колени. Как обычно, его тело излучало жар. Живая печка. Рой стал гладить ее по волосам.

– Это Такер, – тихо сообщила Дарлин.

– Сожалею, – отозвался Рой. – Ужасно было?

– Зря ты не захотела, чтобы я пошел с тобой.

– Все уже позади, – пожала плечами Дарлин.

Больничная палата была белой, как яйцо. Стены белые, дверь белая. Белые жалюзи всегда немного перекошены, как бы Дарлин ни старалась поправить их с помощью шнуров. Окно выходило на кирпичную стену, оплетенную плющом. Дарлин удобнее устроилась на коленях Роя, глядя через комнату на неподвижную Кору.

– Да.

Им повезло, что Кору нашли. Слепая удача. Утром минувшего дня какая-то женщина, идя на работу, в одном из переулков наткнулась на Такера, лежавшего в луже крови. Она вызвала скорую. Медики приехали быстро, но их помощь опоздала на несколько часов.

Потом они увидели лежавший на боку мусорный контейнер с погнутым углом и отметинами чьих-то когтей на металле. Решили проверить. Это простое спонтанное решение и спасло Коре жизнь. Дарлин содрогнулась, представив сестру среди мешков с мусором. Она ведь такая маленькая и худенькая, медики запросто могли бы ее не заметить.

Поначалу они подумали, что девочка тоже мертва.

В отделение неотложной помощи Кору доставили в бессознательном состоянии. Сотрясение мозга. Три сломанных ребра. Температура выше сорока. Пульс нитевидный, неровный. У нее диагностировали пневмонию и ушную инфекцию, приведшую к разрыву барабанной перепонки. В довершение, поскольку рана в десне, оставшаяся после выпавшего молочного зуба, не была обработана должным образом, развилось инфекционное воспаление всей челюсти. Когда Кора немного окрепнет, ей придется делать операцию. Ее организм был истощен и обезвожен. В общем, Коре и правда повезло, что она выжила.

Дарлин сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Напомнила себе, что в данный момент состояние сестренки стабильно, хотя ее внешний вид до сих пор повергал в шок. Девочка была подсоединена к капельнице и прибору размером с холодильник, который мониторил все ее жизненно важные показатели. Сейчас она находилась под воздействием лекарств. Лежала в тепле, под одеялом. Худенькая до невозможности – кожа да кости. На виске у нее расцветал шишковатый синяк. Неровно остриженные волосы уже начинали виться на концах. Верхняя часть рук была тоньше локтей. Все тело покрывали ссадины и царапины.

Закрыв глаза, Дарлин приникла к груди Роя. Он принялся разминать ей плечи. Ей было немного больно, она морщилась, но не жаловалась – считала неуместным критиковать человека за проявленное великодушие.

– Ух ты, – воскликнул Рой. – Ты только посмотри.

Дарлин глянула на экран телевизора, прикрепленного на стене под самым потолком, на высоте, неудобной для всех. Взяв пульт, она включила звук, затем бросила взгляд на сестер. Над верхним краем одеяла виднелись рука Джейн и ее коса, золотистой змейкой извивавшаяся у локтя, Очертания тщедушного тела Коры почти не проступали из-под белого одеяла. Хриплое клокочущее дыхание свидетельствовало о тяжелом воспалении легких.

Она снова выключила звук и отложила в сторону пульт. На телеэкране о чем-то беззвучно вещал диктор. Потом появился слон – уши расправлены, хобот поднят. Великан шел по дороге между рядами машин, направляясь к перекрестку.

Дарлин села ровнее. Ноги животного возвышались над машинами. Уши по краям были зазубрены, словно их неумело подрубили. Судя по повадкам, это было молодое энергичное животное, хотя обвислая морщинистая кожа угольного цвета давала ложное представление о его возрасте. Впрочем, Дарлин все слоны казались древними животными. Этот же слон, казалось, состязался в скорости с городским автобусом: двигался быстро, размахивая хвостом и задрав хобот.

– Вот черт, – произнес Рой.

Замелькали фотографии разных животных. Все они находились там, где их быть не должно: белый песец с ощетинившимся загривком и раскрытой пастью в троллейбусе; свернувшийся кольцами питон под почтовым ящиком; стадо кенгуру, остановившее движение на шоссе. Большинство кенгуру, запечатленные в прыжке, получились нечетко, но один крупный самец, стоя на задних лапах, смело смотрел прямо в объектив. Обескураживающее зрелище – в этой позе он был похож на человека. Вредный, шаловливый бог-проказник, в котором соединились черты человека и животного: мужские плечи, женские бедра, густой мех шоколадного цвета, удлиненная морда, как у лошади, уши в виде чашечки направлены вперед, глаза обрамляют густые длинные ресницы. Но, пожалуй, особенно поражали передние конечности – кожистые обезьяньи лапы с острыми изогнутыми когтями, такими же длинными, как сами пальцы.

– Я, когда ехала сюда, видела бородавочника, – сообщила Дарлин. – Прямо посреди дороги.

– Ничего себе, – отозвался Рой.

Потом по телевизору показали видео, записанное на сотовый телефон. Качество изображения было плохое, низкого разрешения. Дарлин потерла глаза за стеклами очков и прищурилась, глядя на экран. Съемка, похоже, велась в публичной библиотеке. Группа детей, сидя полукругом, слушала женщину, которая читала им что-то из иллюстрированной книги. На заднем плане виднелись металлические полки и тележка, груженная завернутыми в полиэтилен томами. Изображение подпрыгнуло, и камера взяла крупным планом одно из детских лиц – девочки с каштановыми волосами и пухлым ротиком. Завороженная историей, она жевала кончик косы. В библиотеке проводился урок чтения. Любящий родитель снимал со стороны.

Вдруг на экране промелькнула тень бегущего человека. Камера закачалась, изображение смазалось. Дарлин не сразу поняла, что происходит. Рой схватился за ее колено, впиваясь в него пальцами.

В библиотеке находился лев. Камера взяла в объектив зверя, и тот, кто вел съемку, замер. Изображение немного дрожало, – видимо, у снимающего от страха тряслась рука. Бежевые стены служили на удивление отличным камуфляжем. Изображение животного в кадре то расплывалось, то становилось четким. Гривы не было. Значит, самка. Золотистые глаза. Охотничья поза. Ссутулив плечи, взмахивая хвостом, хищная кошка подкрадывалась к сидящим на ковре детям.

– Господи, только не это, – прошептала Дарлин.

В отдалении появился женский силуэт – грузная фигура в длинной юбке. Находчивая библиотекарша. Она кинулась к красному ящичку на стене, сделала что-то рукой. Телевизор работал без звука, но Дарлин предположила, что женщина включила сигнал пожарной тревоги.

Львица отреагировала незамедлительно. Замерла на ходу с приподнятой над ковром лапой. Прижала уши – явно встревожилась. Застыла на месте, будто окаменела от пасти до кончика хвоста, но при этом четко контролируя каждый мускул в своем мощном теле. Дети, напротив, заслышав вой сирены, повскакивали с ковра и с радостными криками пустились в пляс. Никто из них не заметил хищника, затаившегося между стеллажами буквально в двадцати футах от них.

Львица повернулась и пошла прочь. Зайдя за металлическую тележку, она остановилась лишь на мгновение – чтобы стряхнуть с себя напряжение. Походка ее изменилась – из крадущейся и решительной превратилась в проворную и деловитую. Она затрусила по ковру с беспечностью и невозмутимостью домашней кошки, отправившейся искать свое любимое местечко для отдыха. Видеозапись внезапно оборвалась на кадре, в котором были видны тонкие задние конечности и хвост с кисточкой удаляющейся львицы.

Затем опять появился ведущий программы новостей. Сидя за столом, он снова что-то вещал на камеру. Дарлин пытливо всматривалась в его лицо и в конце концов сделала вывод, что львица никому не причинила вреда.

– Еще бы чуть-чуть… – произнес Рой, видимо, придя к тому же заключению.

– Совсем чуть-чуть, – согласилась она.

Внезапно Дарлин почувствовала, что ей невыносимо воспринимать какую-либо информацию. Она нащупала пульт и выключила телевизор.

Кора под одеялом заворочалась, заходясь мокрым кашлем. Дарлин не сводила с нее глаз, пока та снова не затихла. От впадинки на локте сестренки тянулась трубочка, подсоединенная к мешочку, который был подвешен к стоявшему рядом штативу. Ей постоянно вводили через вену жидкость для гидрации организма, а также антибиотики и болеутоляющие средства, под воздействием которых малышка почти все время спала. Не скоро еще ей позволят принимать твердую пищу. Пока еда и питье поступали в ее организм через кровь, а моча отходила по трубочке в еще один прозрачный мешок, который медсестры регулярно проверяли и меняли. Ребра Коры были перетянуты повязкой. Шишка на лбу переливалась разными цветами – зеленым, оранжевым и лиловым, – напоминая рисунок детсадовца, сделанный пальцами. Щеку Коры разрубал глубокий порез, еще один – ладонь. Глаза запали.

Дарлин отвела от сестры взгляд. Ей так мало было известно о том, что произошло с Корой. Возможно, больше она и не узнает. При мысли об этом у Дарлин разрывалось сердце. Кора исчезла на несколько месяцев. Бескрайняя равнина. Летний ветер, разносящий запах дождя.

Дарлин представляла, как брат и сестра неторопливо бредут по проселкам, неся с собой узелки со скарбом, будто те бродяги, которых показывают по телевизору. Представляла, как они запрыгивают в товарный состав: дождавшись, когда поезд на повороте замедлит ход, визжа тормозами, Такер забрасывает на платформу Кору, затем забирается сам, и оба, тяжело дыша, перекатываются на спину. Представляла, как они ночуют в полях и заброшенных сараях, спят на тюках сена. Крадут продукты на ужин. Проникают в чужие кухни, чтобы стащить батон хлеба и кувшин молока. Дарлин понимала, что, скорее всего, это ее фантазии, навеянные старыми фильмами и детскими книжками, но воображение столь живо рисовало эти картины, что, казалось, так и было.

Но было, очевидно, по-другому. Ведь они совершили столько преступлений. Два поджога, мелкий вандализм, убийство, нападение на зоопарк «Пасифик». И это только то, о чем ей известно. Наверное, уже в сотый раз Дарлин задумывалась о том, какова была степень участия Коры во всех этих злодеяниях. Многие свидетели упоминали, что видели ребенка на местах происшествий. Была ли Кора правой рукой Такера, помогая ему по собственному желанию? Приняла ли она его убеждения, став ревностным приверженцем его секты из двух человек, юным солдатом в его войне? Или просто держалась на заднем плане? Наблюдала со стороны помимо своей воли, отказываясь участвовать в его преступлениях, оставалась рядом с ним только потому, что у нее не было выбора?

Кора больше не была похожа на мальчишку. Укравший сладкий батончик сорванец на том снимке с камеры видеонаблюдения исчезал, превращаясь в ребенка, балансировавшего на пороге небытия. На протяжении всего ужасного процесса исцеления, медленно выздоравливая, Кора пребывала в пограничном состоянии, затронувшем все аспекты ее несчастного маленького организма: не больна, не здорова; не спит, не бодрствует; не мальчик, не девочка.

Через какое-то время Кора поправится и ответит на вопросы, но Дарлин знала, что не стоит ждать вразумительных объяснений от девятилетнего ребенка с травмированной психикой. Возможно, самую простую информацию (кто, что, где) сестренка и сообщит, однако сведения более сложного характера (каким образом, зачем) ускользнут от ее понимания. Возможно, она никогда не сумеет облечь в слова все, что случилось с ней за время ее скитаний с братом. А может, и не захочет.

Больше всего Дарлин интересовало, как погиб ее брат в том переулке и как сестренка оказалась в мусорном контейнере, где ее нашли в бесчувственном состоянии. Но это так и останется загадкой. К тому времени, когда Такер скончался, у Коры поднялась высокая температура, она была в бреду, возможно, потеряла сознание. Вряд ли она видела, что с ним случилось. Маловероятно.

Быть может, Такер пытался притвориться мертвым. Быть может, размахивал руками, чтобы казаться больше. Коронер установил, что причиной смерти явилась потеря крови. Геморрагический шок. Такера задрал какой-то зверь. Нападение было столь жестоким, что половину его оторванной ноги нашли в канаве. Жуткая смерть.

Дарлин не ведала, что за зверь убил ее брата. Хищник высшего порядка. Этот термин она узнала от Такера. Когда-то давно он объяснял ей структуру пищевой цепочки. Рано или поздно коронер по характеру ран, нанесенных Такеру, точно определит виновника его смерти. Может, это был тигр, а может, гризли. Сплошь клыки, когти и инстинкт.

Животное Дарлин не винила. По крайней мере, зверь не съел Такера. И Кору потом не тронул. Она подозревала, что хищник не был голоден и не охотился. Просто был растерян и напуган, находился в состоянии сильнейшего стресса, вне своей стихии, в совершенно новой для него среде, в окружении незнакомых запахов и звуков. Такера он воспринял как угрозу – небезосновательно, – и, подчиняясь природному инстинкту, устранил его – беспощадно, эффективно, не испытывая ни угрызений совести, ни сожаления.

46

В следующие несколько дней Дарлин почти не спала. Рой нашел недорогую гостиницу в нескольких кварталах от больницы и снял в ней два номера: один для Джейн, второй – для них с Дарлин. Он изучил местные рестораны. Настаивал, чтобы Дарлин устраивала себе передышки – ходила на прогулки, на пляж. Напоминал ей, что теперь Кора в надежных руках и надо немного насладиться пребыванием в Калифорнии, раз уж они здесь оказались. Оттого что Дарлин будет безвылазно торчать в больнице, Кора быстрее не поправится, говорил он.

Но Дарлин оставалась у постели сестренки. Каждый вечер она выпроваживала Роя и Джейн в гостиницу, а сама ночевала, сидя в кресле. В больнице всегда царила суета. Медсестры приходили в палату Коры в любое время суток, мерили ей температуру, слушали легкие, делали какие-то непонятные пометки в медицинской карте. В палате было мало дневного света – единственное окно выходило на стену соседнего корпуса больницы, и солнце в него не заглядывало. На ночь яркость флуоресцентных ламп в коридоре приглушали, но больница работала так же интенсивно. В коридоре постоянно слышались какие-то механические звуки. Медсестры, проверяя капельницы Коры, цокали языками. Неделю спустя иголку пришлось переставить на другую руку. Каустическая сода в составе лекарств постепенно разъедала вену, оставляя на сгибе локтя большой зеленый синяк.

И все это время сквозь шум телевизора, жужжание верхнего света, топот шагов, доносившихся из коридора, постоянно слышалось дыхание Коры. Влажное и хриплое, оно ритмично заполняло палату, словно морской прибой. Дарлин казалось, что она качается на волнах. Она наблюдала, как Кора вздрагивает во сне, часто проводит рукой по лицу, убирая со лба спутанные кудряшки. Время от времени она бормотала: «Где Такер?» Но тут же снова засыпала, не дождавшись ответа.

Постепенно Дарлин стала ориентироваться в больнице, узнала, какая лестница ведет на крышу, куда медсестры ходят курить. Побывала она и в крохотном кабинете, где похожая на ведьму женщина с суровыми бровями, что никак не вязалось с ее добрым сердцем, объяснила Дарлин особенности и тонкости медицинской страховки «Медикэйд».

Не раз и не два Дарлин думала о том, что такой могла бы быть и ее жизнь. Давным-давно, на другом этапе своего существования, она тоже собиралась стать медсестрой. Представляла, что уедет в другой город, далеко от Мерси. Будет работать в такой больнице, как эта, – светлой, стерильной, с современным медицинским оборудованием. Представляла, что ухаживает за людьми, которые попали в беду и нуждаются в ее помощи, – такими, как Кора.

Но сейчас она не жалела о том, что ее мечта не сбылась. Теперь, когда Такера не стало, а сестренка была с ней, рядом, Дарлин почти обрела покой.

Обычно по утрам, вскоре после восхода солнца, появлялся Рой, приносил кофе и завтрак. Иногда он приводил с собой Джейн. Та вовсю наслаждалась очарованием Калифорнии, с удовольствием проводила время в гостиничном номере и в открытом бассейне отеля с видом на океан.

На десятый день Рой, войдя в палату, молча протянул Дарлин газету. Кора спала в затемненной части комнаты. Рой сел на стул и вытащил телефон. Дарлин ощутила мускусный аромат его тела, к которому уже не примешивался запах табака.

Она раскрыла газету у себя на коленях. Разумеется, все статьи были о происшествии в зоопарке. На первой полосе – фотография грифа на крыше автобуса, ехавшего в центр города. Хищная птица восседала прямо над лобовым стеклом, словно украшение; ее лысая голова сияла на солнце. На другом снимке стая волков среди бела дня крадучись шла через теннисный корт; их нахохлившиеся силуэты расплывались на фоне теннисной сетки.

Читая репортажи, Дарлин занималась подсчетами. Всего на воле оказались сто одиннадцать животных. Были открыты сорок две клетки. Троих охранников уволили. На ликвидацию причиненного ущерба, отлов животных и восстановление чувства безопасности у населения потребуются сотни тысяч долларов. Нападение на зоопарк «Пасифик» войдет в историю как наиболее разрушительный экотеррористический акт на американской земле.

И на данный момент погиб только один человек.

Имя Такера пока еще не упоминали. И это благодаря стараниям Роя. Он взял на себя роль посредника между их семьей и полицией, а заодно и журналистами. Часами сидел на телефоне и, размахивая руками, кого-то в чем-то убеждал, что-то доказывал. Дарлин смутно догадывалась, что Рой встречался со многими людьми в городе, давал разъяснения в ее интересах, защищал ее. Раз в несколько дней полицейское управление публиковало официальное заявление, выдавая по крупицам дополнительную информацию о происшествии. Раз за разом журналисты получали новые сведения, но при этом личность злоумышленника не раскрывалась. Пока.

Конечно, было бы идеально, если бы Рою удалось договориться, чтобы о причастности их семьи к происшествию не упоминалось до тех пор, пока Кора не поправится и не покинет Калифорнию. Дарлин хотела, чтобы буря разразилась после того, как они с сестрами будут далеко за пределами штата. Пока Такер фигурировал в сообщениях как «подозреваемый», «преступник», иногда – «одинокий волк». (Как объяснил Рой, «одинокий волк» – это общеупотребительный эвфемизм для обозначения преступника белой расы. В противном случае в полицейских сводках его называли бы террористом.) На взгляд Дарлин, в данной ситуации это было как минимум странное определение, поскольку из зоопарка выпустили и настоящих волков.

Она перелистнула страницу, водя пальцем по заголовкам статей на другой полосе. За последнюю неделю погибли несколько животных: некоторые попали под машины, других затоптали бежавшие в панике толпы людей. Кого-то застрелили местные жители. Была еще заметка про олененка, который не успел перейти шоссе вместе с родителями; им пришлось бросить его изувеченное тело на разделительной полосе. Была фотография малайского медведя, застреленного в упор возле ресторана случайным прохожим, у которого оказался с собой револьвер. Гора меха на тротуаре. Зверь скончался до того, как повалился на землю.

Самый ужасный случай: пожарная машина задавила жирафа. В результате столкновения животное погибло, машина была разбита. Снимок был одновременно эффектный и жуткий: машина похожа на детскую игрушку, случайно раздавленную чьей-то ногой; мертвый жираф распластался на перекрестке. Дарлин никогда не видела жирафа, распростертого на земле во весь свой гигантский рост – девятнадцать футов, в данном случае – вдоль рядов машин и бордюра тротуара. Черно-белая печать ничуть не скрашивала всей чудовищности запечатленной картины: окровавленное израненное тело, грудная клетка вдавлена, одна нога выгнута под неестественным углом.

Из газеты Дарлин с удивлением узнала, что многих животных уже вернули в вольеры. Одну слониху поймали буквально через несколько часов после происшествия. Пока она пила из фонтана, к ней подошел дрессировщик. Он погладил ее по лбу, дал ей угощение и тихо-мирно повел животное в вольер под восторженные аплодисменты толпы зевак. Четырех зебр заблокировали в узком переулке и загнали в фургон. Уцелевшие жирафы сами вернулись в зоопарк. Они были измучены и дрожали, оплакивая гибель сородича.

Дарлин перевернула страницу и продолжала читать, озадаченно поджав губы. У входа в бутик объявился бородавочник. Он в ярости бросался на выходящих из магазина покупателей, пытался выбить у них из рук пакеты с покупками. Его быстро усыпили транквилизатором. В садовом сарае обнаружили гиену. Горные козлы оказались проворными и хитрыми: они забрались на крышу грузовика почтовой службы, потом на автомобиль «хонда». Через некоторое время их все же убедили спуститься вниз, поманив едой. Козлы всегда были голодны.

На пляже заметили гориллу: грязная, с сильно травмированной ногой, она перебирала разбросанный на песке мусор. В одном из переулков увидели сервала, гонявшегося за голубями. Один бесстрашный велосипедист сам поймал его, завернул в кожаную куртку и отвез в вольер; правда, сервалу удалось его поцарапать и даже укусить.

Беличьи обезьяны (саймири) вообще не покидали зоопарк. Они пробрались на цокольный этаж павильона, в котором находился их вольер, и с пользой проводили время: взломали торговый автомат, научились пользоваться питьевым фонтанчиком и вообще великолепно там освоились, устроив для себя новое жилище.

Понимал ли Такер, думала Дарлин, к каким последствиям приведут его действия? Допускал ли, что в итоге сам может оказаться на столе в морге? Сознавал ли, сколько животных пострадают и погибнут из-за него? Мог ли представить, что оставит Кору в мусорном баке, где ее обнаружат чужие люди?

Трясущимися руками Дарлин закрыла газету и отпихнула в сторону. Она больше не могла читать про эту дикость. Происходящее было настолько нереальным, что она начинала сомневаться в собственном психическом здоровье.

Она сняла очки и потерла виски. Поведение Такера не поддавалось разумению. Его прежние преступления были понятны: устроил взрыв на косметической фабрике, чтобы прекратить опыты над животными; поджег егерский домик, чтобы помешать охоте на гремучих змей. В каждом из этих случаев четко прослеживалась цель, которой Такер надеялся достичь. Привлечь внимание общественности. Добиться изменения политики. Прекратить жестокое обращение с животными. Наказать виновных.

Но нападение на зоопарк «Пасифик» противоречило всякой логике. Конечная цель Такера оставалась неясной. Животным в неволе ничто не угрожало; их содержали в тепле, кормили, ухаживали за ними, оказывали им медицинскую помощь. Выпустив зверей из клеток, Такер подверг их большой опасности. Какая-то бессмысленная акция протеста. Дарлин, знавшая брата лучше, чем кто-либо, не могла взять в толк, какой урок он намеревался преподать миру.

И тут ей в голову пришла новая мысль. Слоны на улицах города, гориллы на пляже, покалеченные львы, напуганные жители – все это родилось в воображении Такера. Возможно, он просто стремился продемонстрировать миру свои фантазии и желания. Это и было его единственной целью. Лучше бы не животных из зоопарка выпускал, а вывернул наизнанку свои мозги. Тогда, глядишь, освободился бы от выдумок своего больного воображения.

47

За две недели, проведенные в больнице, Кора немного набралась сил и могла уже самостоятельно садиться, есть и пить. Санитары приносили ей подносы с едой, на которых каждый продукт был отдельно упакован: миниатюрные картонные коробочки с пудингом; стаканчики с соком, сверху запечатанные фольгой. Раз в день медсестры вводили ей какое-то лекарство, препятствующее образованию тромбов, – длительный постельный режим таил в себе такую опасность. Судя по выражению лица Коры, укол был болезненный, но она не жаловалась. Дарлин поражал стоицизм сестренки.

Но самым лучшим лекарством для Коры была Джейн. Сестры днем вместе спали, смотрели телевизор. К Коре все относились с особой деликатностью: в палате разговаривали тихо, старались к ней не прикасаться, ни о чем ее не спрашивали, воздерживались от замечаний по поводу ее внешности, как у бесплотного духа. Дарлин этого не сознавала, пока Джейн не принялась тарахтеть о футболе и школе, будто ничего не случилось. Прежняя динамика их отношений была восстановлена: родные сестры, которые в силу обстоятельств много лет делили одну кровать, были дружны, но периодически не стеснялись пощекотать друг другу нервы. Джейн даже в голову не приходило миндальничать с сестренкой. Она подшучивала над новой стрижкой Коры. Клялась, что в их комнате ничего не изменилось. Она даже не убиралась, заверила Джейн Кору.

Дарлин не пыталась вмешиваться в их разговоры. Лишь подслушивала, делая вид, будто занята своим телефоном. Прямолинейность, присущая Джейн, сейчас для всех была благословением. Она бесстрашно затрагивала темы, которые Дарлин ни за что на свете не осмелилась бы поднять. Интересовалась у Коры, что та чувствовала, когда думала, что умирает, пронеслась ли перед глазами вся ее жизнь. Заявляла, что Кора похожа на мальчишку – ну или на девчонку-сорванца. Во всяком случае, видок у нее ну очень необычный. Джейн даже спросила, правда ли, что Такер был совсем чокнутым, как все утверждают.

Кора в ответ либо крякала, либо произносила что-то односложное. Она и прежде не отличалась словоохотливостью, а теперь и вовсе стала молчалива. Дарлин не спускала с нее глаз, но наблюдала украдкой. У Коры появилась привычка пристально смотреть на то, что, по сути, не представляло интереса – световой узор на стене, струя воды из крана в ванной, – словно она видела то, что другим видеть было не дано. Ела и пила она машинально. Медсестры велели, чтобы она заново училась ходить, и Кора пробовала, неуклюже балансируя на слабых ногах, как новорожденный жеребенок. Если она смотрела телевизор, зачастую ее внимание рассеивалось, взгляд перекочевывал к окну. На голове у Коры творилось бог весть что: обчекрыженные волосы кудрявились, как деревянная стружка. Но она не проявляла недовольства своей внешностью. Смотрела на себя в зеркало с пугающим равнодушием.

Кора не плакала. Пережитый стресс выражался иначе. Она до крови грызла ногти. Вздрагивала при самых обычных звуках: в какой-нибудь телепередаче заворчала собака или раздался выхлоп автомобиля, похожий на выстрел. Иногда она умолкала на середине фразы, и лишь через пару минут Дарлин понимала, что разговор окончен, что сестра не доскажет свою мысль. Физическое здоровье Коры постепенно восстанавливалось, но Дарлин не отпускало беспокойство. Она затруднялась определить, что конкретно изменилось в сестре.

Когда-то давно Дарлин читала мысли Коры по выражению ее лица и жестам. Теперь же та прятала свои эмоции за непроницаемой маской самообладания. Такая осторожность, выверенность каждого движения свойственны взрослым, но никак не тщедушному ребенку. Дарлин не знала, как помочь сестренке. Она боялась прикоснуться к Коре, не смела даже причесать ее или хотя бы взять за руку.

И все это время Дарлин продолжала следить за развитием событий, связанных с освобождением зверей из зоопарка. Кору она старалась ограждать от этих историй. Репортажи по телевизору смотрела без звука, когда сестра спала, или просто читала статьи по теме в своем телефоне. С Роем они любые новости обсуждали шепотом, пока Кора была чем-то занята. Происшествие с зоопарком – греческая трагедия с ее братом и сестрой в главных ролях – вызвала бы у Дарлин живой интерес в любом случае, даже если б к этому не была причастна ее семья.

Она знала: многие из сбежавших животных погибли. В частности, недавно под колеса машин угодили гиббон и хамелеон. Но, скорее всего, не повезло не только этим двоим. Просто о других жертвах не было сведений: их раздавили на дороге и сбросили в кювет. Среди людей убитых не было – не считая, конечно, Такера, – хотя несколько человек пострадали от животных, и некоторые довольно серьезно. Одна женщина попыталась с руки покормить капуцина, и тот ее покусал, причем так свирепо, что ей пришлось ампутировать три пальца. Одного мальчика до смерти напугал на улице леопард, довел его до истерики. Пожилой мужчина не сумел разминуться в переулке с бурым медведем и в результате получил перелом руки. Дарлин складировала в памяти все эти инциденты, и они тяжким бременем оседали в ней, будто она ходила с набитыми камнями карманами.

Многие животные все еще оставались на воле. Некоторые наверняка адаптируются в большом городе, растворятся в его суете. Фенек, возможно, выкопает себе нору на кладбище. Красный ара, быть может, займет место вожака в стае ворон. Часть приматов из зоопарка по-прежнему находилась в бегах, что, в общем-то, было неудивительно. Обезьяны – умные животные, умеют приспособиться в любой среде. Гориллы и шимпанзе, по примеру бездомных и енотов, будут искать пропитание в мусорных баках и спать в глухих переулках. Научатся быть осторожными и молчаливыми. Будут выходить из своих укрытий только по ночам, смотреть по сторонам, перебираясь через дорогу, и прятаться, едва завидев свет автомобильных фар.

Ну и хищники высшего порядка пока еще гуляли на свободе. Львы, анаконда, полярные волки. Эти животные, Дарлин знала, не останутся в Калифорнии – отправятся за ее пределы. Орлы найдут новые места для гнезд, ориентируясь по магнитным тропам земли. Койоты проселочными дорогами последуют на восток, прячась в гаражах и садах, пока не доберутся до незаселенных холмов. Для рыжих рысей горы – дом родной, а уж прятаться они умеют. Будут спать на деревьях прямо над головами пешеходов и, следуя своим природным инстинктам, искать ту жизнь, для которой они созданы. Тигры растворятся в секвойных лесах на севере штата, сливаясь с гигантскими стволами, – мерцающие тени, греза.

Утром рой официально опросил Кору. Он находился рядом с ней с самого начала, маячил на заднем плане, и Кора, по-видимому, воспринимала его как неотъемлемый элемент больничной суеты, как одного из многих незнакомых людей, призванных заботиться о ней. Джейн осталась в гостинице, смотрела телевизор в своем номере. Дарлин принесла Коре завтрак на подносе, взбила ее подушки и подвела к постели Роя. Объяснила, что он не только друг семьи – не только ее бойфренд, – но еще и офицер полиции. Дарлин жалела, что не может подобрать более теплых слов, которые в полной мере передали бы, что значит для нее Рой и лето, проведенное вместе с ним.

Он сел возле кровати.

– А какой вы полицейский? – спросила Кора, окинув его взглядом. В горле ее клокотала мокрота, и через каждые пару слов она останавливалась, чтобы сделать вдох.

– Обычный, – ответил Рой.

– А оружие у вас есть?

– На службе ношу. Здесь с собой нет. Я не взял его в самолет.

Возникло молчание. Рой неосознанно потрогал свой карман.

Сигарет там, конечно, не было – только никотиновая жвачка.

– Вы меня искали? – робко спросила Кора. – Когда я исчезла?

– Да, – ответил Рой. – Мы все пытались тебя найти. Очень за тебя волновались. И теперь безумно рады, что ты снова с нами.

Кора пробормотала что-то неразборчивое. С присвистом вдохнула и согнулась, закашлявшись в сгиб локтя. А когда снова откинулась на подушки, вид у нее был изможденный.

– Что ты сказала? – ласково уточнил Рой.

– Меня долго не было, – тихо произнесла Кора. – Я уезжала далеко-далеко.

В окно ворвался ветер, потревожив белые жалюзи. Кора вытянула руки с зажатыми кулачками. Сестренка, поняла Дарлин, предлагает Рою надеть на нее наручники.

– Нет-нет, что ты, – поспешил успокоить он девочку. – Ни в коем случае. Я не собираюсь тебя арестовывать.

Кора снова опустила руки на колени; в лице ее отразилось замешательство.

– Я хочу помочь тебе, – заверил ее Рой.

– Помочь? – повторила она, словно пробуя слово на языке.

– На твою долю выпали ужасные испытания, – сказал Рой. – Но ты ни в чем не виновата.

Дарлин пристально наблюдала за сестренкой. На ее глазах Кора как будто сбросила с себя несколько лет, превратилась в малышку. Вытянув губы трубочкой, она морщила лоб, словно осмысливала слова Роя, пыталась понять. В больничных подушках Кора терялась, казалась совсем маленькой, слабой и уставшей.

– Я тогда была не я, – наконец проронила она.

Рой наклонился к ней, локтями упираясь в колени.

– Что ты имеешь в виду?

– Это была не я, – медленно произнесла Кора, по ходу обдумывая свои слова. – Я больше так не хочу. Не хочу делать ничего такого.

Из груди Дарлин рвался всхлип. Она повернулась и кинулась в коридор, ладонями зажимая рот, чтобы заглушить рыдания.

В тот вечер Джейн всем действовала на нервы. Она бесцельно кружила по палате, сшибая вещи со столов, и ныла, что ей скучно. Наконец Рой вызвался сводить ее в ресторан на побережье. Дарлин стояла у окна, слушая, как удаляются их шаги. Кора, в лиловых спортивных штанах и футболке радужной раскраски, которые Дарлин привезла из дома, потягивала через трубочку сок. Со своего места Дарлин видела кусочек неба, расчерченного длинными прозрачными лентами облаков, из которых как будто выщелочили солнечное сияние. Словно кто-то выкрутил мокрую ткань, выжав из нее все до единой капли света.

– Иди сюда, – позвала ее Кора, похлопав по постели.

Дарлин подошла и села на краешек кровати.

– Ближе, – попросила Кора.

Спустя минуту Дарлин уже лежала рядом с сестренкой, спиной прижимаясь к боковому барьеру. От тонких подушек толку было мало, и Дарлин пришлось одну сложить пополам, чтобы голова была хоть чуть-чуть приподнята. Кора накрыла их обеих одеялом. Жалюзи трепетали и побрякивали от задувавшего в окно ветра.

– Привет, – произнесла Дарлин.

– Привет. – Кора повернулась к ней лицом, носом едва не соприкасаясь с ее носом. Дарлин видела россыпи веснушек на щеках сестренки. Брови у нее были тонкие и пушистые, в форме перышек; губы потрескались. От лекарств дыхание имело кисловатый запах.

– Такер умер, да? – шепотом спросила Кора.

Этого вопроса Дарлин не ожидала. Во всяком случае, не ждала так скоро. Она начала отвечать, но горло сдавило.

– Да, – наконец ласково промолвила она, справившись с волнением.

Кора затаила дыхание, замерла в напряжении. Крепко зажмурилась, словно пыталась вытеснить из себя все ощущения.

– Мне очень жаль, – добавила Дарлин. – Очень, очень жаль.

Она принялась нерешительно поглаживать сестренку по голове. Кора не шевелилась. Дарлин пыталась придумать, что бы еще сказать. Что-нибудь приятное. Ложь во спасение. Такера постигла ужасная смерть, но Коре знать это необязательно.

– Он умер мгновенно, – в конце концов произнесла она. – Так сказал коронер. Такер не почувствовал боли. Возможно, даже не понял, что происходит.

Разумеется, ничего такого коронер не говорил. На самом деле Такер умирал долго и мучительно. Кора вскинула брови. В ее лице что-то промелькнуло – некое взрослое чувство: может быть, скорбь или скепсис.

– Он знал, – проронила она. – Он все знал.

Дарлин ждала продолжения – вопросов или слез, – но Кора больше не заговаривала. Свет в палате не горел, дверь была плотно закрыта, телевизор не работал, в воздухе клубились тени. За окном вечерело, в комнате постепенно темнело. Дарлин продолжала гладить сестренку по голове. Раньше Коре это нравилось, а сейчас она как будто просто терпела эту ласку или вовсе ее не замечала.

– Зачем ты это сделала? – спросила Дарлин с предельной нежностью в голосе. – Почему сбежала с Такером?

Кора заморгала, глядя на нее стеклянными глазами.

– Я любила его, – ответила она.

– Больше, чем меня?

Дарлин тотчас же пожалела о своих словах. Она резко втянула в себя воздух, сетуя, что выдала свой тайный страх.

– Нет, – ответила Кора. – Теперь уже нет.

Палату окутывал густой мрак. Лишь на противоположной стене тянулась тоненькая полоска молочного света, проникающего сквозь щель между дверью и косяком. Кора тихо гугукала с закрытыми губами: обычно она так делала, когда о чем-то думала.

– Я так скучала по тебе, что чуть не умерла, – сказала Кора.

У Дарлин защипало в глазах, и по щекам на подушку покатились слезы. Она не стала их вытирать.

– Как ты жила все то время? – спросила Дарлин. – Что видела?

– Много чего, – ответила Кора. – Гремучих змей. Мертвого медведя. Лошадей.

– Мертвого медведя?

– Да. Жуть.

Кора придвинулась вплотную к Дарлин, прижалась к ее груди. Неожиданная, удивительная близость. Тепло и аромат. Маленькими пальчиками она вцепилась в рубашку Дарлин.

– Такер состриг мои волосы, – сообщила Кора. – И руку мне порезал.

– Знаю. Но теперь ты в безопасности.

Они дышали в унисон. И даже сердца их, казалось, бились в едином ритме.

– С тобой я в безопасности, – сказала Кора.

Спустя несколько часов Дарлин разбудил шум, донесшийся из коридора. Темнота, душистое дыхание на ее щеке, что-то горячее у живота. Она все еще находилась в постели рядом с Корой, спиной прижимаясь к боковому металлическому ограждению. Обнимала спящую сестренку. Та дышала легче, чем раньше. Похоже, жар спал.

Дарлин вдруг подумала, что Такеру никогда уже не доведется насладиться таким вот мгновением. Он многого никогда не познает: первой любви, супружества, отцовства. Но для Дарлин были важны не столько знаковые вехи, сколько повседневный пульс человеческого бытия, тысячи моментов, из которых соткана жизнь. Пусть Такер никогда не купит дом, пусть ему никогда не исполнится тридцать – с этим она еще может смириться. Хуже то, что он навсегда лишен маленьких удовольствий: никогда не послушает любимую песню по радио, никогда не поест мороженого в жаркий летний день, никогда не увидит, как сестренка безмятежно спит у него на руках.

Чудо – не знаковые вехи, а мелочи. Дарлин знала это лучше других. На протяжении долгого времени она жила в состоянии чрезвычайности. Она устала от драматизма и переломных событий. Лучше уж мелкий шрифт между заголовками, пустое пространство между колонками. Больше всего на свете она мечтала об однообразном заурядном существовании – о самой обычной жизни.

Вскрик. Кора забрыкалась под одеялом, потом села в постели, тяжело дыша, и ошалелым взглядом обвела палату, словно видела ее впервые.

– Я здесь, рядом, – успокоила ее Дарлин. – Тебе ничто не угрожает.

Сестренка что-то пробормотала, но смысла ее слов Дарлин не уловила. Кора говорила что-то про белых медведей.

– Это всего лишь сон, – сказала Дарлин. – Ты в безопасности, Кора. Помнишь?

– Я не…

Умолкнув на полуслове, она раскрыла рот и сидела так какое-то время, таращась в пустоту, пока Дарлин не коснулась ее щеки.

– Это я, – с изумлением произнесла Кора. – Меня так зовут.

И улыбнулась. Впервые с тех пор, как ее привезли в больницу.

За окном всходило солнце. Лазурный свет озарял каждую планку жалюзи. Где-то вдалеке заливисто щебетала птица. Кора запустила руки в свои волосы и принялась в возбуждении ерошить их. Потом снова легла и посмотрела на Дарлин.

– Расскажи мне историю, – попросила она.

– Хм?

– Ну пожалуйста. Я хочу послушать историю.

– Я не помню ни одной из тех сказок, что мы раньше читали, – призналась Дарлин.

– Нет, не надо ничего сочинять. Расскажи историю про нас.

Кора не сводила с сестры серьезного умоляющего взгляда. Видимо, для нее это было очень важно. Дарлин прикусила губу, пытаясь придумать, с чего начать.

– Давным-давно… – подсказала Кора.

– Ладно. Давным-давно жила одна семья.

Кора закрыла глаза и поежилась. Дарлин поняла, что она исполняет некий непонятный ей ритуал, который, возможно, придумал Такер. Было ясно, что Кора находится в плену какого-то сильного чувства. Быть может, радовалась ритуалу или скорбела по брату. А может, радовалась и скорбела одновременно.

– Семья из четырех сирот, – продолжала Дарлин. – Они были настоящими оклахомцами. Стойкими и дерзкими. Родителей они лишились, когда еще были детьми, но это их не сломало, они не сдались.

Дарлин умолкла, не зная, как продолжить.

– Самой старшей из них была Дарлин, – подсказала Кора.

– Да. Дарлин взяла на себя заботу об остальных. Среднюю сестру звали Джейн. Она играла в футбол. Самой младшей была Кора. Они жили вместе в трейлере в небольшом городке.

В окно влетел ветерок, свежий и душистый, как яблоко. Кора с мечтательностью во взоре ждала, что будет дальше.

– А еще был Такер, – продолжала Дарлин, тщательно подбирая слова. – Он сбежал из дома и совершил несколько плохих поступков. Потом вернулся и увел с собой Кору. – Она вздохнула. – Для всех это было очень тяжелое время. Но они его пережили. Справились. Кора возвратилась домой целой и невредимой. Дарлин была счастлива.

Из коридора донесся шум – клацанье, приглушенные голоса, скрип резиновых подошв. Больница просыпалась.

– И потом они жили долго и счастливо? – спросила Кора.

– Не знаю, – ответила Дарлин. – История еще не окончена.

Сестренка кивнула с серьезным видом. Окно теперь сияло ярче, каждая планка жалюзи сверкала, будто подсвеченная неоном.

– И все это, как тебе известно, чистая правда, – завершила ее рассказ Кора. – Так на самом деле и было.

48

В день отъезда из Калифорнии Дарлин пошла одна на пляж. Она еще ни разу не видела океан, и не исключено, что другой такой возможности ей больше не представится. Рой отправился в отель, чтобы собрать вещи и выписаться. Вылетали они вечерним рейсом. Джейн с Корой лежали вместе на больничной койке и беззлобно переругивались. Кора стала почти такой, как прежде, – хныкала, что теперь ее очередь щелкать пультом, или выхватывала у Джейн телефон, чтобы смотреть видео или играть в игры. Дарлин чмокнула сестренку в висок и покинула палату.

Через час она уже стояла по щиколотку в воде океана. На этом участке калифорнийского побережья вздымались скалы тридцатисорока футов высотой, под которыми ютились маленькие пляжи. У ног Дарлин плескался прибой. Вдалеке на шелковистой сини виднелись парусники – яркие треугольники, которые казались слишком хрупкими, чтобы противостоять пенящимся бурунам. На отмелях в холодной воде клубились водоросли, от которых поднимался резкий неприятный запах. Пляж, куда она пришла, и пляжем-то не назовешь – так, узкая полоска песка, которую до половины заливали волны. Дарлин нагнулась и руками зачерпнула в воде водоросли, наблюдая, как они искрятся, выскальзывая из ее ладоней.

Не считая судов вдалеке, здесь ничто не напоминало о присутствии человека. Скала полностью загораживала город. Некоторое время назад Дарлин обогнала людей, которые, очевидно, тоже шли на пляж, но те остались далеко позади. В намокших джинсах она карабкалась по скользким от водорослей валунам и наконец добралась сюда. Этот укромный уголок представлял собой крохотный мыс, выдающийся в море. Усеянный искривленными сучковатыми растениями, закаленный ветрами, он прятался за янтарной каменной стеной. Дарлин казалось, что она стоит на краю земли.

Она глубже вошла в море, думая о Рое, о сестрах. Вспомнила, как держала на руках Кору. Как они заснули в унисон. Как, проснувшись, обнаружили, что все еще лежат в обнимку. Дарлин почувствовала, как все ее существо распирает от волнения, природу которого она не могла распознать. Она ощущала воздушную легкость, будто светилась изнутри. Возможно, в ней зародилась надежда.

Она не верила в счастливый конец. Теперь уже не верила. Слишком много трагических событий пришлось ей пережить: потеря родителей, торнадо, отчаяние минувшего лета. У жизни есть один конец – смерть. Сама же жизнь соткана из мгновений настоящего: вдох-выдох, действие-реакция, слово в ответ на слово. Жизнь – это незавершенный рассказ.

Вдруг Дарлин услышала шарканье, доносившееся из-за скалы. Будто кто-то пробирался в ее уединенное убежище. Оробев, с сумкой и туфлями в руках, она прошла чуть дальше по песчаному берегу к валуну в холодной тени плато и стала ждать.

На фоне океана появился силуэт. С минуту Дарлин не могла понять, что предстало ее взору: ветка дерева, трепыхание перьев, причудливое сочетание форм, никак не складывающихся в человеческую фигуру. Это существо передвигалось на двух ногах, но тело имело странные очертания: оно было невероятно длинное, округлое и раздутое в области пояса, как луковица.

Девяти футов ростом. Черно-белый убор. Страус.

От страха и восторга Дарлин судорожно сцепила руки. Этих птиц она видела только в документальных фильмах о природе. Тело страуса напоминало чернильную подушку, отороченную кружевом. Шея – гибкая серая колонна. Ядрено-розовые ноги, напротив, казались непристойно голыми.

Дарлин замерла. Она надеялась, что не выделяется на фоне скалы. Может быть, страус ее и не заметит, если она не будет шевелиться. Он сделал шаг по берегу, и набежавшая волна омыла его лапы. Страус остановился, наклоняя голову в одну сторону, в другую, – видимо, пытался понять, куда он попал. Казалось, клюв его сложен в складку вечного недовольства. Глаза – слишком большие для столь крохотной головы. Волна откатила, обнажив мокрый песок, который страус стал пристально рассматривать. Он сделал еще один осторожный шаг, оставляя на песке следы, похожие на отпечатки лап доисторического животного. Дарлин хотелось смеяться, а может, плакать, но она оцепенела в изумлении. Страус двигался с выверенной точностью, как балерина. Он погрузил лапы в набегающую волну. Стоя на одной ноге, второй царапал легкую рябь на поверхности моря. Потом согнул длинную мускулистую шею, завертел головой, завороженный игрой света на воде. Возможно, он никогда прежде не видел волн. Как и Дарлин, впервые посетил неведомое царство.

Она никогда не верила в загробную жизнь. Но, если таковая была и ее брат нашел туда дорогу, тогда, возможно, страус был своего рода знамением. Но в знамения Дарлин тоже не верила. Она встряхнулась. Незачем искать сверхъестественное там, где его нет. Страус на пляже – это результат действий Такера. И Дарлин оказалась в Калифорнии тоже по его воле. Встреча со страусом – подарок от брата, вероятно, последний. А его подарки всегда были сопряжены с опасностью.

И вдруг страус побежал. Помчался по отмелям, поднимая брызги. Хлынувшая на берег волна ударила его по коленям, и он расправил рыхлые курчавые короткие крылья, чтобы удержать равновесие. На солнце сверкали концы его вощеных перьев. На бегу страус, раздув горло, издал необычный крик – заревел, как сирена. Как будто засмеялся.

А потом страус закружил на месте. Вращался вокруг своей оси, ногами вздымая цунами брызг. Кружил и кружил. Дарлин даже не думала, что птица способна так двигаться. С каждым витком страус создавал у своих ног водоворот, нарушая ритмичный ход волн. Он снова заревел, на этот раз на октаву выше. Казалось, шея у него вообще без костей, голова подозрительно дергалась при каждом обороте, вот-вот оторвется. Страус кружил, подобно ребенку на детской площадке, которого переполняет энергия возбуждения. Чувствовалось, что это доставляет ему радость. Он спотыкался, оступался, как пьяный, но не останавливался.

Дарлин неосознанно встала с камня, подобно зрителям в театре, готовым разразиться аплодисментами. Страус продолжал кружить – неуклюже и в то же время грациозно. Топал, шлепал по воде, вспенивая вдоль берега дорожку. Вращаясь, одно крыло он прижимал к себе, а вторым рулил, расправив его во весь размах, – колышущееся черное полотно с белыми перьями по краю, твердыми и яркими, будто сосульки.

Страус не играл на публику. Своим безудержным вращением он не преследовал никакой цели – не готовился ни к бою, ни к бегству. Его танец не был продиктован какой-то биологической потребностью. Дарлин интуитивно поняла, что здесь задействован некий первобытный механизм. Дикая птица, живое существо, не владеющее никаким языком, не способное смеяться и размышлять, страус балансировал на стыке суши, моря и неба. Не в своей среде, не в своей стихии. Его жизнь прошла в неволе, инстинкты выработались на суровых равнинах Африки, вдали от морей и океанов. И теперь он впервые оказался сам по себе, за многие мили от всего, что ему было знакомо, в окружении непостижимого богатства необычности и красоты. На это могла быть только одна реакция – танец.

Все так же выписывая круги, страус продвигался вдоль берега и в конце концов зашел за скалу. Дарлин его уже не видела, но слышала хаотичные подскакивающие шаги. Они постепенно удалялись, море наладило свой ритм. Где-то кричала чайка. Дарлин больше не различала в шуме прибоя шлепанье ног страуса.

Босиком по песку она торопливо зашагала с мыса. Едва вышла из тени скалы, солнце обожгло лицо, будто пощечина. Ее взору открылся остальной мир. Широкий пляж, усеянный отдыхающими и зонтиками радужной окраски.

Она прикрыла ладонью глаза. Страус уже удалился на невероятное расстояние. Он вышел из воды на берег и теперь мчался к горизонту с такой же скоростью, что и машина, а то и быстрее. Люди отскакивали в стороны при его приближении. Из-за грохота прибоя Дарлин не слышала их криков, но видела, как они хватали друг друга, показывая на бегущую птицу. Какой-то мужчина поднес руку к уху. Наверно, звонил в службу 911, догадалась она. И с гордостью за страуса подумала, что полиции его не догнать. От мужчины с телефоном он уже отбежал на двадцать ярдов. Судя по его стремительному бегу, останавливаться страус не собирался. Нырнув в тень, он исчезал из виду и снова появлялся, а потом пропал.

Внезапно зазвонили колокола. Хриплый металлический трезвон доносился издалека, но шум моря его не заглушал. У Дарлин промелькнула мысль, что, быть может, это связано со страусом. Но нет, церковные колокола отбивали определенный час. И ей пора было возвращаться.

Вздохнув, Дарлин вновь ощутила на себе бремя своих нынешних обстоятельств. Подумала о Коре, такой же растерянной и непорочной, как страус, круживший в море. Дарлин не представляла, какое будущее уготовано ее сестренке. Она понятия не имела, как той жилось под опекой Такера, что ей пришлось вынести, что осталось от той девочки, какой она помнила ее – от той девочки, которую она растила, – в этом похожем на мальчишку замкнутом ребенке, что сейчас еще находился в больнице. Дарлин пока не знала, как помочь сестре забыть все то плохое, что с ней случилось, и жить дальше, как помочь ей вернуться в мир людей. В чем-то Кора изменилась безвозвратно. На ее теле, в ее душе, в самом ее существе навсегда останутся шрамы, которые будут напоминать ей о себе каждую минуту – и во сне, и в часы бодрствования.

А потом наступит новый день.

Дарлин словно наяву услышала голос отца. А может, это Рой повторял папину фразу, чтобы утешить ее. А может, это говорила мама, много лет назад. Голос Такера она тоже слышала. И голос Джейн. Голоса всех людей, кого она любила. Кто-то из них пропал без вести, кто-то умер, а кто-то, как Кора, наконец, вернулся к ней.

А потом наступит новый день.

И принесет что-то новое. Как появление страуса на берегу океана.

Может быть, именно это пытался объяснить ей отец. По-своему, в простых выражениях, напоминал ей, что перемены неизбежны и неотвратимы. Что, бывает, мелкая рябь превращается в волны, провоцирует нечто неожиданное. Он говорил, что не стоит жить прошлым или изводить себя мыслями о будущем, ведь мгновения следуют одно за другим, порой прекрасные, порой ужасные, но все непредсказуемые и незнакомые, составные элементы необъятного удивительного мира – сложного организма под названием «жизнь».

Эпилог

Львы проголодались. Я слышу их хриплый негодующий рев, шагая сквозь высокую траву с сумкой сырого мяса через плечо. В вольере почти двадцать особей. Завидев меня – мою худощавую прямую фигуру в мерцающем озере прерии, – львы в знак приветствия тыкаются носами в ограждение, помечают проволоку своим запахом. За многие годы такого поведения зверей металлическая сетка в нижней части выгнулась наружу, приняв форму выпуклостей.

Все мои львы – спасенные животные. Большинство достигли преклонных лет. Их привезли сюда из цирков и зоопарков, где они стали не нужны. Несколько львов принадлежали частным владельцам, которым хотелось иметь экзотических питомцев; но, приобретая их, они сами не понимали, во что ввязываются. Теперь этим большим кошкам обеспечена благополучная жизнь. Они блаженствуют в траве, спят по двадцать часов в сутки. Если есть настроение, резвятся, как котята. По ночам, повинуясь инстинкту, рыскают по вольеру, хотя охотиться им не на кого, да и накормлены они всегда сытно. Порой будят меня своей боевой песней.

Я кидаю им мясо через отверстие в калитке. Чарли, косматый самец, трется у ограждения, ждет, что я его приласкаю. Ему почти двадцать лет, по львиным меркам – дряхлый старик. Он слеп на один глаз, грива у него клочковатая, как облетевший одуванчик. Просовываю пальцы сквозь металлическую сетку и чешу его за ушами. Он урчит громче, чем автомобильный двигатель.

Это – «Дикая природа».

Приют для животных «Дикая природа» – его официальное название – я основала двадцать пять лет назад. Тогда у меня были всего две лошади, три собаки и акр земли. Теперь под моим началом трудятся десять человек, а мои угодья занимают несколько сот акров. На моем попечении восемнадцать львов, тридцать шесть коров, два тигра, снежный барс, пять гепардов, семнадцать медведей, шесть свиней, двенадцать лошадей, пятьдесят две собаки, три осла, бессчетное количество одичавших кошек, которые приходят и уходят, когда им вздумается, а также козел по кличке Леденец. «Дикая природа» – рай для брошенных животных. Они прибыли ко мне с ферм, из зоопарков, зоомагазинов, питомников, загонов, с арен собачьих боев и после встречи с браконьерами. Все это бездомные животные, беглецы. Отторженцы, как я когда-то усвоила.

Все утро я обхожу свои владения, следуя обычным маршрутом. Краем глаза замечаю какое-то движение: это гепард гоняется за любимым мячом. Издалека доносится взволнованное ржание. Одна из лошадей чем-то обеспокоена. Но не сильно. Подобно чуткому родителю, по характеру издаваемых звуков я на слух определяю степень встревоженности животного и решаю, требуется ли мое вмешательство. Коровы не стоят на месте, разгуливают по склону холма – постоянно жуют, довольно мычат. Большинство особей в стаде связаны кровным родством. Будь их воля, коровы всю жизнь держались бы семейными группами. Когда телят забирают от матерей – обычная практика на фермах, – те долго не могут прийти в себя от горя. Я иду по коровьему загону, проверяя размер брикетов кормовой соли и уровень воды в питьевых желобах.

Ежедневно я осматриваю каждое из своих животных. Несу ответственность за их питание, физическое и эмоциональное здоровье, за их жизнь и смерть. Всех своих питомцев я знаю по именам, хотя сами животные их не знают. Имена – это понятия человеческие.

Заботиться о животных мне помогают мои сотрудники, которые также занимаются привлечением финансовых средств и продажей билетов. Да, они помогают мне с животными, но основная их работа заключается в том, чтобы выбивать субсидии и держать в узде туристов. А еще они ведут работу в соцсетях, поскольку и сети, и общественная среда – вне сферы моих интересов. Через них происходит взаимодействие приюта с прессой: я с журналистами не общаюсь – по очевидным причинам. «Дикая природа» существует на пожертвования и доходы от туризма. Люди едут издалека, чтобы посмотреть на моих животных. Весь парк на высоте двадцати футов над землей опутан сетью металлических дорожек, которые поддерживает на весу сложная система лесов. Я привыкла выполнять свою работу под аккомпанемент голосов, щелчки фотоаппаратов и звонкий топот шагов, раздающихся у меня над головой. Подвесные пути – моя идея. Животные редко смотрят вверх. В зоопарках постоянное присутствие людей на уровне глаз приводит животных в крайнее волнение, пробуждая в хищниках охотничий инстинкт, а у остальных вызывая реакцию «бей или беги». Звери в зоопарке постоянно перевозбуждены и встревожены оттого, что за ними наблюдают. Здесь же, в «Дикой природе», мои подопечные не обращают внимания на толпы посетителей, заполняющих парк каждый день после полудня. На подвесных тропах туристы находятся вне поля зрения животных.

Из людей только я одна живу в приюте. Из окна моей спальни виден почти весь парк. «Дикая природа» для меня такое же прибежище, как для моих львов и собак. Мы – существа без роду, без племени, везде чужие, не вписываемся в рамки классификации животных по степени дикости. Мы – ни то ни се; у нас нет своего места в этом мире. Мы – подлинные жертвы эры человечества.

Теперь я уже старше Такера. Об этом я думаю каждый божий день.

Несколько десятков лет миновало с того лета, когда я исчезла, но с тех пор прежней я уже никогда не была. Я с детства не ем мяса. Покупаю местные продукты, отходы пускаю на компост, одежду сушу на солнце. Мое тело отмечено зарубцевавшимися розовыми шрамами: на руке – от укуса льва, на бедре – от копыта лошади. Другие шрамы оставил Такер: на ладони до сих пор виден затянувшийся порез от его ножа. Я стригусь под мальчишку, но волосы мои уже тронуты сединой. За то лето, пока я находилась в бегах, я отвыкла восхищаться собственной внешностью. Я составила завещание и копию отправила Дарлин – назначила ее исполнительницей завещания и указала, что все мое имущество должно быть передано приюту «Дикая природа». Свои органы я завещала в донорский фонд. Велела, чтобы мое тело, не бальзамируя, предали земле, и на моей могиле посадили дерево. В целом я стараюсь идти по жизни, не производя разрушений, не оставляя углеродного следа, не отбрасывая тени, не создавая рябь, – стараюсь жить легко и естественно, как животные.

За это, конечно, надо благодарить Такера. Я стала его творением.

После полудня жара усиливается; угодья «Дикой природы», словно отполированные, сверкают на солнце. Львы дремлют, развалившись в траве. Один из тигров ныряет в пруд, привлекая толпу зрителей. Над моей головой люди бегут по подвесным тропам, спеша запечатлеть на фото купающегося полосатого зверя. А я делаю свою работу. В большой морозильной камере хранится «мороженое», которым я потчую своих хищников в такие знойные дни, как сегодня. Сейчас я гружу на тележку замороженные шары размером с баскетбольный мяч, слепленные из крови и потрохов, и везу их медведям и большим кошкам. Медведица-гризли в восторге. Встав на задние лапы, передними она хватает угощение и уходит с ним в тень. Львы борются между собой за право первыми отведать холодного лакомства. Снежный барс лижет «мороженое» с блаженным выражением на морде, пачкая в крови лапы и шерсть на горле.

Такер тоже был бы в восторге. Бывают моменты, когда я готова отдать что угодно, лишь бы еще раз поговорить с ним. Я рассказала бы ему про «Дикую природу». Про нашу семью, которую ему так и не довелось по-настоящему узнать. Про Джейн – она теперь футбольный тренер, живет в Оклохама-Сити. Про Дарлин и Роя. У них есть дети, все разного роста, разной комплекции, но все одинаково смуглые, с кожей медового оттенка, легкие и быстрые, как ветер. Я рассказала бы брату, что все еще учусь быть человеком. Что такое любовь, я узнала не от него, а вопреки ему. В отсутствие родителей были только два взрослых человека, на которых я могла равняться. Мама отдала свою жизнь ради того, чтобы жила я, – самое ужасное и восхитительное выражение любви. Отца я не помню, но он научил Дарлин, как надо любить меня, как найти меня, и это все, что мне нужно знать. Брат, напротив, свою привязанность ко мне выражал своеобразно: потчевал меня выдумками, создавая собственную вселенную. Он безумно обожал меня, и под его влиянием я изменилась безвозвратно. Тем летом, что мы провели с ним вдвоем, я была его творением, его братом, его вторым «я».

Не знаю, любил ли он Кору. Не знаю, понимал ли он когда-нибудь Кору.

Я рассказала свою историю, записала все, что случилось с нами тем летом, и это значит, что Такер живет в моей памяти. О нем напоминают странные вещи: звяканье автомобильных ключей, запах древесного дыма, терпкий вкус корневого пива на языке. Много лет назад я забрала прах Такера с каминной полки в доме Дарлин. Теперь он покоится на подоконнике в моей кухне с видом на львиный вольер. В конце концов мы оба нашли дорогу в Дикую природу.

И все это, как вам известно, чистая правда. Так на самом деле и было.

Даже теперь, по прошествии многих лет после гибели брата, я порой вижу его во сне. Ощущаю вибрацию колес, катящих по асфальту. Передо мной разворачивается Оклахома: пожелтевшая от жары трава; небо, сухое и плотное, как пергаментная бумага. В такие моменты мною владеет чувство, которое охватывало меня, когда мы колесили по дорогам. С тех пор ничего подобного я не испытывала – во всяком случае, наяву. Ощущение полнейшей свободы – оторванности от всех ограничений, какие налагает жизнь: от семьи и от общества, от законов морали и возможных последствий их несоблюдения. Кажется, что я плыву вне времени и пространства.

За рулем – Такер. Он давит на газ и радостно хохочет, давая выход своему безудержному ликованию.

И мы исчезаем.

Благодарности

Скотт, ты – любовь всей моей жизни. Спасибо тебе. Спасибо Майло – ты мой самый родной человек, мое солнышко. Спасибо маме: она привила мне любовь к словам и научила меня любить жизнь. Спасибо отцу: он всегда повторял, что наука – это прекрасно, что учиться нужно всю жизнь и что всегда наступает новый день. Спасибо Пэтси: она всегда привносит в жизнь волшебство. Спасибо Джо: он умеет читать мои мысли и всегда отвечает на мои эсэмэски. Спасибо Лоре Лэнгли. Она лучший литературный агент во всей вселенной и верная подруга, я всегда могу на нее положиться. Спасибо моему редактору. Его зовут Дэн Сметанка, и он знает абсолютно все. Благодарю Меган Фишман. До того как мы познакомились, мне говорили, что она способна совершить невозможное, и я подтверждаю: так оно и есть. Благодарю всех чудесных работников издательства Catapult and Counterpoint Press. Благодарю мою новую семью в Оклахоме, оказавшую мне сердечный прием на своей замечательной родине. Особая благодарность Кристи, Брук и Андреа. Спасибо Бендиксу, неподражаемой Ребекке Маккай и Лори, моей наставнице. Спасибо моему удивительному деду, которому уже почти сто лет. Спасибо Стиву, разделяющему мою любовь к поэзии, и Кевину, который понимает мою привязанность к собакам. Спасибо литературной школе StoryStudio Chicago. Там я всегда чувствую себя как дома.

Примечания

1

«Аллея торнадо» (англ. Tornado Alley) – неофициальный термин, обозначающий совокупность территорий США, где чаще всего наблюдаются торнадо. Это область между Скалистыми горами и горной системой Аппалачи, охватывающая с юга на север территории штатов Техас, Оклахома, Канзас, Небраска, Южная Дакота и восточные районы Колорадо. – Здесь и далее прим. пер.

2

«О, благодать» (англ. Amazing Grace) – христианский гимн, созданный в 1779 году. Написан английским поэтом и священнослужителем Джоном Ньютоном (1725–1807), автором около 250 духовных гимнов.

3

Рейнстик (дождевая флейта) – ударный музыкальный инструмент народов Южной Америки, представляет собой длинную полую глухо закрытую на торцах трубку с расположенными по всей длине внутренними перегородками, частично заполненную мелким сыпучим наполнителем (крупы, мелкие камешки, бисер и т. д.).

4

Около 28 кв. метров.

5

Земельная лихорадка началась в США в первой половине XIX века. В это время из Ирландии, Великобритании и других регионов Европы в Америку мигрировало множество людей, которым в Америке предоставляли надел земли в размере 160 акров (64 гектара).

6

В США имя «Джон Доу» используется правоохранителями для обозначения трупов мужчин, чья личность неизвестна или не подтверждена.

7

Речь идет о бейсболе.

8

Кукурузный пояс – область на Среднем Западе США, где традиционно, еще с середины XIX века, ведущей сельскохозяйственной культурой была кукуруза.

9

Пиньята – полая внутри игрушка из папье-маше или оберточной бумаги и пленки с орнаментом и украшениями.

10

Всемирный день экологического долга – день, в который количество использованных человеком возобновляемых ресурсов за год начинает превышать тот объем, который Земля способна воспроизвести.

Content

Эбби Джини
Дикая природа

Пролог

Май

Июнь

Июль

Август

Дикая природа

Сентябрь

Эпилог

Благодарности

Примечания