Суджата Масси

Принц в Бомбее

Sujata Massey

The Bombay Prince

Copyright © 2021 by Sujata Massey

Cover illustration: Andrew Davidson

Author image: © Jim Burger

© А. Глебовская, перевод на русский язык, 2024

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2024

Клэр и Рекхе,

любимым сестрам, научившим меня рассказывать истории

1

Посетительница

– Вот и хорошо.

Эти слова Первин Мистри произнесла вслух, раскладывая подписанные контракты по конвертам. Поднесла свечу к палочке сургуча, дождалась, пока на заднюю сторону каждого конверта упадет по алой капле. Последний штрих – придавить сургуч медным штемпелем с надписью: АДВОКАТСКАЯ КОНТОРА МИСТРИ.

Хвалить себя вообще-то негоже, но на этот контракт об аренде недвижимости она потратила четыре месяца. Двое клиентов до бесконечности обменивались списками условий – каждый считал делом чести выдвигать всё новые требования.

При этом на деле арендатор и арендодатель нуждались друг в друге. Клиент адвокатской конторы Мистри мистер Шах искал жильца в свое бунгало на холме Кумбалла. Мистер Ахмад, клерк одной из пароходных компаний, был квалифицированным съемщиком. Первин составила соглашение, основываясь на уже имевшихся у нее образцах контрактов на сдачу внаем недвижимости того же самого владельца. И тут ее клиент внезапно потребовал внести ограничение на разделывание мяса. Мистер Ахмад его вычеркнул и написал крупными буквами, что жена его имеет право готовить все, что ей заблагорассудится. А еще он желал, чтобы мистер Шах выкорчевал полузасохшее манговое дерево в саду и посадил новое.

На самом деле найти в Бомбее достойное жилье, особенно частный дом, было не так-то просто. В город стекались жители всей Британской Индии и независимых княжеств – в поисках хорошо оплачиваемой работы. Бунгало конца XIX века разваливались от старости, среднему классу приходилось довольствоваться квартирами. Кстати, почти в каждом многоквартирном доме, вне зависимости от района города, селились люди, которых объединяли религия, место происхождения и язык.

Первин подозревала, что именно религиозные предрассудки и взыграли в ее клиенте-парсе[1], а потенциального съемщика-мусульманина заставили вести себя вызывающе. Она отправила обеим сторонам любезные письма с напоминанием, что на следующий год вырастут муниципальные налоги, так что им обоим, пожалуй, следует приостановить все дела с недвижимостью, пока не выяснится новая стоимость жилья.

Перспектива оказаться с пустым домом на руках перед самым приходом налоговых счетов вынудила мистера Шаха снять условие касательно мяса. Мистер Ахмад поблагодарил его и отказался от требования посадить новое дерево, но одновременно он попросил разрешения по собственному разумению вносить изменения в планировку сада. Первин заверила мистера Шаха в том, что любой арендатор, который вкладывает собственные деньги в сад, только способствует повышению стоимости жилья и репутации его владельца.

И вот контракты подписаны, запечатаны, готовы к отправке.

Первин взяла оба конверта и отправилась на поиски Мустафы. Седовласый гигант – охранник, дворецкий и портье их адвокатской конторы – уже поднимался на второй этаж. Он взял у Первин документы и сообщил:

– К вам молодая дама.

– Лили? – Первин ожидала доставку печенья и торта из кафе Яздани.

– Нет. Ее зовут мисс Каттингмастер. – Выговаривая это имя, Мустафа выразительно пошевелил своими длинными жесткими усами.

– Очень необычная фамилия. Полагаю, мусульманская или парсийская, – задумалась Первин.

Мустафа кивнул:

– Вы правы, да и лицо у нее иранского типа. Она сказала, что к вам ее отправила мисс Хобсон-Джонс.

В Первин проснулось любопытство. Элис Хобсон-Джонс, ее лучшая подруга, преподавала математику в колледже Вудберн. Может, мисс Каттингмастер ее студентка.

– Я сейчас спущусь. Вас не затруднит заварить нам чаю?

– Он уже на столе.

Первин заглянула в полуоткрытую дверь приемной, оценивая посетительницу. Мисс Каттингмастер сидела на краю дивана, обитого сиреневым бархатом, на коленях у нее лежала книга. Девушка склонила голову, спутанные темные кудри свесились вниз. Из рукавов накрахмаленной белой хлопковой блузы, надетой под невзрачное бурое сари, виднелись худые запястья. У ног лежала холщовая сумка цвета хаки.

– Кем-чо[2]. – Первин поприветствовала посетительницу на гуджарати, на котором часто говорили между собой парсы.

Френи Каттингмастер тут же захлопнула книгу:

– Да. Доброе утро, мэм, или как к вам нужно обращаться? Может, эсквайр?

Девушка на удивление складно говорила по-английски, хотя и была одета в домотканое сари, какие любили носить сторонники независимости. Впрочем, именно по-английски изъяснялись в мире науки – возможно, поэтому она к нему и прибегла.

В гостиной могли усесться четверо, однако Первин решила не опускаться в просторное кресло в стиле королевы Анны, а присела на тот же диванчик, что и студентка. Цель ее состояла в том, чтобы та почувствовала себя менее скованно.

– Меня зовут Первин Мистри. Для «мэм» я, пожалуй, еще слишком молода, а «эсквайрами» юристов называют в основном в Соединенных Штатах. Назовете мне свое имя?

– Френи. – Девушка слегка отодвинулась. – Я все равно не понимаю, как вас называть. «Мемсагиб»[3] – титул в основном для британок, его я использовать не буду. «Мэм» мне тоже не больно-то нравится.

Первин вспомнила традиционное уважительное обращение к парсийкам:

– Если хотите, можете называть меня Первин-баи.

Френи кивнула:

– Первин-баи, я пришла к вам по поручению Союза студентов колледжа Вудберн. Мы хотели бы получить юридическую консультацию.

Активистов в Бомбее становилось все больше и больше. В последние месяцы число сторонников известного юриста Мохандаса Ганди, призывавшего к протестам против британского правления, неуклонно росло. Первин очень хотела хоть чем-то помочь борцам за свободу, но, поскольку она была поверенным, работать ей в основном приходилось только с договорами.

– Я польщена тем, что вы выбрали адвокатскую контору Мистри. Расскажете, в чем ваша проблема?

Френи вгляделась Первин в лицо:

– Мы хотим знать, есть ли у нас право не посещать занятия в колледже и не нести за это наказания.

Первин задумалась:

– Я не совсем понимаю. Посещение занятий – одно из условий зачисления в колледж. У вас конфликт с кем-то из преподавателей?

– Вовсе нет. Я учусь на втором курсе, и мне очень нравится в колледже. – Френи ласково сжала книгу, лежавшую у нее на коленях. – Более того, мы, студенты, вообще не пропустим никаких занятий в тот день, который я имею в виду, потому что их все равно отменят.

И за этим девица явилась в их адвокатскую контору? Первин, тщательно скрывая раздражение, произнесла:

– Полагаю, в вашем случае взять выходной не возбраняется. Студенты часто пропускают занятия по болезни или семейным обстоятельствам.

– Но тут другое дело. Политическое. – Последнее слово девушка выговорила особенно тщательно, подчеркивая его важность. – Мы хотим пропустить занятия в день, когда в Бомбей прибудет принц Уэльский. Вам известно, что Гандиджи[4] призывает к харталу?[5]

– Да. Я видела плакаты с призывами устроить принцу бойкот. – Первин встречала эти дерзкие воззвания рядом с афишами, гласившими: «Добро пожаловать, принц Уэльский», которыми правительство завешало весь город. В четверг Эдуард сойдет с судна в бомбейском порту, чтобы начать отсюда четырехмесячное турне по Индии. Визит двадцатисемилетнего принца все воспринимали как подтверждение того, что впереди их ждут еще много десятилетий британского правления.

Френи подалась вперед и заговорила, сдерживая волнение:

– Часть плакатов развесили мы, студенты. Мы хотим, чтобы на параде присутствовало поменьше народу. Но ректор колледжа объявил, что в день приезда принца все должны явиться его встречать. Рабочие строят перед колледжем специальную трибуну. От нас требуют, чтобы мы аплодировали этому паршивому принцу, когда он будет проезжать по набережной Кеннеди.

После этой пылкой речи у Первин не осталось никаких сомнений касательно взглядов Френи. Но чем ей может грозить неявка в колледж в такой день?

– А у вас в Союзе студентов есть куратор из числа преподавателей?

– Да. Мистер Теренс Грейди. – Уголки губ Френи поползли вверх.

Первин подумала: только бы девочка не влюбилась.

– И мистер Грейди докладывает администрации о деятельности вашего клуба?

– Вряд ли, – ответила Френи, подумав. – Он ирландец, а среди ирландцев много тех, кому не больно-то нравится жить в составе Британской империи. Мистер Грейди признался, что ему, как штатному сотруднику, придется в этот день прийти в колледж. Он слышал о желании членов Союза студентов остаться дома и призывает нас поступать в согласии со своей совестью.

Первин чуть расслабилась и заметила:

– Судя по всему, он человек порядочный. А что вы можете сказать о ректоре?

– Его зовут Хорас Вирджил Атертон. – Френи произнесла это отрывисто, без всякого тепла, которое звучало в имени мистера Грейди. – Он у нас временно, с октября. А настоящий ректор в длительном отпуске. На занятиях по христианскому Писанию, до того как заговорит священник, мистер Атертон иногда обращается к нам с речью. И это вечно что-нибудь про то, что не нужно нигде толпиться или, там, толкаться в коридорах и на лестницах. А про философию и суть образования – ни слова.

Первин фыркнула:

– Вашему ректору руководить бы начальной школой. А у него есть причины не одобрять ваше поведение в коридорах?

Френи тоже в ответ удовлетворенно фыркнула:

– Он считает, что у нас слишком много толкучки и вдруг кто упадет. Говорит, что кто-то из девушек-студенток может пострадать, меня и моих подруг это очень раздражает. Мы ж не фарфоровые.

– Да уж. Бомбейские женщины крепче кокосовых орехов! – Услышав смех Френи, Первин добавила: – А почему вы посещаете занятия по христианскому Писанию?

– В принципе, это не обязательный предмет. Но перед началом занятия всегда делают перекличку. Вот все туда и ходят, вне зависимости от своей веры.

– И вы хотите сказать, что вам ставят прогул, если вы не посещаете христианскую службу? – Первин примолкла, подумала, нет ли тут основания для судебного иска. – Колледж Вудберн – миссионерское учебное заведение, не так ли?

– Совершенно верно. Его основал достопочтенный Эндрю Вудберн из Шотландской церкви, он приехал в Бомбей в 1810 году.

– А как ваши родители относятся к тому, что вы получаете образование в пресвитерианском колледже?

– Мой отец считает, что это почтенное учебное заведение и что все прочие предметы мне очень полезны. – Френи досадливо улыбнулась и добавила: – Он старший портной в магазине Готорна. Хвастается перед заказчиками, что я учусь в Вудберне.

Портной наверняка гордится тем, что смог отправить дочь в один из самых старых колледжей. Тут-то Первин и поняла, что фамилия у девушки самая что ни на есть подходящая[6].

– Ваш отец, похоже, отличается большой терпимостью.

– Я бы так не сказала. – Френи указала на одно из кресел и ухмыльнулась: – Вот это его бы точно разозлило.

– Почему? – озадаченно спросила Первин.

– Красная обивка порвалась. Вон там, рядом с ножкой.

Первин вслед за посетительницей посмотрела на кресло, которое никогда раньше так пристально не разглядывала.

– Ну надо же, вы совершенно правы. Это любимое кресло моего отца. Он, наверное, зацепил обивку ботинком. Он кладет ногу на ногу и иногда топает каблуком. Ну, вернемся к делу. Ваш отец знает, что вы поддерживаете идею независимости?

Френи опустила глаза на книгу, как будто правильный ответ нужно было искать там. А когда подняла голову, лицо ее стало хмурым.

– Я хотела ему все рассказать, но пока не получается. Он считает, что я еще молода и не понимаю таких вещей.

Первин сочувственно кивнула:

– Да, отцы все такие. Вы хотите сказать, что ваш отец не знает, что вы один из лидеров Союза?

Френи затрясла головой:

– Никакой я не лидер. В Союзе вообще всего две девушки.

– Вы говорите, что вы не лидер, но ведь это очень ответственное поручение – получить от лица всех членов юридическую консультацию, – заметила Первин. – Вы можете собой гордиться.

– Нечем мне гордиться. Я просто подумала, что полезно будет им помочь. Не хочу я, чтобы кто-то пострадал. – Она поаккуратнее пристроила книгу на коленях и добавила: – Я решила, что, наведавшись к вам, сделаю полезное дело.

Первин не хотела, чтобы Френи заподозрила ее в способности творить чудеса.

– Какое именно?

– Меня однокурсники иногда дразнят… – Она набрала полную грудь воздуха. – Что, мол, мой отец ползает на коленях перед англичанами и англо-индийцами.

– А как же еще портному подрубать брюки? – Первин почувствовала особое сочувствие к девушке: Каттингмастеры были из рабочего класса, им явно пришлось преодолеть множество преград, чтобы отправить свою дочь в колледж.

– Динеш – он у нас в Союзе студентов самый речистый – говорит, что все парсы любят англичан. Когда мы с Лалитой вступили в Союз, он хорошо к нам относился, а теперь не разрешает мне ни в чем участвовать.

Первин почувствовала стеснение в груди:

– Только полные невежды могут такое сказать про наших единоверцев. А если взять, к примеру, Дадабхая Наороджи, великого деда движения освобождения, или мадам Бхикаджи Каму, которую выслали во Францию? Нельзя забывать и о том, что многие бизнесмены-парсы из Южной Африки и Индии уже давно поддерживают Гандиджи.

– Динеш говорит, что парсов интересуют только деньги. – Уголки губ Френи, похожих на розовый бутон, поползли вниз. – Уверена: они отправили меня к юристу только потому, что тогда мне и платить по счетам.

– Мы беседуем, я не оказываю вам никаких юридических услуг. Платить не надо, – успокоила ее Первин.

– Спасибо вам. – Френи перестала хмуриться. – Мисс Хобсон-Джонс сказала, что у нее есть подруга – первая женщина-поверенный в Бомбее. И мне очень захотелось с вами повидаться.

Слова Френи сильно польстили Первин.

– Я тоже рада знакомству с вами. Скажите, когда вы поступили в колледж, вам выдавали списки правил? Ваши родители или вы подписывали какой-то договор? В таких документах обычно перечислены основания для отстранения от занятий или исключения.

– Никаких списков нам не выдавали. Договора я тоже не припомню, но, если он был, он хранится у моего отца. – Френи наморщила лоб и добавила: – А у него я не могу попросить.

Первин не хотела стать причиной разлада в семье.

– Тогда спросите у других студентов или студенток, нет ли у них таких договоров. Прочитайте его или принесите мне.

– Обязательно, Первин-баи. – Френи взяла у Первин карточку, которую та достала из хрустальной вазы на серебряном чайном столике.

– Участие в политической акции – дело серьезное. Уже много десятилетий студентов-индийцев, которые выходят на протесты, избивают, сажают в тюрьму и даже казнят. – Увидев, как округлились у Френи глаза, Первин добавила: – Вам не вынесут смертного приговора за пропуск одного дня занятий, но я очень вас прошу: не выходите на политическое выступление только ради того, чтобы впечатлить однокурсников.

– Вот я вам клянусь: меня стошнит при виде этого принца! Я покрою себя позором! – объявила Френи. – Но одновременно я боюсь, что, если мы не придем, вся наша жизнь пойдет под откос. Я слышала, что два года назад нескольких студентов отчислили за то, что они были коммунистами.

Первин задумалась. Как уклониться от чествования принца и не подвергнуться наказанию?

– А вы не задумывались, что можно в четверг просто остаться дома, сославшись на боль в животе, – тогда ни ваши родители, ни преподаватели ничего не узнают?

Френи качнула головой:

– Это притворство. А вы знаете про ашу[7].

Она имела в виду краеугольный камень мировоззрения парсов: принцип праведности. Богобоязненный парс всегда говорит правду. Именно поэтому индийцы самых разных вероисповеданий всегда доверяли юристам-парсам.

– Да, про ашу я все понимаю, но ведь ни вы, ни я не можем заранее ничего сказать о вашем телесном и душевном здравии в четверг. Болезнь – неоспоримая причина для отсутствия.

– Солжешь – в беду попадешь. Не хочу я этого повторять.

Выслушав краткое заявление Френи, Первин умолкла, тишину нарушало лишь тиканье напольных часов в углу. В паузе Первин поняла, что пытается сбить с истинного пути необычайно совестливую молодую девушку.

– Френи, вы должны действовать в соответствии со своими убеждениями – и так же должны поступать все студенты. Учитывая, что лидеры Союза попросили вас проконсультироваться с юристом, как минимум некоторые из них разделяют ваши тревоги.

– Точно. Если нас выкинут из колледжа, не видать нам больше ни стипендии, ни денег на образование от родителей. Мы испортим всю жизнь и им, и себе. – Тут слова так и полились: – Я подумала, если я к вам приду, вы дадите мне ответ. Надеялась, что вы скажете «нет», потому что так безопаснее и мы сможем продолжить учебу. Но «нет» вы мне не сказали.

– У меня недостаточно данных, и мне сложно предсказать, как отреагирует мистер Атертон. – Первин очень сожалела, что не может посоветовать Френи ничего определенного. – До приезда принца еще три дня. Мы еще успеем выяснить, есть ли у кого-то этот договор. А я, конечно же, рада буду его посмотреть.

– Спасибо. – Френи перевернула книгу, которую держала, сдвинула ее ближе к сумке.

Первин глянула на обложку: «Сердце тьмы» Джозефа Конрада. Она еще не успела прочитать этот популярный роман, но слышала от Элис, что автор клеймит колониальную политику европейцев в Африке.

– Это из списка чтения по литературе?

Френи ласково опустила книгу в сумку:

– Нет. По всемирной истории. Мистер Грейди часто задает нам читать романы и газетные статьи, потому что считает, что они правдивее книг по истории. Вот только проблема в том, что авторов очень много, кому из них верить?

– Любопытное замечание. Я с удовольствием побеседую с вами снова, но пришлите мне заранее записку или позвоните по телефону. У меня каждый день по несколько встреч, я не всегда бываю на месте.

Френи взглянула на Первин с восхищением:

– Вы защищаете невиновных в Верховном суде Бомбея?

– Пока нет. Женщины еще не получили права выступать адвокатами в Верховном суде Бомбея.

Брови Френи поползли вверх.

– Вы хотите сказать, что в Индии нет ни одного суда, где женщины могут отстаивать интересы своих клиентов?

– Я говорю только про Верховный суд, про другие не знаю. – Первин увидела, как вытянулось у девушки лицо, и добавила: – Может, у меня и будет возможность это выяснить.

– Мой брат отлично отстаивал свою точку зрения, – произнесла, помолчав, Френи.

– А теперь это не так?

– Дарий утратил способность говорить, – тихо откликнулась девушка.

– В каком смысле? – озадаченно переспросила Первин.

– Дарий умер, когда ему было тринадцать лет, а мне одиннадцать. Папа очень надеялся, что мой брат будет первым в нашей семье, кто поднимется выше ремесленника. Я учусь в Вудберне, потому что часть расходов покрывает стипендия. А остальные деньги доплачивают родители – из тех, которые накопили на образование брата.

Головоломка начала складываться.

– Это очень грустно. Вы, наверное, сильно по нему тоскуете.

– Конечно. И если меня исключат, я покрою позором не только родителей, но и покойного брата. – Френи моргнула, расправила плечи. – А как вы уговорили мистера Мистри позволить вам стать поверенным?

– Ну, он хотел, чтобы я изучала право в Оксфорде, потому что моего брата никогда бы туда не взяли. Только я одна могла осуществить папину мечту передать юридическую практику по наследству.

– Но ваш отец мог поступить и по-другому, – возразила Френи. – Нанять поверенных и барристеров, создать большую важную фирму, как у Вадии Ганди или у Мохаммеда-Али Джинны.

Первин кивнула:

– Да, это крупные юридические конторы нашего города, но мой отец решил, что начнет с меня. Наверное, надеялся, что у него появится еще и зять, но с этим не вышло.

– Значит, он верил в вас с самого начала. И все же вам, наверное, странно было учиться в стране, которая угнетает Индию. – Френи чуть подвинулась на диване, чтобы смотреть на Первин в упор.

Та, заметив осуждение в глазах девушки, ответила:

– В Англии мне доводилось встречать людей, которые относятся к индийцам с предубеждением. Но меня удивило, сколько там тех, кто поддерживает идею независимости Индии. И громче всех об этом говорила мисс Хобсон-Джонс.

Френи ахнула, потом широко улыбнулась:

– У нас изумительные преподаватели! Это-то и здорово в нашем колледже. Хотя я знаю наверное, что некоторые из них скрывают правду о своем прошлом.

Сколько раз Френи произнесла слово «правда»? Видимо, она ею одержима.

– В целом я согласна: всегда нужно говорить правду. Проблема в том, что мое понимание неких прошлых событий может сильно отличаться от впечатлений другого человека от тех же событий.

Френи чуть подумала и ответила:

– Да. И как определить, чья правда важнее?

Первин заинтересовал ход ее мысли.

– В этом и состоит одна из важнейших задач адвоката: убедить судью или присяжных в верности одного-единственного объяснения из многих высказанных.

– Я очень плохо формулирую свои мысли. – Голос Френи звучал сокрушенно. – Когда я говорю вслух, многие на меня обижаются. Лалита все твердит: я сама навлекаю на себя гонения.

– Как по мне, вы очень внятно выражаете свои мысли. Кстати, если вас интересует юридическое образование, сходите во время каникул в Верховный суд. Посидите среди публики, понаблюдайте. Почувствуете либо интерес, либо отвращение.

– А может, и то и другое, – предположила Френи, и они дружно хихикнули.

Френи встала, задела жесткой складкой сари край чайного столика, посуда задребезжала. Тут Первин с ужасом поняла, что не предложила посетительнице-студентке ни чашку чая, ни печенье.

Этот сумбурный разговор всколыхнул в голове у Первин очень много вопросов. У нее осталось ощущение, что Френи хотела сказать что-то еще, но Первин не поняла, что именно, потому что девушка скрытничала.

2

Принц на параде

Еще в XIX веке Аршан Каян Мистри построил на Брюс-стрит особняк, достаточно просторный, чтобы там хватило места ему и трем его сыновьям с женами и детьми. На него – владельца строительной фирмы – работали лучшие архитекторы. Особняк получился изумительный, отделанный золотистым камнем из Курлы, украшенный фигурками крокодилов: во время дождя из пасти у них лилась вода. Комнаты с высокими потолками освещались газовыми лампами, впоследствии газ заменило электричество. Четыре выстланных мрамором ванные комнаты качеством водопровода могли поспорить с домами британских элит. Дедушка Мистри обожал свое детище и очень переживал, когда сыновья начали разлетаться из родного гнезда, чтобы зажить собственным домом в других частях города, не столь людных, где воздух посвежее.

В результате Аршан остался в просторном особняке один, в обществе одних лишь своих слуг и нечастых посетителей. И для него стало приятным сюрпризом, когда в 1905 году его средний сын Джамшеджи – своего рода отщепенец, который предпочел карьеру юриста строительному поприщу, – спросил, не может ли он открыть в Мистри-хаусе свою контору. Джамшеджи только основал свою практику, и близость особняка к бомбейскому Верховному суду была большим преимуществом.

Дом разделили на деловую и жилую части, к обоюдной выгоде. Двенадцать лет кряду отец с сыном встречались за ленчем или чаем – до самой кончины пожилого джентльмена в 1917 году.

Про Аршана не забыли – в вестибюле висел его портрет в полный рост. Дедушка Мистри был изображен в возрасте шестидесяти лет, в европейском костюме и высокой черной фете[8] на голове. Правой рукой он опирался на столик, где лежали раскрытая священная книга, вечное перо и строительная линейка. Художник, Пестонджи Боманджи, сумел передать суровый взгляд темно-карих глаз, которые еще и следили за каждым, кто смотрел на картину, как глаза «Моны Лизы» да Винчи.

В четверг, 17 ноября, Первин не смогла найти во всем Мистри-хаусе ни одного места, где не чувствовала бы на себе чужих глаз. Началось все утром, с реакции отца на ее предложение остановиться у костра, зажженного борцами за свободу. Он резко ответил, что она в этом году уже достаточно работала бесплатно. И с какой радости Первин тащиться на самый север города, в фабричный район, если она только что заявила, что слишком занята, чтобы праздновать прибытие принца к Воротам Индии?

Первин была раздосадована, но знала, что перечить отцу в лоб бесполезно. А покойный дедушка наверняка принял бы сторону Джамшеджи. Вздохнув про себя, она повернулась спиной к портрету дедули Мистри и зашагала наверх по удобным начищенным ступеням, в самый дальний угол второго этажа, к чугунной лесенке на крышу.

Люк, скрипнув, открылся, Первин осторожно ступила на известняковую плиту. Крыша была примерно такая же, как и у всех соседей: бельевая веревка, несколько больших глиняных горшков для сбора дождевой воды. В детстве они с братом любили перебрасываться мячиком через веревку – пока в люке не появлялось сердитое дедушкино лицо и он не приказывал им немедленно спуститься вниз, а то… Мистри-хаус был едва ли не самой высокой постройкой на всей улице, ребенок оступится – и конец. Впрочем, сейчас было не до воспоминаний.

Первин посмотрела в сторону порта, где отчетливо виднелся могучий серый корабль – остальные суда казались с ним рядом карликами. И без бинокля было видно, что это военный крейсер. В годы Первой мировой войны она видела такие же огромные корабли у берегов Англии.

Люк скрипнул, Первин обернулась и увидела Мустафу. Корзина выстиранного белья казалась ужасно нелепой в руках у рослого величественного патана.

– А вы почему на крыше? – спросил он, развешивая влажные салфетки и полотенца.

– Да вот смотрю, прибыл ли принц. Мустафа, стирка – не ваше дело, – укорила она старого слугу.

– А что делать-то? Дхоби[9] сегодня не придет. – Мустафа увидел крейсер, взгляд его смягчился. – Корабль его величества «Ринаун»!

– Помпезное название, под стать пассажиру, – съязвила Первин.

– Нельзя относиться к принцу предвзято. Что, если он привез долгожданные новости? – Мустафа закинул кухонное полотенце на веревку с верным расчетом бывшего сержанта Индийской армии. Пенсия, которую ему назначили после увольнения, оказалась такой мизерной, что пришлось подрабатывать в Мистри-хаусе.

– Еще пятьдесят лет британского правления – по мне, никакие не долгожданные новости.

Мустафа закрепил полотенце прищепками, разгладил и только потом ответил:

– А вдруг правительство решило даровать Индии статус доминиона? Уж кому сообщить такие новости, как не нашему кронпринцу!

Первин закатила глаза:

– Я понимаю, что Эдуард вызывает у вас интерес, но не будем забывать, что он принц Уэльский, не Бомбейский.

– Что-то вы нынче не в духе, Первин-мемсагиб.

– Не время праздновать и размахивать флагами. Вы же знаете: многие остались дома, бойкотируют его приезд, а сторонники Гандиджи решили сегодня развести костер. И прибытие принца только раздует пламя.

– Костер уже развели. – Мустафа указал к северу, где поднималась в небо струйка черного дыма. – Меня вот что смущает: они собираются жечь одежду, уничтожать полезные вещи. По счастью, костер развели далеко, его королевское высочество не поедет в том направлении. И я всей душой горжусь тем, что первые свои шаги в Индии он сделает через постройку, возведенную вашим братом. – Мустафа понизил голос, словно боялся, что кто-то подслушает его хвастливые слова. – Будь ваш достопочтенный дедушка жив, он бы очень этим гордился.

– Не сомневаюсь. Но Ворота Индии пока не достроены. Дедушка бы сказал, что негоже разводить столько подрядчиков, это только затягивает процесс.

Мустафа, будто и не услышав, продолжал:

– Принц Эдуард пройдет через Ворота, потом обратится к собравшимся. Приветствовать его будут наш вице-король, губернатор и мэр. После этого он проедет в карете по городу и поднимется на Малабарский холм в Дом правительства, который станет его временной резиденцией.

– Вы выучили все это наизусть? – Резкий порыв ветра сорвал с веревки белый лоскуток, который Мустафа не успел прикрепить. Первин поймала его на лету: отцовский льняной носовой платок, на котором теми же витыми буквами, какие красовались на печати их конторы, была вышита монограмма Джамшеджи.

– Шукрия[10], – поблагодарил ее Мустафа, возвращая платок на веревку. – Да, программу визита я прочитал в газете. Ваш отец позволил мне отлучиться и посетить собрание ветеранов на Майдане – оно состоится на следующей неделе.

При этих словах Первин вспомнила про Френи Каттингмастер – та больше к ней так и не пришла. Первин уже жалела, что предложила девушке сказаться больной: негоже юристке-парсийке, призванной служить идеалом, подавать молодой девушке такой пример. Так пойдет Френи в колледж или нет?

Почему ей кажется, что это очень важно? Первин почувствовала, как тело ее сковала тревога. Посмотрела на часы, поняла, что до того момента, когда принц сделает первые шаги через Ворота, осталось сорок пять минут. Поддавшись порыву, она сказала:

– Ладно, пойду туда. Вы видели мой бинокль? Я его куда-то засунула.

Седые брови Мустафы сошлись к переносице.

– Что вы на этот раз удумали?

В голове ее начал складываться план. Доехать на поезде от Черчгейта до станции Чарни. Оттуда и пешком недалеко до колледжа Вудберн.

– Кажется, вы с папой считаете, что второй такой возможности не представится. Вы совершенно правы. Пойду посмотрю на процессию. – Первин старалась сохранять беспечность тона, чтобы Мустафа не насторожился.

– Но вы же упустили возможность поехать в амфитеатр на набережную Аполлона. Арман там, вместе с машиной, – сообщил Мустафа, имея в виду семейного шофера.

– Я поеду в колледж Вудберн, там тоже есть трибуны для зрителей.

Мустафа засунул пустую корзину под мышку.

– Правда? А мисс Хобсон-Джонс тоже там будет?

– Разумеется.

Первин знала, что Мустафа симпатизирует Элис. Прежде чем получить место младшего преподавателя математики, английская подруга Первин подрабатывала у них в конторе – пригождались ее знакомство с работой местного правительства и ее познания в математике.

– А как вы доберетесь до колледжа? – все так же настороженно спросил Мустафа.

– Поездом по западной ветке. Обещаю, что все будет хорошо. – Потом Первин сухо добавила: – Уверена, что все купе будут заняты поклонниками принца.

Первин двинулась в путь, положив в портфель бинокль, визитницу, несколько ручек и рабочий блокнот. С портфелем в руке она ощущала себя на работе, а не на празднике. Остальные разоделись в пух и прах, она же выбрала повседневное сари из персиково-красного шелка в технике бандхедж[11], а под него – белую хлопчатобумажную блузку. Сегодня она, пожалуй, предпочла бы, чтобы блузка не выглядела настолько европейской. По ней ее будут судить и активисты, и приверженцы британской короны. Никому же не ведомо, что она отправилась в путь не затем, чтобы выражать обожание или порицание. Ей важно было понаблюдать, как город отреагирует на прибытие Эдуарда, – и выяснить, как решила поступить Френи.

По дороге на станцию Черчгейт нужно было пройти мимо Эльфинстон-сиркл – круглой площади, застроенной едва ли не самыми элегантными и представительными деловыми зданиями в городе.

В 1870-е годы в застройке Эльфинстон-сиркл участвовали двое каменщиков из фирмы Мистри. Впоследствии дела пошли так хорошо, что дедуля Мистри смог купить одно из солидных зданий на Эльфинстон-Сиркл себе под контору. Сегодня на верхних этажах строительной фирмы «Мистри и сыновья», так же как и у соседей, развевались британские флаги.

На самой площади утихла обычная толчея повозок, автобусов и машин. Бомбейская полиция выставила знак: движение запрещено, по площади проследует процессия принца Уэльского. Солдаты Индийской армии и сотрудники бомбейской городской полиции стояли по стойке смирно на расстоянии полутора метров друг от друга. Первин хотела было пройти по площади к Черчгейт-стрит, но ее резко осадил молодой констебль со штыком:

– Только по этой стороне.

Первин вслед за ним посмотрела в сторону трибун, где небольшими кучками сидели разодетые индийцы и англо-индийцы. На трибунах было не пусто, но пустовато.

– А можно мне, пожалуйста, быстренько пересечь площадь – мне нужно на станцию Черчгейт? Процессии же пока не видно.

– Никаких исключений.

– Первин-баи! Первин-баи!

Первин подняла глаза и увидела тринадцатилетнюю Лили Яздани, которая сидела на трибуне вместе с родными.

– Поднимайтесь к нам! – пискнула Лили. – Ну пожалуйста, Первин-баи! У нас печенье и пирожные, только из печи!

Родители Лили, Фироз и Руксшин, тоже подзывали ее к себе. Первин решила отказаться от своего намерения пересечь площадь и пошла повидаться с Яздани.

– Просто не понимаю, как вы успели все это испечь, а потом еще и пойти на парад, – заметила Первин, выбирая бриошь с карри из целого ассортимента сдобы, которую ей предложили супруги Яздани.

– Все просто. У меня отличные помощники, а начинаем мы в четыре утра. – Фирозу было сорок с небольшим, обаятельное круглое лицо обрамляли курчавые волосы. Она впервые видела Фироза не присыпанным тонким слоем муки. – Мы всё испекли – клиенты расстроятся, если мы сегодня не будем работать.

– А здесь не слишком многолюдно, я думала, будет иначе. – Руксшин пожала плечами, явно давая понять, что лично ей все равно. – Ладно, нам больше места останется.

– Поблизости на железнодорожной станции народу было больше, чем здесь, – добавил Фироз. – Много молодежи ехало в фабричный район. Того и гляди протесты начнутся. Глупость такое устраивать в день прибытия нашего будущего императора.

Первин качнула головой:

– В этом весь смысл: протестовать, именно когда он здесь.

Фироз порозовел и явно подбирал слова, чтобы возразить.

Тут поспешно вмешалась Руксшин:

– Ну ладно, ладно, лучше расскажите, как дела у вас дома. У вашего брата с невесткой скоро ребеночек родится?

Первин поняла, что Руксшин пытается уйти от политических тем.

– Растом и Гюльназ очень хотят ребенка, но человек предполагает, а бог располагает. Кроме прочего, Растом сейчас очень занят.

– Птичка на хвосте принесла, что он прямо сейчас заканчивает работу над Воротами! – просияла Руксшин.

– Да. И он уверен, что ни один камень не шелохнется под ногами у принца и вице-короля.

– Первин, я вас очень прошу: возьмите домой выпечки для своих родных – мы хотим поздравить Растома-джи с той ролью, которую он сыграл в сегодняшнем торжестве. – И Фироз торжественно вытащил из корзины для пикника запечатанную коробку.

Первин взяла, одарила всех благодарной улыбкой:

– Уверена, он будет очень доволен. А теперь прошу прощения, мне нужно на станцию.

Местный поезд пришел по расписанию; Первин дожидалась посадки, а из поезда одна за другой выходили семьи парсов в дорогих одеждах – они направлялись на Эльфинстон-сиркл. Первин обменялась любезностями с несколькими прихожанами их храма огнепоклонников. Никто не спрашивал, радуется ли она возможности увидеть собственными глазами принца. Само присутствие здесь служило ответом на этот вопрос.

Сойдя с поезда на станции Чарни, Первин прошла по набережной Кеннеди – здесь на трибунах оказалось куда многолюднее, чем на Эльфинстон-сиркл. Колледж Вудберн представлял собой просторное двухэтажное здание с трехуровневой длинной открытой галереей, выходившей на дорогу и на море. С галерей колледжа открывался прекрасный вид на парад, вот только разместить там всех студентов было невозможно, поэтому перед оградой колледжа тоже поставили трибуны: студенты, соответственно, могли разместиться снаружи, ближе к улице. На деревянных трибунах в основном расположились студенты-мужчины и люди постарше – видимо, преподаватели и сотрудники. Девушек Первин насчитала меньше десятка, все они были в сари, как и другие присутствовавшие индианки. Френи она не увидела.

А вот кого невозможно было не увидеть, так это Элис Хобсон-Джонс в темном повседневном платье и черном канотье. Какая-то индианка предлагала ей большой носовой платок, Элис с улыбкой отказывалась. Тогда индианка просто набросила платок Элис на колени. Сообразив наконец, что ее модное платьице задралось чуть выше допустимого приличиями, Элис зажала рот ладошкой.

Первин рассмеялась, хотя никто не услышал ее смеха в гомоне студентов. Она скользнула взглядом по лицам девушек, сидевших рядом с Элис и той дамой-индианкой. Может, она просто не узнала Френи?

Нет. Той на трибуне не было.

Тут Первин отвлеклась – она увидела худощавого индуса лет пятидесяти, который сопровождал дородного европейца, своего сверстника, в коричневом шерстяном костюме совершенно не по погоде. Европеец направлялся к первому ряду, явно предназначенному для преподавателей-мужчин. По тому, как поднялись все сидевшие в этом ряду, Первин догадалась: это ректор. Мистер Атертон усаживался медленно, будто у него болели все кости, индиец же легко взбежал на самый верх и устроился в пустом заднем ряду.

Неужели преподавателям-индийцам велели сесть отдельно от европейцев? Тут Первин внезапно осознала, что они сидят вместе со студентами, а не на первом ряду. Ее подруга Элис была единственной белой, расположившейся среди учащихся.

Возможно, этот легконогий преподаватель решил сесть на самом верху, а не рядом со студентами, чтобы оказаться как можно дальше от принца. Возможно, многие студенты и сотрудники совсем не радовались приезду принца Эдуарда в Индию. Как минимум у десятка студентов на головах были белые кепи Партии конгресса.

Тут мысли ее прервал юноша-парс лет двадцати в парадном белом костюме – он пробирался на верхние ряды, с правого плеча свисал на ремне фотоаппарат. Парс был хорош собой, с твердым подбородком и орлиным носом, но все портили грязные пятна на одежде. Эта небрежность напомнила ей Растома в юности. Брат ее ну никак не мог дойти до агьяри[12], не перепачкав белую одежду.

Молодой фотограф взобрался вверх по рядам, окликая сокурсников и наводя на них объектив. Некоторые улыбались и позировали, те, на ком были кепи Партии конгресса, хмурились и показывали жестами, чтобы их не снимали.

– Давай. Залезай. Сюда! – зычно позвала Элис, приставив ко рту ладони: – Мисс Мистри, у нас есть для вас местечко!

Первин подошла к трибунам и у первой же остановилась – не хотела беспокоить тех, кто уже сел. Увидела, что ректор смерил ее недоумевающим взглядом, явно пытаясь понять, кто это такая. Первин помедлила, не понимая, значит ли это, что ей лучше уйти. Она же не сотрудник колледжа.

А потом ректор, на удивление, кивнул ей. И произнес с сильным северным акцентом:

– Заходите. Можете сесть в женском секторе.

Первин торопливо пробормотала благодарность и шагнула во второй ряд, к другим женщинам.

– Доброе утро, милочка! – Голос у Элис был веселый. – Явилась в последний момент и, гляжу, принесла свой любимый бинокль. Прямо завидно – он тут кстати.

Первин подмигнула подруге:

– Могу поделиться.

Элис указала на свою соседку – ту самую женщину, что прикрыла ей колени носовым платком:

– Позволь представить тебе мисс Рошан Дабу. Она преподает здесь уже пять лет. Мисс Дабу, это моя давняя подруга Первин Мистри.

Мисс Дабу въедливо вгляделась в Первин сквозь толстые стекла очков:

– Мне знакомо ваше имя. Мисс Мистри, вы не та женщина-поверенный, про которую я читала?

– Отрекаться не стану, – пошутила Первин.

– Мисс Мистри, я очень хочу узнать побольше про вашу работу! – пискнула какая-то девушка, сидевшая чуть подальше.

– Лалита Ачария, хочу вам напомнить, что с дипломом Вудберна вы не можете заниматься юриспруденцией, – отчеканила мисс Дабу. – Вы будете педагогом.

Первин подумала, та ли это Лалита, о которой упоминала Френи. Ей не понравилось такое отношение к любознательной студентке, но создавать конфликтную ситуацию не следовало. Она произнесла как можно мягче:

– Мисс Дабу, вам, видимо, пришлось преодолеть немало препятствий, чтобы получить место в колледже с совместным обучением.

– Совершенно верно, – согласилась мисс Дабу. – Я поначалу думала, что мне придется преподавать в школе. Но теперь я читаю лекции по английской поэзии в колледже, как студенткам, так и студентам. Мир воистину стал иным!

Первин повернулась к Лалите и сказала:

– Кстати, выпускница Вудберна может получить дополнительный диплом правоведа, если захочет. Я вам все расскажу, но сперва…

Она открыла коробку Яздани, отовсюду понеслись восторженные возгласы.

Когда мисс Дабу и Элис выбрали себе по фисташковому пирожному и по бриоши с карри, Первин передала Лалите и коробку, и несколько своих визиток – раздать остальным. Поделили все честно: каждой девушке в ряду досталось по лакомству.

– А где наши булочки, мадам? – осведомился, подойдя ближе, студент-фотограф.

– Не извольте хамить дамам, Навал Хотелвала! – рявкнул мужской голос сверху.

Первин повернула голову и увидела того самого индийца в очках в золотой оправе, который забрался наверх вскоре после ее прихода. Она спросила у Элис:

– Этот джентльмен – один из администраторов?

– Мистер Браджеш Гупта с математического факультета, а еще он декан по работе со студентами, – пояснила Элис. – Не обращай на него внимания. Ты здесь такая приятная неожиданность! Я думала, вдруг ты пойдешь на костер…

Первин заметила, что соседки-студентки вслушиваются. Она тихо сказала Элис:

– Я надеялась повидаться с Френи Каттингмастер.

Элис подняла брови:

– Вы знакомы? Мне она об этом не говорила.

Тут Лалита махнула им рукой. Когда мисс Дабу кивнула, давая ей разрешение говорить, девушка сообщила:

– Френи сегодня приходила в колледж. Была в часовне на перекличке. Но потом со мной сюда не пошла.

Видимо, Лалита Ачария знала о том, что Френи не желает смотреть на принца, но ей не хотелось поднимать этот вопрос в присутствии белых преподавателей-мужчин. Первин решила воздержаться от расспросов. Судя по всему, Френи решила проигнорировать парад. Первин повернулась к Элис и беспечно произнесла:

– А как там твой щеночек? Ты уже придумала ей имя?

– Конечно. Я ее назвала Дианой, потому что она настоящая маленькая охотница. Уже стала в доме за главную, хотя я и подобрала ее всего шесть дней назад. Так грустно с ней прощаться по утрам, когда я сажусь в машину. – Тут, поняв, что это звучит ребячливо, Элис поспешно добавила: – Я, понятное дело, очень довольна, что тут работаю. Жаль только, что с собаками сюда нельзя.

В ответ раздался громкий смех – смеялись и девушки рядом, и некоторые юноши у них за спинами.

Первин спросила:

– А который час? Вроде бы принцу уже пора появиться.

– Надеюсь, ваши дивные часики показывают правильное время? – вмешалась мисс Дабу.

Первин покраснела и посмотрела на дорогой «Лонжин» на левом запястье.

– Безусловно. На них без пяти одиннадцать.

– Смотрите, военные перестроились! – выкрикнул сверху Навал Хотелвала. – Кортеж приближается!

Первин обернулась, чтобы взглянуть в его возбужденное раскрасневшееся лицо.

– Вы фотографируете для студенческой газеты?

Он с энтузиазмом кивнул:

– Для студенческого литературного журнала «Вудберианец». Кто бы там чего ни думал про принца Уэльского, с моими фотографиями этот номер войдет в историю!

– У вас прекрасный фотоаппарат. Полагаю, в колледже отличная кафедра фотографии, – заметила Первин.

– Мой собственный! «Кодак 2Ц автографик». – Хотелвала наклонил фотоаппарат, показывая ей клеймо производителя. – И я сам плачу за проявку, хотя снимки и предназначаются для студенческого журнала.

– А портреты вы снимаете? – Первин пришло в голову, что Навал может подработать, сделав фотографии ее отца, но продолжить им не позволили.

– Хотелвала, прекратите болтать. Лучше наведите свой дорогой фотоаппарат куда нужно, – рявкнул сверху декан Гупта. – Принц приближается. Всем встать!

– Всем встать, всем встать! – Призыв пролетел по трибунам, его подхватили и преподаватели, и студенты.

Встала и Первин. Тем самым они подчеркивали значимость происходящего, а уклонившись, она могла навредить Элис и поссорить ее с работодателем. Тем не менее Первин не стала вытаскивать платок и махать им – не в ее духе было подобное низкопоклонство.

Она посмотрела на Элис: та старательно настраивала бинокль, полученный от подруги. Элис сказала:

– Вон они! Принц Уэльский, лорд Рединг и сэр Джордж Ллойд. Кто-то еще хочет посмотреть?

Первин и без бинокля прекрасно видела молодого члена королевской семьи – тот, похоже, был занят беседой с вице-королем и губернатором и разве что между делом махал зрителям.

Кронпринцу было всего двадцать семь лет. Возможно, он несколько смущался в обществе вице-короля и губернатора – оба были значительно старше – и считал, что должен сосредоточить все внимание на них, а не на общении с публикой. Первин же сразу вспомнила слова, которые сказала Мустафе: Эдуард – принц в Бомбее, но не Бомбейский принц.

– Можно? – Мисс Дабу выхватила у Элис бинокль. Настроила, широко раскрыла рот. – Вижу его! Наш будущий король-император. Какая дивная улыбка! И как близко – можно даже…

– Поцеловать! – выкрикнул сверху какой-то озорник, раздался взрыв смеха.

– Прекратить! Невоспитанность, нарушение дисциплины! – рявкнул мистер Гупта.

И тут поверх приветственных криков зазвенел еще один мужской голос:

– Смерть империи! Смерть империи!

3

Зарождение хаоса

Крик этот раздался чуть дальше по улице.

Низкорослый молодой человек в ослепительно-белой курте[13] мчался за каретой принца, раскинув руки: того и гляди схватит. Зрители на трибунах и полицейские на улице загомонили. Откуда он взялся, недоумевала Первин. А молодой человек исчез среди частокола военных и полицейских так же молниеносно, как и появился.

Карета принца двигалась дальше, никто из сидевших в ней важных особ даже не оглянулся. Они будто бы не заметили храбреца, попытавшегося прервать процессию члена королевской семьи.

На трибунах перед Вудберном всю чинность как ветром сдуло. Студенты дружно полезли вниз, на улицу, мистер Гупта – за ними. Первин глянула ему в лицо, и ей показалось, что за очками она заметила слезы. Он понимал всю серьезность ситуации и, возможно, даже знал имя нарушителя спокойствия.

Ректор Атертон стоял на улице, преподаватели окружили его тесным кольцом, переговаривались между собой. Их реакция, в сочетании с реакцией мистера Гупты и других студентов, однозначно говорила о том, что имя нарушителя им известно.

– Господи боже. – Элис закрыла лицо руками.

– Зачем Динешу это понадобилось? Его же отчислят! – ахнула девушка слева от Первин.

– Да отчисление – ерунда по сравнению с тем, что с ним сделает полиция! – откликнулась Лалита. – Зря он это. Принц и вице-король его даже не заметили.

Динеш. Первин вздрогнула, ведь она знала это имя. Френи же говорила, что некто по имени Динеш – самый дерзкий из членов Союза студентов.

Первин подтолкнула Элис локтем:

– А ты знаешь этого Динеша?

– Динеш Апте, третьекурсник, блестяще разбирается в высшей геометрии. – Элис встала и с высоты трибуны и собственного роста посмотрела в толпу. – Что эти негодяи с ним делают? Мисс Дабу, дайте бинокль!

Элис настроила бинокль, а Первин влезла повыше на пустую трибуну, чтобы и самой что-то видеть. Сердце у нее сжалось – полицейские размахивали своими латхи[14], отгоняя студентов, а те пытались прорваться в их круг. Потом толпа расступилась. Первин увидела Динеша, трое солдат крепко держали его за загривок и тощие руки. Лицо у юноши было в крови, но голову он поднял высоко: его повели прочь по краю мостовой, где только что прошел парад.

Набережная Кеннеди опустела – большинство фотографов и репортеров последовали за медленно движущейся королевской каретой. От этого Первин стало еще тревожнее. Мало того что газетчики не увидели протеста юноши – они пропустили и то, как быстро и безжалостно его скрутили. Динеш может просто исчезнуть – и никому не предъявишь обвинения.

– Какой позор. – Мисс Дабу забрала назад свой платок и теперь обмахивала вспотевшее лицо. – Наш колледж выказал неуважение кронпринцу. И какая трагедия – юноша-то из местных! Репутация его семьи загублена навсегда.

Первин думала не о репутации, а о том, что теперь будет с Динешем. Вспомнила, как Френи жаловалась на его поддразнивания. Если судить по ее словам, вел он себя очень нагло. Возникнет ли конфликт интересов, если Первин предложит ему свое содействие?

Первин мысленно перечислила все аргументы. Они с Френи не подписывали никакого договора, девушка не клиентка адвокатской конторы Мистри. Первин решила, что попытается получить доступ к Динешу Апте, выяснить, как с ним обращаются в полиции, предупредить, чтобы он не отвечал ни на какие вопросы без присутствия адвоката. Можно спросить, не нужно ли ему порекомендовать защитника.

Разобравшись с внутренней дилеммой, она спустилась со скамьи и встала рядом с Элис – та вернула ей бинокль.

– Какое жуткое зрелище. Вот, держи.

– Спасибо. – Первин убрала бинокль обратно в портфель. – Мне нужно идти.

Элис озабоченно посмотрела на нее:

– Ты собираешься вмешаться, да?

Первин кивнула:

– Хочу убедиться, что он останется в живых.

– Я бы пошла с тобой, если бы могла, но мистер Атертон приказал, чтобы преподаватели сопроводили студентов обратно в колледж. Ты ведь будешь осторожна?

– Буду, очень. Только понаблюдаю.

Первин спустилась с трибуны. Поспешно шагая – насколько позволяло сари, – она попыталась забыть слова отца о том, что не нужно связываться с протестующими. Она была уверена: если бы Джамшеджи видел, как жестко отреагировала полиция, он сделал бы то же самое, что сейчас попытается сделать она.

Когда Первин приблизилась к тесному кольцу военных, путь ей преградил констебль-индиец. Он хмуро сообщил:

– Проход закрыт.

Первин, пытаясь изобразить беспечность, заметила:

– Так принц-то уже далеко. Я не помешаю ему проехать.

– Дело не в принце. – Глядя с высоты своего роста – сантиметров на тридцать выше нее, – констебль добавил: – Здесь полиция работает.

– Вот как? А я просто хочу пройти.

Но констебль сделал еще шаг вперед и полностью преградил ей путь, даже взмахнул латхи перед лицом.

Сердце у Первин неслось вскачь, и все же она не двигалась с места. Если он ее ударит, последует реакция толпы. С другой стороны, он на взводе. Может ее покалечить, лишить зрения и даже убить.

– Что этой женщине нужно? – осведомился какой-то человек.

Первин взглянула на новоприбывшего – свирепого вида англо-индийца в форме, на его нагрудной бляхе значилось: «Сержант Т. Л. Уильямс». Она поспешно пояснила:

– У меня нет никаких жалоб, сэр. Я Первин Мистри, поверенный, и я хотела бы видеть арестованного.

– Бомбейская женщина-поверенный. – Полицейский сморщил нос, будто почувствовав неприятный запах. – Не переживайте, с этим негодником уже всё.

Первин ощутила злорадство в его голосе, ей сделалось страшно.

– Вы хотите сказать, что его убили?

– Нет. Парнишку будут держать в участке Гамдеви. И как по мне, идея его защищать дурно пахнет. Очень дурно пахнет. – Он глянул на нее сверху вниз, будто бы подначивая устроить скандал, чтобы и ее можно было арестовать тоже.

– Сержант Уильямс, можно вас на пару слов? – раздался властный женский голос, и Первин поняла, что Элис Хобсон-Джонс никуда не сопровождает студентов, а стоит с ней рядом.

– Что-то не так, мадам? Вас кто-то обеспокоил? – Сержант заговорил куда более любезно, ведь перед ним стояла англичанка с выговором богачки.

Элис, воспользовавшись своим ростом в метр восемьдесят, посмотрела на сержанта свысока:

– Я крайне обеспокоена тем, что вы так нелюбезны с мисс Мистри, известным поверенным и радетельницей за дела общины, помощницей моего отца. Вы, возможно, слышали его имя – сэр Дэвид Хобсон-Джонс?

Сержант Уильямс залился краской:

– Мадам, мы не собирались проявлять неуважение или нелюбезность. Мы произвели арест – арестованный представлял угрозу для его королевского высочества. Он нам не сообщил, что у него есть адвокат.

Динеш выкрикнул всего два слова. К сожалению, одним из них было слово «смерть».

– Ну что же. Идем, Первин. – Элис положила ладонь ей на локоть; полицейский никак им не препятствовал, когда они вдвоем зашагали назад в сторону колледжа.

– Меня совершенно не обязательно спасать англичанке! И я вообще не работаю на твоего отца! – Теперь, в безопасности, Первин вдруг почувствовала тошноту: сперва от страха, потом от стыда – вот, ее пришлось выручать, как маленькую.

– Раньше работала! Ты же ездила в Сатапур! – возразила Элис. – А говорила я так потому, что эти полицейские окружили тебя со всех сторон. У меня паника началась. Я не знала, как…

Договорить Элис не успела, их прервала одна из студенток Вудберна. Первин узнала ее по личику сердечком: Лалита Ачария. Вид у девушки был исступленный.

– Мисс Хобсон-Джонс, я вас умоляю! Пойдемте со мной, вы и мисс Мистри.

Исступление Лалиты навело Первин на мысль, что кто-то в колледже рассердился на Элис за ее краткое отсутствие. Элис ошарашенно посмотрела на Лалиту своими глубокими голубыми глазами, и Первин поняла, что Элис готова ставить на место полицейских и военных, но при этом страшно боится потерять с таким трудом полученное место.

– И что они там говорят? – осведомилась Элис.

– Речь про Френи Каттингмастер!

У Первин екнуло сердце.

– Где Френи? Она…

– Дайте расскажу. Я первой вошла обратно на территорию колледжа и увидела, что Френи лежит в саду! – Голос Лалиты звенел от отчаяния. – Она мне не ответила, не подняла головы!

Первин почувствовала, что у нее и у самой голова идет кругом, но тут Элис дернула ее за руку. А потом властным голосом осведомилась:

– С ней рядом есть кто-то из старших? Врача вызвали?

– Да, там все преподаватели пытаются не подпустить к ней студентов. Мисс Дабу мне сказала, что нужно позвать мисс Мистри. Говорит, что к Френи может подойти только доктор-парс. Я этого не понимаю…

– Религиозная традиция. Сейчас иду. – Первин почувствовала, как внутри вздымается ужас. По религиозным предписаниям, к покойному парсу может прикасаться только другой парс. Видимо, мисс Дабу боялась, что девушка при смерти, но вслух этого не сказала.

– Лалита, не переживайте. Мы идем с вами. – В голосе Элис звучала утешительная уверенность, а вот лицо ее застыло от тревоги.

Они обе последовали за Лалитой; Первин шла и думала, что с самого начала не ждала от этого дня ничего хорошего. Так и вышло, и даже хуже, чем она предвидела. Один студент избит полицией и арестован, другая… нет. Не нужно заранее воображать себе самое худшее.

– Мисс Хобсон-Джонс, – обратилась Лалита к Элис, – а как у вас дальше будет организован учебный день?

– В смысле, после процессии? Торжественный ленч, а потом вас отпустят пораньше. Студенты как раз шли в столовую, когда я пошла тебя искать.

Первин старалась не терять из виду ярко-красное сари Лалиты – они протискивались сквозь толпу, которая медленно рассасывалась, ведь процессия уже исчезла. Казалось, что от ограды колледжа их все еще отделяют сотни людей.

– Она со мной! – обратилась Элис к чаукидару и потащила Первин внутрь, не потрудившись вписать ее имя в книгу посетителей. Первин пригляделась к охраннику: низкорослый, лет двадцати, в синей форме без опознавательных знаков. Он беспомощно стискивал руки и смотрел в сторону сада.

Лалита предупредила их о состоянии Френи, но Первин оказалась не готова к ожидавшему их ужасу.

Тело Френи лежало на боку, голова откинута назад, волнистые волосы, раньше аккуратно собранные в узел, рассыпались и наполовину скрыли правую сторону лица. Из-под головы вытекали два ручейка крови. Руки она раскинула, ноги сложила вместе под распустившимся сари. Поза какая-то странная, но чем именно, Первин сообразить не могла.

Рядом с Френи стояла на коленях профессор Дабу. Преподавательница поэзии положила одну ладонь студентке на запястье, другую на сердце. Губы ее шевелились, и Первин поняла, что преподавательница читает без звука «Ашем Воху»[15] – молитву, которую должен произнести перед смертью каждый парс.

Итак, мисс Дабу боится, что Френи может умереть от полученных травм. Стоял полуденный зной, но Первин никогда еще не было так холодно. Если бы, увидев сегодня Элис, она просто сказала: «Прости, не могли бы мы на пять минут зайти на территорию?» – возможно, они отыскали бы Френи в саду и убедили пойти с ними на трибуну.

Элис до боли стиснула руку Первин. Подруга цеплялась за нее, точно за спасательный круг, брошенный ей в море из шлюпки. Вот только до Френи круг уже не добросишь.

– Мисс Дабу, пожалуйста, расскажите, что случилось. – Первин изо всех сил старалась говорить спокойно, хотя внутренне будто летела в пропасть.

– Я ничего не знаю. Она лежала здесь, наверное, упала откуда-то. – Голос у мисс Дабу дрожал.

Первин посмотрела на Френи: лежит тихо, возможно, при смерти. Она в панике окинула взглядом толпу преподавателей и студентов, стоявших метрах в трех, заметила Навала – юношу с фотоаппаратом. Аппарат висел у него на плече, а сам он застыл, широко раскрыв рот. Первин спросила, вызвали ли врача.

Мистер Гупта сделал шаг вперед:

– Да. Достопочтенный Салливан в кабинете ректора, звонит в Европейскую клинику.

– Что? В Европейскую клинику не принимают пациентов-индусов, да и вообще там нет… – Первин поймала себя на том, что собирается сказать «морга», и только порадовалась, что ее перебила мисс Дабу:

– Согласно правилам нашей религии предпочтительнее пригласить врача-парса. Наверняка поблизости такой имеется!

Может, врач найдется на трибунах? Первин подумала, что еще есть неподалеку, – и ей пришла в голову светлая мысль. Она снова посмотрела на Навала, не отводившего взгляда от Френи.

– Мистер Хотелвала, могу я обратиться к вам с просьбой?

Губы его нервически скривились.

– С какой, мадам?

– Не могли бы вы пригласить врача-парса? Спросите на улице, если никто не отзовется, сходите напротив, в клуб «Ориент». – Первин снова посмотрела на Френи, та не шевелилась.

– Хорошо. А какого врача? Хирурга или…

– Любого! – оборвала его Элис. – Скажите, что в Вудберне человек получил серьезную травму.

– Да, мадам.

Первин смотрела, как Навал стремительно удаляется. Фотоаппарат так и болтался на плече, стукал его по ноге. Она хотела было его окликнуть – чтобы он оставил ей фотоаппарат, так двигаться будет быстрее, – но не успела.

В этот день она вообще ничего не успевала.

4

При ближайшем рассмотрении

– Мисс Мистри, подойдите сюда, пожалуйста! – умоляющим голосом окликнула мисс Дабу.

Первин опустилась на колени и, преодолевая тошноту, дотронулась до запястья Френи. Оно еще было теплым, но сосуды внутри будто бы опустели. Пульс не прощупывался.

Мама Первин, Камелия, и невестка Гюльназ были женщинами храбрыми: они работали добровольцами в больницах. Может, они и знают, где еще искать пульс. А Первин придумала одно: послушать сердце.

Френи лежала на правом боку, Первин просунула руку в складки ткани-хади и добралась до левой стороны белой хлопковой блузки Френи.

– Не устраивайте неприличия! – пробормотала мисс Дабу на гуджарати, и Первин запоздало поняла, что рядом стоят мужчины. Не ощутив признаков жизни, она отняла руку.

– Нужно молиться. Господь способен творить чудеса. – Подошел еще один англичанин. За пятьдесят, с удлиненным лицом, которое казалось особенно бледным по контрасту с черным облачением. За спиной у него маячил запыхавшийся ректор Атертон.

Ректор и священник что-то не спешили на место столь важного происшествия. Впрочем, ректора, возможно, задержала полиция – опрашивала касательно Динеша Апте. И почему, интересно, они не последовали за арестованным студентом?

Первин сообразила: руководители колледжа пока не знают, что Френи мертва. Правду знают только она и мисс Дабу. Может, еще и Лалита. Она наверняка попыталась бы помочь подруге сесть. Наверняка…

Мистер Атертон заговорил, отдуваясь:

– Я только сейчас узнал… о случившемся… от достопочтенного. – Еще два вдоха. – Кто это?

– Ее зовут Френи Каттингмастер, – объяснила Элис. – Училась на втором курсе.

– А вы кто? Медсестра? – Лицо у мистера Атертона побагровело, явно от волнения и жары.

– Нет, к сожалению. – Первин перевела взгляд с него обратно на Френи. Хотела сказать, что она юрист, но это явно было не к месту.

– Это мисс Первин Мистри, моя давняя подруга по Оксфорду, сюда пришла по моему приглашению, – быстро вставила Элис. – Мисс Мистри, это мистер Атертон, ректор колледжа, и наш священник, достопочтенный Салливан.

Ректор Атертон неодобрительно сжал губы:

– Я не намерен… сейчас проводить собеседования с потенциальными преподавательницами. У нас важное дело…

– Я не преподаватель, я юрист, моя практика находится неподалеку. – Первин честно сообщила о своем роде занятий – оставалось узнать, скоро ли руководитель колледжа выставит ее за ворота.

– Мисс Ачария, я правильно понимаю, что вы оказались здесь первой? – Атертон перевел взгляд на студентку, цеплявшуюся за Элис.

– Да. Я немного опередила остальных, – с трудом выдавила Лалита. – И со мной еще была мисс Дабу.

Брови Атертона сошлись к переносице.

– А где находилась мисс Каттингмастер во время процессии?

– Ну, мы по ходу дела сообразили, что ее нет на трибунах. – Лалита говорила неуверенно, ей не хотелось признавать, что она с самого начала знала об отсутствии подруги.

– Да. Видимо, несчастный случай произошел, пока мы все смотрели на принца! – предположила мисс Дабу.

Шум при прохождении парада мог заглушить любые крики, хотя от трибун до колледжа и сада было не больше ста метров.

– Может, она упала. Надеюсь только… – Голос Лалиты пресекся.

– На что ты надеешься, дочь моя? – переспросил достопочтенный Салливан.

– Что она очнется. – Лалита сжимала и разжимала кулаки. – Почему нельзя позвать сестру из лазарета? Кто-нибудь это сделал?

– Предоставь это преподавателям, – ответил священник.

– Мне кажется, нужно вызвать полицию. – Первин никогда не думала, что хоть раз в жизни произнесет эти слова. Полиция! Без людей, которые столько раз наносили ей всяческие обиды, теперь не обойтись: они оцепят место преступления и соберут все улики.

– Полицию? – Голос у мистера Атертона дрогнул. – Но, по словам мисс Дабу, это несчастный случай. – Он покачал головой, обводя взглядом ухоженную дорожку и аккуратно подстриженный газон. – Интересно, как она могла так упасть?

– Возможно, прыгнула. Некоторые собирались объявить этот день днем протестов. – Достопочтенный Салливан обернулся и скривился, обращаясь к толпе студентов, стоявших на почтительном расстоянии: – Мне известно, что среди вас есть те, кто состоит в кружке сопротивления. Если вам известно, что она планировала покончить с собой, говорите.

Понимал ли священник, что Френи мертва? Первин вглядывалась в его строгое неподвижное лицо, пока оно не исказилось от злости.

Один из юношей в ганди на голове поднял руку и, получив разрешение от священника, заговорил:

– Достопочтенный, на собраниях Союза студентов ничего такого не обсуждалось.

Блондин лет двадцати – выражение лица у него было ошарашенное – положил студенту руку на плечо:

– У меня такое же впечатление. Спасибо, Арджун, что сказал это вслух.

– Я схожу за полицией, – прозвучал голос из толпы студентов, и трое молодых людей направились к воротам.

Место происшествия того и гляди очистят от посторонних. Но пока есть время запомнить все подробности. Первин подняла глаза. В здании колледжа был просторный нижний этаж, над ним еще два. По второму и третьему этажу тянулась каменная балюстрада, за ней находилась открытая терраса. Балюстрада была довольно высокой – случайно не свалишься.

А вот если кому взбредет в голову спрыгнуть, с нее очень удобно это сделать.

Возможно, Френи решила пожертвовать собой, чтобы привлечь внимание к делу независимости Индии. Но в таком случае зачем ей было приходить к Первин и спрашивать, как провести протест и не попасть под отчисление?

– Мисс Хобсон-Джонс, я ничего не знаю про эту студентку. – Внутренний монолог Первин прервал сварливый голос Атертона. – У нее с головой в порядке?

– Безусловно. Причем она прекрасно умеет ею пользоваться – и, насколько мне известно, у нее нет никаких особых неприятностей. Мисс Каттингмастер посещает занятия по введению в математическую логику. Оценив ее способности, я предложила ей углубленно заняться математикой, но ее больше интересовала история. – Элис, как и ректор, говорила про Френи в настоящем времени, будто уговаривая себя, что та жива.

Из студентов-историков получаются замечательные юристы. Первин почувствовала укол боли, вспомнив разговор про женщин в суде. Френи не доведется понаблюдать за ходом судебных процессов, закончить курс юриспруденции, поработать клерком в юридической конторе, получить первую зарплату. Она погибла в восемнадцать лет, ничего из предначертанного не сбылось.

– Она была на перекличке в часовне. – Произнеся эти слова, достопочтенный Салливан нагнулся к мисс Дабу. – А теперь выясняется, что она не пошла с остальными на трибуны. Тем не менее вы не доложили о ее отсутствии. Как так?

– За студенток отвечала не только мисс Дабу. – К концу фразы голос Элис стал громче. – Пересчитать студенток – да, кстати, и студентов – мог любой. Нам не давали отдельных указаний проверять, все ли в наличии.

Брови у достопочтенного Салливана поползли вверх, он медленно покачал головой, будто предупреждая о нарушении субординации.

Элис была с достопочтенным одного роста, однако почему-то казалась выше и даже в помятом черном льняном платье выглядела подвижнее и энергичнее.

Первин отвела от них взгляд. Принялась рассматривать здание колледжа, заметила в дальнем углу галереи первого этажа двух босоногих молодых людей в лунги[16]. Первин заключила, что это слуги, объятые страхом. Они на момент смерти Френи находились на территории колледжа, а полиция по определению относится с подозрительностью к охранникам, слугам и уборщикам.

– Скверная ситуация. Вы правы, достопочтенный Салливан. – Дыхание у Атертона выровнялось, но Первин заметила, что белая рубашка под плотным костюмом мокра от пота. – Никому не давали разрешения находиться во время парада на территории колледжа. Это, безусловно, нарушение правил. Оставшись одна, она не могла рассчитывать на помощь или защиту. У нас крайне строгие правила, регулирующие поведение студентов женского пола.

– Существует соответствующая письменная инструкция? – уточнила Первин.

Атертон в ответ нахмурился, из чего Первин поняла, что, если и существует, лично он не в курсе.

К этому времени подтянулись новые студенты, они подступали всё ближе – им хотелось взглянуть на Френи. Многие девушки плакали. Первин пересчитала их про себя и подумала: всего одиннадцать. Может, в колледже заранее решили, что это подходящее число – мол, женское образование мы поддерживаем, но и ситуацию такая горстка не раскачает?

Преподобный Салливан решил воспользоваться представившейся возможностью. Он вышел вперед и произнес внушительно:

– Студентам собраться в часовне. Я прочитаю молитву за упокой души мисс Каттингмастер.

– Отличная мысль, – одобрил Атертон. – Попрошу преподавателей построить студентов в шеренги и проследовать в часовню. Начинайте без меня.

– И без меня, – нетвердым голосом добавила мисс Дабу. – Я останусь рядом с Френи.

Студенты начали строиться, преподаватели ожили, принялись отдавать распоряжения.

Через несколько секунд после того, как Элис и другие преподаватели отбыли вместе со студентами в сторону широкого готического арочного прохода в конце галереи, вернулся Навал и привел врача. Оба немного запыхались, так как бежали. Доктор, в фете на голове, заговорил с мисс Дабу на гуджарати; та сообщила Атертону, что это доктор Боман Пандлей, врач общей практики.

Врач вытащил из сумки стетоскоп, приставил к груди Френи – на этот раз мисс Дабу не протестовала. Слушал он лишь несколько секунд, потом отнял стетоскоп. Посмотрел на ректора Атертона, осведомился:

– Вы ректор?

– Исполняющий обязанности, только на этот учебный год. Я не… У меня нет опыта работы с несчастными случаями подобного рода. Большое вам спасибо, что пришли.

Пандлей пристально всмотрелся в него:

– Да. Должен с сожалением констатировать, что молодая женщина мертва.

Атертон склонил голову, Первин тоже. Она и так знала, что Френи умерла, но теперь не нужно было больше скрывать слезы. Мисс Дабу продолжала нараспев произносить молитвы, но теперь громче.

Их скорбное уединение нарушили три констебля, стремительно вошедшие на территорию вслед за мистером Гуптой.

– Что случилось? Нужно вызвать скорую помощь? – спросил самый рослый из них.

Доктор Пандлей поднялся, отряхнул с ладоней пыль, воспользовавшись собственным носовым платком.

– К сожалению, девочка не подает признаков жизни. Нужно перевезти ее в морг в клинике сэра Джи-Джи.

Констебль, говоривший от имени своих коллег, прокашлялся и негромко обратился к доктору Пандлею:

– Доктор-джи, возьметесь ли вы выписать свидетельство о смерти?

– Да, если мне дадут ручку и чистый лист бумаги. – Доктор Пандлей перешел на английский и посмотрел на мистера Атертона: – Я составлю официальный документ согласно просьбе констебля.

– Гупта, принесите, пожалуйста, необходимое, – распорядился Атертон. Потом снова повернулся к доктору Пандлею, вид у него был явно обеспокоенный: – Речь ведь идет о несчастном случае? Что вы собираетесь написать?

– Я изложу все медицинские факты, как они мне видятся. Причину смерти установит судебно-медицинский эксперт по ходу вскрытия в морге. – Пандлей снова перешел на гуджарати и сказал старшему констеблю, что необходимо вызвать следователя и его помощника, а также муниципальную повозку, чтобы отвезти Френи в морг.

– Сперва мы должны собрать улики, – решительно заявил констебль. – Не могли бы вы перевернуть тело, доктор?

– Ни к чему ее переворачивать. Я и так вижу, что она мертва! – ответил Пандлей, но констебль все же нагнулся, взял Френи за плечо, перевернул.

– Только парсам можно! – взвизгнула мисс Дабу, выбросив вперед руку. – Сэр, вам нельзя ее трогать!

– А кроме того, полагаю, эксперты предпочтут, чтобы все оставалось как есть… – И тут Первин осеклась. Нижняя часть правой щеки у Френи была размозжена, из-под кожи торчали осколки костей. Речь шла либо о падении с большой высоты, либо о сильном ударе.

Зрелище было ужасное, никому не пожелаешь. Но Первин все же нашла в себе силы произнести:

– Давайте не будем ничего трогать на месте преступления. Пожалуйста.

Услышав ее слова, Атертон обернулся и произнес:

– Я об этом позабочусь, мисс Мистри. А теперь попрошу вас покинуть территорию.

Его приказание Первин не удивило – он пытался избавиться от посторонних, но ей очень не хотелось уходить, слишком уж небрежно констебли обращались с уликами, которые впоследствии будут использованы в суде.

– Могу я остаться еще ненадолго? Я никому и ничему не препятствую. Но я должна дать свидетельские показания, когда прибудет следователь.

– В колледже есть штатный юрист, мистер Аластер Джонсон. Прошу вас.

Тон у Атертона был резкий, а упоминание имени Джонсона вроде как говорило о том, что он подозревает ее в попытках получить заказ на защиту интересов колледжа. Он явно считал ее чужой и назойливой.

– Я знакома с мистером Джонсоном, – невозмутимо произнесла Первин. Этот поверенный имел репутацию пьяницы, но пусть уж Атертон сам докапывается до всех подробностей. – Я уйду, однако хотела бы попросить разрешения сперва помолиться вместе с остальными.

Тут она попала в точку – ректор миссионерского колледжа не мог никому запретить молиться. Он указал в направлении, в котором ушла Элис.

– Безусловно, мисс Мистри. Часовня находится в конце коридора.

Первин медленно двинулась по галерее, взгляд скользил по черным и желтым плиткам в технике энкаустики – она искала, нет ли где следов падения чего-то еще, вместе с Френи. Пол по краям коридора выглядел на удивление чистым, как будто его тщательно вымыли с утра, а вот посередине отпечатались следы – их оставили студенты по дороге в часовню. В северном конце коридора находилась лестница, но Первин чувствовала, что ректор все смотрит ей в спину. Подняться наверх он ей точно не позволит.

Первин открыла тяжелую деревянную дверь часовни, тихо закрыла ее за собой; в помещении стояли скамьи из тикового дерева. Сквозь красные, золотистые и зеленые стекла витражей струился свет. Библейские сюжеты на окнах Первин рассмотреть не удалось – окна были открыты, чтобы обеспечить циркуляцию воздуха.

Достопочтенный Салливан стоял за кафедрой, склонив голову:

– Господь всемогущий и бессмертный, даруй нам жизнь и здоровье и услышь молитвы наши за слугу твою Френи; будь к ней милостив и, буде на то воля твоя и твое благословение, да обретет она вновь здравие телесное и душевное…

Слышать это было неприятно – достопочтенный Салливан говорил так, будто еще есть какая-то надежда. Студентам потом будет только тяжелее. Впрочем, ему, как священнику, положено дарить утешение.

Первин увидела, что Элис сидит в самом последнем ряду, места с обеих сторон от нее свободны. Первин устроилась рядом, взяла подругу за руку. Ладонь была холодна как лед. Первин молча начала произносить молитву, древние слова Авесты и зороастрийской веры заполнили мысли, заглушили английскую речь.

Через некоторое время Элис прошептала:

– Хорошо, что ты пришла. А то я все реву.

– Сочувствую, Элис, – прошептала Первин.

– Да за меня не переживай. А вот родители Френи… – Элис запнулась. – Нужно им сообщить, как ее ценили в колледже. И я хочу им сказать, как она мне нравилась.

Первин вспомнила слова Френи о том, что ее старший брат умер. Получается, родители лишились обоих детей – ужасная участь.

Она подумала об изувеченном лице Френи, ее простеньком, неплотно завязанном сари. В смерти Френи стала полной противоположностью опрятной толковой студентки с полной сумкой книг.

Сумка. А ведь сумки рядом с телом не обнаружили. Но Френи наверняка пришла в колледж с ней.

Первин задрала голову повыше и прошептала подруге в ухо:

– Ты не могла бы после службы подняться на третий этаж? У Френи была сумка из коричневой ткани. Рядом с телом ее нет.

– Ладно. А зачем?

Сидевшие неподалеку студентки, среди которых была и Лалита, начали вслушиваться в их разговор, а не в бубнеж достопочтенного. Первин качнула головой:

– Позвони мне вечером.

5

Насильственные действия

Выйдя из полумрака часовни, Первин моргнула, привыкая к свету. В саду повсюду мелькали полицейские. Она зашагала по галерее, проходившей перпендикулярно газону. На полдороге ее остановил светловолосый англичанин – тот, который раньше разговаривал со священником.

– Прошу прощения, мадам. Здесь проход запрещен. – Легкий ирландский акцент, приятно рокочущие звуки «р». Первин подумала: а может, это мистер Грейди, преподаватель, который так нравился Френи?

Она решила прикинуться бестолковой и ответила:

– Простите, я уже ухожу. А вы из полиции?

– Нет! – Он скривился, будто она его оскорбила. – Я пытаюсь разогнать тех, кто здесь не учится и не работает.

– А сами вы здесь работаете?

– Разумеется. – Голос звенел от ярости. – Меня зовут Теренс Грейди. Исторический факультет.

Мистер Грейди был среди любимых преподавателей Френи, он же являлся куратором Союза студентов.

Чувствуя все большее любопытство, Первин смерила его взглядом. Лицо совершенно заурядное: широко посаженные любознательные голубые глаза, прямой короткий нос. Волосы светлые, у таких людей кожа легко обгорает, у него же она была бронзоватой – похоже, в Индии он давно и успел привыкнуть. Одет мистер Грейди был в серый хлопчатобумажный костюм, белую рубашку, красный шелковый галстук – судя по виду, местной выделки. Единственное, что поразило Первин, – потертый коричневый саквояж. Он напоминал багаж путешественника.

– А вы кто такая? – В голосе мистера Грейди слышалось возмущение. – Зачем явились к нам в кампус?

Ситуация вдруг перевернулась. В глазах этого преподавателя она непонятная чужачка, которая сперва пробралась на трибуны, а теперь пытается командовать на месте преступления.

– Меня зовут Первин Мистри. Я поверенный, знакомая мисс Хобсон-Джонс. – Остается надеяться, что это не повредит Элис. – В кампус я попала, потому что мисс Дабу послала за мной Лалиту – по религиозным причинам.

– Религия. Без нее не было бы ни войн, ни колониализма. – Голос его снова дрогнул, а Первин продолжала недоумевать, почему мистер Грейди так сильно переживает.

Если он намерен рассуждать об идеологии, она с готовностью ему подыграет.

– Я слышала, вы куратор Союза студентов?

Он будто бы прочитал ее мысли, сощурился, ответил с вызовом:

– Да. А кто вам об этом сказал?

– Я видела, как вы заступились перед священником за одного из членов Союза. Френи тоже в нем состояла. Вы наверняка ее хорошо знали.

Он открыл было рот, потом резко закрыл. Вся уязвимость и открытость пропали с лица. Глаза превратились в щелки, как и сжатый рот.

Неловкое молчание прервал стремительный перестук шагов. К ним подходил мистер Гупта, худощавый преподаватель-индиец, которого Элис назвала деканом.

– Мистер Грейди, я вас ищу. – Гупта запыхался и говорил прерывисто. – Священник просит вас почитать Библию на завершающей части службы.

– Просит меня почитать? – рявкнул Грейди. – И что это может изменить? Умерла девушка, подававшая большие надежды. И никакое божество этому уже не воспрепятствует.

Декан Гупта посмотрел на низкорослого коллегу с плохо скрытой жалостью:

– Священник считает, что это поможет успокоить студентов. Ректор хочет, чтобы все студенты и преподаватели собрались вместе и чтобы преподаватели-христиане почитали студентам библейские стихи.

– Передайте, что мне некогда. Прошу прощения. – Мистер Грейди, в голосе которого не было и тени покаяния, подхватил свой саквояж и удалился. Обогнув столпившихся полицейских, он двинулся к воротам колледжа, а потом пропал у Первин из виду.

– Мне казалось, что он на дежурстве и должен следить за территорией, – обратилась Первин к мистеру Гупте на маратхи[17].

Он явно удивился, будто не ждал, что кто-то заговорит с ним на основном языке города. Пробормотал:

– Дождешься. Как вы только что видели, сотрудники-европейцы поступают так, как им заблагорассудится.

– А вы давно здесь работаете, декан Гупта?

– Семнадцать лет. Меня наняли сразу после того, как я получил диплом Бомбейского университета. Теренс Грейди пришел к нам два года назад. У него нет высшего образования, но он когда-то писал для какой-то газеты. – Кривой усмешкой декан подчеркнул свое пренебрежение.

Тут в поле зрения у Первин что-то мелькнуло. К ним стремительно шагал мужчина-европеец в черной шляпе-котелке и сером костюме в черную полоску. Остановился он совсем близко, стало видно каштановые брови, гневно сошедшиеся над холодными серыми глазами.

– Вы кто такие и что здесь делаете?

Выражение лица мистера Гупты из снисходительного сделалось встревоженным. Он поспешно поклонился. Увидев, что новоприбывший настроен командовать, Первин попыталась разрядить обстановку:

– Мы как раз собирались расходиться.

– Отвечайте на вопрос.

– Я Браджеш Гупта, декан. – Он бросил на Первин нервический взгляд. – Созывал студентов в часовню.

– А вы? – Незнакомец ткнул пальцем в Первин. – Почему находитесь на территории колледжа?

– Я была на трибунах в качестве приглашенного гостя. Потом меня позвали оказать помощь в сложной ситуации. – Первин пыталась говорить сдержанно.

– Крайне сомнительно, – отрезал незнакомец. – Я уже говорил с врачом и свидетелем, который первым оказался на месте преступления.

Он сказал «свидетель», а не «свидетели», и Первин решила его поправить:

– Насколько мне известно, свидетельниц было две. Лалита Ачария и преподавательница Рошан Дабу пришли туда одновременно.

– Все, хватит! Вы уже признали, что вам здесь нечего делать. Здесь вообще проблема с охраной. Давайте к выходу, вот сюда. – Он указал на галерею, которая, по словам мистера Грейди, была закрыта.

Спорить было бесполезно. Если этот хам из Имперской полиции, не он будет вести расследование. Первин обрадовалась, что он не спросил ее имя.

Мистер Гупта улизнул назад в часовню, а Первин торопливо зашагала по галерее к выходу из колледжа. Мистер Грейди соврал, сказав, что ему поручено никого не допускать в определенные места. Может, он боялся, что она поднимется по лестнице и что-то там увидит?

По пути к воротам Первин заметила, что тут и там ползают на коленях констебли и внимательно осматривают газоны и дорожки. Как оно и положено в случае столь загадочной смерти.

За воротами стояла запряженная лошадью муниципальная повозка. О повозку билась женщина в абрикосово-розовом сари, а низкорослый мужчина в хорошо сшитом европейском костюме и фете пытался ее оттащить.

Первин помедлила – не хотелось вмешиваться. Но возможно, это знакомые Френи или даже ее родня. Она подошла ближе:

– Вы знакомы с мисс Каттингмастер?

Мужчина вскинул голову и посмотрел на нее сквозь очки в роговой оправе, помутневшие от слез. Правой рукой он поправил фету и ответил на ее вопрос, заданный на гуджарати, на том же языке:

– Мы ее родители!

Тягостный миг, из-за которого так переживала Элис, настал.

– Мистер Каттингмастер, я вам сочувствую от всего сердца. Новость вам сообщили сотрудники колледжа?

Он подошел поближе и заговорил совсем тихо:

– Нет. Мы смотрели на процессию из клуба «Ориент». Услышали, что доктора Пандлея срочно вызвали в колледж. Решили пойти следом, потому что моя жена, – он указал на рыдающую женщину, – хотела увести Френи подальше от беды.

– Нам даже не позволяют на нее посмотреть! Откуда нам знать, что это она там, в повозке? – Миссис Каттингмастер сделала шаг назад, Первин стало видно ее исступленное лицо. Роста она была крошечного, но пухленькая, лет сорока, с золотисто-карими глазами, как у Френи. – На этой девушке коричневое сари. А Френи ушла из дому в зеленом!

Увидев ее горе, Первин почувствовала, что у нее самой слезы наворачиваются на глаза.

– Я уверена, что это Френи.

– А вы преподавательница? Знаете ее? Как вы могли такое допустить? – Мистер Каттингмастер схватился за живот и слегка согнулся, отчего стал еще меньше ростом.

– Я поверенный. Зовут меня Первин Мистри. На этой неделе ваша дочь приходила ко мне в контору. – Первин достала из портфеля свою визитку, протянула отцу Френи. Он взял ее дрожащими пальцами, засунул в карман пиджака. Костюм его был сшит просто отменно, туфли начищены до блеска. Ясно, что он приоделся по случаю праздника.

Возница – худой, с беспокойным выражением лица – стоял на почтительном расстоянии, а теперь жестом привлек внимание Первин.

– Что такое? – спросила она.

– Скажите им, что я повезу ее в морг клиники сэра Джи-Джи. Пытался уже им это объяснить, но они не хотят, чтобы мы туда ехали. – Возница еще раз посмотрел на миссис Каттингмастер, которая вернулась к повозке и громко читала молитву по усопшим.

– Это родители покойной. Если вы позволите им на нее взглянуть, у вас будут точные данные для опознания в морге, а у этих несчастных людей появится хоть какая-то ясность.

Возница неохотно вернулся к повозке и откинул ткань, скрывавшую Френи. Каттингмастерам едва хватило роста – пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть за край.

– Наша Френи. – Миссис Каттингмастер застонала, пошатнулась, муж зашел ей за спину, не давая упасть.

– Как так? – Мистер Каттингмастер поднял глаза к небу, а возница снова накрыл Френи. – Боже, как ты позволил такому случиться с нашей дивной дочуркой?

– Это ужасно, – произнесла Первин; слова резали ей горло.

– Френи нельзя… везти в морг! Не будет она там лежать среди… всех бомбейских покойников! – Миссис Каттингмастер задыхалась. – Я во второй раз такого не вынесу.

Первин догадалась, что она говорит о смерти их сына Дария.

– Мне прискорбно вам об этом сообщать, но по закону требуется произвести вскрытие, поскольку речь идет о внезапной смерти не от естественных причин. Всем нам необходимо понять, как именно это произошло. После того как коронер определит причину смерти, вашу дочь вам отдадут.

Мистер Каттингмастер ткнул пальцем в возницу:

– Обряд погребения необходимо произвести как можно быстрее, чтобы ее не забрал себе дьявол.

Лицо возницы потемнело от досады.

– Так, поехал я. Хватит тут валандаться!

– Хотите, я договорюсь, чтобы жрецы начали возносить молитвы? – спросила Первин.

– А вы сможете? – исступленно спросил мистер Каттингмастер.

– Разумеется, – подтвердила Первин. – Выбравшись отсюда, я сразу же пошлю уведомление в Дунгервади[18].

Возница уселся на козлы, щелкнул кнутом. Лошадь тронулась.

Миссис Каттингмастер побрела за повозкой, но тут подошел полицейский, англо-индус, и оттолкнул ее в сторону. Первин метнулась вперед и в последний момент подхватила женщину.

– Опять вы! – скривился полицейский.

Она узнала его по тону: тот самый сержант, который не дал ей вмешаться в дело Динеша Апте. Первин, пытаясь отдышаться, произнесла:

– Да. Скончалась девушка, я пытаюсь обеспечить ее родным право на опознание.

Полицейский отцепил латхи от ремня и злобно воззрился на Первин:

– Тут и так слишком много слез и завываний. Нужно очистить место преступления. И вы тоже ступайте. Не устраивайте новых беспорядков.

С сержантом, как и с надменным англичанином в кампусе, спорить было бессмысленно. Если ее арестуют, она тем более не сможет помочь родным Френи.

Первин отошла, заметила ярость в глазах мистера Каттингмастера.

– Давайте я помогу вам добраться домой. – Предложение она сделала, понятия не имея, где они живут и как она сможет помочь, не имея под рукой Армана с машиной.

– Нет. Помогите нам в агьяри. Мы сами доберемся. – Голос мистера Каттингмастера звучал рассудительно, он взял жену под локоть и повел прочь.

Первин корила себя за трусость – нужно было возразить этому полицейскому, – но она и так за несколько часов уже трижды пререкалась с представителями власти. Даже пятикратно, если считать мистера Атертона и Грейди.

От смятения она немного сбилась с пути, боковая улочка, которую она считала кратчайшим путем до станции Чарни, завела в тупик. Шагая обратно, Первин заметила троих мужчин возле какого-то дорогого с виду магазина. На голове у одного была шапочка Партии конгресса, он колотил кулаком в дверь, двое других размахивали латхи. Первин не успела даже вскрикнуть – стеклянная витрина разлетелась вдребезги. Осколки, сверкая бриллиантами, брызнули во все стороны. Первин подошла ближе и прочитала выведенную золотыми буквами вывеску: «МАГАЗИН МУЖСКОЙ ОДЕЖДЫ ГОТОРНА; ОСНОВАН В 1905 ГОДУ».

Сама она никогда не бывала в этом месте, а вот название слышала. Именно здесь работал отец Френи.

Горе и страх вдруг обернулись гневом. Может, эти вандалы считают себя участниками движения Гандиджи, однако их вождю убеждения никогда не позволили бы отдать приказ разрушать.

Да, у нее не хватило храбрости должным образом ответить англичанам, а вот соплеменников она не побоится. Первин втянула диафрагму и выкрикнула:

– А ну прекратите! Здесь люди тяжелым трудом зарабатывают себе на жизнь. Такие же индийцы, как и мы!

Один из погромщиков обернулся и пристыженно сделал шаг назад. Второй – помоложе, коренастый – поправил на голове шапочку Партии конгресса и глянул на Первин с вызовом. А третий вдруг замахнулся на нее латхи.

Они понимают, что их застукали, должны бы сбежать. Но они никуда не бегут.

Сердце у Первин заколотилось – трое молодых людей тут же отвернулись от магазина и с оружием наперевес припустили по улице к ней. Она попыталась сделать шаг назад, наступила на подол сари, оступилась. В тот же миг ее окружили. От троицы пахло потом и дымом, двое ухмылялись.

Первин мысленно сосчитала до трех, собираясь с мужеством.

– Братья, или вы не слышали распоряжения Гандиджи действовать исключительно мирным путем?

Самый рослый из трех плюнул в ее сторону:

– Я тебе не брат. Истинные патриоты против колонизации. А это магазин англичан!

– Вы, парсы, любите англичан! – прошипел его спутник. – Ты, небось, домой поспешаешь, выпить чаю с кексами?

– Я с вами говорю, во-первых, как индианка, а во-вторых, как парсийка. Многие из моих единоверцев борются за свободу. Вспомните Дадабхая Наороджи и Бхикаджи Каму! – Первин надеялась на то, что имена знаменитых парсов, борцов за независимость, переведут разговор в более конструктивное русло, но главарь шайки подошел еще ближе – его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от ее лица – и, оскалившись, посмотрел на нее сверху вниз.

– Будь ты патриоткой, пришла бы на костер. Что скажешь, дамочка? Ну-ка, поглядим, откуда твое сари. – Он потянулся, сбросил складку ткани с ее головы. – Чутия.

Ругательство, обозначающее женские гениталии. Но сквернословие ничто в сравнении с тем, что он дотронулся до ее сари. Первин отступила на шаг и сказала:

– Порядочные мужчины не прикасаются к женщинам. А сари мое спрядено женщинами из Гуджарата. Индийской выделки, как и ткань хади.

Он дышал ей прямо в лицо – дыхание жаркое, отдающее спиртным.

– Ну еще бы, ты себе что угодно можешь позволить. Что это там у тебя в портфеле? Денежки мужа?

Первин с первой же секунды поняла, что настроены они агрессивно. Ценного в портфеле было немного, но ей он был дорог другим – как символ полученного ею образования, ее работы, статуса женщины, которая больше чем просто девушка из хорошей семьи.

– Не трогайте меня! – взмолилась она и тут же увидела, что младшему все это не по душе. Однако двое других шагнули ближе, оттолкнули ее руки и потянули за край сари, надежно заткнутый за пояс. Первин громко закричала, поняв наконец, что ее собираются раздеть.

Ее объял ужас, и тут ее резко толкнули в сторону. Ладонь сжалась в кулак – выпускать портфель Первин не собиралась. Толкнул ее мужчина, парс, – их подошло сразу несколько, все в парадных белых одеждах. Однако, когда они схватились с ее обидчиками, с губ их начали срываться проклятия.

– Уходите! – крикнул ей один из них.

Первин, придерживая сари на груди, поспешила прочь. Ждала услышать за спиной шаги, но не услышала – мужчины слишком увлеклись потасовкой.

Первин бежала, пытаясь приподнимать повыше подол сари, чтобы не наступать на него сандалиями; портфель она держала перед собой. Каждый выдох будто когтями вырывали у нее из груди.

Шаг она замедлила, только завернув за угол и почувствовав себя в безопасности. В уголках глаз стояли слезы. Она оплакивала и саму себя, и Бомбей.

Оказалось, что станция Чарни закрыта. Поняла Первин это, увидев констебля и ряд деревянных барьеров. Полицейские усмиряли драки у входа.

Первин шла, пошатываясь, оглядываясь по сторонам, обходя группы людей, которые явно были готовы перейти от словесных перепалок к рукоприкладству. Некоторые убегали, но Первин прекрасно знала, что ни за что не пробежит два с лишним километра до Мистри-хауса.

Она почувствовала облегчение, когда узнала в одном из прохожих Наваза Вадью, поверенного лет семидесяти, жившего неподалеку от них на Брюс-стрит. Возница как раз подсаживал его в конное такси.

– Мистер Вадья! – выкрикнула Первин и устремилась к нему.

– Мисс Мистри. Рад вас видеть в столь знаменательный день. А где ваши родные? – осведомился он с улыбкой.

– Я здесь без них. И пытаюсь попасть на Брюс-стрит. Вы не могли бы… – Она умолкла, поняв, что сейчас расплачется.

– Прошу вас, садитесь. – Мистер Вадья жестом пригласил ее в такси. – Только поживее: возница говорит, что в некоторых районах беспорядки. И они могут распространиться!

– Я вам бесконечно признательна. – Первин поблагодарила бы мистера Вадью пространнее, если бы успела восстановить дыхание. Она уселась в экипаж, стараясь по мере сил привести в порядок свое сари – так, чтобы спутник не заметил, в каком она раздрае.

Мистер Вадья тянул шею, смотрел на дорогу:

– Здесь пока все тихо. Но сколько полиции! Кишат как муравьи. Хорошо, что их так много.

Через пятнадцать минут они добрались до Брюс-стрит, и мистер Вадья сказал:

– Вон ваш дурван[19] стоит снаружи. Мустафа всегда на посту.

– Да. На него можно положиться. – Первин еще раз поблагодарила мистера Вадью за его доброту и поднялась по ступеням на крыльцо, где ее ждал Мустафа.

– Вы вернулись, альхамдулилах![20] – При вознесении хвалы Аллаху голос Мустафы дрогнул. – В городе беспорядки. Мистри-сагиб позвонил из конторы строительной компании и очень разволновался, узнав, что вы не дома.

У Первин не хватило душевных сил вдаваться в подробности.

– Я очень рада, что вернулась. Станцию Чарни закрыли, но мистер Вадья привез меня на такси.

– Понятно. – Мустафа вгляделся в Первин и заметил: – У вас сари порвано. Что случилось?

Первин поплотнее запахнула на себе сари:

– Очень много народу на улицах. Я шла быстрым шагом, видимо, тогда это и случилось.

Мустафа покачал головой:

– Ваш отец прав: в городе небезопасно. Дороги, которые ведут мимо фабричного района, лучше не использовать. Отправляйтесь в гостиницу «Тадж», проведете там ночь вместе с отцом и братом.

Первин хотелось одного: принять дома ванну, смыть воспоминания об этих негодяях. А потом юркнуть под привычное одеяло.

– Я туда не хочу. В «Тадже» будет полно народу. Наверняка много англичан…

Голос Мустафы был непререкаем:

– Отец ваш сказал ни под каким видом не отпускать вас никуда, только в отель. Я поеду с вами на машине – в качестве охраны.

6

Перемена планов

Первин решила предпринять последнюю попытку. Сняла телефонную трубку в вестибюле, попросила соединить ее со строительной фирмой «Мистри и сыновья».

Ответила секретарша, позвала к телефону ее отца.

– Первин, слава богу! Никто не знал, где ты.

– Я, как и ты, была на параде. – Сейчас не время объяснять, какой страшный у нее выдался день. – Папа, я ужасно устала. Страшно подумать, что придется ночевать в отеле. Может, Арман довезет меня до дома какими-нибудь тихими улочками?

– В фабричном районе пожары, по городу бегают поджигатели. Слишком рискованно. – Отец говорил сурово.

Первин тут же подумала о том, куда могут направиться бунтовщики.

– А что мама и Гюльназ?

– Арман отвез их домой сразу после церемонии в амфитеатре. Я дозвонился до мамы, рассказал ей про беспорядки. До нашего возвращения они обе побудут у Банкеров.

Невестка Первин, Гюльназ, была родом из семьи, которая еще в XVII веке в Персии занималась оказанием банковских услуг, поэтому по прибытии в Индию они выбрали английскую фамилию Банкеры. Она и сейчас прекрасно им подходила. За восемьдесят лет, проведенных в Индии, Банкеры успели основать банк «Аполлон», имевший отделения в Бомбее и Пуне[21]. Гюльназ могла бы выйти замуж в семейство куда более состоятельное, чем Мистри, однако благодаря дружбе с Первин она еще в детстве начала бывать у них в доме и там приглядела себе Растома, который и в восемь лет был очень миловидным и обаятельным. Прямо на глазах у Гюльназ он, в силу своей прозорливости, дорос до руководящей должности в строительной фирме Мистри. В брак молодые люди вступили с обоюдного согласия обоих семейств, и, что самое главное, брак этот оказался счастливым.

– Может, нам лучше уехать подальше из города, если все беспорядки именно там? – не отставала от отца Первин.

– Я поговорил с начальником полиции. Ехать в Европейский квартал сейчас небезопасно. По мнению полицейских, это только начало беспорядков. По счастью, в город в связи с приездом принца стянули военных, они могут усмирить бунтовщиков.

– Понятно. – Первин сознавала, что отец прав. И еще он ни в коем случае не должен узнать о том, что случилось рядом с магазином Готорна, потому что в противном случае ей долго еще не позволят ходить по городу без сопровождения.

В ухе у нее загремел голос Джамшеджи:

– Скажи Мустафе, чтобы он открыл мою альмиру[22] на втором этаже, сложил в чемодан несколько костюмов на каждый день и один вечерний плюс лакированные туфли. Да, еще ночную сорочку и туалетные принадлежности. Ты сможешь сама собрать свои вещи?

– Ну конечно. – У Первин, как и у отца, был в Мистри-хаусе собственный шкафчик с выстиранной и отглаженной одеждой.

– Раз ты вернулась, я поеду выясню, что творится в отеле. Потом Арман заберет тебя из Мистри-хауса. Мустафа уже предупрежден, что должен будет поехать с тобой в качестве дополнительной защиты.

Первин попрощалась с отцом. Вспомнила свое обещание Каттингмастерам – поговорить со жрецом, написала короткое письмецо, положила в конверт, передала его Мустафе.

– На улицах опасно, но, может, кто-то согласится доставить это в Дунгервади? Супруги только что потеряли дочь и очень хотят, чтобы ее должным образом проводили в последний путь.

– Дочь?

Первин бросила на Мустафу грустный взгляд и произнесла имя, которое они обсуждали совсем недавно:

– Френи Каттингмастер.

– Девушка, которая приходила к вам в понедельник. Но как же так? – Морщины у глаз Мустафы стали глубже обычного.

– Я почти ничего не знаю, – прервала его Первин ради обоюдного блага. – Выясню все точнее после вскрытия. А пока нужно, чтобы за нее помолились.

Мустафа кивнул:

– Тут за углом работает Эрвард Фрамджи, а дом у него на Малабарском холме, рядом с кладбищем. Пойду узнаю, не возьмется ли он доставить. Если нет, отнесу сам.

Мустафа слишком настойчиво ее опекал, но как никто другой умел быстро и умело решать все проблемы. Первин поблагодарила его и пошла наверх, радуясь тому, что хотя бы одно дело, почитай, сделано.

Она зашла в изящную ванную комнату, отделанную зеленой плиткой, – пользовалась ею только она одна – и умылась, воспользовавшись двумя ведрами; прохладная вода и мыло прибавили ей бодрости. Вроде бы удалось смыть с кожи прикосновения тех негодяев, хотя и не забыть про их наглость. Эта травма и смерть Френи, в силу близости во времени, наложились друг на друга; какие-то подробности тонули в дымке, другие проступали с болезненной отчетливостью.

– Пора ехать, Первин-мемсагиб, – позвал Мустафа, когда Первин спустилась вниз, одетая в сари для приемов: фиолетовое, с блеском, из дорогой ткани пайтани[23], с золотыми пальмами на кайме.

Семейный шофер Арман открыл перед Первин дверь «Даймлера», но на лице его не показалось привычной улыбки. То ли он сам видел беспорядки в городе, то ли успел наслушаться от ее отца. Первин устроилась на заднем сиденье с портфелем, саквояжем и отцовским багажом. Мустафа – в руках у него была винтовка – сел впереди, рядом с Арманом. Посмотрел через плечо на Первин, вздохнул:

– Хотел бы я остаться с вами в отеле, помочь по мере сил. Но ваш отец считает, что за Мистри-хаусом необходим присмотр.

«Даймлер» катил по главным улицам города – зрителей на них не осталось. На тротуарах, точно каштаны после бури, валялись английские флажки.

– Удивительно, что никто их не подобрал. Можно же продать, хотя и недорого, – заметил Арман, отнимая руку от руля, чтобы указать на флаги, все еще висевшие на зданиях и фонарных столбах.

– Боюсь, ходить сейчас по улицам с английским флагом – значит напрашиваться на неприятности, – заметила Первин.

– Разве что ты несешь его, чтобы бросить в костер! – мрачно добавил Мустафа.

Арман ехал быстро, довольно скоро они свернули на Аполло-Бандер, где царила привычная суматоха – у резиденции Бомбейского яхт-клуба и отеля «Тадж-Махал-палас» выстроились наемные повозки и автомобили.

– Я выйду здесь, – сказала Первин, которая не любила ждать в очередях.

– Я не вижу вашего отца и брата, – удержал ее Мустафа. – Нужно подождать…

– Да как они разглядят машину? Перед нами еще десяток. Все будет хорошо! – Первин шагнула на тротуар, крепко держа в руке саквояж, обогнула кучку европейцев – они болтали и обнимались. На подходе ко входу в отель она миновала нескольких богато одетых парсов и детишек явно княжеской крови – в тюрбанах, украшенных драгоценными камнями, и сюртучках-акханах.

Мустафа последовал за ней, передал оба чемодана гостиничному носильщику в ливрее и приглушенно осведомился:

– Вы уверены, что больше вам мои услуги не понадобятся?

– Да, обещаю, что никуда не сбегу. Пожалуйста, будьте осторожны по дороге домой.

Первин попыталась сказать взглядом то, что здесь было неуместно произносить вслух: что Мустафа далеко не просто слуга, и, хотя он очень силен, она переживает, как бы с ним чего не случилось.

К стойке портье Первин пробилась не прежде, чем ее дважды оттолкнули англичане, пытавшиеся пролезть вперед. В первый раз она так опешила, что даже не смогла подобрать слов, но, когда то же самое повторилось, она пихнула нахала краем своего саквояжа и не двинулась с места.

Ну и неразбериха, подумала она: не только англичане, тут же и индийцы – торговцы всякими безделушками, местная аристократия и даже пес-грейхаунд, растянувшийся перед внушительной горой чемоданов с гербом какого-то махараджи.

До стойки из полированного дерева она добралась только через полчаса – за спиной у нее стоял какой-то англо-индиец. Стоило ей назвать свою фамилию, клерк кивнул:

– Вам регистрироваться не обязательно. Ваш отец уже забрал ключ от вашего номера. Триста пятый и триста шестой.

– То есть мой отец наверху?

– Не могу сказать точно. – Клерк уже смотрел ей за плечо, на следующего в очереди. – Коридорный проводит вас и поможет заселиться, если вашего отца нет на месте. Это весь ваш багаж?

– Мой сопровождающий уже передал багаж носильщику, – сказала Первин, слегка обиженная столь пренебрежительным отношением к ее изящному саквояжу от «Вюиттона». – В любом случае мы у вас только на одну ночь.

– Номера забронированы на больший срок, – натянуто произнес клерк. – Иначе нельзя, если вы бронируете номера-люкс во время общегородских праздников.

У кого-то, значит, праздник. У этих людей, с десятками чемоданов, в которых лежат элегантные наряды, шляпы и прочие причиндалы дней на пять светских приемов. А Первин только и надеялась, что беспорядки утихнут и она сможет вернуться домой.

Она встала в очередь к лифту – говорили, что это первый лифт в городе, работающий от электричества. Подъемный механизм изготовили в Германии – покойный мистер Тата с большим почтением относился к немецким механизмам. Именно в Германии самый знаменитый индийский бизнесмен и скончался в 1904 году по ходу визита.

Тяжко, наверное, пришлось его семье после его кончины так далеко от дома! Мысли Первин вернулись к Каттингмастерам – те-то как раз были совсем рядом, когда умерла их дочь. Но горе от этого стало лишь острее. Первин даже перестала досадовать на ночевку в отеле. В конце концов, они с отцом и братом вместе и в безопасности – да и за Гюльназ с мамой можно не переживать, они в надежной крепости, в доме у Банкеров.

Зазвенел колокольчик, возвещая о прибытии лифта, медные двери с изящным узором раскрылись. Изнутри хлынули хорошо одетые европейцы. Первин осталась ждать в стороне, пока последний пассажир покинет лифт, – и тут он, к полной ее неожиданности, к ней обратился:

– Мисс Мистри?

Потрясенная, она тем не менее узнала стройного молодого человека в очках в металлической оправе, с темно-каштановыми волосами чуть длиннее положенного.

– Мистер Сандрингем.

Колин Уайт Сандрингем был политическим агентом Индийской гражданской службы, в ведении которого находились дела независимого княжества Сатапур. Если не считать отца Элис, у Первин почти не было знакомых среди чиновников, однако некоторое время назад ее отправили в горы помочь Сандрингему разобраться с ситуацией, разрешить которую самостоятельно он не мог. Колин был необычным англичанином, ему очень нравилась служба в глуши, среди гор, и жизнь в старомодном бунгало. Первин сомневалась, что он добровольно согласился бы жить в «Тадж-Махал-паласе» посреди шумного Бомбея.

Появление Колина настолько выбило ее из колеи, что ноги будто приросли к полу. Мужчина, дожидавшийся лифта у нее за спиной, обогнул ее и случайно задел правую ногу Колина. Колин пошатнулся, и на ту секунду, которая ему понадобилась, чтобы снова поймать равновесие, Первин ухватила его за рукав.

– Ничего страшного! – объявил Колин, пожимая плечами. Она тут же пожалела о своем движении: ведь тем самым она напомнила Колину о его протезе, то есть поставила его в неловкое положение.

Первин жестом предложила ему выйти из толпы – они направились к столу в центре главного холла, на котором стояла пышная композиция из лилий и стрелиций. Композиция была высокая и вполне могла заслонить их от гостей, дожидавшихся лифта.

Колин подошел, и по приветливому выражению его лица Первин поняла, что прощена за свою незваную помощь. Он негромко произнес:

– Какая удача, что мы здесь встретились.

Первин никак не могла назвать этот день удачным. Произошла трагедия. Но эта случайная встреча хотя бы позволит ей отвлечься.

Колин продолжал, тихо и торопливо:

– Я надеялся, что вы приедете в Сатапур на церемонию передачи полномочий регенту. Не увидев вас там, заподозрил, что случилось что-то очень неприятное.

Грудь ей сдавило, говорить стало тяжело. Тем не менее она заставила губы зашевелиться. Одно хорошо – говорить она будет чистую правду:

– Мне пришлось отменить поездку в самый последний момент. У отца начался важный судебный процесс, на меня и на всю фирму обрушился огромный объем работы.

Рука Колина подобралась к композиции, он поправил скособочившуюся стрелицию.

– Это я понимаю – порой работа разрушает самые тщательно составленные планы. Но как, скажите, вы оказались в этом отеле?

– Мы с отцом и братом решили здесь переночевать из-за беспорядков.

Колин явно удивился:

– Каких беспорядков? Я слышал только о протестах на фабриках.

– Протесты распространились. Здесь мы в безопасности, но, по словам моего отца, пожар распространяется.

– Прискорбно это слышать. Вам, скорее всего, совсем сюда не хотелось. – Голос его звучал натянуто.

Как хорошо он меня понимает, подумала Первин.

– Да, здесь очень много народу, и все, похоже, приготовились праздновать целую неделю.

Колин помолчал, а потом произнес негромко:

– Мы могли бы немного поговорить в спокойном месте, а не спрятавшись за букетом?

Первин заколебалась. Она с радостью поговорила бы с ним подальше от чужих ушей. Но где? С одной стороны за холлом находился узкий проход с лавочками для туристов, в конце его – парикмахерская. Она произнесла совсем тихо:

– Идите за мной по главному коридору. Только, пожалуйста, на некотором расстоянии.

7

Обещание принца Эдуарда

Первин шагала по коридору, чувствуя, как у нее натянуты все нервы, но пытаясь изображать из себя благопристойную женщину, которая понятия не имеет, что за ней следует англичанин. Она прошла мимо парикмахерской и шагнула в альков, достаточно просторный для двоих. Колин остался снаружи, в проходе. Сказал ей:

– Вам со мной будет тесно.

– Спасибо. – Она ответила ему с улыбкой. – Как я уже сказала, здесь же, в отеле, мои отец и брат. А единственная женщина-поверенный в городе должна вести себя безупречно. Ну, рассказывайте. Вы приехали на празднества по поводу прибытия принца?

Он чуть помедлил с ответом:

– Не совсем.

– У вас в Бомбее какие-то деловые встречи? – Первин было любопытно, потому что в обязанности Колина как государственного служащего входило поддержание взаимоотношений с несколькими независимыми княжествами, расположенными далеко в горах западной Индии.

– Колхапурское агентство[24] тут ни при чем. – Колин понизил голос и добавил: – Я получил временное задание – оказывать принцу содействие по ходу его поездки.

– А почему именно вы? – Вопрос прозвучал грубовато, но Колин, похоже, не обиделся.

– Эдди учился в колледже Магдалины, мы были немного знакомы в первый университетский год, еще до войны. Он увидел мое имя в списке государственных служащих и попросил своего секретаря связаться с главой нашего агентства. Он хочет, чтобы его сопровождал кто-то из сверстников.

– Вам обоим по двадцать восемь лет. – Первин попыталась представить себе их обоих в колледже. – Он учился в Магдалине, а вы в Брейзноузе. Вы познакомились на лекции?

– На вечеринке, – ответил Колин. – Он услышал, как кто-то окликнул меня по фамилии. А у королевской семьи, как я понял, есть какое-то поместье в деревне под названием Сандрингем. – Говорил Колин скованно, будто понимал, что Первин настороженно относится к принцу. – Он спросил меня об этом, я ответил, что всю жизнь прожил в Лондоне, хотя, возможно, кто-то из предков и обитал в этой деревне.

– Парсы часто брали фамилии по месту жительства, – заметила Первин. – Значит, вы подружились благодаря общему происхождению?

Колин качнул головой:

– Это нельзя назвать дружбой. Но потом мы снова увиделись во Франции – он приехал с визитом в полевой госпиталь. Здорово было немножко посмеяться, вспоминая оксфордские деньки. Он пообещал, что после войны мы обязательно увидимся в каком-нибудь месте повеселее. Может, даже вспомнил это обещание, когда потребовал, чтобы меня включили в его свиту, – но этого я наверняка не знаю, мы с ним пока не разговаривали.

Первин помолчала, осмысляя услышанное. Нельзя возлагать все пороки колониализма на плечи одного Эдуарда. Зло зародилось куда раньше, на свет его произвели сразу несколько стран Европы, Англия не была единственной.

– Дружба между вами еще может возникнуть. Да и в любом случае у вас есть возможность благотворно повлиять на очень сложную ситуацию.

Колин пристально посмотрел на нее:

– Вот уж не думал, что эта поездка обернется нашей новой встречей. Подумать только – мы даже под одной крышей! И я очень рад, что проведу несколько дней в Бомбее. У меня есть собственные дела в Бомбейском азиатском обществе.

– А, ну конечно. Вы в нем состоите, хотя и не живете в городе, – вспомнила Первин. – А как идет работа над картами?

Вдали раздался удар часов, оба вздрогнули.

– Видимо, полшестого. – Колин через ее голову бросил взгляд в коридор. – Меня ждут на встречу другие, кого здесь разместили. Нужно ехать на какой-то прием на Малабарском холме. Я могу спросить, позволят ли мне привести гостью.

Первин совсем не хотелось ехать развлекаться.

– Не уверена, что это хорошая мысль.

– Ваши родные станут возражать? – спросил он настороженно.

Она резко ответила:

– Не только это. В городе неспокойно. Сегодня убили девушку. Не получится у меня улыбаться и раскланиваться, как будто все в порядке.

Он немного помолчал. А потом спросил с явной тревогой:

– Я не могу уехать, не узнав подробности. Вы знаете ее имя? Что именно произошло?

– Френи Каттингмастер, парсийка, восемнадцать лет, очень многообещающая студентка. В понедельник она пришла ко мне с вопросом, на который я попыталась дать ответ. Мне она очень понравилась. – Первин могла бы продолжить, но горло сдавило, а плакать на глазах у Колина не хотелось.

Колин шумно выдохнул:

– Очень вам сочувствую, Первин. Она погибла в беспорядках?

– Нет. – Первин тоже посмотрела на него, увидела в глазах сочувствие. – Френи обнаружили в парке колледжа Вудберн. Поблизости почти никого не было – все ушли на трибуны.

– Это убийство? – Он заговорил гораздо тише.

– Убийство, самоубийство – кто знает? Зрелище ужасное. Городской коронер проведет официальное дознание. Вот только со всеми этими беспорядками в городе, боюсь, у сотрудников морга работы будет больше обычного.

Колин сделал шаг назад, серьезно посмотрел на нее:

– Я на приеме буду слушать во все уши – вдруг проскользнет что-то по этому поводу.

– Большое вам спасибо. – Первин знала, что он не обманет. Он человек надежный, а его участливое отношение к смерти Френи напомнило ей о том, что не все британцы плохие люди, беда лишь в официальной политике касательно колоний.

А еще она вынуждена была напомнить себе, что, поскольку Колин чистосердечен и хорош собой, для нее он представляет большую опасность, чем обычный клиент. Ей ни в коем случае нельзя открыто выражать свои чувства – он сразу захочет большего. Поэтому, когда он как бы между делом спросил номер ее комнаты, она качнула головой:

– Не могу сказать. Я в одном люксе с отцом и братом. Они оба расстроятся, если к нам заглянет англичанин.

Колин зарделся:

– Я прошу прощения. В горах вы вели себя иначе.

Первин увидела, что какая-то постоялица – волосы у нее были замотаны полотенцем – разглядывает их сквозь стекло. Она бросила на даму возмущенный взгляд, та сразу отвела глаза. Первин же повернулась к Колину и тихонько сказала:

– Я веду себя как и всегда. И мне пора к себе в номер.

Он отступил на несколько шагов:

– Да, конечно. Ну, всего хорошего.

Первин чувствовала, что обидела его, но от того, что она будет и дальше здесь стоять, демонстрируя собственное смятение, лучше не станет. Она ответила – и тон ее казался жестко накрахмаленным, прямо как ее сари:

– Всего хорошего, мистер Сандрингем.

Толпа у лифта так и не рассосалась, и Первин решила подняться по роскошной витой лестнице. Ступеней там оказалось немало, и к третьему этажу она успела слегка запыхаться. Свернула в один из коридоров, и тут к ней подошел белый мужчина во фраке.

– Вы мисс Мистри? – У него оказался мягкий европейский выговор, какой именно, ей было не определить.

– Могу я спросить, как вы меня опознали? – Оставалось надеяться, что про их тет-а-тет с Колином уже не сплетничают по всей гостинице.

– Носильщик принес ваш багаж, причем уже довольно давно. Я открою вам триста пятый номер. Приятный во всех отношениях, с видом на море.

Дворецкий открыл дверь, за ней оказалась небольшая гостиная с кушеткой, усыпанной гобеленовыми подушечками, креслами с коралловой бархатной обивкой и письменным столом в стиле регентства, рядом стоял плетеный стул. Две двери вели в спальни, в одной из них стояли две кровати, рядом с ними – багаж ее отца и Растома, в другой – односпальная кровать и ее саквояж.

– Благодарю, что дождались меня, – сказала Первин, вспомнив, какая в отеле загрузка. – Вы не видели членов моей семьи?

– Видел, мадам. Ваш отец просил передать, что они пошли вниз выпить чаю.

Едва он договорил, в номер вошла худощавая блондинка с высоким шиньоном. Она была в черном форменном платье с белым кружевным передничком. Блондинка слегка поклонилась и спросила:

– Могу я помочь вам разобрать вещи?

Первин постаралась произносить слова отчетливо – подметила, что акцент у женщины не британский.

– Благодарю, но в этом нет необходимости. Я предпочла бы спокойно отдохнуть.

– А остальные? – Горничная бросила взгляд в открытую дверь спальни, где стояли вещи Растома и Джамшеджи.

– Им удобнее распаковать свои вещи самостоятельно. – Это прозвучало резче, чем ей бы хотелось, но еще не хватало, чтобы какая-то европейка рылась в их вещах. У отца в портфеле могут быть конфиденциальные документы, да и в чемодане тоже.

Блондинка, сохраняя полную невозмутимость, улыбнулась и отошла вместе с дворецким.

Первин выросла в доме, где работали слуги разных конфессий, но все они были индийцами. Было странно сознавать, что ее обслуживают европейцы и англичане. Невольно возникал вопрос: не считают ли европейцы унижением, что им приходится прислуживать индийцам? Судя по всему, клерк англо-индиец, которого она видела за стойкой портье, испытывал именно такие чувства. Или она после всех этих треволнений просто приписывает собственные ощущения людям, которые всего лишь пытаются честно делать свою обыденную работу?

Первин было не усидеть на месте, она вернулась в гостиную. Впервые с утра ей удалось остаться наедине с собой; самый подходящий момент, чтобы что-то записать.

Первин подошла к письменному столу, наполнила ручку чернилами. Открыла кожаную папку, на которой была вытиснена корона, достала оттуда лист писчей бумаги. Нужно было записать все, что произошло в Вудберне.

Первин проставила дату в верхней части листа и принялась записывать по памяти, начиная с выкриков Динеша, его последующего ареста и вплоть до ее изгнания с территории колледжа по указанию мужчины в котелке. Первин так сосредоточилась, что, только услышав привычное покашливание, догадалась о появлении отца.

– Ага. Добралась благополучно, – произнес Джамшеджи с облегчением. – А где же твой брат?

– Я его не видела. Дворецкий сказал, вы ушли вместе.

Джамшеджи повесил фету на вешалку у двери и пояснил:

– Ушли мы вместе, но потом расстались. Он хотел поговорить кое с кем из недавно приехавших – речь зашла о нападении на клуб «Бикулла». На парсов нападают по всему городу, обвиняя их в лояльности королю.

– А что ты сам об этом думаешь?

– Мне не больно-то хотелось видеть принца Уэльского. – Голос звучал размеренно, сухо. – При этом важно было отметить вклад Растома в строительство Ворот Индии. Ты же сама знаешь, его бизнес во многом отличается от нашего.

Первин кивнула. Когда Растом был маленьким, Джамшеджи очень огорчало отсутствие академических устремлений у единственного сына – с таким складом ума юристом не станешь. Зато у Растома были ловкие руки, и работать он начал рано, под чутким руководством дедушки Мистри.

Джамшеджи кривовато улыбнулся и добавил:

– Так что я аплодировал принцу, хотя в прошлом месяце сделал пожертвование на нужды Партии конгресса.

– Что? – Первин опешила. – Почему ты решил их поддержать?

– Вряд ли из-за ста рупий страна наша пойдет вразнос, – ответил ей отец, небрежно пожав плечами. – Но если эти люди убивают других людей, я не хочу иметь с ними ничего общего.

– День сегодня был очень страшный. – Первин медленно произнесла эти слова, пересела в одно из кресел. Ей очень хотелось отдохнуть. Джамшеджи, не дожидаясь ее просьбы, подошел ближе и сел напротив. Ему явно не терпелось услышать ее рассказ.

Первин набрала побольше воздуха в грудь и начала:

– Погибла молодая парсийка, моя знакомая. Ее звали Френи Каттингмастер.

Джамшеджи подался вперед, вгляделся в лицо дочери:

– Какой ужас. Ты уверена, что это правда?

– Уверена, потому что была там лично. Это произошло неподалеку от маршрута следования процессии.

Джамшеджи замер. Помолчал, потом произнес:

– Мустафа мне сказал, что ты отлучалась в город. Получается, ты отправилась смотреть процессию одна, хотя могла бы поехать в исходную точку вместе с родными?

Избегая глядеть отцу в глаза, Первин объяснила, как ее внезапно потянуло в колледж Вудберн, как Динеш Апте бежал за кортежем, как они с Элис бросились в кампус и обнаружили тем тело Френи.

– Что именно ты видела? – Джамшеджи говорил невозмутимо, будто опрашивал свидетельницу в зале суда.

– Френи лежала на каменной дорожке, как будто упала. Часть лица раздроблена. – Первин сглотнула, прогоняя тошноту. – Один из студентов пошел за полицией, другого я попросила привести врача-парса. Из клуба «Ориент» прибежал доктор Пандлей.

Джамшеджи кивнул:

– Бомана Пандлея я знаю. Хороший врач.

– Он сказал полицейским, что выпишет свидетельство о смерти. Я пошла в часовню, посидела там с Элис, а на выходе из колледжа встретилась с родителями Френи.

– Вот как? Так они были неподалеку?

– Да. Они наблюдали за процессией из клуба «Ориент». Понятное дело, оба были убиты горем. Я пообещала сообщить в Дунгервади, чтобы там начали молиться, дала им свою карточку.

Первин продолжила рассказ; густые, с проседью брови Джамшеджи сошлись к переносице. Похоже, на дочь он больше не сердился.

– Мне кажется, фамилия Каттингмастер мне знакома. Много ли людей с такой фамилией у нас в городе?

Рано или поздно придется ему все рассказать.

– В начале недели Френи приходила ко мне за консультацией.

– Понятно. – Джамшеджи вгляделся дочери в лицо. – Наверное, я заметил ее имя в нашем журнале, а вот клиентского договора с ней что-то не припомню.

– Я не стала его составлять, все ограничилось недолгим разговором, – пояснила Первин. – Она хотела знать, смогут ли, по моему мнению, ее исключить из колледжа, если она в знак протеста останется дома в день приезда принца.

– И что ты ей сказала?

– Сказала, чтобы она уточнила, подписывали ли они договор или известны ли ей письменные правила, регулирующие посещаемость. Еще я сказала, что она может остаться дома и сослаться на болезнь – так проще избежать конфликта. – Первин захлестнула жалость, и она прибавила: – Как прискорбно, что она так не поступила.

Джамшеджи поигрывал своим моноклем.

– Колледж – одна из архитектурных достопримечательностей на Си-Фейс-роуд. Полагаю, он достойным образом отремонтирован.

Первин подалась вперед:

– Ты думаешь, родные девушки могут подать на колледж в суд за причинение смерти по неосторожности из-за некачественного ремонта здания?

Джамшеджи отложил монокль, пожал плечами:

– Даже если здание в недолжном состоянии, вряд ли такое дело можно выиграть. В судах всегда благосклонны к учреждениям и фирмам, а не к истцам. А кроме того, ректор Вудберна, мистер Мак-Хью, – весьма популярный в Бомбее джентльмен.

То был редкий случай, когда Первин услышала светские новости раньше отца.

– На самом деле обязанности ректора временно исполняет другой человек, мистер Мак-Хью в отпуске. Исполняющего зовут Хорас Вирджил Атертон, он, похоже, здесь совсем недавно, даже подходящую одежду не успел купить. – Первин вспомнила шерстяной костюм. – Никогда не видела, чтобы человек так потел. Представляю, какое это потрясение – ты только заступил на должность, а тут такая трагедия.

Джамшеджи смотрел мимо дочери, в открытые окна, на океан. Помолчал несколько минут, потом заговорил задумчиво:

– Поскольку мистер Атертон здесь недавно, он наверняка не слышал про историю в Бомбейском университете.

– Да? А что за история?

Ее отец помолчал, потер подбородок:

– Смертельный случай – вернее, два. В 1890-е годы две студентки одна за другой выпали из часовой башни Раджбай на территории Бомбейского университета. Две очень странные смерти – и ни за одну из них никто не понес наказания.

Первин заинтересовалась сильнее прежнего:

– Почему?

Джамшеджи набрал полную грудь воздуха, словно готовясь к длинному рассказу, и только потом заговорил:

– Я тогда еще был совсем молодым юристом, но в клубе «Рипон» целый год только и разговоров было, что про эту историю. Как я уже сказал, обе девушки упали с большой высоты и разбились насмерть, с промежутком в несколько минут. Одна из теорий состояла в том, что они сами выбросились из часовой башни в главном здании, не стерпев позора – на них якобы напал неизвестный или неизвестные. Другие считали, что это преднамеренное убийство. Опросили очень многих молодых людей – и студентов, и работников, – дважды устраивали суд, но никого так и не осудили. – Тут в глазах у Джамшеджи появилось странное выражение. – Кстати, нынче тридцатая годовщина их гибели.

Первин медленно произнесла:

– Очень странно, что и Френи погибла точно так же. На самом-то деле люди падают и выпрыгивают из зданий каждый месяц, случается, что их оттуда выталкивают. Если судить по тому давнему делу, коронеру в данном случае очень непросто будет вынести вердикт.

Джамшеджи кивнул:

– Родители просили тебя о помощи?

– В принципе, нет, – призналась Первин. – Я представилась, дала им визитку, потому что чувствовала… своего рода ответственность, ведь их дочь приходила ко мне в начале недели.

Взгляд Джамшеджи вновь переметнулся с окна на дочь.

– А они об этом знали?

– Я упомянула, что виделась с ней в конторе. Подробностей не раскрывала.

Джамшеджи шумно втянул воздух:

– Ты этими словами могла дать им повод в чем-то тебя обвинить.

– Но я же не посоветовала ей пойти в колледж. Говоря конкретно, предложила остаться дома, сославшись на плохое самочувствие. Она бурно возражала против этого, сказала, что не хочет обманов.

Джамшеджи серьезно посмотрел на дочь:

– Тебе необходимо это записать. Ты этим и занималась, когда я пришел?

– Мне нужно было прямо тогда все зафиксировать. А сейчас я записывала, что случилось с момента моего прихода на трибуны у колледжа. На случай, если мы будем содействовать Каттингмастерам. Я чувствую себя за них ответственной. – Первин помолчала. – Не хочу, чтобы Френи так же обделили правосудием, как и тех девушек, упавших с часовой башни.

– Совершенно согласен. – Джамшеджи нахмурился. – Если дознание и полицейское расследование зайдут в тупик, мы можем попробовать добиться, чтобы родителей выслушали в другом суде.

Первин обрадовалась перемене в настроении отца:

– Ты мне поможешь?

– В обычном случае я был бы только рад представлять интересы такой семьи. Но пока в этой истории столько темных пятен. – Джамшеджи поднялся на ноги. – Из уважения к Каттингмастерам я буду наблюдать за твоими действиями. Согласна?

– Разумеется. Мне завтра написать Каттингмастерам записку?

– Давай сегодня не будем думать про завтра. Ты долго тут просидела со своими переживаниями. Тебе нужно поесть.

8

Признания на рассвете

Через час официант принес Первин тарелку сэндвичей с курицей и чатни, ананасное пирожное и чайник чая дарджилинг. Первин вдруг обнаружила, что страшно проголодалась, несмотря на все свои тревоги – скорбь по Френи, беспокойство за маму и Гюльназ. Ей мучительно было думать о том, что они, как и она, могут стать свидетелями беспорядков. По счастью, они были не в одиночестве, а с родными Гюльназ.

Поужинав, Первин спустилась вниз. В лобби, как и прежде, было очень людно, к трем телефонным будкам в соседнем холле выстроилась длинная очередь. Попасть в одну из них Первин удалось лишь через полчаса, она сняла трубку и попросила оператора отеля набрать номер резиденции мистера Л. М. Банкера. На том конце ответил слуга и пошел звать маму Первин.

Голос Камелии Мистри звучал, как всегда, спокойно:

– Здравствуй, доченька. Ты где?

– В отеле «Тадж-Махал». Папа не хотел возвращаться домой – путь-то лежит через фабричный район.

– Да, он мне уже позвонил, и я одобрила его решение. Лучше оставайтесь в Европейском квартале, пока эти гунды[25] не утихомирятся.

– А как у Банкеров?

– Они побаловали меня отличной едой, выделили прекрасную комнату; ну и, разумеется, ужасно рады, что Гюльназ хоть на одну ночь вернулась под родной кров. Уверена, что я бы прекрасно переночевала дома и без папы, но Гюльназ так сюда рвалась – я не смогла ей отказать.

Первин и рада была бы не переживать, но она прекрасно знала, что парсийская колония Дадар – единственная община зороастрийцев в Бомбее, не обнесенная стенами.

– В районе видели бунтовщиков?

– Нет, да они и не смогут сюда попасть. На улицах полицейские патрули, там же самые крепкие наши парни. Наслаждайся «Таджем», а за нас не переживай, – успокоила мама Первин.

– Никогда еще не видела здесь такой толпы. То, что папа нашел нам номер, просто чудо.

– В былые дни очень помогало то, что дедушка был другом мистера Таты, но дедушки больше нет; видимо, Растом использовал свои связи. Он же строит Ворота поблизости, часто приглашает в отель деловых партнеров на ленч или чай. Растому понравился ваш номер?

– Я брата пока не видела.

– Нашел себе очередное дорогое развлечение, – ласково усмехнулась Камелия.

Какой-то бизнесмен стоял, прижавшись всем лицом к стеклу телефонной будки. Первин поняла, на что он намекает. Она пожелала маме спокойной ночи и вышла.

Часы показывали десять вечера, и, дожидаясь лифта, Первин обвела взглядом гостиничный холл. Толпа успела поредеть примерно вполовину – видимо, многие постояльцы уехали, как и Колин, в Дом правительства. Первин рассудила, что, если полиция сочтет обратный путь небезопасным, все они останутся в правительственной резиденции, пока не утихнут протесты.

Незачем тревожиться за Колина – и тем не менее она тревожилась.

Кровать в английском духе, под балдахином, с большими мягкими подушками и пухлым матрасом, разительно отличалась от ее кровати дома. Вместо накомарника высокие стрельчатые окна были затянуты сеткой, как и в доме у Хобсон-Джонсов. Это было по-европейски, и в результате кровопийцы вообще не попадали внутрь. Впрочем, одному комарику удалось преодолеть все препятствия, и из-за его зудения уснула Первин далеко не сразу.

А потом ей приснился сон. Снова утро, она идет по набережной Кеннеди. Вдоль улицы стоят трибуны, однако на них никого. Почему? Ведь должен прибыть принц! Первин вгляделась и увидела: на трибунах сидит один-единственный человек. Френи, во всем белом – как одеваются в храм. Френи окликнула Первин, та попыталась к ней подбежать, но ей мешало сари. Френи показывала ей книгу, и, несмотря на разделявшее их расстояние, Первин как-то поняла, что это свод правил колледжа Вудберн. И тут между нею и Френи вдруг появились профессор Гупта, мистер Грейди, достопочтенный Салливан и мистер Атертон. А потом – человек в сером костюме и полицейский сержант, которого она видела рядом с повозкой.

И как дать Френи нужный совет в их присутствии?

Неожиданно подъехал принц Уэльский – на машине, не в карете, причем он сам сидел за рулем. Машина мчалась все быстрее, и Первин, к ужасу своему, заметила, что принц хохочет как ненормальный. Машина все ускоряла ход, и Первин вдруг поняла, что принц направляется к ней. А сама не могла сдвинуться с места.

– Эй, эй! А ну, не плачь!

Кто-то тряс ее за плечо, вытягивал из кошмара обратно в явь. Она в гостинице, в комнату вливается свет, голубовато-серый, предутренний.

На краю ее кровати сидел Растом, все еще держа ее за плечо. В комнате крепко пахло виски.

– Это просто сон. Кончай плакать, а то папа решит, что к нам вор вломился! – Растом не вполне отчетливо произносил слова.

Первин шумно выдохнула:

– Ужасный сон. Меня едва не сбил на машине принц Уэльский.

Растом снова похлопал ее по плечу и пошутил:

– А я думал, машины снятся только мне. Да ты не переживай, все хорошо и уже почти утро.

Первин нащупала выключатель ночника, чтобы лучше видеть брата.

– Ну у тебя и видок! На щеке засохшая кровь… и на руке тоже! – Она отшатнулась. – Ты с кем-то подрался?

– Ш-ш-ш! – шикнул на нее Растом. – Не твое дело. Я бы вообще не стал к тебе заходить, если бы ты не плакала!

Но Первин не могла это так оставить.

– Ты что, вернулся домой, чтобы защищать Дадар?

– Нет. В колонии все спокойно. Мне это Гюльназ сказала. Говорю тебе, не переживай.

– Почему же у тебя такой вид, будто ты ходил в доки и дрался с матросами?

Растом прищурился, встал, убедился, что дверь, разделяющая комнаты, плотно закрыта. Вернулся и встал у кровати, переминаясь с ноги на ногу.

– Даже не знаю, говорить тебе или нет.

Растом давным-давно не делился с ней ничем сокровенным, хотя в детстве они и были очень близки. И Первин вдруг поняла, что скучает по этой близости.

– Я никому не скажу.

– Ну ладно. – Он судорожно выдохнул. – Начну с самого начала, когда мы ждали прибытия принца. Журналисты со всего света бомбардировали меня вопросами про памятник. Кто-то пошутил, что индийцам не стоит его достраивать, пока они не обретут независимость, и уж я нашелся, что ему ответить. Через несколько часов я случайно встретил того же американского репортера в гостиничном обеденном зале: мистер Джей Питер Зингер, сам себя называет Джей-Пи.

– Вот уж не думала, что американцы заинтересуются визитом принца. Они же сами когда-то боролись против британского правления.

– Верно, – согласился Растом. – Но та война была очень давно. Джей-Пи – мой ровесник, из Калифорнии, работает в газете, которая называется «Сан-Франциско кроникл».

– Ну а у нас есть «Бомбей кроникл»! – заявила Первин.

– Да, но в нашей газете я что-то не читал статей критической направленности, а он мыслит именно так. В общем, когда мы снова встретились в отеле, он уже успел прослышать про беспорядки и просил моего совета – как бы ему проехаться по городу, чтобы написать репортаж. Сказал, что такси не найти.

– Поскольку общественный транспорт не работает, на такси огромный спрос, – пояснила Первин.

– Совершенно верно, – кивнул Растом. – Я нашел только одного водителя – Армана.

Вот теперь Первин поняла, почему Растом не хотел рассказывать ей, что случилось.

– Но папа не разрешает ему возить посторонних.

Растом икнул:

– Именно поэтому я сам поехал с Джеем: именно я сказал Арману ехать к главному полицейскому участку. Арман знает много путей к полицейскому участку, ведь это часть папиной работы. Он не возражал.

– Только потому, что мы его работодатели и он обязан исполнять наши прихоти. – Первин вспомнила, как сильно нервничал Арман, когда вез ее в отель.

– Выехали мы в семь, я не сомневался, что успеем вернуться к ужину. В полицейском управлении никаких сведений получить не удалось – начальство отчалило в Дом правительства на какую-то вечеринку. – Растом заговорил еще тише, точно боясь, что отец услышит сквозь закрытую дверь. – Джей-Пи пытался выяснить, правда ли, что убили какую-то студентку, дежурные ответили, что имя назвать не могут. Джей-Пи сказал мне, что имена в полиции обычно отказываются называть, если случилось что-то уж совсем нехорошее.

– Или если еще не поставили в известность членов семьи, – поправила брата Первин, которой не хотелось говорить про Френи. – Так твой приятель узнал, что ему было нужно?

Растом покачал головой:

– Джей-Пи не получил подтверждений того, что имели место убийства, тогда он спросил про аресты. Капрал не стал отрицать, что в городе произошли беспорядки, и сказал, что, если мы хотим узнать подробности, нам нужно съездить в участок на Карнак-стрит.

– И вы поехали?

– Да мне его было не остановить! – попытался выгородить себя Растом. – К этому моменту уже Джей отдавал Арману распоряжения, что делать дальше.

Первин решила, что это явное преувеличение. Брат, видимо, пытался составить складное повествование, чтобы потом поведать друзьям, как он катался по городу с американским газетчиком.

– Пока ехали, видели, что во многих магазинах, где продают европейские товары, разбиты витрины. Повсюду шастали всякие бадмаши[26] и гунды. Мы попались одной банде на глаза. Видимо, они увидели в окошке иностранное лицо Джея.

Или лицо Растома – состоятельного парса.

– Вы повернули обратно?

– Нет, Арман мчался как демон, мы добрались до этого полицейского участка. Туда уже подтянулись другие репортеры, а еще внутри была куча людей в наручниках.

– Погромщиков? – Первин подумала: а может, арестовали и тех, что при ней громили магазин.

– Судя по воплям, там были и погромщики, и обычные воры. В результате нам удалось взять короткое интервью у начальника участка. А снаружи нашелся очень разговорчивый констебль, я переводил для Джея с маратхи на английский.

Первин впечатлила вовлеченность брата.

– В полиции имеют представление, какая часть города в опасности?

– Как минимум четверо погибших, многие получили увечья. Джей этим удовлетворился и решил ехать в отель – писать заметку. Мы и поехали, но нарвались еще на одну толпу. Наша машина оказалась единственной на дороге, они кинулись на нас, кидали камни.

– И тебе досталось. Очень сочувствую, Растом. А что мистер Зингер и Арман?

– У Армана порез на предплечье, но он куда сильнее переживает из-за трещины на лобовом стекле. Джею-Пи я велел лечь на пол – у него ни царапинки, но он все время требовал, чтобы я описывал ему, что происходит.

– Очень предусмотрительно с твоей стороны, – похвалила Первин. Она не стала добавлять, что ехать в одной машине с человеком европейской внешности, которого легко принять за англичанина, было очень опасно.

– Когда мы вернулись в отель, Джей-Пи умчался к себе в номер и давай стучать на пишущей машинке. Собирался отправить сообщение телеграфом. Его поместят в завтрашней газете.

– А Арман поехал обратно в гущу событий? Ты подверг его большому риску.

– Он был сильно потрясен, – признал Растом. – Я дал ему денег на гостиничный номер поблизости, но он сказал, что Мустафа позволит ему переночевать в Мистри-хаусе.

Там, где хотела ночевать Первин.

– Ты сообщил папе, что машина повреждена?

Растом покачал головой:

– Папа крепко спит. Не хочется будить его плохими новостями.

– Но ты делал полезное дело. Он не осудит тебя за то, что…

– Даже если он и не разорется – а он наверняка разорется, – не видать мне в ближайшее время его машины.

– Про лобовое стекло он всяко узнает, – заметила Первин.

– Арман обещал сделать для меня все возможное. – Растом помолчал. – Ладно, пойду умоюсь, пока все не встанут.

Первин подумала:

– Не ходи. Напугаешь кого-нибудь своим видом.

Мужская и дамская ванные комнаты находились на пересечении двух коридоров, где располагались номера; завернувшись из соображений приличия в большую шаль, Первин отправилась туда, прихватив пару чистых полотенец. На пути ей то и дело попадались тела – множество слуг крепко спали на ковриках под дверями номеров своих хозяев. У некоторых имелись одеяла, у других нет.

Первин прекрасно знала, что богатые люди путешествуют в сопровождении слуг, но что эти слуги в буквальном смысле валяются по ночам в гостиничных коридорах, увидела впервые. Порадовалась, что Мустафа не поехал с ними, – ей было бы мучительно сознавать, что их величавый домоправитель поставлен в подобное положение, тем более что он привык спать в удобном гамаке, причем длиннее обычного – под его рост.

Дамская комната оказалась безупречно чистой, с мягким электрическим освещением; Первин воспользовалась ею по назначению, потом выпила воды, намочила полотенца и отправилась обратно – приводить брата в порядок.

– Спасибо, – сказал Растом, когда Первин осторожно смыла ему кровь с лица. – Да, Гюльназ лучше вообще ничего не рассказывать. Она сейчас такая нервная.

Первин обдумала его слова – с Гюльназ она встречалась каждый день и ничего такого не заметила.

– Ты хочешь сказать, что она ждет ребенка?

Растом тихо ахнул, будто сестра его шокировала. Чуть помедлив, ответил:

– Столько лет ничего не получалось – и вот мечта наша близка к осуществлению.

Первин окатила волна счастья – прекрасная новость и прекрасное доказательство силы ее интуиции.

– Я знала, что это случится! На каком она месяце?

– Примерно на пятом. Малыш родится в апреле.

– Мне просто не терпится стать теткой. – Первин улыбнулась брату в темноте, понимая, что он только что открыл ей еще одну весомую причину того, почему Гюльназ и Камелии лучше переночевать дома, в колонии.

Растом на цыпочках ушел к себе в комнату, Первин снова легла, но сон не шел. Ее брат, удачливый во всех делах, скоро еще и станет отцом, Гюльназ – матерью, а она – тетей.

1922 год положит начало новому поколению их семьи. Кроме того, судя по этому ночному разговору, у них с Растомом складываются новые отношения: в них больше теплоты и взаимной терпимости, несмотря на политические разногласия.

Тем не менее к радости по поводу скорого рождения долгожданного младенца примешивалась грусть. Беспорядки в городе возвещают непростое будущее. Какие опасности и невзгоды ждут нового отпрыска семейства Мистри?

9

Противостояние

В седьмом часу Первин проснулась от назойливого карканья. Сообразила, что все-таки провалилась в сон после разговора с Растомом. Вороны не унимались, она вылезла из великолепной кровати и подошла к высоким окнам, чтобы их отогнать.

Черные крылатые толстухи полетели навестить ворон на ближайшем балконе, а Первин невольно стала гадать, одна это семья или нет. Из романов она знала, что появление ворон может также возвещать об убийстве, а это совсем ни к чему. Известно также, что питаются эти птицы решительно всем, от рыбок и мышей до объедков. Грызуны и вороны сыграли прискорбную роль в распространении бубонной чумы, которая обрушилась на Бомбей в конце 1890-х годов.

Именно из-за этой заразы те, кому это было по средствам, уехали из центра и обосновались в местах повыше. В результате начался бум строительства новых районов, таких как Кафф-Парад, Кемпс-Корнер, Кумбала и Малабарский холм.

В 1915 году фирма «Мистри и сыновья» получила подряд на строительство жилых домов к северу от города – там решили основать колонию для состоятельных парсов. Осознав все выгоды этого места, брат Первин убедил отца совместно вложить деньги в участок земли, где впоследствии и был построен семейный дуплекс.

Растом жил в правой части дуплекса, там имелось четыре спальни. Родители Первин – в левой, с той же площадью и планировкой, только на месте одной из спален устроили библиотеку. Здесь дополнительных жилых комнат не требовалось – детей уже не прибавится.

Глядя в окно на Аравийское море, Первин думала про те четыре года, что прошли с момента, когда ей присудили раздельное жительство с мужем, Сайрусом Содаваллой, за которого она так неосмотрительно вышла замуж вопреки желанию родителей в возрасте восемнадцати лет. Прожив в этом катастрофическом браке полгода, Первин сбежала от мужа и могла лишь благодарить судьбу за то, что родители пустили ее назад к себе в дом и позволили использовать девичью фамилию.

Парсийский брачный суд отказался расторгнуть брак – в результате Первин оказалась в том же чистилище, что и кружащие в небе вороны. Она могла жить нормальной жизнью в качестве дочери своих родителей, могла стать тетушкой детям Растома и Гюльназ, но никогда ей теперь не выйти замуж, не построить собственной семьи.

Муж Первин, с которым она больше не общалась, страдал неизлечимым заболеванием, и вот уже несколько лет родители выхаживали его в Калькутте. Первин знала, что и сами Содавалла, и все в их кругу считают ее бессердечной женщиной, бросившей супруга в беде. Тем более что замуж за него она вышла по собственной воле. Почти никто не знал об издевательствах и изменах, которых столько было за их краткий брак.

Двойной скандал – ее замужество по любви, а потом уход от мужа – сильно сотряс семейство Мистри. Поэтому теперь Первин приходилось проявлять особую осмотрительность при общении с мужчинами. И если сесть в одно такси с пожилым человеком вроде мистера Вадьи еще было можно – в силу его возраста и дружеских отношений с ее родными, – то из-за разговоров с англичанином в отеле могли поползти неуместные сплетни.

Зачем ей рисковать? Ей очень нравилось поприще поверенного. Прорабатывая контракт на аренду недвижимости или решение делового спора, она способствовала строительству Бомбея. Ее чувство долга перед родным городом было почти так же сильно, как и чувство долга перед семьей.

Глядя вниз на променад рядом с гаванью, Первин заметила нескольких человек, вышедших на раннюю прогулку. В этом районе, безусловно, было безопасно – и когда еще у нее появится возможность погулять вдоль берега Аравийского моря?

Первин быстренько оделась, умылась, оставила на столе записку о том, что вышла погулять, но вернется к завтраку в половине девятого.

Сама спустилась вниз на лифте, радуясь такой самостоятельности.

За стойкой портье стоял тот же англо-индиец, который раньше ее регистрировал; он прочистил горло:

– Мадам, могу я спросить, куда вы направляетесь?

Ее задела его назойливость.

– На прогулку.

– Одна? – спросил он с нажимом.

Она дала выход раздражению, ответив не менее резко:

– А постояльцам-мужчинам вы тоже задаете этот вопрос?

Портье расправил плечи и бросил на нее презрительный взгляд:

– Мы предупреждаем всех гостей, что наши дурваны охраняют только территорию рядом с отелем. При нынешнем положении дел в городе мы рекомендуем всем оставаться в их поле зрения.

Эти слова напомнили ей о том, что произошло накануне: незнакомые мужчины сперва рассматривали ее, потом бросились в нападение. Первин слегка запрокинула голову, чтобы смотреть портье прямо в глаза, и сказала:

– Я просто пройдусь по променаду, посмотрю на море.

– На участке, где стоят скамейки, вы в безопасности.

Сильны ли были беспорядки прошедшей ночью? Первин взглянула на стопку газет на стойке. Выбор был велик, не только «Таймс оф Индия» и «Интернэшенел геральд».

– Газеты бесплатные?

– Да. Коридорный принесет их в номер вашего отца в течение получаса.

– Скажите… а могу я одну взять прямо сейчас?

Портье приподнял брови, будто сама мысль о том, что женщина может читать газеты, показалась ему неподобающей. Но тут, видимо, вспомнил девиз отеля – «Гость ваш Бог» – и кивнул:

– Разумеется, мадам.

Первин взяла свежую «Таймс оф Индия» и «Интернэшенел геральд» и пошла к морю.

Вчера, когда она приехала, вокруг царила суета, она не успела оглядеться, зато теперь гавань раскинулась перед нею во всю ширь, поблескивая в свете раннего утра. Самые разные суда уходили в море, в основном за уловом. Ворота Индии – монумент, возведенный к приезду принца, – все еще были украшены лентами и гирляндами; некоторые, впрочем, оторвались и хлопали на ветру.

Первин прошла немного к югу и устроилась на скамейке с видом на гавань. Если вытянуть шею, видно «Ринаун». Громада крейсера выглядела зловеще. Первин стала гадать, простоит ли он здесь все четыре месяца пребывания принца в Индии или уйдет, чтобы доставить принца в Калькутту. Мустафа наверняка уже в курсе.

Первой Первин раскрыла «Интернэшенел геральд», увидела, что там опубликованы новости двухдневной давности. Отложила газету на потом, просмотрела первую страницу «Таймс». Передовицы всегда помещали в центре, немного ниже шапки. На сей раз это был красочный рассказ о торжественной встрече принца: были перечислены имена всех князей, приехавших засвидетельствовать свое почтение, описаны безупречный военный мундир и все медали его королевского высочества, приведена приветственная речь мэра Сэссуна и обращение короля, которое Эдуард зачитал вслух. Упоминаний о беспорядках, равно как и о гибели людей, в статье не оказалось.

Первин подумала: наверняка репортер-американец, ездивший по городу с Растомом, поведает все в куда более драматическом ключе. Уж он-то видел гнев обычных индийцев. Тем не менее, понимая, насколько важно рассказать правду, Первин сознавала, что в подробных описаниях беспорядков борцы за свободу могут предстать обычными хулиганами.

Радоваться и гневаться, творить добро или зло способен каждый. Вопрос в другом: готова ли она на жестокость? Первин знала: если Френи действительно убили, она бы очень хотела, чтобы сотворивший это зло утратил право ходить по земле Индии.

Первин дочитала статью, сложила газету. Услышала звук шагов, стремительно обернулась. В первый момент ей предстала лишь вспышка цвета: на одном из подошедших был пламенно-алый наряд, на другом – лазурно-голубой. Два индийца, явно очень состоятельных, неспешно шествовали по променаду. Когда они приблизились, от самоцветных брошей, приколотых к накрахмаленным тюрбанам, полетели разноцветные сполохи. Первин внезапно почувствовала тошноту, хотя в желудке и было пусто. Что будет, если они заметят ее?

Двое незнакомцев – явно представители знати – продолжали прогуливаться, один указывал на «Ринаун», другой мрачно покачивал головой. Им, видимо, не очень-то хотелось ехать в Бомбей, но с приказами правительства не поспоришь. У них не было ни малейшего желания беспокоить молодую женщину, сидевшую в одиночестве; она же чувствовала, что разум ее играет с нею в странные игры – на нее накатила та же волна паники, что и перед магазином Готорна.

– А вы ранняя пташка.

Первин повернулась, узнав голос Колина Сандрингема – в нем слышалась легкая хрипотца. Видимо, провел на ногах всю ночь – о том же говорили черный фрак и атласный цилиндр.

– Не так уж и рано. А для вас скорее очень поздно, – поддразнила его Первин.

– Могу я к вам присоединиться?

Первин понимала, что их беседу могут истолковать превратно. Но ведь сейчас они не внутри отеля, а ей очень хочется услышать о том, что произошло в Доме правительства. Она не слишком уверенно произнесла:

– Вы не могли бы сесть на скамейку справа от меня? Так мы тоже сможем поговорить.

– Ну прямо два шпиона, передающие друг другу сведения. – Колин сел на ту самую скамейку, поудобнее пристроив правую ногу.

– Ну вы же специально меня нашли. Так что рассказывайте, что было на приеме. – Первин свернула газету, которую читала, и улыбнулась Колину.

– Действо было масштабное, – начал он, в подтверждение своих слов раскинув руки. – По подсчетам – три тысячи человек. Мне уже через час только и хотелось, что сбежать, но уйти удалось только в половине седьмого – гостей были толпы, а официальных автомобилей всего ничего.

– Долго же вам пришлось ждать. Принц, полагаю, очень устал, сразу-то после морского путешествия.

– Его королевское высочество отбыли еще до полуночи. У него на сегодняшнее утро намечена игра в поло. А вы же знаете, мне всегда неприятно слышать, будто я из-за ноги не способен делать то, что способны делать другие. – Первин кивнула, немало удивившись такой откровенности. – Сегодняшнее утро – один из немногих случаев, когда я только рад, что могу улизнуть под благовидным предлогом. Только поло мне и не хватало.

– Ну не надо. Я же видела, что вы часами сидите в седле, – саркастически заметила Первин.

– Ну, а нынче утром я очень устал. – Колин зевнул во весь рот. – Да и потом, какой мне интерес играть в игры? Я видел, как лошади погибают и на передовой, и на поле для поло. Ни тому, ни другому нет оправдания.

– Вы очень трепетно относитесь к животным. – Первин решила сменить тему. – А вы не видели на приеме мою подругу мисс Элис Хобсон-Джонс?

– Видел. – У Колина на лице появилась озорная улыбка. – Я сразу ее узнал, потому что из женщин она была в зале самой высокой. Она очень гордится тем, что теперь преподает математику. Сказала мне, что в Британии ей никогда бы не позволили учить студентов-мужчин.

– И мужчин, и женщин. В колледже Вудберн с момента основания введено совместное обучение, – уточнила Первин.

Колин кивнул и продолжил:

– Она поинтересовалась, где мы с вами познакомились, и я успел почти до половины рассказать ей историю приключений в Сатапуре, но тут объявилась ее маменька, леди Хобсон-Джонс, и перехватила нить разговора. По ее мнению, преподавание очень утомляет ее дочь.

Первин фыркнула:

– Леди Хобсон-Джонс хочет, чтобы Элис тратила все время на ужины и чаепития в Бомбейском клубе и Доме правительства. Там куда проще встретить подходящего холостяка, чем в миссионерском колледже.

– А, вот оно что! – Колин лукаво покачал головой. – Милая матушка просто засыпала меня расспросами: начала с того, какое у меня служебное звание, а под конец пыталась выведать, почему именно меня выбрали сопровождать принца в поездке.

– Оценивала, подходите ли вы ей в зятья. – Первин не могла не признать, что в глазах леди Хобсон-Джонс Колин – самая что ни на есть подходящая партия для Элис. Но знала она и то, что Элис не соблазнит ни один мужчина, даже самой выдающейся внешности и ума.

– Надо же. Неужто? Она пригласила меня на чай, но я отговорился недостатком времени. Мисс Хобсон-Джонс, похоже, не слушала. А стоило ее матушке отойти, она отлетела от меня со скоростью электрона.

– Элис опечалена, как и я. Она очень хорошо знала погибшую студентку – помните, я ее упоминала вчера, мисс Френи Каттингмастер.

Колин закусил губу:

– Жаль, что вы меня об этом не предупредили. Я принес бы свои соболезнования и не сыпал бы шутками про Оксфорд.

– Ничего страшного. Элис вряд ли бы захотела с вами об этом говорить, особенно в присутствии матери. Леди Хобсон-Джонс только и ищет подходящий предлог, чтобы положить конец ее преподавательской деятельности. – Произнеся эти слова, Первин оглянулась через плечо. У нее возникло ощущение, что на них смотрят. Но на променаде по-прежнему было почти пусто.

– Эту смерть довольно подробно обсуждали на приеме.

Первин резко повернулась обратно к Колину:

– Кто именно?

– Один местный – явно крупный полицейский чиновник – беседовал с человеком из свиты принца. Сказал, что самое неприятное, что пока случилось по ходу беспорядков, это гибель студентки. Похвастался, что первым прибыл на место происшествия. Да, учтите, что я просто слушал через плечо, а сам не участвовал в разговоре.

– А этот чиновник был в шляпе-котелке? – уточнила Первин.

– Мы все сдали шляпы в гардероб на входе в Дом правительства, хотя махараджи и набобы, понятное дело, остались в тюрбанах. А что? Вы знаете этого человека?

– Понятия не имею, кто он такой. Полагаю, что в церемонии встречи принца участвовали сотни сотрудников имперской и бомбейской городской полиции. Так он считает, что речь идет об убийстве?

Колин немного помолчал:

– Нет, однако я бы сказал, что само упоминание гибели этой девушки в контексте беспорядков наводит на мысль, что у него есть такие подозрения.

Легче легкого приписать гибель Френи рассерженным националистам. Но Френи находилась на территории учебного заведения, не на улице. Приняли ли это во внимание?

– Что с вами, Первин?

– Ничего. – Первин разжала зубы, попыталась придать лицу спокойствие. – Расскажите, пожалуйста, какие у вас планы на сегодня.

– Примерно до полудня я свободен. Отдохну, потом попытаюсь что-то сделать с форменными брюками.

Первин подавила смешок, прижав ладонь к губам:

– А что не так с вашими брюками?

– Сегодня вечером бал. – Колин мрачно добавил: – Сотрудники Индийской гражданской службы обязаны явиться в военной форме, но брюки мои давно уже не в лучшем виде. Мерку снимали еще до.

Она поняла: он имеет в виду – до ампутации.

– В городе много магазинов мужской одежды. Не знаю, открыт ли сегодня магазин Готорна – там работает отец Френи. Можно позвонить… – Тут она осеклась, сообразив, что на него, англичанина, могут напасть точно так же, как напали и на нее. – Хотя, пожалуй, туда далековато. Но в отеле наверняка есть приходящий портной.

– Второй план мне нравится больше, я страшно устал. – В доказательство он широко зевнул. Сладив с собой, пробормотал: – Противно тратить время и деньги на возню с одеждой, чтобы пойти на прием, куда мне совсем не хочется. Но у члена свиты нет никакого выбора.

– Совершенно верно. Для турне с принцем вам действительно понадобится приличный гардероб. – Вот и она тоже прихватила в «Тадж» парадные сари, например зеленое в голубой горошек из канчипурамского шелка, в котором была сейчас, – ведь ей предстояло вращаться в высоких кругах. – Да и вообще, наверняка коллеги по Колхапурскому агентству завидуют вашей дружбе с принцем.

– Никакая это не дружба. Он меня даже не узнал, пока кто-то не напомнил, что он сам потребовал включить меня в свою свиту. – Колин плотно сжал губы. – А потом откровенно раздосадовался, узнав, что я сегодня не буду играть в поло.

– Вы же сказали, что не хотели играть, – напомнила Первин.

– Разумеется, не хотел. Но мне кажется, ему нужно, чтобы все рядом с ним были полностью совершенны. Несовершенства вызывают у него гадливость. – Он посмотрел на море, где двое рыбаков работали веслами в небольшой лодке. Выглядели они очень уютно.

– Откуда вам известно, что именно думает принц?

– У его младшего брата, принца Джона, тоже какой-то физический недостаток. В Англии об этом упоминают редко, но распространился слух, что принц Эдуард как-то сказал: лучше бы ему умереть. Было это два года назад, – добавил Колин. – Похоже, наш кронпринц с тех пор делает вид, что у него просто нет никакого младшего брата.

Первин тоже постоянно делала вид, что никакого Сайруса нет на свете. Но заговаривать об этом с Колином она не станет – кроме спора, ничем это не кончится.

– Как бы то ни было, многие бритты только и жаждут, что поговорить с принцем. Помните ту дамочку, которая пялилась на нас из парикмахерской?

Первин поморщилась:

– Я как ее увидела, сразу поняла, что нам лучше разойтись поодиночке, чтобы не подпортить свою репутацию.

– Вы и представить себе не можете, какую прическу соорудили на голове у мисс Гортензии Бингем. Волосы короткие, завитые и стоят торчком. Как будто она только что с электрического стула. – Колин продемонстрировал, скрючив пальцы.

Первин, не выдержав, рассмеялась:

– Такая прическа называется завивка-перманент.

– Этого мисс Бингем не объяснила. Зато сказала, что она работает помощницей в секретариате и что у них в конторе как раз открылась вакансия для человека с моим званием.

– А вы ей не сказали, что предпочитаете жить в глуши и не хотите перебираться в Бомбей?

– Не сказал. Как по мне, Бомбей совсем не плох, Первин. Я собираюсь за эту неделю осмотреть весь город – в рамках программы для принца.

Первин стала гадать, попросила ли мисс Бингем Колина ей позвонить. Подчеркнуто посмотрела на часы:

– Уже девятый час. Меня родные ждут к завтраку.

– Надеюсь, я вас не задержал.

Конечно, задержал, но ей и сейчас не хотелось уходить. Кто знает, сколько месяцев или лет до их следующей встречи? Вроде бы это не должно иметь для нее никакого значения – в конце концов, она же так старается не общаться с ним на людях. А он будто не понимает, что такие вот беседы могут испортить ему карьеру, да и ей тоже.

Первин встала со скамейки:

– Я сама виновата, что не следила за временем. Желаю вам успеха в сегодняшних делах.

Колин вручил ей забытые газеты:

– Я знаю, что приемы вы недолюбливаете, но не согласитесь ли прийти на лекцию в Азиатское общество в пятницу вечером?

Она ответила на автомате:

– Простите, боюсь, не получится.

Он бросил на нее сокрушенный взгляд:

– Можете не извиняться. Я больше не буду мучить вас приглашениями.

– Простите меня, – повторила Первин, но он уже встал и зашагал прочь.

Первин вздохнула, и вздох ее был по тяжести сравним с сетью, которую рыбаки как раз вытаскивали на берег. Она знала: нужно объяснить Колину, что, если кто-то увидит, как она сидит в лекционном зале и болтает с ним, она скомпрометирует себя не меньше, чем прогулявшись по улице с непокрытой головой. Это-то она вполне могла ему втолковать. Не решалась выразить в словах другое: чем больше она на него смотрит, тем сильнее ее душевное смятение. А сейчас совсем не время для подобных чувств.

Вернувшись в отель, Первин направилась прямиком в ресторан, где застала отца и брата за разговором с метрдотелем.

Джамшеджи сложил руки на груди и сердито посмотрел на Первин:

– Не лучшие ощущения – проснуться и обнаружить, что твоя дочь исчезла.

Первин почувствовала досаду:

– Я оставила на столе записку, что пойду погулять. И к завтраку не опоздала.

– Записку я видел. – Джамшеджи посмотрел на нее с укором. – Вышел наружу. Не увидел на променаде ни одной индианки, лишь одну даму со спины, но это точно была не ты. Она сидела на скамейке с англичанином.

Первин едва удержалась, чтобы не уточнить, что они сидели на разных скамейках, но тогда пришлось бы признать, что она действительно беседовала с Колином. Не проглотит она эту наживку.

– У меня всего полчаса, – вмешался Растом. – Давайте поедим.

– Обязательно попроси яичницу, – посоветовал сыну Джамшеджи. – Тебе сегодня понадобятся силы.

Первин посмотрела на брата – на щеке у него осталась тонкая полоска запекшейся крови. Он бесстрастно глянул на нее в ответ. Интересно, подумала Первин, завел ли отец об этом разговор. Скорее всего да.

В отсутствие оживления, которое всегда привносили Камелия и Гюльназ, за завтраком они сидели угрюмые, как вороны.

Первин не хотела больше никаких препирательств, поэтому заказала обычную яичницу, отдельно ломтики поджаренного бекона и тосты. «Тадж» очень гордился тем, что хлеб в английском стиле там каждое утро печет спозаранку повар-француз – Первин захотелось этот хлеб попробовать. Завтрак, как она с удовлетворением отметила, был приготовлен отлично. Она сказала:

– Столько народу в ресторане, просто удивительно, что все подают так быстро.

– Да, они пунктуальны как швейцарские часы, – подтвердил Растом, с довольным видом поглощая бекон.

– А твой братец вчера вечером подрался, – сообщил Джамшеджи, отправляя в рот яйцо бенедикт. – Когда он ехал сюда, на машину напали. Арман вставляет новое лобовое стекло. Так что нам, видимо, сегодня придется пользоваться такси.

Выходит, Растом во всем сознался. Первин посмотрела на него, подняв брови, с удивлением и восхищением.

– Ты уж меня прости, папа, – заговорил Растом, бросив на сестру предупреждающий взгляд. Она молчала.

Закончив завтракать, они двинулись к лифту.

– Очередь очень длинная. Поднимемся по лестнице? – предложил Джамшеджи.

Растом скривился, из чего Первин сделала вывод, что усталость и синяки все-таки дают о себе знать.

В «Тадже» была винтовая безопорная лестница – она плавными витками поднималась на высоту четырех этажей, но не имела при этом надежного основания. Широкая, элегантная, она будто бы висела в воздухе. Сразу за Первин пристроилась дама-марварийка средних лет, встряв между нею и родней – отец с братом почтительно пропустили незнакомку вперед. Первин оглянулась – наряд дамы поразил ее своей роскошью: сари расшито золотой нитью, на руках множество браслетов с рубинами и бриллиантами.

Тут Первин отвлекли сердитые мужские голоса.

– Только не говорите, что я не могу туда поехать!

Первин расслышала американский акцент и резко обернулась. На площадке третьего этажа стояли грудь в грудь двое мужчин. Один довольно рослый, в мягкой фетровой шляпе, другой пониже, коренастый.

– Это Джей-Пи Зингер! – выпалил Растом.

– Который? – уточнила Первин.

Элегантная дама проследила за ее взглядом и тоже остановилась.

– Высокий в шляпе. Видишь, у него за ленточку на шляпе засунут карандаш, он у него и вчера ночью там лежал! – Растом явно разволновался, слова у него вылетали с пулеметной скоростью: – Ничего себе, он препирается с мистером Давентри. Пресс-атташе губернатора!

– С таким лучше не препираться, – сухо вставил Джамшеджи. – Это тот мистер Зингер, с которым ты провел вчерашний вечер?

– Да, папа, – ответил Растом. – Ш-ш-ш, давай послушаем!

Все слова разобрать не удавалось, но до Первин долетел бас Давентри:

– …не входите в число аккредитованных журналистов.

– Ага, не вхожу! Не пустите меня – я как раз про это и напишу! – выкрикнул мистер Зингер.

– Ты, погань черномазая! – оскалился Давентри. Англичанин пытался своим крепким телом оттеснить американца к краю лестницы. Первин ахнула – Зингер не сознавал, что того и гляди сорвется.

Давентри схватил Зингера за лацканы пиджака, шляпа слетела у того с головы – под ней обнаружились гладко зачесанные темные волосы. Американец выронил блокнот и запустил руку в карман.

Растом приложил ладонь рупором ко рту:

– Джей, не связывайся с ним!

Первин тоже повысила голос:

– Осторожнее! Упадете!

– Нет-нет, господа! Только не в нашем отеле! – прокричал тучный человек, который взбегал по ступеням в сопровождении двух официантов. Но пока они добрались до площадки, мистер Зингер вырвался и умчался прочь по коридору.

– Он на нашем этаже! – В мозгу у Первин так и роились разные возможности. Он попытается сбежать через черный ход или запрется у себя в номере?

– Хорошо, что они разбежались, а то пришлось бы нам выступать свидетелями по делу об убийстве, – заметил Джамшеджи, когда Мистри все втроем двинулись дальше по лестнице, миновав место скандала. Начальник охраны расспрашивал Давентри, который все шипел что-то про «нахальных американцев».

Сердце у Первин неслось вскачь. Несколько секунд назад ей казалось, что они сейчас увидят, как человек падает сквозь перила вниз с третьего этажа. Да, лестница покрыта ковром, но площадка расположена даже выше, чем галерея в Вудберне.

Первин скептически разглядывала мистера Давентри. Неразумно со стороны человека, отвечающего за взаимоотношения с прессой, чинить препятствия журналисту.

И это еще не все.

Англичанин назвал мистера Зингера «черномазым», хотя тот американец.

10

Отцовская просьба

Потасовка в «Тадже» сильно смутила Первин. Через час она уже сидела рядом с отцом на заднем сиденье машины, высматривая в окно следы разрушений или присутствия темных личностей. Оказалось, что в Европейском квартале все тихо. Верховный суд оказался закрыт, на улице – ни автобусов, ни трамваев. Десять тридцать утра – в это время вокруг обычно так и кишат адвокаты и предприниматели, основные обитатели Форта, а сегодня везде почти пусто.

Необычный день.

– Вернулись, машалла. – Голос Мустафы долетел до них сквозь дверную щелку, а сам он в это время отпирал замки и поднимал засовы. – Здесь все было тихо, сагиб[27], но я на всякий случай не спал всю ночь. Мистер Франджи доставил в агьяри просьбу Каттингмастеров, – добавил он, обращаясь к Первин. – У нас сегодня только сгущенное молоко, потому что разносчик не появился. Чай будет очень сладким.

– У меня от сгущенки голова болит, – проворчал Джамшеджи. – Я лучше кофе выпью.

Первин вслед за отцом поднялась на второй этаж, в кабинет, где у них стоял общий рабочий стол. На стороне Джамшеджи царил идеальный порядок, Первин при работе складывала бумаги не так аккуратно, однако она заметила, что Мустафа разложил их в стопочки – пусть будет хоть видимость благопристойности.

Джамшеджи заглянул в записную книжку в зеленой коже, которая лежала поверх пресс-папье.

– Смотрю в ежедневник, на сегодня особых дел нет, – сказал он. – А у тебя?

– У меня есть кое-что.

– Сколько у тебя на этой неделе оплаченных рабочих часов?

– Пятнадцать.

Джамшеджи вздохнул:

– Негусто. Пора нам, пожалуй, раздавать визитные карточки.

– Я тут познакомилась с молодым человеком, который за разумную плату сделает наши фотографии, – сообщила Первин. – Тогда можно будет дать объявления в газетах.

Джамшеджи покачал головой:

– В конце года дел всегда немного. Выкрутимся без того, чтобы давать рекламу, еще и с портретами. Визитные карточки дешевле.

Когда Первин стала компаньоном в отцовской фирме, доходы, по идее, должны были едва не удвоиться. Но слишком многие клиенты, которым она предлагала свои услуги, приходили к выводу, что не доверяют женщине-юристу. Объявление с ее портретом точно не поможет. И о чем она только думала?

Первин в растерянности просмотрела небольшую стопку писем, а также список сообщений, который составил для нее Мустафа. С утра уже звонила Элис. Парсийское дамское общество просило дать ответ, пойдет ли она в Дом правительства на аудиенцию с принцем Уэльским в середине дня в понедельник. Видимо, предполагается, что она будет там символизировать Современную Парсийку-Юристку. Все любили посудачить о том, что среди их знакомых есть парсийка-юрист, а вот пользоваться ее услугами не спешили. Первин подумала о том, какие еще женщины-символы там появятся: например, Выдающаяся Директриса Школы или Блистательная Благотворительница. А еще будет целая когорта Парсиек – Идеальных Жен.

Первин смастерила из приглашения самолетик и направила его в мусорную корзину – тут как раз вернулся Мустафа и принес им кофе на подносе. Поставил его на стол и обратился к Первин:

– Снова звонит мисс Хобсон-Джонс. Вы сейчас с ней поговорите или после кофе?

– Сейчас. – Первин не особенно хотелось оставаться рядом с отцом. Она спустилась в вестибюль, где висел телефон, взяла трубку. – Алло? Элис?

– Ты где была? У вас дома никто не снимает трубку, я уж разволновалась, со всеми этими беспорядками.

– Прости, я только приехала на работу. Мы решили не ночевать дома – как ты сама сказала, ехать туда было опасно. Папа снял себе и нам с Растомом люкс в «Тадже».

– Ух, здорово. Чем там кормили? И ты ведь отлично выспалась на их знаменитом постельном белье? – В голосе Элис звучала нарочитая жизнерадостность.

– Да нет, – ответила Первин. – В другое время мне бы понравилось, но сейчас…

– Я все понимаю. – Притворную веселость Элис как рукой сняло. – В колледже сегодня день траура. Автобусы и поезда не ходят, студентам сложно будет туда добраться. Некоторые преподаватели даже поговаривают о приостановке занятий. А еще сегодня у нас получка, но в сложившейся ситуации чеки они получат только в субботу утром. Когда банки уже закроются.

– Ну, может, не все банки. – Первин хотелось поскорее закончить разговор. Она чувствовала, что Элис настроилась на длинную беседу.

– В Форте и Европейском квартале безопасно, но к северу от Карнак-стрит, а также между Ламингтон-роуд и Парел-роуд все плохо, – доложила Элис. – Отец сказал, что бунтовщики нападают на всех прохожих в европейской или парсийской одежде.

Первин могла бы рассказать Элис о происшествии на Карнак-стрит, но не хотелось заводить этот разговор там, где ее мог услышать Мустафа. Не обращая внимания на участившийся стук сердца, она заметила:

– Представляю, как тебе страшно. А что на Малабарском холме?

– Да я-то ничего не боюсь. Здесь солдаты почти на каждом углу, у нас же под боком его высочество – мама постоянно мне об этом напоминает. Видимо, надеется, что мы еще увидим в окно, как он пошел погулять, и уж тогда она затащит его к нам пить чай – ни один принц не отвертится.

Первин подумала, что Элис просто храбрится.

– Поскорее бы принц уезжал из Бомбея. Тогда и воевать будет не за что.

– Вряд ли он поторопится, не захочет выставить себя трусом – так говорит мой отец. Ганди попытался отменить хартал, но его уже никто не слушает.

– Только сейчас не слушает. – Первин возмущала сама мысль о том, что Мохандас Ганди перестал быть влиятельным борцом за свободу.

– Папа сказал, что несколько сотен человек уже арестовали за рукоприкладство, поджоги и вандализм, а также по подозрению в убийстве. Я попыталась выяснить, арестован ли кто-то по обвинению в убийстве Френи, он сказал – нет.

– Может, они вообще думают, что это несчастный случай или самоубийство, – напомнила подруге Первин. – Нужно дождаться выводов коронера. А в колледже ничего нового не выяснилось?

– Наверх мне так и не удалось попасть. Полицейские всё перекрыли. – Голос Элис звучал глухо. – Не получается у меня не думать о том, какие Френи выпали страдания. Лежишь одна, мучаешься от боли, умираешь, зовешь на помощь – никто не слышит.

– Такого не должно было быть. – Первин попыталась сглотнуть комок в горле. – Я все время корю себя, что не сказала ничего, что заставило бы ее поступить по-другому.

– Ты о чем? – Голос Элис взмыл вверх. – Ты так мне и не рассказала, как вы с Френи познакомились!

– В понедельник она приходила к нам в контору. Мы проговорили примерно час. Я думала, это ты ее послала.

– Ничего подобного. – В трубке хрустнуло, потому что Элис вздохнула. – Я как-то раз упоминала про тебя, когда у нас зашла речь о профессиях, открытых для женщин. Что она спрашивала? Не просто совета, какую профессию выбрать?

Первин поколебалась:

– Даже не знаю, стоит ли говорить. Уж всяко не по телефону.

Элис помолчала:

– Ну хорошо. Я собираюсь съездить в колледж, оглядеться. Хочешь со мной?

Первин поразила решимость ее подруги.

– Но если колледж официально закрыт, всё, полагаю, заперто?

– Возможно, но я штатный преподаватель, охранники меня знают. Наверняка меня впустят, если я скажу, что что-то забыла у себя в аудитории.

Идея поехать в колледж все равно представлялась Первин безрассудной.

– Элис, подумай хорошенько. Тебе потом может попасть, если ректор узнает.

– Мистер Атертон ни в чем меня не подозревает. – В саркастическом тоне Элис отчетливо звучало ее отношение к ректору.

– Мне он приказал покинуть территорию кампуса, это было меньше суток назад; так что я уж точно больше никуда не полезу. Кроме того, у нас сейчас не очень хорошо с загрузкой. Мне нужно найти себе какое-то дело, а то отец совсем пожалеет, что взял меня на работу. – Первин добавила бы к этому кое-что еще, но тут поймала на себе осуждающий взгляд дедушки с живописного портрета.

– Ну ладно. – Элис вздохнула. – Да, подожди отсоединяться, я еще скажу, что встретила вчера на приеме одного человека, который очень уважительно о тебе отзывался.

Хотя Элис была далеко, Первин почувствовала, что заливается краской:

– Мне сейчас не ко времени про это слушать. Я сильно занята…

– Насколько я поняла, некий мистер Колин Сандрингем, ныне сотрудник Индийской гражданской службы, учился на предпоследнем курсе географического факультета в Брейзноузе, как раз когда мы с тобой учились в Святой Хильде. Он утверждает, что однажды мы все встречались за картами, хотя я такого случая не припоминаю. Но, должна признаться, мужчины редко производят на меня впечатление.

Первин рассмеялась:

– Какая неприятность!

– Я думала, кроме меня, у тебя в Индии нет друзей-британцев. А тут получается, что ты успела прикарманить очень симпатичного молодого англичанина.

– В сари не бывает карманов, – напомнила Первин. – А кроме того, мы с Кол… мистером Сандрингемом общались только по ходу моей миссии в Сатапуре.

– И чего ты мне про него по возвращении не рассказала? Уже месяц с лишним прошел, – возмутилась Элис. – Ты произвела на мистера Сандрингема сногсшибательное впечатление. А он уже знает про…

– Нет никакой необходимости поднимать эту тему! – прервала подругу Первин. – Он знает основные юридические параметры ситуации – а также что не следует упоминать об этом в разговорах, что, полагаю, и тебе известно. Моя репутация в городе и так висит на волоске.

– На канате, сплетенном из золота, – поправила ее со смехом Элис. – Не переживай, подружка. Я о тебе не сплетничала. Там еще и мама стояла рядом. Она пригласила его на чай, но он ответил, что весь его график заполнен совместными мероприятиями с принцем. Мудрый человек – иначе мама никогда бы от него не отцепилась.

Первин улыбнулась, представляя себе эту сцену:

– Она тебе его прочила, да?

– Мне кажется, она просто поставила себе задачу свести знакомство с кем-то из свиты принца. Она изо всех сил старается пробиться к нему как можно ближе, а вчера дело ограничилось только одним рукопожатием.

В чем дело – у Гвендолен Хобсон-Джонс звездная болезнь? Может, она одна из тех светских дам среднего возраста, которые все мечтают о флирте с королевской особой?

Размышления Первин прервал громкий стук во входную дверь. Первин огляделась – на месте ли Мустафа, чтобы открыть, и тут вспомнила, что он наверху с отцом. Придется ей отвечать самой.

Попросив у Элис извинения, она повесила трубку, подошла ко входу, посмотрела наружу через цветное стекло – по обе стороны от двери находились витражи. Взору ее предстал парс средних лет, низкорослый, в парадном белом пиджаке и брюках. Так мужчины-парсы одеваются на свадьбы, похороны и значимые события: простой, элегантный, для всех одинаковый наряд, в котором непросто отличить одного от другого. Но скорбное лицо сразу же выдало, кто это: отец Френи, Фирдош Каттингмастер.

11

Отцовское горе

Мистер Каттингмастер узнал ту, что открыла ему дверь:

– Кем-чо, мисс Мистри. Я к вашему отцу.

Первин удивилась, что он появился так рано, – члены семьи обычно скорбели рядом со жрецами. По-хорошему он бы должен быть в Дунгервади. Сам факт его прихода говорит о том, что его сильно мучает что-то связанное со смертью Френи.

Первин кивнула и сказала:

– Прошу. Заходите, пожалуйста.

Когда она вела его через прихожую в гостиную, взгляд ее упал на то самое кресло с порванной обивкой, на которое указала Френи. Но если мистер Каттингмастер что и заметил, он промолчал. Подошел прямиком к стулу, стоявшему дальше всего от двери, в углу, рядом с большими напольными часами. Он будто искал защиты.

Первин, от всей души ему сочувствуя, сказала, что сейчас вернется. Нужно сообщить Мустафе. Он как раз спускался по лестнице с подносом, на котором стояли две пустые чашки.

– Кажется, у меня новый клиент. Мистер Каттингмастер ждет в гостиной, – произнесла Первин полушепотом.

Мустафа одобрительно кивнул:

– Отец той девушки, что была в понедельник. Он чай будет или кофе?

Первин засунула голову обратно в гостиную:

– Что предпочтете, мистер Каттингмастер, чай или кофе?

– Вы думаете, я могу есть или пить? – Произнося эти слова, он скривился.

– Но вам нужно поддерживать силы, – попыталась переубедить его Первин. – Если вы сляжете, не сможете молиться по ходу погребальной церемонии.

– Верно. – Он передернулся и сказал: – Чаю, пожалуйста.

Мустафа пробормотал:

– Молоко я подам отдельно, поскольку траур.

Мистер Каттингмастер молчал, устремив глаза на агрский ковер, – он будто изучал плетение каждой лозы, каждого дерева. Первин вспомнилась Френи, которая ждала, нервничая, на диване. Первин села на этот самый диван, но не на ту часть, где несколько дней назад пристроилась Френи.

– Френи приходила ко мне в понедельник. Она произвела на меня очень благоприятное впечатление своей порядочностью и мудростью, несмотря на юный возраст. Я сделаю для вас все, что в моих силах.

Он ничего не ответил, она решила зайти с другой стороны:

– Юристу можно рассказать что угодно, он сохранит тайну. Наша беседа под защитой.

Он метнул на нее быстрый взгляд:

– Вы говорите так, будто я преступник. А я здесь исключительно ради своей дочери!

– Прошу меня простить. Я не имела в виду ничего дурного…

– Вы не будете моим адвокатом! – рявкнул он. – Я пришел поговорить с вашим отцом.

Итак, Первин предприняла попытку до него достучаться, да и дочь его почтила ее своим доверием. Тем не менее он отказывается от ее услуг, потому что она женщина. Нужно отойти в сторону, отдышаться, а то досада прорвется в тоне голоса. Первин встала и ровным голосом произнесла:

– Хорошо. Схожу наверх, посмотрю, идет ли он.

Джамшеджи убирал бумаги в стол, и тут вошла его дочь, слегка запыхавшись от подъема по лестнице и переполнявших ее чувств. Она взяла портфель, вытащила заметки, касавшиеся Френи.

– Мустафа мне передал, что у нас клиент. В каких именно услугах нуждается мистер Каттингмастер?

– Он пока не объяснил. Консультироваться он согласен только с тобой. – Первин не удалось скрыть разочарования.

– В таком случае будешь вести записи по ходу нашего разговора. А потом мы ему объясним, как устроена наша совместная работа.

Отец бывал придирчив и строг, но неизменно вставал на ее сторону.

Когда Первин с Джамшеджи вошли в гостиную, она увидела, что взгляд отца смягчился при виде посетителя, сгорбившегося на стуле. Сострадание было искренним – именно поэтому многие клиенты приходили к Джамшеджи снова и снова.

– Да пребудет с вами Бог. – Джамшеджи сел в свое любимое кресло, то самое, с порванной обивкой. – Меня зовут Джамшеджи Мистри, в этом доме я веду дела с 1893 года. Первин уже рассказала мне о вашей семейной трагедии. Мне трудно подобрать слова, чтобы выразить, как это несправедливо – лишиться дочери.

Резкие складки, сбегавшие к губам мистера Каттингмастера, слегка разгладились, и он заговорил приглушенным голосом:

– Меня зовут Фирдош Каттингмастер. Вам повезло – у вас есть дочь, которая сумела закончить учебу.

Первин оставалось надеяться, что это такая протянутая ей оливковая ветвь. Она шумно выдохнула, взяла ручку и блокнот, села на диван.

– Да, мне повезло. И хотя Первин пока еще очень молодой поверенный, она отличается исключительным трудолюбием, каким отличалась и ваша дочь. – Джамшеджи подался к клиенту и добавил: – Ахурамазда[28] знает, что вы сделали для дочери все возможное. Мы тоже попытаемся по мере сил вам помочь.

Фирдош Каттингмастер коротко кивнул Первин и снова устремил взгляд на Джамшеджи:

– Френи должны были омыть и провести погребальную церемонию еще вчера. Боюсь, со всеми этими беспорядками и проволочками коронер и вовсе про нее забудет.

– Бог все понимает, – постарался успокоить скорбящего отца Джамшеджи. – Мне не раз приходилось видеть подобную ситуацию, и, хотя сложности кажутся непреодолимыми, через несколько дней вам отдадут вашу дочь.

– Дней? – выпалил Фирдош. – У парсов не принято затягивать с погребением. Ее и так уже удерживают целые сутки.

– Да, у нас есть наши религиозные традиции, – согласилась Первин. – Проблема в том, что в данном случае приоритет имеет британско-индийское законодательство.

– Как такое возможно? – озадаченно осведомился Фирдош.

Первин поняла, что нарушила данное отцу обещание и подала голос; однако Джамшеджи только закивал, поэтому она продолжила:

– Британское правительство создало для нас законодательство, согласно которому мы должны придерживаться принятой у них процедуры дознания в случае внезапной смерти, не имеющей очевидных естественных причин. Полицейский медицинский эксперт должен представить результаты физического исследования, которое называется вскрытием, на публичном судебном слушании, организованном коронером. И, как сказал мой отец, этот процесс занимает определенное время.

– Это я и так знаю. Я всего лишь сказал, что она уже пролежала в морге целые сутки! – Покрасневшие глаза мистера Каттингмастера метались от Первин к Джамшеджи. – Мистер Мистри, надеюсь, вы понимаете, что это совершенно неприемлемо.

– Возможно, врач уже занимается исследованием или проведет его сегодня в течение дня, – успокоил его Джамшеджи. – Вам кто-нибудь сообщил дату и время дознания?

Фирдош Каттингмастер покачал головой:

– Нет. И у меня сегодня нет времени выяснять. Магазин мужского платья, в котором я работаю, вчера подвергся нападению. Мне приказали сегодня выйти на работу – я и выхожу, правда с опозданием. Мое место в Дунгервади, за молитвой, но я не там.

Джамшеджи приподнял брови:

– Я крайне удручен новостями касательно вашего места работы. Как называется ваш магазин?

Первин знала, но промолчала.

– Магазин Готорна. Оттуда забрали как минимум десять костюмов. Убытки хозяина – и мои убытки. – Фирдош закрыл глаза.

– Именно в этом магазине моему сыну сшили первый английский костюм, – одобрительным тоном поведал Джамшеджи. – И он по-прежнему заказывает там рубашки.

– Вы счастливый человек – у вас и сын, и дочь дожили до взрослого возраста. – Фирдош Каттингмастер опустил глаза в пол, Первин это видела уже и раньше. Ему будто бы было невмочь смотреть другим в лицо. А может, там, на земле, он черпал новые силы. – У меня тоже были и сын, и дочь. Оба мертвы. Мы состаримся, так и не сыграв ни одной свадьбы, не порадовавшись внукам, – некому будет поддержать нас в немощи.

В комнату вошел Мустафа, аккуратно неся серебряный поднос с минтонским чайным сервизом. Первин налила чаю в чашку, поставила ее перед мистером Каттингмастером. Тут же стояло блюдо с бхакра[29] – сладкими пышками, которые каждый день выпекали у Яздани. Первин предложила одну мистеру Каттингмастеру, но он покачал головой.

Не может она есть перед человеком, который скорбит и отказывается от пищи. Первин не стала брать пышку, а вот отец взял.

Налив и себе чаю, Первин вернулась на диван, снова взяла блокнот.

– Выпейте чаю, мистер Каттингмастер.

Мистер Каттингмастер взял чашку, пригубил.

– У меня было ужасное утро. Я проснулся с осознанием того, что моей дочери больше нет. А потом пришел Хушру – мальчик, сын соседей – и рассказал про случившееся в магазине.

Первин не стала рассказывать, что стала свидетельницей погрома, – вдруг отец начнет задавать ей неудобные вопросы. Да и вообще, ее дело – записывать.

– Есть и другие плохие новости.

Мистер Каттингмастер поставил чашку на блюдце и покачал головой:

– Город обезумел. Я все думаю: может, и Френи убили бунтовщики, – однако ректор колледжа все твердит, что это был несчастный случай.

– А когда вы разговаривали с мистером Атертоном? – Джамшеджи придвинул клиенту блюдо с пышками, тот отмахнулся.

– Мы появились уже поздно, когда ее укладывали на повозку. Мистер Атертон подошел и коротко переговорил с нами. Сказал, что, как ему представляется, Френи перевесилась через перила галереи, чтобы лучше разглядеть принца, а потом упала.

– А ректор Атертон не сказал, были ли этому свидетели? – поинтересовалась Первин.

– Нет, – ответил мистер Каттингмастер. – Сказал только, что полицейские нашли на ветках куста прямо под перилами лоскут ткани-хади. От того сари, которое было на ней, когда ее нашли, хотя из дома она ушла в другом. Тогда на ней было зеленое сари, о чем моя жена уже сказала вчера мисс Мистри. Мне кажется, в коричневое ее могли обрядить бунтовщики – заставляют же они мужчин носить индуистскую одежду.

Мысль была невнятная, но Первин она дала возможность заговорить на интересовавшую ее тему – отец точно не догадался бы об этом заговорить. Она неуверенно произнесла:

– Я знаю, вы не хотите, чтобы я задавала вопросы, но я все-таки хочу спросить про одежду.

Мистер Каттингмастер бросил на нее недовольный взгляд:

– Продолжайте, мисс Мистри. Вы такая же настырная, какой была и Френи.

Слово прозвучало неуместно, особенно учитывая, что дочь его мертва. Но Первин решила, что не даст ему заткнуть себе рот, а вопрос у нее был очень простой:

– А вы когда-нибудь видели Френи в сари из ткани-хади?

Он прищурился:

– Я вас не понимаю.

Первин повторила вопрос.

– Я бы никогда этого не позволил. Ткань грубая, бедняцкая, а я ведь портной! Еще не хватало, чтобы дочь выставляла меня на посмешище!

Выходит, Френи переоделась уже после выхода из дома – возможно, в дамской комнате на станции или в колледже.

– Я видела ее лежащей на дорожке. Ее сари не могло зацепиться за ветки. Не могу себе представить, откуда там взялся этот лоскут.

Брови Фирдоша сошлись к переносице.

– Правда видели?

– Да. Видели и другие, среди первых были студентка по имени Лалита Ачария и преподавательница мисс Рошан Дабу. – Ткань-хади натолкнула Первин еще на один вопрос: – Вы не помните, уходя в колледж, ваша дочь взяла с собой сумку?

– Не знаю. Я проследил только за сари – счел его подходящим для парада. А сейчас у меня мысли… путаются.

Ну конечно, с сочувствием подумала Первин. На отца Френи обрушилась такая страшная беда. Возможно, именно из-за смятения чувств он и назвал дочь настырной.

Тут слово взял Джамшеджи:

– Ректор вам сказал что-то еще?

– Что утром она появилась на перекличке, а на трибуны не пришла. На это должны были обратить внимание! – Взгляд его переметнулся с Джамшеджи на Первин, и он выпалил: – Вы утверждаете, что она приходила к вам. А у меня вопрос: зачем молодой девушке мог понадобиться поверенный?

Первин удивилась тому, что мистер Каттингмастер только сейчас задал ей вопрос, который наверняка занимал его мысли.

– Она хотела узнать, имеют ли право ее отчислить.

Глаза портного за толстыми стеклами очков мигнули.

– За что отчислить? Она училась отлично!

– Совершенно верно, – поспешила заверить его Первин. – Френи была очень трудолюбива, но, помимо прочего, она состояла в организации под названием «Союз студентов», они выступали за независимость Индии. Френи мне сказала, что в прошлом году нескольких членов Союза исключили за участие в протестных акциях. Она не хотела повторить их судьбу.

– Сперва одежда, атеперь еще и это? – Лицо портного раскраснелось. – Полицейский, который приходил к нам домой, сказал, что студенты – главные смутьяны во всем городе. Но я же знаю свою дочь. Она не из таких.

– Она была подлинным светочем, – заверила его Первин. – Не хотела попасть в беду, навлечь на вас позор своего исключения. Просто пыталась сделать так, чтобы не присутствовать на церемонии.

Фирдош немного помолчал:

– Она хотела пропустить парад? Я этого не знал.

Ну разумеется. Дело в том, что Фирдош Каттингмастер был строгим отцом и противником независимости; Френи не стала бы обсуждать с ним подобные темы.

– Вчера утром она сказала, что плохо себя чувствует. Я ответил – вздор, ты просто устала, потому что поздно легла. Велел ей идти в колледж. – Голос его надломился. – Я до конца дней буду корить себя за это решение.

– Ну что вы. За вами нет никакой вины. Вы же не знали, как ваша дочь переживает. – Джамшеджи закинул ногу на ногу и постукивал ботинком по тому самому месту, где порвалась обивка.

Следя за привычным движением отца, Первин вспомнила, как остроглазая Френи заметила, что кресло не в порядке. Ей на миг показалось, что Френи тоже с ними, перед мысленным взором встали новые вопросы.

Согласно парсийской вере, душа после смерти трое суток остается на земле. Возможно, Френи и знает, что сейчас происходит в этой комнате. И хочет, чтобы Первин установила всю правду касательно ее смерти.

– Меня смущает одна вещь. – Первин будто бы размышляла вслух. – Если Френи так презирала принца, что хотела остаться дома, она не стала бы перевешиваться через перила, чтобы получше его разглядеть.

– Это всего лишь предположение, – отрывисто вставил Джамшеджи. – Может, она пыталась разглядеть что-то другое.

Первин снова повернулась к мистеру Каттингмастеру – на его лице читалась настороженность.

– На дорогу выскочил один студент и попытался прервать парад. Зовут его Динеш Апте. Френи никогда про него не упоминала?

Мистер Каттингмастер тут же выпрямился на мягком стуле:

– Нет, разумеется! Моя дочь не общалась с молодыми мужчинами.

– Мы не пытаемся бросить тень на вашу дочь, – заметил Джамшеджи, упреждающе взглянув на Первин.

– Да, конечно, – поспешно подтвердила та. – Но может статься, кто-то – незнакомец, студент или преподаватель – так или иначе замешан в гибели Френи. Вы не знаете, у Френи были недоброжелатели? Она кого-то недолюбливала, опасалась?

– Она слова дурного ни про кого не говорила, а все, кто ее знал, ее любили. Вы упомянули эту девушку, Лалиту Ачария. Они были близкими подругами. Иногда после лекций ходили вместе заниматься в Азиатскую библиотеку. – Фирдош прикрыл глаза. – Она, наверное, очень скорбит.

– Безусловно, – согласился Джамшеджи. Он опустил ногу, подавая сигнал, что хочет завершить встречу. – Вернемся к тому, что мы вам можем предложить. Ступайте на работу. А мы съездим от вашего имени в клинику сэра Джи-Джи и выясним, как обстоят дела со вскрытием. Это будет логичный шаг на пути ее вызволения.

– Я буду вам очень признателен, но сколько стоят ваши услуги? – Глаза посетителя тревожно заблестели. – Я ведь простой портной.

Джамшеджи заверил его:

– Вы шьете одежду по мерке, и мы подходим с особой меркой к каждому клиенту. Первин составит договор с… – Он осекся. – Нет, пожалуй, нет. Мистер Каттингмастер, я не возьму с вас денег. Как я могу брать деньги у человека, который потерял дочь?

У Первин стало тепло на душе. Обычно бесплатно работала только она – отрадно было видеть, что отец решил последовать ее примеру, поняв, что в данном случае помочь нужно бескорыстно.

Но мистера Каттингмастера его предложение не обрадовало. Он поднялся со стула и натянуто произнес:

– Вы говорите со старшим портным магазина Готорна. Я не нуждаюсь в благотворительности.

– Нет, конечно, – поспешила заверить его Первин. – Но вы ведь позволите нам не выставлять счет за сегодняшнюю помощь? Если в ближайшие дни понадобится что-то еще, мы сможем обсудить почасовую оплату, как с самого начала и предлагал мой отец. А сейчас важно не терять времени, верно?

Мистер Каттингмастер помедлил, потом кивнул:

– Хорошо.

Джамшеджи бросил на дочь взгляд, исполненный признательности.

– Мистер Каттингмастер, можете вы мне назвать имена всех близких родственников, проживающих с вами совместно, и ваш домашний адрес?

– Моя жена Митан и мать Бапси. Мать занимает квартиру над нашей. Живем мы в Вакил-Бауг[30], строение Г, первая квартира.

Слово «вакил»[31] происходит из урду и означает «опекун» или «личный представитель»; впоследствии оно приобрело значение «юрист». Возможно, именно потому, что Френи росла, слыша слово «вакил» едва ли не каждый день, оно и впечаталось ей в душу.

– Ваша мать живет одна? – уточнил Джамшеджи.

– Да, одна, с тех пор как пятнадцать лет назад скончался мой отец. Когда они переехали в этот дом, в той же квартире проживали еще и мой старший брат с женой. Но потом они перебрались в другую колонию, в Кемпс-Корнер. Мама тоже могла переехать, но предпочла остаться поближе к Френи.

– Это все родственники, какие у вас есть в Бомбее? – спросила Первин, записав имена и адрес.

– Да. Мы сами из Сурата. Переехали сюда двадцать три года назад. Дети уже здесь родились.

Такое семейное переселение. Фирдош и Митан мечтали преуспеть в Бомбее. И что смог дать им этот город?

Место портного, работающего на англичан, и дом в парсийской колонии.

А еще двоих детей, которых больше нет.

12

Фонтан сведений

Район, где находилась клиника сэра Джи-Джи, назывался Бикулла; название – как и названия многих мест в Бомбее – содержало в себе множество вопросов без ответов.

Что касается написания, его придумали британцы, возможно, исказив таким образом слова «бхая» и «хаала» – «земля» и «низкий» на маратхи. Возможно, здесь когда-то была роща деревьев бхая, но не исключено, что название так или иначе связано с зерном. В любом случае именно здесь сотрудники Ост-Индской компании строили себе в XVIII и начале XIX века роскошные особняки. Этот район полюбился и сэру Джамсетжи Джиджибою, богатому коммерсанту и филантропу. В 1840-х годах на его деньги была основана лечебница, где можно было получить качественное медицинское обслуживание, а при ней медицинский колледж. В последующие десятилетия лечебница разрослась – на площади в шестнадцать гектаров возвели множество зданий, сохранив, однако, на территории подобие парка со множеством высоких деревьев, зеленых лужаек и зарослей кустарников.

Больница находилась неблизко – ехать в нее нужно было через обычно оживленный район, который сегодня зиял выбитыми окнами. Тут и там прохаживались полицейские с латхи в руках, готовые к очередному нападению.

– Погляди, как исковеркана дверь клуба «Бикулла», – покачал головой Джамшеджи, когда они проезжали мимо исторического заведения, куда принимали только англичан. – Сегодня вечером его должен был посетить принц Уэльский. Не удивлюсь, если он явится с полным воинским эскортом.

Они добрались до больницы – по территории было разбросано множество каменных и оштукатуренных построек. Арман поставил «Даймлер» рядом с двухэтажным зданием с высокими готическими окнами – в нем находились суд коронера и морг.

– Разумная планировка, – прокомментировал Джамшеджи. – В зале суда есть окошко, из которого открывается вид на часть морга. Тело кладут на возвышение, и присяжные могут его осматривать, не заходя в собственно морг.

Первин затошнило от одной этой мысли.

– А может так оказаться, что тело Френи прямо сейчас находится у окошка?

– Ни под каким видом. У них целый список дел – вот, посмотри. – Джамшеджи указал на объявление, приколотое у двери зала суда. – Иди проверь, назначено ли уже дознание по ее делу. А я тем временем поговорю с сотрудниками морга – узнаю, как они управляются со вскрытиями.

Первин пришлось пройти через веранду, запруженную озабоченного вида людьми. Судя по одежде, сгруппировались они по принципу вероисповедания: парсы в одном углу, христиане англо-индийцы – в другом, на большинстве скамей сидели индуисты и мусульмане. Если бы не беспорядки, они бы тоже так размежевались, тоже бросали бы друг на друга укоряющие взгляды?

Она изучила список – большая часть фамилий индусские и мусульманские, плюс одна английская и две парсийские. Все – мужчины. Первин начала гадать: может, Френи не внесли в список только потому, что она женщина?

Нет, вряд ли, но был единственный способ узнать наверняка – задать вопрос. Первин подошла к выгородке у входа в зал суда. Там за столом сидел угрюмого вида мужчина лет тридцати, рядом с ним полицейский. Первин спросила, назначено ли дознание по делу Френи, и получила короткий ответ:

– Если его имени нет в списке, значит, не на сегодня. Приходите позднее.

Первин уцепилась за ошибку с местоимением:

– Мисс Каттингмастер – женщина, ей восемнадцать лет. Ее так и записали?

– Нет у меня времени проверять. Идите, пожалуйста, как вы видите, на веранде и так целая толпа – тех, у кого дознание сегодня.

– Мисс Мистри?

Первин обернулась на оклик и увидела в саду, рядом с самой верандой, молодую девушку. Она узнала волевые черты лица студентки Вудберна Лалиты Ачария. За спиной у Лалиты стояла полная женщина лет сорока и вглядывалась в Первин.

– Мисс Мистри! Коронер вас тоже пригласил на разговор? – громко осведомилась Лалита.

Первин шагнула вниз с веранды, чтобы не кричать в ответ:

– Здравствуйте, Лалита. Нет, меня, видимо, не будут вызывать как свидетеля.

Лалита кивнула на свою сопровождающую:

– Со мной мама приехала. Она считает, что в нынешних обстоятельствах мне небезопасно одной передвигаться по городу.

– Автобусы не ходят. Пришлось взять такси, а это очень дорого, – проворчала миссис Ачария. – Мы живем на Опера-роуд. И в наш район тоже набежали хулиганы, самых разных вероисповеданий. Сегодня все под охраной полиции – но я уверена, что караулят они не нас, а здание Оперы.

Первин посмотрела на Лалиту:

– Вам придется свидетельствовать на дознании?

– Нет, дознание будет завтра. Он хотел записать мои показания и приложить к отчету. Как хорошо, что все уже позади, – сказала Лалита, бросив взгляд на здание суда. – Мистер Кинг очень суровый джентльмен. И говорит так быстро, что его трудно понимать.

Первин подумала: интересно, много ли еще ей расскажет Лалита.

– А мы могли бы поговорить в более уединенном месте?

– На другой стороне есть небольшой парк, а в нем фонтан, – сообщила миссис Ачария. – Нам с Лалитой не помешает умыться.

Они втроем отправились в парк, где им встретилась группа молодых людей в белых халатах.

– Мой племянник учится в медицинском колледже Гранта, – заметила, перехватив взгляд Первин, миссис Ачария. – Живет в общежитии прямо в кампусе. Комнатки совсем маленькие, но он говорит, что жить рядом с больницей удобнее, чем ездить из дома.

В середине лужайки действительно бил фонтан, украшенный двумя статуями: женщины с индийскими чертами лица, но в греческих одеяниях. Вода прикрывала их будто щитом.

Заметив, что Первин разглядывает скульптуру, Лалита пояснила:

– Мой кузен говорит, что одна из этих женщин – богиня здорового тела, а другая – богиня здорового духа.

– Очень мило, – откликнулась Первин.

Они устроились на бортике, куда долетали приятные брызги. Однако, когда они отвернулись от фонтана, оказалось, что лицо у миссис Ачария очень напряжено.

– Что вы хотите спросить у моей дочери, мисс Мистри?

– Мне важно узнать, какого рода вопросы задавал коронер, – несмело произнесла Первин. – Но я не представляю интересов ни коронера, ни колледжа. Решайте сами, согласны вы отвечать или нет.

– Я буду с ней говорить, ма, – решила Лалита, погладив мать по предплечью. – Я ее знаю. Мистер Кинг держался очень сурово, а у того, другого, такие ледяные глаза, – начала девушка. – Мистер Кинг спросил, почему я гуляла по территории колледжа, а не находилась на трибунах. У меня сразу возникло ощущение, что он обо мне плохо думает.

Первин ощутила в словах девушки некоторую опаску.

– К человеку, который обнаружил тело, всегда проявляют особое внимание. Вы могли краем глаза кого-то заметить – а к моменту появления остальных человек этот уже исчез. Как по вашему мнению, этот второй – полицейский инспектор?

– Нам его не представили, – вмешалась миссис Ачария. – Еще один бритт, с виду очень недружелюбный. Голова непокрыта. Рыжие волосы. Дурной знак.

– Полагаю, вы не заметили, какая у него была при себе шляпа? – спросила Первин. При упоминании рыжих волос ей сразу вспомнился джентльмен в котелке, который так сурово разговаривал с ней после смерти Френи.

Лалита ответила не сразу:

– Кажется… не пробковый шлем, который многие из них носят. Черный котелок.

У Первин перехватило дыхание – ее подозрения оправдались. Этот человек, видимо, сыщик в штатском, который пытался что-то у Лалиты выяснить, при этом не называя себя. Первин слышала про государственных агентов, которые специализируются на слежке за студентами. Она указала на чугунную скамейку:

– Мы могли бы присесть на несколько минут? Я так толком и не уяснила, что случилось вчера.

Лалита и на сей раз задержалась с ответом, а миссис Ачария строго распорядилась:

– Просто повтори все, что сказала мистеру Кингу.

Лалита смущенно села рядом с матерью. На троих места не хватало, Первин осталась на ногах. Стоя перед дамами, она чувствовала себя учительницей перед испуганными учениками.

– Когда увезли Динеша, мы, студенты, построились, чтобы вернуться в колледж. Нам сказали, что будет торжественный ленч. – Искоса глянув на Первин, Лалита добавила: – Я подумала, что, если приду пораньше, займу хорошее место, а другие девочки сядут рядом – поближе к еде, чтобы успеть наполнить тарелки, прежде чем мальчишки все сметут.

– Эгоистичный поступок, – прокомментировала миссис Ачария.

– Можно трактовать его и иначе, – вмешалась Первин, заметив, как у Лалиты зарделись щеки. – Мужчины и мальчики всегда первыми кладут себе еду – а почему? Нам тоже нужно чем-то питаться. Продолжайте, пожалуйста, Лалита.

– В общем, я попросила у мисс Дабу разрешение сходить в уборную. Она разрешила, но добавила, что проводит меня на территорию, а потом вернется и проследит за построением студенток. Она очень волновалась – из-за того, что произошло с Динешем.

– Значит, вы пошли не одна. – Этого Первин не знала.

– Да, верно. Мы зашли на территорию, мимо охранника – он нас узнал, так что отмечаться не понадобилось. И через минуту увидели Френи. Я позвала ее, мы обе к ней подбежали, но она не отзывалась и совсем не двигалась. Мисс Дабу сказала, что нужно молиться, а еще я должна позвать какую-нибудь даму-парсийку.

– А потом?

– Я побежала за помощью. Увидела мисс Хобсон-Джонс – она же на голову выше всех – и подумала, что, может, вы все еще с ней. И не ошиблась. – Эти слова девушка произнесла с явным удовлетворением.

– О чем еще с вами говорил коронер?

– Спрашивал, какой была Френи.

Первин почувствовала вспышку гнева:

– Какой была Френи? Он пытался ее в чем-то винить?

– Нет, не похоже. В смысле, какая она была по характеру. – Лалита продолжала, глотая слезы: – Я ему сказала всю правду: что в жизни не знала другой такой замечательной девушки. Мне бы ее мозги.

– На многих экзаменах Френи получала оценки выше, чем Лалита. Но иногда Лалита ее обходила. – Могучая грудь миссис Ачария резко опустилась со вздохом. – Я всегда говорила дочери: конкуренция – это хорошо. А теперь у нее нет достойных соперниц.

– Соперники – студенты-мужчины, – заметила Первин.

У Лалиты расширились глаза.

– Мы на них вообще не обращаем внимания. Когда коронер спросил, дружила ли Френи с кем-то из молодых людей, я ответила: нет. Она была такая же, как и я: главное – учеба. И на занятиях она вела себя очень тихо.

Первин подумала, что, возможно, Лалита говорит такое только из-за присутствия матери. Невозможно было задавать неудобные вопросы, пока свидетельница сидела, тесно прижавшись к миссис Ачария.

– Мистер Кинг спрашивал, была ли Френи чем-то расстроена или озабочена. Я ответила: нет. Он спросил, могло ли у нее возникнуть желание покончить с собой. Я ответила: не знаю. – Голос у Лалиты дрогнул, но она продолжила: – Ну, расстройства у нее были примерно те же, что и у всех нас, но оценки она получала отличные и еще во вторник сказала мне, что попытается получить стипендию и поехать изучать право в Оксфорде.

Выходит, разговор в понедельник сильно подействовал на Френи. И ведь Первин могла ей помочь! Глядя, как горюет Лалита, она сильнее прежнего ощущала недовольство собой.

– Еще мистер Кинг спросил про Динеша Апте – того парня, который выбежал к процессии, – подсказала миссис Ачария. – Он вообще про все хотел знать.

– Очень странно. Интересно, зачем ему это. – Первин и сама задала отцу Френи вопрос про Динеша, но скорее потому, что знала о недружелюбном отношении Динеша к Френи.

– Мистер Кинг спросил, видела ли я еще Динеша в то утро. И тогда я вспомнила, что его не было на перекличке. В этом я уверена, потому что его фамилия идет почти сразу перед моей. Возможно, он просто опоздал.

Интересно, может, коронер расспрашивал про Динеша по просьбе того, другого? Возможно, власти боятся, что Френи покончила с собой в знак протеста. И если новости об этом разлетятся по стране, визит принца будет подпорчен.

– Я слышала, что Динеш состоит в Союзе студентов. – Первин произнесла эти слова, чтобы посмотреть на реакцию Лалиты, понять, знает ли она о существовании этой организации.

– Да, верно. – Лалита густо покраснела.

Миссис Ачария бросила на Первин суровый взгляд:

– Я давно сказала Лалите, что не разрешаю ей присоединяться к этому Союзу. А также заниматься в библиотеке колледжа или в Азиатском обществе после окончания лекций.

– Мама узнала об этом две недели назад. – Лалита бросила укоряющий взгляд на свою мать, та в ответ сурово нахмурилась. – Примерно тогда я в последний раз была на заседании. Френи очень расстроилась, что без меня останется единственной девушкой в Союзе. Мне очень жаль, что я ее бросила.

Первин поспешно вставила:

– Только не вздумайте винить себя в ее смерти.

– Но я же знала, что она не пойдет на трибуны из чувства протеста! – Голос Лалиты взмыл. – Если бы я осталась с ней, она не была бы одна. Никто бы не посмел ее тронуть!

– Неправда. Тронули бы вас обеих! – Миссис Ачария повернулась к Первин. – Мисс Мистри, коронер не спрашивал Лалиту про Союз студентов. Вы считаете, нам следовало про него упомянуть?

Первин покачала головой:

– Если коронер захочет узнать подробности о Союзе студентов, ему ничто не мешает обратиться к ректору или назначенному куратору организации.

– Мистеру Грейди, – уточнила Лалита. – Только он не слишком разговорчивый.

– Но он хороший преподаватель?

Лалита искоса поглядела на мать и ответила:

– Он необычно ведет занятия, с ним интересно. И он был о Френи очень высокого мнения.

Первин хотела расспросить подробнее, однако рассудила, что разговор этот не для ушей миссис Ачария. А еще она приметила на веранде знакомую фигуру с прямой спиной. Подошла поближе к зданию, помахала Джамшеджи, привлекая его внимание. Он помахал в ответ, дошел до фонтана, омыл лицо и руки и после этого приблизился к дочери и ее собеседницам.

– Миссис Ачария, мисс Ачария, позвольте представить вам моего отца Джамшеджи Мистри, – сказала Первин. Отец шагнул в их сторону, промокая щеки свежим платком.

– Я рада, что вы здесь тоже с родными. – Миссис Ачария разгладила паллу[32] своего сари, тщательнее прикрыв лицо, и жестом велела Лалите сделать то же самое.

– Досточтимые дамы, душевно рад знакомству. – Джамшеджи отвесил каждой по уважительному поклону.

– Мисс Ачария – соученица и близкая подруга Френи Каттингмастер, – пояснила Первин.

Джамшеджи сочувственно произнес:

– Соболезную по поводу кончины вашей подруги. Я слышал от Первин – а той выпала честь с ней познакомиться, – что она была одновременно и очень умна, и высоконравственна.

Лалита чуть плотнее сжала губы и только потом ответила:

– Все так считали.

«Ну вот оно, – подумала Первин, – какая-то тайная обида».

– Чалло[33], нам пора, – вмешалась миссис Ачария. Резкость ее тона навела Первин на мысль, что похвала Джамшеджи и ей пришлась не по сердцу.

– Хотите, мы вас подвезем? Мы на машине, – предложил Джамшеджи.

– Очень любезно с вашей стороны, но мы возьмем такси, – отказалась миссис Ачария.

– Нас это вовсе не затруднит, – уточнила Первин.

– Мы сами справимся. – Ответ миссис Ачарии прозвучал твердо.

Первин обдумала возможные причины. Может быть, миссис Ачария отказалась от предложения, потому что не хочет причинять им беспокойства.

А может, потому что Мистри – парсы, ставшие сейчас громоотводом для гнева всего города?

Они вежливо попрощались. Выйдя на улицу, Джамшеджи спросил у Первин, что ей удалось узнать. А потом добавил:

– Вскрытие провели сегодня. Возможно, Каттингмастеры захотят, чтобы завтра на дознании присутствовал адвокат.

Джамшеджи потянулся, хотел двинуться дальше.

– А какой смысл и дальше оказывать им услуги? – спросила Первин, думая о том, как представить дело скорбящим родителям.

– В этом случае причина смерти будет сформулировала корректно. Присяжные, публика и родственники покойного имеют право задавать вопросы полицейским, коронеру и свидетелям. Единственный участник процесса, который не уполномочен отвечать на вопросы, это полицейский медицинский эксперт. Его отчет просто зачитывается как факт.

– Но он главное лицо в медицинской части расследования! – Вспомнив годы учебы, Первин добавила: – В Британии публика имеет право задавать вопросы судмедэксперту.

Джамшеджи упреждающе поднял палец:

– В рамках британско-индийского законодательства судмедэксперт представляет собой высший авторитет. Для британцев очень важно, чтобы европейскому медицинскому мнению не противопоставляли, скажем, аюрведу или другие местные верования.

– В этом законодательстве столько нелогичных вещей! – Первин вспомнила свои переживания по поводу процессии. – А если бы, допустим, протестующий погиб, потому что полицейский ударил его по голове? Есть надежда, что судмедэксперт честно установит, что именно этот удар привел к летальному исходу, – или он заявит, что покойный попросту был безнадежно болен? Я читала в газетах, как участники протестов умирали от падений и травм, которые якобы ничем бы им не повредили, не будь у них каких-то хронических заболеваний.

– Понятное дело, без коррупции не обходится. Но нам нужно исходить из того, что в данном случае ни у полиции, ни у медиков нет оснований действовать нечестно. – Джамшеджи вгляделся в напряженное лицо дочери и добавил: – Большинство индийцев только радуется, получив безоговорочное заключение. Это значит, что похороны или кремацию можно провести незамедлительно.

Первин не могла с этим согласиться. Ей представлялось, что у городских властей есть свой интерес объявить смерть студентки несчастным случаем. Самоубийство подчеркнет факт политических беспорядков, равно как и вердикт о преднамеренном убийстве.

– Я ненадолго отлучусь на другую сторону улицы – у меня есть одно дело в синагоге Магендавид. Увидимся в конторе, – сказал Джамшеджи. – Бери машину. И отправь Каттингмастерам записку, что мы готовы завтра присутствовать в суде коронера.

– Записку отправить мистеру Каттингмастеру в магазин?

Джамшеджи жестом предложил дочери сесть в машину, а потом высказался:

– Лучше отправь ее им домой, чтобы не вовлекать посторонних. Жена наверняка будет на месте. Ты адрес знаешь?

– Да. Помнишь, он еще утром сказал, что они живут в колонии Вакил? Недалеко от Карнак-стрит. Счастливо тебе добраться до дому, – прибавил Джамшеджи, выходя из машины. – Мы здесь провели час, причем совершенно бесплатно, но должны зафиксировать это в своем реестре как два рабочих часа – твой и мой. Я с делом Каттингмастеров покончил. Дальше это будет твое рабочее время.

13

В колонии Вакил

Первин помахала отцу на прощание, мысли ее неслись вскачь. Отец попросил найти человека, который доставит в дом Каттингмастеров достаточно сложное сообщение.

В принципе, ей имеет смысл самой его доставить от лица фирмы. Тем более что она и так сидит в машине с Арманом – вместе они быстрее доберутся до миссис Каттингмастер.

Арман хорошо знал Вакил-Бауг. Он сказал:

– Там как почти во всех старых колониях города: люди самых разных возрастов и достатка живут бок о бок.

Колонии стали результатом совместных усилий парсийского панчаята и Бомбейского президентства[34]: тем самым был осуществлен продуманный план, целью которого было обеспечить парсам безопасное место для проживания, вне зависимости от их доходов. Община сохраняла однородность, потому что владелец дома или квартиры мог продать свою недвижимость только другому парсу.

Если англичане уйдут, такие религиозные анклавы распространятся или исчезнут?

Путь в Вакил-Бауг оказался невеселым – Первин видела множество разбитых витрин, закрытых контор. Настроение немного приподнялось, когда в глаза ей полыхнули яркие краски: часть тротуара была заставлена корзинами с жасмином, розами, бархатцами и орхидеями. Торговец-индус разложил свой товар так, будто сегодня самый обыкновенный день. Рядом даже сидели, скрестив ноги, два молодых человека и низали гирлянды из жасмина.

Пожилая парсийка следила, как мальчишка-подросток подбирает для нее цветы. От этой сцены – торговец и клиентка в прекрасной повседневности – у Первин стало легче на душе. Скорее всего, бизнес этого человека не пострадал минувшей ночью, поскольку был «переносным»: владелец не завел собственного магазина.

Тут в мысли Первин вторгся голос Армана:

– Вот это место.

Поначалу колонию было не разглядеть – ее окружала стена из известняковых блоков. Широкие чугунные ворота оказались закрыты, однако за ними сидели на складных стульев два пожилых парса и читали одну и ту же газету. Один высокий, другой совсем низкорослый, так что «Бомбей кроникл» они держали под углом, чтобы обоим было удобно. Первин окликнула их:

– Доброе утро!

Оба подняли глаза, но газету не опустили.

Первин указала на металлическую табличку с названием колонии и датой основания: 1906 год.

– Прошу прощения, это Вакил-Бауг?

– А кто спрашивает? – осведомился тот, что постарше.

Первин обрадовалась, что у них завязался разговор.

– Меня зовут Первин Мистри. Я к Каттингмастерам.

– Его дома нет. А она в трауре, – сухо сообщил ее собеседник.

– Да, я тоже скорблю по кончине их дочери, поэтому и приехала.

Траур считался делом всей общины. Поведение стража ворот выглядело странновато, тем более что он не мог не увидеть в Первин единоверки.

Тот, что постарше, окинул ее сочувственным взглядом:

– У нас свои правила: не впускать тех, кто здесь не проживает. Из соображений безопасности.

Сообщать, что она адвокат Каттингмастеров, было неэтично: вдруг пойдут сплетни. Первин провела рукой по складкам на сари и уточнила:

– Вы же заметили, что я тоже парсийка?

Низкорослый отпустил свой край газеты:

– Вы им родня?

– Френи считала меня старшей сестрой.

Страж пихнул локтем своего коллегу:

– А они и правда похожи, верно?

Тот, что выше ростом, упрямо мотнул головой.

Первин опустила руку в кошелек, достала две монетки в четверть анна[35]. Вложила по одной каждому в ладонь, заглянула в глаза.

– Это вам за то, что вы любезно позволите моему водителю подождать в безопасности. А если кто спросит, я буду говорить, что мне просто понадобилось ненадолго зайти к Каттингмастерам.

Стражи переглянулись, тот, что повыше, встал. Начал открывать ворота. Махнул рукой сидевшему в машине Арману – мол, заезжай.

Машину Арман поставил там, где ему предложили, – в тени деревьев. Первин же зашагала вглубь колонии. Перед ней раскинулось несколько кварталов: невысокие многоквартирные дома, выкрашенные в разные цвета – где-то краска была свежей, где-то – выцветшей, облупившейся. Такое всегда бывает, когда у владельцев одних квартир денег достаточно, а другие едва сводят концы с концами.

Малорослый сказал:

– Дом Г – вон тот, белый, в дальнем конце двора.

Первин зашагала по булыжной мостовой, миновала резной каменный фонтан. Из разинутого рта крупной рыбины выливалась струйка воды. У бортика стояли двое мальчишек и пускали кораблики, а их ая[36] – молодая индуска – сидела неподалеку. На Первин она посмотрела хмуро, и та подумала, что внешние беды, видимо, проникли и в жизнь этой женщины.

Хотя, возможно, в небольшой колонии любой пришелец вызывает к себе внимание. Первин заметила, что на нее смотрят из многих окон. Скорее всего, о ее визите потом станут судачить. Она шла с полуулыбкой, стараясь сохранять любезное выражение лица.

Тут раздался звонкий женский голос:

– Погодите. Я здесь!

Первин резко остановилась и увидела, что ее нагоняет пожилая женщина. Ростом не больше метра пятидесяти, уютно кругленькая, в белом сари; на волосах снежно-белый платок-матабана. В руке у нее была корзина белых роз – Первин сообразила, что эту самую женщину видела у цветочника неподалеку от ворот колонии.

– Кем-чо, тетушка, – поздоровалась Первин, приготовившись к расспросам. Хорошо бы не у всех на глазах.

– Вы Первин Мистри? – У женщины были такие же выпуклые глаза, как у Френи и ее отца. – А я вас знаю.

Первин смутилась:

– Но откуда?

– Ваш покойный дедушка привозил вас к нам, когда строил новые дома в колонии. В девятисотые годы или около того. А теперь вы пытаетесь помочь нашей семье. Френи была моей внучкой. Вам дедушка никогда не рассказывал про Бапси Каттингмастер?

– Может и рассказывал, но я была еще совсем маленькой. – Первин слегка нагнула голову, обращаясь к незнакомке. – То, что случилось с Френи, очень прискорбно. Мы виделись всего один раз, но я успела оценить, какой она мудрый и цельный человек.

Рука, державшая корзину с траурными цветами, задрожала.

– Сын показал мне визитную карточку, которую вы ему дали. Он все не мог решить, обращаться к вам или нет, но, когда я увидела, что ваша контора находится в Мистри-хаусе, сразу сказала ему, что все будет хорошо.

– Благодарю вас, Бапси-маи. – Первин обрадовалась тому, что бабушка Френи сохранила достаточно присутствия духа, чтобы с ней говорить, однако продолжать беседу прямо во дворе не хотелось. Она пошла дальше, но не так быстро, чтобы собеседница не отставала.

– Сын с невесткой живут на первом этаже, – рассказывала Бапси, указывая на одно из свежепокрашенных зданий. – А я наверху. Вон, Нана в окно смотрит. Она очень тоскует по Френи.

Балконная дверь квартиры на втором этаже была открыта, и сквозь столбики ограждения на них глядела очаровательная белая кошка. Первин щелкнула языком, кошка махнула хвостом в ответ.

– Она теперь все мое утешение. – Бапси помахала кошке рукой, та приветственно мяукнула. – Френи подобрала ее на улице шесть лет назад – бесхозную, голодную. Я эту лапушку взяла себе, потому что сын чихает от кошачьей шерсти. Френи каждый день приносила ей мясные обрезки на ужин. Ну, к ней я потом схожу. Сперва идемте к невестке.

Первин, следуя за медлительной Бапси Каттингмастер, миновала чугунную дверь и поднялась по нескольким ступеням в квартиру на первом этаже. Сразу при входе находилась небольшая гостиная, там стояли обитый твидом диван, стулья с сиденьями из черного бархата. Высокий книжный шкаф оказался забит учебниками с английскими названиями на корешках, здесь же стояло довольно много книг на гуджарати.

Первин быстро окинула взглядом обстановку, и тут вошла Митан, мама Френи. На ней, как и на свекрови, было простое платье из белого хлопка, она казалась совершенно измученной. С лица, которое накануне так и горело от переживаний, схлынули все краски.

Митан взяла у Бапси корзину с розами, тихонько поблагодарила. Потом обратилась к Первин:

– Вы там были вчера. Мой муж заходил к вам в контору?

– Да, сегодня утром. – Ей полегчало, когда она поняла, что Митан знает: ее муж обратился за помощью к юристам.

– Френи отдали? – Голос Митан срывался от волнения.

Первин объяснила про дознание, назначенное на следующий день. Она рассчитывала, что дамы воспримут новость как благоприятную, однако по отчаянным глазам Митан и бормотанию ее свекрови поняла, что они, наоборот, разочарованы.

– Завтра – это слишком поздно. Начнется разложение. Не сможет ее душа спокойно попасть на Небо…

– Я все понимаю. – Первин видела, что Митан того и гляди сорвется. – Но у нас есть все основания полагать, что похороны можно будет провести уже завтра до заката.

– Очень на это надеюсь. И я признательна вам за предложение отвезти нас завтра на своей машине в суд. Я очень нервничаю из-за этого дознания.

Первин посмотрела на несчастную мать, которая вся как-то внутренне сжалась:

– Не переживайте, мы с отцом окажем вам всю необходимую помощь. Если у вас есть вопросы к коронеру, мы их можем задать.

– Вчера приходили из полиции, хотели посмотреть ее вещи. – Голос стих, мама Френи поднесла ладонь к глазам. – Мы понятия не имели, что она состоит в студенческой организации, которая связана с этими беспорядками! Поверить в это не могли.

Судя по всему, о своем членстве в Союзе студентов Френи не сообщила никому из родителей.

– Я со слов вашей дочери поняла, что в Союзе студентов ничего не предпринимали, только вели разговоры о политике. А что сказали полицейские?

Тихо трогая розы в корзине, Митан ответила:

– Сержант попросил разрешения осмотреть ее комнату, мы не стали возражать, потому что…

Первин закончила за нее:

– Вы побоялись, что в противном случае ее обвинят в антиправительственной деятельности.

– Да, – подтвердила Митан. – Меня это разозлило. Я спросила, у них ли ее школьная сумка – она взяла ее с собой в колледж в то утро. Инспектор сказал, что ничего не знает.

Выходит, из дому Френи ушла с сумкой. И полицейские считают, что это важно; так же считает и сама Первин.

– А какие они задавали вопросы?

– Было так тяжело… Говорили они громко, быстро, не уследишь, – ответила Митан. – Спросили, какое у Френи было настроение. Я сказала, что она утром едва не осталась дома, пожаловалась, что живот болит, но муж не хотел, чтобы она пропустила процессию. Я не стала ему возражать. О чем теперь жалею.

– Если бы я там была, она бы осталась дома. – В голосе Бапси сквозило сожаление. – Я ее утром не видела – все еще спала наверху.

– Простите, мама. И спасибо вам за то, что принесли цветы. Мне от горя и на улицу-то не выйти.

– Вчера был очень тяжелый день. – Первин хотела развить тему, но боялась еще сильнее травмировать Митан.

– А началось все как обычно. Мы утром вместе вышли из дома, доехали до станции Чарни, погуляли по набережной. Потом мы с Фирдошем попрощались с Френи, она зашла на территорию колледжа, а мы отправились в клуб «Ориент». – Митан говорила твердо, отчетливо. – А когда через несколько часов вернулись в Вудберн… ну, вы помните! Ее уже положили на повозку, будто она совсем не человек. – Тут голос женщины все-таки сорвался. – Девочка, которая утром со мной спорила, никогда больше не заговорит.

Открылась входная дверь, Первин невольно отвела взгляд от тихо плачущей Митан. Вошла женщина, разулась, опасливо кивнула Первин. Ей, как и Митан, было под сорок. Одета она была в тускло-коричневое сари, намотанное так, как принято у парсов, на голове белая матабана.

– Как вы сегодня? Я вам обед приготовила, – сказала она, указывая на судки, которые держала в руке.

– Я не могу есть, – отрезала Митан. – Но все равно большое вам спасибо. Может, муж вечером поест.

– А это кто? – Посетительница в упор смотрела на Первин.

– Миссис Хестер Кападия – одна из наших соседок, – пояснила для Первин Бапси. – Это Первин Мистри. Внучка одного из главных строителей нашей колонии. Работает в конторе своего отца, знаменитого адвоката Джамшеджи Мистри. Они согласились помочь нам в беде.

Выражение лица Хестер слегка смягчилось.

– Очень рада это слышать, мисс Мистри. У меня была мечта, что когда-то Френи войдет в мой дом.

Первин задумалась, что это могло означать, но спросить не успела – Хестер сказала:

– Давайте я отнесу еду на кухню и заварю чай.

Она решительно зашагала вглубь квартиры – там, видимо, и находилась кухня.

Первин не хотелось тратить время на чаепитие, однако хорошо было бы увидеть комнату Френи. Она негромко спросила Митан:

– Вы не возражаете, если я загляну в спальню Френи?

Митан явно всполошилась, однако потом кивнула:

– Что от этого изменится? Я вам сама покажу.

Первин переступила порог. Две кровати, аккуратно застеленные белыми покрывалами. Митан поставила корзину с цветами на столик, выбрала одну розу.

– А с кем Френи делила комнату?

– Ни с кем. Когда она была маленькой, здесь же жил ее брат.

Это позволило Первин поднять интересовавшую ее тему:

– Френи все еще очень переживала из-за смерти Дария. Она упомянула об этом в нашем разговоре. Боялась, что, если ее исключат из колледжа, она замарает честь брата.

– Да, это на нее похоже. – Митан поджала губы. – Она считала себя виновной в его гибели.

– Почему? Френи заболела первой? – Первин говорила исходя из опыта: большинство детей в городе умирали от болезней.

Митан оторвала от розы лепесток, отпустила его на постель, на которой раньше спала Френи. Потом пробормотала:

– Несчастный случай.

Первин дождалась, пока Митан медленно изорвала розу в клочья, потом вторую, третью, усыпала всю кровать лепестками. Потом Митан села на кровать, где когда-то спал Дарий.

– Френи знала, что Дарий хочет поиграть с одноклассниками за пределами колонии. Не все тут чувствуют себя уютно.

Первин кивнула, вспомнив стражей у ворот, хмурый взгляд няни-индуски во дворе.

– Дарий попросил ее ничего мне не говорить, она соврала, что он пошел к другу. Мы не знали, что он ушел из колонии в индусский район, за целых два километра.

Нормальный отклик сестры на просьбу старшего брата. Всего несколько часов назад Растом уговорил ее ничего не рассказывать отцу про его ночные похождения.

– Мальчики играли в крикет, было жарко, они решили выпить воды из колодца. Колодец был не новый, края осыпались. Дарий пытался вытянуть наверх ведро, поскользнулся и упал. – Митан сглотнула и хрипло продолжила: – Сперва друзья пытались сами его вытащить – боялись, что им попадет от старших. Упустили время.

Первин почувствовала, как у нее увлажнились глаза. Трудно не плакать, глядя на мать, пережившую две утраты.

– А вскрытие проводили?

Миссис Каттингмастер сгорбилась и ответила, низко опустив голову:

– Да, и тогда это заняло много времени. Коронер отдал его тело только три дня спустя – что, как вы знаете, против наших установлений, обряд погребения нужно провести как можно раньше. Ужасно было, что они так долго возятся, хотя полицейский, которого вызвали к колодцу, сразу сказал, что наш сын утонул.

– Да, это против здравого смысла, – согласилась Первин, испытывая все большую жалость к этой семье.

– В несчастном случае мы никого не виним, даже мальчишек, которых совсем не знали. Но Френи сильно переживала. Считала, что виновата – не сказала нам, куда пошел брат. После этого она переменилась.

– Как именно?

– Попыталась стать сыном, которого мы потеряли: сказала Фирдошу, что поступит в колледж, чтобы он мог ею гордиться. В будущем представляла себя не женой и матерью, а кем-то совсем другим. Ну не знаю, учительницей, врачом. – Митан грустно посмотрела на Первин. – А мы оба, как это ни прискорбно, часто ее ругали. Отца она, понимаете ли, раздражала. После того как Дария не стало, она всегда говорила одну только правду. А в колледже стала даже прямолинейнее прежнего.

– Кому говорила? – Первин смотрела на Бапси, которая, судя по виду, хотела что-то добавить, но удерживалась.

– Если она приходила к мужу в магазин и дожидалась его там, иногда вступала в разговоры с посетителями, – сказала, немного подумав, Митан. – Однажды сказала очень важному клиенту, что ему следовало бы шить себе одежду из грубой ткани индийского производства. А у мистера Готорна весь бизнес построен на качественных английских материалах.

Первин подумала: возможно, Фирдош в то роковое утро заставил Френи идти в колледж именно потому, что его злили ее политические убеждения.

– А ваш муж строго относился к Френи?

Глаза Митан расширились.

– Строго, как и положено хорошему отцу. Приучал ее к праведности. Но никогда не бил, не кричал на нее. Даже когда Дарий погиб, ее не наказывали.

– А он запрещал ей участвовать в каких-то мероприятиях?

– Разумеется. Как и всякий отец. Ради ее же блага.

– Митан-баи, вы позволите мне заглянуть в альмиру Френи?

– Полицейские забрали все ее книги и бумаги. Что там еще может быть? – скованно спросила Митан.

– Не знаю. Я просто подумала… – Первин осеклась. Ей самой было непонятно, почему она так хочет заглянуть внутрь.

– Я не против.

Одежный шкаф был современный, фирмы «Годредж», сделан из стали – она лучше других материалов защищает от плесени. На трех верхних полках лежала аккуратно сложенная одежда. Первин пересмотрела ее. Ни сумки, ни каких бы то ни было документов.

– Странно видеть, как кто-то трогает вещи моей дочери, – заметила Митан, когда Первин закончила осмотр.

– А у Френи была какая-то одежда, которой теперь здесь нет?

Митан посмотрела на нее озадаченно:

– В каком смысле?

– Вчера, когда мы ее нашли, на ней было сари из хади, – напомнила Первин. – И вы мне сказали, что в магазине Готорна она выступала за домотканые вещи.

– Если у нее и была какая-то такая одежда, мы про это не знали. Мой муж решительно против подобных тканей. Говорит, что цивилизация достаточно продвинулась, чтобы больше не носить ничего домотканого.

Если у Френи была своя протестная одежда, хранила она ее не дома. Значит, у нее был какой-то тайник. Возможно, в дамском салоне колледжа.

Митан судорожно выдохнула:

– Я всегда была против ее поступления в колледж. Оно нам почти не по карману. Да, мы накопили денег на учебу ее брату, но все равно приходилось туго. Лучше бы ей было закончить школу и выйти за сына Хестер.

– Хестер только что вспоминала свою мечту, что Френи войдет к ней в дом. – Первин произнесла это тихо, чтобы слышно было только в этой комнате.

– Да. Когда наши дети – Дарий, Френи и Хушру – были маленькими, они всегда играли вместе. Хушру очень хороший мальчик, постарше Френи и помладше Дария. Отцы вместе работали. Мы так и решили, что поженим Френи и Хушру, когда они достигнут брачного возраста.

– А сама Френи этого хотела?

Митан резко вскинула на Первин глаза:

– Что она вам сказала?

Первин пожала плечами:

– Ничего. Мы это не обсуждали.

Митан поджала губы, а потом ответила:

– Она как в колледж поступила, так больше ни о чем, кроме учебы, не думала.

Тем не менее одного мужчину Френи все-таки выделяла.

– А она рассказывала вам про своих преподавателей? Например, про мистера Грейди?

– О да! – Митан явственно оживилась. – Он им преподавал современную историю. Она была лучшей ученицей. Там была еще преподавательница-англичанка, которая Френи очень нравилась. Френи не очень любила математику, но та ей по-человечески приглянулась. Глупо выходит – она видела, какие добрые эти преподаватели-англичане, и все-таки мечтала выгнать британцев из Индии!

– Мне кажется, у нее был особый дар видеть суть каждого человека.

– Возможно. Единственный преподаватель, на которого она жаловалась, был индийцем.

– Правда? – Первин попыталась не выдать своей заинтересованности.

– Я про мистера Гупту. Френи говорила, он очень сварливый, даже на вопросы не отвечает, только командует.

– Она у него тоже занималась математикой?

– Нет, но он был деканом по работе со студентами. Приходилось с ним считаться.

– А с кем еще она тесно общалась в колледже?

– Иногда с девушкой-индуской по имени Лалита. Фамилию не помню.

– Ачария, – подсказала Первин. – Насколько я понимаю, они были близкими подругами.

– Эта девушка живет рядом с Оперой, она иногда заходила сюда, они вместе гуляли. – Митан задумчиво добавила: – Лалита очень умная. Среди всех девушек в колледже иногда первой на экзамене была она, иногда – Френи. Муж все говорил Френи, что она должна учиться усерднее и всегда быть первой.

Миссис Ачария тоже упоминала, что девушки в некотором смысле соперницы. Нелегко, наверное, дружить, зная, что из-за успеха подруги на тебя будут сердиться родители.

– Значит, подруги соперничали друг с другом?

– Обе были очень умненькими, – сказала, немного помолчав, Митан. – Лалите лучше давалась математика. Они почти все предметы изучали вместе, но Френи в этом году перевели в какие-то специальные маленькие группы по истории и литературе.

В дверь тихонько постучали, Хестер негромко позвала:

– Чай готов! И мой сын пришел.

Митан явно смешалась и прошептала:

– Я очень хочу остаться одна.

– Тогда побудьте пока здесь. – Первин бросила на нее ободряющий взгляд и ушла в гостиную.

Там, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял молодой человек среднего роста, в простой хлопковой курте. Бабушка Френи пододвинула застенчивому юноше стул, но он на него так и не сел. Стоял, держа в руках медный судок. Когда подошла Хестер, он вложил судок ей в протянутые руки. Хрипло произнес:

– Мама, я дождался, пока горох станет мягким.

– Он принес последнее, что я вам приготовила: горошек с пажитником, – пояснила Хестер Кападия, взяла судок и отправилась на кухню.

– Молодец, что пришел нам помочь. – Бапси удостоила юношу кивка. А потом обратилась к Первин: – Это Хушру, сын Хестер. Отец его умер, но когда-то работал в том же магазине, что и Фирдош.

– А вы приехали из Гуджарата? – спросил Хушру. Предположение выглядело вполне естественно, поскольку именно оттуда и происходила семья Каттингмастеров.

– Нет, она нам не родня, – поправила его Бапси. – Это дочь Джамшеджи Мистри, первая женщина-поверенный в Бомбее.

– Да, меня зовут Первин Мистри. – Первин пожалела, что Бапси так подробно про нее рассказала.

– Что-то случилось? – Взгляд Хушру метнулся от Бапси к Митан, потом обратно к Первин.

– Нет, ничего. Я помогаю родным получить тело Френи, чтобы провести погребение. – Первин вглядывалась в мягкое круглое лицо Хушру, гадая, где она могла его видеть раньше. – Я вчера была на трибунах в колледже Вудберн. Но вы не ходили смотреть процессию, да?

– Нет. Я вчера пропустил занятия, меня вызвали в магазин. – Хушру стиснул теперь свободные руки и пробормотал: – А про смерть Френи узнал только вчера вечером, от мамы.

Первин поняла, почему у него такой изнуренный и горестный вид:

– Мистер Каттингмастер сказал, что магазин ограбили. Что случилось? Погромщиков оказалось слишком много?

– Вроде того. – Хушру сильно покраснел.

Первин всмотрелась в его лицо, пытаясь догадаться, полная ли это правда. Возможно, ему стыдно признаться, что он ввязался в драку, как стыдился и ее брат.

В дверь постучали.

– Есть там кто? Я из Дунгервади.

– Один посетитель за другим. – Бапси приложила руку ко лбу, будто у нее болела голова. – Хушру, открой, пожалуйста.

Хушру слегка приоткрыл входную дверь, будто не доверяя новоприбывшему. Снаружи стоял коренастый молодой человек, курчавый, без головного убора, в костюме из простой рыжеватой материи.

Хушру долго всматривался в него:

– Соли?

– Да. – На лице молодого человека появилась робкая улыбка. – Это ты, Хушру Кападия?

– Ой, Соли, а я тебя не узнала. Ты чего молчишь-то? Давно ж не виделись! – подхватила Хестер. – Ты нас помнишь? Как поживают твои родители?

– Спасибо, неплохо. Я помощник руководителя транспортной службы в Дунгервади, там мы теперь и живем. Я на самом деле к Каттингмастерам. Думал, что это дом мистера Фирдоша Каттингмастера.

Бапси, остававшаяся у стола, шагнула ближе:

– Я его мать. Умершая – моя внучка.

Соли, помрачнев, произнес:

– Понятно, мадам. Соболезную по поводу кончины Френи. Мы с ней однажды виделись – очень добрая девушка. Мы собираемся завтра перевезти ее из морга к нам.

Бапси бросила на него суровый взгляд:

– Сперва нужно провести все обряды здесь, дома, а потом уже в Дунгервади.

Соли покусал губу:

– Две поездки выйдут дороже. Обычно наших покойных сородичей перевозят из морга прямо в Дунгервади.

Бапси качнула головой:

– Довольно! Не хочу я сейчас считать деньги.

– Простите, пожалуйста. – Соли вытащил из-за спины планшетку. – Просто еще и времени мало. Нужно сегодня все согласовать, чтобы заказать на завтра транспорт.

Человек умер – а у оставшихся из-за этого столько хлопот. Но бабушка не могла одна принять окончательное решение, не посоветовавшись с Митан.

Первин зашла в спальню и увидела, что мать Френи сидит все на том же стуле: голова понурена, глаза закрыты.

– Простите, что прерываю ваш отдых. – Первин объяснила, что приехал человек из Дунгервади, необходимо составить планы на завтрашний день. – Вам нужно только решить, где вы хотите провести погребальную церемонию. Ваша свекровь хотела бы здесь.

Митан явно удивилась:

– Но это невозможно. Мы же не можем сказать, сколько продлится дознание. Нам может не хватить времени на то, чтобы провести обряд здесь, а потом успеть в Дунгервади до темноты.

– Вы с ними переговорите? – Первин протянула Митан руку, та крепко уцепилась за нее и поднялась с кресла.

Когда Митан вошла в гостиную, Соли и Хушру склонили головы и принялись бормотать соболезнования.

– Я тебя помню, Соли, – негромко произнесла Митан. – Я слышала, что возник вопрос по поводу похорон Френи. Мой муж хочет, чтобы все церемонии провели в Дунгервади.

Бапси вздрогнула от удивления:

– Но Френи нужно в последний раз привезти домой, попрощаться здесь.

Митан качнула головой:

– Как это устроить, в таких-то обстоятельствах? Мне очень жаль, мама-джан.

– Ты поступаешь наперекор моим желаниям. – Голос Бапси дрожал.

– Я не из неуважения. Но нужно принимать в расчет, что происходит в городе. А если гунды набросятся на погребальную процессию?

Голос Бапси звучал резко:

– Я сегодня уже выходила за ворота купить цветов, а ты как вчера домой вернулась, так тут и сидишь. Это пустые тревоги.

– Мама-джан, вы не слышали, что мне сказал Фирдош. – Митан подошла к Бапси, взяла ее руку, которую свекровь тут же отдернула. Митан сделала шаг назад и продолжила: – Фирдош говорит, на одной улице тишина, а на соседней бунтовщики бьют витрины и набрасываются на наших соплеменников. Это небезопасно! Уверяю вас, я сама бы хотела, чтобы Френи привезли домой. Я так из-за этого вчера плакала.

– Но сюда даже жрецы не приходили. – Из глаз Бапси полились слезы. – Мы должны помолиться все вместе.

– Уверяю вас, что в Дунгервади уже читают по ней молитвы, мы будем рады, если вы сегодня к нам присоединитесь. – Соли склонил голову. – Миссис Каттингмастер, очень многие жрецы в агьяри по всему городу сидят за закрытыми дверями. Парсы стараются никуда не ходить, потому что боятся нападений. Хотя Дунгервади, как вы знаете, находится на Малабарском холме. Там все дороги патрулируют полицейские.

– Мама-джан, я очень вас уважаю, – обратилась Митан к Бапси. – Но я высказываю пожелания Фирдоша.

Почтительно кивнув бабушке, Соли добавил:

– Вы с невесткой сможете омыть и обрядить Френи в Дунгервади. Пожалуйста, соберите ее одежду, а также вещи, которые хотите взять для себя. Вы можете сколько захочется оставаться в отдельном бунгало в доме погребений. Мы организуем для вас питание, какое подобает во время траура.

Речь не шла о специальном одолжении. В Дунгервади существовала специальная система для семей в трауре: они могли пожить в меблированных домиках, на полном пансионе. Таким образом скорбящие освобождались от повседневных забот и могли сосредоточиться на молитвах и воспоминаниях о последних минутах, проведенных рядом с покойным.

– Я бы хотела помолиться, но боюсь оставлять Нану одну… – Бапси сокрушенно посмотрела на стоявших рядом женщин. После кончины Френи спасенная ею кошка стала несчастной бабушке еще дороже.

– Я прослежу, чтобы Хушру утром и днем кормил вашу кошку, – пообещала Хестер Кападия. – Поезжайте в храм, дорогая. Вы там нужны.

– Мама-джан, мне очень жаль, – произнесла Митан, и голос ее дрогнул, да так, что Первин тоже захотелось заплакать.

Бапси покачала головой, по щекам заструились слезы.

Хестер подошла поближе, взяла бабушку за руку:

– Я сообщу остальным жителям колонии и про дознание, и про завтрашние похороны. Бог даст, завтра на дорогах станет безопаснее.

Соли явно полегчало после того, как разногласия были улажены.

– Мне тогда только нужно, чтобы отец Френи, мистер Каттингмастер, подписал наряд на перевозку.

Митан покачала головой:

– Его нет дома.

– Боюсь, мне нужна его подпись в качестве гарантии. И еще предоплата, половина стоимости перевозки…

– У меня в кошельке почти ничего, – выдавила Митан. – Я отдала последние деньги за такси, на котором мы приехали домой.

– Я прошу прощения, но владелец фирмы требует, чтобы до прибытия погребального фургона был внесен аванс…

Губы Бапси сложились в жесткую линию.

– Даже не просите меня платить за то, что мне не по душе!

– Я могу заплатить аванс, – своевременно вмешалась Первин.

Она подписала договор, отсчитала монеты из расшитого бисером кошелечка, который носила на шелковом шнурке, обвязанном вокруг талии.

Митан бросила на нее благодарный взгляд, а Бапси отрывисто кивнула.

– А теперь позвольте откланяться, – сказала Первин. – Завтра утром я вернусь на машине, вместе с отцом. Вы будете готовы в половине восьмого?

– Я не поеду, – отказалась Бапси. – А она как хочет.

– Со мной наверняка поедет Фирдош, – сказала Митан. – Спасибо, что пообещали заехать за нами завтра.

Хушру торопливо попрощался и вместе с Первин пошел к выходу.

Когда они вышли на улицу, Первин спросила:

– А где именно ваша квартира?

– На дальнем конце двора, где велосипед стоит, – сказал юноша, указывая на древнюю проржавевшую машину.

– Ваш велосипед?

– Да. Старый, мне его сосед отдал, но колеса пока крутятся.

– Дамы мне сказали, что вы с Френи дружили с самого детства. Полагаю, вы тяжело переживаете ее смерть. Сочувствую.

– Да. Мы, может, даже и поженились бы, но маме не нравилось, что мы с ней учимся в одном колледже.

– Почему?

Лицо у Хушру вытянулось.

– Я изучаю математику. Но когда через год после меня в колледж поступила Френи, она сдала экзамены по английскому лучше, чем я. Хотя и училась на курс младше.

И тут соперничество.

Первин мягко осведомилась:

– А вы хотели бы взять ее в жены?

– Наверное, – ответил молодой человек, слегка подумав. – Мне трудно было думать о ней как о жене, она всегда была мне как сестра. У меня же нет ни сестер, ни братьев. Дарий и Френи были мне как родные.

– А вы знали, что Френи состоит в Союзе студентов?

Хушру кивнул:

– Это такой маленький факультатив в колледже. Ее все эти вещи интересовали сильнее, чем меня. Кроме того, я во второй половине дня почти всегда помогаю в магазине Готорна. Некоторые члены Союза меня за это дразнили.

– Динеш?

– Да, и не только. Впрочем… это не имеет значения. Я не хочу называть никаких имен. – Он покусал губу.

Они пошли дальше, Первин придвинулась чуть ближе к юноше:

– Хочу задать вам один вопрос. Френи очень высоко ставила честность, поэтому вроде бы должна была рассказать родителям про Союз студентов, но не рассказала. Не знаете почему?

Хушру резко остановился, помолчал. Потом заговорил:

– Она пыталась с ними говорить про независимость, но они – в особенности отец – были другого мнения. Да, она была очень честной и, видимо, не поднимала эту тему, чтобы не вызывать его гнева. Но она никогда не изменяла своим принципам. Иногда приходила в колледж в сари из хади – в те дни, когда устраивали собрания Союза.

– А вам случалось ездить в колледж вместе?

Хушру зашагал дальше:

– Нет. Я езжу на велосипеде. Если отец не мог Френи проводить, она брала такси вдвоем с еще одной девушкой. Они встречались в нескольких улицах отсюда.

– С Лалитой Ачария?

– Откуда вы столько всего про нее знаете? Вы расследуете обстоятельства ее смерти? – Хушру выпаливал вопросы один за другим, одновременно ускоряя шаг.

Первин ответила совсем тихо:

– Вовсе нет.

Они дошли до ворот колонии, оба дряхлых старика смотрели на нее с подозрением.

– Спасибо, что проводили, – произнесла Первин отчетливо, чтобы у стражей не сложилось впечатления, что она просто шлялась по округе.

По дороге домой Первин обдумывала слова Хушру. Похоже, его терзают угрызения совести за то, что он не смог защитить магазин Готорна от грабежа, не смог жениться на Френи.

Если бы родители просватали их раньше, ни Френи, ни Хушру не получили бы высшего образования. И тогда, видимо, Хушру суждено бы было стать портным, а Френи – молодой матерью, стряпухой и уборщицей, как Бапси, Митан и Хестер.

Френи пришлось бы забыть свои честолюбивые мечты, однако она бы осталась жива.

14

Альтернативная процессия

Разговоры Соли и Митан про беспорядки на улицах сильно встревожили Первин. Она даже съежилась на сиденье, когда Арман выехал за ворота колонии.

Арман посмотрел на нее:

– Не волнуйтесь, у меня латхи при себе. У стража ворот Вакила нашлась лишняя.

– Мне бы совсем не хотелось, чтобы вам пришлось пустить ее в ход. – Первин, сидя совсем низко, выглядывала в окно и видела, что погромщики слишком заняты – грузят ящики и бутылки на повозки, им не до машины. И все равно ей было не по себе.

Джамшеджи утром сказал, что должен зайти в синагогу. Как он потом доберется домой? Должен ли был Арман за ним приехать? Первин запоздало сообразила, что слишком задержалась в колонии Вакил и тем самым могла поставить отца в опасное положение. Но Арман напомнил, что отец не просил, чтобы за ним приехали, а кроме того, возвращаться в самый центр Бикуллы было опасно.

По Европейскому кварталу они продвигались медленно – все работники магазинов вышли наводить порядок на улицах. На Брюс-стрит было тихо, все работало. Арман подъехал к Мистри-хаусу. Прежде чем выйти и открыть пассажирскую дверь, он вытащил что-то металлическое из бардачка, поднял повыше.

– Что это? – удивилась Первин.

Арман ухмыльнулся:

– Мое золотое яичко на удачу. Защищает машину. И всех, кто внутри.

– Очень красивый оберег.

– Я раньше вам про него не говорил, потому что думал, вы в такое не поверите. А теперь я не сомневаюсь, что он-то и спас вашего брата и этого американца.

Мустафа с явным облегчением распахнул перед ними двери Мистри-хауса.

– Машалла, вернулись! Ваш отец уже здесь.

– Замечательно! – Первин поспешила внутрь. Отец в вестибюле говорил по телефону. Увидев Первин, он сразу же свернул разговор и повесил трубку.

Она облегченно вздохнула:

– Папа! Ты как так быстро сюда добрался?

– Меня предложил подвезти один из районных старшин. А ты чего так задержалась? Долго искала, кто отнесет сообщение Каттингмастерам? Я уж разволновался.

Единственный выход – ответить на вопрос как бы между делом, внушить отцу, что она решила сложную проблему, а не переиначила его распоряжение.

– Все в порядке. Собственно, я просто лично доставила сообщение Каттингмастерам.

Джамшеджи нахмурился:

– Вместо того чтобы отправить кого-то другого?

– Я сама поехала! – Первин поспешно добавила: – Слишком сложно было выразить все на письме, а еще я не знала, на каком языке писать, английском или гуджарати.

– Понятно. – Доверия в его голосе не прибавилось.

– И нужно было незамедлительно получить ответ, нуждаются ли они еще в какой-то помощи, а также поедут ли завтра с нами на машине. Подтверждаю: поедут. И не смотри на меня, пожалуйста, с таким неудовольствием!

Джамшеджи строго взглянул на дочь:

– Районный старшина мне сказал, что беспорядки ширятся. Именно поэтому я и встревожен тем, что ты решила поступить по-своему, не поставив меня в известность.

Первин вспомнила, как ее донимали страхи, пока Арман вез ее в колонию, особенно когда не было видно, что там впереди, за поворотом.

– Папа, прости меня. Если бы у Каттингмастеров был телефон, я бы позвонила Мустафе. Но телефона у них нет, а теперь все улажено, если верить миссис Митан Каттингмастер.

Первин хотела было объяснить подробнее, но тут вдруг раздался громкий стук в дверь.

Мустафа тут же подскочил к окну рядом со входом.

– Почтальон. – Он открыл дверь, взял пакет, поприветствовал вошедшего: – Адаб[37], друг мой. Надеюсь, все у вас в порядке.

– Да. На моем участке все тихо, хотя почти все конторы закрыты. А если письмо не влезает в щель ящика, приходится нести его обратно. – Почтальон дотронулся до тяжелой сумки, притороченной к поясу. – Яздани через несколько минут тоже закрываются. Фироз сказал, лучше не нарываться на неприятности.

– Нам нужно еще оплатить кое-какие счета, а этот процесс лучше подсластить, – заметила Первин, бросив косой взгляд на отца.

– Отличная мысль! – согласился Джамшеджи, которому рабочий день был не в радость без печенья и пирожных. – Мустафа, не сходите, не принесете запас побольше?

– С удовольствием, – согласился Мустафа и пошел в заднюю комнату, где стояла шкатулка с наличностью.

Мустафа отправился на другую сторону улицы, Первин закрыла за ним дверь и обратилась к отцу:

– И какие у нас планы, после того как мы попьем чаю и оплатим счета? Поедем сегодня домой?

– Ты разве не слышала, что я говорил про опасность? Мы останемся в «Тадже» как минимум еще на одну ночь. Да, мне самому это совсем не по душе.

Первин уловила раздражение в его тоне:

– У Армана есть яичко-оберег, оно защищает нашу машину. Может, все-таки вернемся в колонию? Маме с Гюльназ так будет спокойнее.

– Они в полной безопасности у родни Гюльназ. – Джамшеджи поигрывал блокнотом, лежавшим на столике у телефона. – Если честно, если кто мне пока и доставляет хлопоты, так только ты.

– Прости, что поехала к Каттингмастерам, не сказав тебе…

– Нет! – резко перебил ее Джамшеджи. – Я имею в виду твое поведение в отеле. Попрошу тебя в дальнейшем не вступать в разговоры с мужчинами.

У Первин зашлось сердце.

– Ты о чем?

Джамшеджи поднял голову от газеты, взглянул на дочь:

– Я тщательно осмыслил то, что видел сегодня утром перед отелем. Женщина беседовала наедине с мужчиной-европейцем. И на ней было сари того же цвета, что и на тебе.

Первин вдруг представилось, что Френи сидит в гостиной и вслушивается в пререкания в прихожей. Первин прекрасно знала, какого ответа от нее ждала бы Френи.

– Я утром пошла гулять, присела почитать газету. Читала, со мной поздоровался один коллега. Отказать ему в разговоре было бы невоспитанно.

– Он был в черном. Он барристер? – Голос Джамшеджи слегка смягчился.

– На самом деле – сотрудник Индийской гражданской службы. Его зовут Колин Уайт Сандрингем. И он был в вечернем костюме.

– Потому что вернулся домой только под утро? – с неудовольствием уточнил Джамшеджи.

Первин не стала вдаваться в объяснения о недостатке машин в Доме правительства. А то Джамшеджи вообще невесть что подумает.

– Я об этом не спрашивала. Мистер Сандрингем был моим основным соратником в Сатапуре. – Первин отвернулась от отца, но с другой стороны на нее уж совсем строго смотрел с портрета дедушка Мистри.

Джамшеджи продолжал кипятиться. Он засунул руки в карманы и вопросил:

– Если его рабочее место в трехстах километрах отсюда, почему он в Бомбее?

– Он получил приказ сопровождать принца в поездке. Мы с ним это подробно не обсуждали, но суть такова, что он должен бывать повсюду, где бывает принц.

– Вот ведь коллизия, что ты знакома с таким человеком.

– Элис в том же неприятном положении. – Первин хотела продолжить, но тут в дверь заколотили.

– Сагиб! Откройте быстрее! – кричал Мустафа – Первин еще никогда не слышала его крика.

Первин тут же отперла дверь и отскочила в сторону – Мустафа влетел в прихожую. Он тяжело дышал и прижимал к груди красную коробку от Яздани. Первин тут же захлопнула дверь, накинула оба медных засова.

– Сюда направляется целая банда чужаков! Придется оборонять Мистри-хаус!

– Говорил я, что в городе небезопасно! – Джамшеджи погрозил дочери пальцем.

– Папа, некогда сейчас браниться. Мустафа, вы их видели?

– Нет, но они скоро появятся, – ответил, все еще тяжело дыша, Мустафа. – Когда Фироз упаковывал мне сладости, в дверях появился Бернард Аденвалла. Он крикнул, что сюда движется большая толпа мужчин. Фироз так спешил закрыть пекарню, что даже не взял с меня денег.

Джамшеджи не ответил. Кончики губ у него опустились вниз, он смотрел на Мустафу, будто ожидая продолжения.

– Сперва окна. Закрыть и запереть. – Это распоряжение отдала Первин, чтобы вывести отца из ступора. Она никогда еще не видела его обездвиженным, лишенным дара речи. Она продолжила: – Задвинуть шторы, как будто в доме пусто.

Ее слова оказали нужное действие. Джамшеджи взял себя в руки и спешно направился в гостиную, Мустафа – на кухню. Первин заперла на засовы высокие стрельчатые окна в приемной, мужчины же тем временем решали, куда им спрятаться.

– Я останусь внизу. Если кто проникнет внутрь через окно или дверь, я вооружен. – В голосе Мустафы звучала решимость.

– Правильное решение! – крикнул из прихожей Джамшеджи. – Первин, ты спрячешься наверху. Залезай в альмиру, где не очень много вещей.

У Первин екнуло сердце при мысли, каково будет сидеть в шкафу. Нет, она не сможет.

– Не стоит, папа. Лучше все останемся на первом этаже и будем шуметь посильнее. Если они решат, что внутри много народа, не захотят связываться. Вместе мы кого угодно одолеем. И стрелять не придется!

– Иншалла[38], обойдется без пуль. Но помните: если понадобится, я хорошо стреляю. – В голосе Мустафы чувствовалась уверенность.

Джамшеджи вздохнул:

– Это очень кстати. Спасибо.

Первин было удивительно слышать, как отец благодарит слугу, но обдумать эту новость она не успела – снаружи донесся гул голосов. Первин твердо произнесла:

– Пойду посмотрю, кто именно к нам явился.

– Не смей! – воспротивился Джамшеджи.

– Из окон верхнего этажа, – пояснила она, стремительно поднимаясь по лестнице в их общий кабинет. Выглянула наружу, никого не увидела, но голоса звучали совсем рядом – значит, толпа на соседней улице.

Она услышала на лестнице твердые быстрые шаги, через миг вошел Мустафа.

– Отсюда очень удобно вести огонь, – сказал он, пристраивая на подоконнике свою винтовку.

Стрелять в городе имели право только военные и полицейские. Первин прекрасно понимала, что Мустафа подвергает себя серьезной опасности. Она встала у их общего стола, на отцовской стороне, и попыталась авторитетным тоном поговорить со слугой, который был ее старше на сорок с лишним лет:

– Хочу довести до вашего сведения, что, если вы выстрелите в кого-то на улице, это будет расцениваться не как самооборона, а как нападение.

– Ваш отец меня уж как-нибудь выручит. Мне главное, чтобы вы с ним уцелели. Стрелять буду аккуратно, – сказал старый слуга, устраиваясь поудобнее. – Предупредительный выстрел.

– Предупредительный выстрел может вызвать панику…

Из-за угла показалась первая группа. Первин быстро их пересчитала – десять человек, почти все в шапочках Партии конгресса, как минимум четверо в светло-зеленых одеждах мусульманской освободительной организации «Халифат».

Первин сглотнула, сдерживая тошноту. Еще месяц назад она могла ходить с этими людьми на общие собрания. Но теперь она для них никакой не товарищ в борьбе за независимость Индии. Может случиться что угодно.

Вот только вид у них был… спокойный. Первин смотрела, как четверо подбежали к разным зданиям на улице, положили на порог каждого по листку бумаги. До нее донесся голос низкорослого человека, стоявшего во главе группы. Он скандировал в мегафон:

– Прекратить хартал! Распоряжение Гандиджи!

– Никого не трогать! Ничего не ломать! – раздавалось у него за спиной.

– Никого не трогать! Хартал закончен.

В дверях своей пекарни стоял Фироз Яздани. В руках он держал красную коробку. Один из мужчин подбежал к нему, сложил ладони в благодарном намасте[39], забрал коробку.

– Вот так-то оно лучше. – Первин почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Слезы благодарности за то, что она осталась жива, слезы восхищения Фирозом Яздани, который вышел навстречу людям, с которыми был не согласен, и угостил их сладостями.

Да, Фироз был уверен, что у него нет ничего общего с Мохандасом Ганди, но он стал воплощением идеи сопротивления без насилия.

Мустафа втянул винтовку внутрь и повернулся к Первин:

– Мемсагиб, похоже, опасность миновала.

– Да. Они, наоборот, пытаются остановить насилие. Возможно, ходят группой из соображений самозащиты… от таких, как мы, – прибавила Первин.

Добравшись до конца Брюс-стрит, неизвестный снова заговорил в мегафон:

– Забастовка завершена. Расходитесь по домам. Никого не трогать!

– Машалла, – произнес Мустафа. – Так хотел Всевышний. Где ваш отец? Я думал, он тоже поднимется наверх.

– Может, спустился обратно.

Они помчались вниз, тут из гостиной вышел Джамшеджи.

– Ты что там делал, папа? – поинтересовалась Первин.

– Собирался наружу, – ответил Джамшеджи. – Хотел с ними поговорить. Но они умчались так быстро! Мы в безопасности.

– А вы все их слова расслышали? – уточнил Мустафа.

Джамшеджи покачал головой:

– Только отдельные, окна-то закрыты. Расслышал «Гандиджи», «хартал» и «не трогать».

– А мы всё слышали в открытые окна. Они кричали, что Гандиджи требует прекратить побоище, – объяснил Мустафа. – Просили всех вернуться к нормальной жизни.

Джамшеджи чуть расслабил напряженный подбородок, коротко улыбнулся дочери:

– Надеюсь, остальные тоже услышат все, как и Мустафа. А полиция не станет преследовать этих людей за несанкционированные митинги.

Это было в его духе – трактовать любое событие как юридический казус, который можно точно определить и обосновать. Первин улыбнулась в ответ.

– Мустафа, вы с таким трудом принесли нам выпечку. Давайте полакомимся и тем самым отпразднуем победу, – предложил Джамшеджи. – А потом мы с Первин поедем в «Тадж». Хотя хартал и завершен, вряд ли в фабричном районе про это прослышат раньше завтрашнего дня.

Через час Арман уже вез их в отель. Первин показалось, что многие вчерашние шикарные гости собираются покинуть «Тадж». Они поучаствовали в празднествах, выполнили свою обязанность, можно и по домам.

– Мне нужно обсудить с клерком наш счет. Если хочешь, иди наверх, – сказал Джамшеджи, передавая дочери ключ от номера.

Первин оставила отца в очереди к стойке портье и решила подняться на лифте. После тяжелого дня не хотелось идти пешком по лестнице.

Она сильно вспотела и решила посетить дамскую комнату – там имелся целый ряд отдельных кабинок с раковинами, унитазами и даже ваннами. В комнате дежурила горничная – она налила Первин ванну, а когда та вволю наплескалась, подала ей полотенца.

Освежившись, Первин снова надела то же симпатичное оранжевое сари. Волосы она собрала в простой узел и пошла обратно в гостиную их номера, где на кофейном столике стоял изумительный букет из алых и розовых роз. Утром его там не было. Джамшеджи уже вернулся и сидел у письменного стола, закинув ногу на ногу и взволнованно постукивая одной пяткой.

– Все хорошо? – Первин бросила на него косой взгляд от столика, где остановилась рассмотреть цветы. Карточки при них не было.

Отец вгляделся ей в лицо:

– У стойки меня ждал сюрприз.

– За номер запросили слишком много?

– Это-то не проблема. А вот для тебя там оставили письмо. – Джамшеджи протянул ей бежевый конверт с короной «Таджа». На конверте было крупными буквами выведено ее имя.

Этого не хватало. Может, холодность отца объясняется тем, что он уже вскрыл и прочитал послание. Если это записка от Колина, все ее попытки показать, что он не имеет для нее никакого значения, пойдут прахом. Мог он прислать ей цветы? Если да, какой бес его попутал? Он же знает, что она здесь не одна, а с родней!

– Я не вскрывал письмо, – произнес, будто прочитав ее мысли, Джамшеджи. – Однако, как твой партнер, смею надеяться, что оно не содержит информации, которую ты считаешь нужным от меня утаивать.

Увидев в его глазах вызов, Первин провела пальцем по клапану конверта. Она так нервничала, что даже не заметила, что порезалась острым краем бумаги, и только потом увидела пузырьки крови, такие же алые, как и розы у нее за спиной.

Первин вытащила записку, прикрыла, приготовляясь, глаза. Сперва прочитает сама, потом передаст отцу. Если она этого не сделает, Джамшеджи решит, что ей есть что скрывать, – и этого он ей не простит никогда.

Первин посмотрела в записку. Почерк был ей незнаком.

Дорогая Первин!

Побывала там, где собиралась побывать нынче днем, кое-что видела.

Позвони при первой возможности.

И подпись: ЭХД.

– Вот, папа. Как ты и сказал, все дела у нас общие. – Первин протянула записку отцу. У нее отлегло от сердца.

Джамшеджи вытащил из жилета монокль, рассмотрел записку, морщины на лице слегка разгладились.

– Что это за ЭХД?

– Элис Хобсон-Джонс, ты ее много раз видел.

Лицо Джамшеджи расцвело улыбкой.

– А, ну конечно, мисс Хобсон-Джонс! Она у нас уже сколько недель не появлялась.

– Да, – подтвердила Первин. Элис, сама того не желая, спасла ее в очень непростой момент. – Только это не ее почерк. Видимо, записано под диктовку.

Джамшеджи озадаченно посмотрел на дочь:

– И что, как ты полагаешь, она пытается тебе сказать?

– Она сегодня собиралась в Вудберн. Может, потому и пишет так неопределенно, что не хочет, чтобы про это узнали посторонние. Ведь официально колледж закрыт.

– Если, по ее словам, она там что-то видела… – Джамшеджи постучал пальцами по столу. – Это может быть важно для Каттингмастеров. Мы представляем интересы семьи, поэтому должны владеть всей информацией, связанной с местом преступления.

Первин посмотрела на наручные часики. Почти шесть.

– Я ей позвоню прямо сейчас. А мы толком не пообедали. Что там насчет ужина?

– Можем поесть здесь, в ресторане, или для разнообразия в отеле у Грина. Я случайно встретил мистера Давидара, он сказал, что ждет меня внизу через несколько минут. Можешь пойти с нами.

– Мистер Давидар усерднее других выгонял меня из государственной юридической школы, – напомнила Первин отцу. – Как по мне, он главный враг всех женщин-юристов.

– Он, небось, только что не лопнул от злости, когда узнал, что ты получила диплом в Англии, – добавил Джамшеджи. – Я выпью с ним чаю. Если не хочешь, можешь со мной не ходить.

– Спасибо за дозволение, – саркастически откликнулась Первин. – В любом случае мне есть чем заняться.

– В каком смысле?

– Я привезла с собой несколько досье. Пойду готовиться к дознанию.

– Хорошо, но помни, дознание касается только фактов, там не обсуждается чья-то виновность или невиновность. Напомни мне подробнее рассказать тебе про суд коронера, когда вернусь. – Он погрозил дочери пальцем. – И никаких прогулок у моря сегодня.

– Я вообще не собираюсь выходить. Но ты завтра позволишь мне выступить на дознании?

– Тебе есть что сказать?

– Пока не знаю, сперва нужно выслушать свидетелей. Но в одном твоем старом деле я прочитала про мать, которая задавала свидетелю прямые вопросы по ходу дознания о гибели ее сына.

– Миссис Каттингмастер может, если захочет, задавать вопросы.

Совсем недавно Первин думала, что на Мистри-хаус нападут бунтовщики, и тогда ее объял страх. Теперь тот же страх вернулся, но в более мягкой форме. Если она сейчас обратится к отцу с просьбой, а он откажет, просить повторно будет уже нельзя. Она навеки упустит эту возможность.

Первин набрала полную грудь воздуха, втягивая внутрь силу и аромат роз:

– А можно я буду задавать вопросы вместо нее? Я ведь стану спрашивать о том же, о чем спросила бы и она, но в более сдержанном тоне. И я могу подметить что-то важное, что она упустит.

Отец долго молчал:

– Пока еще не было такого, чтобы женщина-поверенный задавала вопросы в суде коронера. Я очень рад, что ты стремишься к новым целям. Но коронер может отказать…

– Именно поэтому мне и нравится работать с тобой, – тут же вставила Первин. – Если он не станет слушать меня, тот же самый вопрос задашь ты.

Джамшеджи расхохотался:

– Так твоя истинная цель – помочь Каттингмастерам или продвинуться по карьерной лестнице?

Первин с лукавой улыбкой ответила:

– А разве невозможно совместить и то и другое? Ты таким всю жизнь занимаешься. Применительно к мужчинам «амбициозность» отнюдь не ругательство.

– Верно. И полагаю, если ты заговоришь, и заговоришь по делу, мне будет чем гордиться.

15

Порядок в зале суда

Первин дышала с трудом.

И не могла понять, откуда это стеснение во всем теле – только ли оттого, что ее запихали на заднее сиденье «Даймлера» вместе с Митан и Фирдошем, в машине тесно и пахнет виски – похоже, Фирдош с утра приложился к бутылке.

Некоторые называют спиртное «жидкой храбростью». Фирдош волнуется, точно так же как и она сама.

Она собирается выступить от имени Каттингмастеров, но что, если коронер велит ей молчать? Поставит на ней ярлык «не имеет права выступать в зале суда» – и этот негативный прецедент повлияет на всю ее дальнейшую карьеру.

Первин отвернулась к окну, чтобы вдыхать запахи города, а не перепуганного Фирдоша. До нее долетели дуновения раннего утра: грязная вода в сточных канавах, роти, покрывающиеся корочкой на жаровнях, коровий навоз, соленый морской воздух. Бомбей оставался собой, несмотря на все беспорядки.

Арман поставил машину у здания суда коронера, выскочил открыть Каттингмастерам дверцы. Первин вышла следом, дыхание ее слегка выровнялось.

Они пересекали веранду, когда угрюмый клерк, с которым Первин уже разговаривала, ткнул в нее пальцем.

– Дознание по делу Франсес Каттингмастер сегодня у мистера Келли назначено первым.

– Френи. – Митан остановилась, посмотрела на Первин. – Ее не Франсес зовут. Это точно наше дело?

Первый шанс выступить в качестве адвоката, причем ставки невысоки. Первин сделала несколько шагов к стойке:

– Ее официальное имя Френи. Вы можете внести исправления в документы?

Фирдош возмущенно ткнул в клерка пальцем:

– Да. Поменяйте!

Клерк бросил на него ядовитый взгляд:

– Вот у меня список, в нем Франсес, то же самое у коронера в бумагах. Поменять имя может только сам коронер.

– Полное имя покойной – Френи Фирдош Каттингмастер, мы поставим коронера в известность по ходу дознания. – Голос Джамшеджи звучал резко, лицо было строгим. – По закону имена должны писаться правильно.

– Вот у коронера и спрашивайте. Не у меня. – Клерк отвернулся.

Они вошли с веранды в здание суда, Первин приостановилась, чтобы осмотреться. Стены, выкрашенные белой краской, высокий потолок с электрическими вентиляторами – никакой изысканной резьбы и изящных светильников, к которым она привыкла в Верховном суде Бомбея. При этом в зале, как положено, стоят рядами стулья для посетителей, имеется скамья присяжных, стойка для свидетелей.

Фирдош взял Митан за руку. Негромко произнес:

– Все как в прошлый раз.

Первин поняла, что они вспоминают дознание по делу их сына, то есть для них это повторный кошмар. Но в случае сына вердикт был однозначный: утопление. Это дело, видимо, будет посложнее, и не исключено, что всплывут политические воззрения Френи, радикально отличающиеся от воззрений ее родителей.

Где им сесть, решил Джамшеджи: он прошел ко второму ряду стульев, жестом пригласив Фирдоша следовать за собой. Потом следом прошаркала Митан, а за ней – Первин. Они уселись в том же порядке, как и в машине, причем с гендерным разделением – Митан было бы неприятно соседство мужчины, не являющегося ее мужем; однако такая группировка могла вызвать сложности, если Первин с отцом понадобится быстро переговорить.

Первин, сидевшая у прохода, осматривала заполненный до отказа зал. Половину скамей занимали парсы. Судя по скорбным и горестным лицам – друзья и знакомые. Фирдош кивнул нескольким посетителям, но в целом ушел в свои мысли. Митан сидела с ним совсем рядом, не поднимая головы – она явно не хотела ни с кем встречаться взглядом.

Репортеров усадили на отдельную скамью. Некоторые смотрели на родителей погибшей, другие указывали на ректора колледжа – он тоже сидел в одном из первых рядов. Соседний стул занимал мужчина с очень красным носом – Первин признала в нем Алистера Джонсона, юриста из колледжа Вудберн.

Потом внимание ее привлекла третья группа: четыре констебля-индийца в темно-синих форменных кителях сидели за спинами у двух полицейских – англо-индийцев в парадной форме-хаки. Первин показалось, что некоторых из них она видела в саду колледжа.

Гул разговоров стих после распоряжения бейлифа. В зал вошел рослый мужчина лет сорока в элегантном сером костюме.

– Коронер Бомбея мистер Кинг собственной персоной, – тихо прокомментировал Джамшеджи. Первин заметила, что Кинг очень бледен – значит, много времени проводит в закрытом помещении. Глаза у него, однако, ярко блестели, на губах застыла полуулыбка. Похоже, он был готов приступать к работе.

Фирдош толкнул Митан локтем:

– Наш костюм.

Джамшеджи, сидевший с другой стороны от Фирдоша, спросил шепотом:

– Вы о чем?

– Тропическая шерстяная ткань «Хастон миллз» продается только в магазине Готорна. Я узнал цвет и фактуру. И вспомнил, что мистер Кинг бывал у нас. Очень уважаемый клиент. – В голосе Фирдоша звучало явное одобрение.

Если это не тот же коронер, который проводил предыдущее дознание, возможно, Каттингмастеры будут меньше нервничать. Первин, однако, это не успокоило.

Стукнув молоточком, мистер Кинг оповестил о начале дознания по факту смерти Франсес Каттингмастер, наступившей в четверг, 17 ноября. Он вызвал присяжных, они вошли в ту же дверь, что и он сам. Пока их приводили к присяге, Первин успела всех разглядеть: один парс в фете, один мужчина в шапочке, какие носят мусульмане, еще двое – в больших тюрбанах, то есть местные индуисты. Последний – он уселся в кресло председателя жюри – держал на коленях канотье. По оливковому цвету лица и рубашке с воротником Первин догадалась, что он выходец из Европы, возможно христианин или еврей.

– Не хватает двоих присяжных. Есть в зале кто-то получивший повестку? Прошу выйти вперед.

Никто не вышел.

– Отмечаю для протокола, что двое присяжных, Арвинд К. Мехта и Кумар Л. Бхатта, не явились и будут оштрафованы. Участие в работе жюри присяжных является обязанностью каждого гражданина. – Коронер говорил внушительно, явно наслаждаясь своей властью.

– То есть дознание отложат? – спросила Первин у отца.

– Нет. Пятерых присяжных достаточно.

Первин подумала: возможно, отсутствующие присяжные побоялись ехать в суд или задействованы в устранении ущерба. Ну хоть состав религиозно не однородный; впрочем, отсутствие среди присяжных женщин тоже казалось ей предвзятостью.

Коронер обратился к собравшимся, объявил, что и он, и присяжные уже осмотрели тело Франсес Каттингмастер, завернутое в ткань, в присутствии судебно-медицинского эксперта, сейчас будет произведен опрос свидетелей.

– Как ужасно, что они на нее смотрели, – прошептала мужу миссис Каттингмастер. – Это даже хуже, чем с Дарием.

Джамшеджи промолчал. Коронер напомнил присутствующим, что все свидетели будут давать свои показания под присягой. После этого он будет задавать каждому свидетелю вопросы, потом их смогут задавать и присутствующие.

Первин с интересом смотрела, как первый свидетель занимает свое место – некий доктор Эндрю Макдональд, хирург, сотрудник Индийской медицинской службы, преподаватель анатомии в Медицинском колледже Гранта. То был широкоплечий, внушительного вида человек лет тридцати; судя по темному загару, в Индию он приехал уже давно.

По контрасту с суровым видом у доктора Макдональда оказался мягкий шотландский выговор, очень приятный на слух. Принеся присягу, он положил на кафедру несколько листов бумаги. Сообщил, что осмотрел тело женщины-индианки восемнадцати лет, без признаков каких бы то ни было заболеваний.

Далее доктор Макдональд заявил, что обнаружил небольшой порез на тыльной стороне левой ладони и такие же на обоих предплечьях. Самые серьезные повреждения – раздробленный череп и сломанная подъязычная кость.

– Какая кость? – негромко переспросила Первин миссис Каттингмастер. Первин немного опешила, потому что не знала правильного ответа, и очень обрадовалась, когда один из репортеров выкрикнул тот же вопрос.

– Совершенно удивительная кость. – В тоне доктора Макдональда сквозило явственное почтение. – Я объясню подробнее, но всему свое время. Во-первых, повреждения черепа вполне могли быть вызваны жестким падением. Как я уже написал в докладе коронеру, тело, по всей видимости, сбросили с высоты.

– Вы говорите «сбросили». Хочу прояснить для всех, – вмешался мистер Кинг. – Вы имеете в виду, что покойную сбросили, она не прыгнула сама?

– Скорее всего, ее сбросили один или несколько человек. Поскольку галерея, с которой она упала, не очень высоко над землей, такие повреждения могли возникнуть лишь при броске с большой силой.

– Падение и стало причиной смерти?

– Ни в коем случае.

Ответ Макдональда вызвал в зале сильное волнение.

– Прошу соблюдать порядок в зале суда, нарушители будут удалены. – Мистер Кинг погрозил собравшимся пальцем. – Прошу вас, доктор, продолжайте.

– Я упомянул подъязычную кость. – Он дотронулся до собственного горла и продолжал: – Она имеет форму треугольника, расположена у основания языка, рядом с хрящом гортани. Она не крепится больше ни к каким костям, но служит опорой для языка и для мышц дна ротовой полости.

Первин попыталась себе это представить и вдруг сообразила, что эта косточка, про которую она сейчас услышала впервые в жизни, и дает человеку возможность говорить. Френи она давала возможность говорить правду.

– Поскольку кость не имеет креплений, при падении она бы просто сдвинулась, – продолжал врач. – Сломать подъязычную кость можно только давлением, например при сильном сжатии шеи. Соответственно, мое мнение таково: подъязычная кость была раздроблена, потому что покойная подверглась физическому насилию.

Митан склонила голову:

– Бедная моя девочка!

Первин дотронулась до стиснутой ладони матери Френи. У Фирдоша, сидевшего дальше, на лице читалось потрясение.

– Что-то еще, доктор Макдональд? – Голос мистера Кинга звучал сдержанно.

Доктор кивнул и снова обратился к лежавшим перед ним листкам бумаги:

– Я обследовал печень и селезенку и не обнаружил следов токсических веществ. Кроме того, я заметил покраснение глаз, синяки за ушами и на шее, нарушение волосяного покрова на голове. У покойной слегка распухший язык. Все эти признаки, в сочетании с раздробленной подъязычной костью, заставляют меня утверждать, что причиной смерти стало удушение.

Страшная, мучительная смерть – но именно это и нужно газетчикам. Первин заметила, что все репортеры лихорадочно строчат в блокнотах.

– Благодарю вас, доктор. Заносим в протокол, что причиной смерти стало удушение. – Мистер Кинг сложил ладони лодочкой и повернулся к залу. – А теперь выслушаем показания сержанта Катберта Миллера из Бомбейской полиции.

На место доктора Макдональда встал тучный вспотевший человек лет тридцати в парадной полицейской форме-хаки.

В ответ на вопрос коронера Катберт Миллер заговорил с легким валлийским акцентом, который часто встречается в семьях англо-индийцев. Он огласил свое имя и звание, добавил, что стал первым представителем полиции, прибывшим на место происшествия, и зачитал полицейский рапорт.

– Мисс Каттингмастер лежала примерно в полутора метрах от стены учебного корпуса. Мы сразу же предположили, что она либо случайно упала, либо прыгнула добровольно, тем более что на одном из кустов рядом со зданием был обнаружен лоскут ткани. Однако тело не лежало в кустах прямо под галереей, поэтому мы исключили версию падения. Больше похоже на то, что ее сбросили вниз с большой силой.

– Соответственно, все это было подстроено теми, кто хотел ввести полицию в заблуждение?

Сержант кивнул:

– Только меня не проведешь.

На репортерской скамье и в некоторых частях зала раздался одобрительный смех.

– У вас острый взгляд, сержант Миллер. Вы можете еще что-то сказать о погибшей?

Сержант окинул публику глазами и только потом стал отвечать – ему явно хотелось продлить свою минуту славы.

– Мы установили, что лоскут, обнаруженный на ветках, срезан с края сари погибшей. Срезан довольно аккуратно, скорее всего, ножницами. Мы полагаем, что его поместили туда с целью создать впечатление, что девушка упала в кусты и порвала одежду.

– А зачем, как вам кажется, это могло понадобиться? – осведомился мистер Кинг. – Если предпринималась попытка обставить случившееся как самоубийство, почему неизвестные не положили тело прямо в кусты?

– Возможно, преступнику пришлось срочно покинуть место происшествия, – предположил Миллер. – У нас имеются показания, что ректор Атертон и декан Гупта осматривали территорию за десять минут до начала процессии. По их словам, они хотели убедиться, что никто не остался в здании и все пошли смотреть на принца…

– Можете перечислить всех, кого вы опрашивали по ходу расследования? – прервал его коронер. – Ранее это не упоминалось, а мне необходимо для протокола.

– Да, сэр. – Полицейский покраснел, будто его за что-то отчитали. – Мы допросили всех слуг, находившихся в тот день на территории колледжа, – их было трое в главном здании и трое в общежитии. Да, еще повара и двух его помощников. Все свидетели сообщили свое точное местонахождение, отпечатков их пальцев на галерее не обнаружено. Мы обнаружили три отпечатка, но пока их не идентифицировали. Сняли отпечатки у всех сотрудников, присутствовавших в тот день.

– В том числе и у преподавателей?

– Нет. Мой начальник решил, что у нас нет оснований это делать до окончания дознания, поскольку уголовное дело пока не открыто.

– Кто-то сообщил, что слышал звуки борьбы?

– Нет. Помимо уже упомянутых слуг, двое студентов находились в лазарете. Они сообщили, что ничего не слышали, но играл граммофон, который для них завела сестра милосердия. Лазарет находится на первом этаже общежития, а оно за главным зданием колледжа. По словам сестры, никто в то утро не выходил из лазарета и не входил туда.

– Хорошо. Вы закончили?

– У нас имеется еще несколько наблюдений, сэр. Констебль обнаружил под телом листок бумаги. Записку, отпечатанную на пишущей машинке.

Первин застыла. Итак, у Френи обнаружили записку, а она до сих пор об этом не знает?

Коронер вгляделся в Миллера:

– Требую, чтобы вы зачитали записку вслух для протокола.

Инспектор скованно произнес:

– Записка написана по-английски: «Я слишком многих покрыла позором и больше жить не могу. Время обрести независимость». Два последних слова напечатаны фонетически, они на хинди, – добавил полицейский. – «Джай Хинд». Это означает: «Победу Индии». Как вам, сэр, полагаю, уже известно, это выражение часто используют террористы.

16

Вердикт коронера

Предсмертная записка… При этом из показаний врача явственно следует, что кто-то размозжил Френи горло.

Мысли Первин неслись вскачь. Улики свидетельствуют об убийстве. Да и вряд ли бы Френи написала такую записку.

– Она не была террористкой и никогда бы не покончила с собой. – Мистеру Каттингмастеру не удавалось говорить тихо. – Доктор сказал, ей сломали кость в горле. Почему дело представляют так, будто…

– Она была счастлива! – вмешалась миссис Каттингмастер. – Так счастлива, что никогда бы добровольно не рассталась с жизнью!

Первин повела рукой, прося их говорить потише. Негромко спросила:

– Когда к вам приходили полицейские, они упоминали эту записку?

– Нет, ничего такого! – Из глаз Митан полились слезы.

Возможно, полицейские держали эти сведения при себе из подозрений, что в смерти девушки может быть замешан кто-то из родных.

Джамшеджи перехватил взгляд Первин и слегка качнул головой в сторону следующего ряда. Он предупреждал, что сидящие там могут их услышать. Первин прошептала Каттингмастерам на гуджарати:

– Я тоже ошарашена. Но давайте все обсудим, когда увидим записку.

– А сейчас ее увидеть нельзя? – взмолилась Митан, когда бейлиф зашагал в сторону присяжных, подняв записку на всеобщее обозрение.

– Ш-ш. Похоже, у коронера есть вопросы.

Мистер Кинг прокашлялся и спросил сержанта Миллера:

– Записка была проанализирована?

– Да, сэр. – Прежде чем продолжить, сержант сильнее прежнего выпятил грудь. – Этот документ был подвергнут тщательному анализу. Полицейский эксперт пришел к выводу, что записка напечатана на машинке секретаря в канцелярии. Тот же текст остался на ленте.

– Эксперт здесь? – осведомился мистер Кинг.

Сержант покачал головой:

– Мистер Симмонс работает в центральном отделе и сегодня, насколько мне известно, сопровождает принца Уэльского. Я принес его доклад, подписанный им самолично.

Коронер взял доклад и прочитал вслух. Мистер Симмонс не только идентифицировал пишущую машинку, но и подтвердил, что чернильный отпечаток большого пальца на отпечатанном документе принадлежит Френи Каттингмастер – это большой палец ее левой руки. Чернила, которыми были испачкана рука Френи, совпадали с маркой чернил в чернильнице на столе секретаря в канцелярии Вудберна.

Прижать большой палец девушки к бумаге мог кто угодно, подумала Первин. Хоть до смерти, хоть после. Перед глазами мелькнула картинка: Френи перед своим мучителем. Слишком страшно, и Первин закрыла глаза, чтобы видение рассеялось.

Снова она их открыла, когда коронер предложил сержанту покинуть стойку для свидетелей, а на его место вновь пригласил доктора Макдональда. Когда Макдональд снова принес присягу, коронер обратился к нему:

– Вы объяснили нам, что перелом подъязычной кости является признаком удушения. Существует ли вероятность, что мисс Каттингмастер повесилась?

– По моему мнению, нет. – Говорил он размеренно, взвешенно. – При самоудушении не обойтись без веревки, ремня или чего-то подобного. У нее на шее нет таких следов, только синяки, говорящие о том, что горло ей сдавили две сильные руки.

Коронер прокашлялся:

– Я закончил опрос. Теперь вопросы от публики.

Первин подняла руку, и одновременно в воздух взлетело еще около двадцати рук. Один из газетчиков не стал дожидаться приглашения. Он выкрикнул свой вопрос с нагловатым американским акцентом:

– Так в полиции считают, что записка – блеф?

– Ответ содержится в том, как сержант Миллер описал вещественное доказательство. – Голос коронера звучал сухо. – Я попрошу, задавая вопросы, учитывать, не прозвучали ли ответы на них ранее.

Мистер Кинг явно хотел поскорее закрыть дознание. Однако присяжные так и не услышали окончательного мнения касательно записки.

– Могу я посмотреть на эту записку? – Миссис Каттингмастер дергала Первин за рукав.

Первин посмотрела поверх ее головы на Джамшеджи. Прошептала:

– На меня коронер даже не смотрит.

Она думала, что отец сам поднимет руку, но вместо этого он мотнул головой:

– Выйди в проход и подними руку там.

Но это слишком страшно. Никто в зале так не поступал. Первин снова подняла руку как можно выше, но коронер продолжал разбираться с газетчиками. Отец смотрел на нее, нахмурив брови.

Сейчас или никогда.

Первин высвободилась из рук миссис Каттингмастер:

– Идемте со мной в проход.

Митан явно была ошарашена:

– Зачем?

– Вы хотите видеть записку. Меня коронер, похоже, не замечает, нужно нам обеим ему показаться.

– А это позволено? – с сомнением спросила Митан.

– Да, это предложил мой отец. Сэр, пойдемте с нами, пожалуйста! – обратилась Первин к Фирдошу Каттингмастеру.

Мистер Каттингмастер ожесточенно затряс головой:

– Не собираюсь я выставлять себя на позорище! Она пусть идет, только не давайте ей плакать.

Первин прошептала миссис Каттингмастер в ухо:

– Идемте со мной. Говорить я буду сама.

Когда Первин с миссис Каттингмастер появились в проходе, в публике раздались перешептывания и тихие восклицания.

Коронер свирепо воззрился на них:

– Вы кто такие?

– Сэр, позволите подойти к вашей скамье? Мое имя Первин Мистри, поверенный, я представляю интересы семьи Каттингмастер. Это миссис Каттингмастер, и она очень плохо себя чувствует, – добавила Первин в надежде вызвать хоть какое-то сострадание. – Ни она, ни ее муж ничего не слышали о предсмертной записке, хотя к ним и приходила полиция.

– Вещественные доказательства не разрешается выносить из участка! – напыщенно объявил полицейский.

– Да, разумеется, – тут же согласилась Первин. – При этом Каттингмастеры всеми силами содействовали полиции, когда их опрашивали. Миссис Каттингмастер сейчас хочет одного – выяснить, написана ли эта записка ее дочерью. Ее мнение может оказаться полезным для присяжных.

Коронер скривился:

– Записка отпечатана на машинке, вы что, не слышали?

В зале тихо захихикали. Все будто бы только и ждали, когда дама-юрист сморозит какую-нибудь глупость. Зря Первин использовала слово «написана» вместо «напечатана».

– Да, я знаю, что записка отпечатана на машинке. Однако миссис Каттингмастер очень бы хотела ее видеть.

– Вы считаете авторитет матери выше авторитета полицейского?

– Полагаю, мать сержанта Миллера является для него определенным авторитетом, – с улыбкой откликнулась Первин.

По залу опять пробежала волна смешков. Первин этого не ждала, однако сочла добрым знаком. Даже коронер осклабился. А потом произнес:

– Если миссис Каттингмастер этого желает, она может осмотреть записку. Однако для этого ей придется подняться на кафедру для свидетелей.

Миссис Каттингмастер направилась на кафедру, Первин же оглянулась и увидела, что Джамшеджи хмурится. Что она сделала не так? Потом до нее дошло: если миссис Каттингмастер встанет на место для свидетелей, ее, в принципе, могут начать опрашивать, как до того сержанта Миллера.

А Первин ее к этому не подготовила.

Кафедра для свидетелей была приподнята над уровнем зала, сержант соскочил вниз, даже не посмотрев на них обеих, а потом миссис Каттингмастер нерешительно шагнула наверх. К ней подошел бейлиф. Посмотрел на Первин, осведомился:

– На каком языке мне с ней говорить?

– Я понимаю английский, но предпочла бы говорить на гуджарати, – тихо обратилась миссис Каттингмастер к Первин.

– Есть в наличии переводчик на гуджарати?

Коронер посмотрел на бейлифа, тот покачал головой:

– Полагается, чтобы был. Но, возможно, из-за беспорядков…

– Я могу переводить.

Первин и миссис Каттингмастер привели к присяге. Потом бейлиф передал миссис Каттингмастер записку. Глядя низенькой женщине через плечо, Первин отчетливо видела текст. Он был отпечатан на обычном листе белой бумаги стандартного писчего формата, двадцать на сорок сантиметров. Лист был сложен пополам, отпечатанные слова находились в самой верхней его части. Буквы все заглавные: «Я СЛИШКОМ МНОГИХ ПОКРЫЛА ПОЗОРОМ И БОЛЬШЕ ЖИТЬ НЕ МОГУ. ВРЕМЯ ОБРЕСТИ НИЗАВИСИМОСТЬ. ДЖАЙ ХИНД! ФФК»

Первин тут же заметила ошибку в слове «независимость», а вот миссис Каттингмастер – вряд ли. Записка все сильнее походила на подлог.

– У миссис Каттингмастер было достаточно времени, чтобы ознакомиться с запиской? – спросил коронер у Первин.

Она перевела, на что миссис Каттингмастер ответила по-английски:

– Да.

– Считаете ли вы, что эта записка могла быть отпечатана вашей дочерью?

Миссис Каттингмастер ответила на гуджарати:

– Она умела печатать на машинке – говорила, что кто-то из преподавателей разрешает ею пользоваться. Но мне не верится, что она могла напечатать эти слова. Слишком она была нам признательна за то, что мы оплатили ее учебу в колледже, чтобы покончить с собой.

Довольно многие в зале понимали гуджарати, и после этих слов поднялся легкий гул.

– Значит, пользоваться пишущей машинкой она умела?

– Да.

Опять шорох и бормотание в зале, коронер призвал к тишине.

Первин прокашлялась, как до того и мистер Кинг:

– Сэр, я говорю от лица семьи и хочу отметить, что слово «независимость» написано с грубой ошибкой. Кроме того, прошу внести в протокол, что имя покойной не Франсес. Френи, пишется: эф-эр-е-эн-и. Второе имя – Фирдош.

– Вопросы я задаю вашей клиентке, – парировал коронер. Повернулся к Митан, заговорил очень медленно: – Просто ответьте да или нет, чтобы мы могли продолжать. Считаете ли вы, что эта записка могла быть отпечатана вашей дочерью?

– Нет! Моя дочь никогда не делала ошибок в английском. Она была очень грамотной! – В голосе Митан звучала гордость. – И я вас очень прошу, сэр, внесите в документы ее настоящее имя. Вы мудрый человек. Уверена, что вам это под силу.

В ответ по залу прошел легкий шум, а щеки коронера зарумянились. Первин хотела рассмеяться, но быстренько опустила вниз уголки губ. Сейчас от ее профессионализма зависело будущее всех женщин-юристок, которые придут после.

К Митан подошел бейлиф. В руке у него был листок бумаги, и он произнес:

– У меня вопрос от присяжных. Такой: «Мы хотели бы узнать мнение матери касательно чувств, выраженных в записке. Ваша дочь была против британского правления?»

– Возражаю! – тут же вмешалась Первин. – Вопрос не имеет отношения к причине смерти.

– Мадам, это не судебное слушанье, где адвокат может возражать. – Покровительственный тон коронера кого угодно вывел бы из себя.

Первин попыталась успокоиться. Коронер запретил репортерам задавать вопросы полицейскому. Но не было никакого запрета расспрашивать Митан, и все, что она сейчас скажет, будет отражено в протоколе и впоследствии использовано по ходу уголовного расследования. Первин скованно перевела вопрос, добавив, что любые ее слова будут записаны в судебный протокол, а также она имеет право не отвечать совсем или отвечать: «Не знаю».

Тут многое нужно было осмыслить, и, когда Первин договорила, Митан попросила, чтобы ей повторили основной вопрос. Потом прокашлялась и ответила:

– При мне моя дочь никогда не высказывалась против британского правительства. Однако она пересказывала нам, что думают другие студенты. Отец поправлял ее воззрения.

Тут у Первин по спине прошел холодок. Как именно Фирдош поправлял Френи? Бранил ее или предпринимал что-то более радикальное?

– Благодарю вас, мисс Мистри и миссис Каттингмастер. Вы свободны.

Первин взяла миссис Каттингмастер под руку, и они вместе спустились с возвышения. Рука не просто была холодна, теперь она еще и дрожала. Ее дочь убили – но, судя по заданным вопросам, девушку еще и причислили к бунтовщикам. А среди присяжных наверняка найдется несколько сторонников британского правления.

Первин отвела Митан в ряд, где они сидели раньше. Мистер Каттингмастер не сводил с Первин угрюмого взгляда. Видимо, вопросы, касающиеся деятельности Френи, сильно его смутили. Возможно, он теперь считает, что их семейное имя запятнано.

Или он не хотел видеть эту записку, потому что сам связан с убийством.

Первин снова подумала о том, как стремительно Каттингмастеры оказались на месте преступления. Мог он ненадолго отлучиться из клуба «Ориент», убить свою дочь, а потом вернуться, присоединиться к жене и отреагировать на трагедию? Было видно, что он удручен, но не так убит горем, как его жена.

Проблема заключалась в том, что Фирдош был теперь клиентом фирмы Мистри. И не дело Первин доискиваться, есть ли у него алиби на первую половину дня в четверг. Этим должен заниматься обвинитель – если обвинение будет предъявлено.

Судья пригласил мистера Атертона дать свои показания. С ним вышел и школьный юрист, встал рядом, бросая недовольные взгляды на репортеров.

Лицо ректора блестело от пота, хотя вопросы ему коронер задавал довольно простые. Одет он был в еще один шерстяной костюм. Мысль о том, что у англичанина, занимающего престижную должность, нет денег купить подходящую для местных условий одежду, не давала Первин покоя. Впрочем, Элис еще раньше ей сказала, что зарплаты у преподавателей просто нищенские, на жизнь их не хватает. Вудберн – миссионерский колледж, в отличие от новых бомбейских колледжей, куда вложены благотворительные средства миллионеров.

Коронер вызнал у мистера Атертона, что тот прибыл в Индию всего за месяц до начала нынешнего семестра. Мистер Атертон добавил, что в четверг отменил занятия, поскольку городские власти любезно возвели трибуны у самого входа в колледж.

– Как выглядело расписание на этот день? – осведомился мистер Кинг.

– Мы, как всегда, начали день в девять утра с молитвы в часовне, которую прочитал наш священник. Потом декан Браджеш Гупта провел там же, в часовне, перекличку студентов. После этого студенты отправились на короткое собрание, затем у них было пятнадцать минут свободного времени – за это время они должны были убрать свои личные вещи и пройти на трибуны.

– А на трибунах проводили проверку, кто на месте? – уточнил коронер.

Атертон покачал головой:

– Нет, потому что присутствие всех студентов уже проверили. Тем не менее я попросил преподавателей убедиться, что отсутствующих нет. Все, кто был на перекличке, обязаны были проследовать на трибуны.

– Но, по вашим словам, выходит, что Френи Каттингмастер была на перекличке, но не на трибунах, – заметил мистер Кинг. – Значит, сказать точно ничего нельзя, верно?

– Да, – подтвердил Атертон.

– Слышали ли вы о каких-то планах ваших студентов устроить протест против визита принца Уэльского в Бомбей?

Атертон решительно покачал головой:

– Нет. Я ничего подобного не слышал.

– Что вам известно про Союз студентов?

Почему, вместо того чтобы заниматься причиной смерти, коронер задает вопросы про Союз студентов? И тут Первин вспомнила одну подробность, которую вычитала при подготовке к дознанию: коронер имеет полномочия идентифицировать подозреваемого для дальнейшего судебного разбирательства.

– Эта организация появилась еще до моего вступления в должность, с начала семестра они собирались только три раза, – пояснил Атертон. – По словам курирующего ее преподавателя, мистера Теренса Грейди, студенты обсуждают социальные вопросы, иногда приглашают к себе лекторов. Занимаются они и благотворительностью.

– Вы хотите сказать, что организация не ставит целью свержение правительства?

Потное лицо Атертона побагровело.

– Ни в коей мере. Это противоречит всем устоям колледжа Вудберн. Мы даем достойным молодым индийцам доступ к лучшему, что есть в духовной, интеллектуальной и общественной жизни Британии.

Первин подумала: очень похоже на цитату из брошюры для абитуриентов.

Коронер приподнял бровь, видимо, подумав то же самое.

– Мистер Атертон, где вы сели, придя на трибуну?

– В центре первого ряда, вместе с другими преподавателями.

Это соответствовало тому, что запомнила Первин.

– Вы сообщили, что провели перекличку студентов, а были ли отсутствующие из числа преподавателей?

Атертон чуть помедлил с ответом:

– Мне показалось, что отсутствуют один или два преподавателя. Я попросил декана Гупту вернуться со мной вместе в учебный корпус и покликать их в коридорах. Предполагалось, что все будут находиться снаружи и представлять наш колледж.

– Вы обнаружили кого-то в учебном корпусе?

– Да. Каждый из нас обошел по несколько коридоров, я никого не увидел, однако мистер Гупта сказал мне, что мистер Грейди все еще у себя в аудитории. Мистер Грейди сообщил мистеру Гупте, что должен закончить срочную работу. Мистер Гупта напомнил ему, что присутствие всех преподавателей на трибунах обязательно. Мистер Грейди с ним вместе не пошел, но присоединился к нам несколько минут спустя.

Первин вспомнила, что Атертон и Гупта заняли свои места уже после того, как пришли они с Элис. Из всех преподавателей, собравшихся у тела Френи, именно мистер Грейди вызвался сходить за полицией.

– Сержант Миллер, есть ли мистер Грейди в числе свидетелей? – Коронер посмотрел на скамью, на которой врач, полицейский и мистер Атертон раньше дожидались, пока их вызовут давать показания.

Инспектор встал со своего места – он теперь сидел среди других полицейских – и ответил:

– Нет, сэр. Мы записали показания всех преподавателей касательно мисс Каттингмастер и событий четверга, в словах мистера Грейди не обнаружилось ничего приметного.

Они даже не подумали о том, что именно он мог напасть на Френи Каттингмастер? Первин до глубины души поразило то, что в вопросах публики никак не прозвучала эта очевидная версия. Но это не уголовный суд, здесь устанавливают причину смерти.

– Мистер Атертон, девушкам-студенткам безопасно находиться в колледже? – Этот вопрос прозвучал за следующие несколько минут в целом спектре вариантов.

Мистер Алистер Джонсон, юрист колледжа, поднялся на кафедру для свидетелей и подтвердил, что у колледжа долгая и безупречная история взаимоотношений со всеми студентами, вне зависимости от их пола. Он указал, что по ходу полицейского расследования не было выявлено никаких нареканий ни к зданию, ни к сотрудникам, колледж продолжает работу и готов всячески содействовать расследованию.

– А преподаватели будут давать показания? – прозвенел голос с американским акцентом.

Темноволосый мужчина, сидевший на скамье для прессы, вытянул руку выше всех. Первин узнала Джея-Пи Зингера, который схватился с пресс-атташе в «Тадже». Теперь он находился совсем близко, ей даже удалось разглядеть, что кожа у него приятного смугло-золотистого тона. Видимо, именно поэтому помощник губернатора и обозвал его «черномазой поганью».

Но Первин недолго разглядывала исподтишка американского репортера – в ее мысли ворвался голос мистера Джонсона.

– Всех преподавателей опросили прямо в колледже. В их показаниях нет ничего, что имеет отношение к причине смерти, если не считать показаний мисс Дабу. Каковые уже были представлены коронеру. – Мистер Джонсон говорил очень уверенно.

Темноволосый американец, однако, не отставал:

– Могу я спросить у мистера Атертона, как он сам относится к Союзу студентов? Вы одобряете его деятельность, сэр?

Джонсон открыл было рот, но Атертон перебил его:

– Эта группа, существующая на факультативных началах, в этом семестре собиралась всего три раза. Я готов относиться к ее участникам так же, как и ко всем остальным студентам, однако устав колледжа запрещает принимать участие в общественных беспорядках.

– Вы имеете в виду действия Динеша Апте?

– Он нарушил закон! – вставил мистер Джонсон.

– Эти сомнительные вопросы не имеют никакого отношения к дознанию касательно причин смерти Френи Каттингмастер. – Голос коронера звучал резко. – Объявляю конец заседания. Суд удаляется на краткое совещание.

Первин посмотрела на часы:

– Почти половина десятого. Сколько, как ты думаешь, это займет времени?

– Вряд ли долго. Посидим, подождем, – решил Джамшеджи.

– Все остальные выходят, – заметила Первин. От душевного напряжения тело у нее занемело, хотелось подвигаться.

Джамшеджи кивком указал ей на двери зала, где сновали журналисты.

– Сейчас налетят, как пчелы на мед. Если мы останемся на местах, проще будет оградить от них миссис Каттингмастер.

Первин и сама видела, что газетчики так и вцепились в мистера Атертона, а его юрист отчаянно пытался их отогнать.

Первин осталась на месте. В голове роились сотни вопросов, хотелось понять, повлияло ли высказывание Митан касательно записки на вердикт коронера.

Френи была самой обычной девушкой, вот разве что погибла трагически; тем не менее в глазах города дело этим не ограничивалось. Она стала инструментом, который империалисты могут использовать против националистов, а также предупреждением всем родителям: не позволяйте своим дочерям учиться бок о бок с мужчинами.

Мистер Кинг вернулся уже через четверть часа. Многие из тех, кто вышел, так и не успели снова занять свои места. Первин вспомнила, как оно часто бывало в Оксфорде: если преподаватель опаздывал на лекцию, ее соседи отправлялись выпить чаю или покурить – и пропускали его приход. Отец был прав, когда велел ей остаться.

– Дознание это сложнее многих других, поскольку речь идет о представительнице слабого пола, тем более что преступление произошло в одном из самых почитаемых мест во всем Бомбее. Да еще и во время, когда город охвачен беспорядками. Принимая во внимание данные, представленные доктором Макдональдом, я пришел к выводу, что причиной смерти стало удушение. Соответственно, самоочевидным объяснением причины трагедии служит следующее: мисс Каттингмастер умерла насильственной смертью, причем убил ее человек, явно полагавший, что, если он оставит следствию несколько подложных улик, оно сделает заключение, что речь идет о самоубийстве. Мы пока не знаем всю правду про записку, однако, как мне представляется – принимая во внимание выводы судебно-медицинской экспертизы, – она не имеет отношения к делу. – Коронер посмотрел в серьезные лица присяжных и добавил: – Джентльмены, теперь ваша очередь.

17

Вердикт и его последствия

– Ну и ну. – Первин заранее приготовилась к любым бессмысленным выводам, однако с этим вердиктом была полностью согласна. Впрочем, мистер Кинг намеком дал понять, что предсмертная записка может и не являться подлогом. Он не поверил в материнское чутье миссис Каттингмастер, поскольку сомневался в ее владении английским языком. Теперь решение за пятью присяжными, которые удалились совещаться.

Объявили перерыв, посетители потянулись к выходу, Митан бросила на Первин полный боли взгляд:

– Я же сказала: не она напечатала эту записку. А он это не передал присяжным.

– Да, заявил, что это неважно.

– Не нужно было тебе высовываться. – Мистер Каттингмастер еще сильнее сгорбился на стуле. – Какие они задавали вопросы! Ославили нашу Френи.

– Людям свойственно забывать, кто присутствовал в суде и что там говорилось. Не переживайте. – Джамшеджи ласково посмотрел на дочь, и та догадалась: он имеет в виду заседание суда о расторжении ее брака четыре года назад в Калькутте.

– Я так нервничаю. Вы не отведете меня в уборную? – прошептала миссис Каттингмастер Первин на ухо.

– Мы выйдем на минутку, – сообщила Первин отцу, он не стал возражать. Придерживая Митан за локоть, она повела ее по проходу.

По счастью, дамская уборная в здании имелась, но всего на одного человека. Первин встала на страже у входа, наблюдая, кто проходит мимо. Один из репортеров решительно направился в ее сторону, однако она вспомнила упреждающие слова отца. Хотя бы миссис Каттингмастер не на виду.

– Могу я занять минутку вашего времени? Мое имя Джей Зингер. – Американец протянул Первин руку, на правом запястье блеснуло серебро, в тон ткани его светло-серого костюма. Щеголь, притом что костюм машинного пошива. Первин встряхнулась. Она начинает судить людей по одежке, как и Каттингмастеры.

– Мистер Зингер, вы ведь пишете для «Сан-Франциско кроникл»?

– Только не говорите, что изучали мое досье! – На лице репортера показалась улыбка, обнажились крупные белые зубы. – Мало кто за пределами Штатов слышал о существовании этой газеты.

– Сан-Франциско ведь знаменит своими месторождениями золота, верно? Насколько я представляю, в Калифорнии довольно много выходцев из Индии. – Первин высвободила ладонь из его теплой сильной руки.

– Совершенно верно, – подтвердил он, вытаскивая из нагрудного кармана ручку и открывая блокнотик на спирали. – Иммигранты-индийцы у нас в основном из Пенджаба, они земледельцы. Но они в курсе того, какая борьба идет у них на родине. Вы слышали про партию «Гадар»?

Первин перебрала в памяти разговоры на собраниях активистов и припомнила, хотя и смутно.

– Это организация индийцев-эмигрантов, которая стремится помогать освободительному движению. В Англии и Франции много таких же…

– Да, но объединить их усилия довольно сложно, – вставил мистер Зингер. – И видится мне, в этом городе та же самая проблема.

Первин не стала рисковать – вдруг он попросит высказаться о политике – и сменила тему.

– Я про вас слышала от своего брата, Растома Мистри. В четверг вечером вы с ним ввязались в драку.

– Ну уж всяко не друг с другом, – пошутил журналист. – Брат у вас сущий чертяка, и я с его помощью написал обалденную статью. Вот только он мне не сказал, что его сестра работает барристером.

– Как я сказала мистеру Кингу, я поверенный, – уточнила Первин, отметив при этом, что Зингер начал записывать. – Я не имею права выступать в суде, в основном занимаюсь договорами и прочей документацией. А от имени Каттингмастеров выступала по их просьбе.

– Понятно. Коронер утверждает, что речь идет об убийстве. А в городе, как вам известно, серьезные волнения. Как вы полагаете, они считают, что Френи Каттингмастер убил кто-то из бунтовщиков? – Зингер строчил в блокноте с такой скоростью, что Первин было непонятно, как он потом разберет свои каракули. При этом он был ее выше сантиметров на тридцать, ей было не рассмотреть, что появляется на бумаге. Придется действовать крайне осмотрительно, чтобы не раздуть пожар.

– Любые утверждения возможны только после полицейского расследования. Кроме того, присяжные пока не вынесли свой вердикт – лишь по его итогам станет ясно, подключится полиция или нет.

Зингер закончил записывать и сверху вниз посмотрел Первин в лицо:

– Председатель жюри, насколько я понял, британец. Так оно всегда?

– Нет. Для любого члена жюри присяжных существует лишь одно требование: это должен быть почтенный человек. – Первин приподняла брови. – Что именно понимается под почтенностью, решают коронер и его сотрудники. И пожалуйста, будьте осторожны в оценках. Возможно, человек, которого вы имеете в виду, вовсе не британец. А например, англо-индиец или, как иногда говорят, «европеец местного происхождения».

Тут из уборной вышла миссис Каттингмастер и вопросительно посмотрела на Первин:

– Все хорошо?

– Да, мы с этим газетным репортером как раз закончили разговаривать. – Первин почти жалела, что разговор пришлось прервать, ей нравились прямолинейные вопросы американца, сильно отличавшиеся от обычных вопросов журналистов-британцев.

– Миссис Каттингмастер, я представляю американскую газету. Она называется «Сан-Франциско кроникл». – Джей-Пи Зингер медленно, с американским выговором, говорил на хинди. – Прежде всего позвольте принести вам мои соболезнования.

– Вы знаете хинди? – Митан взглянула на него с изумлением. – Вы англо-индиец?

– Он американец! – поспешно поправила Первин.

– Обычный парнишка из Калифорнии, немножко нахватавшийся хинди. Еще я знаю арабский и испанский. – После этого мистер Зингер снова перешел на английский. – В интересах точности спрошу у мисс Мистри, не согласится ли она переводить. Мадам, будете ли вы так любезны поделиться со мной своим мнением после того, как присяжные огласят свой вердикт?

Первин старательно перевела, но еще не успела договорить, как миссис Каттингмастер уже решительно затрясла головой, а потом ответила на гуджарати:

– Нет на это времени. Я хочу одного – выбраться отсюда и попасть в дахму[40] до захода солнца.

Первин перевела:

– Она благодарит и отвечает отказом.

– Похоже, не только. – Зингер закатил глаза. – Если миссис Каттингмастер передумает, меня можно найти в отеле «Тадж-Махал». Меня очень интересует ее история.

– Всего хорошего, сэр. – Первин взяла миссис Каттингмастер за локоть. Та поморщилась – Первин явно сдавила его слишком сильно. Тогда Первин отпустила руку, и они плечом к плечу зашагали сквозь толпу в зал суда.

Джамшеджи стоял в проходе и смотрел на дверь. В зале было почти пусто. Он сказал:

– Вас так долго не было, что я уже забеспокоился.

– Один репортер попросил дать ему короткое интервью. Я согласилась только потому, что он знаком с Растомом.

– А, да. Этот газетчик, похожий на сардара.

Первин поправила отца:

– Мистер Зингер из Калифорнии. Там тепло и солнечно – видимо, поэтому у него лицо смуглее, чем у других иностранных репортеров.

– Насколько мне известно, Зингер – немецко-еврейская фамилия, – задумчиво заметил Джамшеджи. – Как у нашего майора Сэссуна. Похоже, предки его были иной судьбы.

– Они меня совершенно не интересуют, – вмешался мистер Каттингмастер. – Когда мы услышим вердикт присяжных?

– Нужно приготовиться к ожиданию. Многие зрители ушли обедать, но, когда именно присяжные вернутся с вердиктом, предсказать невозможно.

Время тянулось медленно. В зале делалось все жарче – его опять начали заполнять репортеры и зрители. Первин взглянула на часы. Почти полдень, а началось заседание в восемь. Перехватив озабоченный взгляд Митан, Первин произнесла:

– Пока у нас еще есть время.

Фирдош поднялся и протиснулся мимо Джамшеджи в проход. На миг Первин испугалась, что он пойдет скандалить с бейлифом или другим сотрудником суда, но Фирдош тяжелыми шагами двинулся в дальний конец зала. Встал у стены, опустил руки к поясу. Первин не видела подробностей, но знала, что Фирдош молится, дотрагиваясь до шнурка-кушти[41], без которого парс не произносит ни одной молитвы.

Первин решила воспользоваться затишьем и привести в порядок свои мысли. Дотянулась до портфеля, вытащила блокнот, открыла беспорядочные записи, которые сделала по ходу заседания. Стала их внимательно просматривать. Слова мистера Атертона не везде были разборчивы, особенно в связи с тем, что она отвлекалась на собственные сильные чувства.

– Смотрите, – произнесла Митан.

Коронер вернулся на свое место, через другую дверь входили присяжные. Фирдош Каттингмастер сделал шаг назад, явно удивленный тем, что его молитву прервали. Повернулся, чтобы идти обратно к жене, – в руках он все еще сжимал концы своего кушти.

Зрители, выходившие наружу, кинулись обратно. Мистер Кинг откровенно негодовал, глядя, как они шумно рассаживаются по местам. Он зачитал правила, регламентирующие деятельность присяжных, а потом перешел к делу:

– Вы вынесли вердикт?

– Да, сэр, – ответил председатель.

Лицо коронера просветлело.

– Отлично. Огласите, пожалуйста, решение жюри присяжных.

– Господин коронер, трое из пяти присяжных однозначно поддерживают ваше утверждение, что речь идет об убийстве. Один против, один воздержался.

– В случае отсутствия единодушия у присяжных дело решается большинством голосов, – сообщил мистер Кинг. – Жюри присяжных пришло к выводу, что Френи Фирдош Каттингмастер была убита.

В зале поднялся шум. Был ли он вызван тем, что решение присяжных оказалось не единодушным? Первин подумала: возможно, недоверие к британцам достигло такого накала, что двое присяжных просто отказались верить заявлениям врача и полицейского. А может, сочли, что Френи с ее политическими убеждениями сама на это напросилась?

Коронер наставил палец на публику.

– Попрошу тишины. Позвольте мне повторить, что дознание коронера не равнозначно уголовному судебному разбирательству. Бомбейская полиция проведет дальнейшее расследование. Если у представителей прессы остались вопросы, предлагаю им переговорить с сотрудниками полиции. – Коронер стукнул молотком и объявил: – Заседание суда объявляется закрытым. Пятиминутный перерыв, после чего будет проведено следующее дознание, по делу о смерти мистера Махмуда Икбала Хана.

Они вышли на солнечную улицу, вид у супругов Каттингмастер был ошарашенный. Репортеров, проявлявших интерес к делу, как ветром сдуло; Первин с облегчением поняла, что Джей-Пи Зингер тоже исчез.

Чувствуя, что родителей Френи необходимо ободрить, Первин заговорила как можно оптимистичнее:

– Думаю, в ближайшее время ее разрешат перевезти из морга в Дунгервади.

– Нужно еще решить вопрос со свидетельством о смерти, – вмешался Джамшеджи. – В морге должны зафиксировать причину смерти и выдать свидетельство.

– Что, опять задержки? – Голос Фирдоша Каттингмастера дрожал.

– Не тревожьтесь. Коронер объявил о своем решении, свидетельство скоро выпишут. Как вам известно, морг находится в том же самом здании. – Джамшеджи махнул рукой в том направлении.

– Они скоро уйдут обедать. Им наплевать…

Первин дотронулась до отцовского рукава:

– Может, кому-то из нас стоит сходить туда, посодействовать?

– Лучше мне. Меня они знают.

«А меня не узнают никогда, если я не пойду прямо сейчас», – хотела вставить Первин, однако она давно и твердо усвоила, что ни в коем случае нельзя перечить отцу в присутствии клиентов. Мистри – одна команда.

Джамшеджи зашагал прочь, Фирдош смотрел ему вслед, покачивая головой:

– Как же все долго.

– Да какая разница, долго или нет? Мы только что выяснили, что нашу дочь убили! – выкрикнула в ответ Митан. – И с этим нам теперь жить до конца дней.

– Я очень сожалею, – взяла слово Первин, которая прекрасно сознавала, сколько супругам еще предстоит тягот. Мысль об убийце не выйдет у них из головы, пока будет тянуться расследование, задержат подозреваемого и, в итоге, состоится суд.

А если никого так и не задержат, им до конца жизни гадать, кто это мог быть.

– Давайте посидим в ресторане, – предложила Первин. Она подозревала, что отец будет отсутствовать не меньше часа – ведь нужно получить все документы.

Фирдош шумно вдохнул:

– У нас траур. Не ко времени так роскошествовать. – Митан кивнула. – Мы не можем есть на людях.

Как она могла предложить такое верующим, да еще и в трауре? Первин подумала, какие еще есть варианты, и решила устроиться на скамье у фонтана, изображающего богинь здорового тела и духа.

Они сели, взгляд Митан обратился к фонтану:

– Какие красивые женские фигуры. Иностранные, но на вид не английские.

Первин пересказала то, что слышала про здоровое тело и здоровый дух, а потом добавила:

– Когда бы и разбитым сердцам можно было вернуть здоровье, как раздробленным костям. Но, боюсь, на залечивание душевных ран потребуется долгое время.

– А теперь все только хуже! – Фирдош, сидевший с другой стороны от Митан, говорил очень резко. – Вы поставили нас в опасное положение.

Первин застыла, поняв, что все ее опасения касательно того, почему он не хотел отпускать Митан смотреть на записку, стремительно подтверждаются.

– Я прошу прощения. Вы не могли бы пояснить, что имеете в виду?

– Ни вы, ни ваш отец не сделали ничего, чтобы спасти нашу дочь от наветов!

Первин, аккуратно подбирая слова, произнесла:

– Как мне представляется, коронер просто хотел понять, она или не она писала эту записку. Впрочем, я с вами согласна: он задавал крайне предвзятые и неуместные вопросы.

– Теперь это уже не имеет никакого значения. Наша ни в чем не повинная дочь убита. Кто будет за это наказан? – Голос Митан дрожал.

– Сержант сказал, что они уже опросили очень многих. Они наверняка уже всё знают. – Фирдош посмотрел на Первин. – Но выяснить это я попрошу не вас, а юриста из колледжа.

– Он не сможет вам ничего сказать, это противоречит закону. Вудберн является его клиентом, поэтому он обязан блюсти интересы этого заведения.

Кроме того, подумала Первин, некоторые из преподавателей могут оказаться в числе основных подозреваемых.

– Юрист колледжа не присутствовал на месте преступления, в отличие от нее, – внезапно заговорила миссис Каттингмастер, чем сильно удивила Первин. – Человек, убивший нашу дочь, мог быть и сотрудником колледжа, и посторонним. И даже одним из бунтовщиков.

Эти слова позволили Первин затронуть тему, которую затронуть было необходимо, даже если супруги и не захотят в дальнейшем пользоваться услугами адвокатской конторы Мистри.

– Мистер и миссис Каттингмастер, важно, чтобы вы понимали, как будут развиваться события. У полицейских есть все основания начать расследование. Когда ищут подозреваемого, опрашивают очень многих людей. Возможно, придут и к вам, и некоторые их вопросы могут показаться вам не относящимися к делу. Мне представляется, что вам лучше разговаривать с ними только в присутствии юриста.

Фирдош бросил на нее взгляд, полный ярости:

– Вы хотите сказать, что у бомбейской полиции есть основания обвинять меня и мою жену в убийстве?

– Да, мы теперь знаем, что Френи представляла себе будущее Индии совсем не так, как мы, но мы никогда не стали бы ее за это убивать! – В голосе Митан звучал ужас.

Первин решила высказаться без обиняков:

– Они уже опрашивали вас, однако могут прийти снова. Во время парада вы находились в клубе «Ориент», он совсем рядом с Вудберном. Возможно, они попросят, чтобы кто-то подтвердил, что в определенный промежуток времени вы были именно там.

Митан прижала платок к глазам:

– Как можно в такое время обсуждать такие вещи? Нашу дочь до сих пор не обмыли и не возложили.

– Думаю, сегодня ничего уже не случится. Вряд ли полиции дадут доступ в Дунгервади. Вглубь дахмы позволено заходить только парсам. Полицейские не проникнут к вам во время траура.

Фирдош бросил на Первин испепеляющий взгляд:

– Мы намерены оставаться там не менее четырех дней – и даже дольше, если позволит мой работодатель. Выйдя оттуда, я рассчитываю узнать, что убийца Френи найден.

Когда бы все было так просто. Сквозь брызги фонтана Первин увидела, что отец ее вышел из конторы морга и стоит на веранде.

Необходимо было заранее сообщить ему о недовольстве Каттингмастеров, поэтому Первин, извинившись, поспешила к Джамшеджи.

Когда она подошла, отец быстро улыбнулся:

– Все хорошо. В морге знают о вердикте коронера, Френи уже переложили в фургон и везут в Дунгервади.

Первин совсем не была уверена в том, что такая оперативность будет встречена с признательностью:

– Ах ты ж. А что, если Каттингмастеры хотели бы поехать с дочерью?

Джамшеджи качнул головой:

– Прости, но шофер сказал, что члены семьи в машину не допускаются. Все эти правила по предотвращению заражений и прочего…

– Надеюсь, они не рассердятся. Им очень не по душе пришлось предупреждение проявлять осмотрительность в разговорах с полицией. Я сказала, что лучше говорить с полицейскими только в присутствии адвоката, но они, похоже, не хотят пользоваться нашими услугами.

Для нее это была тяжелая потеря – и в эмоциональном, и в профессиональном смысле.

– Ты сказала им совершенно правильную вещь, но не забывай, что ты не специалист по уголовному праву. Да, ты сумела выступить в суде коронера, но это еще не повод зазнаваться!

– Мы с тобой их официальные представители. – Первин умоляюще заглянула в глаза отца, в которых читалось неодобрение. – Мы можем совместно составить стратегию, которую потом использует барристер.

– Предлагаю об этом подумать позже. А сейчас давай доставим им долгожданную новость: что все юридические препоны устранены и можно начинать траурные церемонии.

Джамшеджи подошел вместе с дочерью к фонтану и сообщил, что Френи скоро доставят в Дунгервади.

– Шофер просто взял и увез ее? – хрипло осведомился мистер Каттингмастер. – То же самое они пытались сделать и в колледже.

– В погребальном фургоне не предусмотрено присутствие пассажиров, а ехать процессией небезопасно. Мне очень жаль.

Мистер Каттингмастер хмуро переводил взгляд с Джамшеджи на Первин:

– От вас, Мистри, одни неприятности. Ваш отец, видимо, тоже считает, что я убил собственную дочь!

– Вовсе нет… – начал было Джамшеджи.

– Я ее не убивал. – Голос Фирдоша сорвался. – Я уже потерял одного ребенка, зачем мне лишать себя и второго?

– Простите, если возникло какое-то недопонимание, – поспешно вставила Первин. – Я просто хотела дать вам совет касательно того, как будет проходить полицейское расследование. Вам необходимо проявлять осмотрительность, мистер Каттингмастер.

– Я вас очень прошу, не будем больше препираться, – нервически вставила миссис Каттингмастер. – Эти юристы желают нам только блага. Поехали. Время дорого. Нам нужно попасть в агьяри.

Первин стало легче от того, что в такой непростой момент у нее появилась союзница. Она посмотрела на отца и сказала:

– Мы можем отвезти вас прямо в Дунгервади. Ведь наша машина все еще здесь, да?

– Разумеется. Сюда, пожалуйста, – ответил Джамшеджи, кивая Каттингмастерам. – Вам многое пришлось сегодня пережить.

Первин продолжала настаивать:

– Так будет гораздо удобнее. Вам нужно что-то захватить из дома?

Миссис Каттингмастер покачала головой:

– Свекровь уже поехала в агьяри. У нее с собой три чемодана с нашей одеждой – и одеждой Френи.

Фирдош Каттингмастер хранил молчание, однако поднялся с места и пошел вслед за ними к машине.

Они ехали через город – на улицах было спокойно, но не так многолюдно, как обычно в субботу днем. Маловато торговцев, маловато женщин с продуктовыми сумками, совсем мало детей.

Жители все еще не поверили в то, что наступил мир.

Машина поднималась все выше, Первин видела у дороги все больше полицейских и военных. Она даже разволновалась, но потом вспомнила, что принц все еще находится в Доме правительства.

Причудливо сложились обстоятельства: Френи уйдет из этого мира на вершине башни, совсем неподалеку от которой находится человек, которого она так тщательно избегала. В последние дни существования ее тела между ними образуется такая вот связь.

Когда впереди показались высокие деревья, росшие на участке вокруг агьяри, Митан пробормотала:

– Еще и часу дня нет. Достаточно времени для приготовлений.

Первин очень была ей благодарна за то, что она видит в ситуации хоть что-то позитивное.

– Да, это замечательно. Я умоюсь и переоденусь, а потом я хотела бы прийти на службу…

– Нет! – Глаза мистера Каттингмастера полыхнули. – Я не желаю видеть там ни вас, ни вашего отца. С юридическими процедурами покончено. Больше вы нам ни к чему.

Миссис Каттингмастер поморщилась. А потом произнесла мягко:

– Но они же нам помогли.

Джамшеджи повернулся лицом к своему клиенту и увещевающе произнес:

– Давайте не будем сегодня говорить о делах. После получения документов в морге мы, по сути, больше не исполняем свои обязанности. Но хотели бы отдать дань уважения.

– Нет, – повторил Фирдош Каттингмастер с прежней резкостью. – Мы хотим, чтобы присутствовали только те, кто знал Френи.

У Первин от неожиданности потемнело в глазах.

– Но я знала Френи. Она приходила ко мне…

Джамшеджи бросил на дочь упреждающий взгляд:

– Мы понимаем, что вы не хотите присутствия посторонних. Да принесет вам траур успокоение.

Судя по всему, адвокатская контора Мистри больше не представляла интересов Каттингмастеров.

Но это не значило, что тревогам Первин пришел конец.

18

Собачка с золотистыми ушами

Когда Каттингмастеры вышли, Арман захлопнул пассажирскую дверь, а Первин устроилась поудобнее. Раньше ей было тесно, теперь – одиноко.

– Они на нас рассержены, – заметила Первин, когда они покатили вниз с Малабарского холма. – Он счел, что я испортила Френи репутацию и предъявляю ему необоснованные обвинения.

– Не переживай. Он просто очень горюет. И не желает скорбеть в присутствии законников, на что имеет полное право.

– Верно, – согласилась Первин. Тем не менее она хотела бы поучаствовать в траурных церемониях. Да, их знакомство с Френи оказалось совсем кратким, но ей было бы утешительно послушать молитвы, побыть с Френи в одном помещении в ее последние часы.

Дорога вниз описала дугу, мелькнуло высокое желтое бунгало.

– Я забыла сегодня поговорить с Элис. Времени не было.

– А мы как раз возле ее дома. Арман, притормозите и остановитесь.

Суббота – короткий день в колледже, возможно, Элис уже дома.

– Ты правда не против?

– Зайди к ней, это вас обеих утешит. А за меня не беспокойся. Я заеду в теннисный клуб, сыграю партию.

Первин переговорила с чаукидаром у ворот, тот подтвердил, что мисс Хобсон-Джонс дома. Они подъехали к величественному порталу из чугуна и стекла, Первин вышла, взяла портфель в одну руку, другой постучала дверным молотком.

Дверь ей открыл дворецкий Говинд и тут же шагнул в сторону, потому что из дома вылетела шоколадного цвета собачка и остановилась у ног Первин. Тявкнула, завиляла хвостом.

– Ой, прости! – Подбежала Элис, схватила собачку на руки. – Нужно научить ее команде «стоять!». Причем лучше и по-английски, и на хинди.

– А может, Диана понимает гуджарати. Кем-чо! – поздоровалась Первин и вытянула пальцы, чтобы собачка могла их обнюхать.

– А почему именно гуджарати? – спросила Элис, поглаживая Диану по мягкой шелковистой головке.

– Она очень похожа на собак, которые участвовали в парсийских похоронах.

– И я так считаю! – вклинился в разговор Говинд. – Возможно, она родом из Дунгервади.

– Да, Дунгервади всего в километре с небольшим отсюда, но это не значит, что она им принадлежит, – с вызовом объявила Элис. – Кроме того, она совсем невоспитанная. Я совершенно уверена, что она бродячая.

– Мемсагиб, но у нее такая мордочка… – начал Говинд.

Первин кивнула:

– Он совершенно прав, и, если хочешь, я тебе объясню подробнее.

– Разумеется. – Элис вздохнула. – Выкладывай всю правду!

– У твоей Дианы очень красивые золотистые ушки, а еще белое пятно над глазом. Парсы считают собак высшими существами, а в особенности мы поклоняемся тем, у которых золотистые уши и два пятнышка на лбу. – Первин нагнулась почесать собачке мягкий загривок. – Таких собак приводят смотреть на умерших. Существует древнее поверье, что эти пятнышки – два дополнительных глаза. Значит, собака обладает особым зрением, которое необходимо для того, чтобы человек, которого оплакивают, окончательно покинул этот мир.

– Жуть какая! – Элис взглянула на Диану, которая вовсю виляла хвостом. – Но я правильно тебя услышала про два пятнышка? А у Дианы только одно.

– Да. Это значит, что она не из собак-сагдидов, – подтвердила Первин. – Тем не менее у нее золотистые уши и как минимум одно пятнышко. Не исключено, что у нее в роду были собаки с правильным набором примет.

Диане, видимо, надоело, что про нее все время болтают, она вывернулась из рук Элис и спрыгнула на пол. А потом помчалась по длинному выстланному мрамором вестибюлю к дверям, ведущим в сад за домом.

– Она явно не хочет никуда отсюда перебираться, – сказала со смехом Первин, и они с Элис зашагали вслед за собачкой к веранде.

– Мама этого и не допустит. У нее в детстве жила собачка таких же размеров. Она считает, что у Дианы в роду были терьеры. Кстати, Диана уже поймала нескольких мышек и одну птичку. – Элис через плечо обратилась к Говинду: – Вы не могли бы принести нам джина с лаймом?

– Сию минутку, мемсагиб.

– А твоя мама сейчас пьет полуденный коктейль? – уточнила Первин, когда они добрались до стеклянной двери. Она успела усвоить, что после ленча леди Хобсон-Джонс регулярно прикладывается к спиртному.

– Сегодня нет. Уехала в Пуну с королевским поездом. – Элис осклабилась. – В Западно-индийском конном клубе жизнь так и кипит. А пока мама развлекается, папа сидит в секретариате и пытается придумать, как успокоить жителей города. Так что мы одни.

Первин смотрела, как Диана скачет по лужайке, раздвигая носом траву.

– Мы с папой только что отвезли родителей Френи в Дунгервади.

– Значит, ее отдали родным, можно справлять траур. Расскажешь, что и как?

– Да. Правда, плохо понимаю, с чего начать. – Первин умолкла, потому что появился Говинд с двумя запотевшими бокалами, украшенными веточками мяты и дольками лайма. Когда он вышел, она продолжила: – Только все действительно ужасно. Ты правда хочешь слышать?

Элис кивнула:

– Безусловно.

Первин рассказала, какие страшные подробности выяснились на вскрытии, кратко изложила, что произошло по ходу суда, вынесения вердикта, допроса свидетелей. Когда речь зашла про Союз студентов, Элис резко выпрямила спину.

– Я слышала про эту организацию. Студенты как-то раз говорили о нем после занятий – на маратхи, чтобы я не поняла, но у меня сложилось ощущение, что для них это очень важно.

– Френи тогда пришла ко мне как раз от имени Союза. Хотела узнать, могут ли их исключить за то, что они не пойдут на парад.

Элис кивнула:

– Вот почему она не появилась на трибунах.

– Насколько я понимаю, утром она пришла в колледж, потому что этого потребовали ее родители. Поприсутствовала на перекличке, решила, что теперь никто уже не упрекнет ее в отсутствии, а потом осталась на территории колледжа, выразив тем самым свою политическую позицию.

– В тот день не явились несколько студентов. Кстати, сегодня приходили полицейские, пообщаться с мистером Атертоном – возможно, проверить списки. Ты думаешь, убийство мог совершить кто-то из студентов?

Первин как раз размышляла, что́ имеет право сообщать Элис. Подруга ее выполняла кое-какую внештатную работу для адвокатской конторы Мистри, значит, ее потом не могут заставить раскрывать подробности их разговоров в суде. Но знала Первин и то, что мистеру Атертону и другим представителям руководства колледжа может совсем не понравиться, что Элис беседует с законным представителем Каттингмастеров.

– Ты подписывала в колледже какие-то бумаги, регламентирующие вопросы конфиденциальности?

– Вроде бы нет. Я подписала документ, которым определяются часы работы, отпуск и оплата. А при чем тут вообще конфиденциальность?

– Допустим, ты расскажешь мне, что видела в колледже. Они могут счесть, что эту информацию нельзя сообщать третьим лицам.

– Дай-ка я схожу принесу эти документы.

Элис вернулась минут через пять, с папкой. Вслед за ней вошел Говинд с блюдом ароматных булочек.

– Я не обедала, так что бхаджи очень кстати, – заметила Первин, не мешая Говинду положить целых пять штук ей на тарелку – он добавил к ним ложку кориандрового чатни.

– Я уже который день мечтаю о луковых бхаджи! – обрадовалась Элис. – Мама терпеть не может запах жареного лука, поэтому, когда она дома, повар их не печет. Что меня радует в визите принца – мама все время в отсутствии.

Первин догадалась: леди Хобсон-Джонс не боится никаких нападений, поскольку она – как и все в свите принца – перемещается только по Европейскому кварталу под надежной охраной, ну а сейчас в полной безопасности едет на королевском поезде в Пуну.

Первин прочитала короткий договор найма. Элис по этому договору лишалась многих прав, в частности права просить о повышении зарплаты, однако в тексте не было ничего касающегося конфиденциальности – вот разве что ей воспрещалось разглашать размер своего жалования.

– Все хорошо. Можешь говорить, – сказала Первин, поднимая глаза на подругу. – И я тоже могу с тобой говорить, с условием, что сказанное останется между нами. Что ты не будешь ничего пересказывать, например, Лалите или коллегам. Все подробности, которые станут достоянием широкой публики, они могут узнать из газет.

Диана вернулась, учуяв аппетитный запах, вилась у ног Элис и выпрашивала еду. Элис бросила ей бхаджи и сказала:

– Как всегда, можешь на меня положиться.

Первин смотрела, как собачка уминает лакомство.

– А собакам не вредно есть лук?

– Она все ест за милую душу. Утром, например, завтракала картофельным карри с луком.

– Ну тогда ладно. – Первин сменила тему. – Возвращаясь к твоему последнему вопросу: мог ли ее убить кто-то из соучеников? Безусловно. Но мог и кто-то из преподавателей или работников колледжа, мог кто-то из родных или знакомых. Я, к сожалению, оскорбила отца Френи, заметив, что им следовало бы отвечать на вопросы полицейских только в присутствии адвоката.

– А зачем полицейским вообще задавать ему вопросы? – удивилась Элис. – Он же был в клубе «Ориент», а Френи – в колледже.

– Это нам так представляется, – возразила Первин. – Родственники-мужчины всегда вызывают особый интерес. Женщин, как правило, убивают мужчины, которые их хорошо знают. Это мой отец усвоил за годы работы, а я слышала то же самое от преподавателей в Англии.

– Выходит, насилие есть повсюду, – мрачно заключила Элис.

Первин поняла, как убийственно прозвучала ее тирада.

– Ну, пока нет никаких доказательств, которые указывали бы на мистера Каттингмастера. Хотя довольно примечательно, что они с женой отправились именно в «Ориент» – ведь могли смотреть на парад из любой другой точки. Клуб близко к колледжу, меньше пяти минут пешком.

– Гм, – сказала Элис. – В колледже есть охранник, он сидит в будке у главных ворот. И наверняка заметит любого, кто попытается войти.

– Но он не заметил Динеша Апте, который выбежал прямо на проезжую часть, – напомнила Первин.

– Как минимум, он его не остановил, – уточнила Элис. – А какое отношение может Динеш иметь к смерти Френи?

Первин рассказала подруге, что Френи упоминала имя Динеша по ходу их разговора.

– Мне кажется, эти его издевки по поводу ее недостаточной преданности делу независимости стали для нее дополнительным поводом не ходить на трибуны. А еще о том, что Френи болела за интересы Союза, я слышала и от другого студента Вудберна.

– Кого именно? – громко спросила Элис.

– Хушру Кападии. Он на последнем курсе, а она училась на втором. Семьи их близко знакомы, покойный отец Хушру работал в том же магазине, что и Фирдош Каттингмастер.

Элис кивнула:

– Хушру Кападия ходил на те же занятия математикой, что и Френи. Сидели они отдельно – студенты и студентки вообще не сидят вместе, – но он был одним из немногих молодых людей, с кем она вообще соглашалась разговаривать. Ему она даже улыбалась.

– Какой улыбкой – влюбленной?

Элис явно опешила.

– Я об этом вообще не думала. Но с ним она чувствовала себя свободно. Почти как с братом. Студентки страшно боятся подозрений в том, что у них появился поклонник, – добавила Элис. – Иногда молодые люди пытаются с ними заговаривать, вовлекать в свои клубы. Мы это немножко обсуждали с Лалитой.

– Лалита одно время участвовала в работе Союза студентов, но потом перестала. Она тебе сказала об этом? – Первин хотела понять, насколько откровенным был их разговор.

– Да. Она даже заплакала и сказала, что это она виновата в случившемся. Что, мол, если бы она во время парада была рядом с Френи, ту бы никто не тронул.

– Она и мне сказала то же самое. – Первин чувствовала, что пора менять тему. – Ваш ректор выступал свидетелем на дознании. Он, в частности, сообщил, что они с мистером Гуптой вернулись в здание звать отставших преподавателей и обнаружили там Грейди.

Элис поджала губы:

– Я думала, он был с нами… Да, помню, он там, в саду, когда все собрались, утешал одну из студенток.

– Это было сильно позже. – Первин пересказала Элис показания, которые зафиксировала полиция. – А что ты вообще думаешь про мистера Грейди?

Элис ответила не сразу:

– Пользуется популярностью среди студентов, но с преподавателями-европейцами общается мало. А меня, как мне кажется, откровенно презирает.

– Мне показалось, что выговор у него ирландский.

– Он и есть ирландец, – подтвердила Элис. – Но если ты спросишь, как он относится к англичанам, я отвечу: понятия не имею, но, скорее всего, плохо. Тем не менее он готов зарабатывать на хлеб с маслом в шотландском колледже.

– А ты не думаешь, что Френи могла в него влюбиться? – спросила Первин. – Или он испытывал к ней нежные чувства.

Элис вытаращилась на подругу:

– Лалита ничего такого не говорила. А почему ты вообще спрашиваешь? Это считается… очень серьезным нарушением моральных устоев.

– У меня нет никаких подтверждений, просто больно уж радостно она произносила его имя, – ответила Первин. – Кстати, а где его аудитория?

– На третьем этаже, у северной лестницы. Я сама на втором, так что видимся мы редко.

Первин рассказала Элис о своей попытке пройти по галерее первого этажа и добраться до северной лестницы, но туда ее не пустил мистер Грейди, в руках у которого был саквояж – а после этого он, в свою очередь, покинул колледж, хотя мистер Гупта и просил его пойти на службу.

– Получается, мистер Грейди ушел, а значит, полицейские его тогда не допросили, – задумалась Элис. – Видимо, он с ними говорил в пятницу. – Элис тряхнула головой. – Вообще-то коронер должен был вызвать его в суд – тогда у тебя появилась бы возможность задать ему вопросы.

– Уж я бы задала! Как минимум трое преподавателей – Грейди, Атертон и Гупта – находились на территории колледжа примерно в момент смерти Френи. Никто из них ее не видел, и только двое могут подтвердить местонахождение друг друга.

– Я в это не вдумывалась. У меня все воспоминания о том дне как дырявое решето. – Элис обхватила голову руками. – Почему, когда мы расселись, я не обратила внимания на отсутствие Френи, не настояла, чтобы ее отыскали? Почему не подумала?

Элис расплакалась, и собачка немедленно на это отреагировала, положив лапы ей на плечи и ткнувшись носом в лицо. Воистину настоящая любовь.

Первин смотрела мимо подруги, на густой лес вдалеке. За этом лесом находился Дунгервади, погребальный комплекс парсов. Наверное, женщины-родственницы уже обмыли тело Френи, надели на нее чистые белые одежды. Пришла и ушла четырехглазая собака, теперь все собравшиеся произносят молитвы.

Еще до заката двое носильщиков поднимут тело Френи на башню, оставят на площадке наверху – и туда слетятся стервятники.

Через несколько дней от нее останутся только кости, которые потом сожгут.

На веранду вышел Говинд. Посмотрел на Элис – та вытирала глаза – и мягким тоном произнес:

– Прошу прощения. Вернулась машина за мисс Мистри.

Диана спрыгнула с хозяйкиных колен и помчалась ко входной двери.

– Запоздалая тревога, – заметила Первин, когда Диана подняла лай.

Элис все так же сидела, обмякнув.

– Было бы здорово, если бы ты могла остаться.

– Мне самой тут куда больше по душе, чем в «Тадже». – Первин вытащила носовой платок, подошла к своей лучшей подруге. – Мне очень жаль.

Она осторожно стерла слезинку со щеки Элис. А потом поспешно вышла – чтобы Элис не заметила, что и у нее в глазах стоят слезы.

19

В родном доме

Садясь в машину, Первин сумела выдавить из себя улыбку.

– Ты так быстро вернулся из клуба?

– Да. У мистера Таты только и хватило времени выпить бутылку воды, потом он уехал обратно в суд. – Джамшеджи покачал головой – мол, экое сумасбродство. – Надеюсь, у твоей-то подружки нашлось для тебя время.

Первин устроилась на заднем сиденье, поместила портфель в зазор между собой и отцом.

– Да. Вердикт «убийство» здорово подействовал на нас обеих. Элис очень переживает.

– Это я понимаю. – Джамшеджи сочувственно посмотрел на дочь, и тут Арман запустил двигатель, отъехал от бунгало и двинулся к дороге. – Да, кстати, я из клуба позвонил домой, поговорил с мамой.

– Какие новости из Дадара?

– Голос у нее был вполне бодрый. Она сообщила, что приехал Растом и они все втроем вернулись домой.

Первин уловила нотку сдержанности в отцовском тоне:

– С мамой и Гюльназ все в порядке? Растом приехал раньше нас по какой-то веской причине?

– Нет. Насколько я понял, дорога была свободной, никаких пожаров и беспорядков. Собственно, и мы можем подумать о возвращении.

– Здорово!

– Да, – вставил с переднего сиденья Арман. – Пора возвращаться в Дадар. Я совсем не боюсь туда ехать.

Когда они добрались до отеля, Первин не стала отказываться от предложения горничной уложить ее вещи. Ее обуяла неожиданная рассеянность – так что-нибудь и забыть недолго. Да, она рада вернуться домой, но лучше было бы знать об этой перемене планов заранее. Она успела бы написать Колину прощальную записку – он-то понятия не имел, что она уезжает. Вот только отец все время находился рядом – оставить записку на столе было бы верхом безрассудства. Да и что написать? Она и так сказала Колину, что им нужно держаться на расстоянии. А возобновив общение, она сделает совершенно противоположное.

Дом Мистри находился на Диншо-Мастер-роуд, одной из главных улиц парсийской колонии Дадар. Сам по себе дом не отличался вычурностью: двухэтажный дуплекс, покрашенный в свежий бежевый цвет, все окна и балконы декорированы железной ажурной решеткой. Две блестящие черные двери вели в два отдельных жилища: в одном обитали Джамшеджи, Камелия и Первин, в другом – Растом и Гюльназ. Сад у них был общий, садовник каждые несколько дней подстригал ножницами траву, тщательно ухаживал за розами и камелиями. На родительской стороне сада росло молодое манговое дерево, на стороне Растома и Гюльназ – гуава. Они напоминали брата и сестру разного роста, но обоих – в неловком подростковом возрасте.

Камелия Мистри, видимо, следила за дорогой, потому что, едва машина остановилась, она распахнула входную дверь. Первин выскочила с заднего сиденья и побежала к матери, подспудно думая о том, что Френи и ее матери больше так встретиться не суждено.

Так уж она своего не упустит.

Камелия улыбалась во весь рот и широко раскинула руки:

– Доченька! Как я переживала из-за того, что ты в городе. Мы чего только не понаслушались!

Первин прижалась к матери, вдохнула знакомый аромат лавандового мыла и имбиря:

– Это ты зря. Нас охраняли, точно королевских особ во дворце.

– Но папа, когда звонил в последний раз, сказал, что вы сегодня были вместе в суде. Это так?

– В больнице проводили дознание, – уточнил Джамшеджи, подходя следом за дочерью. – Это дело закрыто. Арман, не забудьте, пожалуйста, принести газеты вместе с чемоданами.

– Слушаю, сэр, – ответил Арман, который стоял у капота.

Открылась вторая дверь дуплекса, оттуда вышла Гюльназ – на лице улыбка, руки протянуты вперед. Ростом она была чуть ниже Первин и обладала неброской красотой, которая сегодня казалась особенно лучезарной.

– Первин, привет! – воскликнула Гюльназ. – Слава Богу, что вы вернулись.

Невестка ее всегда была очень стройной, а шелковое шифоновое сари носила, соблюдая правила скромности, – оно скрывало очертания фигуры. Но, обнимая Гюльназ, Первин ощутила небольшую выпуклость.

Когда они отпрянули друг от друга, Гюльназ одарила Первин многозначительной улыбкой:

– Растом сказал, ты знаешь про нашу радость.

– Да. Что ж ты раньше молчала? – укорила ее Первин. – Я знаю, что ты еще в школе хотела стать матерью. И долго-долго играла в куклы!

Гюльназ заиграла ямочками на щеках:

– Я ужасно этого хотела. Но мама и папа боятся, что ты будешь…

Первин почувствовала, что Гюльназ очень не хочется заканчивать фразу. Первин сделала шаг назад и продолжила:

– Завидовать? Ну уж нет!

Гюльназ порозовела:

– Я так и думала! Они вечно за тебя переживают, но я-то знаю, что и как. Ты будешь лучшей тетушкой на свете! Какое счастье, что мы живем совсем рядом. Растом сказал, что вы с папой помогаете родным портного, у которого погибла дочь. Чем закончилось слушанье у коронера?

– Смерть признали убийством. Трагедия произошла совершенно неожиданно. – Вдаваться в подробности Первин не имела права, потому что Гюльназ, как и Камелия, не являлась сотрудницей семейной адвокатской фирмы.

Улыбка сбежала у Гюльназ с лица. Она тихо произнесла:

– Сколько в последние дни поводов для печали. Но мы опять все вместе, так что постарайся выбросить эту историю из головы. Я попрошу Гиту набросать тебе в ванну розовых лепестков – это помогает от сердечной боли. А потом ложись спать. Я вот теперь очень много отдыхаю. И это так здорово! Хочешь, я тоже полежу с тобой.

– Ну это совсем не обязательно! – Первин знала, что лепестки роз в ванне только напомнят ей о лепестках, рассыпанных по опустевшей кровати Френи.

– Гюльназ права, – заметила Камелия. – Вам обеим нужно как следует отдохнуть, но по разным причинам.

Тут Первин заметила Джона, давнего их семейного повара, – он вышел из тени ветвей гуавы, в руках корзина. Джон Дисильва был католиком, уроженцем Гоа: удлиненное лицо, розовые щеки – все это напоминало о португальском происхождении. Раньше он работал пекарем в клубе «Рипон», и в один прекрасный день Джамшеджи с Камелией попробовали его легкий, как пух, карамельный пудинг. Они предложили ему жалованье в два раза больше, если он согласится стать их семейным поваром, – эту обязанность он исполнял с 1910 года. Наклонив корзину, чтобы Первин могла рассмотреть внутри зрелые золотисто-зеленые плоды, Джон объявил:

– Хорошо, что вы вернулись; плохо, что меня не предупредили. Чего изволите на ужин?

– Если гуавы уже созрели, не могли бы вы сделать ваш замечательный торт? – При одной мысли об этом покрытом сахарной глазурью шедевре у Первин потекли слюнки.

– Разумеется. – Джон расплылся в улыбке. – Сегодня утром наконец-то доставили яйца.

Джамшеджи получил заверения, что Джон приготовит на ужин курицу-фарха, после чего Первин поднялась к себе в комнату. Каким незамысловатым выглядело лоскутное покрывало в сравнении с блестящим атласом в отеле! Еще вчера она изумлялась морским видам из окон «Таджа», но как же утешительно было смотреть в сад через высокие открытые окна родной комнаты!

На балконе раздалось курлыканье – там услышали, как она открывает стеклянную дверь.

– Ну-ну, Лилиан. Да, я вернулась.

Первин вышла на балкон, подняла задвижку на латунной клетке – и оттуда сразу же вырвалась птица. На полу клетки Первин заметила недоеденную гуаву.

– Тебя покормили, – заметила Первин, оглаживая разноцветные крылья. – Чего ж ты жалуешься? Вечером я с тобой еще посижу.

Но хотя Первин и успокоила Лилиан, та лишь пощелкивала клювом с довольным видом, а в клетку возвращаться отказалась. Вместо этого взмахнула крыльями и невозмутимо последовала за Первин в спальню.

Из ванной вышла Гита – она наливала ванну для Первин.

– Ваша мама говорит, никаких птиц в доме.

– Лилиан, видимо, хочет убедиться, что я сегодня больше никуда не денусь.

– Прямо как дитенок – хвостом за мамой, – заметила Гита. – И как дитенок, сейчас сделает пи-пи на ковер. Кыш, кыш!

С точки зрения Гиты, Лилиан была здоровенной пернатой дурищей с острым клювом. А вот в сердце Первин Лилиан занимала особое место, как и Диана в сердце Элис. Этим любимицам было суждено так или иначе заменить им детей. И разве это так уж плохо?

К утру нервы Первин слегка успокоились. Лилиан пробудила ее воодушевляющей песней:

– Боже, храни кар-кар-каролеву.

Еще не было и семи утра, а Лилиан уже начала выпевать эту свою коронную фразу, которой дедуля Мистри научил ее еще в 1880-е годы, когда Виктория была королевой и императрицей Индии.

Первин сощурилась – сквозь длинные белые муслиновые занавески лился яркий свет. Зная, что снова заснуть не удастся, она отбросила накомарник и босиком отправилась на балкон. Открыла клетку, выпустила Лилиан – та в качестве приветствия вспорхнула ей на плечо, а потом спустилась по ее руке на балконные перила.

Первин смотрела, как Лилиан совершает короткий облет сада. Ее встретили возмущенные вопли диких попугаев и коэлей, которые постоянно жили в саду и не терпели подобных вторжений.

Но Лилиан, в силу ее почтенного возраста, испугать было нелегко – она уселась на дерево и принялась браниться в ответ. Такие скандалы разражались ежедневно, но никогда не доходили до потасовок.

Над Первин безмятежно раскинулось чистое утреннее небо. Еще не шумели машины, не гудели клаксоны. Почти все обитатели колонии по субботам работали или учились, воскресенье же считалось днем отдыха. Сегодня принц Уэльский должен посетить службу в соборе Святого Фомы. Первин подумала: интересно, а пригласят ли достопочтенного Салливана, священника из колледжа Вудберн, на это богослужение? Колину наверняка придется присутствовать. Она считала само собой разумеющимся, что Колин принадлежит к англиканской церкви, хотя о делах духовных они никогда и не говорили. А ведь интересный мог бы получиться разговор.

Гита, негромко постучав в дверь, доставила ей то, что у них называлось «чаем для пробуждения»: дымящуюся чашечку дарджилинга с безупречной пропорцией сахара и молока, а с ней круглое печенье на блюдце. Первин «чай для пробуждения» всегда подавали в любимой ее чашке из минтонского фарфора, а к ней прилагалась жестяная мисочка с нарезанными фруктами для Лилиан. Узор на чашечке назывался «Индийское дерево» – он был выполнен по индийским мотивам в Стаффордшире, потом завезен обратно в Бомбей. Первин вышла на балкон, держа в одной руке чашку, а в другой – мисочку для Лилиан, и ей вдруг пришло в голову, что, возможно, Френи и не стала бы пить чай в Мистри-Хаусе, потому что опасалась, что ей его подадут в чашке из английского костяного фарфора.

Лилиан мгновенно прилетела назад и принялась уничтожать завтрак, Первин же сосредоточила свое внимание на Гите. Та была ее всего на год моложе, так что отношения между ними были нецеремонными и дружескими.

– Я ценю, как замечательно ты заботишься о нашем доме, – сказала Первин, откусывая кусочек изумительного печенья-нанхатаи[42]. – Но тебе, наверное, было очень страшно.

– Да нет. – Гита передернула плечами. – Столько вокруг полицейских – пусть у них голова болит, не у меня. Один сержант даже раздавал латхи слугам и домовладельцам.

– Судя по твоим словам, у полицейских к нашей колонии особое отношение.

– А так и должно быть. Здесь же нет стены и ворот, которые можно запереть. Мы нуждались в их помощи.

– Доброе утро! Как здорово, что ты уже проснулась! – сказала Камелия, выходя на балкон в легком хлопковом ночном сари.

Первин удивилась тому, что мама ее встала так рано:

– И тебе тоже доброе утро.

– Вынуждена с прискорбием доложить, что внизу уже дожидается посетитель.

– Кто? – Первин провела рукой по растрепавшимся за ночь волосам. – Еще и половины восьмого нет!

– По словам Джона, джентльмен-англичанин, который желает видеть тебя и твоего отца. Папа одевается, и должна сказать, ему все это совсем не по душе. Англичане, конечно, любители работать по утрам, но в воскресенье? – Камелия прижала ладонь ко лбу.

– Мистри-сагиб не может выйти из комнаты, не выпив утреннего чая. Я ему его сейчас принесу. Заодно спущусь вниз, посмотрю, что это за человек. – И Гита удалилась с видом бойца, уходящего на разведку.

– А этот посетитель не сказал, он из полиции?

– Может, однако он не в форме. По словам Джона – хорошо одет, среднего возраста, а фамилию я толком не запомнила, но что-то вроде… как там? Сандерсон?

Первин поперхнулась и закашлялась – чай попал не в то горло. Камелия кинулась к дочери, принялась хлопать ее по спине. Убедившись в том, что Первин снова дышит, она продолжила расспросы:

– А ты, похоже, знакома с мистером Сандерсоном?

– Не Сандерсоном – скорее всего, его зовут Сандрингем. Мистер Сандрингем – политический агент, сотрудник Колхапурского агентства, подразделения Индийской гражданской службы, оно занимается делами независимых княжеств в западной Индии…

– Про Колхапурское агентство я знаю, – оборвала ее Камелия. – Что этому человеку нужно от нас?

– Мы с ним недавно случайно встретились, – пояснила Первин. – Он поедет в турне с принцем Уэльским, потому что они вместе учились в Оксфорде. Я случайно увидела мистера Сандрингема в холле «Таджа», а до того он содействовал моей миссии в Сатапуре.

– Ну надо же. Может, мистер Сандрингем принес вам с папой особое приглашение от лица принца. – Камелия явно воодушевилась. – Кто бы мог подумать? Мне кажется, что человеку столь… влиятельному Джон должен подать что-то посущественнее нанхатаи.

Первин с облегчением отметила, что маму ее не слишком волнуют личные взаимоотношения. Она торопливо подошла к альмире, окинула взглядом стопки чистых сари, аккуратно сложенных Гитой. Чтобы одеться, уйдет не меньше четверти часа, даже если мама с Гитой ей помогут. Первин мучительно было думать, что Колин пришел к ним домой после того, как она так отчетливо очертила границы, необходимые для сохранения ее репутации. Он что, умом тронулся и решил, что это единственный способ попрощаться?

20

Уши принца

Первин хватило четверти часа, чтобы облиться в ванне водой и одеться с помощью Гиты. Она решила надеть вишнево-красное шелковое сари с желто-зеленой геометрической каймой, а под него белую блузку с манжетами из алкенонского кружева. Ей это сочетание очень шло, при этом сари не выглядело особо нарядным – никто не заподозрит, что она специально приоделась. Она попросила Гиту уложить ей волосы «улиткой». Да, изысканную прическу скроет паллу сари, но сама Первин будет чувствовать себя увереннее.

Первин спустилась вниз и еще от лестницы увидела, что из кухни выходит Джон. Вытирая руки о фартук, он сообщил:

– Ангрес[43] на садовой веранде, как велел ваш папа. Чай я уже вынес. Жарю пончики с бананом.

Первин заверила повара, что он может не спешить, и двинулась через весь дом к задней веранде. Она понимала, почему Джон отвел Колина именно туда: с веранды открывался прелестный вид, при этом она была защищена от посторонних глаз высокой изгородью из бугенвиллей.

Но чтобы попасть на веранду, Колину придется пересечь выстланный мрамором вестибюль и пройти через центральную часть дома: просторные залы, украшенные панелями из черного и розового дерева, мебель из красного дерева, чинные фамильные портреты в золоченых рамах, множество блестящих безделушек из фарфора и резного нефрита, а также немецкий рояль. Первин оставалось надеяться: эти европейские вещи не наведут Колина на мысль, что здесь исповедуют западные ценности.

Стеклянные двери стояли настежь, Первин вошла. Колин подчеркнуто прямо сидел на ротанговом диванчике и смотрел на резвившуюся в траве серую обезьяну. На нем были светлый костюм-хаки и белая рубашка – отглаженная, с облегчением отметила Первин, а также черный с золотом галстук колледжа Брейзноуз.

– Доброе утро, – поздоровалась, садясь, Первин. – Какой сюрприз.

– Я принес вам письмо в отель, но портье сообщил, что вы все уже уехали. – Колин покачал головой и добавил: – Ну он и проныра! Мне кажется, вы вовремя оттуда сбежали.

– Простите, что толком с вами не попрощалась. О том, что мы возвращаемся домой, я узнала в самый последний момент, а отец хотел уехать до темноты. – Первин, сидя напротив, отметила, что на столе стоят горячий чайник и три пустые чашки. – Налить вам чая?

– Если вас не затруднит.

– Мы пьем дарджилинг. – Первин взялась за дело и тут же начала сомневаться в том, что поступает правильно. Она угостила гостя до прихода отца – Джамшеджи может подумать, что между ними существует недолжная близость. С другой стороны, хорошо, что они сперва встретились наедине, потому что она успеет предупредить Колина, а заодно и унять собственный внутренний трепет, вызванный этой их новой встречей. Размешивая молоко в чае, Первин начала:

– Мой отец сейчас спустится. Я уже переговорила с матерью, она его позовет. Ей я объяснила, что мы с вами познакомились в Сатапуре, а в Бомбей вы приехали в качестве члена свиты принца, поскольку раньше были с ним знакомы. Примерно так я описала отцу ситуацию после того, как утром в пятницу он заметил нас вместе перед «Таджем».

Колин судорожно втянул воздух:

– Он нас заметил?

Первин мрачно кивнула:

– Я пришел сюда только потому, что произошла одна неприятная вещь. Дело касается вашей юридической фирмы.

По спине у нее прошел холодок.

– Вам сообщили, что на Мистри-хаус совершено нападение?

– Нет, речь совсем о другом. – Он глянул через плечо и уточнил: – Подождать до прихода вашего отца?

Может, ей лучше все выслушать заранее. Например, кто-то из чиновников решил, что, выступив в суде коронера, она нарушила некие правила, регулирующие поведение женщин.

– Расскажите, пожалуйста, мне будет очень тяжело ждать.

– Ну хорошо. – Колин понизил голос. – Как вам известно, вчерашний день мы провели в Пуне. Принц Уэльский участвовал в открытии нескольких новых зданий, произвел смотр войск, побывал на скачках. Я присутствовал на открытии, а на скачки не пошел, отправился на станцию Кирки за несколько часов до принца. Сидел в кабинете начальника станции – нам, нескольким членам свиты, освободившимся раньше других, любезно предоставили это помещение. Порадовался, что в моем распоряжении стул и нормальный письменный стол, – было время поработать над картой.

– А почему Кирки? – удивилась Первин. – Ведь есть вокзал Пуны, и он ближе. Кирки совсем маленькая станция.

– Там меньше пассажиров, проще обеспечивать безопасность королевского поезда. – Колин подался вперед и добавил: – Там, на станции, я и услышал про заговор.

– Какой заговор? – Первин страшно разволновалась.

– Сотрудники железной дороги считают, что существует заговор, – пояснил Колин. – Один из обходчиков обнаружил, что в километре от станции Кирки с пути сняли пять стыковых накладок. Стыковые накладки – это такие овальные металлические штуки, которыми соединяют деревянные рельсы.

– Это я знаю, – прервала его Первин. – И железнодорожники, естественно, встревожились, что движение поездов может быть небезопасно?

– Представители железнодорожной полиции считают, что речь идет о преднамеренных действиях, поскольку накладки пропали без следа. Скорее всего, кто-то попытался устроить крушение королевского поезда, потому что в этот день в качестве дополнительной предосторожности отменили движение всех пассажирских поездов. – Колин посмотрел на свою чашку, наполненную наполовину, потом снова на Первин. – С принцем приехал военный атташе по вопросам безопасности, его зовут Мортимер. Он должен находиться при Эдуарде, и на станцию он прибыл только после скачек. Я поговорил с Эдди в поезде по дороге туда, и он, насколько я понял, принял решение выйти на ипподроме к зрителям для неофициальных приветствий.

– Вы предложили ему выйти к зрителям? – Первин опешила и от этой мысли, и от того, что Колин назвал принца уменьшительным именем.

Колин пожал плечами:

– Ну, не совсем. Я подал ему мысль пообщаться с людьми за пределами элитарного круга, однако выпускать Эдди прямо на ипподром никому не предлагал. Мистер Мортимер пошел вместе с ним и на станцию прибыл совсем на взводе. Дело в том, что как раз перед тем ему сообщили, что у железнодорожных путей примерно в пятнадцати километрах от юго-восточной границы Бомбея нашли какую-то националистическую дребедень, и тут Мортимер разорался на начальника станции – почему, мол, перед прибытием королевского поезда никто не проверил рельсы.

– Очень занятные сплетни, но при чем тут адвокатская контора Мистри? – На самом деле главным для Первин было выяснить, есть ли веский предлог для визита Колина.

Он посмотрел ей в лицо и ответил:

– Среди этой самой националистической дребедени обнаружили сумку с учебниками, а в ней вашу визитную карточку.

Первин резко распрямила спину:

– Как именно выглядела сумка?

– Железнодорожный полицейский описал ее мистеру Мортимеру: из плотного бурого холста, и, судя по имени на форзацах учебников, принадлежала она Френи Каттингмастер. Мистер Мортимер прямо весь заискрил после этого сообщения. Приказал доставить сумку в бомбейское управление полиции, чтобы он мог лично ее осмотреть по возвращении.

– Френи пришла с этой сумкой в колледж в день смерти. Никаких угроз для нашей фирмы я пока не вижу, зато вы сообщили мне полезные сведения для предстоящего уголовного расследования. Будем надеяться, что место, где нашли сумку, как следует осмотрят и сфотографируют прежде, чем Мортимер все там перевернет вверх дном.

– Сумка, скорее всего, у городской полиции, не у свитских принца.

Первин обернулась, услышав суровый голос отца. Он только что вошел – одетый просто, по-домашнему: в накрахмаленную рубаху-судру[44] и мягкие белые пижамные штаны. Первин сообразила, что Джамшеджи хочет донести до их гостя: он обычный гражданин, проводящий досуг в собственном доме. Занятный ход: Первин даже подумала, что отец вложил в это свое высказывание политический подтекст.

Из-за спины Джамшеджи выглядывала Гюльназ в розовом шифоновом сари с китайской вышивкой – драконы и орхидеи. Это элегантное сари напомнило Первин о том, что ее невестка собиралась в середине дня ехать с Растомом в клуб «Ориент». Но вот она тут как тут, уже разодетая в пух и прах, и вовсю улыбается Колину.

– Здравствуйте, мистер Сандрингем! Вы, наверное, уже и не помните, что мы с вами встречались в Пуне?

Колин встал, поклонился:

– Конечно, помню, миссис Мистри. Вы ближайшая подруга детства Первин и одновременно ее невестка. А еще вы многое сделали для махарани[45].

– Я вам очень признательна за то, что вы меня ей представили. Надеюсь, ее правление складывается удачно?

– Вполне. Строит сразу три школы. – Колин повернулся к Джамшеджи, протянул ему руку: – Сэр, благодарю, что согласились меня принять. Я пришел так рано, потому что завязан на график принца Уэльского. Хотел срочно поделиться с вами важными сведениями.

Джамшеджи перестал хмуриться, пожал Колину руку. Видимо, обмен репликами между Колином и Гюльназ убедил его в том, что Первин не лукавила, называя их отношения чисто профессиональными. Тем не менее Первин задело недоверие отца.

– Ах ты ж господи. – Гюльназ сложила ладошки. – Вы в свите принца Уэльского!

Джамшеджи выпустил руку Колина, но при этом не сводил с него глаз:

– Несколько дней назад вы беседовали в отеле с моей дочерью. Вы пришли сообщить что-то касающееся дела Каттингмастеров?

– Дела? – шаловливым тоном переспросила Гюльназ.

– Гюльназ, – вмешалась Первин, – ты меня прости, но наш разговор, похоже, будет носить профессиональный характер.

Гюльназ театрально вздохнула и произнесла:

– Ну ладно, я просто шла мимо, обсудить с Джоном меню на сегодня. Мы с вами увидимся сегодня на ленче в клубе «Ориент», мистер Сандрингем?

Глаза Колина радостно вспыхнули.

– Безусловно. Я очень жду этого момента. До того придется провести много часов в самых разных местах: морском институте, королевском яхт-клубе и соборе Святого Фомы.

– Но это же прекрасно! Вы увидите главные достопримечательности Бомбея, – заметил Джамшеджи.

– Некоторые, полагаю, строили ваши предки?

– Не буду отрицать, да. – Джамшеджи улыбнулся, и Первин порадовалась, что Колин так тонко дал ему понять, что знаком с историей их семьи. – Люди, управляющие этими зданиями, с удовольствием поделятся всеми подробностями.

Когда Гюльназ ушла, Первин налила отцу чашку чая, добавила сахара и молока – ровно столько, сколько он любил. После первого глотка Джамшеджи обратился к дочери:

– Я слышал, разговор у вас шел про сумку Френи Каттингмастер. Не могу себе представить, что про нее нужно знать мистеру Сандрингему. Я же уже говорил, что это дело бомбейской полиции. – В тоне его звучал легкий укор.

– Мистер Сандрингем пришел не затем, чтобы узнать у нас какие-то сведения. А чтобы предупредить нас.

– Вот как? – Джамшеджи бросил на Колина скептический взгляд.

Колин подался вперед над столом:

– Мистер Мистри, если вы уделите мне десять минут, я вам все расскажу.

Джамшеджи посмотрел на часы:

– Хорошо. Но и у меня сегодня плотный рабочий график.

Колин в нескольких словах пересказал историю про снятые стыковые накладки и сумку Френи, в которой лежала визитная карточка Мистри. Когда он закончил, Джамшеджи лишь махнул рукой:

– Ну была у нее наша визитная карточка, мы ведем дела их семьи.

– На самом деле… – Первин заколебалась. – Я никому, кроме Каттингмастеров и Элис Хобсон-Джонс, не говорила о том, что Френи перед смертью приходила ко мне на консультацию. Боюсь, следователи могут этим заинтересоваться.

– Мистер Мортимер назвал Френи террористкой, – добавил Колин. – Не знаю, на каком основании он позволяет себе такие высказывания. Но то, что у нее в сумке лежала визитная карточка юриста, вызвало оживленное обсуждение. Речь шла о том, что Френи или кто-то из ее знакомых могли быть замешаны в этом саботаже.

Первин покачала головой:

– Френи скончалась в четверг, за два дня до саботажа. Ее в нем уж всяко не обвинишь. Я бы пошла еще дальше и предположила, что ее сумку там бросили преднамеренно. Убийца всячески пытался обставить ее смерть как самоубийство. Может, он же подбросил и сумку.

– Это ценные замечания, – отметил Колин. – Но убийство Френи их совершенно не интересует. Для них главное – безопасность принца.

Первин посмотрела на отца:

– Если чиновники заподозрят, что я была знакома с заговорщицей-террористкой, могут они принудить меня отвечать на их вопросы?

– Могут попробовать. – Джамшеджи искоса посмотрел на дочь. – Об этом мы поговорим позднее.

– Я никому ничего сообщать не стану, – добавил Колин. – Я пришел, потому что хотел оградить Пер… вас обоих. Но хочу поднять еще один вопрос.

– Вы уже и так подняли много вопросов, – сухо откликнулся Джамшеджи. – Что еще?

Колин вспыхнул и торопливо заговорил:

– Можем ли мы исключить, что в последние дни или недели жизни Френи узнала, что кто-то планирует покушение на принца? – Он сделал паузу, набрал воздуха в грудь. – Что, если покойная мисс Каттингмастер знала, что кто-то непосредственно связанный с колледжем Вудберн планирует организовать крушение поезда? Этот человек вполне мог ее убить, а потом, при бегстве из Бомбея, избавиться от ее сумки.

Джамшеджи явно задумался:

– Интересная версия, но какой ему был смысл забирать ее сумку из колледжа? Улики бросают, а не носят с собой.

– А может, в сумке лежали инструменты, необходимые, чтобы отвинтить стыковые накладки, – вслух подумала Первин. – Допустим, убийца Френи взял их с собой, чтобы испортить железнодорожное полотно. Покончив с этим, он выбросил сумку, в которой лежали инструменты, а заодно и все остальное. Ну а инструментов в ней не нашли, потому что бродяги, которые днем и ночью шляются вдоль железной дороги, обнаружили их раньше, чем полиция.

– Неглупое предположение. Но если мы им поделимся с полицией, нас осмеют. Тем не менее я понимаю опасения мистера Сандрингема, что визитная карточка может вывести полицию на нашу фирму. Нам нужно как следует подготовиться.

– Но мы должны молчать о том, что всё знаем. Мистер Сандрингем поделился с нами конфиденциальной информацией. Я не хочу ставить его в неловкое положение. – Первин бросила взгляд на Колина, который плотно сжал зубы.

– Разумеется, болтать про его визит мы не станем, – согласился Джамшеджи. – Я хотел сказать, что нам с тобой придется поторговать лицом.

– Не понимаю, о чем ты. – Первин озадаченно посмотрела на отца.

– Я сегодня пропущу бридж и схожу в клуб «Ориент» на ленч в честь принца. Ты пойдешь со мной. – Джамшеджи приставил пальцы к уголкам губ, потянул их вверх. – И оба мы будем улыбаться. Никакого страха. Никакой скрытности.

Первин поморщилась при мысли, что ей придется делать довольный вид на церемонии в честь колониального правления.

– Но как? Все места давно заняты, мне об этом сказала Гюльназ.

– Да. Как всем известно, Растом и Гюльназ успели обзавестись билетами. Уверен, они с радостью уступят нам свои места ради такого важного дела.

– Я вчера вечером помогала Гюльназ выбирать сари. Она страшно расстроится, если ей придется отказаться от этой затеи, – она мечтала повидаться там с подругами. – Первин подумала, что Растом тоже будет недоволен, потому что из всей их семьи он был главным поклонником принца.

– Родственники должны приносить жертвы ради друг друга. – Суровый взгляд Джамшеджи напомнил Первин о том, сколько отец сделал для нее. – Очень важно, чтобы все сегодня увидели, что мы поддерживаем принца Уэльского.

– А! – догадалась Первин. – Ты надеешься, что нас там увидит кто-то из важных правительственных чиновников.

– Наконец-то сообразила. – Джамшеджи со вздохом повернулся к Колину: – Мистер Сандрингем, если мы встретимся за ленчем, будет благоразумнее сделать вид, что мы незнакомы. Я не хочу, чтобы вам пришлось объяснять, откуда вы меня знаете.

– Я все понимаю. Но если у вас начнутся какие-то неприятности, пожалуйста, дайте мне знать. Не стану хвастаться, но должен сказать, что уши принца в моем распоряжении.

Первин подумала: интересно, а как принц Эдуард относится к тому факту, что его визит вызвал столько беспорядков?

– Вы сказали его высочеству про отсутствующие накладки?

– Нет. Мистер Мортимер распорядился, чтобы мы об этом молчали: лучше довольный улыбчивый принц, чем принц перепуганный. – Колин допил чай и немного неловко поднялся: ротанговый диванчик был низким, а сам он рослым. Из глубин дома доносилось звяканье кастрюль, пахло луком и имбирем, слышалось пение Джона.

– Вы завтракали, мистер Сандрингем? – отрывисто осведомился Джамшеджи.

Первин вгляделась в Колина, лицо его начало растягиваться в улыбке. Ей очень хотелось, чтобы он отказался. Совместная трапеза – это уж слишком. Она представила себе, какие вопросы могут прозвучать за семейным столом, какими бедами может для нее потом обернуться природная искренность Колина.

Он бросил на нее взгляд, глаза потухли. Он натянуто произнес:

– Мне вполне хватило банановых пончиков. Я должен идти, ведь предстоит визит в морской институт. Но я чрезвычайно признателен за приглашение.

Первин смотрела в окно Колину вслед. Он шел небыстро, тщательно огляделся по сторонам и только потом зашагал по дороге.

– С виду спортивный, а прихрамывает, – произнес у нее за спиной Джамшеджи. – Очень странно.

– У мистера Сандрингема нет одной ступни – несколько лет назад его укусила ядовитая змея. Он тогда спас девочку.

– Благородный поступок – а поесть в доме у индийцев отказался. Очень типично для этих из Гражданской службы, которые терпеть не могут специй и считают, что от всего, кроме голого риса, у них случится несварение.

Первин знала: Колин ушел, потому что прочитал опасение в ее взгляде. Не стоило, впрочем, напоминать Джамшеджи, что гость уписал все банановые пончики. Пусть лучше отец думает, что Колин – жертва предрассудков, главное – не раскрывать перед ним подлинную суть их отношений.

Сочла бы ее Френи нечестной? Наверное, да. Но Френи бы и вовсе не стала обсуждать свои взгляды с собственным отцом.

Как и почти любая другая дочь.

21

Неожиданный допрос

– Это бомбейский светский клуб или Вестминстерское аббатство? – прошептала Первин на ухо отцу.

Было начало второго, они сидели в клубе «Ориент» на плетеных стульях за круглым столом. Посередине зала был расстелен красный ковер, он вел к отдельному столу на возвышении, предназначавшемуся для принца и его свиты.

Джамшеджи ничего не ответил. Он пристально разглядывал поданную на стол еду: этикет пока не позволял ничего пробовать. Перед каждым гостем стоял хрустальный бокал с заливными томатами. Заливные томаты, по мнению Первин, вовсе не были типичной восточной едой, тем не менее их подали в качестве первого блюда.

В зале собралась избранная публика. Первин сразу же приметила самого знаменитого барристера в городе, Мохаммеда-Али Джинну, рядом с которым сидела его молодая жена – Первин с ней была немного знакома. Раттанбаи Петит, которую все знали как Ратти, родилась в семье парсов – отцом ее был влиятельный богач сэр Диншах Петит. Она приняла ислам и сменила имя на Марьям, чтобы соединиться со своим мужем, мистером Джинной, в запретном союзе, против которого выступила ее семья. Похоже, в этом межрелигиозном браке Ратти стала даже бесшабашнее прежнего: сделала модную стрижку-фокстрот, а темно-зеленое сари надела поверх европейского платья. В детстве Первин и Ратти вместе играли на днях рождения, а когда подросли, сплетничали на балах. Но сейчас Первин от волнения было не до светской болтовни, поэтому в ответ на приветственную улыбку Ратти она ограничилась встречной улыбкой.

Первин попала в этот клуб впервые. Она слышала, что он был основан индийцами в 1905 году с целью способствовать взаимопониманию между народами. Он стал альтернативой таким местам, как бомбейская гимхана[46] и королевский Бомбейский яхт-клуб, куда принимали только белых. Наряду с клубом «Уиллингдон», где тоже было смешанное членство, «Ориент» занимал в городе особое место. Первин теперь понимала, почему Растом в свое время лез вон из кожи, чтобы в него вступить.

Точно в десять минут второго забили военные барабаны, возвещая о появлении долгожданной знаменитости. Дробь смолкла, и в столовую вступили почетные гости. Первин, как и все остальные, встала и с удивлением заметила, что принц – он шагал по ковру – ростом куда ниже всех своих спутников. Вряд ли в нем было больше метра семидесяти, но он обладал ладной спортивной фигурой, которую подчеркивал безупречно сшитый бежевый костюм. Принц был без шляпы, светлые волосы напомажены.

Глаза – зеркало души, поэтому Первин попыталась вглядеться принцу в лицо, вот только на собравшихся гостей он не смотрел. Вместо этого неулыбающийся взгляд был устремлен вперед, на стол, за которым дожидались герцог Кромер и президент клуба лорд Джамсетжи Джиджибой II.

Принц Эдуард опустился в обитое бархатом кресло с высокой спинкой – Первин заподозрила, что на сиденье лежит высокая подушка, потому что принц вдруг перестал быть ниже всех окружающих. Колин – а она знала, что рост его метр восемьдесят, – сидел неподалеку. Ближе к принцу находились люди в военной и полицейской форме, в том числе какой-то рыжеволосый остроглазый человек, лицо которого показалось Первин знакомым. Она всмотрелась и подумала: похоже, это тот самый, которого она раньше видела в штатском и в шляпе-котелке.

– Гляди! Наваб[47] Паланпура! – пробормотал Джамшеджи, имея в виду единственного индийца за особым столом, помимо лорда Джиджибоя.

Тюрбан наваба был весь утыкан бриллиантами, которые Первин с удовольствием рассмотрела бы поближе, чтобы потом рассказать Гюльназ, вот только она пришла сюда поправить свою репутацию, а не подмочить.

Все разговоры смолкли, когда сэр Джамсетжи поднялся со своего места во главе стола, поприветствовал гостей и произнес первый тост. Все выпили за здоровье и благополучие отсутствующего короля-императора, сэр Джи-Джи предложил тост за принца.

Первин не стала повторять слова тоста, однако подняла бокал, чтобы не выделяться из толпы. Сказала себе, что выказывает уважение титулованному парсу, сыну первого сэра Джамсетжи, основателя первой в городе нормальной больницы и медицинского колледжа – учреждения, в котором она за последние дни провела очень много времени. Семья Джиджибоев внесла весомый вклад в развитие Бомбея, притом что изначальное состояние семьи ее патриарх составил на торговле опиумом, веществом, которое Первин считала опасным для всего человечества.

Речь сэра Джи-Джи, обращенная к принцу, звучала оптимистично. Первин надеялась, что он заговорит о предоставлении Индии больших свобод – ведь сэр Джи-Джи жертвовал деньги Партии конгресса, – но этого не случилось. Принц в ответ похвалил красоту Бомбея и гостеприимство его жителей. О беспорядках и разрушениях не было сказано ни слова.

Первин заметила, что полиции в зале немного: всего два человека у входа. Отсутствие военных она сочла добрым знаком. Это, видимо, говорило о том, что страшные опасности последних дней уже в прошлом.

Когда были сказаны все тосты, появилась возможность заняться едой. Первин решила начать с этого жуткого заливного.

– Вам не нравится угощение, мисс Мистри? – осведомился мистер Хамза Шахид, бизнесмен, а также основатель сиротского приюта. Он, видимо, считал, что еду нельзя выбрасывать.

– Уникальная вещь, – вывернулась Первин, поднося ко рту ложку со склизкой гадостью. Осмотрела, подумала, что у гадости цвет запекшейся крови.

– Понятное дело, она не голодна. Она занималась печальным делом – выступала от лица семьи юной девушки, которая погибла по ходу недавних беспорядков, – высказалась дама, сидевшая напротив. Ее уже представили Первин как миссис Наяти Басу, жену Арвинда Басу, владельца нескольких коммерческих зданий на Эльфинстон-роуд.

Первин поначалу думала, что за их столом окажется много знакомых Растома и Гюльназ. Но оказалось, что из их друзей здесь были только Басу. Мистер Шахид объяснил: столько гостей в последний момент отказались от участия в ленче, что руководству клуба пришлось сократить количество столов, дабы они не выглядели пустыми.

За их столом сидел только один англичанин: мистер Джозайя Готорн. Сидел по одной-единственной причине: Первин вовремя заметила на соседнем столе карточку с его именем и переложила ее. Сказать заранее, удастся ли у него что-то выяснить, она не могла, но и упускать такую возможность не собиралась. Отец разговаривал с кем-то еще, в это время она и совершила подмену. Позднее, когда сотрапезники начали знакомиться, Джамшеджи явно опешил, но тут же взял себя в руки и вежливо улыбнулся.

Поскольку Джамшеджи никогда не заказывал у Готорна ни рубашек, ни костюмов, знакомы они не были. Но Первин вспомнила слова отца о том, что Растом – клиент Готорна, поэтому представилась его сестрой.

Мистер Готорн, человек лет шестидесяти с бледным лицом и редкими седыми волосами, понимающе кивнул.

– Мало того что я знаю вашего брата, но мой старший портной еще и показывал мне вашу визитную карточку. Фирдош в прошлую пятницу пытался решить, потребуется ли ему помощь юриста, и я настоятельно посоветовал ему пойти к вам. Сказал, что работа подождет.

– Это было очень любезно с вашей стороны, – заметила Первин, вспомнив, как сильно Фирдош переживал из-за того, что не вышел на работу.

– И кто мог тронуть этого дивного ребенка! – Мистер Готорн вяло передвигал ломтики картофеля по тарелке. – Она иногда заходила к нам после занятий, все ее очень любили и очень обрадовались, когда она поступила в колледж.

– Я знала ее совсем недолго, но и на меня она произвела сильное впечатление. – Первин почувствовала, что собеседник открыт к разговору, и решила слегка нажать. – А Хушру Кападия, ее сосед и соученик, тоже у вас работает?

Мистер Готорн кивнул.

– У нас нет официального договора, но Хушру нам помогает. В тот день случилась неприятность – он не смог предотвратить грабеж в магазине.

– Столько повсюду неприятностей! – вставил Арвинд Басу. – У нас в некоторых помещениях тоже побили окна и вообще.

– Видимо, преступники приступили к погромам совсем рано – по словам Хушру, когда он добрался до магазина, они уже сделали свое черное дело. – Мистер Готорн печально посмотрел на Джамшеджи. – Арестовали бы этих негодяев, но я понятия не имею, кто они.

Первин внутренне поморщилась при воспоминании об этих грубиянах, вспомнила их дыхание на лице, руки на ее сари. Пытаясь говорить ровно, спросила:

– А велик ли ущерб?

– Во-первых, хулиганы перебили стекла и сломали замок на входной двери, – начал мистер Готорн. – Кроме того, украли несколько костюмов и раскидали отрезы ткани, которые не забрали с собой. Утащили ножницы – вроде бы мелочь, но у нас очень дорогие ножницы. Без инструментов нам не вернуться к работе. К нам пришел важный джентльмен, не местный, нужно было подогнать ему военную форму – и нам пришлось, прежде чем его обслужить, послать мальчика за ножницами. Вы представляете себе портновский магазин без ножниц?

– А как вам кажется, злодеи потом отнесли похищенные костюмы на костер? – поинтересовался мистер Басу.

– Если так, мне остается только зарыдать. Сколько труда вложили мои портные в эти костюмы! Даже за ткачей и то обидно. – Мистер Готорн угрюмо оглядел своих сотрапезников, которые дружно забормотали соболезнования и затрясли головами.

Первин подумала: интересно, костюмы унесли те самые негодяи, которые у нее на глазах разбили витрину в начале дня? Являться в полдень к костру поздновато. Беспорядки начались уже после того, как протестующие разошлись от костра и встретились с теми, кто возвращался с парада.

Сказать Готорну правду?

Покосившись на сидевшего рядом Джамшеджи, Первин решила, что не стоит – по той же причине, по какой она раньше не стала ничего рассказывать отцу. Вместо этого она обратилась к мистеру Готорну:

– Я вам очень сочувствую. Насколько я понимаю, они уничтожали ткани иностранного производства в знак протеста против того, какие налоги заставляют платить индийцев.

– Ну они совсем умалишенные! Я, как житель Бомбея, тоже плачу все государственные налоги. – Мистер Готорн воздел руки, изображая недоверие. – И одежда, которую мы шьем, никакая не греховная! Все джентльмены в этом зале, за вычетом нескольких навабов, одеты по-европейски. Ни одному индийцу не удастся продвинуться на деловом и государственном поприще, если не будет портных, способных пошить ему достойную одежду!

На это Первин ответить было нечего, а устраивать дискуссию за столом не хотелось. Так что она просто кивнула и очень обрадовалась тому, что отец ее снова вступил в разговор.

– Мистер Готорн, вы неотъемлемая часть города, вне зависимости от вашего происхождения. Бомбей – это все мы. – После этого заявления Джамшеджи все сидевшие за столом заулыбались. – И все мы должны радоваться тому, что существуют такие места, как это, где индийцы и европейцы сидят за одним столом. Между нами зарождается дружба, судьба которой не зависит от политических взглядов.

– Однако, говоря по совести, мистер Мистри, мы, представители разных рас и сословий, оказались здесь исключительно потому, что нам по карману оплатить членство в клубе и ежемесячные обеденные взносы, – рассудительно добавил мистер Шахид. – Так что у нас есть особые привилегии.

– Совершенно верно, – кивнул мистер Готорн. – И если в последние месяцы борьба за освобождение и носила ненасильственный характер, то лишь потому, что решения принимали такие люди, как мы: образованные, соблюдающие законность. Если вовлекать в движение малограмотных, они не станут бороться за перемены цивилизованными методами. Им нужно одно – устроить потасовку.

Мистер Готорн проигнорировал самокритическую нотку в словах мистера Шахида, в ответ филантроп покачал головой. Пытаясь снять неловкость, Джамшеджи предложил тост за сохранение мира.

Когда бокалы с шампанским и соком гуавы опустели, Джамшеджи сказал:

– Обстановка здесь очень душевная, но я вижу на другом конце зала своего бывшего клиента. Прошу прощения, но мы с Первин должны его поприветствовать.

– Удачи. Только обязательно возвращайтесь к десерту! – посоветовала миссис Басу. – Будет бланманже!

– В чем дело? – спросила Первин, когда они отошли от стола.

– Совершим небольшую светскую прогулку. Нужно обязательно попасться на глаза некоторым из гостей. – Джамшеджи кивком указал на сборище джентльменов, которые тоже встали из-за стола и курили в углу.

– Ведь высокий джентльмен с большими усами – комиссар бомбейской полиции? – припомнила Первин.

– Да, совершенно логично, что мистер Фишер сопровождает сегодня принца на ленч. Пойдем поздороваемся с ним. Я тебя представлю, а ты, прежде чем уйти, скажи ему несколько любезных фраз.

Лавируя между столами, улыбаясь и здороваясь со знакомыми, Первин с отцом начали пробираться вперед. Когда они подобрались к чиновникам, нервы у Первин уже были натянуты до предела. Ей не очень понравилось выражение лица мистера Фишера – натянутое, недружелюбное. А тут еще один из собеседников, до того стоявший к ним спиной, обернулся, и она тут же поняла, что именно его видела за главным столом и он же неучтиво выставил ее из Вудберна: мистер Мортимер, глава службы охраны принца.

Первин вежливо кивнула и вслед за отцом поздоровалась с мистером Фишером.

Колин успел ей сообщить, что мистер Мортимер сопровождал принца на скачках в Пуне, но заводить об этом речь она не собиралась. По скованной позе отца она поняла: тот тоже припомнил этот факт.

– Добрый день, мистер Фишер, – наконец произнес Джамшеджи. – Прекрасный ленч, не так ли?

– Вполне достойный. – Комиссар не потрудился отвести в сторону свою сигару, которая дымила им прямо в лицо. А потом обратился к своим спутникам: – Мистри – поверенный, у него собственная практика на Брюс-стрит.

– На самом деле я собираюсь изменить название нашей фирмы на «Мистри и Мистри». – Джамшеджи коротко улыбнулся Первин. – Моя дочь Первин тоже поверенный. Она работает у меня всего год, но уже провела около ста дел, и я подумываю о том, чтобы сделать ее своим партнером.

Первин впервые об этом слышала и очень бы обрадовалась, вот только мистер Мортимер не сводил с нее своего ледяного взгляда.

– Поздравляю вас, мисс Мистри, – проговорил комиссар. – Мои сотрудники донесли, что вы вчера выступали в суде коронера.

– Да, я представляю интересы семьи погибшей.

Брови мистера Фишера поползли вверх.

– А я и не знал, что женщинам-юристам позволено выступать в суде. Разве не существует официального запрета?

Сердце у Первин дрогнуло от возмущения.

– Единственный суд, в котором существует дискриминация в отношении женщин-юристов, – это Верховный суд Бомбея.

Вместо того чтобы ответить, комиссар Фишер испытующе посмотрел на ее отца:

– Мистер Мистри, вы продолжаете представлять интересы Каттингмастеров?

Джамшеджи пожал плечами:

– Пока не могу ответить. Родители удовлетворены вердиктом коронера. А мы очень признательны коронеру за то, что он провел дознание оперативно, после чего началась траурная церемония.

– Вы знаете, где ваша дочь находилась в пятницу? – спросил Мортимер у Джамшеджи.

Первин тут же ощетинилась – мог бы напрямую задать этот вопрос ей.

– В пятницу? – Джамшеджи поскреб подбородок. – Мы позавтракали в ресторане «Таджа», потом в десять тридцать вместе вернулись к себе в номер, около одиннадцати уехали в суд коронера. Потом у нас были раздельные встречи. А почему вы спрашиваете?

– В суде вы были в субботу, не в пятницу, сэр, – отрывисто произнес Мортимер. – Я вас там видел.

– В пятницу мы тоже туда ездили, выяснять, на какое время назначено дознание. – Голос Джамшеджи звучал сухо.

– Полагаю, там не осталось официальных записей о вашем визите? – Мортимер посмотрел на Фишера. – Как работает этот суд? Там ведут учет посетителей?

– Нет. Тех, кто приезжает не по конкретному делу, никак не учитывают. – Комиссар, прищурившись, разглядывал Первин и ее отца.

Первин бросила взгляд на Джамшеджи – вид у того был встревоженный, – а потом поняла, что ей есть что сказать.

– Когда мы были в суде в пятницу, я говорила с одним из клерков, а потом со студенткой по имени мисс Лалита Ачария, сразу после того, как вы с ней виделись, мистер Мортимер.

Мортимер поморщился, а комиссар глянул на него в упор:

– Какое вы к этому имеете отношение?

– Никакого, – буркнул Мортимер. – Я постоянно рядом с принцем. Эта женщина ошибается.

Сердце Первин, и так бившееся быстрее обычного, понеслось вскачь. Она могла ошибиться, ведь к выводу, что это Мортимер, пришла только на основании слов Лалиты. Но может, мистер Мортимер врет – а значит, подумала Первин, он не должен был находиться в суде.

– Вернемся к вашим перемещениям в пятницу, – обратился Мортимер к Первин.

– А на каком основании вы этим интересуетесь? – осведомился Джамшеджи.

– Никто не сомневается в вашей законопослушности, – вставил комиссар Фишер. – Но задача мистера Мортимера – охранять принца, и ваша дочь должна ему ответить в интересах безопасности нашего будущего монарха.

Итак, это Первин у них под подозрением, а не ее отец. Может, потому что ее видели на собраниях сторонников независимости – никогда не скажешь заранее, что туда не затесался полицейский агент.

Или, как сказал Колин, дело в том, что ее имя прочитали на визитной карточке, лежавшей в сумке студентки, которую считают террористкой.

Первин посмотрела на отца – лицо его стало суровым. Он кивнул:

– Тебе нечего скрывать.

– Прямо из суда я поехала на нашей машине к клиентке. Митан Каттингмастер – она живет в колонии Вакил.

– Вы были с ней? – Мистер Мортимер посмотрел на Джамшеджи.

– Нет. У меня были дела с другим клиентом, неподалеку от клиники.

– И сколько часов вы провели врозь? – поинтересовался Мортимер.

Может, он пытается выяснить, было ли у нее время съездить в Кирки и обратно?

– Два, – ответил Джамшеджи. – Потом мы встретились в конторе и вернулись в отель «Тадж».

– Почему вы живете в отеле?

Прежде чем Джамшеджи успел ответить, Первин перехватила инициативу:

– Мистер Мортимер, наш дом довольно далеко от конторы, в парсийской колонии Дадар. Поскольку колония расположена в получасе езды к северу от центра Бомбея, мы решили остаться в отеле из соображений безопасности. Домой вернулись только вчера вечером.

Вид у комиссара был смущенный, а Первин буквально обливалась потом. Не оставалось никаких сомнений в том, что мистер Мортимер заинтересовался ею и ее отцом, хотя у него и не было ни малейших оснований подозревать, что они представляют какую-то опасность для принца. Они с отцом нуждались в защите. Не следует продолжать этот разговор без адвоката, подумала Первин. Но вслух этого решила не говорить.

– Подают десерт. Будет обидно, если мы не попробуем знаменитое бланманже клуба «Ориент».

– Всего доброго, джентльмены. – Джамшеджи взял дочь за локоть и повел вокруг столов. Произнес вполголоса: – Поверить не могу. Ты должна была заранее меня предупредить, что это за человек. Он очень враждебно к тебе настроен.

Первин от досады чувствовала себя совершенно беспомощной:

– Как я могла его опознать, если он стоял к нам спиной? Он был на месте убийства Френи и выгнал меня с территории колледжа. И еще он присутствовал в Кирки, когда обнаружили сумку Френи.

Они оказались неподалеку от главного стола, и Первин, не удержавшись, бросила взгляд на дальний конец, где сидели люди в форме. К своему изумлению, обнаружила, что стул Колина пустует. Пробежалась взглядом по всему ряду, обнаружила, что он сидит рядом с принцем Уэльским.

Видимо, Колин пересел, потому что мистер Мортимер временно встал из-за стола, чтобы поговорить с комиссаром. Первин вгляделась в Колина и принца – они склонили друг к другу головы и явно беседовали о чем-то конфиденциальном. Она вспомнила, как Колин назвал принца Эдди, и поняла: между ними все-таки возникла настоящая дружба.

Только когда отец коснулся ее руки, она поняла, что стоит на месте.

– Идем. Это тебе не ложа в театре.

Колин, однако, заметил ее. Посмотрел в ее сторону, и, будто бы поняв, что его что-то отвлекло, принц Уэльский тоже всмотрелся в толпу, пытаясь выяснить, на кого именно смотрит Колин.

Первин была не единственной индианкой в зале – процентов двадцать мест за столами занимали дамы, – но она единственная стояла. Она поймала на себе взгляд принца, поняла, что он в нее вглядывается.

Вряд ли Колин сказал принцу, что они друзья. Или, может, Мортимер успел ему сообщить, что она под подозрением? Принц глядел на нее оценивающе – в другое время она сочла бы это невоспитанностью, но в нынешних обстоятельствах он, видимо, просто счел, что она достойна особого внимания.

Когда они вернулись к столу, Джамшеджи галантно пододвинул Первин стул.

– Минуточку, мадам.

Рядом, вытянувшись в струнку, стоял метрдотель клуба, а за спиной у него два официанта.

– Да, я буду десерт, спасибо, – сказала Первин, заметив, что приборы на столе успели поменять.

– Я не могу принести вам сладкое, мадам. Выяснилось, что ваши места зарезервированы для других гостей: мистера и миссис Растом Мистри.

Первин вздрогнула. Очень неприятно выслушивать такое на глазах у всего стола. Впрочем, на карточках действительно были имена Растома и Гюльназ.

Джамшеджи открыл было рот и, судя по тому, как сверкнули его глаза, намеревался отчитать метрдотеля.

Однако ее отца прервал мистер Басу, заговорив властным тоном:

– Позвольте я вам все объясню. Эти господа – отец и сестра мистера Растома Мистри. Я могу за них поручиться.

– Мистер Басу, на этот прием допускаются только заранее оговоренные гости, купившие билеты. Для желающих посмотреть на принца было выделено всего сто пятьдесят мест. – Заносчивый метрдотель повернулся к Джамшеджи. – Во время пребывания принца в клуб допускаются только члены.

– Мой сын отдал нам билеты, потому что они с женой не смогли прийти, – с улыбкой разъяснил Джамшеджи. – Видите ли, у его жены грядет чрезвычайно приятное событие, и она сегодня не очень хорошо себя чувствует.

Это было полуправдой. Первин заметила улыбки на лицах некоторых сотрапезников, а вот миссис Басу явно занервничала. Многие считали рискованным делиться новостью о грядущем прибавлении.

– Сэр, вы не являетесь членом клуба, – строго повторил метрдотель.

– Я отец члена клуба и его гость! – Глаза Джамшеджи сузились, он явно приготовился к ожесточенному спору.

Метрдотель покачал головой:

– Никого не хочу оскорблять, но в интересах безопасности принца мы жестко придерживаемся правила: на этом ленче могут присутствовать только члены клуба, купившие на него билеты.

– При входе у нас билет не спросили, – заметил Джамшеджи.

Первин повернулась туда, где раньше стояли мистер Фишер и мистер Мортимер. Теперь оба сидели за главным столом, совсем близко к принцу. Полицейский начальник болтал со своим соседом слева, а мистер Мортимер просто смотрел перед собой.

– Папа, не будем устраивать сцену. Поедем домой. Гюльназ и правда нуждается в особой заботе. Важнее проверить, как она там, чем вступать здесь в препирательства.

С того самого момента, как метрдотель начал свою речь, за столом повисло молчание. Первин повернулась к выходу, и ей показалось, что мистер Готорн произнес:

– Простите, старина.

– Какое унижение! – прошипел Джамшеджи, когда они шагали через зал.

О том, что их изгоняют, знали только соседи по столу, но Первин понимала, что по городу поползут сплетни. А если Колин заметит, что ее выгнали за дверь, он явно встревожится. Она молилась об одном: что ему хватит здравомыслия не последовать за ними.

22

Воскресная прогулка

– Действия клуба «Ориент» по отношению к нам совершенно возмутительны и недопустимы! Я вижу здесь основания для гражданского иска, – возмущался Джамшеджи по дороге к выходу.

Первин высказала вслух то, о чем думала последние несколько минут:

– Я уверена, что это мистер Мортимер добился нашего изгнания. Он обладает почти безграничной властью, поскольку отвечает за безопасность принца.

– Но, узнав, что ты единственная женщина-поверенный в городе, он мог бы проявить уважение! И ко мне заодно тоже.

– Давайте перебьем всех законников, как говорил Шекспир. – Насмешливый голос, прозвучавший у Первин за спиной, показался ей знакомым.

Она обернулась и увидела Джея-Пи Зингера.

– Не знала, что вы подслушиваете. Никаких комментариев не будет.

Он рассмеялся, белая полоска зубов сверкнула на фоне загорелой кожи.

– Присоединился я к вам по единственной причине: меня тоже выгнали. А где, скажите, ваш брат? Мне очень хотелось с ним здесь сегодня повидаться.

– Он дома. – Джамшеджи слегка задрал голову, смерил взглядом рослого американца. – Лицо ваше мне знакомо, однако не припоминаю…

– Джей-Пи Зингер, иностранный корреспондент «Сан-Франциско кроникл», – представился репортер, протягивая руку.

Джамшеджи руки не принял, а вместо этого ткнул в Зингера пальцем:

– Вы тот ненормальный, что подрался с англичанином в отеле «Тадж». Полагаю, вы и здесь учинили что-то подобное?

Первин удивилась агрессивности отцовского тона. Видимо, он таким образом давал волю гневу, вызванному собственным унижением.

– Вынужден вас разочаровать. – Зингер беспечно улыбнулся. – Меня просто выставили за дверь! Метрдотель обвинил меня в нарушении правил, когда я подошел к главному столу. По их понятиям, репортерам положено сидеть у дальней стены и записывать все эти звонкие речи. А мне нужен совсем другой материал, и я понадеялся процитировать самого принца.

Джамшеджи сделал почти незаметное движение ближе к Зингеру:

– Хотелось бы узнать, в чем суть вашего материала.

Мистер Зингер откинул с лица волнистую прядь – лоб у него оказался красивый, скругленный.

– Я описываю путешествие принца по Индии, сосредоточившись на реакции индийцев. Мне хотелось узнать, удалось ли ему поговорить хоть с одним местным жителем, который не был бы представителем знати или вором в законе.

– Это… изумительно, – произнес, помолчав, Джамшеджи. – Я с удовольствием почитал бы ваши заметки, но американские газеты у нас в киосках не продают.

– Верно. Британская империя предпочитает продавать британские газеты, напечатанные в Индии под британским редакционным контролем. Но я захватил с собой несколько номеров. И при следующей встрече обязательно всучу вам один из них.

Утверждение прозвучало довольно самонадеянно, тем не менее Джамшеджи улыбался и кивал. Первин даже встревожилась, видя, как легко отец поддался обаянию Зингера. И решила задать вопрос:

– Мистер Зингер, мне любопытно узнать, о какой драке упомянул мой отец. Как это случилось?

Беззаботная улыбка тут же сменилась на лице Зингера суровостью.

– Пресс-атташе мне заявил, что я не могу вместе с другими репортерами следовать за принцем на разные мероприятия, потому что не был аккредитован заранее, – в общем, какая-то чушь. Это чистой воды дискриминация! Английским, австралийским и канадским репортерам никто не отказывал. Вот я и высказал ему, что про это думаю.

– А вы боевитый человек. – Первин вспомнила ту смесь восхищения и ужаса, которую испытала, наблюдая за конфронтацией в «Тадже».

Зингер пожал плечами:

– У меня это, видимо, в крови.

Первин подумала про таинственное происхождение Джея-Пи Зингера: смуглая кожа, из-за которой Давентри назвал его «черномазым», фамилия, услышав которую, отец ее предположил, что он еврей. Первин решила не расспрашивать его про расу и вероисповедание: это его личные дела и никак не повлияет на ее к нему отношение.

– Расскажите, пожалуйста, подробнее про эту дискриминацию. – Голос Джамшеджи звучал беззаботно, открыто, будто он беседовал с потенциальным клиентом.

– Среди журналистов существует своя иерархия – можно, наверное, назвать ее кастовой системой, – удрученно пояснил Зингер. – У тех, кто из колоний и доминионов Империи, есть всевозможные преимущества. Мы, все остальные, относимся ко второму сорту. Например, я не смог попасть на вечерние приемы в Доме правительства, а вот на это мероприятие меня пустили – полагаю, потому, что желающих было меньше. Единственный прибыток из этого в том, что во время беспорядков я в буквальном смысле находился на улицах. Мне есть что рассказать, хотя опасностей я перевидал немало. Ваш сын очень любезно предложил довезти меня до полицейского участка в четверг вечером – такси тогда было не достать.

– А, вот правда и выплыла. Из-за вас он оказался там, где оказываться ему совершенно не следовало! – Джамшеджи покачал головой.

Первин удивилась, насколько добродушно ее отец воспринял эту новость, а также насколько беспечно Зингер делится сведениями о самом себе, какими большинство молодых индийцев никогда не стали бы делиться со старшими.

– Должен вам сказать, мистер Мистри, что я предложил заплатить за ветровое стекло и за любой другой урон, нанесенный той ночью, однако Растом отказался. Надеюсь, что вы – в духе международной дружбы – согласитесь принять вот это в возмещение ущерба. – Джей-Пи Зингер полез во внутренний карман пиджака, вытащил бумажник, достал из него хрустящую зеленую банкноту. – Десять долларов. Надеюсь, это покрывает убытки.

Джамшеджи остановил его взмахом руки:

– Нет никакой нужды. Наш водитель Арман уже произвел весь необходимый ремонт за куда меньшую сумму. Да, повреждения оказались некстати, но ветровое стекло чинится гораздо проще, чем изувеченное человеческое тело. По ходу беспорядков погибло пятьдесят с лишним граждан, тысячи попали в тюрьму и ждут судов, которые правительство будет преднамеренно откладывать месяц за месяцем.

Зингер достал блокнот и стремительно стенографировал.

– Более пятидесяти погибших… откуда вам это известно? Это больше, чем по данным полицейского управления.

Джамшеджи бросил на него умудренный взгляд:

– С данными журнала в морге не поспоришь.

– Ага! А где находятся эти морги?

– Самый вместительный – в больнице сэра Джи-Джи.

Внимание Зингера вновь переметнулось на Первин:

– Там, куда мы все ездили вчера. Ну вот мы с вашим отцом и познакомились. Почему он по-прежнему отказывается давать мне комментарии?

– Просто ему больше нечего сказать. – Первин, не удержавшись, улыбнулась мистеру Зингеру. Он был хорош собой и необуздан – сочетание, которое всегда казалось ей неотразимым.

Глаза Зингера так и пылали.

– Мистер Мистри, вы помогаете мне сделать лимонад из лимонов.

– Каким образом? – не понял Джамшеджи.

– Всего несколько минут назад я страшно злился на то, что меня вышвырнули из клуба. Мол, весь день насмарку. Но тут встретил вас и получил наводку, где можно раздобыть самые точные цифры. Сегодня воскресенье. Значит, морги закрыты?

– Нет, они работают без выходных, а еще я заметила, что свободных такси сегодня много. Вам нетрудно будет туда добраться. – Первин очень не хотела, чтобы Зингер снова просил Армана его подвезти, тем более что по ходу всего разговора водитель опасливо косился на журналиста из машины.

Зингер засунул блокнот во внутренний карман пиджака, осклабился:

– Я поехал. Обязательно раздобуду эти сведения первым!

Джамшеджи протянул ему свою карточку:

– Пожалуйста, навестите нас дома перед отъездом из Бомбея. Мы рады видеть у себя за столом всех друзей сына. Ужинаем мы обычно в девять.

– Премного благодарен, сэр. Готов обменять американскую газету на домашнюю индийскую еду. – Зингер сердечно улыбнулся Первин. Она уловила смысл этой улыбки. Он рад будет видеть снова не одного только Растома.

Репортер зашагал к такси, поджидавшему со стороны пляжа, Первин же заметила:

– Как он дьявольски ловко очаровывает людей. Сперва Растома, а теперь и тебя!

– Пресса – могучее оружие в арсенале юриста. Вот увидишь, как я с ним заговорю, когда он придет к нам в гости. «Никаких комментариев» не значит, что их не будет вообще, – назидательно произнес Джамшеджи. – Кстати, он явственно тобой восхищается. Если Зингер упомянет в своем материале наши имена, мы попадем в число юристов, пользующихся международным уважением.

– Но в Бомбее никто не читает «Сан-Франциско кроникл», – заметила Первин.

Джамшеджи усмехнулся:

– В политическом плане он на твоей стороне. Меня удивляет твое к нему отношение.

Первин затруднилась бы выразить в словах, почему ей неловко в обществе мистера Зингера. Он постоянно сыпал вопросами и явно стремился освещать борьбу индийцев за независимость. Может, проблема заключалась в том, как изворотливо он затесался в их семейный круг. А еще в том, насколько раскованно он себя вел с ней.

Тут подкатил знакомый темно-синий автомобиль.

– Элис! – удивилась Первин. Подруга ее сидела на переднем сиденье рядом с шофером Сирджитом – дело необычное. На заднем сиденье расположились два молодых парса в парадных белых костюмах.

– Мой отец получил телеграмму. Мы решили ее ему завезти, а дальше поедем в колледж. – Пока Элис описывала сложные перемещения членов ее семьи, Сирджит вылез из машины с телеграммой в руке.

– Надеюсь, его пустят внутрь, – заметила Первин, глядя, как Сирджит шагает ко входу для слуг.

– Разумеется пустят. Надеюсь, прием еще не окончен – но почему вы стоите снаружи?

– Не окончен, – подтвердил Джамшеджи. – Мы просто ушли пораньше. И кстати, я видел вашего отца за главным столом.

– Если вы закончили, можно Первин поедет со мной ненадолго? – попросила Элис.

– Я не возражаю, вот только мест в машине нет. – Джамшеджи выразительно взглянул на двух молодых людей, давая понять, что не одобрит, если Первин втиснется между ними.

– Эти молодые люди – мои студенты, мистер Мистри. Мы их нагнали, когда они шли по Ридж-роуд после поминальной службы в Дунгервади. Я решила подвезти их в колледж.

Первин вгляделась в юношей и узнала мягкие черты лица Хушру Кападии, соседа Френи. Его сосед, ростом повыше, навел объектив своего фотоаппарата на клуб «Ориент». Тут Первин вспомнила, кто это такой: Навал Хотелвала, студент-фотограф.

– Добрый день, – поздоровалась Первин, тут же позабыв про мистера Зингера. – Очень благородно с вашей стороны пойти помолиться за Френи. Я не знала, что вы с ней дружили.

– С первого дня учебы! – бодро доложил Навал. – Хушру сказал, что пойдет в Дунгервади на церемонию, а я пошел с ним. Я за него очень переживаю. Не надо оставлять его одного.

Первин еще раз посмотрела на Хушру. Да, в пятницу он выглядел жизнерадостней – видимо, еще не успел осознать, что Френи погибла. Сейчас лицо его обмякло, и он, похоже, не сознавал ее присутствия.

– Я очень рада, что их заметила, – продолжала Элис. – Сегодня воскресенье, но они шли на занятие кружка по математике. Им полезно отвлечься хотя бы на пару часов.

– Да. Логическое мышление помогает превозмочь горе, – заметил Джамшеджи.

Первин кивнула. После краха своего брака она с головой ушла в юридическую деятельность. В результате она получила профессию и способность мыслить логично и трезво. Может, она даже сумеет утешить Хушру. Посмотрев на отца, Первин сказала:

– Я хотела бы поехать с ними.

– Отпустите ее, пожалуйста! – взмолилась Элис. – Я обязательно привезу Первин домой до темноты.

– Здесь тесновато. – Джамшеджи, нахмурившись, заглянул на заднее сиденье. Выхода нет – Первин придется сидеть, прижавшись хотя бы одним боком к молодому человеку, что совершенно недопустимо.

– Сэр, вы за нас не беспокойтесь! – Навал открыл дверцу и выскочил наружу, одновременно слегка поклонившись. – Мы совсем рядом с колледжем, дальше и пешком дойдем. Погулять в воскресенье – отличное дело.

Первин оценила то, что Навал буквально на лету ухватил, что именно беспокоит Джамшеджи. Она кивнула молодому человеку и произнесла:

– Если Элис и мой отец не против, мы можем вместе прогуляться до колледжа – это приятнее, чем сидеть в машине.

– Да, полагаю, ты уже по уши насиделась и наскучалась в этом клубе, – сочувственно заметила Элис. – Прогуляться будет просто замечательно.

– Ну, не стану никого отговаривать от воскресной прогулки. Счастливо! – Джамшеджи помахал им и направился к «Даймлеру».

Первин и Элис обменялись победоносными улыбками, и тут из клуба вышел Сирджит с докладом, что доставил телеграмму ее отцу. Элис объяснила ему, что в колледж они пойдут пешком.

Сирджит кивнул:

– Ни о чем не беспокойтесь, мадам. Я встану на обычном месте. Увидимся, как освободитесь.

– Могу я помочь вам донести ваши папки, мадам? – предложил Навал.

– Да, только внутрь заглядывать не смейте. Там проверочная на следующую неделю! – сообщила Элис, передавая ему коричневые папки.

Навал в ответ рассмеялся, Хушру слегка улыбнулся.

Элис зашагала вперед, беззаботно размахивая руками.

– Какой ты трудолюбивый преподаватель – даже в воскресенье на работе, – заметила Первин.

– Дома все равно не поработаешь, Диана постоянно лезет мне на колени. – Заметив недоумение на лицах молодых людей, Элис пояснила: – Диана – моя собачка, она у нас недавно. Я ее очень люблю, но возни с ней больше, чем с вами со всеми, вместе взятыми.

– Вы так ко всем нам добры, мадам. Вас надлежало бы взять в штат. – Хушру наконец-то заговорил, хотя и хриплым голосом.

– Да! – поддержал его Навал. – Мисс Хобсон-Джонс, вы гораздо умнее мистера Гупты. А он один из лучших бомбейских выпускников.

Элис многозначительно взглянула на Первин.

– Вы о чем подумали, мадам? – осведомился Навал.

– О том, что ум и способности определяются вовсе не тем, какой именно колледж человек закончил. Мисс Мистри может вам подтвердить, что среди выпускников Оксфорда есть отъявленные лентяи. – Элис лукаво улыбнулась и добавила: – И один из таких сейчас находится в клубе «Ориент».

Навал присвистнул:

– А вы никого не боитесь, мисс Хобсон-Джонс.

– Она у нас вообще шутница, – пояснила Первин. А когда они перешли улицу, поинтересовалась: – А что вы изучаете, Навал?

– Коммерцию, – ответил студент. – Летом получу диплом и пойду работать к отцу в его гостиничный бизнес. А Хушру будет четвертый год учиться в другом месте, потому что он математик.

Привычка Навала говорить за друга немного раздражала. Первин посмотрела на низкорослого Хушру – он шагал даже медленнее, чем она, и слегка приотстал.

– Хушру, а вы как будете использовать полученные знания?

– Я раньше собирался учиться дальше в Бомбейском университете. – Хушру слегка задыхался, как будто прогулка давалась ему с трудом. – Но теперь у меня появились сомнения.

Навал всплеснул руками:

– Дружище, тебе не о чем волноваться. Хотя на самом деле тебе стоит изучать бухгалтерское дело или коммерцию, как и мне. Тогда у тебя больше не будет проблем с деньгами.

– Все правда так просто? – поддразнила его Первин.

– Мои бабка с дедом приехали сюда и привезли только немного золота, зашитого в одежду. А теперь им принадлежит отель «Виктория» в Пуне. И они же управляют первой нашей гостиницей, «Спентой», она за городом. Очень милое местечко. Если соберетесь туда, скажите, что это я вас послал. И обязательно попробуйте дар-ни-пори[48] на завтрак. Ужасно вкусно.

– А что такое дар-ни-пори? – Элис интересовало все, связанное с едой.

Навал с улыбкой посмотрел на Первин:

– Вы парсийка, можете ей объяснить.

– Не все женщины одинаково сильны в рецептах, – отговорилась Первин, которая никогда не слышала про такое блюдо.

– Дар-ни-пори – это пшеничный хлеб с далом, орехами и изюмом. – У Навала заблестели глаза. – Бабушка до сих пор сама печет его для гостей. И для меня, стоит только попросить.

– Наверное, очень вкусно! И рекламируете вы прекрасно, – с любезной улыбкой заметила Элис. – А фамилия у вас такая потому, что вы занимаетесь гостиничным бизнесом?

– Разумеется. – Тут к ним подошел торговец шариками, Навал жестом отослал его прочь. – Но когда у меня родится сын, он выберет собственный путь. Может, станет фотографом или игроком в крикет.

– Вы напомнили мне, что мы обсуждали чуть раньше, – заговорила Элис, вновь переводя взгляд на студента-тихоню. – Хушру, мне кажется, вы выбрали себе прекрасное поприще. И не забывайте, что математика – путь к общественному прогрессу. Строить дома, прокладывать улицы, возводить дамбы – для всего для этого требуется математика.

Навал рассмеялся, потом зажал рот ладонью:

– Вот уж воистину! Я не имел в виду ничего дурного, мадам.

– Разумеется, у бухгалтера надежный заработок, и он может открыть собственное дело, – продолжала Элис. – Но, работая с цифрами и мысля абстрактно, мы приносим обществу колоссальную пользу.

Они дошли до ограды колледжа. Первин хотела бы еще поговорить, чтобы лучше понять этих молодых людей, так мало похожих друг на друга.

– А как вы думаете, движение за независимость приносит обществу пользу?

Навал явно опешил, и Первин поняла, что слишком резко поменяла тему.

– В прошлом году мы несколько месяцев ходили на заседания Союза студентов. Там просто ужасно!

Первин старалась говорить беззаботно:

– Что там не то?

Навал сморщил красивой формы нос:

– Да эти чуку[49] вообще ничего не делали! Вечно строили планы и разводили гуп-шупы[50]. Я сказал Хушру, что нам там делать нечего.

– А что вы думаете? – Первин обратилась к Хушру напрямую.

– Раньше я мечтал о независимости. Но теперь с этим покончено. – Хушру и в машине выглядел угнетенным, теперь же лицо его стало просто несчастным.

– Почему? – В голосе Элис звучало сострадание.

Навал опустил ладонь другу на плечо:

– Он сейчас слишком расстроен, ему трудно говорить. В пятницу он дежурил в одежном магазине, а туда явились погромщики. Он их прогнал, но было очень страшно…

– Не надо об этом. Тебя там не было! – взмолился Хушру.

Навал продолжил, будто не услышав:

– Хушру проявил такую смелость! Ему впору стать полицейским или вообще сыщиком. Но ведь для этого не нужно платить за обучение в колледже!

Первин обратилась к Хушру:

– А вы рассказали мистеру Готорну о той стычке?

Он потряс головой и пробормотал:

– Нет. Не люблю оправдываться.

Они дошли почти до ворот колледжа, и тут Первин заметила впереди какого-то мужчину. Европейца с золотистыми волосами, блестевшими на полуденном солнце. Он остановился у будки охранника, склонился к окну и беседовал с чаукидаром. Потом вытащил что-то из кармана, подал чаукидару и вошел внутрь, помахивая саквояжем, который держал в правой руке.

Первин, не на шутку встревожившись, пихнула Элис локтем:

– Этот джентльмен дал бакшиш[51], чтобы попасть внутрь?

– Что? – Элис проследила направление ее взгляда. – Нет, это же Теренс Грейди с исторического факультета.

Грейди, преподаватель-ирландец, куратор Союза студентов, тот самый, который отказался идти в часовню со всеми остальными, а потом покинул кампус, причем в руке у него был тот же саквояж, что и сейчас. Первин его сразу не признала, потому что не видела лица.

– Преподавателю незачем давать охраннику бакшиш. Он и так имеет право заходить на территорию колледжа.

Голос Навала прозвучал довольно громко, мистер Грейди, шагавший впереди, оглянулся и увидел их всех четверых. Он небрежно махнул Элис, потом пошел дальше.

– Ах ты ж господи, надеюсь, он не подумает, что мы его обсуждаем, – взволновалась Элис.

– А мы его и правда обсуждаем, – заметила Первин. – Но, может, тому, что он дал охраннику денег, есть какое-то простое объяснение. Например, у того финансовые трудности.

Навал уже подскочил к будке охранника и теперь махал им рукой:

– Мисс Мистри, подойдите, пожалуйста. Просмотрите список пришедших.

Первин так и сделала. В книге записи преподавателей увидела имя мистера Атертона, а больше никого.

Навал поднял брови:

– Может, вы и правы!

Элис вписала свое имя, перевела глаза со страницы на Первин, покачала головой. Потом обратилась к охраннику:

– Только что вошел Грейди-сагиб. А где его имя?

Охранник быстро заморгал:

– Чье, мемсагиб?

– Мистера Грейди, – пояснил Хушру. – Он ведь дал вам бакшиш, да?

– Ничего он мне не давал, – с каменным лицом ответил охранник.

23

Сюрприз на лестнице

Элис и так и сяк пыталась разговорить охранника, но ничего не добилась. Первин сказала ей:

– Хватит. Наверняка это не имеет никакого значения.

Элис поставила в книге свою подпись, записала туда же Первин в качестве своей гостьи, молодые люди добавили свои имена к списку студентов.

– Может, ты и права, он просто дал охраннику денег по доброте душевной, – заметила Элис, когда они вошли. – У охранника наверняка вычли деньги за тот день, когда колледж был закрыт; у преподавателей точно вычли.

– А мне начинает казаться, что мистер Грейди не достоин доверия, – произнес Навал, когда они все вошли в сад.

Первин вгляделась в Навала – чутье ей подсказывало, что он недоговаривает.

– Я, например, часто гадаю, почему он постоянно носит с собой такой тяжелый саквояж.

Навал пожал плечами, зато Хушру ответил:

– Я думаю, у него там газеты. Он считает, что учиться по газетам ничем не хуже, чем по учебникам.

– Уж лучше читать чужие опусы, чем писать собственные, – буркнул Навал, когда они зашагали по галерее первого этажа. – А он дает такие сложные задания, поди выполни. Велел побеседовать с человеком в возрасте от пятидесяти до ста лет. А потом описать его жизненный опыт и соотнести с исторической ситуацией.

– Очень оригинальное задание, – заметила Первин, которую заинтересовала творческая составляющая. – И вы пошли к главам города, чтобы обсудить основные вехи развития Бомбея?

– Нет. Мистер Грейди сказал, чтобы мы выбрали самого обычного человека из своей общины или из колледжа, – пояснил Хушру.

– Я так ничего и не придумал, решил поговорить с бабушкой – той самой, которая приехала из Персии и помогла дедушке открыть гостиницу. А с кем ты говорил, Хушру? Я забыл.

– С одним из портных из магазина Готорна. Он родом из Калькутты и помнит, как в 1905 году англичане провели раздел Бенгалии. Это была фатальная ошибка. – Хушру выглядел так угрюмо, что Навал даже закатил глаза.

– Мистер Грейди просил выделить денег на ежедневную студенческую газету, но администрация этого не одобрила. У нас уже есть журнал «Вудбернианец», он выходит раз в полгода, – добавил Навал, когда они подошли к лестнице. – Мистер Грейди раньше писал для «Бомбей кроникл», но сказал, что ушел оттуда, когда главного редактора выдворили из Индии. Я лично считаю, что новый редактор его просто уволил, а он в этом не признаётся.

Первин догадалась, что Навал говорит про Бенджамина Хорнимана, англичанина и политического активиста, который симпатизировал Ганди и движению за освобождение. Хорниман раз за разом писал редакционные статьи в поддержку независимости Индии, и его в конце концов выслали обратно в Англию. Газета уцелела, но сделалась куда скучнее. В голове у Первин начал складываться образ мистера Грейди: человек, которому запретили публично выражать свои протестные настроения, но который продолжает учить критическому мышлению студентов, – и все это в шотландском миссионерском колледже.

Навал протянул Элис ее папки:

– Мы пойдем в общежитие. Встреча математического кружка назначена там.

– Странно, что не в библиотеке, – заметила Элис, глядя, как молодые люди шагают по коридору, выходят в сад за зданием. – Как ты думаешь, Первин, они нам врут?

– Трудно сказать. Навал очень обаятельный и властный. Но может, именно такой человек и нужен Хушру – чтобы поддержать его в минуту горя.

Аудитория, в которой работала Элис, оказалась довольно просторной, в ней в симметричном порядке стояли трехметровой длины столы, под каждый была аккуратно подсунута скамья. Первин вспомнила про годы учебы в школе Петит, где парта Гюльназ стояла прямо у нее за спиной и Гюльназ постоянно хихикала.

– Сколько человек садится за каждый стол? – спросила Первин.

Элис что-то искала у себя в столе, но тут подняла глаза:

– Обычно четыре человека. Но у девушек свой отдельный стол; если их приходит больше, приходится тесниться.

– Окна с двух сторон. Наверное, здесь хорошая вентиляция, когда ветер дует с моря. – Первин посмотрела в окно на восточной стороне, увидела внутренний двор, а прямо за ним здание общежития. Задумалась, можно ли проникнуть в здание незаметно, например через открытые окна с этой стороны.

Элис выдвинула преподавательский стул, села. Скорчила жалобную рожицу:

– Первин, мне, как я сказала, нужно быстренько проверить работы. Как закончу, Сирджит нас куда-нибудь отвезет.

Первин решила не мешать подруге, а заодно удовлетворить собственное любопытство.

– Как ты думаешь, я кому-то помешаю, если пройдусь по коридору?

– Вряд ли. Атертон этажом ниже, мистер Грейди – выше. Если что случится, просто зови меня.

Было непохоже, что что-то случится, ведь из библиотеки неподалеку долетал приглушенный гул студенческих голосов, а по галерее время от времени проходили слуги или учащиеся. Первин двигалась медленно, думая о том, что из коридора прекрасно видно сад перед зданием, набережную Кеннеди и пляж Чаупатти.

Сбросить труп прямо вдоль стены здания – затея дерзкая, зато охранник точно ничего не увидит, потому что его будка обращена к воротам колледжа, не к самому колледжу.

Первин осмотрела невысокую каменную балюстраду галереи. Балюстрада была ей чуть выше пояса – достаточно высока, через такую человеку невозможно упасть случайно. Золотисто-серый камень из Курлы, из которого была сложена стена, был измазан черным порошком, с помощью которого снимают отпечатки пальцев. Больше всего его оказалось в центральной части галереи, прямо над тем участком дорожки, на который упало тело Френи.

Развернувшись, Первин увидела большую дверь с надписью «Канцелярия». Дверная ручка и косяк тоже были в порошке. Дверь была закрыта и наверняка заперта.

Первин еще несколько раз прошлась по коридору, но не увидела ничего примечательного. Тут из аудитории вышла Элис:

– Решила передохнуть. Тебе очень скучно?

– Нет. Но у меня возник вопрос. Ты сказала, что кабинет ректора на первом этаже. А здесь кто работает?

– Администрация. Секретарь, бухгалтер и учетчик. – Элис посмотрела на ручку. – Чего это она такая грязная?

– С нее снимали отпечатки пальцев. Я заметила одного уборщика – он пытается навести чистоту за полицией.

Элис вслед за подругой посмотрела в дальний конец коридора – молодой человек в жилете и лунги оттирал черный порошок с пола.

– Это Рахул. Один из наших постоянных уборщиков.

– Интересно, что он сказал полиции, – заметила Первин.

Элис искоса взглянула на подругу и ответила:

– Я запросто могу с ним заговорить, но, как нам уже известно, со мной есть одна проблема: я англичанка. Зато я могу вас друг другу представить, поболтаешь с ним на маратхи.

– Отличная мысль. – Первин сразу решила для себя, что слуга наверняка видел много такого, о чем полицейские его просто не спросили.

Они подошли поближе. Рахул начищал пол, однако головы не поднял.

– Видимо, волнуется, – шепнула Элис подруге. А потом медленно и громко произнесла на маратхи: – Эта женщина – моя подруга.

– Меня зовут Первин Мистри. Я была в колледже в день гибели Френи Каттингмастер. Мы с ней были знакомы, и я очень горюю.

– Да, мемсагиб. – Голос звучал едва слышно.

Первин подошла поближе, вгляделась. Рахул сгорбился и смотрел в землю, будто ожидая каких-то упреков.

– В тот день полицейские очень грубо вели себя со всеми. Даже со мной! А вам, наверное, и вообще пришлось тяжело.

Он кивнул.

– О чем они вас спрашивали?

Повисла долгая пауза – Рахул думал, отвечать или нет. Потом все-таки ответил, но едва слышно:

– Они спросили, видели ли мы утром мемсагиб в здании. Мы не видели. Все студенты ушли смотреть на принца.

– Я знаю, что вы сказали правду, – заверила его Первин. – А еще кого-то вы видели в здании?

Он качнул головой, но далеко не сразу.

Вспомнив, как Грейди подкупил охранника, Первин спросила:

– Вас кто-то просил не упоминать о том, что он тогда находился в здании? Может, предлагал за это бакшиш?

– Не было такого. Простите, мемсагиб, мне нужно работать.

Первин попробовала зайти с другой стороны:

– Может, вы слышали какие-то голоса?

– Нет. Мы были в библиотеке, протирали книги. – Плечи Рахула напряглись. Чуть подумав, он добавил: – Я не слышал никаких голосов.

Не бывает в Бомбее, чтобы где-то было совсем тихо. Он что-то утаивает?

– А что-то еще вы слышали?

Он посмотрел в пол и ответил:

– Слышал, как два раза открылась дверь библиотеки. Полицейские про это не спрашивали.

Эта информация может оказаться бесценной.

– Кто-то заходил в библиотеку?

– Не знаю. Я стоял у полок и протирал книги. Но слышал, как кто-то дышит.

– И как именно? Быстро, медленно, тяжело?

– Очень медленно, – ответил Рахул.

По спине у Первин прошел холодок.

– Можете мне показать – как?

Уборщик втянул носом воздух и медленно выдохнул. Так люди дышат в глубоком сне, а еще во время медитации.

Возможно, Френи пыталась спрятаться.

– Это очень полезные сведения, Рахул. И долго вы слышали такое дыхание?

– Минуту или две. Все закончилось в десять сорок два.

Такая точность вызывала подозрения.

– Откуда вы знаете?

Он бросил на нее оскорбленный взгляд:

– В библиотеке стоят большие часы. Нам было велено за этот день протереть все книги, вот я и сверялся, чтобы работать без опоздания в каждом разделе.

– А вы каждый четверг в это время протираете книги?

– Нет. Начальник велел нам с Вивеком навести чистоту в библиотеке, потому что в этот день студенты не будут ею пользоваться. Ректор-сагиб жаловался, что на книгах плесень, и хотел, чтобы их все протерли.

Первин кивнула:

– А как зовут вашего начальника?

– Билал. – Рахул покраснел. – Ему может не понравиться, что я с вами разговаривал.

– Я не вижу поводов с ним беседовать, но почему вы так считаете?

– Он в четверг не пришел в колледж. Как и многие другие слуги.

– Они соблюдали хартал?

Рахул кивнул:

– Да. Нескольких человек не было. Но я не хотел терять оплату за день, а Билал сказал, что кому-то в этот день нужно выйти, а то сагибы рассердятся.

Те, кто не пришел, лишились оплаты – зато не попали под подозрение.

– Что еще у вас спрашивали полицейские?

– Спрашивали, мы ли убили девушку. Мы поклялись именем Шивы, что не убивали, они обыскали помещения, где мы ночуем, все там перевернули. У меня есть фотография мамы, они на ней стекло разбили, но ничего не нашли.

– Очень сочувствую. – Фотография под стеклом – это целое сокровище. Как купить новое на такую-то зарплату?

Рахул заговорил еще тише:

– Грейди-сагиб нам помог. Встал на нашу сторону, когда констебли стали заставлять нас признаться. Сказал, что не потерпит такого. И они от нас отстали.

Еще одно очко в пользу мистера Грейди. Первин бросила взгляд на Элис – в глазах у той стоял вопрос. Сообразила, что Элис частично понимает их разговор и удивлена тем, что всплыло имя мистера Грейди.

Тут их внимание привлек торопливый перестук шагов – кто-то спускался сверху. Рахул вскочил, так и не выпустив свою тряпку, и поспешил в противоположный конец галереи.

– Идем, – сказала Элис, и они торопливо зашагали к ней в аудиторию.

– Прошу прощения, мадам. Вы ведь были здесь в день процессии?

Услышав знакомый ирландский акцент, Первин обернулась и увидела, что на нее в упор смотрит Теренс Грейди. Рахул мог бы и не сбегать – и тем не менее он не вернулся.

Элис расправила плечи, как когда говорила с полицейскими, защищая Первин:

– Позвольте представить вам мою дорогую подругу Первин Мистри. Да, она была в кампусе. И оказала нам помощь в экстренной ситуации.

Мистер Грейди язвительно заметил:

– А мне казалось, в бомбейской полиции женщины не работают.

– Если бы вы читали последний номер «Бомбей кроникл», вы бы обнаружили там мое имя, – произнесла Первин, по мере сил скрывая раздражение. – Я поверенный и вчера в суде коронера представляла интересы семьи Френи.

Мистер Грейди помолчал, будто переосмысляя свое отношение, а когда заговорил снова, в голосе явно прибавилось уважения:

– Я хотел пойти на дознание, но Атертон сказал, что полиции достаточно моих письменных показаний, а кто-то должен проводить занятия. Мне интересно, как прошел суд.

– Если хотите, можем об этом поговорить, – предложила Первин, от души надеясь, что Элис не станет возражать.

– Замечательно. Давайте пройдем ко мне в аудиторию, мисс Мистри. Вы ведь можете подняться еще на один лестничный пролет? – Он многозначительно посмотрел на сари Первин, будто опасаясь, что она может споткнуться и упасть.

Она в ответ распрямила спину, твердо решив, что не уйдет без разговора.

24

Рассказ преподавателя

Аудитория Теренса Грейди была примерно того же размера, что и у Элис, но выглядела гораздо захламленнее. Первин сразу обратила внимание на портреты в рамах: Свами Вивекананда, мадам Бикаджи Кама и Рабиндранат Тагор. Застекленные книжные шкафы были набиты до отказа: энциклопедии, географические атласы, книги по истории, биографии, романы – одни книги стояли в ряд, другие лежали боком поверх этих рядов. Отдельный шкаф почти полностью занимали зачитанные газеты: вглядевшись, Первин обнаружила там «Интернэшенел геральд трибьюн», «Манчестер гардиан», «Нью-Йорк Таймс» и даже «Сан-Франциско кроникл», в которой работал Джей-Пи Зингер.

– Прямо книжный магазин! – восторженно отозвалась Элис.

Первин кивнула, радуясь тому, что Элис бросила проверку работ и пошла с ней.

– Полагаю, добывать все эти газеты, которые обычно не продаются в Бомбее, – целая история.

Грейди ответил, заговорщицки понизив голос:

– Мне дают по экземпляру в нескольких клубах, после того как там их прочитают. Правда, они обычно затрепанные.

– А в клубе «Ориент» вы газеты берете? – поинтересовалась Первин.

Вся открытость тут же сбежала с его лица.

– Кто вам об этом сказал?

– Никто не говорил, – поспешно заверила она. – Просто он совсем близко к колледжу.

– Да, меня там знают, – подтвердил мистер Грейди. – И другие преподаватели приносят мне газеты из своих клубов. Важно, чтобы студенты-индийцы читали иностранные газеты и узнавали о событиях в мире без всяких правительственных фильтров.

– Я сегодня собираюсь в яхт-клуб. Может, найду там для вас какие-то газеты, – вызвалась Элис, продолжая рассматривать коллекцию.

– Главное, чтобы расспросы не отвлекали вас от обязанностей в отношении принца, – ехидно произнес Теренс Грейди. – Я слышал, для него сегодня устраивают какое-то помпезное чаепитие.

– Верно. У меня там не предполагается никаких официальных обязанностей. Но не прийти будет невежливо.

Грейди негромко хмыкнул, а потом сказал:

– Не будь вы дочерью советника, у вас бы и здесь не было никаких официальных обязанностей.

Первин заметила, как Элис плотно скрестила руки на груди – явный признак, что она нервничает. Первин же решила прояснить:

– Странно, что вы не знаете: Элис взяли сюда на работу на основании ее высоких оценок в Оксфорде и опыта преподавательской работы в школе для бедняков на окраине Лондона. Впрочем, мы здесь не для того, чтобы обсуждать достижения друг друга. Вы спросили, к каким выводам пришел коронер.

Грейди подошел к своему столу, сел. Жест был в высшей степени дерзкий – джентльмену не положено сидеть, когда дамы стоят.

– Совершенно верно. В «Таймс оф Индия» пишут, причиной смерти стало преднамеренное удушение. Тому есть реальные доказательства?

Первин пересказала все подробности, которые уже успели стать достоянием широкой публики.

Грейди переплел пальцы, подался вперед:

– Значит, кто-то все подстроил, чтобы полиция решила: студентка-активистка выбросилась из окна колледжа, протестуя против приезда принца. Мерзость какая.

– Ваше поведение тоже обсуждалось, – вставила Первин. – Мистер Атертон показал, что они с мистером Гуптой искали вас. По словам мистера Атертона, вы, находясь у себя в аудитории, не слышали ничего необычного и пришли на трибуны вскоре после того, как мистер Гупта постучал в вашу дверь. Однако почему-то не сразу.

– Я был занят, писал. – Он пригладил ладонью свои красивые золотистые волосы и добавил: – Ну, судя по всему, их показания совпадают с моими словами – более или менее.

– Да. Никогда нет никакой гарантии, что слова ваши процитируют в точности. Уверена, вы, как бывший газетный репортер, это знаете.

– Кто вам такое напел? – Он с укором перевел взгляд на Элис.

– Студенты. Вы сами им рассказали, так что это, видимо, не тайна, – парировала Первин.

– Самая обыкновенная история, – произнес он, передернув плечами. – Я приехал из Ирландии шесть лет назад, меня взяли в «Бомбей кроникл» вести журналистские расследования. Когда мистера Хорнимана выдавили из Индии, мне пришлось искать новый заработок. Вот я и решил поработать с местной молодежью.

– На самом деле совсем не обыкновенная, – возразила, улыбнувшись, Первин. – Вы ведь еще и руководите студенческими объединениями, верно?

Грейди открыл центральный ящик своего стола и ответил, не поднимая глаз:

– Только одним.

– Союзом студентов, да? – Не давая ему времени отреагировать, она задала следующий вопрос: – Что вы думаете о поступке Динеша Апте, который едва не остановил процессию?

Голова его дернулась назад – такого он не ждал.

– Я был ошарашен. И помыслить не мог, что он решится на такой рискованный шаг. Одна радость – охранники его не застрелили.

– А вы знаете, где его удерживают? – спросила Элис.

– В камере в полицейском участке Гамдеви. – Грейди с ожесточением добавил: – Мне не позволили с ним повидаться, хотя я сразу же поехал следом, причем с деньгами, чтобы взять его на поруки.

Если это так, тогда понятно, почему он столь поспешно покинул колледж.

– Значит, на службу вы не пошли, потому что поехали предложить за него залог?

Грейди ответил, глядя на Элис:

– В администрации об этом узнают?

Она покачала головой:

– С какой радости?

– Я хотел помочь Динешу. И так слишком много студентов погибло за независимость. И я не из тех, кто пойдет скорбеть в место, где бормочут бессмысленные молитвы. – Пронзив собеседниц хладнокровным взглядом, он добавил: – Я католик по рождению, однако считаю себя атеистом. Вас это шокирует?

Элис ответила раньше подруги:

– Совсем нет. Для меня это значит одно: вы не считаете, что убийца Френи Каттингмастер будет гореть в аду.

Элис случалось вести себя беспардонно, и про убийство она заговорила куда прямолинейнее, чем оно было уместно по мнению Первин.

Грейди залился краской. А потом скованно заявил:

– Да. Я считаю, что нигде он не будет гореть.

– Вы сказали «он». – Первин попыталась извлечь пользу из его тщеславия. – И вы занимались журналистскими расследованиями: на что, по вашему мнению, следует обратить внимание полицейским?

– Я понятия не имею, кто этот человек, но даже помыслить не могу, что это мог совершить кто-то из студентов или преподавателей. – Он вытащил из ящика ручку и захлопнул его с негромким стуком.

– Двое студентов-старшекурсников сказали, что вы даете им очень необычные задания, позволяющие проследить взаимосвязь между историческими событиями и жизнью обычных людей. – Элис говорила примирительным тоном.

Мистер Грейди слегка улыбнулся, будто польщенный ее комплиментом:

– Именно поэтому я и был так занят в то утро. Работы оказались длиннее и интереснее, чем я ожидал.

Первин, воспользовавшись возможностью, осведомилась:

– А мисс Каттингмастер сдала вам свою работу?

Элис прервала ее:

– Френи была на курс младше Навала и Хушру, то есть не училась с ними.

– А вот и нет! – резко ответил Грейди. Повернулся к Первин и пояснил: – Она посещала мой курс, потому что мисс Дабу порекомендовала ей в этом году пройти расширенную программу по гуманитарным наукам. Она была хорошей студенткой, но иногда все-таки недотягивала. Вот, например, не сдала вовремя эту работу. Я ждал подобного от других – например, от Навала Хотелвалы или Джорджа Джозефа, но не от нее.

– Этих студентов я знаю, – кивнула Элис.

– А она не говорила, какую историческую тему хочет осветить в своей работе? – спросила Первин.

– Много вы задаете вопросов. – Мистер Грейди открутил колпачок ручки, взял стопку бумаги.

Так, доигралась. Бывший репортер сейчас напишет про нее репортаж.

– Ее работа была посвящена движению за освобождение. Она хотела расспросить мистера Гупту, но он мало что сказал. Я предложил ей самостоятельно выяснить остальное. Например, в Азиатском обществе хранят подшивки газет за много десятилетий.

Первин догадалась, почему Френи решила поговорить с мистером Гуптой. Он был старше большинства преподавателей и, в отличие от них, помнил политические баталии XIX века. Не сводя с мистера Грейди глаз, Первин спросила:

– А что вы думаете про мистера Гупту?

Мистер Грейди действительно записывал ее вопросы. Ответил, не глядя на нее:

– Браджеш Гупта считает, что я не в состоянии поддерживать должный порядок в аудитории. Мне кажется, он слишком часто повышает голос. Скорее всего, завидует мне. Я здесь работаю всего два года, и мой курс всемирной истории стал одним из самых востребованных.

– А как мистер Гупта ведет себя с женщинами? – спросила Элис.

Мистер Грейди наморщил лоб:

– Не понимаю сути вашего вопроса.

Элис натянутым тоном пояснила:

– Он позволяет себе неодобрительно высказываться о женщинах на собраниях или в преподавательской?

Это могло означать только одно: Элис случайно услышала что-то, что ее задело.

Мистер Грейди отложил ручку:

– Почти все позволяют себе безобидные шутки. Вне зависимости от того, что там думает наш священник, у нас тут все-таки колледж, а не пресвитерианская церковь.

– А как, по-вашему, в колледже относятся к студенткам? – спросила Первин.

– Весьма недурно. Например, им выдают дипломы. В отличие от Оксфорда с Кембриджем.

– Как вам кажется, у мисс Каттингмастер было желание зарекомендовать себя в Союзе студентов? – Первин не преминула отметить, что Грейди как бы между прочим поддел их обеих: они получили в Англии престижное образование, однако официальных дипломов не получили.

– Полагаю, что да. Она переживала по этому поводу, хотя и безосновательно. – Он умолк, будто вспоминая какое-то событие.

Первин хотела его разговорить, однако чувствовала: он и так уже сильно нервничает. Поэтому произнесла примирительно:

– Я познакомилась с Френи Каттингмастер за несколько дней до ее гибели. Она очень тепло о вас отзывалась. И еще говорила, что некоторые мужчины-студенты – и прежде всего Динеш Апте – сомневаются в ее верности общему делу.

– Возможно, они говорили друг другу что-то такое, чего я не слышал – или не понял. Маратхи я знаю далеко не так идеально, как хотелось бы. – Грейди посмотрел за спину Первин, в окно, где сидела ворона и разглядывала их. – Я могу вспомнить только один эпизод, несколько месяцев назад, когда впервые сжигали на костре европейскую одежду.

– Да. Это тоже было в фабричном районе, – добавила Первин.

– Динеш предложил пойти туда всем вместе и бросать одежду в огонь, но девушки из Союза сказали, что не хотят в этом участвовать. Вот тогда и пошли разговоры, что девушки – трусихи, а парсы не настоящие националисты. – В голосе Грейди звучала горечь. – Это было несправедливо, видимо, мне нужно было вмешаться, но я не хотел создавать впечатления, что пытаюсь, как британец, на них влиять.

Первин поняла, что Грейди имеет в виду. А заодно отметила, что Динеша он назвал по имени – похоже, с ним у него более тесные отношения, чем с другими. Она как бы между делом поинтересовалась:

– Кстати, а у вас есть список членов Союза студентов?

Этот вопрос он записывать не стал. Поморщился и ответил:

– Я пообещал студентам, что не буду разглашать о них сведений.

– Потому что это тайное общество?

Грейди поднялся со стула и специально обошел вокруг стола, чтобы смерить Первин злобным взглядом:

– Нет! Студенты имеют право создавать любые организации и объединения. Да, я их куратор, но это не значит, что я стану на них доносить. Полагаю, вы, как поверенный, тоже подписываете схожие соглашения?

Первин почувствовала, что невольно отодвигается от него:

– Да, подписываю – когда работаю с клиентами. Про студентов я вас больше спрашивать не стану. Но вас не удивляет поведение ваших коллег? Ведь они очень сильно от вас отличаются, у них академическое образование.

– Да уж, они совершенно уверены, что, раз у них есть университетский диплом, пишут они куда лучше, чем я! – произнес Грейди саркастически.

Если она толково разыграет карты, удастся, наверное, получить ответы еще на несколько вопросов касательно преподавателей.

– Но это же просто смешно! На дознании мистер Атертон сказал, что мистер Гупта разговаривал с вами, стоя прямо у вас под дверью. Неужели так оно и было? И что он сказал?

– В дверь постучали, Гупта позвал меня по имени. Я ответил, что скоро приду. – Он, похоже, не лукавил, вот только почему-то переминался с ноги на ногу.

– Тем не менее дверь, чтобы с вами поговорить, он не открыл? – уточнила Элис.

Грейди покачал головой:

– Нет. Потряс дверную ручку, окликнул. А что?

Вот оно. Он сказал важную вещь, которая не всплыла по ходу дознания. Первин тут же выпалила:

– Обычно, если дверную ручку трясут, а дверь не открывается, это значит, что дверь заперта.

– Да, я запер дверь. – Грейди сделал шаг назад, потом двинулся к книжному шкафу у входа. Перебрал газеты на верхней полке, а потом осведомился: – А вы что, решили провести собственное расследование? Тогда подходите сюда – покажу вам весьма неблаговидный пример.

– У меня нет никакого желания рассматривать ваши газеты. – Первин изо всех сил пыталась удержать Грейди от смены темы. – Беседа наша началась с того, что вы захотели узнать подробности касательно вчерашнего дознания. Как вам известно, моя обязанность – собрать абсолютно все сведения, которые могут хоть как-то помочь Каттингмастерам. И мне необходимо прояснить одну вещь: мисс Каттингмастер посещала ваши занятия по всемирной истории – они проходят во вторник и в пятницу по утрам?

– Вы это и так знаете, – буркнул Грейди.

– Мне важно выяснить, когда именно она заговорила с вами о том, что задерживает сдачу работы.

– Я посоветовал ей съездить в Азиатскую библиотеку – кажется, это было в понедельник. А какое это имеет значение? После таких драматических событий – ареста Динеша и гибели Френи – сложно вспомнить, что там еще произошло на этой неделе.

– В библиотеку она съездила, но работу так и не сдала. – Не отводя от Грейди взгляда, Первин продолжила: – Возможно, о том, как продвигается ее работа, Френи говорила с вами в четверг утром. Вы ведь оба оставались в здании, когда все остальные ушли.

Лицо мистера Грейди побагровело, но он ничего не ответил.

В разговор вступила Элис:

– Я-то повадки студентов знаю. Они страшно боятся, что однокурсники будут над ними смеяться, поэтому о продлении сроков сдачи и о помощи просят наедине, чтобы никто не слышал. Было бы здорово, если бы в колледже были предусмотрены дополнительные часы работы для преподавателей, помимо учебных.

– Согласен, – кивнул Грейди. – Но в нашем расписании такого нет. Мы весь день на занятиях.

Первин вернулась к той же теме:

– Итак, мисс Каттингмастер пришла к вам в аудиторию, когда все остальные отправились на трибуны. И если дверь ваша была закрыта – более того, заперта, – она, возможно, спросила, нельзя ли ей посидеть у вас, поработать над темой, пока не проедет кортеж.

Грейди резко обернулся к ним лицом и проговорил, явно сдерживаясь:

– Я не обязан никому отвечать на вопросы, кроме полицейских. А их мои ответы удовлетворили. Инспектору я уже все сказал: я не слышал, чтобы за дверями моей аудитории что-то происходило. Точка.

Первин тут же парировала:

– Вряд ли полицейские станут спрашивать преподавателя-британца, правда ли, что в его кабинете за закрытой дверью вместе с ним находилась студентка-индианка!

– Я ее пальцем не тронул, – ответил Грейди, ероша волосы этими самыми пальцами. – Она просто хотела найти тихий уголок. Села на свое обычное место, стала что-то писать. Когда Гупта стал меня окликать, она могла заговорить, однако сидела тише мыши. Я ему сказал, что очень скоро приду. А дальше – не знаю. Я про себя подумал: пусть сама решает, оставаться или идти с остальными. Я не несу ответственности за ее поведение. При этом я в ужасе от того, что с ней случилось. Этого негодяя стоило бы повесить.

Итак, он все-таки сказал правду – хотя, возможно, и не всю правду, но знали они теперь куда больше, чем в начале разговора. Первин мягко произнесла:

– Я вам очень благодарна за откровенность.

Напряжение сбежало с его лица.

– А я ценю то, что вы помогаете ее родным. Но я, поверьте, здесь ни при чем. Давайте я вам скажу, на что стоит обратить внимание.

– Очень интересно, – тут же подхватила Первин.

– Суть, собственно, в следующем. – Глядя поверх ее головы в окно, выходившее в задний двор, Грейди продолжил: – В общежитии колледжа живут только мужчины. Каждый вечер один-два студента перелезают через ограду со стороны Бабулнат-роуд, чтобы попасть на территорию после закрытия.

– Чтобы их не поймали в неурочное время? – догадалась Элис.

– Совершенно верно. То, что через ограду можно перебраться без труда, знают буквально все. Во время процессии многие местные забрались на ограду со стороны улицы – чтобы лучше видеть, потому что на трибуны их не допустили, они же не сотрудники колледжа.

– Вы полагаете, кто-то чужой мог перелезть через ограду и убить Френи? – догадалась Первин.

– Мне кажется, это весьма вероятно. Мы ведь знаем, что далеко не все в Бомбее любят парсов.

Первин решила оставить этот выпад без внимания. В мыслях у нее было совсем другое:

– Вы утверждаете, что с того места, где стояли во время парада, видели людей, которые сидели на ограде. Сказали, что вышли из здания, – но я что-то не припомню, чтобы вы присоединились к нам на трибунах.

– Я не садился. Стоял в полный рост, чтобы не смешиваться с этими низкоугодниками.

У ирландцев британское правление вызывало такую же неприязнь, как и у многих индийцев. В Ирландии существовало свое движение за независимость в лице так называемой Ирландской республиканской армии. Может, мистер Грейди и есть тот самый террорист, которого разыскивает мистер Мортимер?

В четверг он вышел из колледжа с саквояжем в руках. В пятницу занятий не было. Ему вполне хватило бы времени доехать до Пуны или передать все, что нужно, сообщнику.

– А насколько близко вы были от собственно процессии? – поинтересовалась Первин.

– Настолько близко, что первым из всех преподавателей попытался прийти на выручку Динешу. Но это оказалось бесполезно. У полицейских были не только обычные латхи, но еще и штыки, винтовки и пистолеты, причем на Динеша навалился сразу целый десяток. Его могли и убить.

Элис все это время помалкивала, теперь же заговорила:

– Полицейские никогда не стали бы стрелять в индийца на виду у множества репортеров из самых разных стран. Потому что тем самым испортили бы репутацию Империи во всем мире.

Ответ мистера Грейди оказался резким и молниеносным:

– Вот вы как думаете? Ну, такими воззрениями можно обзавестись, только сидя на коленях у губернатора.

– Я ничем не заслужила подобную грубость, – запальчиво откликнулась Элис.

– Некоторым женщинам не место в колледжах, потому что они не в силах удержаться от того, чтобы поучать других. – Голос Грейди звучал издевательски. – Можно даже выдвинуть тезис, что совместное обучение – это такой погребальный звон по любым сношениям между разными группами общества.

Грейди многим им помог и многое утаил – Первин сомневалась, что из него удастся вытянуть что-то еще. А еще ей совсем не нравилось, как Элис залилась краской, – только бы подруга ненароком не сказала ничего такого, о чем Грейди потом сможет доложить мистеру Атертону. Поэтому Первин решила слегка скаламбурить:

– Так вы, мистер Грейди, считаете, что сношения в колледже уместны?

Лицо его вспыхнуло.

– Вы на что намекаете, мисс Мистри?

В приступе бесшабашности она ответила:

– Просто вы выбрали крайне причудливое существительное. Многозначное.

– Убирайтесь отсюда, а то я сейчас…

– Придушу вас обеих? – подсказала Элис – глаза ее полыхали.

Мистер Грейди стиснул кулаки, из глаз вылетали молнии. Шумно выдохнув, он распахнул дверь.

Первин вышла, Элис за ней следом.

25

Тайное предложение

Они молчали, пока спускались по лестнице и шагали по галерее второго этажа к аудитории Элис. Первин многое нужно было сказать подруге с глазу на глаз. Однако, когда Элис повернула ручку своей аудитории, изнутри долетел какой-то шорох.

Элис, услышав его, слегка помедлила, но все же распахнула дверь настежь.

У ее рабочего стола стоял Хорас Атертон – ничего не трогал, но при этом все открытые папки были у него на виду. Он ничуть не смутился, лишь посмотрел на вошедших без тени улыбки.

– Мистер Атертон. Какой сюрприз. – Взгляд Элис переметнулся на стол.

Первин стало не по себе. Раз ректор исследует содержимое стола Элис, значит, надеется найти что-то более занимательное, чем проверочные по математике.

Атертон не тронулся с места:

– Я хотел с вами поговорить. Не самое это благоразумное дело – оставлять материалы к предстоящей проверочной на виду. Студентам нельзя доверять.

– Вы правы, – согласилась Элис. – А как вы узнали, что я сегодня на работе?

– Вы записались в регистрационном журнале, как и в пятницу, когда колледж был закрыт.

– Я преподаю во многих группах. В папках на столе шестьдесят работ, которые нужно проверить.

Первин восхищалась невозмутимостью Элис. Что же до Атертона, он, похоже, слегка смягчился:

– Вы очень трудолюбивы. Но почему эта дама так часто приходит к вам в гости?

Первин ничего не успела объяснить – ее перебила Элис:

– Мы днем собирались погулять по городу, и я зашла сюда ненадолго, чтобы покончить с проверкой. У меня дома сейчас ни минуты покоя!

– Мисс Хобсон-Джонс, я не сомневаюсь в вашей добросовестности как преподавателя, но должен вас предупредить, что эта дама представляет законные интересы семьи Каттингмастеров. Я видел, как она выступала от лица матери в суде коронера.

– Сэр, Каттингмастеры нуждались в помощи, чтобы дознание по делу их дочери провели как можно быстрее. С этим покончено. – Первин не собиралась рассказывать ректору, что не потеряла интереса к делу; просто, изложив подробности, она могла подвергнуть Элис серьезному риску.

Атертон наставил на нее свой костлявый палец и распорядился:

– Попрошу покинуть территорию колледжа. А мне нужно поговорить с мисс Хобсон-Джонс.

Первин взглянула на подругу, пытаясь прочитать на ее ошарашенном лице, нуждается ли она в помощи.

– Увидимся в машине. – Элис произнесла эти слова уверенно, сопроводив дружеской улыбкой. – Обещаю, что присоединюсь к тебе через несколько минут.

– Хорошо. Буду ждать тебя у Сирджита. – Первин вставила в разговор имя шофера, чтобы дать Атертону понять, что будет не одна. Если Элис не появится через четверть часа, Первин вернется в колледж, чтобы убедиться, что у нее все в порядке.

У Первин сложилось впечатление, что Атертон вознамерился уволить Элис. Зачем еще шарить у нее на столе? Стараясь держать себя в руках, она зашагала через сад и мимо охранника к главным воротам.

Перед колледжем принадлежащего семье Элис «Кроссли» не оказалось, хотя Первин на это рассчитывала. Встревожившись, она повернула за угол на Бабулнат-роуд. Элегантный синий автомобиль стоял в тени старого баньяна. Сирджит дремал на заднем сиденье, приоткрыв рот, грудь вздымалась и опадала под белой форменной тужуркой. Когда Первин позвала его по имени, он вздрогнул и проснулся. Выскочил из машины, обмахнул сиденье, на котором лежал, чистым платком.

– Мемсагиб, мне вас уже отвезти домой?

– Нет. Мисс Хобсон-Джонс сейчас беседует с ректором колледжа. Полагаю, она к нам присоединится минут через десять-пятнадцать. Она догадается, что машина здесь?

– А тут и догадываться нечего. Это наше обычное место.

Сирджит открыл заднюю дверцу, но Первин качнула головой. Ей хотелось пройти вдоль черной ограды, которая отделяла сад колледжа от дороги. Сейчас никто на нее не лез, никто не сидел сверху, зато внизу она приметила всякий мусор: обрывки газет, металлические крышки от бутылок и прочее.

Ей эти штуки ни о чем не говорили, и оставалось надеяться, что полицейские еще в четверг обыскали этот участок и забрали все важное. Тут в голову ей вдруг пришла интересная мысль.

– Раз это обычное место, вы здесь же стояли по ходу процессии?

– Да. – Сирджит почесал щеку. – Мне полагалось провести с мисс Хобсон-Джонс полдня, но на деле вышло гораздо дольше – из-за этой трагедии и из-за того, что потом полицейские опрашивали преподавателей.

– А пока вы стояли, не видели, чтобы кто-то покидал территорию колледжа? Например, перелезал через забор? До начала парада или после?

– Нет. Простите, я просто не смотрел в ту сторону. Мне, как и всем, хотелось увидеть принца.

Первин обдумала его слова:

– Вы хотите сказать, что вдоль дороги стояли люди?

– Ну разумеется. Кто бы их пустил на трибуны колледжа?

То же самое говорил и мистер Грейди.

– Они стояли вдоль дороги?

– Некоторые стояли. Другие сидели на ограде – молодые люди влезли повыше, чтобы чужие головы им ничего не заслоняли.

– И сколько примерно народу находилось в день процессии на ограде?

Сирджит, сощурившись, посмотрел на ограждение:

– Не меньше человек пятнадцати. Вот только я на них не смотрел. А вы спрашиваете, потому что полиция ищет кого-то из них?

– Я понятия не имею, кого ищет полиция. – Первин подошла к чугунной ограде высотой примерно в полтора метра, с декоративными зубцами наверху. На оградах многих городских домов сверху были стеклянные зубцы, которые для потенциальных грабителей представляли даже большую опасность, чем металлические. Тем не менее проникновения на частную территорию оставались обычным делом. В городе стало куда менее безопасно, чем в детские годы Первин, и все шло к тому, что с ростом населения ситуация будет только ухудшаться.

Она глянула на часы – прошло десять минут. Вернулась к машине и собиралась было сказать Сирджиту, что им нужно вместе сходить в колледж, но тут, взглянув в другую сторону, на Си-Фейс-роуд, увидела, что к ним шагает Элис.

– Вот она! – бодро сообщил Сирджит и выскочил из машины, чтобы открыть Элис дверцу.

– Прости, пожалуйста, Первин. Проверку я закончу дома, а для тебя захватила номер «Вудбернианца». Я вдруг сообразила, что в него вошли фотографии с заседаний клубов, – возможно, мы и сможем выяснить про Союз студентов то, что нам отказался сообщить мистер Грейди.

– Спасибо! – Первин вгляделась в подругу и заметила, что ее голубые глаза ярко блестят от возбуждения. – И как все прошло с мистером Атертоном?

Элис приподняла брови и рассмеялась:

– Есть кое-какие новости. На самом деле мне нужно кучу всего с тобой обсудить, и я бы предпочла поехать прямо домой. Где еще мы сможем задушевно побеседовать?

– Мемсагиб, ее отец ждет ее дома через час, – не преминул напомнить Сирджит.

Первин быстро все сообразила:

– Давай съездим в парк «Пять садов» – он совсем рядом с моим домам. По воскресеньям туда приходит кулфи-валла.

– Ага! – удовлетворенно вздохнула Элис. – Фисташковое мороженое будет сейчас очень кстати.

Парк «Пять садов» был небольшим и уютным, он приютился между колониями парсов и индуистов. Он никогда не пустовал – посетители гуляли и играли в крикет. Поскольку парк находился за пределами Европейского квартала, вряд ли здесь мог оказаться кто-то из знакомых Элис и удивиться тому, что они с Первин сидят на одной скамейке. Впрочем, прежде чем устроиться на чугунной скамье подальше от всех прочих, подруги купили себе кулфи. Элис – фисташковое, а Первин – простое, посыпанное кардамоном. С продавцом пришлось немного поторговаться, но Первин одержала верх.

Мороженое, холодное и сладкое, пришлось очень кстати после напряженного дня.

Неподалеку от них затевалась игра в крикет. Друг против друга вышли мальчишки из парсийской и индуистской колоний. По идее, предполагался матч, не драка. Первин посмотрела на подругу и попросила:

– Ну давай, рассказывай.

– Занятная у нас вышла беседа с мистером Атертоном. Совсем не такая, как я думала. – Элис облизала мороженое в трубочке.

– А я уж распереживалась, что ты живой оттуда не выйдешь! – призналась Первин.

Элис покачала головой:

– Мне не понравилось, что он ждал меня в моей аудитории, но сам он сказал, что просто тревожился за меня. И что безопасность женщин – один из основных приоритетов колледжа. Некоторые родители сейчас пытаются вернуть плату за обучение и оставить дочерей дома. Он боится, что и преподавательницы тоже начнут увольняться.

– Поскольку суд пришел к выводу, что Френи убили. – Первин призадумалась. – Если студентки массово уйдут из колледжа, это будет катастрофой.

– Да. Кроме того, Атертон сказал мне еще одну вещь. – Элис долизала мороженое. – Судя по всему, в колледже произошла кража, возможно, прямо в день убийства Френи. Он, по собственным словам, решил со мной поделиться, раз уж я пришла на работу, а всем остальным – студентам и преподавателям – сообщит об этом завтра.

– В суде полицейский не упоминал ни о какой краже, – заметила Первин. – Как так могло получиться?

– Пропажу обнаружили только вчера. Из коробки с наличными, которая хранится у казначея, исчезла значительная сумма: пятьсот двадцать рупий! В прошлую среду был крайний срок оплаты обучения за семестр. По идее, заплатить нужно до октября, но устав колледжа допускает определенную отсрочку – в интересах студентов, испытывающих финансовые трудности.

Если вор – сотрудник колледжа, он должен был сообразить, что именно во время процессии проще всего будет забраться в чужой кабинет. Возможен и еще один вариант: деньги украли полицейские во время обыска или в пятницу, когда колледж был официально закрыт.

– Мистер Атертон обычно выплачивает преподавателям зарплату в пятницу, но на этот раз занятия отменили из-за беспорядков. Так что он должен был рассчитаться с нами в субботу, но не смог: у него из-за этой кражи просто не оказалось денег. – Элис многозначительно посмотрела на подругу.

– А почему мистер Атертон не сказал вам про кражу в субботу, если она уже обнаружилась? Полицию вызвали?

Элис вытерла рот платком:

– Мне он объяснил это тем, что первым делом хотел поговорить с попечительским советом. Попросить у них совета, как выйти из этой ситуации, чем заплатить преподавателям и работникам. Совет собрался сегодня с утра, и он получил официальное разрешение использовать средства с резервного счета. Завтра с нами рассчитаются. А еще он мне сказал, что хочет предложить мне занять должность декана по работе со студентами. Он действительно заинтересован в том, чтобы я у них осталась.

Первин подумала: Элис должна быть в восторге от таких новостей, однако выражение ее лица оставалось мрачным. Первин решила уточнить:

– Значит ли это, что тебя берут в штат?

– Да. Но сейчас эту должность занимает джентльмен, который на много лет меня старше, мистер Гупта. Боюсь, если я ее получу, он, равно как и его коллеги-индийцы, придет в ярость. Вспомни, например, про мисс Дабу, которая никак не продвинется у себя на английской кафедре! И думаешь, я сумею поддерживать дисциплину?

Первин вспомнила, как неформально Элис обращается со студентами и студентками.

– На самом деле, возможно, ты со своей природной жизнерадостностью справишься лучше, чем мистер Гупта со своими воплями или мисс Дабу со своими упреками. У тебя просто другой подход.

– Одними улыбками не отделаешься, – покачала головой Элис. – Возьми, например, Навала. Да, он сегодня любезничал и шутил, однако страшно обиделся, когда я снизила ему оценку за то, что он невовремя сдает задания. Меня это так бесит! У студентов, которые живут в общежитии, больше свободного времени, чем у тех, которые ездят на учебу. И нечего Навалу списывать ответы у соседа по парте.

– А ты уверена, что Навал списывает у соседа? Это же жульничество, то есть серьезное нарушение. – Произнося эти слова, Первин между делом подумала, не в этом ли причина непонятной дружбы между Навалом и Хушру.

– Я почти уверена, что так и есть. – Элис начала перечислять свои соображения: – Задачи, которые я задаю на дом, Навал обычно решает так же, как и Хушру. При этом результаты проверочных у них разные – Хушру набирает на двадцать-тридцать баллов больше своего друга.

– Понимаю, почему тебе это кажется подозрительным. – Первин все думала о том, как двое этих друзей общаются на людях. – Возможно, Хушру просто не в состоянии ему отказать. Ну а возвращаясь к нашей насущной теме – ты не думаешь, что украсть деньги мог мистер Грейди?

Элис подхватила языком струйку мороженого, побежавшую из вафельной трубочки, и только потом ответила:

– У Теренса Грейди была возможность взять из колледжа деньги. И он, безусловно, мог попытаться использовать их в качестве залога за Динеша. Хотя в этот саквояж могло влезть и что-то покрупнее, например сумка Френи.

– Сумку Френи обнаружила полиция. – Первин пересказала подруге то, что узнала от Колина. – Только никому не рассказывай, это может повлиять на ход расследования.

– Конечно, – кивнула Элис. – Получается, что убийца Френи уехал из Бомбея. Возможно, сбежал совсем.

– Ну, если убийца так или иначе связан с колледжем, он мог просто бросить сумку, чтобы создать иллюзию побега. Поездом до того места часа три, ходят они часто, – рассуждала Первин. – Элис, ты не против, если я расскажу про кражу отцу? Разумеется, никуда дальше это не пойдет.

– Давай. Мистер Атертон скрывает это от студентов, но сказал мне, что преподавателей завтра всяко поставит в известность. А почему ты хочешь про это рассказать отцу?

Первин, чуть поколебавшись, ответила:

– Боюсь, что полицейские могут прийти к выводу, что деньги украла Френи.

Элис поджала губы:

– Не могло такого быть. Рядом с телом никаких денег не обнаружили.

– Полицейские не знают, в каких частях здания она успела побывать. Могут решить, что она с самого начала задумала забрать деньги, когда все уйдут.

– Но мы-то с тобой знаем, что такого быть не могло! – выпалила Элис.

– Может всплыть, что стипендия покрывала только часть расходов на ее обучение, и она переживала, что оставшееся приходится доплачивать ее родителям, – сказала Первин, отмечая, как нарастает ужас у Элис на лице. – Прокурор, возможно, поднимет этот вопрос – если не найдут никого живого, на кого можно будет повесить кражу. Скажут, например, что кто-то застал ее при попытке взять деньги и убил.

– Или наоборот, – возразила Элис. – Она увидела человека с деньгами в руках, и он за это ее убил.

Первин заметила, что прямо к ним летит крикетный мяч.

– Нельзя также игнорировать мистера Гупту, который не хотел, чтобы Френи брала у него интервью. Полицейские могут его допросить, хотя я не сомневаюсь, что мистер Атертон встанет на его защиту.

Элис скатала в шарик перепачканный платок и принялась тискать его в кулаке.

– Я не знаю, что и думать про ректора. Он нынче утром сделал мне предложение стать деканом. По идее, осуществил мою несбыточную мечту – но как-то уж больно рано! Я чувствую в этом подвох.

26

Семейная ссора

Первин раздумывала о подозрениях Элис, пока шла из парка домой, благо это было совсем недалеко. С каждым шагом в душе ее нарастал ужас. Мало ей гибели Френи, возможной коррупции в колледже и всяких там официальных лиц с их подозрениями – еще предстоит непростой разговор с Гюльназ и Растомом по поводу скандала в клубе «Ориент».

Придется им все рассказать – если отец уже этого не сделал. Она вошла в дом и решила все-таки отсрочить тяжелый момент, помедлив в самом уютном месте.

Сквозь открытую дверь она заглянула в аккуратную кухоньку, выстланную черной и белой плиткой, – у раковины позвякивала посуда – и увидела, что Джон склонился над газовой плитой, на которой стоит двойная кастрюля.

Навстречу Первин поплыл сладкий запах молока и сахара, из груди вырвался вздох.

– Добрый день, Джон. Что готовите?

– Сливочный соус. – Не сводя взгляда с кастрюли, он поинтересовался: – А вам чего еще?

Слегка ошарашенная резкостью его ответа, Первин сказала:

– Я надеялась, что мне заварят чая.

– Я заварю, – тут же вызвалась Камелия Мистри, торопливо входя на кухню. – Не позволю я, чтобы Джон испортил соус ради чашки чая. А что у тебя за белые пятна на лице, Первин? Молоко пила?

Первин, почувствовав себя маленькой девочкой, вытерла рот:

– Мы с Элис ели кулфи в парке.

– Ясно. Чай сейчас будет.

Процесс этот вершился в особом ритме. Сперва на газ ставили ковшик, куда в равных пропорциях наливали молоко и воду. Потом Камелия добавляла несколько ложек ассамского чая, два ломтика имбиря и горсть свежих листьев лимонника и мяты. Доведя все до легкого кипения, всыпала столовую ложку сахара и не снимала с огня пять минут.

Первин столько раз наблюдала за этим процессом, что с легкостью заварила бы чай и сама, вот только не хотелось, чтобы и у Камелии вслед за Джоном испортилось настроение.

– Спасибо, – поблагодарила Первин, принимая из рук матери дымящуюся чашку.

– Не за что. – Камелия улыбнулась, и Первин подумала, что она, похоже, ничего еще не слышала о скандале в клубе.

Они вдвоем поднялись наверх и через комнатку Первин вышли на веранду. Поставив чашку на ротанговый стол, Первин открыла клетку Лилиан – та выпрыгнула наружу и прильнула к ее плечу.

Камелия села в кресло напротив качелей, и Лилиан тут же обрушила на нее весь свой словарный запас:

– Боже, храни королеву! Ванде матерам![52] Боже, храни королеву.

– Добрый день, Лилиан. – Камелия покачала головой и обратилась к дочери: – Да уж, птичка эта – твоя лучшая подружка.

– Элис с тобой бы не согласилась. – Потом Первин без всякого энтузиазма рассказала матери о последних событиях. – Боюсь, Растом и Гюльназ очень расстроятся, когда про это услышат, но есть вопрос и посерьезнее: не поставили ли мы под удар свою контору.

– Ну не может быть! – успокоила дочь Камелия. – Выпей чаю и выброси все это из головы.

Первин повела плечами:

– На моем счету столько разных поступков, что власти могут принять меня за возмутительницу спокойствия. Я подписала письмо к губернатору – мы против неэтичного отношения к политическим заключенным в нашей провинции. Возможно, и о том, что я посещала недавние лекции мистера Ганди, наверху уже тоже знают.

Первин стряхнула с плеча Лилиан, чтобы отпить чая, и попугаиха направилась к Камелии. Та отмахнулась, отгоняя Лилиан, и сказала:

– Но ты же заранее знала, что в полиции могут завести на тебя досье. Папа тебя об этом предупреждал сразу же после того, как ты вернулась из Англии и стала ходить на собрания к мистеру Ганди. Мы могли бы тебе запретить, но не стали.

Сладкий чай вдруг начал отдавать горечью.

– Я не знала, что это может привести к неприятностям. Просто хотела участвовать в процессе, реальность которого отрицать невозможно.

Камелия разрешила Лилиан сесть на ручку своего кресла. Потом снова взглянула на дочь и мягко качнула головой:

– Сегодняшние события для тебя ничего не изменят. И пожалуйста, не думай, что вы с папой единственные, кого сегодня изгнали из «Ориента». Оттуда выставили и международного журналиста Джея-Пи Зингера.

Первин удивилась: откуда мама знает про этого человека?

– И что папа тебе про него рассказывал?

– Мистер Зингер приехал сюда примерно полтора часа назад, хотел видеть вас с папой. Растом и Гюльназ были дома, пригласили его войти. Я попросила Джона что-нибудь быстренько испечь. – Камелия снова пригубила чай, судя по всему, довольная тем, что смогла удивить дочку. – Мистер Зингер впервые попробовал нанхатаи, ему очень понравилось. Сказал, у них в стране пекут похожую штуку – правда, назвал ее лепешкой.

– Неудивительно, что Джон нынче такой сердитый! Ему пришлось готовить закуску для нежданного гостя, который явился еще до завтрака, а потом для второго, во время чая!

– Да, и, кроме всего прочего, я еще заказала ему особый ленч. Баранье пулао-шахи[53] для Растома и Гюльназ – они ведь пропустили прием в «Ориенте». – Голос Камелии смягчился. – Бедняга Джон. Сколько у него сегодня работы!

У Первин все не шел из головы визит журналиста.

– Проворный человек этот мистер Зингер: успел сделать свою репортерскую работу и приехать сюда на чай. А когда он отбыл?

– Он провел здесь около часа и уехал минут тридцать тому назад. Очень любезно привез несколько номеров своей газеты. Показал нам кое-какие свои статьи – про городскую политику и одно ужасное убийство. Газеты, наверное, так и лежат на веранде.

От этих слов на Первин вновь накатил страх – ведь придется рассказать Гюльназ и Растому, как они с отцом оскандалились в клубе.

– Я потом посмотрю.

– Гюльназ у него спросила, что означают инициалы «Джей-Пи», а он предложил ей называть его просто Джеем. – Камелия от души рассмеялась. – Ее, конечно, потрясла такая прямолинейность, но американцы, видимо, все такие – куда менее чопорные, чем британцы. Кстати, мы понимали далеко не все, что он говорил. Мистер Зингер объяснил, что у граждан их страны десятки разных акцентов.

Лилиан, похоже, утомил этот разговор: она громко пискнула и, захлопав крыльями, улетела в сад. Первин спросила, глядя ей вслед:

– А этот мистер Зингер болтливый, как попугай, верно?

Камелия бросила на нее недоуменный взгляд:

– Вовсе нет! По-моему, он совершенно очарователен. Напоминает этого темноглазого араба, героя фильма, который мы видели в прошлом году, – «Шейх».

– На самом деле Рудольф Валентино итальянец. – Первин огорчила та легкость, с которой мама ее подпала под чужие чары. – Так мистер Зингер задавал тебе много вопросов?

– Кое-какие задавал. Он много говорил о том, как американцы относятся к движению за независимость, показал брошюрку, изданную какой-то американской организацией в его поддержку. Хотел знать, что мы думаем про визит принца. Нас за столом было трое: Гюльназ, Растом и я, – и оказалось, что мнения у всех разные.

Первин удивилась.

– И что ответила ты?

– Я сказала, что еще год назад я симпатизировала этому движению. На собрания приходили образованные добронамеренные люди из хороших семей. А теперь каждый уличный оборванец что-то кричит против Англии. Все это стало каким-то грубым – и опасным. – Тут Камелия понизила голос. – А уж если подумать о том, что случилось с парсийками по ходу беспорядков…

Первин вздрогнула:

– Я даже не понимаю, о чем ты.

– В пятницу две дамы шли по центру города, какие-то мужчины им сказали, что в соседнем квартале якобы беснуется толпа и они в опасности. А потом вместо того, чтобы их спасти, завели в какой-то дом и надругались. – Голос Камелии дрогнул от ярости. – Я бы не удивилась, если бы их потом и вовсе убили! Именно из-за этого чудовищного безобразия Гандиджи так поспешно велел прекратить забастовку, а сам объявил голодовку.

Первин прикрыла глаза – такого лучше вообще не слышать. То, чему подверглась она, просто меркнет в сравнении.

– А мистер Зингер сказал, откуда он узнал об этом?

– Сказал, что одна из пострадавших дам написала Гандиджи письмо и обо всем рассказала. Мистер Зингер спросил у нас с Гюльназ, что мы об этом думаем, как представительницы женского пола. Я выслала Гюльназ из комнаты, потому что ей вредно волноваться, тем более в ее положении. А потом сказала ему: мне не кажется, что месть – правильный ответ. Ловить этих мерзавцев – дело полиции, и в конечном счете они должны предстать перед судом. – Камелия аккуратно поставила чашку и серьезно посмотрела на дочь: – После его слов у меня окончательно отпало желание ездить в город. Днем папа сказал, что ты не одна, с тобой Элис и ее шофер, но я все равно очень нервничала, пока ты не вошла в дверь.

– Я была в полной безопасности. И знаешь что? Под конец мы пошли есть кулфи и смотрели, как мальчишки – индуисты и парсы – играют в крикет в парке «Пять садов». Такая игра – добрый знак.

– Да. – Камелия помахала Лилиан рукой. – Ну, давай же. Полетай на свободе.

И все-таки Первин не могла не переживать из-за того, что члены ее семьи говорили с журналистом в ее отсутствие.

– Как бы он теперь не процитировал твои слова, заодно назвав твое имя, в своей следующей статье.

Камелия покачала головой:

– Имена не будут упомянуты. Растом его предупредил, что разговор неофициальный, иначе у него могут быть неприятности с клиентами. Мистер Зингер сказал, что все понимает.

Первин почувствовать бы облегчение, вот только не доверяла она этому Зингеру. Так что сидела молча, глядя, как Лилиан перепархивает с дерева на дерево.

– Мистер Зингер сказал, что на пути в Индию больше всего ему понравился Каир, а еще Италия совершенно прекрасна, – продолжала болтать Камелия. – Какое головокружительное приключение ему выпало – проехать по всему миру! Его счастье, что он холостяк, – родным тяжело, когда муж уезжает в такую даль.

А сама Первин даже и не подумала о том, женат Джей-Пи Зингер или холост, – возможно, именно свобода от семейных уз и делает его таким дерзким, ведь в «Тадже» он едва не ввязался в потасовку. Первин продолжала следить взглядом за Лилиан, а сама думала о том, насколько жизнь неженатых мужчин отличается от ее собственной жизни. Да, большинство холостяков-индийцев вынуждены были оставаться под родительским кровом, но им было неведомо, что такое возвращение домой к определенному часу или ограничение передвижений. А холостяки-британцы и вовсе пользовались полной свободой. В Ост-Индской компании и Британской армии считали, что молодым людям полезно начинать карьеру, когда они еще не обременены женами и детьми: одинокий мужчина с большей готовностью поедет в далекие края на долгий срок. Однако с середины XIX века моралисты постоянно толковали о том, что добродетельнее жениться на британках, – дабы холостяки не заводили жен-индианок, а именно к такому результату неизменно приводила первоначальная политика.

Первин подумала про Теренса Грейди. А может ли холостяк, день за днем видящий женщин у себя в аудитории, воспылать страстью к одной из них? А потом, допустим, студентка отвергнет его ухаживания – понадобится ли ему от нее избавиться, дабы избежать разоблачения?

– Позволите к вам присоединиться? – В дверях появилась Гюльназ.

Вообще-то у нее не было привычки спрашивать разрешения на то, чтобы вступить в разговор. Однако утром, во время разговора с Колином Сандрингемом, Первин попросила ее уйти. Похоже, она заставила невестку почувствовать себя посторонней.

– Разумеется. – Первин, понимая, что за один день нанесла невестке целых две обиды, освободила ей место на качелях. Однако та не приняла приглашения и решительно уселась в свободное кресло рядом с Камелией.

Нос Первин сообщил ей, что в чашечке из лиможского фарфора, которую принесла с собой Гюльназ, горячее молоко с куркумой. Самой подходящий напиток для будущей матери. Гюльназ отпила немного, Первин порадовалась: похоже, она оттаивает.

Гюльназ поставила чашку рядом с чашкой Камелии и заговорила:

– Нам с Растомом было очень приятно повидаться с мистером Зингером. Он сказал, что его тоже вытурили из «Ориента». Но он, в отличие от Растома, не член клуба. Ему это не стоило ни денег, ни репутации.

У Первин стеснилась грудь.

– Гюльназ, мне ужасно неудобно. Мы вообще зря туда пошли.

– Да чего ты так переживаешь, Гюльназ? – беспечно вставила Камелия. – Ведь совсем недавно тебе, кажется, было все равно.

– Час назад принесли записку от президента клуба. – Голос Гюльназ звучал недовольно. – Растому велено отказаться от членства, поскольку он нарушил правила приглашения гостей.

У Первин возникло ощущение, что всей ее семье закатили пощечину.

– Но, Гюльназ! Это же несправедливо.

– Тем более что мой муж не нарушал никаких правил, – с горечью прибавила Гюльназ.

– Гюльназ, дорогая, не переживай, – заворковала Камелия. – Это нехорошо и для тебя, и для ребенка.

– Да ладно. – Гюльназ скрестила руки на груди и посмотрела в сад, старательно избегая встречаться с ними взглядом. – Просто мне очень нравилось в этом клубе. Там есть отдельная группа жен, в ней еще две беременные. Мы всё шутили, как вместе будем лежать в родильном отделении.

Первин уловила обиду в ее голосе.

– Гюльназ, ну прости меня, пожалуйста. Да и еще не все потеряно! Если эти женщины – настоящие подруги, они будут и дальше поддерживать с тобой отношения.

– Поглядим. – Гюльназ метнула на нее испепеляющий взгляд. – Ладно, раз нас выгнали из «Ориента», вступим в клуб «Уиллингдон». Там очень красивый парк, да и само здание гораздо удобнее. В этом клубе состоит мой отец, он даст нам необходимые рекомендации.

Гюльназ говорила с напускной беспечностью, но явно очень сердилась и на Первин, и на Джамшеджи. Укорять их в лицо она, как невестка, не могла. Но когда родители Первин уйдут из жизни, именно Гюльназ станет матриархом, полноправной хозяйкой дома. А если у нее появится сын, возможно, она предпочтет, чтобы именно он с женой поселился во второй части дуплекса, где сейчас живет Первин.

Она же может остаться без крыши над головой.

27

Юридический бизнес

На следующий день по дороге на работу Первин попыталась прогнать от себя мысль о размолвке с Гюльназ. Она перелистывала июньский номер «Вудбернианца», который Элис взяла в библиотеке. Помимо статей, в журнале поместили фотографии разных студенческих кружков, в том числе и Союза студентов. Лалита и Френи стояли рядом в первом ряду, с краю. Рядом с Френи – Хушру и Навал Хотелвала. Во втором ряду Первин обнаружила Динеша Апте. Все выглядели очень серьезно, как оно и подобает на официальной фотографии.

– Что-то ты сегодня молчаливая, – заметил Джамшеджи. – Что читаешь?

– Журнал, который издают в колледже, называется «Вудбернианец». Элис взяла его для меня в библиотеке.

Джамшеджи нагнулся поближе:

– А Динеш Апте есть на этой фотографии?

Первин указала:

– Вот он, Динеш.

– Радикал один из самых малорослых. Типичная история! – заметил Джамшеджи.

– Только не говори, что эта закономерность доказана научно.

– Мужчины, обиженные ростом, устремляются в общественную жизнь, чтобы придать себе веса. И порой вырастают в нечто совершенно неудобоваримое.

– А что ты можешь в этом смысле сказать о себе? – поддразнила отца Первин.

– Во мне метр семьдесят, то есть я среднего роста среди своих соотечественников. Я не представляю собой угрозы, умалить меня тоже трудно. Очень удобное положение. – Джамшеджи постучал пальцем по журналу и добавил: – Довольно читать глупости. Я должен подготовить тебя к предстоящему дню. Только сегодня город, по сути, возвращается к нормальной жизни после беспорядков; полагаю, к нам наведаются многие бизнесмены, которые захотят найти виновников своих убытков. Наша задача – выяснить, у кого из этих искателей виноватых есть к тому доказательные основания. Судьи не захотят попусту тратить время.

– Я это учту. До половины третьего я ничем особо не занята, могу принимать клиентов. В три у меня встреча с попечителями Азиатского общества – я помогаю им готовить документацию для будущего вице-президента и других новых сотрудников.

– Азиатский клуб – один из наших лучших клиентов, – кивнул Джамшеджи. – Разумеется, поезжай туда. Вряд ли встреча займет больше часа.

Предсказание Джамшеджи, что утро их ждет насыщенное, оказалось совершенно верным. Очередь – в ней стояли люди и знакомые, и незнакомые – начиналась на Брюс-стрит и тянулась до ступеней перед портиком и входной дверью.

Первин никогда еще не видела такого столпотворения перед Мистри-хаусом. Когда они с Джамшеджи вышли из машины и попытались подняться ко входу, кто-то крикнул:

– А ну встали в очередь вместе со всеми!

– Доброе утро, джентльмены. Это наша контора! – Первин подняла повыше коробку с ленчем – никто, кроме владельцев, не стал бы приносить в Мистри-хаус еду. – Пропустите нас, пожалуйста, внутрь, мы откроемся и начнем прием!

– Доброе утро! – Джамшеджи приветливо улыбнулся всей очереди. – Сейчас, только заполним авторучки чернилами и подготовим бумагу для договоров!

Они поднялись к двери – Мустафа поспешно ее им открыл.

– Ну и день, ну день, – покачал головой Джамшеджи, передавая Мустафе свою фету. Первин посмотрела в дальнюю часть коридора и увидела в открытых дверях гостиной двух богато одетых дам.

– Некоторые уже здесь. – Она вопросительно посмотрела на Мустафу, а тот поманил их в столовую.

– К вам столько сегодня народу пришло. Внутрь я впустил только дам – побоялся, что они не захотят стоять наравне с простолюдинами. В большинстве своем это матери тех, кто оказался в тюрьме.

– Они, видимо, очень переживают. Пожалуйста, займись ими прямо сейчас, – обратился Джамшеджи к дочери. – А вы, Мустафа, организуйте на сегодня нескольких рассыльных. Нам нужно будет забронировать время у барристеров-защитников, пока их всех не разобрали.

– Конечно, сагиб. Все сделаю. – Мустафа открыл дверь столовой и шагнул наружу.

До Первин долетал гул голосов, и ей вдруг пришло в голову, что от такой смешанной толпы можно ждать чего угодно.

– Давай попытаемся сократить очередь – выдадим им номерки на определенное время, это проще, чем разговаривать со всеми подолгу.

Джамшеджи кивнул.

– Отличная мысль. Забронируй каждому время, в порядке очереди. Только начни с дам.

Разговоры с дамами Первин начала сразу после девяти: по очереди отводила их наверх, к себе в кабинет, для приватной беседы. Первой оказалась индуистка: она, рыдая, поведала, что ее двадцатилетнего сына арестовали за порчу имущества и грабеж – и все только потому, что на нем была белая одежда, как у членов Партии конгресса, а еще кто-то видел, как он бежит по улице, на которой разгромили магазин, торгующий пальмовым вином.

Вторая клиентка оказалась мусульманкой в бурке, покрывающей все тело. Она срывающимся голосом рассказала Первин, что ее мужа арестовали по подозрению в покушении на жизнь. Задержали его неподалеку от того места, где лежал, истекая кровью, какой-то парс. Женщина сказала Первин:

– До того мой муж ходил к мяснику. Наверное, поэтому у него на курте была кровь.

Когда все женщины подписали клиентские соглашения и покинули контору через заднюю дверь, чтобы не смешиваться с ожидающими мужчинами, Первин вышла наружу через главный вход и зашагала вдоль очереди, назначая каждому время консультации. Почти половина просителей оказались владельцами магазинов – они хотели получить компенсацию за порчу имущества или украденный товар. Были и те, кому уже предъявили обвинения в краже, побоях и вандализме, – родные заплатили за них залог, но им требовалась помощь на уже назначенных судебных слушаньях.

Первин заглядывала в лица потенциальных клиентов и чувствовала себя охотником. Перед глазами с болезненной отчетливостью стояли те негодяи, которые напали на нее. Впрочем, никто из пришедших к ним в контору даже отдаленно не напоминал страшных людей, рядом с которыми она провела в четверг те мучительные пять минут.

Первин назначила всем время, толпа растаяла. Ее стратегия сработала: клиенты шли один за другим до самого получасового перерыва, который она отвела себе на обед.

– Ваш отец все еще занят с клиентом, – сообщил Мустафа, пододвигая ей обычный стул за длинным обеденным столом из красного дерева.

– Ах ты ж. Надеюсь, он успеет перекусить. – Джон прислал им маллигатони из ягненка в отдельном судке, а еще рис, дал и роти.

– Он, когда занят, забывает о желудке, – посетовал Мустафа, наливая в тарелку наваристый суп. – А вы уж покушайте как следует. В ближайшие недели тяжело вам обоим придется.

Пообедав, Первин снова села беседовать с клиентами и занималась этим с часу до половины третьего. Но когда второй клиент почти заполнил все бумаги, вошел Мустафа и сообщил:

– Пришел человек без записи. Британец.

Первин рывком расправила спину. Может, это агент в штатском из полиции или имперской службы безопасности? А может, Колин.

– У меня весь график расписан.

– Тот, кому назначено на два, пока не появился. А этот сказал, что у него очень мало времени. Просил карточку передать. – Мустафа передал ей бежевую визитную карточку, такую же, как у Элис.

На ней значилось имя Хораса Вирджила Атертона.

– Почему вы сразу не сказали, кто это? – Первин не очень обрадовалась этому посетителю, однако еще меньше ей хотелось видеть мистера Мортимера.

– Потому что вы беседуете. – Мустафа кивнул в сторону клиента, сидевшего за столом напротив.

Она от неожиданности едва не нарушила правило не разглашать никаких имен. Кивнула новому клиенту, взяла у него подписанные бумаги и пять рупий аванса.

– Спасибо, мистер Мехта. Я начинаю работать.

Когда клиент вышел, Мустафа задал ей вопрос:

– Что еще на сегодня?

Первин неохотно ответила:

– Я побеседую с мистером Атертоном. Но если он не уйдет в половине третьего, попрошу вас зайти в гостиную и напомнить мне о следующей встрече. Не собираюсь я опаздывать в Азиатское общество из-за британца, явившегося без приглашения.

28

Щедрое предложение

– Добрый день, мисс Мистри.

Мистер Атертон заговорил первым, не дав ей возможности поздороваться. На нем был тот же костюм, что и в день парада. Ректор стоял, будто аршин проглотив, в гостиной, где до этого Первин беседовала с дамами.

– Добрый день. Присядете? – Она указала на ряд просторных кресел, надеясь, что мистер Атертон, в отличие от Френи, не обратит внимания на прохудившуюся обивку.

Атертон подошел к креслу, потом указал на дипломы в рамках, висевшие на стене:

– Вы обучались в Оксфорде. И если верить этим документам, работали клерком в лондонской конторе.

– Совершенно верно, мистер Атертон, – подтвердила Первин, опускаясь в другое кресло. – Мисс Хобсон-Джонс никогда не упоминала, что мы вместе учились в колледже Святой Хильды?

– Нет, только говорила, что вы подруги. Так вы изучали именно британское право?

– Да, – подтвердила Первин, отметив, как он выделил голосом слово «британское». – Британское гражданское право, а также индуистское, мусульманское и парсийское законодательство. Смотрю, чай уже принесли. Налить вам?

Не дожидаясь ответа, Первин взяла чайничек из севрского фарфора и наполнила тонкую чашку золотистым дарджилингом. Мустафа отдельно принес теплого молока – большинство англичан пили чай с ним. Тем не менее, прежде чем наливать, Первин поинтересовалась:

– Вам с молоком?

Атертон опасливо покосился на молочник.

– Да, оно кипяченое, – успокоила его Первин.

Он выдохнул и пробормотал:

– Вот и хорошо, большое спасибо.

Пока Первин наполняла свою чашку, мысли ее неслись вскачь. В Вудберне есть свой юрист-консультант; непонятно, зачем она могла Атертону понадобиться в профессиональном плане. Скорее всего, он хочет заполучить от нее какие-то сведения.

Следующий же вопрос доказал правоту ее подозрений. Атертон откашлялся и спросил:

– Как дела у родителей Френи Каттингмастер?

Никакой конфиденциальной информацией она с ним делиться не собиралась.

– Мы не виделись с ними после дознания. Тогда они, разумеется, были очень подавлены.

– Она была единственным ребенком в семье. – Атертон сглотнул. – Сам я холостяк, своих детей не имею. Но могу себе представить, какая это потеря.

Первин вгляделась в джентльмена, которого уже успела раз и навсегда причислить к своим противникам. Он приехал в Индию один, в возрасте за пятьдесят – большинство британских чиновников в это время уже выходят на пенсию. Почему он согласился на переезд?

– Попечительский совет колледжа крайне опечален случившимся. О вердикте коронера нам стало известно вчера днем, мы сразу же встретились, чтобы обсудить, как можем помочь семье. – Он опустил руку в нагрудный карман, вытащил пухлый бежевый конверт. – Мы хотели бы в знак соболезнования передать им пятьсот рупий. Очень рассчитываю, что вы сочтете возможным доставить их по назначению вместе с моим письмом.

Первин показалось, что она ослышалась:

– Но пятьсот рупий – это гораздо больше, чем плата за год обучения.

– Да. Мы, однако, хотим дать понять, что очень сочувствуем их утрате.

– Очень щедро с вашей стороны. Но почему вы считаете, что передать деньги должна я? – Первин вгляделась Атертону в лицо, гадая, что стоит за его предложением. Колледж боится каких-то обвинений? Возможно, Атертон, как и она, имеет некие подозрения в адрес мистера Грейди.

– Доверить такую сумму рассыльному мы не можем. Если я сам отправлюсь к ним домой – а они, насколько мне известно, живут в индийском квартале, – могут возникнуть сложности. – Атертон положил конверт на чайный поднос, стоявший между ними. – Вы их адвокат и, по словам мисс Хобсон-Джонс, юрист с безупречной деловой репутацией.

Хотя Первин больше не являлась адвокатом родных Френи, это не значило, что она не может отнести им письмо. А заодно и сказать, что в их воле отказаться от денег. Никакая предусмотрительность не бывает лишней, когда предстоит расследовать дело об убийстве.

– Я все им отнесу, но не могу обещать, что они возьмут деньги, поскольку могут подумать, что колледж пытается купить их молчание.

– Никоим образом. – Атертон покачал головой, но при этом нервно сжимал и разжимал кулаки, а кроме того, от него вдруг пахнуло потом.

Первин подчеркнуто произнесла:

– Удивительно, что вы пришли без своего юриста, мистера Джонсона.

– Мисс Хобсон-Джонс очень похвально о вас отзывалась, – ответил, нервически ерзая в кресле, Атертон. – Именно поэтому я пришел к вам.

Первин подумала: может, он считает, что женщину провести проще, чем мужчину? А потом ее посетила вторая мысль: что, если эта выплата – вовсе не от лица попечительского совета? Возможно, именно поэтому ректор и явился без юриста, поэтому так нервничает.

Если предложить Каттингмастерам денег решил сам мистер Атертон, ему пришлось их где-то добыть самостоятельно. А несколько дней назад исчезли пятьсот двадцать рупий. Первин с Элис пришли к выводу, что деньги пропали в день смерти Френи, – но ведь это могло произойти и позднее, между вечером четверга и утром субботы.

Первин изобразила на лице озабоченность:

– Жаль, что мистер Гупта не пришел с вами. Наверняка вам было непросто самостоятельно отыскать нашу контору.

– Гупта не имеет к попечительскому совету никакого отношения. Почему вы о нем заговорили? Что-то слышали от мисс Хобсон-Джонс? – Он бросил на нее укоряющий взгляд.

Элис говорила, что Атертон предложил ей стать деканом по работе со студентами вместо Гупты. Но обсуждать это Первин не имела права, как не имела права сказать, что знает о похищении денег.

– У меня просто сложилось впечатление, что он вам очень полезен.

– Преподает, как и все остальные. – Атертон указал на конверт, так и лежавший на столе. – Вскройте, пожалуйста. Убедитесь, что я правильно сосчитал. Я все еще путаюсь в индийских деньгах.

Первин вскрыла конверт. Сложенное письмо читать не стала, вытащила только банкноты – в основном по десять и двадцать рупий. Сумма сошлась.

– Да, я могу сделать попечительскому совету такое одолжение. – Первин вдруг сообразила, что Атертон даже не предложил заплатить за ее труд, ей же было неловко поднимать этот вопрос. А вот вписать это в реестр рабочих часов придется – в свете уголовного расследования. – Сейчас спрячу деньги и напишу расписку.

Она быстренько поднялась наверх в кабинет. Достала бланк, вернулась в гостиную, выписала расписку на пятьсот рупий.

– Право же, расписка – это лишнее. Я вам доверяю. – Он пристально посмотрел на нее.

Скорее боится, что останутся следы этой сделки. Первин твердо произнесла:

– Мы в нашей фирме берем деньги исключительно под расписку. Для моего отца его практика все равно что банк.

Атертон неохотно взял поданный ему листок, положил в карман:

– Ну что ж. Пожалуйста, передайте родителям Френи мои соболезнования и наилучшие пожелания.

Мистер Атертон вышел, а Первин осталась стоять у окна, глядя ему вслед.

Ни он, ни она не сказали по ходу этого разговора всей правды. Но она, по крайней мере, не нарушила закон.

29

В Азиатском обществе, на втором этаже

Клиент, записанный на два часа, явился с двадцатиминутным опозданием и долго извинялся. Первин решила его все-таки принять: дело было простое – подать заявление о причиненном ущербе в страховую фирму. Переговоры с клиентом и просмотр его документов она закончила без десяти минут три. В обычном случае она отправилась бы в Азиатское общество пешком, но времени было мало – хорошо, что Арман мог ее отвезти.

– Тяжелый у вас день, – заметил Арман, когда они отъехали от Мистри-хауса. – Клиенты слетаются, точно пчелы на жасмин.

– Да уж. Будем надеяться, что у нас не останется слишком много укусов от безнадежных дел. – Она вспомнила, как утром отец говорил, что без надлежащих доказательств судьи даже слушать не станут их аргументы.

Арман остановился перед величественной лестницей, которая вела в монументальное здание Ратуши, выстроенное в стиле изысканного неоклассицизма, – в нем располагалось Бомбейское азиатское общество. Это был чуть ли не главный памятник колониальной архитектуры, именно здесь лорд Эльфинстон зачитал вслух декрет королевы Виктории 1857 года о том, что Ост-Индская компания переходит под управление Короны. В былые времена в здании библиотеки часто проходили встречи гражданских активистов, теперь же принадлежащая обществу коллекция – редкие книги, обычные книги, картины и монеты – была доступна только членам.

Семейная история Мистри гласила, что прапрапрадед Первин был одним из тех каменщиков, которые возвели изумительную лестницу из 132 мраморных ступеней: здание было приподнято над уровнем улицы – как в видах престижа, так и с целью защиты от затопления в сезон муссонов.

Миновав двустворчатые двери, Первин вошла в просторный вестибюль и тут же заметила позолоченную подставку с отпечатанным на машинке объявлением: «КЛУБ „МЫСЛИТЕЛИ“ ПРЕДСТАВЛЯЕТ: СОЦИАЛЬНАЯ КАРТОГРАФИЯ, ЛЕКЦИЯ С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ состоится в эту пятницу, в шесть часов вечера». Среди выступающих значились мистер Д. К. Варма, хранитель отдела карт, профессор И. М. Бакскар с географического факультета Бомбейского университета и К. У. Сандрингем, Индийская гражданская служба.

Первин еще раз перечитала объявление. Вот оно – то самое событие, о котором между делом упомянул Колин. А она ответила, что не сможет прийти. О чем теперь жалела.

Первин спустилась по винтовой лестнице с первого этажа на нижний уровень библиотеки, где в изысканно обставленном кабинете ее дожидались один из попечителей и его секретарь. Когда всем налили чая, Первин пояснила, какие именно изменения внесла в договор.

Мистер Варма выслушал, потом осклабился:

– Мисс Мистри, вы явно не поленились. Но новые сотрудники – хорошие люди. Я ни о чем не тревожусь.

– Рада слышать, что ваши новые подчиненные хорошо себя зарекомендовали, но как понимать пункт об обеспечении жильем? – Она вопросительно посмотрела на мистера Варму. – Кто предложил это изменение стандартного договора?

– Один из новых вице-президентов живет за пределами города. Аренда здесь, как вам известно, дорогая. Его предложил поселить в принадлежащем ему доме член нашего клуба, вот я и решил все это прописать.

– Упоминать такое рискованно. Допустим, об этом предложении узнает другой вице-президент и почувствует себя обделенным?

Первин убедила попечителей убрать из договора пункт об обеспечении жильем, предложив вместо этого составить отдельный договор между щедрым членом клуба и новым вице-президентом. Перед тем как откланяться, она решила упомянуть про объявление, которое видела наверху.

– Судя по всему, в пятницу вечером у вас будет очень интересная лекция. Никогда не слышала про социальную картографию.

– Я и сам не знаю, что это такое, – ухмыльнувшись, сообщил мистер Варма. – Мы затеяли своего рода импровизацию, но выступающие наверняка объяснят, что к чему. Позволите зарезервировать вам место?

Твердо решив не давать окончательного ответа, Первин пояснила:

– У нас на этой неделе очень много работы. Я в пятницу утром пришлю вам записку, сообщу, смогу ли прийти.

Снова поднявшись наверх, она ненадолго задержалась у входа в просторный лекционный зал, окинула взглядом море уже расставленных стульев. Наверняка тема покажется скучной, большинство стульев будут пустовать. Вряд ли кто-то из ее родных захочет сюда прийти; единственный человек, который в состоянии понять такую лекцию и даже задать интересный вопрос, – это Элис.

Но прежде чем кого-то приглашать, Первин придется ответить самой себе на вопрос, почему она сама так рвется на эту лекцию, – а с этой проблемой ей было никак не справиться.

Проходя мимо газетного читального зала, она вдруг вспомнила слова мистера Грейди: в понедельник он порекомендовал Френи сходить в газетный отдел библиотеки Азиатского общества. Значит, после визита к Первин Френи могла отправиться прямо сюда, хотя, возможно, она отложила посещение библиотеки до вторника или среды.

В газетном зале царил полусвет – на длинном исцарапанном столе лишь тут и там стояли лампы под зелеными абажурами. За столами сидели люди самого разного возраста, от студентов до восьмидесятилетних стариков, углубившись в чтение книг или газет.

За маленьким столиком, на котором стояла табличка с именем, сидел седоволосый старик и с кем-то беседовал. Похоже, библиотекарь. Дожидаясь, пока он освободится, Первин присела за читательский стол рядом с почти пустой стойкой для свежих местных газет. Когда какой-то пожилой джентльмен положил на место «Таймс оф Индия», она решила ее просмотреть.

Передовица была посвящена успешному визиту принца в Пуну. Впрочем, ниже на той же странице стояла заметка про «трагедии на улицах», где перечислялись вердикты, вынесенные коронером в связи с подозрительными смертями, имевшими место после приезда принца.

Большую часть полосы занимали объявления, расположенные вокруг статей. Предлагали билеты на судно до Лондона, в кондитерской «Веллингтон» продавали торт «Бомбейский принц». Внимание Первин привлекло небольшое объявление о сдаче номеров в гостинице.

Отель «Виктория» в самом престижном районе Пуны. Отель «Спента», всего в десяти минутах ходьбы от железнодорожной станции Кирки. Семейная обстановка, отличная кухня, безупречная чистота по доступным ценам.

«Спента» принадлежит бабушке и дедушке Навала. Первин и не подозревала, что отель расположен совсем рядом со станцией Кирки, на которой останавливался поезд принца.

Первин подняла голову – библиотекарь освободился. Она отложила газету и подошла ближе, прочитала имя на табличке, стоявшей на красивом письменном столе из красного дерева.

– Мистер Намбудрипад, меня зовут Первин Мистри. Насколько мне известно, на прошлой неделе к вам приходила одна студентка – посмотреть старые выпуски некоторых местных газет. Я пытаюсь выяснить, каких именно.

Мистер Намбудрипад смерил ее досадливым взглядом и ответил:

– Так у студентки и спросите. А мне мое время дорого.

– Спросить я не могу – она скончалась. Звали ее Френи Каттингмастер. – Первин стояла спиной к молчаливому залу, но так и чувствовала, как ее разглядывают.

– Читать к нам приходят и студенты, и студентки. Обычно во второй половине дня, после занятий. Вспомнить конкретного человека я не смогу.

– А вы ведете реестр читателей? Какой-то журнал?

Он склонил голову набок, призадумался:

– В этом нет нужды: охранник записывает имена всех, кто входит в библиотеку.

– А бывает, что читатель просит принести ему сразу несколько разных газет? – Библиотекарь пожал плечами, тогда Первин задала следующий вопрос: – Как библиотекарю запомнить, какие именно наименования нужны?

– Для этого заполняется требование.

– И на нем пишется имя?

– Да. Но мы бланки требований не храним – их уничтожают. Сразу же. Вон те джентльмены ждут. Я попрошу вас отойти.

Поняв, что разговор зашел в тупик, Первин поблагодарила вполголоса и медленно вышла. Она прекрасно понимала, что вряд ли узнает что-то важное, даже если отыщет газеты, которые заказывала Френи. Может, та и вовсе не дошла до библиотеки.

Но тут за спиной у нее раздался торопливый перестук. Она повернула голову и увидела, что ее нагоняет, тяжело опираясь на трость, миниатюрный старичок. Первин узнала его: это он положил на место газету, которую она потом взяла.

– Есть у вас минутка, мисс Мистри?

Старичок явно слышал ее разговор с библиотекарем. Первин вгляделась в лицо, изборожденное глубокими морщинами, и почтительно произнесла:

– Да, бабу-джи?[54]

– Меня зовут Дасс. Я здесь каждый день после полудня и до закрытия. Я знаю, про какую молодую парсийку вы говорите. Только сегодня я узнал из газеты о ее гибели. Это очень печально. – Он дотронулся до груди. – Она была умна и совестлива. Приходила раз в несколько недель, мы с ней дважды разговаривали.

– Благодарю вас, мистер Дасс. – Приятно было сознавать, что Френи помнят не только в колледже и в семье. – Я вам очень признательна. А на прошлой неделе вы ее видели?

– Да, во вторник. Она заказала сразу несколько газет, ее попросили заполнить требование. Пока она дожидалась, я спросил ее о теме исследования. Ее интересовало одно политическое дело: двое молодых людей убили важного чиновника. Обоих казнили, многих их последователей, которые вышли на протесты, поймали и тоже наказали. Она назвала мне год, и я уточнил, тот ли это эпизод, который привел к аресту Бала Гангадхара Тилака. Она очень обрадовалась и сказала мне то, что я знал и так: он шесть лет просидел в тюрьме в Мандалае, потому что возражал против казней.

– Спасибо. Я теперь хотя бы знаю, о чем она собиралась писать.

– Я вам вот что еще скажу, – с нажимом произнес старик. – Да, библиотекари выбрасывают бланки в специальные ведрышки, которые стоят рядом с их столами. Но когда библиотеку закрывают и начинается уборка, бумагу из этих ведрышек сортируют. Что-то еще можно использовать, эти бумажки уборщики забирают и продают. Торговцы их используют в качестве упаковочного материала.

– Похоже, вы знаете про деятельность библиотеки больше многих ее штатных работников! Все, что вы говорите, совершенно логично, но боюсь, все следы того, что искала мисс Каттингмастер, давно утрачены.

Мистер Дасс воздел искривленный палец и провозгласил:

– Уборщикам разрешают забирать только те бланки, которые исписаны с обеих сторон. А бланки, где одна сторона пустая, складывают для повторного использования рядом с каталожными ящиками.

Первин уже успела подумать, что ничего не найдет в Азиатском обществе, но теперь в ней затеплилась последняя надежда.

– Понятно. А где стоят эти каталожные ящики?

– Ближайший – в читальном зале художественной литературы по ту сторону вестибюля, другой – в еще одном зале картографии наверху. Я вас с удовольствием провожу, мисс Мистри. – Договорив, он шустро двинулся вперед, постукивая тростью по мраморному полу. Первин последовала за своим собеседником, сильно им заинтригованная.

– Мистер Дасс, а вы преподаватель – или, может быть, ученый?

– Нет. Я работал на почте, уже десять лет на пенсии. Почти каждый день прихожу сюда в три часа, ухожу в шесть.

– Приятный способ проводить вторую половину дня. – Первин попыталась представить себе, как станет жить лет в семьдесят, когда останется одна.

– Для многих очень важно утром первым делом прочитать новости. Но новости подчас совершенно ужасны. Я предпочитаю их узнавать ближе к концу дня, чтобы не портить себе настроение. Я долго еще буду скорбеть по этой несчастной девушке.

Рядом с карточными каталогами в читальном зале стояли жестяные коробочки, а в них, как и сказал мистер Дасс, лежали листки бумаги. С одной стороны чистые, с другой же были написаны имена читателей, требования книг и газет. Множество имен, но Каттингмастер среди них не оказалось. Первин поискала заказы газет от 1908 и 1909 года – периода политического кризиса, – но ничего не нашла.

Пока она просматривала одну пачку, мистер Дасс занялся другой. На некоторых требованиях значились имена читателей, на других нет. Поиск казался даже безнадежнее, чем раньше.

– Вы отлично разбираете почерк библиотекаря, – заметила Первин, глядя, с какой скоростью управляется ее собеседник.

– На почте мне все время приходилось читать написанное от руки. – Он вдруг умолк, вгляделся в большой листок. – Вот, искали «Бомбей кроникл», «Махратту» и «Таймс оф Индия» за 1908 год. Только имя значится другое. Какой-то Зингер.

– Не исключено, что я его знаю, – сказала Первин, забирая у старичка листок. Дата – воскресенье, то есть Джей-Пи Зингер все-таки послушался ее отца и пошел в библиотеку.

Мистер Дасс бросил на нее косой взгляд:

– Я не знал, что вы интересуетесь еще и этим человеком. Между ними есть какая-то связь?

– Не знаю. – Впрочем, если они с Зингером еще встретятся, она спросит, что он искал в библиотеке Азиатского общества.

– Я со своей пачкой закончил, но больше ничего не нашел. Могу посмотреть, есть ли использованные бланки в других читальных залах.

– Я с удовольствием продолжила бы поиск, но не хочу отрывать вас от обычных занятий. – Первин прежде всего беспокоило, что он не сумеет одолеть лестницу, но говорить ему это в лицо не хотелось.

– Мне всегда интересно сойти с привычной колеи. Пойдемте посмотрим в читальном зале отдела картографии.

Первин была очень тронута: мистер Дасс повел ее наверх, медленно карабкаясь по винтовой лестнице и крепко держась за перила. Нужно поговорить с секретарем общества, нельзя ли установить в здании лифт.

В читальном зале картографии висело еще одно объявление по поводу лекции в пятницу. Наверняка это любимый отдел Колина, подумала Первин с тоской, следуя за своим провожатым к солидному каталогу из красного дерева, стоявшему в центре.

В деревянных ящичках лежали небольшие пачки требований, рядом были приготовлены карандашики. Мистер Дасс начал сам разбирать бланки, а каждый просмотренный передавал Первин – так они перепроверяли друг друга.

– Хай-рам![55] – вдруг воскликнул мистер Дасс так громко, что даже те, кто сидел довольно далеко, подняли головы.

Имя Френи было разборчиво вписано у верхней кромки помятого листка. Дальше шел заказ на несколько газет 1908 года: «Бомбей кроникл», «Джам-и-Джамшед», «Махратта», «Кесари» и «Таймс оф Индия».

В этот год, 1908-й, год суда над Балом Гангадхаром Тилаком и его изгнания, Первин исполнилось десять и отец начал брать ее с собой в суд. Она по сей день помнила, каково было сидеть на скамье рядом с Джамшеджи, смотреть, как выступает нанятый им барристер. Она смотрела, училась, а дыхание замирало одновременно и от азарта, и от страха.

Вот и сейчас она смотрела на бланк с тем же волнением.

– Именно это мне и нужно. Большое спасибо, что привели меня сюда.

Мистер Дасс медленно встал со стула и улыбнулся:

– Не за что. Отдайте требование мистеру Намбудрипаду, он принесет вам те же газеты. Просто вычеркните «Каттингмастер» и впишите свое имя.

– Нет, я заполню новое требование на те же материалы. А это сохраню, – сказала Первин, укладывая бланк в портфель.

30

Откровения в сумерках

Два часа кряду Первин просматривала английские газеты за 1908 год – те, которые до нее заказала Френи. Глаза болели от чтения мелкого шрифта на распадающейся газетной бумаге. Помимо упоминаний имени Бала Гангадхара Тилака, она не обнаружила ничего, за что можно зацепиться: ни слова про Грейди, Гупту или даже Атертона.

Зазвенел колокольчик, она вздрогнула. Библиотека закрывалась.

– Вы хотите, чтобы газеты оставили для вас до завтра за этим столом? – спросил мистер Дасс, все это время просидевший рядом. – Я могу попросить об этом мистера Намбудрипада.

– У меня завтра слишком много работы. И вообще я вряд ли вернусь в ближайшие дни. – Первин медленно сложила газету и добавила: – Зря я надеялась, что Френи найдет здесь что-то важное.

– Вы даже не приступали к чтению «Махратты». Завтра я приду пораньше и дочитаю ваши газеты, а уж потом возьмусь за свои.

На маратхи Первин читала довольно медленно, так что предложение пришлось очень кстати.

– Вы правда на это готовы? Чем я заслужила?

Их строго прервал библиотекарь:

– Мы закрываемся, просьба всем покинуть помещение!

Мистер Дасс с укором посмотрел на библиотекаря – тот проходил по рядам, буквально выгоняя читателей, а потом негромко произнес:

– Я не только вам помогаю. Помогаю всем студентам, которые приходят сюда и что-то спрашивают. Они же не знают это место так, как его знаю я. Это мой дом.

– В таком случае я с благодарностью приму вашу помощь. Будьте добры, уточните, не упоминаются ли в тексте вот эти имена. Или колледж Вудберн.

Первин открыла рабочий блокнот и написала: «Браджеш Гупта, Хорас В. Атертон, Теренс Грейди».

Первин вручила мистеру Дассу свою визитную карточку и настояла на том, чтобы выйти на улицу вместе – шел уже седьмой час, небо потемнело, а лестница выглядела почти бесконечной.

Мистер Дасс согласился взять ее под руку, они спустились по ступеням на тротуар, мистер Дасс пообещал написать ей про все свои открытия. Он свернул за угол, Первин же зашагала вдоль улицы, высматривая семейный автомобиль.

– Мисс Мистри?

Она узнала голос Колина, а потом уже услышала его знакомый дробный шаг.

Не может быть – и все же!..

Колин еще раньше предложил ей сходить вместе в Бомбейское азиатское общество. Она отказалась, но в Обществе они все-таки встретились. Первин ответила счастливым голосом:

– Откуда вы узнали, что я здесь?

– Я этого не знал. Просто увидел вас с клиентом и решил подождать, чтобы быстренько поздороваться.

Она смущенно пояснила:

– На самом деле он скорее помощник, чем клиент.

– Понятно. Просто так вышло, что и у меня была здесь короткая встреча, но она уже завершилась.

Первин с удовольствием узнала бы подробности, однако фасад Азиатского общества был своего рода театральной сценой в самом центре города. Все проходившие поднимали на него глаза. Чуть отступив, чтобы они не выглядели парой, Первин добавила:

– А я видела объявление о вашей лекции в пятницу. Очень интригует.

Колин покачал головой:

– График поездки принца изменили, в пятницу меня уже не будет в Бомбее. Королевский поезд уходит в Бароду прямо сегодня вечером. Возможно, я сюда больше вообще не вернусь.

Выходит, он захотел не просто быстренько поздороваться, а окончательно попрощаться. Было очень любезно со стороны Колина ее подождать. А еще она вдруг осознала, причем с удивительной пронзительностью, что не хочет с ним расставаться.

Нужно просто говорить и говорить.

– Независимое княжество Барода – самое подходящее место, чтобы принцу еще раз сыграть в поло. И политические протесты там вряд ли случатся. Махараджа[56] держит крестьян в строгом повиновении.

– Тем не менее он хотя бы увидит небританскую Индию, – заметил Колин. – За пределами дворца в Бароде все совсем не так, как в Бомбее. Боюсь, принца ждет множество сюрпризов.

Первин склонила голову набок, воображая себе принца и Колина в отдельном купе: двое молодых людей увлеченно болтают, поглядывают в окно на пролетающие мимо пейзажи.

– А правда, было бы замечательно, если бы вы с принцем затребовали несколько незапланированных остановок? Увидели бы настоящие деревни и городки!

Взгляд Колина тут же стал сосредоточенным.

– А вы можете порекомендовать что-то конкретное?

– На выезде из Бомбейского президентства вы будете проезжать Кирки. Один из студентов Вудберна – его зовут Навал Хотелвала – хвастался, что его бабка с дедом держат в Кирки небольшой старомодный отель под названием «Спента». Их завтраки славятся на всю округу. Вы только себе представьте – его величество попробует парсийский завтрак. – Первин подмигнула, ожидая, что Колин засмеется вместе с ней, но смеха не последовало.

– Мне вы вчера не дали возможности попробовать парсийский завтрак, – напомнил Колин. – Но принцу это позволено?

– Прошу прощения. Я просто боялась, что не все будет гладко между вами, моим отцом и братом. Они бы наверняка вас спровоцировали, и дело дошло бы до ссоры.

– Сомневаюсь. – Голос Колина звучал натянуто.

Не нравился ей ход их беседы. Первин посмотрела налево и увидела, где Арман поставил «Даймлер». Знала, что шофер ее не видит, – иначе он вышел бы из машины и открыл дверцу. Значит, у нее еще есть время. Она спросила Колина:

– Вам не доводилось гулять в саду Эльфинстон-сиркл?

– Нет. Это ботанический сад?

Первин указала на обнесенный оградой садик круглой формы на другой стороне улицы и ответила:

– Вовсе нет! Это парк, вокруг которого проложена дорога. Раньше там паслись местные коровы. Лет семьдесят назад Ост-Индская компания его окультурила. Там растет один из самых больших баньянов в Бомбее. – Она чуть помедлила, а потом наконец решилась: – Позволите мне вам его показать?

– Буду чрезвычайно признателен.

Первин дождалась, когда иссякнет поток машин и повозок, потом они вместе перешли дорогу. В парке Эльфинстон было пусто, если не считать десятка молодых людей с книгами на коленях – они сидели на скамьях под газовыми фонарями.

– Не самое обычное занятие для гуляющих, – заметил Колин, который шел, приотстав на несколько шагов.

– Здесь есть свет, при котором можно читать и писать, студенты из домов, где приходится экономить керосин, приходят сюда по вечерам заниматься.

Они прошли мимо баньяна, Первин пересказала то, что слышала от дедушки: под ним якобы однажды собрались торговцы хлопком и постановили, объединив усилия, создать Туземную фондовую биржу, которая потом стала Бомбейской фондовой биржей.

– Значит, это огромное дерево стало корнем – а точнее, корнями – новой отрасли промышленности, – вслух подумал Колин.

– Вы совершенно правы. И ведь баньян очень старый, у него, наверное, сотни корней и корешков.

Первин заметила свободную скамейку на удалении от студентов. Она сразу поняла, почему она пустует: соседний газовый фонарь не горел. Первин села на краешек, поманила Колина.

Он остался стоять на месте:

– Другой скамьи я не вижу. Не удастся нам здесь поиграть в шпионов.

Первин, почувствовав внезапный прилив отваги, сказала:

– Я не против, если вы сядете тоже. Фонарь не горит, уже темно. А если кто услышит наш разговор, решат, что мы двое англичан.

Колин сел, но на некотором расстоянии. Между ними оставался почти метр.

Поблизости раздался звук, будто на земле вращали монетку. Колин рассмеялся:

– Ну надо же! Индийский козодой – в таком-то месте!

– Кто? – Первин стало интересно.

– Птичка, которая по ночам охотится на летучих насекомых. Не припомню латинское название.

– Ну, в Индии оно всяко никому не нужно, – пошутила Первин.

Когда они оба отсмеялись, повисло уютное молчание. Наконец Первин, набравшись храбрости, заговорила:

– Колин. – Потребовалась немалая смелость, чтобы снова назвать его по имени. – Простите меня за то, что я так ужасно себя вела по ходу этого вашего визита. Но возникло столько сложностей! График визита принца. Безопасность жителей Бомбея. И еще я постоянно скорблю по Френи Каттингмастер.

– Да, я понимаю, что вам нелегко. И вы еще умолчали о том, что случилось в клубе «Ориент». Мне так хотелось с вами поговорить – но я хорошо запомнил тираду вашего отца.

– Я видела вас за главным столом, – призналась Первин. – Вас даже пересадили на соседнее место с принцем Эдуардом, чтобы вы с ним могли поговорить как старые друзья. Он ведь вам нравится, правда?

Колин поудобнее поставил правую ногу:

– Я во многом не согласен с Эдди, но да – я бы сказал, что с ним легко ладить. Вы ведь, наверное, ведать не ведаете, почему вас выгнали.

– Из-за подозрений мистера Мортимера.

Колин понизил голос:

– На самом деле потому что Эдди захотел с вами познакомиться. Я кое-что ему про вас рассказал, он заинтересовался. Это поставило мистера Мортимера в сложную ситуацию. Он не хотел этого допускать.

Первин, вообразив себе картину, зажала рот ладонью:

– Папа был бы страшно доволен, но я согласна – все могло бы закончиться не очень красиво.

– По крайней мере, такие вот Мортимеры и их приспешники не будут править в Индии вечно. Я всей душой надеюсь, что не позже 1930 года ваша страна станет свободной. – Колин театрально взмахнул рукой и добавил: – Новый мир с новыми законами! И полагаю, ваше положение тоже изменится.

– Мое положение? Надеюсь, Оксфорд официально признает достижения всех своих бывших студенток, и я получу диплом, который пока так и не смогла повесить на стену. А еще я мечтаю о том, чтобы встретиться за ленчем в клубе «Рипон» с другими женщинами-юристками.

– Вы всегда говорите только про работу. – Колин продолжил совсем тихо: – А что, если в Индии введут новое единое законодательство, которое будет защищать личные свободы, например право на развод?

– Этого я даже вообразить себе не могу. – Первин передернула плечами и добавила: – И что будет для нас означать изменение индийского законодательства? Когда моя страна обретет независимость, в Индийской гражданской службе больше не останется англичан.

– А если я, допустим, уже не буду сотрудником гражданской службы? – Колин умолк, будто бы ожидая ответа. Не получив его, он продолжил: – Мой приезд в Бомбей сильно испортил вам жизнь?

– Мне нравится сознавать, что вы здесь, – ответила она, помолчав. – Но это не ваше естественное место обитания. Вы предпочитаете жить в глуши, где из-за каждого дерева не выглядывает по Мортимеру.

– В Сатапуре очень красиво, но несколько одиноко. – Он закинул руку на спинку скамьи – не прикасаясь к Первин, но как бы давая ей понять, каким могло бы быть это прикосновение. – Меня в последнее время одолевает множество внутренних вопросов. Что, если бы я работал в Бомбее, а не в Сатапуре? Что, если бы вы не были женой Сайруса Содаваллы?

Чувствуя, как колотится сердце, Первин попыталась сформулировать ответ:

– Если бы мы с ним не познакомились, я послушалась бы родителей и доучилась бы до конца в Государственной юридической школе. Стала бы клерком-юристом, а то бы и поверенным. Родители сами выбрали бы мне в мужья подающего надежды поверенного или барристера, парса с безупречной родословной. Тогда на наших бланках появилось бы еще одно имя, притом что я не сомневаюсь: само здание нашей конторы всегда будет носить название Мистри-хаус. – Первин не стала добавлять, что после рождения детей ей пришлось бы бросить работу. Это было понятно само собой.

– Весьма прагматично. – Колин постучал пальцем по спинке скамьи, выбив тревожный отрывистый ритм. – Боюсь, что такой же брак по расчету ждет и принца Эдуарда, вопреки его собственным желаниям.

Ее поразило, что Колин решил посплетничать о принце.

– А каковы его собственные желания?

– Не уверен, что стоит вам об этом говорить.

– Ну пожалуйста! Вы же знаете, что юристы умеют хранить тайны.

Колин сидел достаточно близко и сумел прошептать ей на ухо:

– Он влюблен в замужнюю женщину по имени Фрида Дадли Уорд. Эдди мечтает, чтобы у ее мужа, члена Парламента от либеральной партии, появились основания с ней развестись. Но даже если это произойдет, наш будущий король и император не может жениться на разведенной.

– Выходит, и этим влюбленным не благоволят звезды! – Слова вырвались у нее помимо воли, и Первин слишком поздно сообразила, что выдала себя с головой.

– Ну я вам уже говорил, что мы с принцем не задушевные друзья. Но мы достаточно честны друг с другом, чтобы признаться, что нам выпали одинаковые душевные терзания.

Колин сидел, склонив голову, будто ждал, что она сейчас возмутится, заявит, что он поступает недопустимо: собственно, она только об этом ему и твердила с самого его приезда.

Но сегодня Первин была не в состоянии следовать этому сценарию. Она набрала побольше воздуха в грудь, чуть подвинулась, чтобы исчезли последние разделявшие их сантиметры, заключила лицо Колина в ладони.

Кожа у него была теплая, с едва ощутимой щетиной на щеках. Первин переместила ладони, ощупывая скулы и глаза. Она действовала как слепая – но на самом деле она мысленно рисовала карту его лица, потому что знала: возможно, физически оказаться рядом им больше не суждено.

Невозможно сказать, кто стал инициатором поцелуя. Вину не возложишь ни на одну из сторон, подумала Первин, когда с поверхности поцелуй устремился в глубины. Она отняла руки от его лица, он притянул ее к себе. Вкус чая и мяты – она будто бы вернулась в горы, туда, где зародились их чувства.

Их чувства. Губы Колина скользнули к ее волосам. Она слышала, что он что-то шепчет ей в ухо, но усилием воли заставляла себя не разбирать слов. Невозможно пересечь слишком много границ за один вечер.

Наконец она вспомнила, кто она такая и что она целуется с мужчиной посреди парка Эльфинстон. Да, фонарь не горел, но кто же может поручиться, что не придет констебль с фонарем?

Она отстранилась от его тепла и, прежде чем заговорить, попыталась выровнять дыхание:

– Я… я не знаю, зачем это сделала. Очень неосмотрительно.

– Да, мы оба сильно рисковали, – признал он. – Однако поступили правильно. Меня больше не терзают сомнения. И я должен сделать еще одно признание.

– Вот как? – Ее внезапно объял ужас.

– Это связано с моей работой. Возможно, я оставлю свою нынешнюю должность.

Вот почему он говорил про города. Надо думать, его переводят на какое-то престижное место. Благодаря связям с принцем и вице-королем он может претендовать хоть на Нью-Дели. Но ей не по силам сейчас было услышать, что он оставит ее навеки, поэтому она не дала ему договорить:

– Мне очень прискорбно это слышать. Но обсуждать сейчас подробности некогда. Я не возражаю, если вы мне напишете, а вот оставаться здесь дольше вдвоем рискованно.

– Вы же считаете, что в этом маленьком парке нас никто не увидит, – возразил он.

– Я только сейчас осознала, сколько прошло времени. Почти половина восьмого, меня ждут.

– Кто именно? – спросил он натянуто.

– Арман, наш семейный водитель. Машина стоит рядом со зданием Азиатского общества. – Тут голос ее чуть не сорвался. – Простите, я не могу вам предложить ехать вместе. Он может сообщить моему отцу…

– Об этом не переживайте. Конечно, вам надо идти, Первин. До отеля отсюда совсем недалеко. И я, кажется, полечу туда на крыльях.

Она вдруг заволновалась, хотя они и находились в Европейском квартале, да и беспорядки стихли. Но он может заблудиться.

– А вы точно знаете дорогу?

– Радость моя, я же картограф.

Радость моя. Это слово проникло ей прямо в грудь.

– Когда именно вы уезжаете в Бароду?

– Мне нужно собрать вещи и прибыть на Виктория-Терминус к одиннадцати. Так что времени мало. – Потом он торопливо добавил: – Может, мне еще доведется прочитать эту лекцию. Заранее ничего не скажешь.

– Может, мне еще доведется ее посетить.

– До свидания, Первин. – Он помолчал. – Странно такое говорить, но то, что сегодня произошло… Я даже и не думал, что могу быть так счастлив. Вне зависимости от того, что с нами будет дальше, это останется со мной навсегда.

Была ли она счастлива? Она задумалась над этом вопросом, на миг положив ладонь поверх его ладони, – только после этого они встали и зашагали к свету.

Нет. Счастье – оно для тех, для кого в будущем что-то возможно.

А она видела впереди одну только боль.

31

Осложнения

Воспоминания о тайной встрече с Колином заставили Первин на следующее утро вести себя с особенной добродетельностью. Она не стала прохлаждаться на балконе с Лилиан, вместо этого отыскала сережки, которые взяла у Гюльназ поносить, и с извинениями вернула их хозяйке. Сейчас же она вручала отцу его портфель – они собирались уезжать на работу.

– Дел очень много, – напомнил Джамшеджи, залезая в машину, которая так и сияла – Арман вымыл ее с раннего утра. – У нас целый список клиентов, которые хотят подать гражданские иски против своих соседей, а еще ты сказала, что хочешь заехать к Каттингмастерам.

Уже в машине Первин рассказала про кражу в колледже и про то, что мистер Атертон решил передать Каттингмастерам пятьсот рупий. Джамшеджи согласился, что деньги следует оставить в сейфе, пока Каттингмастеры не дадут согласия их принять. Еще он отговорил ее сообщать о предложении родителям, пока они скорбят в Дунгервади.

– Некрасиво обсуждать финансовые дела в храме во время траура. Тебе следует навестить их на дому.

– Значит, съезжу к концу недели, – решила Первин. – Сегодня же у меня на каждый час назначено по встрече, верно?

– Верно, но есть обеденный перерыв. Успеешь быстро наведаться в колонию. Если они еще не вернулись из дахмы, можно оставить им письмо мистера Атертона вместе с нашими письменными пояснениями.

Первин не стала расспрашивать отца, почему письмо так важно доставить прямо сегодня. Догадывалась: он, видимо, считает, что фирма их должна незамедлительно и решительно предпринять попытку возобновить общение с Каттингмастерами.

И вот в час дня Первин вместе с Арманом отправилась в колонию Вакил.

Два престарелых охранника все так же переговаривались, сидя на стульях у закрытых ворот. На сей раз они встретили ее приветственными улыбками и тут же открыли ворота, пропустив Армана внутрь.

Первин снова вручила стражам ворот плату за парковку, подумав по ходу дела, не сочтут ли местные жители (они могут все это видеть в окна), что она дает взятку, ведь именно это она подумала про мистера Грейди, когда он дал денег охраннику в колледже. А ей так и не удалось спросить его зачем.

Шагая по блеклой улице колонии, Первин вдруг увидела единственное яркое пятно. У той самой стены, где несколько дней назад она видела старенький велосипед Хушру, стоял блестящий синий «Райли». Наверное, к Хушру в гости приехал кто-то из друзей, возможно Навал.

Первин остановилась, прикинула. Половина второго учебного дня. Вряд ли Хушру дома. Тем более что собственного его велосипеда на месте нет.

Кружевные занавески в доме Каттингмастеров оказались задернуты. Первин постучала в дверь, ответом стала тишина. Подождала немного, постучала снова. Никакого ответа.

– Кто там?

Услышав знакомый голос, Первин подняла голову и увидела Бапси, бабушку Френи.

– Первин? Вы зачем к нам снова?

Резкий тон Бапси говорил о том, что она все еще обижена на Первин за ее решение не перевозить тело Френи домой. А еще она могла от кого-то услышать, что Первин опозорила семью, вынудив Митан давать показания.

– Здравствуйте, Бапси-маи. Я надеялась поговорить с вашим сыном или его женой, но они, видимо, все еще в Дунгервади.

– Собирались вернуться сегодня к ужину. А я вот пораньше.

Первин подумала, можно ли доверить Бапси письмо Атертона и положиться на то, что она не станет его читать. Альтернатива – засунуть его в почтовый ящик рядом с квартирой Каттингмастеров, но у Бапси наверняка есть от него ключ. Так что скрытничать совершенно бессмысленно.

– Вы в такую даль приехали, – окликнула ее сверху Бапси. – Зайдите хотя бы, выпейте со мной чашечку чая.

Первин удивило ее предложение, однако она обрадовалась, что разговор завязался. Поднялась по лестнице на второй этаж; пожилая дама открыла ей дверь, из-за ее ног показалась кошка Нана.

– Я вернулась вчера вечером, потому что переживала за Нану, – пояснила Бапси, когда Первин нагнулась погладить кошку. – Хушру сказал, что будет ее кормить, но к моему приезду она совсем изголодалась.

Как и квартира этажом ниже, жилище бабушки было обставлено практичной викторианской мебелью, только здесь было куда больше фотографий, картин и календарей на стене. Первин присела в кресло c изящными салфеточками на подлокотниках, а Бапси ушла в кухню поставить воду на газ. На серебряном столике стоял портрет Френи, украшенный венком из свежего жасмина. На угловом столике теснились другие фотографии в рамочках, среди них – мальчик лет десяти с небольшим. Глаза у него были как у Френи, а улыбка другая – широкая, с ямочками. Вообще-то улыбаться, позируя профессиональному фотографу, было не принято, такое могли позволить только очень любящие родители.

– Это Дарий? – спросила Первин у Бапси, когда та вернулась с подносом – на нем стояли две чашечки.

Старушка поставила поднос, проследила за взглядом Первин:

– Да. Всего за год до несчастного случая. Мы так о нем горевали – да, он был единственным сыном, но еще и очень веселым, жизнерадостным мальчиком. Френи так до самого конца и верила, что это она виновата в том, что он пошел в чужую колонию. Она сказала тогда, что больше ни от кого ничего не станет скрывать.

– Однако она вступила в Союз студентов, не сказав об этом родителям.

– Зато мне сказала. – В голосе Бапси звучала гордость. – Так что это была никакая не тайна, она честно поделилась с человеком, которому доверяла больше всех.

Первин ничего не ответила в надежде, что бабушка расскажет ей что-то еще.

– Ей там было очень интересно. Многими молодыми людьми она искренне восхищалась. Считала, что один из них может стать новым Балом Гангадхаром Тилаком. – Бапси горько улыбнулась. – Большое будущее она прочила только другим, не себе, потому что, если бы заговорила о чем таком, это погубило бы ее отца. Вот она и молчала.

Почти любая женщина, родившаяся в середине XIX века, высказалась бы неодобрительно о том, что внучка ее общается с мужчинами, – но Бапси оказалась не из таких. Скорее всего, дело было в том, что она умела слушать, особенно когда Френи говорила с ней откровенно.

– Бапси-маи, а Френи уточнила, кто из молодых людей может стать новым Балом Гангадхаром Тилаком?

Бапси покачала головой:

– Нет, и я уверена, речь шла не о Хушру. Он у нас такой тихий зайчик, бедняжка. В эту организацию он вступил только за компанию со своим другом, а потом они оба из нее вышли.

Первин глянула на часы. До возвращения Армана на машине оставалось еще почти четверть часа.

– Я хотела бы поговорить с матерью Хушру. Где они живут?

– В квартире на втором этаже корпуса Б. Там снаружи стоит синий велосипед – он принадлежит Хушру. Вы не согласитесь им кое-что отнести? Я вымыла судки, в которых они мне носили еду.

– Конечно, – согласилась Первин, довольная, что у нее будет веский повод зайти в гости. – Да, пока не забыла: я привезла вашему сыну и невестке письмо от ректора колледжа. Прочитав, они, возможно, захотят его со мной обсудить.

Бапси опасливо взяла у нее письмо:

– Мой сын не хочет больше никаких соприкосновений с законом.

– Тут речь не о судебном разбирательстве. Это из колледжа.

– Тогда ладно.

Нагрузившись посудой, Первин зашагала через двор туда, где стоял велосипед. Осмотрела его и вдруг припомнила, как обсуждала с одним из клиентов кражу из магазина спортивных товаров. А что, если Хушру опоздал на работу, потому что стащил велосипед? А раньше она этот велосипед не видела, потому что Хушру припрятал его на время беспорядков.

Мысль эта ее взбудоражила, потому что, если всплывут какие-то факты, указывающие на то, что это велосипед из «Спортивных товаров Варгаса», ей придется использовать эти сведения в деле своего клиента.

Никаких магазинных ярлыков она на велосипеде не заметила. Разволновавшись, начала взбираться по лестнице в квартиру Кападия. Запыхалась – и поняла, почему Бапси попросила ее о помощи.

– Добрый день? – окликнула Первин с порога – изнутри долетал густой аромат имбиря и лука. – Миссис Кападия, вы дома?

На кухне загремела посуда, и через миг Хестер подбежала к дверям, вытирая ладони передником. Удивленно воззрилась на Первин:

– Вы принесли мою посуду! Вы поверенная Каттингмастеров. Негоже вам исполнять работу служанки.

Первин улыбнулась:

– Мне полезно подвигаться, и, пожалуйста, называйте меня Первин. Бапси-маи просила вас поблагодарить.

На лице Хестер обозначилось облегчение.

– Я сейчас еще кое-что готовлю, ведь Митан и Фирдош сегодня вернутся домой. Им опять можно есть мясо, так что я делаю дхансак[57].

Дхансак – особое мясное блюдо, которое подают по окончании первого этапа траура. Считается, что входящие в него пряности – некоторые повара используют свыше тридцати – особым образом восстанавливают телесную бодрость, а мясо дает силы вернуться обратно в мир. Дальше – процесс поминовений, который растягивается на год, специальные встречи родственников, самые разные молитвы. Может, на следующий год Каттингмастеры смягчатся и позволят Первин скорбеть вместе с ними.

– Хушру в колледже?

– Нет, он плохо себя чувствует. Лежит в постели с вечера воскресенья. – Из голоса Хестер исчезли все уверенные ноты.

– Ну надо же. – Первин вспомнила вялость, которую приписала горю. – А чем он болен?

Хестер всплеснула руками:

– Да кто ж его знает! У него вообще слабый желудок. Я ему приносила супа, чая и воды, но он от всего отказывается. Самое неподходящее время для болезни – скоро ведь семестровые экзамены.

– В воскресенье он еще был на ногах. Может, чем-то заразился в Дунгервади или потом в колледже.

– Да, он весь день провел с Навалом. – Хестер со вздохом добавила: – Надеюсь, завтра он сможет пойти в колледж. Придется ему встать и собраться с силами – ему же сдавать экзамен по математике.

– А это его такой блестящий велосипед? – Первин вспомнила, что машина так и стоит у стены.

– Да, его. Подарок Навала. Кто бы мог подумать, что у моего сына появится друг-однокурсник, щедрый, точно богатый дядюшка? – Хестер бросила на Первин выжидательный взгляд.

– Велосипед просто роскошный. – Первин принудила себя говорить беззаботно. – Интересно, где Навал его купил?

– В Магазине армии и флота. Сказал, самый лучший.

Этот магазин находился на территории Форта, и, если бы его ограбили, Первин бы знала. Выходит, велосипед не ворованный, и все равно – странный подарок студента студенту.

– А Навал часто дарит Хушру такие ценные подарки?

– Нет, это впервые. Он сказал – хочу тебя подбодрить после трагедии. Завтра Хушру может поехать на нем в колледж.

– Если только будет себя хорошо чувствовать, Хестер-баи. Если нет – сдаст экзамен потом.

– Хушру на последнем курсе. Ему обязательно нужно получить хорошие оценки, чтобы ему дали стипендию для обучения в Бомбейском университете. – Помешивая дхансак в кастрюле, Хестер прибавила: – Он заслужил полную стипендию в Вудберне, но ему выделили только половину. Остальное он зарабатывает сам. А я из того, что зарабатываю шитьем, оплачиваю еду и хозяйственные расходы.

У Первин сложилось впечатление, что она узнала все, что нужно.

– Передайте Хушру, что я желаю ему скорее поправиться.

– Подождите, Первин-баи. Вы не могли бы зайти к нему? – Хестер положила ложку и умоляюще глянула на нее. – Вы же женщина образованная. Скажите ему, что, даже если он и не поправится до конца, лучше сходить в колледж – вы же вот всегда работаете и не жалуетесь.

– Да, разумеется.

Хестер проводила Первин до закрытой двери в спальню, но тут услышала, что на плите закипела вода, и поспешила назад.

Первин постучала, ответа не получила, открыла дверь. Аппетитный запах еды тут же заместила вонь – здесь кого-то рвало. Свидетельства того, что Хушру совсем плохо, были и на кровати, и на полу.

– Хушру! Что такое? – воскликнула Первин, отчаянно оглядываясь в поисках какой-нибудь тряпки – в углу комнаты ей подвернулось старенькое полотенце.

Студент лежал, свернувшись комочком, лицом к стене. На Первин даже не посмотрел, слышно было лишь учащенное дыхание.

Первин ошеломила сама мысль, что, по мнению Хестер, он может завтра идти на занятия. Возможно, вырвало его совсем недавно.

– Смотрю, вам совсем плохо. У вас давно рвота?

Вместо ответа на вопрос он пробормотал:

– Оставьте меня. Я это заслужил.

Во время их разговора, когда они шли в колледж, Первин отметила, что Хушру куда молчаливее своего друга Навала. Но тогда списала это на разницу характеров. Теперь же было ясно: мальчик не только серьезно болен, но еще и очень подавлен.

Заметив у кровати графин и стакан, наполовину наполненный водой, Первин сказала:

– Пожалуйста, выпейте воды.

Ответа не последовало, тогда она оттащила его от стены и приподняла, подперев спину подушкой. Поднесла стакан к губам под небольшим углом, увидела по движению губ, что он пытается пить. Но через несколько секунд вода запузырилась и полилась обратно.

Первин поставила стакан. Раз даже пить не может, дело серьезно.

– Хушру, вы когда в последний раз пили воду?

Ни слова.

– Может, вы что-то съели, от чего вам стало плохо?

Молодой человек застонал, Первин положила ладонь ему на лоб. Холодный, а не горячий от лихорадки. Что же это за болезнь такая?

– Не ложитесь, – велела она и вышла.

– Ему лучше? – спросила Хестер.

– Его вырвало прямо на кровать, причем не раз. Ему нужно к врачу.

– Даже не знаю. – Хестер покачала головой, давая понять, что подустала ухаживать за сыном. – Он в таком состоянии всего полтора дня. Сегодня хуже, чем вчера, но наверняка он скоро пойдет на поправку.

Первин пришла в ужас от материнского равнодушия:

– Вы его видели в последние несколько часов?

– Видела в восемь утра, когда принесла ему воды, чаю и завтрак, который он не стал есть. – Она нахмурилась и добавила: – Некогда мне к нему бегать, нужно же дхансак готовить. И вы не пачкайте руки, Первин-баи.

– Мне кажется, медлить нельзя. – Первин решила говорить по сути. – Мой шофер отвезет Хушру в больницу. Думаю, лучше всего – в клинику сэра Джи-Джи.

– Но в этой больнице лечат за деньги. – В глазах Хестер мелькнула тревога. – А в Центральной парсийской бесплатно.

– Джи-Джи гораздо ближе, а еще при нем есть медицинский колледж Гранта – там могут взять анализы на самые разные болезни и вещества. – Она решила не произносить слово «отравление», вдруг ошибается. Но подозревала именно это. – Я с вами согласна, деньги – это важно, но откладывать лечение Хушру нельзя. Иначе вы его потеряете, как потеряли своих детей Каттингмастеры.

32

Имя подозреваемого

Перед клиникой сэра Джи-Джи Первин выскочила из «Даймлера» и побежала в вестибюль за помощью. Хушру лежал на заднем сиденье, прикрытый легким пледом, Хестер сидела рядом. Мать наконец поняла, что состояние сына серьезно, и всю дорогу до клиники проплакала.

Первин вернулась и привела троих санитаров с носилками. Тот, что стоял ближе, осведомился:

– Они оба больны?

– Нет, только юноша. Пожалуйста, скажите врачу, что его могли отравить. Его уже несколько дней рвет, он не в состоянии даже выпить воды.

Нужно было обязательно сообщить санитарам то, о чем Хестер может забыть.

– Ладно, – перебил ее один из санитаров. – Мать может остаться с ним. А вы ступайте. Врачи не любят, когда собирается толпа.

Первин вернулась в машину – нервы все еще не успокоились. До этого она переживала об одном: что Хушру может умереть по дороге. Сдержанные слова санитара заставили ее задуматься, не слишком ли она все драматизирует. Ведь совершенно правильно то, что заниматься пациентом должны родственники. Вот только Хестер Кападия, похоже, больше тревожил экзамен по математике, чем здоровье сына.

К Мистри-хаусу на Брюс-стрит машина подъехала только в половине четвертого. Первин уже дожидалась целая очередь клиентов: двое хотели подать жалобы о порче имущества, одна мать просила помощи для арестованного сына – члена Партии конгресса. Мустафа также записал для нее сообщение от Элис:

«Мисс Х. Д. будет дома после пяти. Пожалуйста, позвоните ей».

Первин нахмурилась.

– А мисс Х. Д. не пояснила зачем?

– Нет, мадам. Она звонила около часа назад.

– Интересно, не из колледжа ли, – заметила Первин, хотя никакой возможности поговорить с Элис прямо сейчас все равно не было. Лучше уж пока взяться за работу. Может, вечером они вдвоем навестят Хушру в больнице.

– Отец просил показать вам это. – Мустафа протянул ей свежий номер «Таймс оф Индия».

Газета была сложена в четыре раза, чтобы сразу бросился в глаза заголовок на первой полосе.

ПОЛИЦЕЙСКИЕ

УСТАНОВИЛИ ПОДОЗРЕВАЕМОГО

В УБИЙСТВЕ СТУДЕНТКИ

Представитель бомбейской полиции сообщил, что установлен подозреваемый в убийстве Френи Фирдош Каттингмастер. Обвиняемый – Динеш Апте, 19 лет, бывший студент колледжа Вудберн. Апте находится под арестом в участке Гамдеви по обвинению в нарушении спокойствия, попытке покушения и призывах к мятежу по ходу визита его высочества принца Уэльского. Динеша Апте обвиняют в том, что он удушил мисс Каттингмастер, а потом попытался воспрепятствовать движению торжественного кортежа и бежал за каретой принца, пока полицейские его не остановили. Адвокат обвиняемого, достопочтенный мистер Мохаммед-Али Джинна, отверг все обвинения. Мистер Х. В. Атертон, ректор колледжа Вудберн, сообщил, что мистер Апте был исключен еще в прошлую пятницу.

Первин перечитала статью еще раз, недоверчиво покачивая головой. Френи успела ей сказать, что Динеш относился к ней недоброжелательно. Да, у Динеша было время на нее напасть, прежде чем выбежать к карете принца. Однако у самой Первин имелись куда более серьезные подозрения в адрес мистера Грейди и мистера Гупты, а теперь, в свете болезни Хушру, еще и Навала.

Адвокат Динеша Апте Мохаммед-Али Джинна наверняка не разрешит ей с ним встретиться. Тут она вдруг вспомнила, что знакома с женой адвоката, Рутти. Может, воспользоваться детской дружбой и попытаться поговорить с Динешем? Но взамен мистер Джинна тоже потребует каких-то одолжений. Будет ли это этично?

В вестибюль вошел Арман, лицо так и блестело чистотой – он оттер его в уборной. Он вообще вымылся с головы до пят, поскольку нес Хушру в машину, – настоящий подвиг, о котором Первин обязательно расскажет Джамшеджи. С момента приезда принца Арман выручал их уже несколько раз и явно заслужил награду.

– Курта Мустафы вам очень идет, – сказала Первин, разглядывая свеженакрахмаленную рубаху, которую Арман надел вместо перепачканной. – Спасибо вам за помощь, и я очень рада, что вы смогли освежиться.

Арман окинул ее оценивающим взглядом:

– А вы, похоже, очень переживаете! За мальчика, который в больнице, не тревожьтесь. Вы же сами сказали его матери, что здешние врачи умеют лечить все болезни. Они на нем попробуют все лекарства!

– Будем надеяться. – Первин посмотрела в доверчивое лицо Армана и поняла, что и сама бы попыталась сделать все, даже невозможное. – Хочу попросить вас об одном одолжении. Пока я принимаю клиентов, не могли бы вы отвезти письмо в палату барристеров Верховного суда?

Арман бросил на нее вопросительный взгляд и ответил:

– Это очень простое одолжение. Разумеется!

Первин поспешно прошла мимо ожидавших клиентов, поднялась к себе в кабинет, написала записку мистеру Джинне. В самом начале упомянула, как приятно ей было видеть свою подругу детства Рутти с ним в клубе «Ориент». Потом добавила, что, возможно, обладает ценной информацией, касающейся Динеша Апте, и попросила дозволения поговорить с ними обоими. Добавила, что будет ждать в полицейском участке Гамдеви в половине шестого, поставила свою подпись.

Спустившись в вестибюль, вручила послание Арману. Прочитав имя получателя, он приподнял брови:

– Большой это человек в суде. Знаю, где его кабинет. И не уйду, пока он не напишет ответ.

Ну а теперь за работу. Наклеив на лицо улыбку, Первин шагнула в гостиную и вступила в разговор с парсом – владельцем винного магазина, который хотел подать иск против мистера Ганди. На то, чтобы объяснить, что из этого ничего не выйдет, ушло более четверти часа – в результате обзавестись клиентом Первин не удалось.

Дальше ее ждали другие столь же замысловатые истории. Некоторые истцы могли указать, кто бил им витрины, и предъявить свидетелей, но почти половина не имели понятия, кто их обидчик: личный недоброжелатель, или некий представитель Партии конгресса, или вообще «эти индуисты и мусульмане».

Так вот и падает в землю крошечное зернышко ненависти, а потом из него вырастает крепкое дерево с развесистой кроной. Вроде этих вот судебных исков.

Когда последний посетитель подписал предварительное соглашение, Первин подошла к окну гостиной. «Даймлера» на улице не было. Возможно, Арман еще не вернулся из Верховного суда. Весь ее план поездки в участок встал под вопрос.

Первин поднялась наверх переговорить с отцом. Ей нужно было сказать ему много непростых вещей.

Джамшеджи Мистри сидел за их общим столом, согнувшись над грудой бумаг. Он сказал, не поднимая головы:

– Такой день тяжелый – я тебя почти и не видел.

– Да. Тяжелый для нас обоих. – Первин сочла необходимым подчеркнуть, что отец работал много часов.

Он продолжал читать лежавший перед ним документ.

– По словам Армана, в колонии Вакил ты выяснила, что Хушру Кападия сильно болен. И считаешь, что его могли отравить.

– Да, я это подозреваю. Мы его отвезли в клинику Джи-Джи. Надеюсь, диагноз поставят быстро.

– А еще я слышал, что ты послала Армана с поручением в Верховный суд?

– Да. Именно это я и хотела обсудить. – Первин рассказала, что решила попробовать переговорить с Динешем Апте и попросила адвоката о встрече в участке Гамдеви.

Джамшеджи наконец поднял глаза:

– Ты попросила самого Мохаммеда-Али Джинну явиться туда по твоей прихоти?

– Да, – тут же признала она, пытаясь делать вид, что речь идет о самой обычной просьбе. – Ты ведь с ним знаком, да?

Джамшеджи покачал головой:

– Твоя просьба полностью идет вразрез с юридическим этикетом. И почему ты предложила мистеру Джинне встретиться в участке, а не у него в кабинете?

Первин, не повышая голоса, пояснила:

– Мне необходимо поговорить с Динешем. Я совершенно не верю в то, что он мог совершить убийство. Скорее всего, его делают козлом отпущения, потому что он знал Френи, уже сидит под замком, а полиция не имеет ни малейшего представления, где искать настоящего преступника.

– Ты не можешь выступать в защиту Динеша Апте. – Голос Джамшеджи звучал сурово. – С ним и так работает лучший барристер по уголовным делам во всем Бомбее. Не говоря уж о том, что ты и вовсе не барристер.

Первин раздосадовала сосредоточенность отца на самых очевидных вещах.

– Я не собираюсь выступать в его защиту. Просто Динеш принимал активное участие в деятельности Союза студентов. И мог знать что-то, что поможет нам вычислить убийцу Френи.

– Разумеется, Джинна задал ему эти вопросы, когда строил линию защиты. Вряд ли ты сообщишь ему что-то, что сможет подкрепить его аргументацию.

– Мы же не можем сказать заранее, что именно выплывет по ходу нашего разговора, а у мистера Джинны наверняка много дел на руках. Причем сведения эти нужны мне прямо сейчас, а не когда в отдаленном будущем начнется судебное разбирательство. От этого может зависеть жизнь Хушру. – Первин тряхнула головой и добавила: – Я не смогла предотвратить гибель Френи. И готова сказать мистеру Джинне, как тяжело это переживаю.

– Уверен, что барристеру с большим стажем прекрасно знакомы эти чувства. Может сработать. – Джамшеджи постучал ручкой по столу.

Тут в голову Первин пришла еще одна мысль:

– А есть ведь еще и то, что нам сообщил мистер Сандрингем! Допустим, существует пока не раскрытый заговор с целью убить принца Уэльского, и в этом замешан кто-то из колледжа – об этом необходимо уведомить полицию. Человеческая жизнь бесценна, вне зависимости от политических убеждений ее обладателя.

– Верно, – согласился Джамшеджи. – Но чтобы пересечь этот мост, нам нужно сперва до него дойти.

Под окном раздался гул мотора. Джамшеджи выглянул наружу:

– Арман вернулся. Поезжай прямо сейчас, только не расстраивайся слишком сильно, если мистер Джинна не появится.

Арман заговорил даже прежде, чем она села в машину:

– Я передал послание младшему адвокату, он сказал, что мистер Джинна на судебном заседании. Боюсь, что ответа я вам не привез.

– Ничего страшного. – Первин заранее была готова к неудаче. – Отец разрешил нам съездить в Гамдеви. В путь!

Первин уже много раз бывала в изящном здании из серого камня, в котором находился участок, но раньше далеко не по столь ответственным поводам. Входя внутрь, она прикидывала в уме, как можно обосновать свой визит.

Дежурный сержант за стойкой едва взглянул на нее, когда она спросила, приехал ли мистер Джинна. Мотнул головой и ответил:

– Больше никаких репортеров.

– Я не репортер. Я поверенный, и мне нужно его видеть.

Никакого ответа.

Небольшой ряд деревянных стульев занимали понурого вида граждане, а также юристы; возможно, было здесь и несколько газетчиков. Ни одной женщины. Памятуя, что отец не любит, чтобы она сидела рядом с мужчинами, Первин осталась стоять. Никто потом не сможет пустить слух, что первая женщина-юрист в Бомбее нарушает этикет.

Первин ждала, устремив глаза на дверь, – толпа то прибывала, то убывала. К камерам вел коридор. Где-то там, в его конце, держат Динеша. Избивали его, заставляли сознаться в том, в чем он неповинен?

Тут из коридора вышел полицейский, явно высокопоставленный, судя по его бляхам, заметил ее. Тут же рявкнул:

– Мадам, вы здесь по какому делу?

– Я жду адвоката Динеша Апте. – Первин постеснялась еще раз назвать имя мистера Джинны – вдруг сержант тоже вступит в разговор и предложит выставить ее за дверь.

– У него сейчас мистер Мурти. Скоро выйдет.

– А кто это?

– Защитник Динеша Апте.

Почему она раньше об этом не подумала? Арман же говорил, что передал письмо одному из помощников Джинны. Первин поняла: ей придется иметь дело с другим человеком, для которого не имеет решительно никакого значения, что она знакома с Рутти Джинной и является дочерью Джамшеджи Мистри.

Через пять минут из коридора, ведущего к камерам, вышел молодой человек в деловом костюме.

– Простите, вы мистер Мурти? – обратилась к нему Первин.

Молодой человек тут же обернулся:

– Да, мадам. А вы?..

Любезность – это уже неплохо.

– Меня зовут Первин Мистри.

– А, вы адвокат, которая прислала письмо.

– Мистер Мурти, мы можем переговорить?

Он взглянул на наручные часы и ответил:

– Да. Только выйдем наружу.

Небо начинало темнеть, они встали под уличным фонарем. Первин заметила, что Арман с интересом наблюдает за ними из машины, припаркованной в пяти с небольшим метрах.

Мистер Мурти похлопал по нагрудному карману и сказал:

– Я прочитал ваше письмо. Я младший компаньон мистера Джинны, он перепоручил мне дело Динеша.

– Вы хотите сказать, что помогаете мистеру Джинне в этом деле?

Молодой человек выпятил грудь и ответил:

– Теперь уже нет. Он полностью передал его мне.

У Первин возникли подозрения, что мистер Мурти не до конца осознал собственную роль.

– Значит, вы будете защищать Динеша в суде.

– Думаю, да. – Он смущенно улыбнулся. – Это станет моим третьим делом.

– Третьим делом? – Первин нуждалась в разъяснениях.

– Третьим судебным делом в роли барристера. Я с отличием окончил Государственную юридическую школу этой весной. Вы написали, что обладаете какими-то сведениями, которые могут быть полезны моему клиенту. Объясните, пожалуйста, что вы имеете изложить. – Тон его звучал покровительственно.

Этот молодой человек вряд ли поймет, что на кону человеческие жизни. Нужно придумать верную стратегию.

– Вы только что были у Динеша. Как он справляется с заключением?

Мурти моргнул – вопрос явно застал его врасплох.

– Разумеется, он очень подавлен. Его задержали за одно преступление, теперь обвиняют в другом, в котором он совершенно не повинен.

– Он знает, что я хотела с ним поговорить?

– Да, я рассказал ему про письмо и что у вас, возможно, есть какие-то полезные сведения. Ваше имя оказалось ему известно. Меня это удивило, но он, похоже, слышал про вас от кого-то из соучеников.

– А он уточнил, кто ему про меня рассказал?

– Нет, да я и не спрашивал. Нам и так было о чем поговорить. В любом случае он хочет с вами повидаться.

– Правда? – Как раз это ей и было нужно. – Я вам признательна за уделенное время и с удовольствием поговорю с ним прямо сейчас. У меня лишь несколько вопросов…

– Дело в том, что я очень занят. Мне нужно немедленно вернуться в суд.

Первин понурилась:

– Значит, я не могу с ним повидаться?

– Можете. Я это и имею в виду: идите и поговорите с ним. – Мистер Мурти досадливо всплеснул руками. – Вы отнимаете у меня слишком много времени. Я хочу одного: чтобы вы сообщили нам все имеющиеся у вас сведения не позднее завтрашнего полудня. Обещаете?

– Разумеется. Благодарю вас. – Первин попыталась скрыть свое изумление. Неужели мистер Мурти настолько неопытен, что позволит клиенту разговаривать наедине с другим юристом? Он явно не в курсе, что она представляет интересы Каттингмастеров.

Но пока ей оставалось только одно: воспользоваться неожиданной удачей и вернуться в участок для разговора с Динешем.

33

В камере

Первин передала слова мистера Мурти дежурному сержанту, он велел ей расписаться в книге посетителей. После этого, впрочем, пришлось десять минут ждать охранника, который провел ее в отделение, где содержались арестанты.

Та часть участка Гамдеви, где принимали посетителей, выглядела очень современно и так и сияла чистотой, в камерах же оказалось грязно и сыро. В сумерках помещение казалось особенно угрюмым. Охранник шел первым, с фонарем, – коридор освещали лишь несколько лампочек на потолке. Заметив охранника и Первин, узники начинали трясти решетку и слабыми голосами просили воды и пищи. Первин не поднимала головы, потому что до нее долетал целый хор обращений: сестра, матушка, милая, любимая.

Все они мечтали, что их спасут.

Наконец охранник открыл замок на дверях камеры, махнул Первин рукой:

– Апте здесь. Я запру дверь на время вашего визита. Как соберетесь уходить, покричите.

Видимо, Динеш показал себя человеком неопасным – в противном случае охранник не стал бы запирать ее с ним наедине. Тем не менее Первин понимала, как рискует, в ушах стучало от волнения.

– Мистер Апте. Я Первин Мистри. Ваш адвокат позволил мне с вами поговорить. Вы не против?

Смутный силуэт в дальнем углу шелохнулся и медленно распрямился – похоже, узнику было физически больно. Потом Динеш медленно поднялся на ноги, придерживаясь за прутья решетки.

В слабом свете из коридора он выглядел испуганным и неожиданно постаревшим – не старым, сообразила Первин, просто со старчески пересохшей кожей. Молодое лицо заросло бородой, одет узник был в полосатую тюремную робу.

– Мисс Мистри. – Он говорил заторможенно, хрипло, как до того Хушру. – Я вам очень признателен.

– И я вам признательна за возможность поговорить. – Первин понадеялась, что лишения не повлияли на здравость его рассудка. – Вы хотите пить?

– Да. Мне со вчерашнего дня не давали воды.

В современном участке вроде Гамдеви это казалось немыслимым. Первин повернулась к решетке и позвала:

– Сэр, вы не могли бы принести чашку воды?

Тут и другие арестанты стали просить воды, раскачивая решетки.

– Нет. Я не могу вас оставить с ним наедине. И это не моя работа. – Голос охранника звучал сурово.

Динеш же спросил совсем тихо:

– Вы мой новый адвокат?

Хотя ей и необходимо было получить у него нужные сведения, она не имела права давать ему ложную надежду.

– Простите, я не сотрудник фирмы мистера Джинны. Я поверенный в адвокатской конторе Мистри, которая принадлежит моему отцу. И пришла я, потому что хочу задать вам несколько вопросов.

– И вы передадите мои ответы полиции?

Непросто ответить на такой вопрос.

– Я не работаю в полиции. Но если вы сообщите мне что-то, чего пока не знает мистер Мурти, я объясню ему, насколько важно вас об этом расспросить. У нас с ним завтра назначена встреча. – Почувствовав себя увереннее, Первин добавила: – Я пришла, потому что убеждена в вашей невиновности и, как мне кажется, вы обладаете некоторыми сведениями, которые могут способствовать аресту реального преступника. Но поскольку мы с вами не подписывали официального клиентского соглашения, я не могу вам обещать полной конфиденциальности. Меня саму могут допросить в полиции.

– Я хочу, чтобы весь мир узнал правду о том, кто ее убил. Задавайте мне любые вопросы.

Первин как никогда остро сознавала, что их подслушивают, поэтому понизила голос и перешла на английский:

– Я хочу подробнее узнать, что именно вы делали в то утро и кого еще, возможно, видели или слышали. Можете сказать, где вы пережидали, прежде чем выбежать на улицу?

– На территории колледжа. – Динеш добавил с горечью: – Френи бы вам это подтвердила, если бы была жива.

– Вы ее недолюбливали, не так ли? – Первин вытащила из портфеля блокнот и пыталась нашарить карандаш.

– Недолюбливал? – Голос его сорвался. – Нет. Как раз наоборот.

Впервые за весь разговор Первин ощутила недоверие. Ведь Френи сама говорила об их трениях.

– Пожалуйста, объясните подробнее.

– Она была такой смелой. – Он чуть помолчал, потом продолжил: – И не только смелой, но еще и умной, честной и красивой. И лицом, и душой. Но она была парсийкой.

– Вы хотите сказать, что парсам нельзя доверять? – Первин на ум пришли слова Френи.

– Нельзя. Я индуист. Мне слишком опасно было сближаться с ней из-за того… – Он еще больше понизил голос, будто боялся сказать об этом даже ей. – Из-за того, чем это могло закончиться.

Он был в нее влюблен. Может, даже любил по-настоящему. Первин внезапно осознала это – и тут же услышала в углу какой-то шорох.

– Здесь есть кто-то еще? – От этого звука у нее едва не сдали нервы.

– Мыши. – Динеш вздохнул и продолжил: – Я ей грубил, чтобы она меня избегала. Она как-то сумела догадаться, что во время процессии я собираюсь привести в исполнение свой личный план. Передала мне записку, предложила встретиться утром в четверг на галерее третьего этажа.

– В какое именно время вы должны были встретиться?

– В половине одиннадцатого. Она, видимо, рассчитала, что это будет после переклички, но еще до появления принца. К сожалению, в момент ареста записка лежала в кармане моей курты. Именно по этой улике полицейские и пришли к выводу, что это я ее убил.

– Как прошла ваша с ней встреча?

– Она припозднилась, пришла в десять сорок. Не исключено, что специально, чтобы помешать мне выбежать наперерез процессии. Как бы то ни было, я ее дождался, и она принялась меня переубеждать. Говорила про Бала Гангадхара Тилака, предупредила, что я не должен повторять его ошибки. Она не впервые пыталась учить меня, как я, по ее мнению, должен поступить.

– Кто-то из ваших знакомых последовал за принцем уже после процессии?

– Что вы имеете в виду?

– Несколько дней назад принц ездил в Пуну. – Рассказывать Динешу о происшествии на железной дороге она не имела права.

– Ничего об этом не знаю. Я здесь уже сколько дней сижу. Пусть наслаждается видами Индии, притом что у меня будущего в этой стране больше нет.

Первин вдруг вспомнила человека, пристально следящего за всеми событиями, – он наверняка заранее ознакомился с программой поездки принца.

– А мистеру Грейди было что-то известно про ваше, так сказать, намерение выступить на параде?

– Я никому ничего не говорил, так что вряд ли он знал хоть что-то. Хотя у Френи как раз были подозрения на мой счет. По ходу нашей встречи она беспокоилась, что у меня при себе нож или пистолет и я попытаюсь убить принца. Просто она начиталась всякого про историю нашего движения. Я ей объяснил: чтобы сорвать церемонию, достаточно одного моего тела, но она все равно не хотела меня отпускать. Предложила вместе пересидеть процессию в какой-нибудь аудитории. Собственно, исходный план Союза студентов именно в этом и состоял. Я отказался.

Первин поспешно записывала его слова, надеясь, что потом разберет нацарапанные в темноте каракули.

– И вы осознанно пошли на риск, зная, что вас арестуют?

– Да. Слишком многие перестают внимать словам истины только потому, что боятся вылететь из колледжа.

Первин гадала, кого он имеет в виду – однокурсников, Браджеша Гупту или Теренса Грейди.

– Френи писала для мистера Грейди работу про мистера Гупту. Вы с ней никогда не обсуждали этих преподавателей?

– Разумеется! – В голосе его появилось воодушевление. – Декан Гупта был борцом за свободу, соратником Бала Гангадхара Тилака. Она собиралась расспросить его про его деятельность, что он чувствовал, когда Бала арестовали. Но он отказался об этом говорить.

Вот почему Френи отправилась в библиотеку Азиатского общества. Она хотела услышать про деятельность националистов от одного из них, но мистер Гупта, видимо, совсем не стремился к тому, чтобы в колледже знали о его прошлом. Значит, у него был мотив: заставить Френи замолчать.

– А вы в то утро видели декана Гупту в здании колледжа?

Динеш долго молчал, потом качнул головой:

– Нет. А он что, не пришел смотреть парад?

– Пришел, но не сразу, – ответила Первин. – По словам мистера Атертона, они с деканом Гуптой вернулись в здание искать тех, кто вовремя не вышел на трибуны.

– А! – Восклицание Динеша буквально разрезало застоявшийся воздух. – Пока мы с Френи спорили, я услышал шаги на южной лестнице. И голоса. Видимо, это они и были.

– Как вы отреагировали?

– Я сказал Френи, что нам лучше разделиться. Решил спуститься по северной лестнице, вот только боялся, что там, внизу, тоже кто-то поджидает, поэтому ненадолго зашел в библиотеку.

Первин вспомнила слова Рахула: он слышал, как кто-то вошел, тяжело дыша.

– А как поступила Френи?

– Я сказал ей зайти в одно из помещений, спрятаться и дождаться, когда они уйдут.

– Вы знаете, куда именно она зашла?

– В канцелярию. Я еще подумал: зря она так рискует – но дверь канцелярии оказалась ближе других и не заперта.

– А потом? – Первин сознавала, что вот-вот разберется, что случилось на самом деле.

– Я минут пять подождал в библиотеке. Открыл дверь, услышал, что парад уже подошел. Побежал исполнять задуманное.

Вот почему он слегка припозднился и принц его так и не увидел.

– А потом вас арестовали, – продолжила Первин. – Полагаю, вам было очень страшно.

– Нет, – с твердостью ответил Динеш. – Я почувствовал страшное облегчение, ведь я не испугался и больше могу не считать себя трусом.

– Вы ожидали, что ваш поступок получит широкую огласку?

Он кивнул и добавил:

– Да, ожидал. Но теперь мое доброе имя запятнано навсегда. Полицейские считают меня убийцей. Как и этих, которые дрались и убивали на улицах. Они навек замарали кровью все наше движение.

– Когда вы узнали о гибели Френи?

– Мне сказал мистер Грейди, он пришел в участок после моего ареста. Попытался вызволить меня под залог. Я видел его в суде, он мне все рассказал. Он сильно потрясен.

– А какой залог за вас потребовали? – спросила Первин, думая про украденные деньги.

– Меня вообще отказались отпустить под залог. Мистер Грейди отдал все деньги, какие у него были, мистеру Джинне в качестве аванса. Но мистер Джинна сейчас очень занят делами тех, кого арестовали по ходу беспорядков. Вместо себя он прислал молодого адвоката, мистера Мурти.

Видимо, потому что мистер Джинна узнал: из отважного борца за свободу Динеш превратился в предполагаемого убийцу, а это пятно на всем движении за независимость.

– Вы еще кого-то видели или слышали, пока были в здании?

– Кажется, в библиотеке был кто-то еще, но я не стал разбираться. Мне важнее было, чтобы меня самого не обнаружили.

– Если не считать времени, проведенного в библиотеке, вы отсиживались где-то еще на галерее второго этажа?

– Да. Мисс Хобсон-Джонс ушла, я укрылся в ее аудитории.

– И что вы там делали?

Он немного помолчал:

– Читать там было нечего, совсем не как у мистера Грейди. Пришлось просто смотреть в окно на наш сад. Я наблюдал за птицами, чтобы успокоиться.

– Успокоиться перед тем, как…

– Перед тем как выбежать к карете принца. Я знал, что после этого меня никогда больше не пустят на территорию колледжа. Жалел об одном – как будут горевать родители. С другой стороны, имя мое узнают по всей стране. И когда-нибудь они смогут мною гордиться.

Слова про сад напомнили ей об ограде, на которую якобы забирались посторонние, чтобы посмотреть на процессию.

– А по саду никто не ходил, не знаете?

– Ходить не ходил… – Он помолчал. – В смысле, парочка студентов прошли через лужайку от общежития к главному зданию.

– Студентов колледжа? Вы их опознали?

– Нет. Вот разве что на головах у них были эти штуковины, похожие на коробочки от пилюль. – Он растопырил ладони на расстоянии сантиметров двадцать друг от друга. – Как там они называются?

– Фета.

Мысли у Первин неслись вскачь. В Вудберне училось довольно много парсов – это она определила, глядя на имена и фотографии в «Вудбернианце». Но какие два студента-парса могли с опозданием выйти из общежития? Не Хушру, который живет дома. А вот Навал в тот день в колледже присутствовал, при нем был фотоаппарат, и на трибуны он пришел с опозданием.

– Вы видели, куда пошли эти двое, – к главному фасаду?

– Не видел. Мне из аудитории было видно только задний двор. Они обогнули его с севера, шагали быстро, так что, видимо, шли куда-то в другое место.

– А сколько времени вы пробыли в аудитории, прежде чем увидели этих молодых людей?

– Пять минут. – Голос его звучал уверенно.

Но раньше он сказал, что столько же времени провел и в библиотеке. Видимо, все-таки округляет.

– Откуда вы знаете?

– Я поглядывал на настенные часы – ждал того времени, когда по расписанию процессия должна была оказаться перед колледжем. Про расписание мы знали, потому что ректор Атертон хотел, чтобы мы заблаговременно закончили все процедуры в часовне. То, что принц появился, я понял по приветственным крикам и аплодисментам.

– Вы на выходе миновали будку охранника?

– Нет. Про это я подумал заранее, побоялся, что он за мной побежит. Я перелез через ограду с северной стороны. На ней сидело несколько зевак, но они меня пропустили. – Он чуть подумал. – Как вы думаете, их можно найти и опросить как свидетелей?

– Скорее всего, да. – Первин хотела вернуться к разговору про студентов-парсов, но тут услышала за спиной какое-то царапанье. Пришел охранник.

– Сержант сказал, что визит окончен.

Первин кивнула:

– Спасибо, что привели меня сюда. Динеш, не теряйте мужества. Я завтра поговорю с мистером Мурти.

Она остановилась у стойки и сообщила сержанту, что все арестованные мучаются от жажды.

– С людьми нужно обращаться по-человечески. Сами знаете: если кто-то из них умрет, будет дознание.

– Мало ли от чего умирают в заключении, – буркнул он, однако, выходя, Первин услышала, как он отдает распоряжение напоить арестантов.

Начало восьмого, уже совсем стемнело. Первин обрадовалась, увидев, что Арман дожидается возле участка. Он стоял перед машиной, не сводя глаз с двери.

– Долго вы там пробыли, Первин-баи. Я уж заволновался – вдруг вас и саму арестовали!

– Очень смешно, – откликнулась Первин, усаживаясь на заднее сиденье. Ей пока некогда было разговаривать с Арманом – нужно было зафиксировать все, что она услышала. Несколько месяцев назад Колин подарил ей фонарик на батарейках, она вытащила его из портфеля, направила луч на свой блокнот и записала слова Динеша.

Обратно они ехали по набережной Кеннеди. У пляжа Чаупатти в мысли ее вторгся голос Армана:

– Смотрите. Кто-то лезет через ограждение.

Первин вскинула взгляд, посмотрела, куда указывал Арман. На ограждении уже никого не было, но она увидела, как некто в брюках помчался прочь.

– Это он? – спросила она.

– Надеюсь, просто студент, а не какой-нибудь бандит. – Арман обернулся, посмотрел ей в лицо. – Будем его преследовать?

– Да!

Однако, пока Арман разворачивал машину, время было упущено. Они проехали несколько кварталов по Бабулнат-роуд, но встретился им только пожилой бухгалтер, который сказал, что видел нескольких человек, но, как они выглядят, не помнит.

– Мы сделали все что могли, – попыталась утешить Армана Первин – он, похоже, готов был здесь ездить часами. – Если выяснится, что в колледже произошло еще что-то криминальное, расскажете в полиции, что вы видели. А сейчас давайте вернемся в Мистри-хаус, я должна передать отцу, что узнала в участке Гамдеви. Он почти не сомневался, что адвокат Динеша меня к нему не допустит. Мне же удалось поговорить с Динешем наедине.

Арман тронулся, снова свернул на набережную.

– А этот адвокат – тот самый, с которым вы разговаривали на улице?

– Да, его зовут мистер Мурти. Он позволил мне встретиться с Динешем с глазу на глаз, потому что должен был срочно вернуться в контору.

Арман фыркнул:

– Срочно? Сомневаюсь.

Первин услышала в его голосе явное неодобрение:

– Почему вы так решили?

– Когда вы зашли в участок, мистер Мурти сразу юркнул в какую-то гостиницу. Вскоре вышел оттуда вдвоем с полицейским инспектором. Прощаясь, они пожали друг другу руки.

– Очень странно. – Первин обдумала слова шофера. У Джамшеджи были приятельские отношения с некоторыми полицейскими, но на их установление ушли годы работы в суде и полицейских участках. Не исключено, что инспектор решил воспользоваться наивностью Мурти и получить от него сведения, которые потом можно будет использовать при расследовании дела Динеша.

История неприятная, тем более что Первин пообещала завтра сообщить Мурти о результатах своей беседы с Динешем.

Мустафа мгновенно открыл ей дверь Мистри-хауса:

– С возвращением. А ваш отец вышел.

Первин встревожилась:

– Что-то случилось?

– Нет, ничего, – успокоил ее Мустафа, закрывая за ними с Арманом дверь. – Мистер Вадья пригласил его в клуб «Рипон». Даже самые дурные времена приносят свое благо, и они решили это отметить.

Наваз Вадья, поверенный, который подвез ее в прошлый четверг, видимо, тоже испытывал наплыв клиентов.

– Полагаю, они там и поужинают.

– Да. Арман, тебя попросили забрать хозяина в десять, – сообщил Мустафа.

Первин прикинула:

– Я, пожалуй, не буду им мешать и не поеду сейчас в клуб. Да и Арману утомительно там дожидаться.

– Я весь день дожидаюсь. – Арман зевнул. – Это самая необременительная часть моей работы.

Мустафа указал ей в сторону гостиной:

– Передохните, Первин-мемсагиб. Заварю вам чаю. Принесли телеграмму, и еще есть кое-какая почта.

За два часа она спокойно успеет съездить к Хушру в больницу. Первин покачала головой и сказала:

– Благодарю вас, но я уже придумала, куда Арман может свозить меня ненадолго. Только сперва я должна позвонить Элис. А потом в путь.

34

Последний час для посещений

Телефон в доме у Элис звонил и звонил – Говинд отнюдь не сразу снял трубку.

– До сих пор не вернулась? – Первин опешила. Восемь вечера, а Элис собиралась быть дома к пяти. – Она все еще в колледже?

– Да, – ответил дворецкий. – Она мне звонила, сказала, что все проверяет работы.

Первин вспомнила человека, перемахнувшего через ограду колледжа, и ей вдруг стало страшно за Элис.

– А Сирджит тоже там?

– Разумеется.

Первин вспомнила, что только что видела рядом с колледжем. Ни одной припаркованной машины, во всех окнах темно. Либо Элис где-то в другом месте, либо уже в пути домой.

– Передайте ей, пожалуйста, что я направляюсь в клинику сэра Джи-Джи, проведать Хушру Кападию. Он там на лечении. Состояние тяжелое, нам обязательно нужно вечером поговорить по телефону.

– Разумеется, мисс Мистри. – В голосе Говинда звучало сочувствие. – Ни о чем не беспокойтесь.

Первин положила трубку, и тут Мустафа вежливо откашлялся:

– Как я уже сказал, вам принесли телеграмму. Через двадцать минут после вашего отъезда в полицейский участок.

– Надеюсь, никаких дурных новостей.

Первин вскрыла конверт, достала из него листок желтоватой бумаги. Несколько раз перечитала отпечатанные слова, чтобы убедиться, что все поняла правильно.

БЫЛ ОТЕЛЕ СПЕНТА УЗНАЛ ЧТО НАВАЛ НОЧЕВАЛ ТАМ ЧЕТВЕРГ ТЧК ОБЪЯСНЮ ПОДРОБНЕЕ Когда БУДЕТ ДОСТУП ТЕЛЕФОНУ ТЧК НЕИЗМЕННЫМИ КОЛИН САНДРИНГЕМ ТЧК

Похоже, Колин сделала именно то, что она ему предложила, но во что слабо верила: привез принца Эдуарда в обычную индийскую гостиницу. И неведомым образом выяснил, что именно там Навал и провел ночь.

– От кого телеграмма? – Мустафа только что не заглядывал ей через плечо. – У вас клиент в другом городе, или это от родственника?

– Ни то ни другое. Я бы сказала… от осведомителя. Зовут его Колин Сандрингем. Если он завтра позвонит, пока я буду консультировать клиентов, могу я вас попросить подойти к двери и уведомить меня?

– Разумеется. Сочту это своим долгом. – Мустафа прижал ладонь к сердцу. – Только давайте поторопимся, чтобы успеть обратно до возвращения вашего отца.

Когда они уселись в «Даймлер», Первин вдруг задумалась о том, почему столь многими людьми движет чувство долга. Она бы, например, не простила себе, если бы не разузнала во всех подробностях, какие тревоги одолевали Френи перед гибелью.

Ни Френи, ни Хушру не могли простить себе гибели Дария Каттингмастера. Митан и Фирдош Каттингмастеры сожалели о том, что отправили Френи учиться в колледж. Динеш винил себя в том, что предложил Френи спрятаться в разных помещениях. И даже мистер Атертон считал, что колледж должен Каттингмастерам денег.

Человек, совершивший преступление, потом зачастую об этом жалеет. Но может, в данном случае преступник – именно тот, кто не выказывает никакого чувства вины?

– Опять он. – Голос Армана вернул ее к действительности.

– Что именно?

– Я заметил «Роллс-ройс», когда мы выезжали с Брюс-стрит.

Первин обернулась, вгляделась в следовавшую за ними машину.

– Какие-то богачи решили покататься на ночь глядя, – продолжал Арман. – Вот только странно, что они выехали за пределы Европейского квартала.

– Машина может принадлежать какому-нибудь махарадже, а может – высокопоставленному чиновнику, – сказала Первин.

– Попробуем от них оторваться? Уж здешние-то улицы я всяко знаю лучше, чем они.

– Нет. Если это меня преследуют, они наверняка в курсе, где я живу и работаю, от них не отцепишься. А мы едем в клинику сэра Джи-Джи. Парк освещен до самого входа в здание, если они и там будут за нами следовать, мы хоть поймем, кто это такие.

Первин говорила уверенным тоном, но на деле уверенности не чувствовала. Вспомнила слова Армана о том, что адвокат Динеша, мистер Мурти, вышел из гостиницы с неким полицейским. А тот, возможно, передал полученные от него сведения мистеру Мортимеру.

Они подъехали ко входу, припарковались, Первин глянула через плечо. Машина, ехавшая следом, двинулась дальше по дороге, исчезла из виду. Может, станут дожидаться у противоположного фасада здания, а может, просто уехали. В любом случае эти неведомые явно опасались, что их опознают.

В центральном вестибюле молодая медсестра сообщила ей, что Хушру Сохраб Кападия лежит наверху в общей мужской палате, а время посещений заканчивается через полчаса. Первин вписала в журнал свое имя, и девушка прибавила:

– Ваш брат только что пошел наверх.

Первин очень удивилась:

– Мой брат Растом?

Девушка взяла у нее журнал и указала на наспех нацарапанное имя в предыдущей строке:

– Нет, Фаррох.

– Фаррох Кападия, – вслух прочитала Первин, покачала головой. Она понятия не имела, кто это. А поднимаясь по лестнице, вдруг вспомнила, что час назад Арман видел силуэт мужчины, который перелезал через ограду колледжа Вудберн. Может, именно он и пришел в больницу, представившись Фаррохом Кападией. Фамилия парсийская, но Первин она ни о чем не говорила. Под этим именем мог заявиться и Навал Хотелвала.

Навал пришел проведать Хушру, а Хестер – нет. С другой стороны, на пользу будет этот визит или во вред?

Первин направилась в мужскую палату. Дверь оказалась открыта, в полутемном помещении стояли ряды коек. Только через несколько минут появилась замотанная медсестра с блокнотом и ответила на вопрос Первин:

– Да, Хушру Кападия лежит здесь, но сейчас его нет на месте.

– Он у врачей, на процедурах?

– Нет. К нему пришел брат, посадил на кресло-каталку и повез подышать воздухом.

Во тьму. Тревожная новость.

– А Хушру уже поставили диагноз?

Раздался мужской голос:

– Судно, пожалуйста!

Взгляд сестры метнулся к палате, потом вновь остановился на Первин.

– Прошу прощения, у меня пациенты. Насколько мне известно, врач дал мистеру Кападии угля. Подозревают отравление, но результаты обследования пока не пришли.

Выходит, ее опасения оправданы.

– Спасибо. Я пойду поищу их в саду. Если они вернутся раньше меня, передайте, пожалуйста, что я хотела бы с ними поговорить.

Если они вернутся. Спускаясь на лифте, Первин гадала, куда неведомый Фаррох Кападия мог увезти Хушру. Вокруг здания клиники раскинулось сразу несколько садов: по понятиям сэра Джи-Джи, больным и немощным требовались свежий воздух и красивые виды. И он уж всяко не предполагал, что просторная территория может стать местом преступления.

Наверняка этот самый посетитель здесь почти не ориентируется, как и она сама. Лучший план действий – найти каких-то очевидцев.

Дежурный дурван у входа выслушал ее вопрос – не видел ли он двадцатилетнего пациента в кресле-каталке в сопровождении еще одного молодого человека.

– А, двух молодых парсов? – уточнил дурван. Первин кивнула, и он продолжил: – Родственник пациента спросил, где здесь можно подышать. Я им сказал, что далеко лучше не уходить, тем более что время посещений скоро закончится.

– Так они остались в здании? – Уголком глаза Первин видела припаркованный «Даймлер», а в нем Армана. Он смотрел на нее выжидательно. Первин покачала головой, молча давая понять, что пока они никуда не поедут.

– Нет. – Дурван ткнул пальцем в темноту. – Они вот по этой дорожке пошли.

Хушру в кресле, напрямик по траве им ехать будет затруднительно. А если идти по дорожкам, она вряд ли заблудится. Первин прошла мимо машины и Армана, пробормотав на ходу, что скоро вернется.

– Я с вами! – тут же вызвался Арман.

– Машины без надзора оставлять запрещено! – заявил дурван. – У нас здесь такие правила.

– Простите, Арман. Оставайтесь на месте, – распорядилась Первин, скрывая опаску. – У нас нет времени с ним препираться.

– А сама вы куда?

– Искать двух молодых людей. Вы видели человека с креслом-каталкой?

– Да. Они вот сюда пошли, – доложил Арман, указывая на ту же дорожку. – Кто они такие?

– Хушру Кападия, наш пациент. Личность второго точно не известна. Проследите, вдруг они вернутся раньше меня.

35

У бортика фонтана

Первин приподняла подол сари, чтобы ускорить шаг. По счастью, вдоль дорожки стояли газовые фонари, а мимо время от времени проходили молодые врачи и медсестры – они возвращались с работы.

Первин шагала стремительно, дыхание скоро сбилось от усилий и страха. Куда Навал повез Хушру? Мысли неслись вскачь, ведь студенты могли сойти с дорожки и направиться к одной из многочисленных небольших построек – или и вовсе выбраться за территорию клиники.

Передвижения Динеша, Френи, преподавателей и неведомого убийцы казались ей головоломкой из пятисот фрагментов. Многие она уже расставила по местам, но самые важные отсутствовали. И она все отчетливее понимала, что искать их нужно у Навала и Хушру.

Динеш Апте сказал, что после того, как они с Френи услышали голоса преподавателей и решили спрятаться, он увидел двух молодых парсов. До этого Первин считала, что ни один из двоих не мог быть Хушру. Теперь у нее появились в этом сомнения.

Хушру не присутствовал в четверг утром на перекличке. И в магазине Готорна его в это время не было тоже. Где же он находился?

Хушру мог попасть на территорию колледжа через ограду, пока все остальные собрались в часовне или на трибунах. А проникнув в кампус, мог пройти к общежитию и там дождаться Навала.

Вот только зачем? Эта подробность досадным образом от нее ускользала.

Проходя мимо одного из больничных корпусов, Первин принялась подытоживать в голове все, что ей было известно про Навала. Семья из Пуны, весьма состоятельная. Нет у него веских оснований воровать деньги из колледжа. Зато его ближайший друг Хушру с трудом платил за учебу. И подрабатывал после занятий, чтобы в дальнейшем продолжить учебу в Бомбейском университете.

После процессии Навал уехал на ночь в Кирки, к деду с бабкой, а не отправился домой к родителям. В пятницу занятий в университете не было. Значит, никто не мог заметить его отсутствие. Допустим, он вернулся на выходные, встретился с Хушру и коллегами по математическому кружку, а в понедельник вручил другу велосипед.

Может, велосипед куплен на краденые деньги? А Хушру отказался его брать, и тогда Навал дал ему яда, боясь, что друг во всем сознается?

Сумку Френи нашли на железнодорожных путях к юго-востоку от Бомбея, на пути в Пуну – рядом со станцией Кирки.

Сейчас главное – отыскать молодых людей. Поднять шум. Если Навал решил что-то сделать с Хушру, он наверняка сбежит. А если он настоящий друг, останется рядом.

Она услышала впереди знакомый звук – плеск фонтана. Тот самый фонтан с благословенными дамами, расположенный совсем рядом с моргом. Это место ей было знакомо. Она подошла еще ближе, разглядела очертания зданий морга и суда коронера. В окнах морга горел желтый свет. Первин представила себе, что там работают люди, на лицах маски, на руках перчатки, – они пытаются раскрыть тайны очередной смерти.

До фонтана оставалось метров десять, и до нее начали долетать голоса.

– Глупостей не говори. У тебя теперь есть все! – Голос Навала звучал заискивающе.

– Нет. У меня ничего не осталось. И я не хочу больше жить. – Голос Хушру был слаб и перешел в приступ кашля.

– Никто больше никого не ищет. Все повесили на Динеша.

– Это несправедливо. Просто оставь меня здесь, – простонал Хушру. – Я должен с этим покончить. Не могу больше, призрак Френи меня замучил.

– Да ну тебя с твоими призраками. Вздор сплошной, – возмутился Навал.

– Я видел ее во дворе в колонии и у себя в спальне. Появляется, потом пропадает. И вон… Ты что, не видишь? Вон она! – Хушру указал на Первин, и она тут же шагнула за статую. До этого она не сознавала, что на нее падает свет.

– Ты просто болен и бредишь. Помни, что ты принял яд.

В здании, где находились суд и морг, скрипнула дверь. Возможно, судмедэксперт или сотрудник морга решил вдохнуть свежего воздуха. Вот и хорошо, подумала Первин. Она с самого начала собиралась поднять шум, только не представляла, как за это взяться. Знала только, что не хочет быть здесь одна.

Она тихонько обошла вокруг фонтана, пытаясь разобрать, кто еще появился рядом. Не увидела никого – но потом, повернув голову, разглядела очертания высокой мужской фигуры всего в паре метров от себя.

Первая мысль – это коронер вышел из здания. Но незнакомец приблизился вплотную и грубо дотронулся до ее плеча – тут ей стало ясно, что это Навал.

– Я пришла… Я вас обоих искала, и медсестра послала меня сюда. – Она запиналась на каждом слове.

– Нет. Вы за нами шпионили. Так же, как и она. – Голос Навала звучал отрывисто.

Первин похолодела, все волоски на теле встали дыбом. Потом она метнулась к Хушру и встала за креслом, готовая защищать беззащитного – сам юноша согнулся почти пополам. Приказав голосу не срываться, Первин проговорила:

– Добрый вечер, Хушру. Я очень волнуюсь с тех самых пор, как мы утром тебя сюда привезли. Медсестра сказала, что ты отравился, – я тоже так думала.

Хушру чуть слышно застонал.

– Меня не вините! Я тут ни при чем! – раздался из-за фонтана возмущенный голос Навала.

Первин вгляделась в темноту, пытаясь установить, где Навал находится. Ничего не разобрала, встревожилась сильнее прежнего:

– Днем в воскресенье вы что-то ели в колледже?

– Я недостоин жить дальше. – Хушру с трудом выговаривал слова. – Я принял крысиный яд, который мама хранит в банке на кухне. Он должен был убить меня сразу. Но ничего не вышло. У меня никогда ничего не выходит.

– Зачем вы так? Вы прекрасный студент, мисс Хобсон-Джонс считает…

– Вот именно! – вступил в разговор Навал, выходя из тени и подбираясь ближе. – Мы всего два дня назад говорили с тобой о том, что ты поступишь в Бомбейский университет. У тебя вся жизнь впереди!

Картина начинала складываться. Хушру не хватает денег, он постоянно подрабатывает, чтобы оплатить учебу, – вот он и решил пойти на мошенничество, похитить деньги вдвоем с Навалом. Но их простой план провалился, потому что в канцелярии пряталась Френи: либо она вышла к ним сама, либо они ее заметили. Но как все это сказать, не вызвав вспышки гнева у Навала, который явно все это и придумал? Первин размеренно произнесла:

– Хушру, я знаю, что вы не хотели убивать Френи.

Хушру резко втянул воздух, закашлялся и только потом смог ответить:

– Я этого не хотел. Но я стоял и смотрел. Не знал, что делать.

– Эй, тихо. – Навал взялся за ручки кресла, тряхнул его. – Тебе все это привиделось. Это так лекарство действует, мисс Мистри. Вы чего не подумайте.

Первин нагнулась, глянула в залитое слезами лицо Хушру. Произнесла негромко:

– Я не верю, что вы это совершили один.

– Так и есть. – Судорожно втягивая воздух, Хушру продолжил: – Пусть Навал тоже во всем признается. Я все время ему это твержу, с самых похорон.

– Какой же я дурак, что с тобой подружился. – Навал говорил тихо и злобно. – Только я один мог указать тебе путь к успеху. А теперь ты врешь, чтобы обелить себя.

– Давайте убедимся, что я правильно понимаю, как развивались события в тот очень непростой день. – Первин пыталась выиграть время в надежде, что из морга кто-то выйдет. – Хушру пришел в магазин с опозданием, потому что договорился встретиться с вами, Навал, в колледже.

– Неправда. Его же отметили как отсутствующего! – возразил Навал.

– Вы оба знали, что накануне днем собрали долги по оплате за учебу. – Ненадолго обернувшись к Хушру, Первин спросила: – Вы смогли заплатить? Ваша мать считает, что да.

Он еще ниже опустил голову и чуть слышно пробормотал:

– Только часть. И в колледже сказали, что стипендии мне больше не будет.

– Навал. – Первин обернулась к юноше – он с каменным лицом крепко сжимал ручки кресла. – Все так и было? Вашему лучшему другу необходимо было доучиться и получить диплом бакалавра. Вы знали, что, если проникнуть в канцелярию в то время, когда колледж открыт, но все ушли на трибуны, никто ничего не узнает.

– Бред какой-то. За обучение нужно было заплатить несколькими днями раньше, и он все заплатил. Ведь так, Хушру?

Хушру закрыл глаза и не ответил. Первин вспомнила, что Навал часто списывал у него ответы к контрольным, и в руку ей лег еще один фрагмент головоломки.

– Навал, вы из богатой семьи. Вы могли дать Хушру денег в долг, а потом сказать, что в тот четверг он должен украсть из колледжа свой взнос, а заодно и другие.

Голос Навала дрогнул:

– Как вы смеете обвинять нас в том, что мы залезли в эту кассу? Вы же видели меня на трибунах, мисс Мистри. А Хушру вообще не было в колледже. Не заставляйте бедолагу страдать еще сильнее – ему и так уже досталось со всеми этими обвинениями!

Студентов о краже так и не оповестили. Тем не менее Навал знает, что деньги лежали в «кассе» – особой коробке, причем коробка стояла не на виду, а в ящике стола.

Первин заметила, что Хушру выпрямился в кресле.

– Ей, видимо, Френи сказала всю правду, – прошептал он. – Она, как и я, слышит голос Френи.

– Со мной она будет говорить всегда. – Первин посмотрела на скорбное лицо Хушру, твердо при этом зная, что не верит в призраков. Однако Френи заставила ее измениться, научила искать правду, в том числе и самыми неочевидными способами. – Скажите, Хушру, вы случайно обнаружили Френи в канцелярии или она сама к вам вышла?

– И то и другое, – нетвердо ответил Хушру. – Она пряталась под столом секретаря. Когда мы пересчитывали деньги, она вылезла и приказала положить все на место, иначе она всем расскажет про кражу. Я умолял ее никому не говорить, сказал, что мы сейчас же все вернем.

– И как она отреагировала? – спросила Первин.

– Никак, потому что Навал… Навал на нее набросился.

Навал так сильно тряхнул кресло, что Хушру едва не вывалился.

– Но ты во всем этом участвовал! Смотрел, а потом напечатал записку.

Где-то вдали раздался бой часов. Девять вечера. Последний час для посещений истек. Первин подумала: хоть бы они не заперли главную дверь. Впрочем, бросать Хушру она не собирается. Вряд ли Навал оставит в живых такого разговорчивого свидетеля.

– А что было дальше с сумкой Френи, Хушру?

– Я забрал ее с собой в магазин.

– Но обнаружили ее не там. Полагаю, именно Навал велел вам забрать сумку, потому что в нее было удобно сложить деньги. А потом вы встретились, и он отдал вам вашу долю – ту, которая, по его мнению, вам причиталась.

– Бред! – в ярости выкрикнул Навал.

Первин, будто и не слыша, продолжила:

– Потом Навал уехал из города, сумку забрал с собой. Деньги он, видимо, спрятал в доме у деда, а сумку потом выкинул на железнодорожные пути, чтобы все подумали, что убийца покинул Бомбей. Это он сделал на случай, если в подложную записку о самоубийстве все-таки не поверят.

– Да кто вы такая, чтобы все это говорить, когда у полицейских есть неопровержимые доказательства против Динеша Апте? Вы нас оскорбляете. Мы много трудились и в этом году получим дипломы. Мы не имеем никакого отношения к этой глупой девчонке…

– Ваши слова радикально расходятся с тем, что я раньше слышала от Хушру. – Первин в упор посмотрела на Навала. – А что, интересно, вы чувствовали на похоронах? Что вы шептали в молитвах – поминали ее или призывали Ахримана?[58]

Она имела в виду дьявола и говорила на языке, которым воспользовался бы отец Френи. И представила себе Навала на церемонии с такой отчетливостью, что не успела отреагировать на нападение. Только что он стоял в трех метрах – и вот уже дышит ей прямо в лицо. Она не успела уклониться: Навал толкнул ее в плечо, одновременно сдернув с головы воздушную ткань сари.

Физическое прикосновение потрясло ее само по себе, а в следующий миг Навал вцепился ей в волосы. Первин вскрикнула от боли – он ухватил ее за распустившиеся косы, будто за две веревки, и потащил спиной вперед.

Краем глаза она увидела, что Хушру пытается встать, однако после первого же шага он рухнул на землю.

Навал ожидаемо оказался очень силен. Однако к ужасу Первин тоже примешивалась ярость. Она следовала за ним туда, куда он ее тянул, – ей все равно было не вырваться, однако при этом не переставала кричать.

Первый крик прозвучал слабо, второй уже громче. Она кричала и кричала, пока Навал хлопком ладони не зажал ей рот.

Он притиснул ее тело к своему, и она с ужасом ощутила его набухшую плоть. Когда он убивал Френи, с ним было то же самое? Его возбуждала возможность лишить женщину жизни?

Первин ударилась спиной обо что-то твердое, земля вдруг ушла из-под ног.

Рука Навала соскользнула с ее губ, он начал толкать ее голову вниз, вторая рука так и осталась прижатой к плечу. Она лежала, перевесившись через каменный бортик фонтана. Волосы ее упали в воду, Навал стал заталкивать туда же и ее лицо.

Погружение оказалось таким неожиданным, что Первин невольно глотнула воды. Сейчас она захлебнется, хотя в бассейне фонтана совсем мелко.

«Сопротивляйся!» – кричал голос у нее в голове, не ее голос, чужой, звонкий. Голос Френи.

Но как же сопротивляться, если тебе давят на плечо и голову? Как сопротивляться, если во рту вода? Как же…

В следующий миг ее вдруг перестали толкать вниз, на спину хлынуло что-то теплое, липкое. Раздался крик Навала. И тут ее вытащили из фонтана, так же внезапно, как раньше бросили туда. Сильные руки обхватили ее за плечи, бережно усадили на бортик. Откашлявшись и выплюнув большую часть воды, Первин подняла глаза и смутно разглядела лицо Джея-Пи Зингера.

– Мисс Мистри, что с вами сделал этот сучара?

Она потрясла головой, не вполне поняв бранное американское словцо.

– Где Навал?

– Я с ним разобрался. – Голос Зингера звучал сурово.

Первин тыльной стороной ладони утерла рот, дыхание выровнялось, зрение прояснилось. Она увидела, что Навал распростерся на траве, на рубахе у него сзади темное пятно. Тогда она дотронулась до паллу сари, пропитанного густой жидкостью.

– Это кровь Навала, да? – Заговорив, она вдруг поняла, в какой непростой ситуации оказался Джей-Пи Зингер. Иностранный журналист ударил ножом в спину зажиточного индийца.

– Я понятия не имею, кто он такой. Вижу первый раз в жизни. Просто вышел из морга, услышал крики. А вы знакомы с этим подонком?

– Навал Хотелвала – студент Вудберна. Он убил Френи Каттингмастер, и это так же верно, как и то, что вы спасли мне жизнь. – Первин не сводила с Навала глаз, но он не шевелился. – Нам срочно нужна помощь. В морге наверняка есть врачи…

– Погодите. А с ним как быть? – Взгляд Зингера переметнулся на Хушру, который лежал без движения рядом со своим креслом.

– Он не представляет никакой опасности, – торопливо уверила Зингера Первин. – Хушру Кападия лечится в клинике от отравления. Думаю, Навал привез его сюда с целью утопить. – Первин вздохнула с облегчением – наконец-то в легких чисто. – Я бесконечно вам признательна за то, что вы вышли из морга, мистер Зингер. Вы спасли мне жизнь. Мы с отцом с радостью окажем вам любую необходимую помощь…

Явно ее не слушая, Джей-Пи Зингер подошел к фонтану и начал что-то споласкивать в воде. Когда он снова к ней повернулся, Первин увидела, что он вкладывает в ножны, спрятанные под одеждой, тонкий серебряный кинжал – особый кинжал, Первин видела такой только раз в жизни, на параде сикхов. Она спросила:

– Это кирпан?

– Да, я всегда его ношу при себе. Мы в драку не лезем, но наш Бог велит защищаться и защищать других.

Значит, он в прошлом сикх. Может, сменил фамилию с Сингх – у сикхов она весьма распространена – на Зингер? Чтобы ассимилироваться – или с иной целью? Времени на расспросы не было. Первин перевела взгляд на Хушру, который пытался забраться назад в кресло. Джей-Пи Зингер подошел к нему, аккуратно посадил на место. Голова Хушру запрокинулась, он посмотрел на журналиста широко раскрытыми глазами:

– Теперь моя очередь. Я готов умереть.

– Нет. – Зингер повернулся к Первин. – Я не трону человека, который не представляет угрозы. Вам хватит сил самостоятельно вернуться в здание?

– Да. – У Первин ныла спина, в затылке пульсировала боль. Она дотронулась до головы и нащупала ссадину – Навал вырвал ей клок волос. – Я могу позвать на помощь. Или давайте постучим в двери морга и дадим знать, что произошло. Я, разумеется, подтвержу, что вы спасли мне жизнь, а они попробуют помочь Навалу.

– Он мертв. Я всегда довожу дело до конца.

– Что вы сказали? – Первин вгляделась в бесстрастное лицо Джея-Пи Зингера.

– Я его убил, мисс Мистри.

– Убили? – повторила Первин, глядя на недвижное тело.

– Вы сказали, что готовы мне помочь.

– Да. – Первин стало легче – он хотя бы понимает, что ему потребуется юридическая помощь.

– Слушайте. – Зингер говорил тихо и медленно двигался в ее сторону. – Можете вы дать мне несколько минут, чтобы я успел скрыться? А после этого идите в клинику за помощью.

– Не скрывайтесь. Вы же журналист! – запротестовала Первин. – Вы замешаны в этой истории, и, если вы не дадите полиции показаний, могут возникнуть юридические последствия.

– Я не могу остаться. По ряду причин.

– Вы не понимаете. Вам действительно нужна помощь юриста!

Первин вгляделась в него, он же подошел еще ближе, склонил голову. Губы его коснулись ее щеки, а потом он исчез.

– Мне очень хотелось, чтобы все обернулось иначе.

Что он хотел этим сказать? Первин стояла, вцепившись в ручки кресла-каталки, и смотрела, как их спаситель скрывается во тьме.

Он ведь попросил у нее всего несколько минут.

Джей-Пи Зингер спас ей жизнь. Она даст ему время уйти.

36

Социальная география

Дознание по делу о насильственной смерти Навала Хотелвалы состоялось через три дня.

Джей-Пи Зингер не явился в суд коронера. Исчез, точно дым в теплом осеннем воздухе, оставив все свои пожитки в номере гостиницы «Тадж-Махал». Среди них обнаружился один американский паспорт, выданный в США на имя Джая Прита Сингха, и второй, выданный генеральным консульством Соединенных Штатов в Неаполе на имя Джея Питера Зингера. Бомбейская полиция направила запрос в редакцию газеты в Сан-Франциско, но к началу дознания ответ еще не пришел.

Первин гадала, есть ли хоть доля правды в предположении властей, что человек, который спас ей жизнь, на самом деле – иностранный агент, прибывший в Индию с целью убить принца Уэльского. Помимо прочего, в номере его нашли квиток от билета на поезд до Пуны в тот самый день, когда было повреждено железнодорожное полотно; также в номере лежали прокламации партии Гадар и наброски статей, посвященных бесчеловечности британского правления.

Первин, разумеется, выступала на дознании в роли свидетеля. Ей пришлось крепко взять себя в руки, чтобы пересказать те страшные события у фонтана. Голос ее задрожал на словах о том, как журналист услышал ее крики и в самый последний момент предотвратил ее смерть от утопления. Хушру почти полностью подтвердил все ее показания, он разве что не слышал многого из того, что говорил Навал.

Хушру сыграл второстепенную роль в гибели Френи, однако так уж вышло, что после смерти Навала вся ответственность ложилась на него.

Ситуация сложилась непростая. Первин хотела, чтобы правосудие восторжествовало, но ее возмущала мысль, что Хушру повесят за убийство Френи. Он же на деле пособник, а не убийца. Впрочем, до этого суда было еще далеко. Сейчас ее больше заботило другое – к каким выводам придут на дознании.

Коронер целых два часа излагал все неприглядные подробности гибели Навала от удара ножом и почему его следует считать убийством, причем преднамеренным, – он много ссылался на поведение Зингера и его прошлое. Однако присяжные, просовещавшись целый час, вынесли вердикт: смерть от удара ножом. Им не хватило голосов, чтобы признать эту смерть убийством.

Первин вышла из зала суда, и на нее тут же налетели репортеры.

Ее радовало, что Джею-Пи Зингеру не предъявят обвинения в убийстве. При этом она знала: его продолжают разыскивать по подозрению в терроризме. А значит, высказываться ей нужно крайне осмотрительно. Если создастся впечатление, что она одобрительно отзывается о подозрительном иностранце, ударившемся в бега, ее объявят нежелательным элементом.

Первин раз за разом повторяла одно и то же:

– Присяжные очень тщательно рассмотрели имеющиеся в их распоряжении данные, каковые не являются исчерпывающими. Мистер Зингер действовал не раздумывая, поскольку хотел спасти меня и мистера Кападию, – нам обоим грозила смертельная опасность. Более того, на основании признаний, сделанных Навалом Хотелвалой перед смертью, я имею все основания утверждать, что именно мистер Хотелвала, а не Динеш Апте и не Хушру Кападия, убил на прошлой неделе Френи Каттингмастер. Именно благодаря Джею-Пи Зингеру я все еще жива и могу и дальше защищать законные интересы жителей Бомбея.

– А почему вы не называете своего спасителя мистером Джаем Притом Сингхом? – спросил представитель «Таймс оф Индия».

– Мне не кажется, что у меня есть на это право, – спокойно ответила Первин. – Да, в его номере нашли два паспорта на два разных имени, но он опубликовал много газетных статей, и все они подписаны именем Джея-Пи Зингера. Поскольку этот джентльмен – американский гражданин, информацию о нем следует запросить у властей этой страны. В любом случае данное дознание посвящено выяснению причины смерти Навала Хотелвалы, а не установлению личности Джея-Пи Зингера.

Семья Хотелвалы присутствовала в зале суда, как несколько дней назад присутствовала там и семья Френи. Первин обратила внимание на чету парсов средних лет, со скорбными лицами, с ними была пожилая дама в белом сари. Они сидели в одном из первых рядов, места с ними рядом пустовали.

Первин понимала, что они, скорее всего, скорбят так же сильно, как и родные Френи: им сейчас важнее всего получить тело своего мальчика и предать его погребению, ужас и горе обуревают их при мысли о том, какой страшной смертью он умер. Они, скорее всего, винят себя за то, что отправили Навала жить в общежитие, – как Каттингмастеры корили себя за то, что послали Френи учиться в колледж. Им, видимо, стыдно и мучительно слышать, как прилюдно пятнают репутацию их любимого сына, им стыдно, что он совершил убийство и принес другим много страданий.

И все это даже помимо того, что они потеряли любимое дитя, того, кто когда-то был их ненаглядным ангелочком, – потеряли они и надежду на то, что будет кому продолжить семейный бизнес.

Первин вышла из здания суда на запруженную народом веранду, и прямо перед глазами у нее оказался тот самый фонтан, где она едва не рассталась с жизнью. Горло сжалось, и она шепнула Джамшеджи:

– Давай не пойдем в ту сторону.

Он положил ладонь ей на локоть:

– Хорошо. Выйдем с другой стороны, у здания клиники.

Навстречу им шагала рослая блондинка в платьице до колена – ее, похоже, совсем не смущало, что все головы оборачиваются ей вслед. Первин ощутила, как всплеск тревоги сменился радостью.

– Элис, привет! Какой сюрприз!

– У меня утром были занятия, так что прости, на заседание я прийти не смогла. Чем кончилось дело? – Элис вгляделась в репортеров и полицейских, которые всё роились на веранде.

– Присяжные вынесли вердикт, что Навал погиб от удара ножом. Могли обвинить мистера Зингера в убийстве, но не стали. – К этому Первин добавила: – Остается пожелать удачи мистеру Мортимеру и имперской полиции – они с завидным рвением пытаются его арестовать как террориста.

– Зато от тебя отцепились, – заметила Элис. – И это очень хорошо. Кроме того, никто не сказал, что Зингер все еще в Индии. Он мог запросто отплыть из бомбейских доков на каком-нибудь рыбачьем суденышке или сесть на поезд в сторону севера, а там пешком добраться до гор Афганистана или даже Китая! Поди предскажи, как поступит такой сильный и умный человек! Жалко, что я не вгляделась в него как следует, когда мы с тобой болтали возле клуба «Ориент».

– На газетных портретах он не очень на себя похож, – заметила Первин, вспоминая его грубоватую привлекательность. Что придает ему такое очарование – внешность, экзотический акцент или сленг? – Но я подозреваю, что вне зависимости от того, где он в результате окажется, поймать его не удастся.

Джамшеджи откашлялся:

– Если вам обязательно нужно посплетничать, идите пообедайте на скорую руку. Только хочу напомнить Первин, что в два к ней придет клиент.

– Она ни за что не опоздает, мистер Мистри. Мой водитель совсем рядом. – Элис помахала Джамшеджи, который, уходя, щеголевато помахивал своим портфелем от Суэйна и Эдени.

Подруги вышли с территории клиники и направились в мусульманский ресторан, где подавали бирьяни и кебаб. Первин попросила столик у дальней стены, с видом на входную дверь. Она твердо решила сразу сбежать, если появятся какие недружественные журналисты. Потом они принялись изучать меню, оценивая достоинства множества разных кебабов. Когда официант принял заказ, Первин спросила у Элис, как в колледже отреагировали на смерть Навала.

– В колледже все очень сочувствуют Хушру, – сообщила Элис. – Студенты сходятся в том, что Навал оказывал на них дурное влияние. Многие высказались в том смысле, что весь этот план наверняка составил Навал, а потом уговорил Хушру к нему присоединиться. Динешу тоже сочувствуют.

Первин, как и обещала, на следующий день после визита к Динешу съездила к мистеру Мурти. На встрече присутствовал и мистер Джинна, и, когда Мурти сознался в том, что ответил полицейским на некоторые вопросы, касающиеся Динеша, его отстранили от дела. А мистер Джинна, выслушав Первин, заверил ее, что, несмотря на непрофессиональные действия Мурти, обвинение в убийстве с его клиента наверняка снимут.

Тут Первин увидела знакомую парсийскую чету – они стояли у занавески возле двери и озирались. Она шепнула подруге:

– Смотри. Это родители Френи.

Элис проследила направление ее взгляда:

– Почему они здесь? Ты хочешь сказать, они были на дознании по делу Навала?

– Не исключено. Меня удивляет другое – что они зашли в ресторан во время траура.

Тут Каттингмастеры перестали оглядываться и прямиком устремились к ней.

– Я поняла! – Первин зажала рот ладонью. – Я забыла выяснить, согласны ли они принять деньги от колледжа. Видимо, они заметили, как я выхожу из здания суда, и решили со мной переговорить.

Элис подняла брови:

– Нам вообще-то пора в дорогу. Может, мне лучше выйти, чтобы вы могли поговорить с глазу на глаз?

Первин протянула руку через стол и сжала ладонь подруги:

– Не уходи, прошу тебя. Помимо прочего, им приятно будет познакомиться с преподавательницей из колледжа.

Когда Каттингмастеры приблизились, обе девушки встали им навстречу.

Первой заговорила Элис:

– Простите меня, пожалуйста, мистер и миссис Каттингмастер. Меня зовут Элис Хобсон-Джонс, я преподаю математику в Вудберне. Хочу вам сказать, что ваша Френи была одной из лучших моих студенток. Необычайно умная и обаятельная девушка. Подумать страшно, какая это для вас утрата.

Первин ощутила прилив гордости за подругу. Та часто бывала неуклюжа в движениях, но сейчас сумела найти самые верные слова. Митан тихо улыбнулась, Фирдош протянул Элис руку.

– Мисс Хобсон-Джонс. – В голосе Фирдоша Каттингмастера не было ни тени гнева, к которому Первин уже привыкла. – Благодарю вас за соболезнования. Вы были в числе любимых преподавателей моей дочери. Для нас большая честь с вами познакомиться.

– Я ее никогда не забуду. – В глазах Элис блестели слезы.

Первин уже нечего было добавить к столь прочувствованным соболезнованиям. Она негромко произнесла:

– Добрый день. Надеюсь, вы в добром здравии.

Все четверо замерли в неловком молчании, а к ним уже спешили два официанта, и каждый нес по стулу. Митан кивнула мужу, они оба сели.

– Есть мы не будем, – уточнил Фирдош. – Траур еще не закончился. Но мы хотели бы поговорить с мисс Мистри.

– Рада это слышать, – откликнулась Первин. – Мне необходимо перед вами извиниться. Я оставила вашей матери важное послание, да так и не вернулась, чтобы выслушать ваш ответ.

– Вы были очень заняты, – Глаза Митан смотрели серьезно. – Потому что повсюду искали настоящего обвиняемого.

– Да. И едва при этом не погибли. – Фирдош откашлялся, будто ему было неловко. – Я возношу благодарственные молитвы Богу за то, что вашему отцу не довелось пережить такой страшной утраты. А теперь о послании.

Элис вскочила, бормоча:

– Первин, прости, пожалуйста, я тут на минутку.

Они все проследили, как Элис идет к прилавку со сладостями. Потом Первин возобновила беседу:

– Письма я не читала, потому что оно адресовано вам. Но мистер Атертон мне сказал, что хочет передать вам деньги. Они лежат в сейфе. Я не хотела их возить по городу и оставлять у вас в ваше отсутствие.

– Мы очень удивлены. – Фирдош посмотрел Элис в спину. – Я не против, если она вернется. Это будет даже кстати.

Первин махнула подруге, и та подошла обратно к столику.

– Мистер Атертон прислал мне письмо от лица совета попечителей. – Фирдош пересказал, что на заседании совета были собраны частные пожертвования в знак соболезнования родителям Френи. – Сумма достаточно большая, пятьсот рупий.

Элис вытаращила глаза:

– Вот это да!

– Он сказал, что речь идет о частных пожертвованиях? – уточнила Первин.

– Да, от десяти членов совета, многие из них, полагаю, очень богатые люди.

Вот почему Атертон привез наличные, а не чек – и сказал, что колледж не нуждается в расписке.

Фирдош заговорил снова:

– Что нам с Митан делать с такой кучей денег? У нас есть дом, аренду мы платим небольшую, жилье удобное. У меня хорошее место, и я не собираюсь бросать работу.

– Безусловно. – Митан погладила его по руке. – Я слышала мнение, что ты лучший портной в городе.

Фирдош Каттингмастер улыбнулся жене:

– Нам всего хватает. Вот только обоих детей мы потеряли. И мы не раз спрашивали себя: может, Бог так наказывает нас за какой-то проступок? Именно поэтому я так на вас сердился, мисс Мистри. Мне не хотелось быть причастным к открытию истины – я боялся, что она поставит меня лицом к лицу со всем, в чем я повинен.

– В смерти своей дочери вы не повинны, – успокоила ее Первин. – Она никак не связана с вашими политическими разногласиями.

– Понять это мне помогли вы. – Фирдош нагнулся к ней поближе. – Судя по всему, в Бомбее много молодых людей, которые хотели бы учиться в колледже, но им нечем платить. Мы хотели бы на эти деньги учредить стипендию имени Френи для студентов, которым нужны средства на обучение в Вудберне или других бомбейских колледжах. Из нее будет покрываться разница между стипендией от колледжа и полной стоимостью.

Первин очень удивилась. С трудом выдавила слова:

– Это очень великодушно с вашей стороны. Полагаю, что попечители будут ошеломлены вашим бескорыстием.

– Учредить стипендию – сложная задача. И мы не хотим участвовать в процессе выбора достойных кандидатов. – Фирдош посмотрел через стол на Элис и продолжил: – Может, вы возьмете это на себя, мисс Хобсон-Джонс? Вы работаете в колледже, знаете, как там все устроено.

– Разумеется, – тут же согласилась Элис. – И эти деньги, возможно, станут основой более крупного начинания. Я постараюсь уговорить маму и ее подруг добавить что-то от себя.

Откусив кусочек дивного пирога с мальвой, Первин расчислила следующий шаг:

– Пятисот рупий хватит меньше чем на пять лет, если не положить их на счет, приносящий проценты. В некоторых банках есть специальные условия для благотворителей. Если хотите, я помогу вам создать благотворительный фонд. Необходимо предпринять определенные шаги, чтобы его зарегистрировать.

– А назовем его Фондом «Три Х» имени Френи Каттингмастер. – В голосе Фирдоша звучала гордость.

– Да. Если ее имя будут часто писать и произносить, оно не забудется, – негромко добавила Митан.

– А какие три «х»? – спросила Элис, беря с тарелки сахарную булочку.

– Хумата, хухта, хваршта[59], – пояснила Митан. – Это означает: добрые мысли, добрые слова и добрые дела. Мы про них думаем каждый день, это столпы нашей веры.

Приятная беседа с Каттингмастерами, по ходу которой возникли все эти планы, завершилась в половине второго. Первин доехала на машине Элис до Мистри-хауса и вернулась к своим обязанностям, а Элис отправилась в колледж.

Первин и оглянуться не успела, как пробило шесть вечера. Весь день ушел на составление документов и консультации с клиентами, а теперь нужно было подготовиться к лекции в Азиатском обществе. На Первин было то же синее сари, в котором она ездила в суд, но сейчас она откинула паллу с головы, чтобы привести в порядок волосы.

Ее не удивили слова Каттингмастеров, что она сильно изменилась. Навал вырвал ей огромный клок волос, пришлось изменить прическу. Боб до плеч был не таким дерзким, как у Рутти Джинна, но ее родных такая короткая стрижка шокировала даже после того, как Первин сделали великолепную укладку в парикмахерской отеля «Тадж».

Голова будто бы полегчала. Проще стало ходить со вздернутым подбородком, как это называют англичане. Если накинуть сари на голову, никто и не заметит современной стрижки. «Если только вы не захотите ее всем продемонстрировать», – сказала, подмигнув, парикмахерша.

Где демонстрировать? Уж всяко не в Азиатском обществе Бомбея.

После того как Арман остановил машину, Первин поднялась по высокой лестнице, вспоминая, как медленно спускалась по тем же ступеням с мистером Дассом, как потом встретила Колина. С того вечера они больше не виделись, хотя она и послала ему письмо – поблагодарить за телеграмму. Простой вопрос, который он задал в отеле «Спента», стал последним звеном в понимании поступков Навала. Он же помог полиции отыскать украденные деньги – они лежали в пустой жестянке из-под риса в этом самом отеле.

Первин пригласила на лекцию двух спутниц, Элис и Гюльназ: они уже сидели во втором ряду и даже заняли для нее стул. Вместо темного хлопкового платья, в котором она вела занятия, Элис надела ярко-синее, шифоновое, а Гюльназ выглядела просто очаровательно в светло-зеленом; животик у нее, похоже, подрос за последнюю неделю. Первин заметила мистера Дасса в том же ряду, поздоровалась с ним.

Старик моргнул, потом узнал ее и разулыбался:

– Мисс Мистри, я читал про ваши приключения. Скопировал заметки из нескольких газет. Могу вам их передать после лекции.

Первин поблагодарила и пошла по ряду – занять свое место между Гюльназ и Элис. Поболтать они не успели, потому что президент клуба мистер Джоши вышел на просторную кафедру перед залом. За ним следовал Колин в хорошо сшитом темном костюме и белой накрахмаленной рубашке. Глаза Колина бегали по рядам, Первин заметила, что он несколько раз быстро кому-то улыбнулся. Ее он пока не видел.

– Добро пожаловать, дорогие слушатели, мне крайне отрадно, что вас собралось так много. В нашем городе произошло много событий, которые достойными не назовешь; полагаю, мы все душевно рады возвращению к нормальной работе, учебе и к безопасности. Бомбейское отделение Королевского азиатского общества со дня своего основания придерживается принципов добрососедства: это место, где любой посетитель или посетительница может наслаждаться благами знаний и красоты. Сегодняшний вечер начнется с выступления нашего особого гостя – мистера Колина Сандрингема, одного из основателей клуба «Мыслители», главная цель которого – открытый и непредвзятый разговор о прошлом, настоящем и будущем Индии. Мистер Сандрингем появлялся у нас нечасто, поскольку до последнего времени исполнял обязанности политического агента Индийской гражданской службы в Колхапуре.

«До последнего времени». У Первин екнуло сердце. Неужели Колина уволили за его смелый поступок – ведь он уговорил принца сделать остановку в Кирки, чтобы посетить отель «Спента»?

– Должен сказать, – продолжил ведущий, – что эта перемена обстоятельств воодушевляет нас почти так же сильно, как и свежая научная струя, которую мистер Сандрингем привнес в наше общество. А посему неудивительно, что все члены единодушно избрали его вице-президентом.

Первин совершенно не запомнила, что там еще говорил мистер Джоши, потому что ее обуревали собственные чувства. Она столько переживала, что Колин мог лишиться должности, – на деле же он пытался ей сказать, что, возможно, переберется в Бомбей. Тогда, в понедельник, она просматривала вариант договора именно с ним – и переписала один из пунктов, лишив его возможности получить бесплатное жилье. Если он когда-нибудь про это прознает, наверняка от души посмеется.

Аплодисменты стихли, Колин пожал мистеру Джоши руку, и тот покинул сцену.

Колин встал за кафедру и обратился к слушателям:

– Не так-то просто выразить в словах благодарность за то, что мне предоставили возможность принять непосредственное участие в деятельности организации, подобной которой в этом городе нет: речь идет о сообществе людей, которые посвятили себя сохранению и изучению драгоценнейших рукописей, произведений искусства, монет и книг. Попечители заверили меня, что я каждый день буду узнавать что-то новое, – а в этом храме знаний в достатке мудрых учителей, это и читатели, которые сидят за столами, и библиотекари, и хранители художественного собрания. Это здание воплощает в себе дух Бомбея. Знакомясь с ним, я буду знакомиться и с наследием города.

Колин оказался превосходным оратором. Изначальная скованность быстро пропала, лицо перестало пылать, он говорил со своей природной теплотой. Руки он непринужденно положил на кафедру и не отводил взгляда от разношерстной аудитории из индийцев и европейцев, которые пришли послушать лекцию.

Первин перехватила его взгляд, Колин ее заметил, и уголки его губ поползли вверх. Он явно был обрадован тем, что она пришла. Грядут большие перемены – и, хотя Первин обуревала тревога, ее все же захлестывало ощущение: никогда больше она не будет чувствовать, что его нет в ее жизни.

Но об этом она ему расскажет позже. Пока же она ограничилась мимолетной улыбкой, в надежде, что Элис и Гюльназ ничего не заметят.

Колин вытащил из жилетного кармана очки и устремил взгляд на стопку бумаги, лежавшую на кафедре:

– Тема сегодняшней лекции – социальная картография. Вы можете спросить: что это такое? Чем этот процесс отличается от нанесения на карту гор и рек, зданий и городов? Начну с изумительного города, где я – исполненный бесшабашного энтузиазма новый житель, который собирает сведения у новых местных друзей и коллег. Британцы всегда утверждали, что Бомбей был основан одновременно с Фортом, то есть с очень важным и оживленным административным районом, в котором мы сейчас находимся. Однако из истории нам известно, что еще до того, как представители Ост-Индской компании заложили здесь Форт, на этом месте существовала крепость, принадлежавшая португальцам. А задолго до португальцев земли эти принадлежали великим маратхам[60], которые, возможно, и дали этому месту название Бомба – впрочем, это сложно сказать наверняка. Почему место, где мы сейчас находимся, ценилось так высоко? Меня интересуют люди, которые здесь жили, и то, как они меняли эти края. Например: как на месте храма появилась железнодорожная станция, как выпас для коров превратился в центр общения торговцев тканями. И это лишь несколько из тех тем, которые мы сегодня затронем…

– Только бы он закончил прежде, чем у меня воды отойдут! – прошептала Гюльназ.

– Ш-ш, душенька. – Первин погладила невестку по руке.

Сама она готова была слушать до бесконечности.

Благодарности

Сюжетной основой для «Принца в Бомбее» стало турне принца Эдуарда VIII по Индийскому субконтиненту в 1921–1922 годах. Программа визита, которая описана в романе, основана на официальных документах, а сведения о беспорядках, разразившихся после приветственной процессии, почерпнуты из тогдашних газет. Конкретные события в вымышленном колледже Вудберн и на железной дороге мною придуманы.

По ходу работы мне, на мое счастье, помогали многие прекрасные и сведущие люди. Историк доктор Диньяр Пател великодушно отвечал на мои вопросы, касающиеся беспорядков в Бомбее в начале ХХ века. Париназ Мадан, поверенная и писательница, живущая в Бомбее, прочитала рукопись и помогла подправить некоторые подробности, связанные с историей и культурой парсов.

Я бесконечно признательна поверенному из Мумбая Мехернаазу Вадье и доктору Митре Шарафи с юридического факультета Висконсинского университета в США.

Депак Рао, занимающийся историей мумбайской полиции, сумел ответить мне на все без исключения вопросы, касающиеся деятельности полицейских в начале ХХ века. Я также признательна Ринки Рою Бхаттачарии, давнему жителю Мумбая и литератору, за его соображения. Доктор Уша Таккар, преподаватель истории и директор Мани-Бхавана, музея Мохандаса Ганди, остается моим неизменным наставником. Доктор Йогеш Канде, член правления Азиатского общества Мумбая, любезно провел меня за кулисы этого изумительного заведения.

Хочу поблагодарить свою двоюродную сестру Соню Парех за ее познания во всем, что связано с Мумбаем: от телефонов до террас и табуреток. Доктор Мишель Филипп из колледжа Уилсон любезно помогла мне разобраться с тем, как строилось обучение в колледже в начале ХХ века. В отеле «Тадж-Махал-Палас» директор по маркетингу Ниша Дхаге провела для меня специальную экскурсию по старинным номерам и залам. Я крайне признательна еще одному жителю Мумбая, Джахангиру Пателу, издателю журнала «Парсиана», а также доктору Симин Пател, историку и фотографу – она снимает виды индийских городов, так что путешественник, интересующийся историей, найдет много полезного в архиве на ее сайте bombaywalla.com.

Огромная благодарность моим друзьям из «Сохо пресс» – Бронвен Хруске, Джулиет Греймс, Рейчел Ковал, Полу Оливеру, Руди Мартинесу, Стивену Трану и Алексе Вейко: спасибо, что поверили в Первин Мистри и способствовали успеху этой серии. Не меньшую признательность у меня вызывает неизменный энтузиазм моего агента Вики Биджур – она продолжает открывать перед Первин двери в самые разные страны.

Мне очень повезло: у меня множество родни из кланов Банерджи, Парихов, Парехов и Масси, они все богаты мудростью и любовью. Моя мачеха, доктор Манджу Парих, дала мне почитать свою старую магистерскую диссертацию, которая и стала для меня отправной точкой понимания классового конфликта в рядах борцов за независимость. А еще я признательна Тони, Пие и Нилу: спасибо, что у меня насыщенная и совсем не одинокая жизнь.

Примечания

1

Парс – зороастриец, родившийся в Индии.

2

Кем-чо – «добрый день» на гуджарати.

3

Мемсагиб – уважительное обращение к женщине высокого статуса.

4

Гандиджи – уважительное обращение к Мохандасу Ганди.

5

Хартал – забастовка с целью протеста.

6

Каттингмастер – мастер-закройщик (англ.).

7

Аша – праведность или истина.

8

Фета – высокая жесткая шапочка, головной убор парсов.

9

Дхоби – прачка.

10

Шукрия – благодарность.

11

Бандхедж (или бандхани) – техника изготовления ткани с помощью узелкового плетения.

12

Агьяри – храм у зороастрийцев.

13

Курта – рубаха без ворота.

14

Латхи – дубинка.

15

Ашем-воху – важная молитва-мантра на авестийском языке, исконном языке зороастрийцев.

16

Лунги – короткая набедренная повязка.

17

Маратхи – язык, на котором говорят на территориях, населенных по преимуществу маратхами, в том числе и в Бомбее.

18

Дунгервади – исторический погребальный комплекс на Малабарском холме, в состав которого входят дахма, молитвенные залы и помещения для скорбящих родственников.

19

Дурван – охранник в учреждении или частном доме.

20

Альхамдулилах – слава Аллаху.

21

Пуна – крупный город, деловой и военный центр в Бомбейском президентстве.

22

Альмира – шкаф.

23

Пайтани – ткань типа шпалеры, которую изготавливают на ручных ткацких станках в Махараштре.

24

Колхапурское агентство – британская колониальная единица управления, включающая в себя 25 княжеств и феодальных государств Западной Индии; впоследствии стало называться Агентством Деканских государств.

25

Гунда – гангстер.

26

Бадмаш – плохой человек.

27

Сагиб – уважительное обращение к представителям высшего класса, как европейцам, так и индийцам.

28

Ахурамазда – имя бога, главы пантеона в зороастризме.

29

Бхакра – парсийская жареная пышка.

30

Бауг – отдельный район, который часто также называют колонией.

31

Вакил – адвокат, который может выступать в роли ходатая, поверенного или агента.

32

Паллу – свободный конец сари.

33

Чалло – идем.

34

Бомбейское президентство – крупная административная единица в Британской Индии, центром которой является Бомбей.

35

Анна – мелкая монета достоинством в четыре пайсы, одна шестнадцатая рупии.

36

Ая – служанка женщины или няня ребенка.

37

Адаб – у мусульман – вежливое приветствие, сопровождающееся определенным жестом.

38

Иншалла – если будет на то воля Аллаха.

39

Намасте – приветствие или прощание на санскрите/хинди, означающее «Кланяюсь тебе».

40

Дахма – Башня Молчания, куда приверженцы зороастризма относят тела усопших, чтобы кости очистились от плоти; обычно находится внутри агьяри.

41

Кушти – у зороастрийцев – священный шнурок, который носят на талии.

42

Нанхатаи – сладкое парсийское сухое печенье.

43

Ангрес – человек английского происхождения.

44

Судра – легкая белая нижняя сорочка, одежда мужчин-зороастрийцев.

45

Махарани – мать, жена или дочь правителя.

46

Гимхана – спортивная арена или спортивный праздник.

47

Наваб – мусульманин, правитель независимого княжества.

48

Дар-ни-пори – парсийский хлеб с начинкой из сладкой чечевицы со специями.

49

Чуку – глупец, тугодум.

50

Гуп-шуп – сплетни.

51

Бакшиш – чаевые, подарок или взятка.

52

«Ванде матарам» – «Славься, Индия-мать»: написанное в 1875 году на санскрите стихотворение Банкима Чандры Чаттерджи, ставшее впоследствии национальным гимном.

53

Шахи-пулао – острое блюдо из баранины и риса.

54

Бабу-джи – уважительное обращение к мужчине-индусу.

55

Хай-рам – у индуистов восклицание, означающее «О бог!», используется как в религиозном, так и в повседневном обиходе.

56

Махараджа – правитель независимого индийского княжества.

57

Дхансак – знаменитое парсийское карри, которое готовят со специями, далом и мясом; его часто едят по окончании первого периода траура.

58

Ахриман – дух-разрушитель, антагонист Ахурамазды в зороастризме.

59

Хумата, хухта и хваршта – священные мысли, священные слова и священные дела, основной постулат зороастризма.

60

Маратха – название народности, проживающей в Западной Индии, потомков воинских кланов.

Content

Суджата Масси
Принц в Бомбее

1 Посетительница

2 Принц на параде

3 Зарождение хаоса

4 При ближайшем рассмотрении

5 Насильственные действия

6 Перемена планов

7 Обещание принца Эдуарда

8 Признания на рассвете

9 Противостояние

10 Отцовская просьба

11 Отцовское горе

12 Фонтан сведений

13 В колонии Вакил

14 Альтернативная процессия

15 Порядок в зале суда

16 Вердикт коронера

17 Вердикт и его последствия

18 Собачка с золотистыми ушами

19 В родном доме

20 Уши принца

21 Неожиданный допрос

22 Воскресная прогулка

23 Сюрприз на лестнице

24 Рассказ преподавателя

25 Тайное предложение

26 Семейная ссора

27 Юридический бизнес

28 Щедрое предложение

29 В Азиатском обществе, на втором этаже

30 Откровения в сумерках

31 Осложнения

32 Имя подозреваемого

33 В камере

34 Последний час для посещений

35 У бортика фонтана

36 Социальная география

Благодарности

Примечания