Ганс Фаллада

Маленький человек, что же дальше?

Hans Fallada

Kleiner Mann — was nun?

* * *

© Смусева А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Пролог

Беззаботные

Пиннеберг узнает нечто новое о Ягненке и принимает серьезное решение.

Сейчас пять минут пятого. Пиннеберг только что это отметил. Он — молодой красивый светловолосый мужчина — стоит перед домом № 24 на улице Ротенбаум и ждет.

Уже пять минут пятого, а с Ягненком они договорились встретиться без пятнадцати четыре. Пиннеберг вновь смотрит на часы, затем переводит взгляд на табличку рядом с домом № 24 на улице Ротенбаум. Читает:

Доктор Сезам

Гинеколог

Часы приема: с 9 до 12; с 4 до 6

— Ну вот! Пять минут пятого. Конечно, если я закурю еще одну сигарету, Ягненочек тут же появится. Пожалуй, не буду этого делать. Сигареты и так обошлись слишком дорого сегодня.

Он отвел взгляд от таблички. На улице Ротенбаум только один ряд домов, там, за проезжей частью, за зелеными участками природы и за той набережной, где река Штрела становится шире, а после впадает в Балтийское море. Дует свежий ветер, шумят деревья, кусты склоняют свои ветви.

«Так жить нужно уметь, — думает Пиннеберг. — Конечно, у этого Сезама семь кабинетов. Наверное, он зарабатывает огромные деньги. Интересно, сколько он платит за аренду… двести марок? Триста? Ах, даже не представляю. Десять минут пятого».

Пиннеберг лезет в карман, достает сигарету из портсигара и закуривает.

Из-за угла появляется Ягненочек, в белой плиссированной юбке и шелковой блузке, без шляпки её светлые волосы развевались.

— Добрый день, мальчик мой. Понимаю, уже не такой добрый. Ты сердишься?

— Ни капли. Только теперь мы будем ждать бесконечно долго. Тридцать человек зашло, пока я ждал.

— Ну, они ведь не все к доктору. И тем более мы по записи.

— Видишь, как хорошо, что мы записались.

— Да, ты был как всегда прав, мальчик мой! — Она останавливается в лестничном пролете, обхватывает руками его лицо и страстно целует — Я так рада, что мы снова вместе, мальчик мой! Вдумайся, почти две недели!

— Да, Ягненочек, — ответил он. — Я больше не буду ворчать.

Дверь распахнулась, и в темном коридоре мелькнуло белое привидение, гаркнувшее:

— Талончик!

— Дайте хотя бы зайти, — говорит Пиннеберг и подталкивает Ягненка вперед. — Кстати, у нас частный прием. Мы записаны. Моя фамилия Пиннеберг.

На слове «частный» призрак поднимает руку и включает свет в коридоре.

— Доктор подойдет через минуту. Проходите.

Они проходят вдоль коридора к приоткрытой двери. Это оказывается зал ожидания, где уже сидят те тридцать человек, которых видел Пиннеберг возле входа в гинекологию. На них устремились вопросительные взгляды, после чего раздался гул голосов:

— Да что же это такое!

— Мы уже давно ждем!

— За что мы платим страховые взносы?!

— Подумать только, какие господа!

Вслед зашедшая медсестра постаралась унять гул.

— Спокойно, спокойно! Доктор примет всех! Это не то, что вы подумали. Это зять доктора с женой. Правда?

Пиннеберг польщенно улыбнулся, а Ягненок тут же направилась к дальней двери. Воцарилась тишина.

— Быстрее, — шепчет сестра и подталкивает Пиннеберга в спину. — Не обращайте внимания, эти бесплатные пациенты такие грубые… Больничная касса платит за них сущие гроши, а они воображают из себя не бог весть что.

Дверь за ней захлопнулась, Мальчик и Ягненок остались одни в окружении красного бархата.

— Это наверняка его личная приемная, — говорит Пиннеберг. — Как тебе это нравится? Думаю, это жутко старомодно.

— Мне ужасно неприятно, — отвечает Ягненок. — В другие дни мы тоже «бесплатные пациенты». Только представь, что они с доктором говорят у нас за спиной…

— Почему ты так расстроилась? — спросил он. — Отчасти это правда. С нами, маленькими людьми, часто обращаются подобным образом.

— А я расстраиваюсь…

Дверь приоткрылась, оттуда вынырнула другая медсестра.

— Мистер и миссис Пиннеберг? Доктор просит вас немного подождать. Могу я пока опросить вас?

— Конечно, — кивнул Пиннеберг.

— Возраст?

— Двадцать три. Имя: Иоганнес. — Следом: — Бухгалтер. — Более мягко: — Здоров. Обычные детские заболевания, ничего серьезного. Насколько известно, мы оба в порядке. — Затем, запинаясь: — Да, мать жива. Отца больше нет. Нет, я не могу сказать, отчего он умер.

Ягненок:

— Двадцать два. Эмма. — Теперь она колебалась: — В девичестве Мюршель. Заболеваний нет. Родители живы, здоровы.

— Еще пару минут, и доктор к вам подойдет.

— Для чего это все нужно? — ворчит он, когда дверь за сестрой закрылась. — Мы же только…

— Не особо ты хотел ей говорить, что ты бухгалтер!

— А сама-то — в девичестве Мюршель! — Он засмеялся. — Эмма Пиннеберг по прозвищу Ягненок, в девичестве Мюршель. Эмма Пинн…

— Замолчи! О боже, мальчик мой, мне бы очень хотелось сходить в туалет еще раз. Ты не знаешь, где это здесь?

— С тобой вечно одна и та же история! Ты же могла сходить раньше…

— Уже, мальчик мой. Уже. Еще на центральной площади, целую марку за это отдала. Но когда я волнуюсь…

— Ягненок, возьми себя в руки на пару минут. Мы ведь только пришли…

— Мальчик мой, но мне нужно…

— Прошу вас. — Из-за спины послышался голос.

В дверях стоял доктор Сезам, тот самый знаменитый Сезам, об отзывчивости и добром сердце которого шептались половина города и четверть провинции. Во всяком случае, он написал популярную брошюру о сексуальных проблемах, поэтому Пиннеберг и выбрал его, доверившись его опыту.

Итак, доктор Сезам стоит в дверях и говорит:

— Прошу вас.

Сезам подходит к столу и ищет на нем письмо.

— Вы написали, господин Пиннеберг, что пока не можете позволить себе заводить детей, так как испытываете финансовые трудности.

— Да — отвечает Пиннеберг, ужасно смутившись.

— Проходите, раздевайтесь, — обратился он уже к Ягненку, а затем продолжил с Иоганнесом: — Вам необходимо безопасное и верное средство. Да, думаю, это вполне осуществимо… — Врач скептически улыбнулся, сверкнув оправой золотых очков.:

— Я читал в вашей книге… — прервал его Пиннеберг, — про пессуарий…

— Пессарий, — поправляет доктор. — Да, но не для любой женщины он подойдет. И потом, это не всегда так просто. Справится ли ваша жена…

Он посмотрел на нее свысока. Она уже сняла блузку и стягивала юбку со своих стройных ног — она такая высокая.

— Пройдемте к креслу, — говорит доктор. — Блузку снимать не нужно было, юная леди.

Ягненок совсем покраснела.

— Можете проходить и ложиться. Господин Пиннеберг, подождите здесь, буквально пару минут.

Они вдвоем уходят в соседнюю комнату. Пиннеберг смотрит им вслед. Доктор Сезам едва достает «юной леди» до плеча.

Иоганнес вновь думает, что она выглядит восхитительно — Ягненок лучшая женщина в мире, единственная для него на всем белом свете. Он работает в Духерове, а она здесь, в Плаце, и они видятся только два раза в месяц, поэтому его восторг не утихает, а аппетит разгорается с каждым разом все сильнее и сильнее…

Из-за двери он слышит вопросы доктора, заданные вполголоса, и дребезжание инструментов — звуки такие же, как и у стоматологического оборудования, отчего Пиннебергу становится не по себе.

Звуки становятся громче, а затем добавились и крики. Такого голоса Ягненка он еще не слышал. Она кричит очень надрывно.

— Нет, нет, нет! — И еще раз: — Нет! — А потом очень тихо еле слышное: — О боже!

Пиннеберг делает три шага к двери.

Что там может быть? Люди часто говорят, что такие врачи — ужасные распутники… Однако вновь слышен голос доктора и снова гремят инструменты.

А потом все утихло.

Сейчас самая середина лета, примерно середина июля, ярко светит солнце. Небо темно-синее, в окно стучат ветки, их колышет морской ветер. Пиннебергу вдруг вспомнилась старая песенка из его детства:

Дует, дует ветер,

Не сноси ты шляпки детям,

Дует, дует ветер,

Будь же ласков к моим детям.

В зале ожидания кто-то перешептывается. Бесплатные пациенты, их время тянется… Мне бы ваши заботы, думает Пиннеберг. Мне бы ваши заботы…

Наконец доктор с Ягненком возвращаются. Глаза у нее большие и испуганные, она очень бледная, но все же находит в себе силы робко улыбнуться ему, и кривая улыбка расползается по ее лицу — Пиннеберг смотрит на нее с тревогой. Доктор стоит в углу, моет руки и косо посматривает на молодых людей. Затем поспешно говорит:

— Немного поздно, господин Пиннеберг. Слишком поздно. Я думаю, уже начало второго месяца…

Пиннеберг замирает — слова доктора были похожи на пощечину. Он торопливо выговаривает:

— Доктор, это же невозможно! Мы же заботились об этом! Это совершенно невозможно! Скажи ему, Ягненочек…

— Мальчик мой! — вскрикивает она. — Мальчик…

— Это так, — отвечает врач. — Ошибки быть не может. И поверьте мне, господин Пиннеберг, ребенок хорош для любого брака.

— Доктор. — Голос Иоганнеса дрожит. — Доктор, я зарабатываю сто восемьдесят марок в месяц! Я прошу вас, господин доктор!

Сезам устало вздохнул. То, что он сейчас слышал, было не в новинку, подобные речи произносились в этом кабинете по тридцать раз на дню.

— Нет, — обрубает он. — Нет. Во-первых, даже не просите меня об этом. Ошибка исключена. Они оба здоровы. И ваш заработок совсем не плох. Совсем не плох.

Лихорадочный вскрик Пиннеберга разносится по кабинету.

— Господин доктор!

Ягненок начинает гладить его по волосам, чтобы немного привести в чувство.

— Перестань, мальчик мой. Все будет хорошо…

— Но это совершенно невозможно… — Последние слова вырываются у него из груди, и он замолкает.

Входит сестра.

— Доктор, вас к телефону.

— Прошу вас, — говорит доктор, — успокойтесь, вы все еще взволнованы. Как только ребенок появится на свет, приходите снова ко мне. Тогда мы сможем поговорить о мерах предохранения. Только не слишком-то полагайтесь на период кормления. Так что… мужайтесь, юная леди.

Сезам жмет руку Ягненку и пытается поспешно удалиться.

— Я… Я бы хотел… — Голос Пиннеберга дрожит, он хватается за свой бумажник.

— Ах да… — Сезам разворачивается в дверях и оценивающе смотрит на них обоих. — За прием пятнадцать марок.

— Пятнадцать… — тихо повторяет Иоганнес и тянется к бумажнику, но доктор уже ушел. Он неловко достает купюру в двадцать марок, смотрит, как сестра выписывает квитанцию и берет ее.

Он напряженно хмурится:

— А мне удастся возместить эти пятнадцать марок в больничной кассе? Да ведь?

Сестра озадаченно смотрит на него, затем на Ягненка.

— Беременность, да? — И дальше, не дожидаясь ответа: — Нет. Это не тот диагноз, за который можно взыскать плату из больничной кассы.

— Пойдем, Ягненок — говорит он.

Они медленно спускаются по лестнице. Уже у двери Ягненок останавливается и сжимает его ладонь.

— Не грусти так… Пожалуйста, не нужно. Все будет хорошо.

— Да, да, — бормочет он, глубоко о чем-то задумавшись.

Они шли вдоль по улице Ротенбаум, затем повернули на Майнц. Здесь высокие дома, много людей, машины сбиваются в пробки. Уже продаются вечерние газеты, но никто не обращает на них внимания.

— Он сказал, что я неплохо зарабатываю, — Пиннеберг первый прервал молчание, — и берет с меня пятнадцать марок. Из ста восьмидесяти. Разбойник!

— Я справлюсь, вот увидишь, — пожимает плечами Ягненок.

— Ох, милая моя, — воскликает он.

С Майнц они вышли на Крюмпервег, и вокруг стало очень тихо.

— Теперь многое стало понятно, — говорит Ягненок.

— Что тебе понятно? — спросил Пиннеберг.

— Ну, меня иногда подташнивало по утрам… и вообще мне было не очень хорошо в последнее время…

— И ты не обратила внимания?

— Я думала, что вот-вот начнутся… Не сразу подумала, что именно в этом может быть дело.

— Может быть, он ошибся?

— Нет. Я так не думаю. Это правда.

— Ну, может быть, он все-таки окажется неправ…

— Нет, я в это не верю…

— Пожалуйста, Ягненок, послушай же хоть раз, что я говорю! Как это вообще возможно?!

— А почему ты думаешь, что это невозможно?

— Может быть, завтра все-таки начнутся? Тогда я напишу на него такую жалобу…

Погруженный в свои мысли, он замолкает, уже подумывая, что именно напишет в жалобе. За Крюмпервегом следует улица Хеббель, они идут этим прекрасным летним днем вдоль красивых аллей, где повсюду стоят высокие вязы.

— А еще я потребую вернуть свои пятнадцать марок, — говорит он внезапно.

Ягненок не отвечает. Она идет осторожно, наступая на всю подошву ботинка, внимательно смотрит, куда наступает, — все теперь по-другому.

— А куда мы вообще идем? — внезапно спрашивает он.

— Я должна вернуться домой, — отвечает Ягненок. — Я ничего не говорила маме, чтобы не беспокоить ее.

— Ох, еще и это…

— Не ругайся, мальчик мой, — просит она. — Я постараюсь еще раз выйти в половине девятого. На каком поезде ты хочешь поехать?

— На десятичасовом.

— Тогда я провожу тебя на поезд.

— И ничего больше, — выдыхает он. — На этот раз ничего. Такова жизнь.

Дальше Лютьен — настоящая рабочая улица, тут всегда полно детей, и здесь они не смогут как следует попрощаться.

— Не принимай это так близко к сердцу, мальчик мой, — говорит она, сжимая его руку сильнее. — Я справлюсь.

— Да, да, — пытается он выдавить из себя улыбку. — Ты — козырной туз, Ягненочек, любую карту покроешь.

— В половине девятого я буду внизу. Обещаю.

— И даже не поцелуешь?

— Ох, ты же знаешь, это не так просто! О нас могут шептаться прямо сейчас, а ведь потом пойдут слухи…

Она пристально смотрит на него.

— Хорошо, Ягненок, — говорит он. — Ты тоже не принимай это близко к сердцу. Что-нибудь придумаем!

— Конечно, — говорит она. — Я не теряю мужества. А пока — пока!

Она быстро взбегает по темной лестнице, ее чемоданчик бьется о перила: хлоп-хлоп-хлоп-хлоп.

Пиннеберг смотрит вслед ее длинным бледным ногам. Уже сотни тысяч раз Ягненочек ускользала от него по этой проклятой лестнице.

— Ягненок! — ревет он. — Ягненочек!

— Да? — Она глядит на него сверху вниз через перила.

— Погоди! — кричит он, несясь вверх по лестнице.

Он стоит перед ней, задыхаясь, хватает ее за плечи.

— Ягненочек! — Он давится словами от волнения и одышки. — Эмма Мюршель! Как насчет того, чтобы мы поженились?

Мама Мюршель — Папа Мюршель — Карл Мюршель: Пиннеберг оказывается между молотом и наковальней.

Ягненок Мюршель ничего не ответила. Она отошла от Пиннеберга и осторожно присела на ступеньку лестницы — ноги у нее внезапно подкосились. Теперь она сидела, но все равно смотрела на него свысока.

— О боже! — взмолилась она. — Мальчик мой, если бы мы поженились!

Ее глаза внезапно стали совсем светлыми. Они были темно-синими с зеленоватым оттенком, но сейчас они переливались ярким сиянием.

«Словно все рождественские елки в мире горят у нее внутри», — подумал Пиннеберг и тут же смутился от умиления.

— Все в порядке, Ягненочек, — сказал он. — Давай поженимся как можно скорее, а?

— Мальчик мой, ты уверен? Я, конечно, и сама смогу с этим справиться. Но ты прав, будет лучше, если у Малыша будет отец.

— Малыш, — повторил Пиннеберг. — Да, точно, Малыш.

Он на мгновение замолчал. Он боролся с собой — только бы не сказать Ягненку, что в момент предложения он даже не думал о Малыше, а только о том, что поступил подло и теперь этим жарким летним вечером ему придется ждать свою девушку на улице целых три часа. Но он этого не сказал. Вместо этого он попросил:

— Встань, пожалуйста, лестница очень грязная. Твоя прекрасная белая юбка…

— Ох, оставь ты мою юбку в покое! Какое мне сейчас дело до юбок… Я так счастлива! О Ганнес, мальчик мой! — Она снова поднимается и бросается ему на шею.

Даже дом пожалел их: из двадцати семей, которые ходили по этой лестнице, ни одна не прошла после пяти вечера, хотя в это время кормильцы обычно возвращаются домой, а хозяйки бегают в магазин, чтобы докупить к ужину то, что забыли днем. Они были совсем одни.

Наконец Пиннеберг высвободился из ее объятий:

— Теперь мы можем пойти к тебе домой… Мы ведь жених и невеста. Пошли?

Ягненок с сомнением спросила:

— Ты хочешь пойти ко мне прямо сейчас? Не лучше ли будет мне сначала поговорить с отцом и матерью и подготовить их? Они ведь ничего о тебе не знают.

— Это все равно нужно будет сделать, так сделаем это сразу, — объяснил Пиннеберг, все еще не желая этого делать. — Как думаешь, они обрадуются?

— Ну да, — задумчиво протянула Ягненок. — Мама очень обрадуется. А отец… знаешь, не обижайся на него. Отец любит подтрунивать, но это он не со зла.

— Я все прекрасно понимаю, — сказал Пиннеберг.

Когда Ягненок открыла дверь в небольшую прихожую, из кухни тут же раздался голос:

— Эмма, это ты? Иди сюда сейчас же!

— Минутку, мама, — откликнулась Эмма Мюршель, — только сниму туфли.

Она взяла Пиннеберга за руку и на цыпочках повела его в маленькую комнатку, где стояли две кровати.

— Положи туда свои вещи. Да, это моя кровать, я на ней сплю. На другой кровати спит мама. Отец и Карл спят в чулане. Теперь идем. Погоди, твои волосы! — Она быстро провела расческой по его спутанным волосам.

У обоих бешено стучало сердце. Она взяла его за руку, они прошли через прихожую и распахнули дверь на кухню. У очага, ссутулившись, стояла женщина и что-то жарила на сковородке. У нее было коричневое платье и широкий синий фартук. Женщина на них даже не посмотрела.

— Эмма, быстро беги в подвал и принеси прессованных углей. Я Карлу сотню раз говорила…

— Мама, — начала Эмма, — это мой друг Иоганнес Пиннеберг из Духерова. Мы хотим пожениться.

Женщина у очага подняла глаза. У нее было острое лицо, острый грозный рот, очень светлые пронзительные глаза и десять тысяч морщин. Старуха из рабочего класса.

Женщина посмотрела на Пиннеберга, резко и со злостью, а затем вновь отвернулась к своим картофельным оладьям.

— Вот бестолочь, — сказала она. — Теперь ты тащишь своих парней ко мне в дом?

— Мама, — продолжала Ягненок, пытаясь рассмеяться, — он действительно хочет на мне жениться.

— Принеси угли, кому говорят! — крикнула женщина, орудуя вилкой.

— Мама!

Женщина вновь повернулась к ним.

— Ты все еще здесь? Затрещины ждешь?!

Ягненок тяжело вздохнула и напоследок сильно сжала руку Пиннеберга. Потом она взяла корзинку и, уходя, крикнула как можно радостнее:

— Я скоро вернусь!

Дверь в коридор захлопнулась. Пиннеберг остался стоять на кухне. Он осторожно посматривал на госпожу Мюршель, как будто один его взгляд мог вызвать у нее всплеск раздражения, а затем отвернулся к окну. Было видно только голубое летнее небо и несколько дымовых труб.

Фрау Мюршель отодвинула сковороду в сторону и продолжала возиться с конфорками — они сильно дребезжали и звенели. Она ткнула раскаленной кочергой в угли, что-то бормоча себе под нос.

— Извините, что вы сказали? — вежливо спросил Пиннеберг.

Это были первые слова, которые он произнес в этом доме, хотя ему, наверное, не следовало вообще ничего говорить.

Женщина резко обернулась к нему, будто стервятник. В одной руке она держала кочергу, а в другой вилку — не так уж и страшно, даже несмотря на то, что она тут же принялась ими размахивать. Страшно было видеть ее лицо, на котором дергались и плясали морщины, и еще хуже были ее жестокие и злые глаза.

— Только попробуйте опозорить девчонку! — крикнула она, словно была вне себя.

Пиннеберг попятился шаг назад.

— Я действительно хочу жениться на Эмме, фрау Мюршель, — начал он с тревогой.

— Вы, наверное, думаете, что я не понимаю, в чем дело, — невозмутимо сказала она. — Вот уже две недели я стою здесь и жду. Я думаю, она мне что-то скажет, я думаю, что вот скоро она познакомит меня с этим парнем. Я сижу здесь и жду. — На секунду она замолчала, чтобы перевести дух, и продолжила: — Моя Эмма — девочка хорошая, не какая-нибудь грязь под ногами. Она всегда была веселой. Слова плохого никому никогда не сказала, и вы решили ее опозорить?!

— Нет, нет! — испуганно зашептал Пиннеберг.

— Ну конечно! Нет! — кричит госпожа Мюршель. — Нет! Однако! Я жду. Уже две недели жду, когда она отдаст свое белье на стирку — и ничего! Как вам это удалось, а?!

Пиннеберг не мог этого сказать.

— Мы ведь еще молоды, — мягко ответил он.

— Ах ты, — женщина еще сильнее рассвирепела, — девочку мою на такое подбил. — И она снова закричала: — Свиньи вы, мужики! Все свиньи! Тьфу!

— Мы поженимся, как только уладим все формальности, — объясняет Пиннеберг.

Фрау Мюршель отвернулась к плите. Жир в сковородке продолжает шипеть.

— Кто вы вообще такой? Можете ли вы вообще жениться? — спрашивает она уже спокойнее.

— Я бухгалтер. В зерноторговой компании.

— Служащий, значит?

— Да.

— Я бы предпочла рабочего, — фыркает она. — А сколько вы зарабатываете?

— Сто восемьдесят марок.

— С вычетами?

— Нет.

— Это даже хорошо, — говорит женщина, — что не так уж и много. Я просто хочу, чтобы моя девочка не зазнавалась. — И снова злым голосом: — Не думайте, что у нее есть приданое. Мы пролетарии. У нас ничего нет. Только немного белья, которое она сама купила.

— В этом нет необходимости, — говорит Пиннеберг.

Вдруг женщина снова сердится:

— У вас тоже ничего нет. Вы не похожи на того, кто экономит. Если ходишь в таком костюме просто так, значит, за душой ни гроша.

Пиннебергу не нужно признаваться, что она почти попала в точку, потому что в этот момент наконец возвращается Ягненок с углем. Она в прекрасном настроении:

— Заела она тебя, мой бедный мальчик? — спрашивает она. — Мама — настоящий чайник, всегда кипит.

— Не дерзи, — ругается старуха. — иначе получишь по заднице. Иди в спальню и переоденься. Мне нужно будет переговорить с твоим отцом наедине.

— Хорошо, — отвечает Ягненок. — Ты уже спрашивала моего жениха, любит ли он картофельные оладьи? Сегодня день нашей помолвки.

— Убирайтесь! — кричит госпожа Мюршель. — И чтобы дверь не закрывали, уж я прослежу, чтобы вы не наделали глупостей.

Они сидят друг напротив друга за маленьким столиком на белых стульях.

— Мама — простая работница, — говорит Ягненок. — Она всегда такая грубая, она ничего такого не думает.

— О, еще как думает, — говорит Пиннеберг и усмехается. — К тому же твоя мама в курсе того, о чем нам сегодня сказал доктор.

— Конечно, она знает. Мама всегда все знает. Я думаю, ты ей очень понравился.

— Ну, мне так не показалось.

— Мама такая — она всегда должна ругаться. В такие моменты я ее уже даже не слушаю.

На мгновение воцаряется тишина, они сидят друг напротив друга, руки лежат на столике.

— Кольца нам тоже нужно купить, — говорит Пиннеберг задумчиво.

— О боже, да, — быстро отвечает Ягненок. — Говори быстро, какие ты предпочитаешь, блестящие или матовые?

— Матовые! — говорит он.

— Я тоже! Я тоже! — восклицает она. — Я думаю, у нас во всем одинаковый вкус, это замечательно. Сколько они будут стоить?

— Я не знаю. Тридцать марок?

— Так много?

— Если мы возьмем золотые.

— Конечно, мы возьмем золотые. Давай измерим наши пальчики.

Пиннеберг приближается к ней. Они берут нитку с катушки. Это сложнее, чем казалось на первый взгляд, — нитка то повисает на пальце, то врезается в него.

— Смотреть на руки — к ссоре, — говорит Ягненок.

— Но я ведь не смотрю на них, — отвечает он. — Я их целую. Я целую твои руки, Ягненочек.

Раздается очень глухой стук в дверь.

— Идите сюда! Отец пришел!

— Сейчас, — кричит Ягненок и вырывается из объятий Иоганнеса. — Давай поскорее приведем себя в порядок. Отец будет долго ворчать.

— Какой он, твой отец?

— Боже, ты сейчас все сам увидишь. Да это и не важно. Ты женишься на мне — только на мне, не на моих родителях…

— Вместе с Малышом.

— С Малышом, да. У него будут милые неразумные родители. Они не могут усидеть на месте и побыть разумными даже четверть часа…

За кухонным столом сидит высокий человек в серых штанах, сером жилете и белой трикотажной рубашке, без пиджака. На ногах у него тапочки. У него желтое морщинистое лицо, маленькие пронзительные глаза за нависшими очками, блеклые усы и почти белая борода.

Мужчина читает «Глас народа», но, когда входят Пиннеберг и Эмма, он опускает газету и рассматривает молодого человека.

— Так вы тот самый юноша, который хочет жениться на моей дочери? Очень приятно, садитесь. Кстати, вы еще передумаете.

— Что? — спрашивает Пиннеберг.

Ягненок повязывает фартук и начинает помогать матери на кухне.

Фрау Мюршель сердито говорит:

— Где опять пропадает этот негодник? Все оладьи остынут.

— Сверхурочные, — лаконично отвечает господин Мюршель. И подмигивает Пиннебергу. — Вы тоже иногда работаете сверхурочно, не правда ли?

— Да, — отвечает Пиннеберг. — Довольно часто.

— Но без оплаты?

— К сожалению. Шеф говорит…

Господина Мюршеля не интересует, что говорит его шеф.

— Видите ли, поэтому мне рабочий для моей дочери был бы предпочтительнее: когда мой Карл работает сверхурочно, ему за это платят.

— Господин Кляйнхольц говорит… — вновь пытается Пиннеберг.

— Что говорят работодатели, молодой человек, — объясняет господин Мюршель, — мы давно знаем. Это нас не интересует. Нас интересует то, что они делают. У вас же есть коллективный договор, а?

— Уверен, что есть… — говорит Пиннеберг.

— Вера — это дело религии, с этим рабочему не по пути. Разумеется, есть. И там написано, что сверхурочные должны оплачиваться. Зачем же мне зять, которому их не платят?

Пиннеберг пожимает плечами.

— Потому что вы не организованы, вы, служащие, — объясняет ему господин Мюршель. — Потому что у вас нет единства, никакой солидарности. Поэтому с вами делают что хотят.

— Я организован, — говорит Пиннеберг угрюмо. — Я в профсоюзе.

— Эмма! Мама! Наш молодой человек в профсоюзе? Кто бы мог подумать! Такой модный — и в профсоюзе! — Господин Мюршель наклонил голову и рассматривает своего будущего зятя, прищурившись. — Как называется ваш профсоюз, юноша? Давайте выкладывайте!

— Германский профсоюз служащих, — говорит Пиннеберг и все больше раздражается.

Долговязый господин чуть ли не съеживается от смеха.

— ГэПэЭс! Мама, Эмма, держите меня, наш юноша Глупец Первого Сорта, он называет это профсоюзом! Они же желтые, на двух стульях усидеть хотят! О боже, дети, смех же, да и только…

— Ну, позвольте, — говорит Пиннеберг сердито. — Мы не желтая организация! Мы не финансируемся работодателями. Мы сами платим свои взносы.

— Большим шишкам! Желтым бонзам! Что ж, Эмма, жениха ты выбрала подходящего. Настоящий гэпээсовец! Настоящий глупец! Крахмальный воротничок!

Пиннеберг с надеждой смотрит на Ягненка, но она не обращает на него внимания. Возможно, она к этому привыкла — если она не обращает внимания на такое, ему только хуже.

— Служащий, когда я слышу нечто подобное, — говорит Мюршель, — думаю, что вы считаете себя лучше нас, рабочих.

— Я так не думаю.

— Нет, вы именно так думаете. И знаете, почему вы так думаете? Потому что вы позволяете своему работодателю задерживать зарплату не на неделю, а на целый месяц. Потому что вы делаете сверхурочную работу бесплатно, потому что вы соглашаетесь на зарплату ниже тарифной, потому что вы никогда не устраиваете забастовки, потому что вы настоящие штрейкбрехеры…[1]

— Дело не только в деньгах, — говорит Пиннеберг. — Мы ведь думаем иначе, чем большинство рабочих, у нас другие потребности…

— Думаете иначе, — усмехается господин Мюршель, — думаете иначе… Но вы думаете точно так же, как пролетарий…

— Это не так, — говорит Пиннеберг, — я, например…

— Вы, например, — господин Мюршель насмешливо прищуривается, — вы, например, получили аванс?

— Как так? — спрашивает Пиннеберг, смущаясь. — Аванс?

— Ну да, аванс, — еще больше усмехается отец Мюршель. — Аванс, у Эммы. Не очень-то прилично, господин служащий. Весьма пролетарская привычка…

— Я… — лепечет Пиннеберг и краснеет, ему хочется громко хлопнуть дверью и закричать: «О, да пошли вы к черту!»

Но фрау Мюршель резко говорит:

— Замолчи, отец, надоел ты со своей болтовней! Это дело уже решено, и тебя оно не касается.

— Вот и Карл пришел, — восклицает Ягненок, услышав, как захлопнулась входная дверь.

— Так подавай еду, женщина, — говорит господин Мюршель. — И все-таки я прав, зять, спросите у своего пастора — это неприлично…

В кухню заходит молодой человек, но молодость — это лишь обозначение возраста, он выглядит совершенно не молодым, еще более желтым и желчным, чем отец Мюршель. Он буркнул:

— Добрый вечер. — Не обращая никакого внимания на гостя, снял куртку и жилет, затем рубашку.

Пиннеберг смотрит на него с нарастающим изумлением.

— Сверхурочно работал? — спрашивает старик.

Карл Мюршель лишь что-то бурчит в ответ.

— Хватит уже валять дурака, Карл, — говорит госпожа Мюршель. — Садись есть.

Но Карл уже включил воду в кране и начинает очень тщательно мыть руки. Он голый по пояс, Пиннеберг немного смущается из-за Ягненка, но ей это кажется совершенно нормальным.

Для Пиннеберга здесь многое кажется ненормальным. Уродливые глиняные тарелки с черными пятнами, полусырые картофельные оладьи с привкусом лука, кислые огурцы, теплое бутылочное пиво, приготовленное только для мужчин, плюс эта безрадостная кухня и моющийся в раковине Карл…

Карл садится за стол и угрюмо говорит:

— Неужто пиво?

— Это жених Эммы, — объясняет госпожа Мюршель. — Они скоро поженятся.

— Захомутала все-таки, — говорит Карл. — Ну да, буржуй. Пролетарий для нее недостаточно хорош.

— Вот видишь, — довольно улыбается отец Мюршель.

— Ты бы лучше деньги зарабатывал, а не рот открывал, — шипит фрау Мюршель.

— Что значит «видишь»? — говорит Карл с желчью своему отцу. — Настоящий буржуй мне всегда милее ваших социал-фашистов.

— Социал-фашисты, — сердито отвечает старик. — И кто же из нас фашист, ты, советский мальчишка?!

— Ну конечно, — говорит Карл, — вы, герои броненосных крейсеров…

Пиннеберг слушает их ругань с определенным удовлетворением. То, чем старик попрекал его, вернулось к нему же с процентами. Только картофельные оладьи от этого не становились лучше.

Да, не самое приятное знакомство. Совсем не так он представлял себе свою помолвку.

Ночной разговор о любви и деньгах.

Пиннеберг пропустил свой поезд, решив, что он может уехать и в четыре утра. Даже в этом случае он успеет на работу.

Они с Ягненком сидели в темной кухне. В чулане спал отец, в другой комнате — фрау Мюршель. Карл ушел на собрание КПГ.

Они придвинули два кухонных стула друг к другу и уселись спиной к остывшей плите. Дверь на маленький кухонный балкон открыта, ветер тихо колышет занавеску над дверью.

На улице — над жарким двором, где звучит радио, — ночное небо, темное, с очень бледными звездами.

— Я бы хотел, — говорит Пиннеберг тихо и сжимает руку Ягненка, — чтобы у нас было немного красивее. Знаешь… — он пытается описать это, — у нас должно быть светло и белые занавески, и все всегда до ужаса чисто.

— Я понимаю, — говорит Ягненок, — тебе, наверное, тяжело у нас, к этому ты не привык.

— Но я не это имел в виду, Ягненочек.

— Да. Да. Почему ты не можешь это сказать? Это ведь действительно тяжело. То, что Карл с отцом постоянно ссорятся, — это плохо. И то, что отец с матерью всегда ругаются, тоже плохо. И то, что они всегда пытаются обмануть мать с деньгами на продукты и что мать обманывает их с едой… все это плохо.

— Но почему они такие? У вас в семье три человека зарабатывают, должно же все быть хорошо.

Ягненок не отвечает ему.

— Мне ведь здесь не место, — говорит она вместо этого. — Я всегда была Золушкой. Когда отец и Карл приходят домой, у них рабочий день заканчивается. А я начинаю мыть посуду, гладить, шить и штопать носки. Ах, дело не в этом, — восклицает она, — это можно было бы делать с удовольствием. Но то, что все это воспринимается как должное и что за это меня толкают и щиплют… я никогда не слышу ни одного доброго слова, и Карл делает вид, будто это он меня кормит, потому что платит больше за еду, чем я… Я ведь не зарабатываю много — сколько сейчас зарабатывает продавщица?

— Скоро все это закончится, — говорит Пиннеберг. — Совсем скоро.

— Дело не в этом, — стонет она в отчаянии, — дело не в этом. Но, знаешь, мальчик мой, они всегда по-настоящему презирали меня, «ты глупая», говорили они мне. Да, я не так умна. Я многого не понимаю. И притом я некрасивая…

— Но ты красивая!

— Ты ведь первый, кто мне это говорит. Когда мы ходили на танцы, я всегда оставалась сидеть за столиком одна. А когда мама говорила Карлу, чтобы он позвал своих друзей, он отвечал: кто будет танцевать с такой козой? Правда, ты первый…

Необычное чувство охватывает Пиннеберга. «Правда, — думает он, — ей не стоит так говорить. Я всегда думал, что она красивая. А может быть, она вовсе и не красивая…»

Но Ягненок продолжает:

— Слушай, мальчик мой, я совсем не хочу тебе жаловаться. Я просто хочу сказать тебе один-единственный раз, чтобы ты знал: я им не принадлежу, я принадлежу только тебе. Только тебе одному. И что я тебе ужасно благодарна, не только за Малыша, но и за то, что ты женишься на Золушке.

— Милая, — прошептал он. — Милая ты моя…

— Нет, не сейчас. И раз ты говоришь, что хочешь, чтобы у нас всегда было светло и чисто, ты должен понимать, что я никогда толком не училась готовить. И если я что-то буду делать неправильно, ты должен мне об этом сказать… И я никогда, никогда не буду тебя обманывать…

— Не переживай, Ягненок, все в порядке…

— И мы никогда-никогда не будем ссориться. О боже, мальчик мой, как счастливы мы будем вдвоем, я и ты. А потом втроем, с Малышом.

— А если это будет девочка?

— Это будет мальчик, говорю тебе, маленький сладкий Малыш.

Через некоторое время они вышли на балкон. Да, небо над крышами, в котором тонут яркие звезды, прекрасно. Они стоят некоторое время молча, обнимаясь, положив друг другу головы на плечи. После они возвращаются на эту бренную землю с тесным двором, множеством ярких оконных квадратов и квакающим джазом.

— Мы тоже купим радио? — спрашивает он вдруг.

— Да, конечно. Знаешь, мне не будет так одиноко, когда ты будешь на работе. Но это потом. Нам еще нужно много всего купить!

— Точно, — отвечает он.

Тишина.

— Мальчик мой, — тихо начинает Ягненок. — Мне нужно тебя кое о чем спросить.

— Ну? — говорит он неуверенно.

— Только не сердись!

— Хорошо, — отвечает он.

— Тебе удалось что-то накопить?

Пауза.

— Немного, — отвечает он, колеблясь. — А тебе?

— Тоже немного. — И совсем быстро: — Но только совсем-совсем-совсем чуть-чуть.

— Скажи сколько, — говорит он.

— Нет, скажи ты сначала, — отвечает она.

— Я… — начинает он и замолкает.

— Ну, скажи уже! — просит она.

— Это действительно совсем немного, может быть, даже меньше, чем у тебя.

— Наверняка нет.

— Да. Наверняка.

Пауза. Долгая пауза.

— Спроси меня, — просит он.

— Итак, — говорит она и глубоко вдыхает. — Это больше, чем…

Она резко замолкает.

— Больше, чем что? — спрашивает он.

— Ой! — хихикает Ягненок. — Мне стыдно! У меня сто тридцать марок.

Он гордо и медленно говорит:

— Четыреста семьдесят.

— О, отлично! — говорит Ягненок. — Это как раз шестьсот марок. Мальчик мой, это же целая куча денег!

— Ну… — бормочет он. — Я не считаю, что это много. Но холостяцкая жизнь ужасно дорога.

— А я из своих ста двадцати марок зарплаты должна была отдать семьдесят марок за еду и жилье.

— Долго же ты копила, — говорит он.

— Ужасно долго, — отвечает она. — Все никак не получалось.

Пауза.

— Не думаю, что мы сразу найдем квартиру в Духерове, — говорит он.

— Тогда нам придется снять комнату, желательно с какой-никакой мебелью.

— Тогда мы сможем больше сэкономить на нашей мебели.

— Но я думаю, что комната с мебелью выйдет дороже.

— Ну, давай посчитаем, — предлагает он.

— Да. Мы должны рассчитать, как мы будем справляться. Мы будем считать, как будто ничего не скопили.

— Да, мы не должны трогать эти деньги, пусть копятся дальше. Итак, сто восемьдесят марок зарплаты…

— Женатым ты будешь получать больше.

— Ну, так-то да, но я даже не знаю… — Он очень смутился. — Согласно договору, может быть, но мой начальник такой странный…

— На твоем месте я бы не стала обращать внимания на его странности.

— Ягненок, давай сначала посчитаем исходя из ста восьмидесяти. Если будет больше, то так даже лучше, но пока что это все, что у нас есть.

— Хорошо, — соглашается она. — Так, сначала вычеты.

— Да, — говорит он. — С этим ничего не поделаешь. Налог — шесть марок — и страховка по безработице — две марки семьдесят. Касса взаимопомощи — четыре марки. Больничная касса — пять сорок. Профсоюз — четыре пятьдесят…

— Ну, твой профсоюз — это же лишнее…

Пиннеберг нетерпеливо обрывает:

— Давай не будем об этом. Я уже наслушался об этом от твоего отца.

— Хорошо, — говорит Ягненок, — итого двадцать две шестьдесят вычетов. Тебе не нужен проездной?

— Слава богу, нет.

— Остается, значит, сто пятьдесят семь марок. Сколько стоит аренда?

— Да я не знаю. Комната и кухня с мебелью, наверняка около сорока марок.

— Скажем, сорок пять, — считает Ягненок. — Остается сто двенадцать марок и сорок пфеннигов. Как ты думаешь, сколько нам нужно на еду?

— Тебе лучше знать.

— Мама всегда говорит, что в день на каждого ей нужно полторы марки.

— Это девяносто марок в месяц, — говорит он.

— Тогда остается еще двадцать две марки и сорок пфеннигов, — говорит она.

Они смотрят друг на друга. Ягненок быстро говорит:

— А мы ведь еще не посчитали отопление и газ… И свет. И почтовые расходы. Одежду, обувь и даже стирку… И еще нужно иногда покупать новую посуду…

И он говорит:

— И еще хочется иногда сходить в кино. И в воскресенье выбраться куда-нибудь. И сигарету я тоже люблю покурить.

— А мы ведь еще и хотим что-то отложить.

— Хотя бы по двадцать марок в месяц.

— Тридцать.

— Но как?

— Давай пересчитаем еще раз.

— Сумма вряд ли изменится.

— И дешевле нам не найти ни комнаты, ни кухни.

— Может быть, марок на пять дешевле получится.

— Ну ладно, посмотрим. Газету ведь тоже иногда хочется почитать.

— Конечно. Мы можем сэкономить только на еде, ну хорошо, может быть, десять марок.

Они снова смотрят друг на друга.

— Тогда мы все равно не укладываемся. И о накопительстве тоже не может быть и речи.

— Милый, — говорит она с тревогой, — разве ты всегда должен носить глаженую одежду? Я не могу сама ее гладить…

— Да, это требование начальника. Гладить рубашку стоит шестьдесят пфеннигов, а воротничок — десять пфеннигов.

— Это еще пять марок в месяц, — считает она.

— И подметки на обувь.

— Да, это тоже, да. Это тоже ужасно дорого.

Пауза.

— Итак, давай еще раз посчитаем.

Спустя некоторое время:

— Итак, мы снова вычтем десять марок из еды. Но дешевле семидесяти не получится.

— Как же живут остальные?

— Я тоже не знаю. Ужасно много людей живут на совсем другие деньги…

— Я этого не понимаю.

— Что-то здесь не так. Давай посчитаем еще раз.

Они считают и считают, но не приходят к другому результату. Они смотрят друг на друга снова.

— Знаешь, — говорит вдруг Ягненок, — если я выйду замуж, я ведь смогу получать пособие по безработице…

— О, здорово! — говорит он. — Это точно не меньше ста двадцати марок.

— А твоя мама, — спрашивает она. — Ты никогда не рассказывал мне о ней.

— Там нечего рассказывать, — говорит он коротко, — я никогда ей не пишу.

— Так, — говорит она. — Ну, тогда…

Снова тишина.

Они не могут сдвинуться с мертвой точки, поэтому снова выходят на балкон. Во дворе почти стемнело, и город затих. Вдалеке слышны гудки автомобилей.

Он задумывается:

— Стрижка стоит пфеннигов восемьдесят.

— О, перестань, — просит она. — Если другие могут так жить, то и у нас получится. Все будет в порядке.

— Послушай внимательно, Ягненочек, — говорит он. — Я не хочу выдавать тебе деньги на домашние расходы. В начале месяца мы будем складывать все деньги в одну общую копилку, и каждый будет брать из нее столько, сколько нужно.

— Хорошо, — говорит она. — У меня даже есть для этого симпатичная копилка, из керамики, синего цвета. Я тебе ее покажу. А потом мы будем ужасно экономными. Может быть, я даже научусь гладить рубашки.

— Пятипфенниговые сигареты тоже ерунда, — говорит он. — Есть вполне приличные за три.

— О боже, мальчик мой, — вскрикивает Ягненок, — мы совершенно забыли про Малыша! Он ведь тоже стоит денег!

Пиннеберг размышляет:

— И во сколько же обойдется такой маленький ребенок? Есть, конечно, пособие для рожавших и пособие по уходу за ребенком, и налогов мы тоже будем платить меньше… Мне всегда казалось, что первые годы ребенок вообще ничего не стоит.

— Я не знаю, — говорит она с сомнением.

В дверях появляется белая фигура.

— Вы не хотите наконец-то лечь спать? — спрашивает фрау Мюршель. — Вы можете поспать еще три часа.

— Да, мама, — говорит Ягненок.

— Постель расстелена, — говорит старуха. — Я сегодня посплю с отцом. Карл ночевать не придет. Возьми его с собой, своего… — дверь захлопывается, и остается неясным, кого именно…

— Но мне действительно не хотелось бы… — говорит Пиннеберг несколько обиженно. — У твоих родителей не очень-то приятно…

— О боже, мальчик мой, — смеется она. — Кажется, Карл прав, ты буржуй…

— Ни капли! — протестует он. — Если это не помешает твоим родителям. — Он снова колеблется. — И если доктор Сезам ошибся… У меня с собой ничего нет.

— Тогда пойдем присядем на кухне, — предлагает она. — У меня уже все тело ломит.

— Хорошо-хорошо, Ягненочек, идем, — говорит он с раскаянием.

— Но зачем, если ты не хочешь?

— Я баран, Ягненочек! Просто баран!

— Ну вот, — говорит она. — Значит, мы подходим друг другу.

— Это мы еще посмотрим, — отвечает он.

Часть первая

В маленьком городе

Брак начинается со свадебного путешествия, но нужна ли нам гусятница?

Поезд, который в 14 часов 10 минут в эту августовскую субботу отправляется в Духеров, в своем купе для некурящих в вагоне третьего класса перевозит господина и госпожу Пиннеберг, а в багажном вагоне — «совершенно огромную» корзину для белья с вещами Эммы, мешок с постельным бельем — но только для ее кровати, — «о своей кровати он сам позаботится, какое нам дело до этого?» — и коробку из-под яиц, в которую аккуратно уложен фарфор.

Поезд стремительно покидает город Плац, на вокзале никого, последние пригородные дома остаются позади, теперь начинаются поля. Еще немного он едет вдоль сверкающего берега Штрелы, а затем вдоль железной дороги остается только березовый лес.

В купе, кроме них, сидит только угрюмый мужчина, который не может решить, чем ему заняться: читать газету, рассматривать пейзаж или наблюдать за молодой парочкой. Он неожиданно переходит от одного занятия к другому, и каждый раз, когда они уверены, что предугадали его действия, он вновь передумывает.

Пиннеберг демонстративно кладет правую руку на колено Ягненка. Кольцо приятно поблескивает на его безымянном пальце. В любом случае то, что видит этот мрачный господин, совершенно законно. Но сейчас тот, как назло, смотрит не на кольцо, а на пейзаж за окном.

— Красивое кольцо, — довольно говорит Пиннеберг. — Совсем не видно, что оно лишь позолоченное.

— Знаешь, такое странное чувство от этого кольца… Я постоянно чувствую его на пальце и от этого постоянно на него смотрю.

— Ты просто еще не привыкла. Те, кто давно в браке, вообще его не чувствуют. Даже потерять могут и вообще не заметить этого.

— Этого со мной не случится, — возмущается Ягненок. — Я буду его чувствовать везде и всегда.

— Я тоже, — объявляет Пиннеберг. — Оно напоминает мне о тебе.

— А мне о тебе!

Они наклоняются друг к другу все ближе и ближе. И отстраняются — странный мужчина вновь смотрит прямо на них без смущения.

— Он точно не из Духерова, — шепчет Пиннеберг, — иначе я бы его узнал.

— Ты что, всех там знаешь?

— Что касается тех, кто может быть интересен, конечно. Когда я раньше продавал одежду у Бергмана, то познакомился со многими.

— Почему ты тогда уволился? Это же твоя специальность.

— Поссорился с начальником, — коротко отвечает Пиннеберг.

Ягненок хочет расспрашивать его и дальше — она чувствует, что здесь кроется бездна, но предпочитает промолчать. Теперь, когда они официально поженились, у них есть время.

Он, похоже, тоже только что об этом подумал:

— Твоя мама, должно быть, давно дома, — говорит он.

— Да, — отвечает она. — Мама сердится, поэтому она и не пошла нас провожать. «Дрянь, а не свадьба», — сказала она, когда мы выходили из ЗАГСа.

— Значит, сэкономит деньги. Терпеть не могу все эти праздные посиделки с сальными шуточками.

— Конечно, — говорит Ягненок. — Но маму это бы позабавило.

— Мы не для того поженились, чтобы твою маму развлекать, — говорит он сдержанно.

Пауза.

— Слушай, — снова начинает Ягненок, — мне ужасно интересно, как выглядит квартира.

— Ну что ж, надеюсь, она тебе понравится. В Духерове не такой большой выбор.

— Ну же, Ганнес, опиши ее мне еще раз.

— Красивое место, — говорит он и рассказывает то, что уже не раз говорил: — Я уже говорил, что она находится на самой окраине. Можно сказать, на природе.

— Это мне как раз и нравится.

— Это настоящий многоквартирный дом. Каменщик Мотес построил его там, надеясь, что и другие тоже потянутся, застроят эту территорию позже. Но никто больше там не построился.

— Почему?

— Не знаю. Людям могло показаться, что место слишком глухое — двадцать минут от города, далековато, да и мощеной дороги нет.

— Так, теперь о квартире, — напоминает она ему.

— Да, так вот, мы живем на самом верху, у вдовы Шарренхёфер.

— Какая она?

— О боже, ну что я могу сказать… Она живет очень скромно, хотя бывало и лучше, но инфляция… В общем, она мне много жаловалась…

— О боже!

— Она же не будет всегда жаловаться. И вообще, может, мы не будем заводить новых знакомств? Мы ведь с тобой не очень разговорчивые. Нам не нужно общаться с другими людьми. Нам и друг друга достаточно.

— Конечно. Но если она будет навязчивой?

— Не думаю. Она достойная пожилая дама, совершенно седая. И она ужасно боится за свои вещи, так как это память о ее покойной матери, и мы должны всегда осторожно садиться на диван, потому что пружины в нем старые, хоть и рабочие, но могут и не выдержать.

— Запомнить бы, — говорит Ягненок с тревогой. — Когда я радуюсь или грущу или я вдруг захочу заплакать, то не смогу думать о старых, но все еще рабочих пружинах.

— Тебе придется держать это в голове, — говорит Пиннеберг строго. — Ты просто обязана. А часы под стеклянным колпаком на комоде нельзя заводить ни тебе, ни мне, это она делает сама.

— Ну пусть сама и заводит свои старые противные часы. Я не хочу в своей квартире часов, которые не могу заводить.

— Все будет не так уж плохо. В конце концов, мы можем сказать, что их бой нам мешает.

— Сегодня же вечером и скажем! Я не знаю, может, такие особенные часы нужно заводить ночью. Так что скажи уже, наконец, как это: поднимаешься по лестнице, и там дверь в коридор. А потом…

— Потом идет прихожая, она у нас общая. А слева первая дверь — это наша кухня. То есть настоящей кухней ее не назовешь, конечно, — раньше это была просто мансарда, но там есть газовая плита…

— С двумя конфорками, — добавляет Ягненок грустно. — Как мне с этим справляться, ума не приложу. На двух конфорках ведь невозможно приготовить еду. У мамы их четыре.

— Но и с двумя вполне возможно.

— Ну, мальчик мой, послушай…

— У нас будет вполне простая пища, для этого хватит двух конфорок.

— Разумеется. Но ты же хочешь суп: первая кастрюля. А потом мясо: вторая кастрюля. И овощи: третья кастрюля. И картошка: четвертая кастрюля. Если я буду разогревать две кастрюли на двух конфорках, остальные две к тому времени остынут. Не так ли?!

— Да, — говорит он задумчиво. — Я тогда даже не знаю…

И вдруг, совершенно испугавшись:

— Но тогда тебе нужно купить четыре кастрюли!

— Да, нужно, — говорит она гордо. — И это еще не все. Мне нужна еще гусятница.

— О боже, а я купил только одну кастрюлю!

Ягненок непоколебима.

— Тогда нам придется купить еще три.

— Но это же не по средствам, снова придется использовать сбережения!

— Не беспокойся, мальчик мой, это не слишком большой удар по нашему бюджету. Что нужно, то нужно — а четыре кастрюли нам нужны.

— Я не думал, что так будет, — говорит он грустно. — Я думал, мы будем экономить, а теперь сразу начинаем тратить деньги.

— А если это необходимо?!

— Гусятница совершенно лишняя, — говорит он взволнованно. — Я никогда не ем тушеное. Никогда! Никогда! Из-за какого-то кусочка тушеного мяса покупать целую гусятницу! Никогда!

— А рулет? — спрашивает Ягненок. — А жаркое?

— Водопровода на кухне тоже нет, — говорит он в отчаянии. — За водой придется ходить на кухню к госпоже Шарренхёфер.

— О боже!

С одной стороны, брак выглядит чрезвычайно просто: двое женятся и заводят детей. Они живут вместе, стараются быть как можно добрее друг к другу и стремятся двигаться вперед. Товарищество, любовь, дружелюбие, еда, питье, сон, работа, домашние дела, воскресный выезд, иногда кино вечером. И все. Но с другой стороны, вся эта история распадается на тысячу отдельных проблем. Брак, в первоначальном смысле отходит на второй план, он подразумевается как предпосылка, но вот что же делать с гусятницей? И стоит ли ему сегодня вечером сказать госпоже Шарренхёфер, чтобы она убрала часы из комнаты? Вот в чем дело.

Они оба смутно об этом догадываются. Но сейчас им не до этих проблем: все гусятницы позабыты, поскольку они поняли, что остались одни в купе. Угрюмый мужчина куда-то недавно вышел. Они даже не заметили, когда он исчез. Гусятница и настенные часы позабыты, они обнимаются, наслаждаясь друг другом, поезд гудит. Время от времени они останавливаются, а затем целуются с новой силой, пока поезд не замедляет свой ход: Духеров.

— О боже, уже приехали! — говорят оба.

Пиннеберг секретничает, а Ягненок разгадывает загадки.

— Я заказал машину, — говорит Пиннеберг спешно, — дорога к нам была бы слишком долгой для тебя.

— Но зачем? Мы же хотели экономить! В прошлое воскресенье мы ведь два часа шли пешком!

— Но все твои вещи…

— Их мог бы принести какой-нибудь носильщик. Или кто-то из твоего магазина. У вас же есть стажеры…

— Нет, нет, мне это не нравится, это будет выглядеть как…

— Ну, хорошо, — покорно соглашается Ягненок, — как скажешь.

— И еще кое-что, — тараторит, пока поезд тормозит. — Мы не должны выглядеть как муж и жена. Мы будем делать вид, что просто знакомы.

— Но почему? — удивленно спрашивает Ягненок. — Мы ведь совершенно официально женаты!

— Знаешь, — объясняет он смущенно, — это из-за людей. Мы же не разослали приглашения, ничего не объявляли. И если они нас так увидят, они могут обидеться, правда?

— Я этого не понимаю, — недоумевает Ягненок. — Ты должен мне это еще раз объяснить. Почему люди могут обидеться на то, что мы женаты?

— Я тебе потом объясню. Не сейчас. Сейчас нам нужно… Ты возьмешь свой чемодан? Пожалуйста, веди себя немного отчужденно.

Ягненок больше ничего не говорит, а только смотрит на своего мужа с сомнением. Он проявляет совершенную вежливость, помогает своей жене выйти из вагона, смущенно улыбаясь:

— Итак, это главный вокзал Духерова. Здесь еще есть узкоколейка до Марксфельда. Пожалуйста, сюда.

По лестнице он спускается с платформы, однако он идет слишком быстро для заботливого мужа — даже для мужа, который заказал машину, чтобы его жене не было тяжело идти. Он держится впереди на два-три шага. Они выходят через боковую дверь, там уже ожидает такси с поднятым верхом.

Шофер говорит:

— Добрый день, господин Пиннеберг. Добрый день, милая леди.

Пиннеберг торопливо бормочет:

— Одну минуту, пожалуйста. Проходи, садись. Я тем временем позабочусь о багаже. — И уходит.

Ягненок стоит и смотрит на площадь вокзала с его маленькими двухэтажными домиками. Прямо напротив находится привокзальный отель.

— Здесь магазин Кляйнхольца? — спрашивает она шофера.

— Где работает господин Пиннеберг? Нет, милая леди, мы проедем мимо него позже. Это прямо на рыночной площади, рядом с ратушей.

— Слушайте, — говорит Ягненок. — Не можем ли мы опустить верх у машины? Сегодня такой прекрасный день.

— Извините, милая леди, — качает головой шофер. — Господин Пиннеберг заказал закрытую машину. Обычно в такую погоду я, конечно, езжу в открытой.

— Ну, хорошо, — неохотно соглашается Ягненок, — раз уж так сказал господин Пиннеберг. — И садится в машину.

Она наблюдает за тем, как Пиннеберг идет за носильщиком, который тащит чемодан, тюфяк и ящик на тележке. Вот уже пять минут, как она смотрит на своего мужа другими глазами, она замечает, что у него правая рука в кармане брюк. Обычно он так не делает — он вообще так никогда не делал. Но сейчас он почему-то прячет руку в кармане…

Затем они трогаются с места.

— Итак. — Он смущенно смеется. — Теперь ты увидишь весь Духеров целиком. Духеров — это на самом деле одна длинная улица.

— Ага, — отвечает она, — ты еще хотел объяснить мне, почему люди могут обидеться.

— Потом, все потом, — говорит он. — Сейчас не самое удачное время об этом говорить. Нас ждет ужасно долгая дорога.

— Ну, тогда потом, — говорит она и тоже замолкает.

Но снова ей что-то бросается в глаза: он весь съежился, если кто-то случайно заглянет в машину, его точно не узнают.

— Вот и твой магазин, — говорит она. — Эмиль Кляйнхольц. Зерно, корма и удобрения. Картошка оптом и в розницу. — Я могла бы покупать у тебя картошку.

— Нет, нет, — говорит он торопливо. — Это старая вывеска. У нас больше нет картошки в розницу.

— Жаль, — говорит она. — Мне бы понравилось, если бы я пришла к тебе в магазин и купила десять фунтов картошки. Я бы даже не притворялась замужней.

— Да, жаль, — соглашается он. — Это было бы очень мило.

Она энергично стучит носком обуви по полу и возмущенно вздыхает, но больше ничего не говорит. Позже она задумчиво спрашивает:

— У нас тут есть вода?

— Для чего? — осторожно спрашивает он.

— Ну, чтобы купаться! Что значит «для чего»? — нетерпеливо отвечает Ягненок.

— Да, здесь можно купаться, — отвечает он.

И они продолжают ехать, вскоре выезжая с главной дороги.

— Полевая улица, — читает Ягненок. Отдельные дома, везде сады. — Слушай, здесь очень красиво, — говорит она с радостью. — Так много цветов!

Автомобиль буквально подпрыгивает.

— Теперь мы в Зеленом конце, — говорит он.

— В Зеленом конце?

— Да, наша улица называется Зеленый конец.

— Это улица?! Я уж думала, что шофер заблудился.

Слева огороженное колючей проволокой пастбище с парой коров и одной лошадью. Справа поле, где цветет красный клевер.

— Открой же окно! — просит она.

— Мы уже на месте.

И пастбище и равнина закончились. Здесь город поставил свой последний памятник — и какой! Узкий и высокий дом мастера-каменщика Мотеса стоит в низине, коричнево-желтый, оштукатуренный только спереди, боковые стены обветшали и нуждаются в ремонте.

— Красивым его не назовешь, — смотрит на него Ягненок снизу вверх.

— Но внутри действительно уютно, — подбадривает он ее.

— Так давай зайдем внутрь, — говорит она. — Малышу здесь понравится, так здорово.

Пиннеберг и шофер берутся за корзины, Ягненок берет коробку из-под яиц, шофер объясняет:

— Тюфяк я принесу позже.

На первом этаже, где находится магазин, пахнет сыром и сырой картошкой, на втором этаже снова нестерпимо пахнет сыром, его запах сбивает с ног, он царит и на третьем этаже, а прямо под крышей снова пахнет картошкой, затхло и влажно.

— Что это такое, объясни, пожалуйста! Почему пропал запах сыра?

Но Пиннеберг уже открывает дверь.

— Давай сразу пойдем в комнату?

Они проходят через маленькую прихожую — она действительно очень маленькая — справа стоит гардероб, а слева — сундук. Мужчины с корзиной едва ли могут пройти.

— Ну, вот! — торжественно Пиннеберг и распахивает дверь.

Ягненок переступает порог.

— О боже, — говорит она растерянно. — Что здесь?..

Она роняет все, что держала в руках, на обитый плюшем диван — под ящиком из-под яиц скрипят пружины — и бежит к окну; в длинной комнате четыре больших светлых окна, она распахивает одно из них и смотрит наружу.

Внизу находится улица, разбитая полевыми дорогами с песчаными колеями, поросшими травой, лебедой и чертополохом. А дальше клеверное поле — теперь она чувствует его запах, — ничто не пахнет так прекрасно, как цветущий клевер, на который целый день светило солнце.

К полю клевера примыкают и другие поля, желтые и зеленые, некоторые из них уже скошены. А далее глубокие зеленые полосы — луга, — между ивами, ольхой и тополями течет Штрела, узкая речка.

«К моему дому, — думает Ягненок. — Она течет к моему дому, где я трудилась и мучилась и была совершенно одна. Везде одни стены, камни… А здесь все так просторно».

И теперь она вдруг замечает рядом своего милого мужа, который уже разделался с шофером и постельным мешком; теперь его лицо беззаботно и сияет от счастья.

Она говорит ему:

— Посмотри на все это! Здесь вполне можно жить…

Она протягивает ему правую руку, и он берет ее своей левой.

— Какое чудесное лето! — восклицает она и описывает свободной рукой полукруг.

— Видишь вон ту колею? Это узкоколейка до Максфельде, — говорит он.

Внизу появляется шофер. Он, вероятно, был в магазине, потому что салютует им бутылкой пива. Мужчина тщательно вытирает горлышко ладонью, откидывает голову назад, кричит:

— Ваше здоровье! — И пьет.

— На здоровье! — кричит Пиннеберг и отпускает руку Ягненка.

— Ну, — говорит Ягненок, — а теперь давай посмотрим на эту комнату ужасов.

Конечно, это что-то странное: ты только что смотрел на простор полей и видишь комнату, в которой… Ну, учитывая, что Ягненок действительно не избалована, она лишь однажды видела в витрине на Майнцерштрассе простую дешевую мебель. Но это…

— Пожалуйста, мальчик мой, — говорит она. — Возьми меня за руку и веди. Я боюсь, что что-то уроню или застряну и тут уж ни взад, ни вперед.

— Ну, не так уж здесь и плохо, — говорит он немного обиженно. — Я думаю, здесь очень уютный уголок.

— Да, уютный, — говорит она. — Но скажи мне ради бога, что это все такое? Нет, не говори ни слова. Мы должны подойти ближе, я должна сама это рассмотреть.

Они отправляются в путь, но комната узкая, и им приходится идти друг за другом, Ягненок не отпускает своего Ганнеса. Итак, комната похожа на ущелье, бесконечно длинное, словно русло ручья. И пока четыре пятых этого ущелья полностью заполнены мягкой мебелью, ореховыми столами, витринами, трюмо, жардиньеркой, этажерками и большой клеткой для попугая (без попугая), в последней пятой части стоят только две кровати и умывальник. Но именно то, как разделены четвертая и пятая части комнаты, привлекает Ягненка. Жилая и спальная части разделены не с помощью гипсокартонной стены, не занавеской, не ширмой. Скорее, с помощью реек сделано нечто вроде решетки, подобной шпалере для виноградной лозы от пола до потолка с аркой для прохода. И эти рейки не просто гладкие и деревянные, а красиво покрытые коричневым ореховым лаком, каждая с пятью параллельными бороздками. И чтобы решетка не выглядела так голо, в нее вплетены цветы — цветы из бумаги и ткани — розы, нарциссы и букетики фиалок. А еще зеленые бумажные гирлянды, которые знакомы им с пивных фестивалей.

— О боже! — говорит Ягненок и садится. Она садится там же, где стоит, не опасаясь, что упадет, — повсюду что-то есть, везде что-то находится, и она тут же упирается в плетеный стул для пианино из черного дерева, стоящий одиноко, без самого пианино.

Пиннеберг молча стоит рядом. Он не знает, что сказать. Ему на самом деле все было довольно ясно еще в момент, когда он снимал эту комнатушку, и шпалера тогда показалась ему довольно забавной.

Вдруг глаза Ягненка начинают искриться, ее ноги снова обретают силу, она встает, подходит к цветочной решетке и проводит пальцем по одной из реек. На рейке, как уже было сказано, есть бороздки, гребни и выемки, и Ягненок смотрит на свой палец.

— Вот! — говорит она и показывает юноше палец. Палец серый.

— Ну, немного пыльно, — говорит он осторожно.

— Немного! — Ягненок смотрит на него горящими глазами. — Ты же наймешь для меня служанку, да? Служанка должна убираться здесь минимум пять часов в день.

— Но почему? Зачем?

— А кто же должен это убирать, скажи? Эти девяносто три предмета мебели со своими выемками и ручками и колоннами и раковинами… Ну да, конечно, я могла бы и сама это сделать, хотя такой ерундой заниматься — просто грех… С одной только шпалерой в одиночку я буду возиться по три часа в день. И потом эти бумажные цветы…

Она щелкает пальцем по розочке — цветок падает на пол, и за ней в солнечном свете танцуют миллионы серых пылинок.

— Ты наймешь мне служанку, да? — спрашивает Ягненок, сейчас совсем не похожая на ягненка.

— Может, достаточно будет прибираться раз в неделю?

— Какая чушь! И вот здесь должен расти Малыш? Да он себе все ручки и ножки отобьет об эту ужасную мебель!

— К тому времени, возможно, у нас будет квартира.

— К тому времени! А кто будет тут зимой топить? Под самой крышей! Две наружные стены! Четыре окна! Каждый день полцентнера брикетов угля, иначе умрешь от холода!

— Да, знаешь, — говорит он несколько обиженно, — меблированная комната, конечно, никогда не будет такой, как своя квартира.

— Это я знаю. Сам скажи, как тебе тут? Тебе тут нравится? Ты бы хотел здесь жить? Представь себе, ты приходишь домой и боишься в сторону ступить, да еще повсюду кружевные салфетки. Ай! Так я и думала, они на булавках!

— Но мы не найдем ничего лучше.

— Я найду, уж не переживай. Когда мы сможем отказаться от комнаты?

— Первого сентября, но…

— А съехать когда?

— Тридцатого сентября, но…

— Полтора месяца, боже мой, — стонет она. — Что ж, я потерплю, ничего. Только бедняжку Малыша жалко, придется ему вместе со мной все это пережить. А я-то думала, мы с ним так хорошо гулять будем! Не тут-то было. Придется мне тут убираться.

— Но мы не можем так сразу отказаться!

— Конечно можем. Лучше всего прямо сейчас, сегодня, в эту самую минуту! — Она стоит, полная решимости, вся раскрасневшаяся, с вызывающим видом, глаза сверкают, голова запрокинута назад.

Пиннеберг медленно говорит:

— Знаешь, Ягненок, я тебя себе совсем иначе представлял. Гораздо мягче…

Она смеется, бросается к нему и проводит рукой по его волосам.

— Конечно, я совсем не такая, как ты думал, я знаю. Неужели ты думал, что я сделана из сахарной ваты? Я ведь начала работать, еще когда училась в школе! Да еще с таким-то братом, отцом, начальником и сослуживцами!

— Да, знаешь… — говорит он задумчиво.

Часы — знаменитые стеклянные часы на каминной полке между фигуркой Амура и стеклянной иволгой — спешно бьют семь раз.

— Вперед, мальчик мой! Нам еще нужно спуститься в магазин, купить продуктов к ужину и что-нибудь на завтра. Теперь мне действительно интересно взглянуть на так называемую кухню!

Пиннеберги наносят визит, льются слезы, бьют помолвочные часы.

Закончился ужин. Ужин, который был куплен, приготовлен, оживлен разговором и наполнен планами совершенно изменившегося Ягненка. На столе был хлеб, мясное ассорти, а также чай. Пиннеберг, конечно, больше любил пиво, но Ягненок объяснила:

— Во-первых, чай дешевле. А во-вторых, для Малыша пиво совсем не годится. До родов мы не выпьем ни капли алкоголя. И вообще…

«Мы», — подумал Пиннеберг с грустью, но спросил лишь:

— Что вообще?

— И вообще, это мы только сегодня вечером так щедро угощаемся. Минимум дважды в неделю будут только жареный картофель и хлеб с маргарином. Хорошее масло — может быть, по воскресеньям. В маргарине ведь тоже есть витамины.

— Но не те же самые, что в масле, — осторожно возражает Пиннеберг.

— Хорошо, либо мы хотим копить дальше и продвигаться вперед, либо нам постепенно придется использовать сбережения.

— Нет, нет, — спешит сказать он.

— Так, а теперь убираем со стола, — командует Ягненок. — Посуду я вымою завтра утром. А потом я соберу часть вещей, и мы посетим госпожу Шарренхёфер. Это будет кстати.

— Ты действительно хочешь отказаться сразу же, в первый вечер?

— Сразу. Она должна знать об этом. Кстати, она могла бы давно навестить нас сама.

На кухне, которая на самом деле представляет собой просто чулан с газовой плитой, Ягненок говорит еще раз:

— В конце концов, шесть недель тоже быстро пролетят.

Вернувшись в комнату, она начинает суетиться. Она снимает все покрывала и салфетки и аккуратно складывает их.

— Быстрее, мальчик мой, принеси блюдце из кухни, я соберу булавки. Пусть не думает, будто мы хотим их украсть.

Наконец она берет охапку покрывал и еще раз оглядывается:

— А ты бери часы, милый.

Он все еще сомневается:

— Уверена?

— Ты берешь часы. Я пойду первой и открою тебе двери.

Она действительно идет первой, совершенно без страха, сначала через маленький коридор, затем в комнату, похожую на чулан, с метлой и всяким хламом, потом через кухню…

— Видишь, мальчик мой, вот это кухня! А сюда мне разрешено только за водой ходить!

…затем через спальню, длинное узкое помещение, только с двумя кроватями…

— Неужели она оставила кровать своего покойного мужа? Хорошо, что нам в ней не спать.

…и затем в маленькую комнату, почти полностью темную, так как единственное окно занавешено толстыми плюшевыми портьерами.

Фрау Пиннеберг останавливается в дверях. Неуверенно говорит в темноту:

— Добрый вечер. Мы просто хотели поздороваться.

— Минутку, — хнычет хозяйка. — Одну минутку. Я сейчас включу свет.

За спиной Ягненка возится Пиннеберг, она слышит, как драгоценные часы тихо звенят. Он, вероятно, старается поскорее от них избавиться.

«Все мужчины трусы», — думает Ягненок.

— Сейчас я включу свет, — говорит жалобный голос из того же угла. — Вы пришли меня навестить, молодые люди? Я только немного приведу себя в порядок, я всегда немного плачу по вечерам…

— Да? — спрашивает Ягненок. — Знаете, если мы мешаем… Мы просто хотели…

— Нет-нет, я сейчас зажгу свет. Оставайтесь, молодые люди. Я обязательно расскажу вам, почему я плакала, вот только включу свет…

И вдруг действительно становится светло, если, по мнению старухи Шарренхёфер, это можно назвать светом: тусклая лампочка прямо под потолком, смутный полумрак между бархатом и плюшем, в нем все бледное, мертвенно-серое. И в темноте стоит большая костлявая женщина, свинцового цвета, с красноватым длинным носом, заплаканными глазами, с тонкими, белесо-серыми волосами, в сером платье из шерсти альпаки.

— Молодые люди, — говорит она и протягивает Ягненку влажную костлявую руку. — У меня гости! Молодые люди!

Ягненок крепко прижимает к себе сверток с одеялом. Лишь бы старуха не увидела его своими мутными заплаканными глазами! Хорошо, что Ганнес избавился от своих часов, может быть, их можно будет забрать позже, незаметно. Все мужество вмиг покинуло Ягненка.

— Но мы действительно не хотели вам мешать, — говорит Ягненок.

— Как вы можете мешать? Ко мне никто больше не приходит. Да, конечно, пока мой чудесный муж был еще жив… Но его, к сожалению, больше с нами нет.

— Он был сильно болен? — спрашивает Ягненок и пугается своего глупого вопроса.

Но старуха этого даже не слышит.

— Смотрите! — говорит она. — Молодые люди, у нас перед войной было хорошо даже с нашими пятьюдесятью тысячами марок. А теперь все деньги кончились. Как же могут закончиться деньги? — спрашивает она с тревогой.

— Разве старуха может столько потратить? — изумленно шепчет Ягненок.

— Инфляция, — так же шепотом отзывается Пиннеберг.

— Не может быть, чтобы все кончилось, — говорит вдова, будто ничего не слыша. — Я всегда все записывала, а теперь вот сижу, считаю. Вот: один фунт масла — три тысячи марок… Может ли фунт масла стоить три тысячи марок?

— При инфляции… — начинает также Ягненок.

— Я скажу вам. Я теперь знаю, что мои деньги украли. Кто-то, кто жил здесь на квартире, украл их у меня. Я сижу и думаю: кто это был? Но я не могу запомнить имена, и столько людей здесь жило с тех пор, как началась война. Я сижу, размышляю. Он мне еще вспомнится, он был очень умный, и я не заметила, что он подделал мою бухгалтерскую книгу. Из трех сделал три тысячи, я этого не заметила.

Ягненок в отчаянии смотрит на Пиннеберга. Пиннеберг не поднимает головы.

— Пятьдесят тысяч… как можно потратить все пятьдесят тысяч? Я сидела здесь, считала, что я купила за эти годы, с тех пор как моего мужа нет, чулки и несколько рубашек — у меня было хорошее приданое, мне не нужно много, все записано. Никаких пятидесяти тысяч, говорю вам…

— Но ведь была же девальвация, — делает новую попытку Ягненок.

— У меня их украли, — говорит старая женщина жалобно, и светлые слезы легко текут из ее глаз. — Я хочу показать вам книги… я сейчас это заметила, цифры стали совсем другие, очень много нулей.

Она встает и идет к столу, где лежат бухгалтерские книги.

— В этом и правда нет необходимости, — говорят Пиннеберг и Ягненок.

В этот момент случается вот что: часы, которые Пиннеберг оставил у двери в старухину спальню, начинают звонко бить девять часов.

Старуха застывает на полпути. Подняв голову, она вглядывается в темноту, прислушивается с полуоткрытым ртом и дрожащей губой.

— Что это? — встревоженно спрашивает она.

Ягненок хватает Пиннеберга за руку.

— Это часы, подаренные мне мужем в честь помолвки. Они же стояли в другой комнате?

Часы перестают бить.

— Мы хотели вас попросить, фрау Шарренхёфер… — начинает Ягненок.

Но старуха уже не слышит — возможно, она вообще никогда не обращает внимания на то, что говорят другие. Она открывает дверь: там стоят часы, их видно даже при таком тусклом свете.

— Молодые люди вернули мне мои часы, — шепчет она. — Помолвочные часы моего мужа. Молодым людям у меня не нравится. Они тоже не останутся со мной. Никто не остается…

И как только она это сказала, часы снова начали бить, еще быстрее, еще звонче, почти как стекло, удар за ударом, десять раз, пятнадцать раз, двадцать раз, тридцать раз…

— Это от переноски. Их нельзя двигать, — шепчет Пиннеберг.

— О боже, пойдем скорее! — умоляет Ягненок.

Они встают. Но в дверях стоит старуха, не давая пройти, смотрит на часы.

— Они бьют, — шепчет она. — Бьют без остановки. А потом они больше не будут бить никогда. Я слышу их в последний раз. Все уходит от меня. Деньги тоже пропали. Когда часы били, я всегда думала: еще мой муж слышал их…

Часы наконец умолкли.

— Простите, фрау Шарренхёфер, мне очень жаль, что я тронула ваши часы. Я виновата, — всхлипывает Ягненок. — Только я…

— Идите, молодые люди, идите. Так и должно быть. Спокойной ночи, молодые люди.

Оба проходят мимо, испуганно, робко, как дети.

Вдруг старуха четко и громко кричит:

— Не забудьте в понедельник зарегистрироваться в полиции! Иначе у меня будут неприятности.

Завеса тайны приподнимается. Бергман и Кляйнхольц. Почему Пиннеберг не может быть женат.

Они не совсем поняли, как попали в свою комнату через все эти темные переполненные вещами помещения, держась за руки, как испуганные дети. Теперь они стоят в своей комнатушке, такой жуткой, рядом друг с другом, в темноте. Кажется, что свет противится им, как будто он может стать таким же мрачным, как тусклый свет у старой женщины по соседству.

— Это было ужасно, — говорит Ягненок, глубоко вздыхая.

— Да, — отвечает он. И через некоторое время снова продолжает: — Да. Она сошла с ума, Ягненок, от горя… из-за своих денег.

— Да это так. А я… — оба все еще стоят, держась за руки в темноте… — а я должна целый день быть здесь одна в квартире, и она в любой момент может ко мне зайти. Нет! Нет! Нет!

— Успокойся, Ягненочек. На днях она была совсем другой. Возможно, это было всего лишь один раз.

— Молодые люди… — повторяет Ягненок. — Она говорит так противно, как будто мы чего-то еще не знаем. Мальчик мой, я не хочу стать такой же, как она! Ну, я ведь не стану такой?! Мне страшно.

— Но ты же Ягненок, — говорит он и обнимает ее. Она такая беспомощная, такая маленькая, и она ищет у него защиты. — Ты же Ягненок и останешься Ягненком, как ты можешь стать такой, как старуха Шарренхёфер?

— Правда? И для нашего Малыша тоже нехорошо, если я буду здесь жить. Он не должен пугаться, его мама всегда должна быть веселой, чтобы он тоже был веселым.

— Да, да, — говорит он, поглаживая ее и укачивая. — Все наладится, все устроится.

— Ты всегда так говоришь. Но ты не обещаешь мне, что мы съедем. Пообещай, прошу!

— А разве мы сможем? Разве у нас есть деньги на то, чтобы платить за две квартиры полтора месяца?

— Ах, деньги! — говорит она. — Разве я должна волноваться, разве Малыш должен переживать из-за денег?

— Да, ах, эти деньги, — передразнивает он. — Эти проклятые деньги. Эти милые деньги.

Он баюкает ее в своих руках. Он неожиданно чувствует себя умным и взрослым — то, что раньше имело значение, теперь уже совсем неважно. Он может быть честным:

— У меня нет особых талантов, Ягненок, — говорит он. — Думаю, я не смогу добиться успеха. Нам всегда придется бороться за деньги.

— Ох, милый… — говорит она нараспев. — Милый ты мой мальчик…

Ветер колышет белые занавески на окнах. Комната залита мягким светом. Словно притянутые волшебством, они идут рука об руку к открытому окну и выглядывают наружу.

Луга лежат перед ними в лунном свете. Справа мерцает дрожащая точка: последний газовый фонарь на Фельдштрассе. Перед ними раскинулось поле, красиво разделенное на дружелюбное светлое пространство и мягкую глубокую тень, где стоят деревья. Так тихо, что они слышат, как Штрела струится по камням. А ночной ветер нежно касается их волос.

— Как здесь красиво, — говорит она. — Как спокойно!

— Да, — отвечает он. — Это действительно приятно. Дыши глубже, воздух здесь совсем не тот, что у вас в Плаце.

— У нас… Я больше не в Плаце, я больше ему не принадлежу, я в Зеленом конце у вдовы Шарренхёфер…

— Только у нее?

— Только у нее.

— Спустимся вниз?

— Погоди, мальчик мой, давай отдохнем здесь еще немного. Я должна тебя кое о чем спросить.

«Вот оно что», — думает он.

Но она не спрашивает. Она прислонилась к окну, ветер колышет ее светлые волосы на лбу, укладывая их то так, то эдак. Он наблюдает за этим.

— Так спокойно… — говорит Ягненок.

— Да, — отвечает он. — А лучше иди в постель, Ягненок.

— Разве мы не можем немного посидеть? Завтра можно спать долго, ведь будет воскресенье. И потом я хочу тебя кое о чем спросить.

— Так спрашивай уже!

Его голос звучит немного раздраженно. Пиннеберг достает сигарету, осторожно зажигает ее, делает глубокую затяжку и снова говорит, но заметно мягче:

— Спрашивай уже, Ягненок.

— Ты разве сам не знаешь?

— Откуда мне знать, о чем ты хочешь спросить!

— Ты знаешь! — упрямится она.

— Нет, точно не знаю, Ягненок…

— Знаешь-знаешь…

— Ягненок, пожалуйста, будь разумной. Спрашивай уже!

— Сам не догадаешься?

— Ну тогда не спрашивай! — обиженно фыркает он.

— Мальчик мой, — говорит она. — Ты помнишь, как мы сидели на кухне? В день нашей помолвки? Было совсем темно, и так много звезд, и иногда мы выходили на кухонный балкон.

— Да, — отвечает он угрюмо. — Я все помню. И что?

— Ты не помнишь, о чем мы там говорили?

— Слушай, мы тогда много болтали. Разве я могу обо всем помнить!

— Но мы обсуждали кое-что очень конкретное. Мы даже пообещали друг другу.

— Не знаю, — коротко отвечает он.

И вот перед Эммой Пиннеберг, урожденной Мюршель, раскинулось это лунное поле. Маленькая газовая лампа справа подмигивает. А прямо напротив, на этом берегу Штрелы, стоят пять или шесть деревьев. Штрела журчит, а ночной ветер очень ласков. Все это действительно очень приятно, и можно было бы оставить этот вечер таким, какой он есть: приятным. Но в Ягненке есть что-то, что беспокоит и не дает покоя, что-то вроде голоса: это же лживое приятное состояние, это же самообман. Можно оставить все как есть, и тогда вдруг окажешься по уши в грязи.

Ягненок резко поворачивается к пейзажу спиной и говорит:

— Нет, мы кое-что пообещали. Мы пообещали друг другу быть всегда честными и не иметь секретов друг от друга.

— Позволь напомнить, это было иначе. Это ты мне пообещала.

— А ты разве не хочешь быть честным со мной?

— Хочу, конечно. Но есть вещи, которые женщинам знать не нужно.

— Вот как! — Ягненок выглядит совершенно пораженной. Но она быстро приходит в себя и торопливо добавляет: — А то, что ты дал водителю пять марок, когда такси стоило всего две марки сорок, — это такая вещь, которую мы, женщины, не должны знать?

— Он же поднял чемодан и мешок с постельным бельем!

— За две марки шестьдесят? А почему ты держал правую руку в кармане, чтобы не видно было кольца? А почему крыша машины должна была быть закрыта? А почему ты раньше не пошел вниз за покупками, пока там кто-то был? А почему люди могут обидеться на то, что мы поженились? А почему?..

— Ягненок, — говорит он, — Ягненок, я действительно не хочу…

— Это все ерунда, мальчик мой, — отвечает она, — ты просто не должен иметь секретов от меня. Если у нас появятся секреты, мы начнем врать друг другу, и тогда у нас будет как у всех остальных.

— Да, да, Ягненочек, но…

— Ты можешь сказать мне все, мальчик, абсолютно все! Даже если ты называешь меня Ягненком, я не такая наивная. Я ведь ни в чем тебя не упрекну!

— Да, да, Ягненочек, знаешь… На самом деле, все не так просто. Я бы хотел, но… это выглядит так глупо, это звучит так…

— Дело в другой девушке? — спрашивает она решительно.

— Нет. Нет. Или да, но все не так, как ты думаешь.

— Как же? Расскажи мне, мальчик мой. Ах, мне ужасно интересно.

— Ну, Ягненок, если ты настаиваешь… — Но он снова колеблется. — Может, я могу рассказать тебе об этом завтра?

— Нет, расскажи сейчас! Прямо сейчас! Ты думаешь, я смогу уснуть, если буду ломать себе голову над этим? Это связано с девушкой, но не совсем с девушкой… Это звучит так загадочно.

— Ну, тогда слушай. Начну с Бергмана… ты ведь знаешь, что вначале я работал у Бергмана?

— В магазине одежды, да. И я тоже считаю магазин одежды намного привлекательнее, чем картошка и удобрения. Удобрения… Вы даже продаете настоящий навоз?

— Если ты сейчас будешь надо мной смеяться, Ягненок!..

— Я слушаю.

Она села на подоконник и поочередно смотрит на своего мужа и на лунное поле. Она может снова на него смотреть. Ведь все это так прекрасно.

— Так вот, у Бергмана я был первым продавцом с зарплатой в сто семьдесят марок…

— Первый продавец и сто семьдесят марок?!

— Тише! Мне всегда приходилось обслуживать господина Эмиля Кляйнхольца. Ему нужно было много костюмов. Знаешь, он пьет. Ему приходится это делать по работе с фермерами и помещиками. Но сам он не переносит алкоголь. И поэтому он частенько валяется на улице и пачкает свои костюмы.

— Ужас! Как же он выглядит?

— Слушай дальше. Так вот, мне всегда приходилось его обслуживать — так как ни начальнику, ни начальнице не удавалось ему угодить. Если меня не было, они терпели убытки, а я всегда находил к нему подход. И при этом он говорил мне, что если я хочу измениться, что если мне надоела еврейская экономика, у него чисто арийское предприятие и хорошая должность бухгалтера, и у него я смогу зарабатывать больше… Я думал: говори что хочешь! Я ценю то, что у меня есть, а Бергман вовсе неплохой, всегда порядочно относится к сотрудникам.

— И почему же ты все-таки ушел от него к Кляйнхольцу?

— Ах, из-за такой ерунды. Знаешь, Ягненок, здесь, в Духерове, так устроено, что каждое утро каждое предприятие забирает почту от ведомства с помощью стажеров. Другие из нашей отрасли тоже: Штерн, Нойвирт и Моисей Минден. И стажерам строго запрещено показывать друг другу почту. На пакетах они должны сразу же толстым маркером зачеркивать отправителя, чтобы конкуренты не догадались, где и что мы покупаем. Но стажеры все знакомы с училища, и часто болтают друг с другом, и забывают зачеркивать. А некоторые и в самом деле шпионят, особенно Моисей Минден.

— Ох, в маленьких городках все так мелочно… — вздыхает Ягненок.

— В больших городах все то же самое. Так вот, «Рейхсбаннер» хотел купить триста ветровок. И все четыре наших текстильных магазина получили запрос на предложение. Мы знали, что конкуренты шпионят, хотят выяснить, откуда мы получаем наши образцы. И поскольку мы не доверяли стажерам, я сказал Бергману: я сам пойду, сам заберу почту в эти дни.

— Ну? И? Они выяснили? — спрашивает Ягненок с интересом.

— Нет, — говорит он и выглядит сильно обиженным, — конечно, нет. Если хоть один стажер всего на десять метров приближался к моим пакетам, я сразу грозился навешать ему тумаков. Заказ получили мы.

— Ах, мальчик мой, ну расскажи же наконец. Когда в истории появится та девушка, о которой я должна знать? Ведь не по этой причине ты ушел от Бергмана.

— Да, я уже говорил, — говорит он довольно смущенно, — это случилось из-за полнейшей ерунды. Две недели я сам забирал почту. И это так понравилось начальнице, что между восемью и девятью у меня все равно не было дел в магазине, а стажеры в то время, пока меня не было, могли подметать склад, так что она просто объявила: «Господин Пиннеберг, теперь вы всегда будете забирать почту». А я сказал: «Нет, с чего бы мне это делать? Я успешный продавец, я не буду бегать с пакетами по городу». А она сказала: «Будете!» А я сказал: «Нет!» В конце концов, мы оба разозлились, и я ответил ей: «Вы вообще не имеете права мне приказывать. Не вы меня нанимали, а господин Бергман!»

— А что сказал начальник?

— Что он мог сказать? Он же не мог признать, что его жена неправа! Он все меня уговаривал, а потом, когда я продолжил упорствовать, неловко сказал: «Ну что ж, тогда нам придется расстаться, господин Пиннеберг!» А я ответил, так как вдоволь разгорячился: «Хорошо, расстанемся к первому числу». Он сказал: «Вы еще одумаетесь, господин Пиннеберг». И я бы одумался, но тут как раз пришел несчастный Кляйнхольц и заметил, что я взволнован, и стал все выпытывать, и в итоге пригласил меня к себе тем вечером. Мы выпили коньяка и пива, а когда я вернулся домой, меня уже наняли бухгалтером за сто восемьдесят марок. Хотя я о настоящем бухгалтерском учете почти ничего не знал!

— О, мальчик мой! А твой другой начальник, Бергман? Что он сказал?

— Ему было жаль. Он уговаривал меня: «Откажитесь от этого, Пиннеберг», — и все время повторял: «Вы же не собираетесь с открытыми глазами бежать навстречу собственной гибели?! Вам ведь придется жениться на его дочурке — сыночек ведь того и гляди доведет своего папеле до белой горячки. А дочка еще хуже, чем сынок».

— Твой начальник так и сказал «папеле»?

— Ну да, здесь ведь все правоверные евреи. Они очень этим гордятся. Говорят: «Не будь подлецом, ты же еврей».

— Мне евреи не очень нравятся, — говорит Ягненок. — А что насчет дочери?

— Да представь себе, вот в чем дело. Четыре года я жил в Духерове и не знал, что Кляйнхольц хочет силой выдать свою дочь замуж. Мать у нее ужасная, целый день орет и носится с вязаными кофтами, а дочка — это какое-то чудовище по имени Мария!

— И ты должен был на ней жениться, бедный мальчик?

— Да, именно на ней мне и велено жениться, Ягненок! У Кляйнхольца только неженатые работники — сейчас нас трое, но на меня охотятся больше всего.

— Сколько ей лет, этой Марии?

— Не знаю, — отвечает он коротко. — Хотя нет, знаю. Тридцать два. Или тридцать три. В общем, неважно. Я же все равно не собираюсь на ней жениться.

— О боже, бедный мой мальчик, — жалуется Ягненок. — Разве такое бывает? Двадцать три и тридцать три?

— Конечно, такое бывает. И довольно часто, — говорит он угрюмо. — И если ты сейчас собираешься надо мной смеяться, то только попробуй…

— Но я же над тобой не смеюсь… Знаешь, мальчик мой, ты должен признать, что все это немного странно. Она ведь хорошая партия?

— Нет, в том-то и дело, — отвечает Пиннеберг. — Магазин уже не приносит много прибыли. Старый Кляйнхольц слишком много пьет, покупает слишком дорого и продает слишком дешево. А бизнес достанется его сынишке, ему пока всего десять лет. А Мария получит только пару тысяч марок, если вообще получит, и поэтому никто на нее и не зарится.

— Вот как дело обстоит, — говорит Ягненок. — И ты не хотел мне этого рассказывать? И поэтому ты тайно обвенчался, ехал с поднятым верхом и кольцом в кармане?

— Да, именно поэтому. О боже, Ягненочек, если они узнают, что я женат, они выгонят меня за неделю. А что тогда?

— Тогда ты снова пойдешь к Бергману!

— Но я даже не думал об этом! Слушай. — Он сглатывает, но потом все же говорит: — Бергман же меня предупреждал, что с Кляйнхольцем все пойдет наперекосяк. И потом он сказал: «Пиннеберг, вы снова придете ко мне! К кому вы пойдете в Духерове, как не к Бергману? Конечно, — сказал он, — вы снова придете ко мне, Пиннеберг, и я вас возьму. Но я заставлю вас хорошо попросить — как минимум месяц вы должны будете бегать в агентство по трудоустройству и просить у меня работу. За подобную наглость вы должны быть наказаны!» Так говорил Бергман, и теперь я не могу снова к нему идти. Я хочу, но не могу.

— Но если он прав? Ты же сам видишь, что он прав?

— Ягненок, — говорит Пиннеберг умоляюще, — пожалуйста, дорогая, Ягненочек, никогда не проси меня об этом. Да, конечно, он прав, и я был ослом, и носить пакеты мне было бы несложно. Если ты станешь долго уговаривать, я, конечно, пойду к нему, и он меня возьмет. И тогда и его жена, и другой продавец, этот дурак Мамлок, все время будут меня подкалывать и смеяться — этого я не смогу тебе простить.

— Нет. Нет. Я не прошу тебя об этом. Но ты не думаешь, что наш брак все равно выйдет наружу, даже если мы будем так осторожны?

— Это не должно выйти наружу! Это не должно выйти наружу! Я все сделал так, чтобы никто не узнал, — мы теперь живем на окраине, и в городе нас никто никогда не увидит вместе, а если мы действительно увидимся на улице, то мы даже не поздороваемся.

Ягненок некоторое время молчит, но затем все же говорит:

— Мы не можем здесь остаться, мальчик мой, ты же понимаешь это?

— Давай попробуем, Ягненок! — просит он. — Сначала всего на четырнадцать дней до первого числа. До первого мы все равно не можем съехать.

Она обдумывает это, прежде чем согласиться. Она заглядывает вниз в лестничный пролет, но там сейчас ничего не видно, слишком темно. Затем она вздыхает:

— Ну хорошо, я попробую, мальчик. Но ты же сам чувствуешь, что это ненадолго, что мы здесь никогда и ни за что не будем по-настоящему счастливы?

— Ах, спасибо, — говорит он. — Спасибо. А остальное как-нибудь приложится, обязательно приложится. Только бы не стать безработным!

— Да, лишь бы не стать, — соглашается она.

И затем они еще раз смотрят на луга, на эту тихую, освещенную луной землю и идут спать. Шторы им задергивать не нужно. Здесь нет соседей. Когда они засыпают, им кажется, что они слышат, как тихо плещется Штрела.

Что нам есть? С кем можно танцевать? И нужно ли теперь жениться?

В понедельник утром Пиннеберги сидят за кофейным столом, глаза Ягненка сияют:

— Итак, сегодня, сегодня все начинается по-настоящему! — И, взглянув на страшную комнату: — Я справлюсь с этой старой рухлядью! — И, глядя в чашку: — Как тебе кофе? Двадцать пять процентов зерен!

— Ну, ты ведь помнишь…

— Да, мальчик мой, если мы хотим сэкономить…

На что Пиннеберг объясняет ей, что он всегда мог позволить себе «настоящий» кофе из зерен по утрам. А она отвечает, что он стоит в два раза больше, чем этот. А он говорит, что всегда слышал, что в браке жить дешевле, что еда для двоих в браке обходится дешевле, чем еда в гостинице для одного.

Завязывается долгая дискуссия, пока он не говорит:

— Черт возьми, мне нужно идти! Я побежал!

На пороге они прощаются. Он уже почти спустился по лестнице, как Ягненок закричала сверху:

— Мальчик мой, подожди, мальчик! Что мы вообще будем есть сегодня?

— Совершенно не важно, — звучит в ответ.

— Ну, пожалуйста, скажи что-нибудь… Я ведь совершенно ничего не знаю.

— Я тоже не знаю! — И дверь за ним захлопывается.

Она бросается к окну. Он уже уходит, сначала машет рукой, потом носовым платком, и она остается у окна так долго, пока он не проходит мимо газовой лампы и не исчезает за желтоватой стеной дома.

И вот теперь Ягненок впервые за свои двадцать два года может распоряжаться своим утром, квартирой и меню в одиночестве. Она берется за дело.

Тем временем на углу Главной улицы Пиннеберг встречает городского секретаря Кранца и вежливо его приветствует. Вдруг он с ужасом осознает: он поприветствовал его правой рукой, а на правой руке у него кольцо. Он надеется, что Кранц его не заметил. Пиннеберг снимает кольцо и осторожно прячет его в «секретное отделение» своего бумажника. Ему это не нравится, но что поделать, раз уж так надо.

Тем временем и его хозяин Эмиль Кляйнхольц уже встал. Просыпаться в их семье по утрам ни разу не весело, потому как прямо после сна все всегда в особенно плохом настроении и склонны говорить друг другу правду. Но понедельник утром обычно особенно ужасен — в воскресенье вечером отец семейства склонен к загулам, и по пробуждении домашние обязательно ему мстят. Жена Эмиля Кляйнхольца — фрау Эмилия Кляйнхольц — не отличается мягкостью — она укротила своего Эмиля настолько, насколько вообще возможно укротить мужчину. В последние несколько воскресений ей это удавалось особенно хорошо — фрау Эмилия просто заперла входную дверь в воскресенье вечером, угостила мужа на ужин стаканчиком пива и позже наливала ему коньяку для создания веселого настроения. Что-то вроде семейного вечера действительно состоялось: сынишка его копошился где-то в углу, женщины сидели за столом и рукодельничали (готовили приданое для Марии), а отец читал газету и время от времени говорил:

— Мать, дай мне еще одну.

На что фрау Кляйнхольц каждый раз отвечала:

— Отец, подумай о ребенке! — Но все равно наливала еще стаканчик (или нет, в зависимости от настроения мужа).

Так и прошел последний воскресный вечер, и все Кляйнхольцы легли спать около десяти. В одиннадцать фрау Кляйнхольц проснулась, в комнате было темно, она прислушалась.

Она слышит, как рядом храпит Мария, как в ногах отцовской кровати сопит сынишка, и только храп отца отсутствует в этом хоре.

Фрау Кляйнхольц проверяет под своей подушкой: ключ от дома на месте. Она включает свет: мужа нет. Фрау Кляйнхольц встает, проходится по квартире, спускается в подвал, выходит во двор, где у них находится туалет: ничего.

Наконец она замечает, что окно кабинета приоткрыто, а она точно его закрыла. Она всегда закрывает его на ночь.

Фрау Кляйнхольц кипит от злости: четверть бутылки коньяка, сифон пива — все зря! Она быстро одевается, накидывает свой фиолетовый ватный халат и идет искать мужа. Наверняка он на углу в пивной у Бруно, пропускает стаканчик.

Зерновой магазин Кляйнхольцев на рыночной площади — хорошая, солидная лавка. Эмиль владеет ей уже в третьем поколении. Дело было стабильным, надежным; это был бизнес, основанный на доверии, с тремя сотнями старых клиентов-фермеров и помещиков. Если Эмиль Кляйнхольц говорил: «Франц, это удобрение хорошее», то Франц не спрашивал о составе, а просто покупал, и оно действительно оказывалось очень хорошим.

Но у такого бизнеса есть один подвох: каждую сделку нужно «обмывать», торговля сама по себе требует поливки. Дело это пьяное. На каждую машину картошки, на каждый транспортный документ, на каждую расчетную ведомость: пиво, шнапс, коньяк. И это не так страшно, если жена хорошая, если есть домашний уют, единство, комфорт, но это практически невозможно, если жена вечно ругается.

Фрау Кляйнхольц ругалась с самого первого дня. Она знала, что это неправильно, но Эмилия была завистлива — сама она была бедной, как церковная мышь, но вот она вышла замуж за красивого, обеспеченного мужчину, отбив его у всех остальных. И вот уже тридцать четыре года брака она все так же скалит на него зубы и все так же борется за него, как в первый день.

Она шаркает в своих домашних тапочках, в халате до угла, к Бруно. Ее мужа там нет. Она могла бы вежливо спросить, был ли он здесь, но это не в ее характере, она осыпает трактирщика обвинениями:

— Поить пьяниц — это так просто подлость! Ну вы и подонки. Я буду жаловаться, это вы подстрекаете их к пьянству.

Старый Бруно с длинной бородой собственноручно выводит ее на улицу — она яростно вырывается из лап великана, но у него надежная хватка.

— Так-то, дамочка, — говорит он.

Она оказывается на улице. Это рыночная площадь маленького городка с булыжной мостовой, с двухэтажными домами, иногда фронтонами, иногда фасадами, выходящими на площадь, все занавешены, все темные. Только газовые фонари качаются и мерцают. Неужели он думает, что она отправится домой? Как бы не так! Чтобы Эмиль потом над ней издевался днями напролет, выставлял ее дурой — она искала его и не нашла. Ей нужно найти его сейчас же, вырвать его даже из самой пьяной компании — из самого прекрасного времяпрепровождения.

Из самого прекрасного времяпрепровождения!

Вдруг она понимает: в «Тиволи» сегодня танцы, Эмиль там. Он там! Вот он где!

И как есть, она идет через полгорода, в тапочках и халате, направляется в «Тиволи». Кассир клуба «Гармония» требует у нее марку за вход, она только спрашивает:

— Хочешь оплеуху?

И кассир больше ничего от нее не хочет.

Вот она стоит в танцевальном зале, сначала немного стесняясь, прячась за колонной, подглядывая, но потом уже вновь приходит в ярость. Там ее Эмиль, все еще красавец, с пышной светлой бородой, танцует с какой-то маленькой черной дрянью; она даже не знает ее, и если можно назвать это танцем — это пьяное спотыкание. Ее останавливает распорядитель:

— Милая дама! Прошу вас, милая дама!

А потом он понимает, что это стихийное бедствие, торнадо, извержение вулкана — что здесь люди бессильны. И он отступает. Между танцующими образуется проход; между двумя человеческими стенками она направляется к одной ничего не подозревающей паре, которая там беззаботно спотыкается и качается.

Он сразу получает оплеуху.

— О, моя сладкая! — восклицает он и еще не понимает, что происходит. А потом резко понимает…

Она знает, что теперь нужно уходить с достоинством, с гордостью. Она протягивает ему свою руку.

— Пора, Эмиль. Пойдем домой сейчас же.

И он идет с ней. Он неуклюже шаркает, держа ее за руку, из зала, неуклюже, как большой побитый пес, оглядывается еще раз на свою маленькую милую черненькую девушку, работницу на рамочной фабрике Штесселя, которой тоже не очень повезло в жизни и которая уж очень обрадовалась щедрому, бравому кавалеру. Кляйнхольцы уходят. Снаружи вдруг появляется такси — хозяин «Гармонии» хорошо понимает, что в таких случаях лучше вызывать такси как можно скорее.

Эмиль Кляйнхольц крепко засыпает уже в дороге и не просыпается, даже когда его жена с шофером заносят его в дом, укладывают в постель, в эту ненавистную супружескую постель, которую он покинул всего два часа назад с таким рвением. Он спит. А жена выключает свет и лежит некоторое время в темноте, а потом снова включает свет и смотрит на своего мужа, своего красивого, распутного, темноволосого мужа. Она видит под одутловатым бледным лицом черты того самого Эмиля, который когда-то добивался ее, полного тысячи ухищрений и шуток, всегда веселого, всегда нахального, ему никогда не приходило в голову просто полапать ее за грудь, хотя ему никогда не пришлось бы получать пощечину за это.

И насколько способен думать ее маленький глупый мозг, она вспоминает путь от тех времен до сегодняшнего дня: двое детей — одна некрасивая дочь, один угрюмый уродливый сын. Наполовину развалившийся бизнес, опустившийся муж — а она? А что же она?

Да, в конце концов, остается только плакать, и это можно сделать в темноте — свет можно и экономить, и так приходится платить слишком много. И тут она вдруг задумывается о том, сколько он снова сегодня потратил за эти два часа, — она снова включает свет и ищет его бумажник, пересчитывает купюры. Здесь, в темноте, она решает стать ласковее и терпимее с завтрашнего дня, она стонет и жалуется:

— Теперь уже ничего не поможет. Мне нужно держать его еще ближе!

А потом она снова плачет и, наконец, засыпает, как обычно засыпают после зубной боли или родов, после громкой ссоры и редкой большой радости.

Потом наступает первое пробуждение в пять часов, когда она быстро передает ключ от ларя с овсом приказчику, затем второе в шесть, когда стучится служанка и просит ключ от кладовой. Еще час сна! Еще час покоя! И потом третье окончательное пробуждение без пятнадцати семь: сыну нужно в школу, а муж все еще спит. Когда она снова заглядывает в спальню в восемь пятнадцать, его уже тошнило.

— Ты сам виноват, что все время пьешь, — говорит она и уходит.

Потом он подходит к кофейному столу, мрачный, молчаливый, опустошенный.

— Селедку, Мария. — Это все, что он говорит.

— Ты бы хоть немного постыдился, отец, так распутничать, — говорит Мария с укором, прежде чем пойти за селедкой.

— Черт возьми! — кричит он. — Ей пора выметаться из дома!

— Ты прав, отец, — успокаивает его жена. — Зачем тебе кормить этих троих голодранцев?

— Пиннеберг — лучший. Пиннеберг должен справиться! — говорит мужчина.

— Конечно. Просто закрути ему гайки.

— Уж об этом я позабочусь, — отвечает муж.

И затем он идет в контору, хозяин Иоганнеса Пиннеберга — господин, от которого зависит благополучие Ганнеса, Ягненка и еще не родившегося Малыша.

Начинается суета. Нацист Лаутербах, демонический Шульц и тайный муж попадают в беду.

Служащий Лаутербах пришел в офис раньше всех: за пять минут до восьми. Но это не из-за преданности долгу, а из-за скуки. Этот маленький толстый румяный парень с огромными красными руками когда-то был сельскохозяйственным чиновником. Но в деревне ему не понравилось. Лаутербах уехал в город, поехал в Духеров к Эмилю Кляйнхольцу. Там он стал своего рода экспертом по семенам и удобрениям. Фермеры не слишком ему радовались, когда сдавали картошку.

Лаутербах сразу замечал, если сортировка была неправильной, если они смешивали желтоплодные промышленные сорта с белоплодной «Силезией». Но с другой стороны, Лаутербах был не так уж и плох. Он не брал взяток — он никогда не пил спиртное, потому что нужно защищать арийскую расу от этих дегенеративных наркотиков, — так что он не поднимал рюмку и не брал даже сигар. Он хлопал фермеров по плечам так, что кости хрустели:

— Старый мошенник! — Он вычитал у них десять, пятнадцать, двадцать процентов от цены, но в глазах крестьян это все компенсировало — он носил свастику и рассказывал им самые смешные еврейские анекдоты. Делился впечатлениями от последней рекламной поездки в Бурков и Лензан; короче говоря, он был настоящим тевтоном, надежным соратником, врагом евреев, иностранцев, репараций, социалистов и КПГ. Это все компенсировало.

К нацистам Лаутербах тоже пришел из-за скуки. Оказалось, что Духерове, как и в деревне, особо нечем было себя развлечь. Девушки его не интересовали, церковная служба заканчивалась в половине одиннадцатого утра, а кино начиналось только в восемь вечера — а между этими двумя событиями оставалась уйма свободного времени.

У нацистов скучать не пришлось. Он быстро попал в штурмовики, в уличных столкновениях проявил себя как чрезвычайно рассудительный молодой человек, который использовал свои кулаки (и то, что было в них зажато) с почти художественным эффектом. Теперь жажда жизни Лаутербаха была удовлетворена: драться он мог почти каждое воскресенье — а иногда и по будням вечером. Но настоящим домом для Лаутербаха была контора. Здесь были коллеги, начальник, рабочие, фермеры: им всем он мог рассказывать о том, что произошло, что должно произойти; о праведниках и неправедных изливался вязкий медленный поток его речи, оживленный громогласным смехом, когда он описывал, как отделал советских прихвостней.

Сегодня он, конечно, не может рассказать ничего подобного, зато пришел новый общий приказ для каждого отряда, и теперь Пиннебергу, который появился ровно в восемь, он рапортует: у штурмовиков появились новые значки!

— Это просто гениально! До сих пор у нас был только номер штурма. Знаешь, Пиннеберг, арабская вышитая цифра на правом погоне. Теперь у нас еще появилась двухцветная шнуровка на крае воротника. Это гениально, теперь можно всегда сзади увидеть, к какому штурму принадлежит каждый из нас. Представь себе, что это значит на практике! Так вот, мы находимся в драке, и я вижу, что кто-то кого-то прижал, и я смотрю на воротник…

— Здорово, — подхватывает Пиннеберг и сортирует грузовые накладные с субботнего вечера. — А вот Мюнхен 387 536 — это была сборная партия?

— Вагон с пшеницей? Да. И представь себе, наш командир отряда теперь носит звезду на левом погоне.

— Что значит «командир отряда»? — спрашивает Пиннеберг.

Приходит Шульц, третий голодранец, он появляется в десять минут девятого. Шульц приходит, и в одно мгновение оказываются забыты и нацистские значки, и накладные на пшеницу. Шульц приходит — демонический, гениальный, но ненадежный Шульц, который может вычислить 285,63 центнера по 3,85 марки в уме быстрее, чем Пиннеберг запишет это на бумаге. Он был при этом ловеласом и беззаботным развратником, волокитой и единственным мужчиной, которому удалось поцеловать Марию Кляйнхольц, так сказать, мимоходом, благодаря щедрости своей натуры, но при этом на ней не женившимся.

Шульц приходит с черными завитыми волосами над желтым морщинистым лицом, с черными большими блестящими глазами. Шульц всегда элегантный, в отутюженных брюках и в черной фетровой шляпе (пятьдесят сантиметров в диаметре), Шульц с толстыми кольцами на пальцах, желтых от табака, Шульц — король сердец всех служанок, кумир продавщиц, которые ждут его вечером перед магазином, соперничая за каждую возможность потанцевать с ним.

Шульц приходит.

Он говорит:

— Доброе утро.

Аккуратно вешает свою одежду на вешалку, смотрит на коллег оценивающе, затем с сочувствием, потом с презрением и говорит:

— Ну что ж, вы, конечно, опять ничего не знаете!

— Какую девчонку ты вчера снова завоевал? — спрашивает Лаутербах.

— Ничего вы не знаете. Совсем ничего. Вы сидите здесь, считаете грузовые накладные, делаете расчеты, а при этом…

— Ну, и что при этом?..

— Эмиль… Эмиль и Эмилия… вчера вечером в Тиволи…

— Он ее с собой взял? Такого не бывает!

Шульц садится:

— Образцы клевера тоже пора отправить. Кто этим займется, ты или Лаутербах?

— Ты!

— Я не могу, на клевере специализируется наш дорогой хозяйственник. Шеф танцевал с маленькой черной Фридой с рамочной фабрики. Я отошел всего на два шага, и вдруг старуха на него налетела. Эмилия в одном халате, под ним, наверное, только рубашка была…

— В «Тиволи»?!

— Ты не врешь, Шульц?!

— Клянусь, как я здесь сижу! В «Тиволи», у «Гармонии» был семейный танцевальный вечер. Военный оркестр из Плаца, красота! Рейхсвер, еще лучше! И вдруг наша Эмилия накинулась на своего Эмиля, влепила ему пощечину — ты, говорит, старый пьяница, ты подлая свинья…

Кому теперь какое дело до грузовых накладных? Какая может быть работа? Контора Кляйнхольца обсуждает новую сенсацию!

Лаутербах умоляет:

— Так, расскажи еще раз, Шульц. Жена Кляйнхольца заходит в зал… Я даже не могу это себе представить… через какую дверь? Когда ты ее впервые увидел?

Шульц, польщенный, говорит:

— Что мне еще рассказать? Ты ведь уже все знаешь. Итак, она заходит, прямо через входную дверь, выскакивает из коридора, вся такая, понимаешь, и она становится такой фиолетово-багровой… Она заходит…

В контору вдруг заходит Эмиль Кляйнхольц. Трое резко разбегаются по своим местам, садятся на стулья, усердно шуршат бумагой. Кляйнхольц внимательно смотрит на них, наблюдает опущенные головы:

— Ничего не делаете, да? — хрипит он. — Бездельничаете? Я кого-то из вас уволю. Ну, кого?

Трое не поднимают глаз.

— Рационализация. Где трое могут лениться, двое могут трудиться. Как насчет вас, Пиннеберг? Вы здесь самый младший.

Пиннеберг не отвечает.

— Ну да, конечно, теперь все молчат. Но прежде — как ты там сказал, старый козел, старуха моя фиолетово-багровая? Может, мне вас выгнать? А я вас выгоню сейчас же!

«Подслушал, собака, — думают все трое, побледнев от ужаса. — О боже, боже, что я наговорил?»

— Мы вообще о вас не говорили, господин Кляйнхольц, — говорит Шульц, но очень тихо, будто про себя.

— А вы? Вы? — Клейнхольц обращается к Лаутербаху. Но Лаутербах не так напуган, как его двое коллег. Он из тех немногих сотрудников, которым все равно, есть у них работа или нет.

«Я? — думает он. — Мне бояться? С моими-то руками? Я все могу, я пойду работать конюхом, пойду грузчиком. Служащий? И слышать не хочу! Одно название!»

Лаутербах смело смотрит своему начальнику в красные от гнева глаза:

— Да, господин Кляйнхольц?

Кляйнхольц стучит по витрине так, что она гремит.

— Я одного из вас уволю! Вот увидите… И остальным тоже достанется. Вас тут таких хватает. Идите на склад, Лаутербах, загрузите с Крузе сто центнеров жмыха. От Рюфиска! Стоп, нет, Шульц должен пойти, он сегодня опять выглядит как живой труп, ему пойдет на пользу мешки потаскать.

Шульц исчезает, не сказав ни слова, радуясь тому, что сумел спастись.

— Вы, Пиннеберг, идите на станцию, да поскорее. На завтрашнее утро закажите четыре двадцатитонника, закрытые, нужно загрузить пшеницу на мельницу. Убирайтесь!

— Так точно, господин Кляйнхольц, — говорит Пиннеберг и уходит. Ему не по себе, но, вероятно, это просто похмельный бред Эмиля.

Тем не менее…

Когда он возвращается с грузового вокзала к Кляйнхольцу, он видит на другой стороне улицы знакомую фигуру… Женщину… Свою жену…

И он тут же переходит на другую сторону улицы, к ней.

Вот идет Ягненок, у нее в руках авоська. Она его не заметила. Вот она подходит к витрине мясника Брехта и останавливается у прилавка. Он подходит к ней совсем близко, бросает осторожный взгляд на улицу и верхние этажи — ничего опасного пока не видно.

— Что у вас сегодня на ужин, милочка? — шепчет он ей на ухо и уже через десять шагов оборачивается только один раз, чтобы увидеть ее радостное лицо. Ну что ж, если госпожа Брехт это видела из магазина — а она его знает, он всегда у нее покупал колбасу, — снова поступил немного легкомысленно; ну а что поделать, если у тебя такая красивая жена.

Похоже, что кастрюли она еще не купила; придется очень внимательно следить за деньгами…

В конторе сидит начальник. Один. Лаутербах ушел. Шульц ушел. Пиннеберг думает: «Плохо, очень плохо». Но начальник вовсе не обращает на него внимания — подперев голову одной рукой, он медленно, как будто по буквам, водит пальцем по строкам цифр в кассовой книге.

Пиннеберг оценивает ситуацию. «За печатную машинку, — думает он, — это самое разумное. Когда печатаешь, меньше всего отвлекают». Но он ошибается. Едва он напечатал: «Ваше высокоблагородие, разрешите представить вам образец нашего красного клевера, урожая этого года, гарантированно свободного от семян, всхожесть девяносто пять процентов, чистота девяносто процентов…»

…Как вдруг рука ложится ему на плечо и начальник говорит:

— Пиннеберг, на минутку…

— Да, господин Кляйнхольц? — спрашивает Пиннеберг и убирает пальцы с клавиш.

— Вы пишете о красном клевере. Оставьте это Лаутербаху…

— Ох…

— С вагонами все в порядке?

— В порядке, да, господин Кляйнхольц.

— Нам всем сегодня после обеда нужно крепко поработать и загружать пшеницу. Мои женщины тоже должны помочь. Завязывать мешки.

— Да, господин Кляйнхольц.

— Мария очень способна в этом деле. Вообще-то, она молодец. Не красавица, но молодец.

— Конечно, господин Кляйнхольц!

Так они оба сидят друг напротив друга. Это своего рода пауза в разговоре. Господин Кляйнхольц хочет, чтобы его слова подействовали правильно, они своего рода проявитель, теперь станет ясно, какой образ получится на пластинке.

Пиннеберг сидит с тоской и тревогой смотрит на своего начальника в грубом зеленом костюме, потом на его высокие сапоги.

— Да, Пиннеберг, — снова начинает начальник, и его голос звучит очень трогательно. — Вы ведь уже подумали?

Пиннеберг с тревогой размышляет. Но он не видит выхода.

— О чем, господин Кляйнхольц? — спрашивает он глупо.

— О сокращении, — говорит после долгой паузы хозяин, — о сокращении! Кого бы вы на моем месте уволили?

Пиннебергу становится нестерпимо душно. Какой подлец. Какая свинья, так меня подставляет!

— Я не знаю, господин Кляйнхольц, — объясняет он беспокойно. — Я же не могу говорить против своих коллег.

Господин Кляйнхольц наслаждается ситуацией.

— Вы бы, значит, не уволили себя на моем месте? — спрашивает он.

— Если бы я был вами? Себя самого? Я же не могу…

— Ну, — говорит Эмиль Кляйнхольц и встает. — Я уверен, вы подумаете над этим. Уведомить вас я, конечно, должен за месяц. Значит, с первого сентября и до первого октября, не так ли?

Кляйнхольц покидает офис, чтобы рассказать жене, как он «припугнул» Пиннеберга. Возможно, она тогда даже нальет ему стаканчик. Ему, на самом деле, только того и надо.

Гороховый суп ставится на плиту, письмо пишется, но вода слишком жидкая.

Сначала утром Ягненок пошла за покупками, быстро вывесила постельное белье проветриться в окно, и ушла по делам. Почему он ей не сказал, что хочет на обед? Она же этого не знает!

И она понятия не имеет, что он любит есть.

Возможности уменьшаются при размышлениях, в конце концов, находчивый ум Ягненка останавливается на гороховом супе. Это просто и дешево, и суп можно есть два дня подряд.

— О боже, как повезло девушкам, которые действительно учились готовить! Меня мама всегда гоняла от плиты. «Убирайся, неумеха!»

Что ей нужно? Вода есть. Кастрюля есть. Горох, сколько? Полфунта точно хватит на двоих, горох сильно разваривается. Соль? Овощи для супа? Немного жира? Ну, на всякий случай. Сколько мяса? Какое мясо? Говядина, конечно, говядина. Полкило должно быть достаточно. Горох очень питательный, а много мяса есть вредно. И, конечно, картошка.

Ягненок идет за покупками. Как прекрасно в простой будний день, когда все сидят в конторах, бродить по улице — воздух еще свежий, хотя солнце уже светит ярко.

По рыночной площади медленно проезжает большой желтый почтовый автобус. За его окнами, возможно, сидит ее Ганнес. Но его там нет, и десять минут спустя он спрашивает ее через плечо, что у них будет на обед. Продавщица наверняка что-то заметила — она как-то странно себя ведет, и за косточки для супа она требует тридцать пфеннигов за фунт — а ведь это просто голые кости, без малейшего кусочка мяса. Она напишет матери и спросит, правильно ли это. Нет, лучше не стоит, лучше справиться самой. Но его маме она все же должна написать. И по пути домой она начинает набрасывать письмо в уме.

Вдова Шарренхёфер кажется ей всего лишь ночным призраком; когда Ягненок идет на кухню за водой, она не видит никаких следов того, чтобы тут обитал живой человек — все пусто, холодно, и из ее комнаты не доносится ни звука. Она ставит горох на плиту: стоит ли сразу добавлять соль? Лучше подождать до конца, так будет вернее.

А теперь уборка. Это трудно, гораздо труднее, чем Ягненок когда-либо думала, — о, эти старые бумажные розы, эти наполовину выцветшие гирлянды; эти потертые мягкие кресла, когда-то бывшие ядовито-зелеными, эти вечные углы, эти закоулки, сплошные ручки, эти чертовы балюстрады! До половины двенадцатого ей нужно закончить, а потом написать письмо. Ганнес, у которого с двенадцати до двух перерыв на обед, вряд ли будет здесь раньше четверти первого — ему сначала нужно зарегистрироваться в полиции.

В четверть первого она сидит за маленьким письменным столом из орехового дерева, перед ней желтая писчая бумага времен ее девичества.

Сначала адрес: «госпожа Мария Пиннеберг — Берлин, Северо-запад, 40 — Шпенерштрассе 92, 11».

Как он мог не написать своей матери? Родной матери нужно сообщать, когда ты женишься, тем более будучи единственным сыном — единственным ребенком. Даже если ты не согласен с ней, даже если не одобряешь ее образ жизни.

— Мама должна бы постыдиться… — объяснил когда-то Пиннеберг.

— Но, мальчик мой, она ведь уже двадцать лет как овдовела!

— Неважно! И потом, это были разные мужчины…

— Ганнес, у тебя ведь тоже было больше девушек, чем у меня мужчин.

— Это совсем другое…

— Что скажет наш Малыш, когда посчитает, когда он родился и когда мы поженились?

— Еще неизвестно, когда Малыш родится.

— Известно. В начале марта.

— Но почему?

— Брось, мальчик, уж я-то знаю. А твоей матери я все же напишу, так надо.

— Делай как хочешь, но я больше не хочу об этом слышать.

— «Уважаемая благородная фрау» — ужасно глупо, правда? Так не пишут. «Дорогая фрау Пиннеберг» — но это же я сама, и звучит это тоже не очень хорошо… Ох, Ганнес точно прочитает это письмо.

«Ах, что я беспокоюсь, — думает Ягненок, — либо она действительно такая, как говорит мальчик, и тогда вообще неважно, что я напишу, либо она на самом деле милая женщина, и тогда я лучше напишу так, как хочу».

Итак:

— «Дорогая мама! Я ваша новая невестка Эмма по прозвищу Ягненок — Ганнес и я поженились позавчера, в субботу. Мы счастливы и довольны и были бы совершенно счастливы, если бы вы порадовались вместе с нами. У нас все хорошо, только Ганнесу, к сожалению, пришлось оставить свою прежнюю работу, и теперь он работает в магазине удобрений, что нам не очень нравится. Передаем вам привет. Ваши Овечка и…»

Она оставляет немного места:

— Ты все-таки тоже его подпишешь, мой мальчик!

И поскольку до обеда есть еще полчаса, она берет свою книгу, купленную две недели назад, под названием «Святое чудо материнства».

Она начинает читать с нахмуренным лбом:

— Да, счастливые, солнечные дни наступают, когда рождается малыш. Этим божественная природа компенсирует несовершенство человека.

Она пытается что-то понять, но мысль неумолимо ускользает — книга кажется ей ужасно сложной, и, наверное, она не совсем относится к ее Малышу… Но вот появляются несколько строк, она читает их медленно, несколько раз:

— О, малюткины уста,

В них волнение и мудрость,

Птичьей трели череда,

Соломонова разумность.

Их Ягненок тоже не вполне понимает. Но они такие веселые, она откидывается назад — в эти мгновенья она ощущает свой живот таким тяжелым, драгоценным, и она повторяет строчки стихотворения про себя с закрытыми глазами:

— Птичьей трели череда, Соломонова разумность. Это, должно быть, самое веселое, что существует, — чувствует она. — Малыш должен всегда быть веселым! Птичьей трели череда…

— Обед готов? — кричит ее мальчик уже из коридора.

Кажется, Ягненок заснула ненадолго… Она сейчас так сильно устает.

«Обед» — думает она и медленно встает.

— Еще не накрыто? — спрашивает он.

— Минутку, мальчик мой, сейчас, — говорит она и бежит на кухню. — Могу я принести кастрюлю на стол? Но я с удовольствием возьму и супницу!

— А что там?

— Гороховый суп.

— Отлично. Ну, давай уже кастрюлю. Я пока накрою.

Ягненок наливает суп. Она выглядит немного встревоженной.

— Кажется, немного жидковато? — беспокоится она.

— Ничего, тебе кажется, — говорит он и нарезает мясо на тарелке.

Она пробует.

— О боже, слишком жидко! — говорит она невольно. И за этим следует: — Ой, а соль!

Он также опускает ложку, и их взгляды встречаются над столом, над тарелками, над коричневой эмалированной кастрюлей.

— Должно было получиться вкусно, — жалуется Ягненок. — Я все правильно взяла: полфунта гороха, полфунта мяса, целый фунт костей — это должен быть хороший суп!

Он встал и задумчиво помешал суп большим черпаком.

— Иногда выходит неудачно. Сколько воды ты налила, Ягненок?

— Должно быть, дело в горохе! Горох вообще не разварился!

— Сколько воды? — повторяет он.

— Ну, полную кастрюлю.

— Пять литров — и полфунта гороха. Я думаю, Ягненок, — говорит он загадочно, — дело в воде. Вода слишком жидкая.

— Ты думаешь? — спрашивает она с грустью. — Я налила слишком много? Пять литров? Но этого должно хватить на два дня.

— Пять литров — я думаю, это слишком много для двух дней. — Он пробует снова. — Нет, извини, Ягненок, это действительно просто горячая вода.

— Ах, мой бедный мальчик, ты ужасно голоден? Что же теперь делать? Может быть, я быстро принесу несколько яиц и пожарю картошку с яичницей? Яичницу и жареный картофель я точно могу.

— Ну давай! — говорит он. — Я сам схожу за яйцами. — И уходит.

Когда он возвращается к ней на кухню, ее глаза слезятся от лука, который она нарезает для жареного картофеля.

— Ну-ну, Ягненок, — говорит он, — это же не трагедия!

Она обнимает его за шею обеими руками.

— Мальчик, я такая неумеха! Я так хочу хорошо о тебе заботиться… И если Малыш не будет хорошо питаться, он не сможет расти!

— Ты имеешь в виду сейчас или потом? — спрашивает он, смеясь. — Ты думаешь, ты никогда не научишься?

— Видишь, ты еще и подшучиваешь надо мной.

— Что касается супа, я как раз об этом думал на лестнице. Твоему супу ведь всего хватает, только слишком много воды. Если ты его снова поставишь и будешь варить долго и правильно, чтобы вся лишняя вода выкипела, тогда у нас будет целая кастрюля хорошего горохового супа.

— Отлично! — говорит она с улыбкой. — Ты прав. Я сделаю это сегодня днем, тогда мы сможем съесть по тарелке на ужин.

Они идут в комнату с жареным картофелем и яичницей.

— Вкусно? Вкусно так, как ты привык? Не слишком поздно? Ты не можешь еще немного полежать? Ты выглядишь таким уставшим, мальчик.

— Нет. Не потому, что слишком поздно, нет, я сегодня не могу спать. Этот негодяй Кляйнхольц…

Он долго думал, стоит ли ей это рассказывать. Но в любом случае в субботнюю ночь они договорились, что больше не будет секретов. И поэтому он рассказывает ей. Как же хорошо, когда можно выговориться!

— А что мне теперь делать? — спрашивает он. — Если я ему ничего не скажу, он точно уволит меня первого числа. А если я просто скажу ему правду? Если скажу, что я женат и чтобы он не выгонял меня на улицу?

Но в этом Ягненок настоящая дочь своего отца: от работодателя работник ничего хорошего ждать не может.

— Да ему на это наплевать, — говорит она возмущенно. — Раньше, да, может быть, иногда были и порядочные… Но сегодня, когда столько безработных и всем нужно как-то выживать, им и на своих людей наплевать, так они думают!

— На самом деле этот Кляйнхольц не такой уж плохой, — говорит Пиннеберг. — Просто он не подумал. Нужно было ему все как следует объяснить. Что мы ждем Малыша и так далее…

Ягненок в возмущении:

— Ты хочешь ему это рассказать! Тому, кто тебя шантажирует? Нет, мальчик мой. Этого ты делать не будешь.

— Но что же мне делать? Я ведь должен ему что-то сказать.

— Я, — сказала Ягненок задумчиво, — я думаю нужно поговорить с твоими сослуживцами. Может быть, он им тоже угрожал, как и тебе. А если вы все вместе объединитесь, он не сможет уволить всех троих.

— Это может сработать, — говорит он. — Если только они меня не подведут. Лаутербах не обманет, он слишком глуп для этого, но Шульц…

Ягненок верит в солидарность всех трудящихся:

— Твои товарищи не подведут тебя! Нет, мальчик мой, все будет хорошо. Я всегда думаю, что у нас все будет хорошо. Почему нет? Мы трудолюбивые, мы экономные, люди мы не плохие, мы ждем Малыша и очень хотим его — почему же нам должно быть плохо? Это совершенно бессмысленно!

Кляйнхольц ругается, Кубе ругается, а сослуживцы струсили. Гороховый суп все еще не готов.

Зерновой склад фирмы Эмиля Кляйнхольца — это старая запутанная история. Здесь даже нет нормального оборудования для упаковки. Все приходится взвешивать на десятичных весах, а мешки спускают по желобу в грузовик через люк.

Шестнадцать сот центнеров пшеницы за один день — это настоящее театральное представление Кляйнхольца. Никакой организации труда, никакого распределения обязанностей. Пшеница лежит на полу неделю — уже две недели, — можно было бы давно начать упаковку, но нет, все будет сделано за один день!

На складе кишит народ — все, кого Кляйнхольц смог наскоро набрать, помогают. Несколько женщин сгребают пшеницу в кучи, работают трое весов: Шульц на первых, Лаутербах на вторых, Пиннеберг на третьих.

Эмиль бегает взад-вперед, настроение у него еще хуже, чем утром, — Эмилия не давала ему пить ни капельки, поэтому ее и Марию не пустили на склад. Все отцовское чувство заботы было подавлено гневом угнетенного.

— Чтоб духу вашего здесь не было, твари!

— Каков нужный вес мешка, господин Лаутербах? Какой же вы идиот! Двухцентнеровый мешок весит три фунта, а не два! В мешках, господа, должно быть ровно по два центнера и три фунта. И чтобы никакого перевеса. Мне раздавать нечего. Я буду перевешивать, мой дорогой Шульц.

Двое скатывают мешок по желобу. Мешок развязывается, поток красновато-коричневой пшеницы рассыпается по полу.

— Кто завязал мешок? Вы, Шмидтен? Черт возьми, вы же должны уметь обращаться с мешками! Вы ведь не молоденькие девки. Не пяльтесь так, Пиннеберг, ваши весы показывают перевес! Разве я вам не говорил, болваны вы чертовы, что мы не допускаем перевеса?

Теперь Пиннеберг действительно очень злобно пялится на своего начальника.

— Не смотрите на меня так! Если вам здесь что-то не нравится, пожалуйста, можете уйти. Шульц, осел ты эдакий, немедленно отпусти Мархайнеке. Ты что, на моем складе с девками развлекаться собрался?

Шульц что-то бормочет в ответ.

— Закройте рот! Вы там Мархайнеке за задницу ущипнули, я видел. Сколько мешков у вас сейчас?

— Двадцать три.

— Так дело не пойдет. Не пойдет! Но я вам скажу, никто со склада не уйдет, пока не будет упаковано восемьсот мешков! Обеда не будет. Вот постоите тут до одиннадцати ночи, тогда посмотрим…

Под крышей душно и жарко, августовское солнце безжалостно палит. Мужчины одеты только в рубашки и брюки, женщины тоже почти раздеты. Пахнет сухой пылью, потом, сеном, свежей блестящей джутовой тканью мешков с пшеницей, но больше всего потом, потом и еще раз потом. Густой смрад тел сносит голову, и смрад самой низменной чувственности становятся все более ощутимыми. А посреди этого непрерывно гремит голос Кляйнхольца, как гудящий гонг:

— Ледерер, держите лопату правильно! Черт побери, разве так держат лопату?! Держите мешок ровно, жирная вы свинья, отверстие у него сверху. Вот так это делается…

Пиннеберг управляет своими весами. Совершенно механически он опускает задвижку:

— Еще немного, госпожа Фрибе. Еще чуть-чуть. Вот, теперь снова слишком много. Еще горсть выбросьте. Поехали! Следующий! Поторопитесь, Хинрихсен, ваша очередь. А то мы здесь до полуночи застрянем.

И в голове все время крутятся обрывки мыслей: «У Ягненка все хорошо. Свежий воздух… белые занавески развеваются. Закрыл бы ты свой рот, проклятый пес! Вечно гавкаешь. Из-за этого у меня руки трясутся! И такое-то место я боюсь потерять. Вот уж спасибо».

И снова гремит гонг:

— Давайте, Кубе! Что вы взвесили из кучи? Девяносто восемь центнеров? Их было сто. Это пшеница из Никельсхофа. Было сто центнеров, куда вы дели два центнера, Шульц? Я снова перевешу. Давайте, снова ставьте мешок на весы.

— Пшеница от жары усохла, — произносит старый работник склада, Кубе. — Она была чертовски сухой, когда пришла из Никельсхофа.

— Я что, по-твоему, покупаю сухую пшеницу? Закрой рот! Я здесь говорю. Ты ее домой к матери отнес, да? Усохла, да что это за бред такой! Ее украли, здесь все воришки.

— Мне, господин, без нужды, — говорит Кубе, — чтобы вы тут меня в воровстве обвиняли. Я сообщу об этом в профсоюз. Я вам этого не позволю, вот увидите.

Седоусый рабочий смотрит прямо в лицо своему начальнику.

«О боже, как это прекрасно, — внутренне ликует Пиннеберг. — Профсоюз! Если бы так можно было! А что можем мы? Ничего».

Кляйнхольц вовсе не растерялся, он к этому привык.

— Я что, сказал, что это ты что-то украл? Я ни слова не сказал. Мыши тоже воруют, у нас для мышей еды полно. Нам снова нужно будет поставить ловушки или сделать прививку от дифтерии, Кубе.

— Вы сказали, господин Кляйнхольц, что я украл пшеницу. У меня есть свидетели. Я пойду в профсоюз. Я на вас в суд подам, господин Кляйнхольц.

— Ничего я не сказал. Ни слова я вам не сказал. Эй, господин Шульц, я что-то говорил Кубе о воровстве?

— Ничего не слышал, господин Кляйнхольц.

— Видишь, Кубе. А вы, господин Пиннеберг, слышали что-нибудь?

— Нет. Ничего, — говорит Пиннеберг с колебанием и внутренне плачет кровавыми слезами.

— Ну вот, — говорит Кляйнхольц. — Вечно ты со своими придирками, Кубе, а хочешь быть профсоюзным деятелем.

— Будьте осторожны, господин Кляйнхольц, — предостерегает Кубе. — Вы снова начинаете. Вы же знаете. Три раза вы со старым Кубе уже судились. Я и в четвертый раз пойду. Мне не страшно, господин Кляйнхольц!

— Ты только болтаешь, — говорит Кляйнхольц сердито, — ты ведь старый, Кубе, ты уже не знаешь, что говоришь. Мне тебя жаль!

Но Кляйнхольцу надоело. К тому же здесь действительно слишком жарко, если непрерывно бегать туда-сюда и орать. Он спускается вниз на перерыв.

— Я пойду в контору, Пиннеберг. Следите здесь за тем, чтобы работа продолжалась. Перерыва не будет, понятно? Вы за все отвечаете, Пиннеберг!

Он исчезает на лестнице внизу. И сразу начинается оживленный разговор. Есть что обсудить, об этом позаботился Кляйнхольц.

— Что ж, ясно, почему он сегодня такой бешеный.

— Налить бы ему, сразу успокоится.

— Перекур! — кричит старый Кубе. — Перекур!

Эмиль еще не успел дойти до двора.

— Я вас прошу, Кубе, — говорит двадцатитрехлетний Пиннеберг шестидесятилетнему Кубе, — я вас прошу, Кубе, не устраивайте скандал, господин Кляйнхольц же это запретил!

— Таков договор, господин Пиннеберг, — говорит Кубе с усами как у моржа. — По договору положен перекур. Старик не может нас его лишить.

— Но я получу выволочку…

— А мне какая разница! — фырчит Кубе. — Где вы были, когда он меня вором обозвал? Притихли, как мышь…

— Если бы вы были на моем месте, Кубе…

— Знаю, знаю. Если бы все думали, как вы, молодой человек, нам, наверное, пришлось бы работать на господ работодателей в цепях и за каждый кусок хлеба петь псалмы. Ну, вы еще молоды, у вас все впереди, вы еще увидите, как далеко вы сможете продвинуться с вашим подхалимством. Итак, перерыв!

Но все уже давно отдыхают. Трое служащих стоят в стороне.

— Господа могут и сами мешки насыпать, — говорит один рабочий.

— Пусть продолжают выслуживаться перед Эмилем! — говорит второй. — Тогда он, может, даст им понюхать коньяку.

— Нет, он им Марию даст понюхать!

— Всем троим? — Громкий смех.

— Она со всеми тремя справится, она не привередливая.

Один начинает петь: «Мария, Мария, моя милая красотка». И почти все остальные подхватывают.

— Хоть бы все обошлось! — говорит Пиннеберг.

— Я больше не собираюсь это терпеть, — говорит Шульц. — Да где это видано, чтобы честного человека на виду у всех называли козлом?! Вот заделаю Марии ребенка, и поминай как звали. — Он злорадно и мрачно ухмыляется.

Здоровяк Лаутербах прибавляет:

— Надо бы подкараулить его, когда он напьется ночью, и хорошенько его отделать в темноте. Это поможет.

— Мы все время только говорим, а делать боимся, — говорит Пиннеберг. — Рабочие совершенно правы. Мы вечно боимся.

— За себя говори. Я не боюсь, — говорит Лаутербах.

— Я тоже не боюсь, — говорит Шульц. — Мне вообще все эти дела надоели.

— Ну, так давайте что-то сделаем, — предлагает Пиннеберг. — Разве он не говорил с вами сегодня утром?

Трое смотрят друг на друга, испытующе, недоверчиво, смущенно.

— Я хочу вам кое-что сказать, — объясняет Пиннеберг. Потому что теперь это уже не имеет значения. — Сегодня утром он сперва говорил мне о Марии, какая она хорошая девушка, а потом сказал мне, что я должен на что-то решиться, а на что, собственно, я и сам не знаю — якобы не хочу ли я добровольно уволиться, ведь я самый младший, или насчет Марии.

— У меня было так же. Потому что я нацист и из-за этого у него неприятности.

— А у меня потому, что я шатаюсь с девушками.

Пиннеберг глубоко вздыхает:

— Ну и что?

— Что «ну и что»?

— Что вы хотите сказать ему первого числа?

— Что сказать?

— Нужна ли вам Мария?

— Совершенно исключено!

— Лучше пойду на биржу!

— Вот и отлично!

— Что значит — «вот и отлично»?

— Тогда мы можем как-то договориться.

— Но о чем?

— Например: мы даем честное слово, что все трое скажем Марии — нет.

— Он уж точно не будет об этом говорить прямо, Эмиль не такой дурак.

— Мария — это не причина для увольнения.

— Тогда давайте договоримся, что если он уволит одного из нас, то двое других тоже уйдут. Дадим честное слово.

Оба смотрят с сомнением, каждый взвешивает свои шансы на увольнение, стоит ли ему давать честное слово.

— Он точно не уволит всех троих, — настаивает Пиннеберг.

— Пиннеберг прав, — подтверждает Лаутербах. — Он сейчас этого не сделает. Я даю честное слово.

— Я тоже, — говорит Пиннеберг. — А ты, Шульц?

— Я согласен, я с вами.

— Перерыв окончен! — кричит Кубе. — Если господа чиновники изволят потрудиться!

— Итак, мы договорились?

— Даю честное слово!

— Честное слово!

«Боже, как обрадуется Ягненок, — думает парень. — Еще месяц безопасности».

Они идут к своим весам.

Примерно в одиннадцать Пиннеберг возвращается домой. В углу дивана он находит спящую жену, она свернулась калачиком. У нее лицо как у заплаканного ребенка, веки еще мокрые.

— О боже, ты наконец-то пришел? Я так боялась!

— Но зачем же бояться? Что со мной может случиться? Я должен был переработать, такое удовольствие у меня каждые три дня.

— А я так боялась! Ты очень голоден?

— Голоден, и еще как. Не знаешь, почему у нас странно пахнет?

— Странно, почему? — Ягненок принюхивается. — О боже… мой гороховый суп!

Они вместе бросаются на кухню. Их встречает вонючее облако черного дыма.

— Открывай окна! Быстро открывай все окна! Проветривай!

— Найди газовый кран. Сначала отключим газ.

Наконец, немного подышав более чистым воздухом, они заглядывают в большую кастрюлю.

— Мой прекрасный гороховый суп, — шепчет Ягненок.

— Сплошные угли.

— Какое прекрасное было мясо!

Они уставились в кастрюлю, дно и стенки которой покрыты черной, зловонной, липкой массой.

— Я поставила его в пять, — рассказывает Ягненок. — Я думала, ты придешь в семь. Чтобы побольше воды за это время выкипело. А потом ты не пришел, и я так испугалась, что совсем забыла про эту старую дурацкую кастрюлю!

— Ей тоже конец, — сказал Пиннеберг с грустью.

— Может, я смогу это отмыть, — говорит Ягненок с сомнением. — Есть такие медные щетки.

— Все это стоит денег, — коротко отвечает Пиннеберг. — Если подумать, мы столько уже потратили за эти дни. А теперь все эти кастрюли и медные щетки, и обед — за это я мог бы три недели обедать в столовой. Ну вот, теперь ты плачешь, хотя это правда…

Она рыдает:

— Я стараюсь изо всех сил, мой мальчик! Только когда я так боюсь за тебя, я не могу думать о еде. И разве ты не мог прийти хотя бы на полчаса раньше? Тогда мы бы еще успели вовремя перекрыть газ.

— Ну да, — говорит Пиннеберг и накрывает кастрюлю крышкой. — Урок на будущее. Я… — Он героически решается ей признаться: — Я тоже иногда ошибаюсь. Поэтому тебе не нужно плакать. А теперь дай мне что-нибудь поесть. Я так голоден!

Пиннеберг ничего не планирует, но отправляется на прогулку, на которой произойдут важные события.

Эта роковая суббота, тридцатое августа, сияя, восходит из синевы глубокой ночи. За кофе Ягненок снова повторила:

— Значит, завтра ты точно свободен. Завтра мы поедем в Максфельде по узкоколейке.

— Завтра у Лаутербаха дежурство в конюшне, — объясняет Пиннеберг. — Завтра мы поедем. Обещаю тебе.

— А потом мы возьмем лодку и поплывем через озеро и вверх по реке Максе. — Она смеется. — Боже, мальчик мой, какие названия! Я все еще думаю, что ты меня разыгрываешь!

— Я бы с удовольствием. Но сейчас мне нужно идти на работу. Пока, жена!

— Пока, муж!

Позже Лаутербах подходит к Пиннебергу.

— Слушай, Пиннеберг, завтра у нас марш, и мой командир сказал мне, чтобы я обязательно был. Раздай корм за меня.

— Мне очень жаль, Лаутербах, но завтра я ни в коем случае не могу! А так бы я с радостью.

— Слушай, ну сделай мне одолжение!

— Нет, правда, не могу. Ты знаешь, в другое время с удовольствием, но на этот раз исключено! Может быть, Шульц сможет?

— Нет, Шульц тоже не может. У него какие-то проблемы с девушкой из-за алиментов. Так что будь добр.

— На этот раз нет.

— Но у тебя же никогда нет планов!

— А на этот раз у меня действительно есть планы.

— Я отработаю два воскресенья за тебя, Пиннеберг.

— Нет, мне это не нужно. И хватит об этом. Я этого делать не стану.

— Ну и пожалуйста, если ты такой. Хотя мой командир мне специально приказал!

Лаутербах ужасно обижен.

С этого все и началось. Затем все продолжилось.

Два часа спустя Кляйнхольц и Пиннеберг остались одни в конторе.

Мухи жужжат и гудят в летнем воздухе. Кляйнхольц сильно покраснел — наверное, он уже выпил пару рюмок и поэтому в хорошем настроении.

Он также совершенно мирно говорит:

— Подежурьте завтра в конюшне за Лаутербаха, Пиннеберг. Он попросил меня об отпуске.

Пиннеберг поднимает взгляд:

— Мне очень жаль, господин Кляйнхольц. Завтра я не могу. Я уже сказал Лаутербаху.

— Ваши дела можно будет отложить, у вас же никогда не было запланировано ничего важного.

— На этот раз, к сожалению, есть дела, господин Кляйнхольц.

Господин Кляйнхольц внимательно смотрит на своего бухгалтера:

— Слушайте, Пиннеберг, не придумывайте историй. Я дал Лаутербаху отпуск, я не могу это отменить.

Пиннеберг не отвечает.

— Смотрите, Пиннеберг, — объясняет Эмиль Кляйнхольц ситуацию вполне по-человечески, — Лаутербах — парень тупой. Но он ведь нацист, а командир его подразделения — мельник Ротшпрак. Я тоже не хочу с ним портить отношения, он всегда помогает нам, когда нужно быстро что-то перемолоть.

— Но я действительно не могу, господин Кляйнхольц, — уверяет Пиннеберг.

— Ну, может, Шульц мог бы подменить, — размышляет Эмиль, разбирая ситуацию, — но он тоже не может. У него завтра семейные похороны, на которых он хочет что-то унаследовать. Ему нужно быть там, вы это понимаете, иначе остальные родственники заберут все себе.

«Какая сволочь! — думает Пиннеберг. — А как же его девки?!»

— Да, господин Кляйнхольц… — начинает он.

Но Кляйнхольц уже разгорячился.

— Что касается меня, господин Пиннеберг, я бы с удовольствием выполнил эту работу, я не такой, сами знаете…

Пиннеберг подтверждает:

— Вы не такой, господин Кляйнхольц.

— Но знаете, Пиннеберг, завтра я тоже не могу. Завтра мне действительно нужно объехать округу и постараться, чтобы мы получили заказы на клевер. В этом году мы еще ничего не продали.

Он выжидающе смотрит на Пиннеберга.

— По воскресеньям мне нужно объезжать покупателей, Пиннеберг, по воскресеньям я встречаюсь с фермерами у них дома.

Пиннеберг кивает:

— А если старый Кубе раздаст корм, господин Кляйнхольц?

Кляйнхольц в ужасе.

— Старый Кубе?! Хотите, чтобы я отдал ему ключи от склада? Кубе еще при моем отце здесь работал, но ключи от склада он никогда в руки не получал. Нет-нет, господин Пиннеберг, вы же понимаете, что вы — единственный, кто может. Вы завтра дежурите.

— Но я не могу, господин Кляйнхольц!

Кляйнхольц в полном недоумении:

— Но я же только что объяснил вам, господин Пиннеберг, что только вы свободны.

— Но я не могу, господин Кляйнхольц!

— Вы же не собираетесь требовать от меня, чтобы я завтра работал за вас только из-за вашего каприза. Что у вас запланировано на завтра?

— Я должен… — начинает Пиннеберг. — Мне нужно… — продолжает он. И замолкает, потому что в спешке ему ничего не приходит в голову.

— Вот видите! Я не могу просто так потерять свой бизнес по продаже клевера только потому, что вы не хотите, господин Пиннеберг! Будьте благоразумны.

— Я благоразумен, господин Кляйнхольц. Но я точно не могу.

Господин Кляйнхольц встает, идет к двери и не сводит с бухгалтера своего печального взгляда.

— Я сильно ошибся в вас, господин Пиннеберг, — говорит он. — Сильно ошибся.

И хлопает дверью.

Ягненок, конечно, полностью на стороне своего мужа.

— Как до такого вообще дошло? И вообще, мне кажется, ужасно подло со стороны других так тебя обманывать. На твоем месте я бы сказала начальнику, что Шульц соврал про похороны.

— Так не поступают со своими сослуживцами, Ягненочек.

Она раскаивается:

— Нет, конечно, нет, ты прав. Но Шульцу я бы все высказала все как есть.

— Я скажу, Ягненок, обязательно скажу.

Теперь они оба сидят в электричке до Максфельде. Поезд переполнен, хотя этот поезд отправляется из Духерова в шесть часов утра. И Максфельде с озером и рекой Максе тоже разочаровывают. Шумно, многолюдно и пыльно. Тысячи людей приехали из Плаца, их машины и палатки стоят сотнями на берегу. О лодке уже не может быть и речи, несколько гребных лодок уже давно заняты.

Пиннеберг и его Эмма — молодожены, их сердца еще жаждут уединения. Они находят эту суету ужасной.

— Давай прогуляемся, — предлагает Пиннеберг. — Здесь повсюду леса, вода и горы…

— Но куда?

— Это совершенно неважно. Главное подальше отсюда. Мы что-нибудь найдем.

И они действительно кое-что находят. Сначала лесная тропинка довольно широкая, по ней идет много людей, но Ягненок утверждает, что здесь под буками пахнет грибами, и уводит его в сторону. Они углубляются все дальше в зелень и вдруг оказываются между двумя лесными склонами на лужайке. Они взбираются на другую сторону, держась за руки, и, когда поднимаются наверх, натыкаются на просеку, которая тянется бесконечно глубоко в лес, поднимаясь и спускаясь по холмам. Они продолжают идти дальше.

Над ними медленно и постепенно поднималось солнце, и иногда морской ветер, далеко-далеко с Балтийского моря, врывался в кроны буков и громко шумел. Морской ветер такой же, как и там, где Ягненок жила раньше, — это было давным-давно, и она рассказывала своему Ганнесу о единственном летнем путешествии в своей жизни: девять дней в Верхней Баварии, с тремя подругами.

Он тоже разговорился и рассказал о том, что всегда был одиноким, что не любит свою мать, что она никогда не заботилась о нем и он всегда мешал ей быть с ее любовниками. А у нее была ужасная профессия, она была… Ну, прошло довольно много времени, прежде чем он признался, что она барменша.

После этого Ягненок снова задумалась и почти пожалела о своем письме, потому что барменша — это все же совсем другое, хотя Ягненок и не очень понимала, чем занимаются эти дамы, так как никогда не была в баре, а то, что она слышала о таких женщинах, казалось не соответствующим возрасту матери ее молодого человека. В общем, обращение «уважаемая госпожа» наверняка было бы лучше. Но говорить об этом с Пиннебергом сейчас ей, конечно, не хотелось.

Так они шли довольно долго молча, держась за руки. Но как только это молчание стало тревожным и они начали отдаляться друг от друга, Ягненок сказала:

— Мой мальчик, как мы счастливы! — И подставила ему губы.

Вдруг лес перед ними стал совсем светлым, и когда они вышли на яркое солнце, то оказались на огромной вырубке. Прямо напротив находился высокий песчаный холм. На его вершине группа людей возилась с каким-то странным устройством. Вдруг устройство поднялось и полетело в воздух.

— Параплан! — закричал Пиннеберг. — Ягненок, это параплан!

Он был сильно взволнован и пытался объяснить ей, почему это устройство без мотора поднимается все выше и выше. Но поскольку ему это тоже не было совсем ясно, Ягненок тем более не поняла, но послушно сказала:

— Ага.

И:

— Конечно.

Затем они уселись на лесной опушке и основательно позавтракали из своих пакетов, опустошив термос с кофе. Большая белая птица кружила над ними, поднималась и опускалась, а затем, наконец, приземлилась очень-очень далеко. Люди с вершины холма устремились к ней, путь был довольно долгим, и, когда оба закончили свой завтрак, а Пиннеберг закурил сигарету, они начали возвращать устройство обратно.

— Теперь они снова поднимают его на гору, — объяснил Пиннеберг.

— Но это же ужасно неудобно! Почему он не летит сам?

— Потому что у него нет мотора, Ягненок, это же планер!

— У них нет денег, чтобы купить мотор? Разве мотор такой дорогой? Мне кажется это ужасно неудобным.

— Но, Ягненок… — И он снова хотел объяснить.

Но Ягненок вдруг крепко прижалась к его руке и сказала:

— Ах, как хорошо, что мы друг у друга есть, правда, мальчик мой?

В этот момент произошло следующее:

По песчаной дороге, которая проходила вдоль края леса, тихо и осторожно, словно в войлочных тапочках, подкрадывался автомобиль, и когда они это заметили и смущенно отстранились друг от друга, машина почти поравнялась с ними. Несмотря на то что они теперь должны были видеть лица пассажиров автомобиля в профиль, эти лица были обращены на них. И это были удивленные лица, строгие и возмущенные лица.

Ягненок ничего не поняла, ей показалось, что эти люди выглядят слишком глупо, как будто никогда не видели целующуюся пару, и она не понимала своего мужа, который, бормоча что-то непонятное, вскочил и глубоко поклонился автомобилю.

Но в этот момент, словно по тайному приказу, все лица вдруг повернулись в профиль; никто не обратил внимания на великолепный поклон Пиннеберга, только машина громко загудела, поехала быстрее и исчезла между деревьев и кустов. Они еще раз увидели, как блеснул красный кузовной лак, и все. Она исчезла.

А молодой человек стоял там, мертвенно-бледный, с руками в карманах, и бормотал:

— Мы пропали, Ягненок. Завтра он меня выгонит.

— Кто? Кто?

— Ну, Кляйнхольц же! Ох, боже, ты ведь еще не знаешь. Это были Кляйнхольцы!

— Ох, боже! — Ягненок вздыхает.

— Вот уж не повезло так не повезло.

И затем она обняла своего бедного мальчика и постаралась утешить его так хорошо, как могла.

Как Пиннеберг борется со своим ангелом-хранителем и Марией Кляйнхольц, но уже слишком поздно.

За каждым воскресеньем по пятам следует понедельник, как бы в одиннадцать утра воскресенья тебе ни верилось, что до него еще целая вечность.

Но он приходит, он приходит всегда, все идет своим чередом, и на углу рыночной площади, где Пиннеберг всегда встречает городского секретаря Кранца, он оглядывается. Вот и Кранц подходит. Когда мужчины сближаются, они снимают шляпы, приветствуют друг друга и расходятся.

Пиннеберг смотрит на свою правую руку: золотое кольцо ослепительно сверкает на солнце. Пиннеберг медленно снимает кольцо с пальца, медленно тянется к своему бумажнику, а затем резко передумывает — он захлопывает бумажник и надевает кольцо обратно. С высоко поднятой головой, с обручальным кольцом на безымянном пальце, он шагает навстречу своей судьбе.

Впрочем, судьба заставляет себя ждать. Даже пунктуальный Лаутербах не появился в этот понедельник, и о Кляйнхольцах тоже ничего не слышно.

«Наверное, в конюшне», — думает Пиннеберг и отправляется во двор.

Там стоит красный автомобиль в мыльной пене. «Если бы ты вчера в десять сломался!» — думает Пиннеберг.

И говорит вслух:

— Шеф еще не встал?

— Еще спит, господин Пиннеберг.

— А кто вчера кормил животных?

— Старый Кубе, господин Пиннеберг, Кубе.

— Ну вот, — говорит Пиннеберг и снова идет в контору.

Уже пришел Шульц, уже восемь часов пятнадцать минут — Шульц зеленовато-желтый, очень недовольный.

— Где Лаутербах? — спрашивает он сердито. — Что, неужели эта свинья прикинулась больной сегодня, когда у нас так много работы?

— Похоже на то, — говорит Пиннеберг. — Лаутербах никогда не опаздывает. Как прошла суббота, Шульц?

— О черт! — вырывается у Шульца. — Черт! Черт! — Он погружается в раздумья. Затем дико: — Знаешь, Пиннеберг, я тебе рассказывал, ты уже не помнишь, восемь или девять месяцев назад я был на танцах в Хельдорфе, на настоящих крестьянских танцах с деревенскими девушками. И теперь одна утверждает, что я отец ребенка и должен платить ей алименты. Я даже не думаю об этом! Я скажу, что она лжесвидетельствует!

— Как ты докажешь? — спрашивает Пиннеберг и думает, что у Шульца тоже неприятности.

— Вчера я целый день был в Хельдорфе и расспрашивал, с кем она еще путалась… Эти деревенские дураки все заодно. Пусть только поклянется, что не лжесвидетельствует, если у нее хватит смелости!

— А если у нее хватит смелости?

— Я предупрежу судью! Ты ведь сам это понимаешь, Пиннеберг, скажу честно, я танцевал с ней всего два раза, а потом сказал: «Милая барышня, здесь так накурено, может, освежимся?» Так вот, мы пропустили только один танец, понимаешь? А теперь получается, что я должен быть отцом? Это глупо!

— Если ты ничего не сможешь доказать…

— Я сделаю ее лжесвидетельницей! Судья это поймет. Как мне быть, Пиннеберг? Ты ведь сам знаешь, при нашей зарплате!

— Сегодня первое число, день увольнения, — говорит Пиннеберг тихо и невзначай.

Но Шульц даже не слушает, он стонет:

— И мне всегда так плохо от алкоголя!..

В восемь двадцать заходит Лаутербах.

О Лаутербах! О Эрнст! О, мой Эрнст Лаутербах!

Синяк под глазом — раз. Левая рука на перевязи — два. Лицо в ссадинах — три, четыре, пять. На голове черный шелковый платок, пропахший хлороформом, — шесть и семь. И этот нос, этот распухший кровоточащий нос! Восемь! И эта нижняя губа, наполовину рассеченная, вспухшая. Девять! Нокаут, Лаутербах!

Короче говоря, в минувшее воскресенье Эрнст Лаутербах усердно и с самоотдачей занимался политической агитацией среди населения. Оба сослуживца возбужденно кружат вокруг него.

— Ох, проклятье! Мужик! Хорошо же тебя отделали.

— Ох, Эрнст, Эрнст, ничему тебя жизнь не учит!

Лаутербах садится очень скованно и осторожно:

— Это еще пустяки. Видели бы вы мою спину.

— Мужик, да как же так можно?..

— Такой вот я! Я мог бы сегодня остаться дома, но подумал о вас, ведь сегодня столько дел.

— И между прочим, сегодня день увольнений, — говорит Пиннеберг.

— Кто опоздает, тот воду хлебает.

— Слушай, не говори так! Мы же дали честное слово…

Входит Эмиль Кляйнхольц.

Кляйнхольц, к сожалению, трезв этим утром, он настолько трезв, что чувствует запах водки и пива, исходящий от Шульца, даже стоя в дверях. Он заговаривает первым, делает первый шаг:

— Ну что, снова бездельничаете, господа? Хорошо, что сегодня день увольнения, одного из вас я уволю. — Он усмехается. — Работы не хватает, да?

Он смотрит на своих сотрудников с триумфом, они смущенно пробираются к своим местам. И вот Кляйнхольц продолжает:

— Да, мой дорогой Шульц, вам бы, конечно, хотелось проспаться с похмелья в конторе за мой счет. Промочили горло на похоронах, да? Знаете что? — Он задумывается. Затем у него появляется идея. — Знаете, садитесь-ка в грузовик и езжайте на мукомольный завод. И поаккуратнее с тормозами, там будет довольно крутой подъем и спуск, я скажу водителю, чтобы он за вами приглядывал и дал вам затрещину, если вы забудете затормозить.

Кляйнхольц смеется, он думает, что шутка уморительная. Хотя насчет затрещины, конечно, он не всерьез, даже если это и было сказано с серьезным видом.

Шульц собирается уйти.

— Вы что, уходите без документов? Пиннеберг, подготовьте Шульцу накладные, он ведь сегодня не может писать, у него руки трясутся.

Пиннеберг начинает писать, радуясь, что для него нашлась работа. Затем он передает Шульцу документы:

— Вот, держи, Шульц.

— Одну минуту, господин Шульц, — говорит Эмиль. — Вы не сможете вернуться до двенадцати, а по договору я могу вас уволить только до двенадцати. Знаете, я все еще не знаю, кого из вас троих мне уволить, мне нужно подумать… И поэтому я вас увольняю заранее, знаете ли, вам будет о чем подумать во время поездки, а если вы еще и хорошенько поработаете тормозами, мне кажется, вы в момент протрезвеете, Шульц!

Шульц стоит и беззвучно шевелит губами. Как уже говорилось, у него желтое морщинистое лицо, и этим утром он выглядит не очень здоровым, но то, что сейчас стоит перед ним, — это жалкое подобие человека…

— Вперед! — говорит Кляйнхольц. — А когда вы вернетесь, доложите мне. Тогда я скажу вам, уволены вы или нет.

Итак, Шульц уходит. Дверь закрывается, и медленно, дрожащей рукой с обручальным кольцом, блестящим на ней, Пиннеберг отодвигает от себя пресс-папье: «Теперь моя очередь или Лаутербаха?»

Но с первого слова он понимает: это Лаутербах. С Лаутербахом Кляйнхольц ведет себя совершенно иначе: Лаутербах глупый, но сильный; если его слишком разозлить, он просто полезет в драку. С Лаутербахом так не поступишь; с ним нужно действовать по-другому. Но Эмилю и это под силу.

— Мне жалко на вас смотреть, господин Лаутербах. Под глазом синяк, нос красный как мак, вы едва можете говорить, а одна рука… Как вы можете работать в полную силу? И вы, без сомнения, хотите получать полноценную зарплату.

— Я от работы не отказываюсь… — говорит Лаутербах.

— Полегче, господин Лаутербах, полегче. Знаете, политика — это хорошо, а национал-социализм, возможно, очень хорош — увидим после следующих выборов и будем от этого отталкиваться, но чтобы именно я должен был нести убытки…

— Я всю работу сделаю, — говорит Лаутербах.

— Ну что ж, — мягко отвечает Эмиль. — Посмотрим. Не думаю, что сегодня вы способны сделать ту работу, что у меня есть… Вы ведь совершенно больны.

— Я не отказываюсь от работы, — повторяет Лаутербах. — От любой…

— Ну, раз вы так считаете, господин Лаутербах! Только что-то мне не верится. Броммен меня подвела, и нам нужно еще раз прогнать озимый ячмень через веялку, и я, собственно, хотел попросить, чтобы вы это сделали…

Даже для Эмиля это в высшей степени подло. Потому что, во-первых, крутить веялку — это работа вовсе не для служащего, а во-вторых, для этого нужны две здоровые и очень сильные руки.

— Вот видите, — говорит Кляйнхольц. — Я так и думал, сегодня вы инвалид. Идите домой, господин Лаутербах, но зарплату за эти дни я вам не заплачу. Вы же никакой болезнью не болеете.

— Я буду работать, — упрямо и зло твердит Лаутербах. — Я буду крутить веялку. Не бойтесь, господин Кляйнхольц!

— Хорошо, я подойду к вам до двенадцати, Лаутербах, и скажу насчет увольнения.

Лаутербах что-то недовольно бурчит и уходит.

Теперь они остались вдвоем. «Теперь моя очередь», — думает Пиннеберг. Но к его удивлению Кляйнхольц говорит совершенно дружелюбно:

— Что за народ эти ваши сослуживцы, просто куча дерьма, один хуже другого, никакой разницы.

Пиннеберг не отвечает.

— Ну, вид у вас сегодня совсем праздничный. Вам я уж точно не могу дать грязную работу? Сделайте мне выписку по счету для конторы имения Хенов за тридцать первое августа. И особенно следите за поставками соломы. Они однажды привезли овсяную солому вместо ржаной, и целый вагон был забракован.

— Знаю, господин Кляйнхольц, — говорит Пиннеберг. — Это был вагон, который отправлялся в конюшню ипподрома в Карлсхорсте.

— Вы молодец, — говорит Эмиль. — Вы настоящий профессионал, господин Пиннеберг. Если бы у нас все были такими, как вы! Ну что ж, займитесь этим. И доброго вам утра.

И он уходит.

«О Ягненочек! — радуется Пиннеберг. — Ягненочек! Больше нам не нужно бояться ни за мою работу, ни за Малыша!»

Он встает и берет папку с заключениями эксперта, потому что вагон с соломой тогда оценивал эксперт.

— Каков же был баланс на тридцать первое марта? Дебет. Три тысячи семьсот шестьдесят пять марок пятьдесят пять пфеннигов. Итак…

Он отрывает взгляд от бумаг, словно пораженный громом:

— Ведь я, осел, дал другим честное слово, что уволюсь, если кого-то из нас уволят. И я сам это затеял — ох, ну я и идиот, глупая скотина! Я даже не подумал об этом… Он просто выгонит всех троих!

Он вскакивает и начинает ходить взад-вперед.

Для Пиннеберга настал тот час, когда он борется со своим ангелом-хранителем.

Он думает о том, что в Духерове он точно не найдет новую работу. А при нынешней конъюнктуре вообще нигде не найдет. Он вспоминает, что, перед тем как попасть к Бергману, он был безработным целых три месяца, и как ужасно это было тогда — одному, а теперь их двое, и они ждут третьего! Он думает о сослуживцах, которых на самом деле терпеть не может и которые гораздо проще переживут увольнение, чем он. Пиннеберг думает о том, что нет никакой гарантии, что они сами сдержат слово, если его уволят. Он думает о том, что если он уволится сам и Кляйнхольц его отпустит, то на какое-то время он останется без пособия по безработице в наказание за то, что бросил работу. Он думает о Ягненочке, о старом еврее Бергмане, торгующем готовым платьем, о Марии Кляйнхольц и вдруг о своей матери. Затем он вспоминает картинку из «Чудес материнства», изображающую эмбрион на третьем месяце, — таков сейчас его Малыш, вылитый голый крот, смотреть страшно. Он думает об этом довольно долго.

Он ходит туда-сюда, ему вдруг становится ужасно жарко.

— Что же мне делать? Я не могу… А остальные точно не сделают этого! Так что же? Но я не хочу быть подлым, не хочу потом стыдиться себя самого. Если бы только Ягненок была здесь! Если бы я мог ее спросить! Ягненок такая порядочная, она точно знает, что можно сделать, чтобы совесть не замучила…

Он бросается к окну конторы и смотрит на рыночную площадь. Если бы она только прошла мимо! Прямо сейчас! Она ведь должна прийти сегодня утром, она сказала, что хочет купить мясо.

— Дорогой Ягненочек! Прекрасный Ягненочек! Прошу тебя, приди сейчас, приди ко мне…

Дверь открывается, и в кабинет входит Мария Кляйнхольц.

Это старое право женщин из семьи Кляйнхольц — в понедельник утром, когда в конторе никого нет, они могут раскладывать свое белье на большом столе. И также в их праве требовать от сотрудников, чтобы они все убрали со стола. Однако сегодня в этой большой суматохе он об этом совсем забыл.

— Стол! — резко говорит Мария Кляйнхольц.

Пиннеберг подскакивает.

— Одну минуту! Прошу прощения, сейчас все будет готово.

Он бросает образцы зерна в шкафчики, складывает папки на подоконник, на мгновение теряется, не зная, куда деть пробник для зерна.

— Не копайтесь вы там, — говорит Мария с вызовом. — Я, вообще-то, тут с бельем стою.

— Еще минуту, — говорит Пиннеберг очень тихо.

— Минуту… минуту… — ворчит она. — Могли бы давно все сделать. Но, конечно, лучше на девок в окно пялиться…

Пиннеберг предпочитает не отвечать. Мария раздраженно бросает свою кучу белья на освободившийся стол.

— Какая же тут грязь! Только недавно убирались, а теперь опять все в пыли. Где у вас тряпка для пыли?

— Не знаю, — говорит Пиннеберг довольно угрюмо и делает вид, что ищет.

— Каждую субботу вечером я вешаю свежую тряпку для пыли, а в понедельник ее уже нет. Должно быть, кто-то специально тряпки ворует.

— Я бы вас попросил… — сердится Пиннеберг.

— Что вы попросите? Нечего меня просить. Я разве говорила, что это вы тряпки воруете? Я сказала, что кто-то их ворует. Не верю, что такие девицы, как ваша, вообще прикасаются к тряпкам для пыли, не для них такая работа.

— Слушайте, фройляйн Кляйнхольц, — начинает Пиннеберг, но тут же берет себя в руки. — А, ну и ладно, — отмахивается он и садится на свое рабочее место.

— Правильно, лучше молчите, чем целоваться на улице с такой…

Она ждет некоторое время, чтобы увидеть, попала ли ее стрела в цель. Затем:

— Я, по крайней мере, только видела, как вы целовались и вы ее лапали, а что уж там дальше было… Я говорю только о том, за что могу отвечать…

Она снова замолкает. Пиннеберг судорожно думает: «Только не срывайся, держи себя в руках! У нее ведь не так много белья. Она скоро должна уйти…»

Мария снова берется за свое:

— Ужасно вульгарная особа. Так вырядилась…

Пауза.

— Отец говорит, что уже видел ее в «Пальмовой роще», она там работала барменшей.

Снова пауза.

— Ну, некоторым мужчинам нравится такое, это их и привлекает…

И вновь пауза.

— Мне вас жаль, господин Пиннеберг, — ехидно шипит Мария.

— И мне вас тоже, — отвечает Пиннеберг.

Довольно длинная пауза. Мария несколько озадачена. Наконец:

— Если вы будете со мной так грубы, господин Пиннеберг, я скажу отцу. Он сразу вас выгонит.

— Почему же грубы? — спрашивает Пиннеберг. — Я сказал ровно то же, что сказали вы.

И теперь воцарилась тишина. Кажется, окончательная. Время от времени стучит брызгалка для белья, когда Мария Кляйнхольц трясет ее, или стальное перо стучит по чернильнице.

Вдруг Мария вскрикивает. Она торжествующе бросается к окну:

— Вот она! Вот она, эта потаскуха! Боже, как она ужасно накрашена! Да на нее смотреть тошно!

Пиннеберг встает и смотрит в окно. Там по улице идет Эмма Пиннеберг, его Ягненочек, с авоськой для покупок — самое прекрасное, что есть у него на свете. И все, что Мария сказала про «вульгарность», — ложь, он это знает.

Он стоит и смотрит на Ягненочка, пока та не исчезает за углом на Банхофштрассе. Он поворачивается к фройляйн Кляйнхольц. Его лицо выглядит довольно мрачно, он очень бледен, лоб весь в морщинах, но глаза смотрят довольно живо.

— Слушайте, фройляйн Кляйнхольц, — говорит он и, в качестве меры предосторожности, прячет руки глубоко в карманах. Он сглатывает и начинает снова. — Слушайте, фройляйн Кляйнхольц, если вы еще раз скажете что-то подобное, я надаю вам по вашей мерзкой морде.

Она хочет что-то сказать, ее тонкие губы подергиваются, маленькая птичья голова резко поворачивается в его сторону.

— Заткнитесь, — грубо говорит он. — Это моя жена, вы это понимаете?!

И теперь он все же вынимает руку из кармана, и сверкающее обручальное кольцо оказывается у нее прямо перед носом.

— И вам повезет, если вы когда-либо в своей жизни станете хотя бы наполовину такой порядочной женщиной, как она!

С этими словами Пиннеберг отворачивается — он сказал все, что хотел сказать, и чувствует огромное облегчение. Последствия? Какие последствия? Да шли бы все они к черту! Пиннеберг отворачивается и садится на свое место.

Довольно долго стоит тишина, он краем глаза смотрит на нее, она даже не косится в его сторону, ее жалкая головка с тонкими пепельно-рыжими волосами склонилась к окну, но та, другая, уже ушла. Она больше не видит ее.

Затем она садится на стул, опускает голову на край стола и начинает плакать, по-настоящему, горько плакать.

— О боже! — говорит Пиннеберг и немного стыдится своей жестокости (но только немного). — Ведь я не хотел обидеть вас, фройляйн Кляйнхольц.

Но она продолжает плакать, по-настоящему, вероятно, ей это как-то помогает, и между всхлипываниями бормочет что-то о том, что не может ничего с собой поделать, раз уж она такая, и что она всегда считала его порядочным человеком, совсем не таким, как его сослуживцы. Правильно, что он женат, даже если и так, без церкви, и отцу она точно ничего не скажет, чтобы он не волновался, и что «она» не из здешних, потому что здесь она ее раньше не встречала. И то, что она сказала раньше, было не всерьез, а только чтобы его разозлить, на самом деле «она» очень хорошенькая.

Так могло продолжаться еще долго, если бы не раздался резкий голос Эмилии Кляйнхольц:

— Где ты там с бельем, Мария?! Уже пора гладить!

С испуганным «О боже!» Мария Кляйнхольц вскочила со стула, схватила свое белье и выбежала наружу. А Пиннеберг остался сидеть на месте и на самом деле был собой вполне доволен. Он насвистывал что-то себе под нос и очень старательно считал, а между делом поглядывал, не возвращается ли Ягненок. Но, возможно, она уже прошла мимо.

И так настало одиннадцать часов, затем полдвенадцатого, затем без четверти двенадцать, и Пиннеберг напевал себе «Осанна, хвала моему Ягненочку, мы снова в безопасности еще на месяц», и все могло бы закончиться хорошо, если бы в без пяти двенадцать в контору не вошел отец Кляйнхольц, посмотрел на своего бухгалтера, подошел к окну, уставился наружу и заговорил вполне человеческим тоном:

— Я сомневаюсь, Пиннеберг. Я бы с удовольствием оставил вас и уволил кого-то другого. Но то, что ради вас в воскресенье я занимался кормежкой, пока вы с девками забавлялись, я вам не прощу и поэтому хочу вас уволить.

— Господин Кляйнхольц! — начал Пиннеберг уверенно и мужественно, собираясь как следует объясниться, что, без сомнения, продолжалось бы до двенадцати и, таким образом, дольше положенного срока увольнения. — Господин Кляйнхольц, я…

Но в этот момент Эмиль Кляйнгольц в гневе заорал:

— Черт возьми, эта девка опять здесь! Вы уволены! Уволены с первого октября, господин Пиннеберг!

И прежде чем Иоганнес Пиннеберг успел сказать хоть слово, Эмиль вышел и исчез за дверью, громко ей хлопнув. Пиннеберг же увидел в окно, как его Ягненок исчезает за углом рыночной площади, глубоко вздохнул и посмотрел на часы. Три минуты до двенадцати. За две минуты до двенадцати Пиннеберг мчался по двору к зерновому амбару. Там он набросился на Лаутербаха и сказал, задыхаясь:

— Лаутербах, немедленно иди к Кляйнхольцу и увольняйся! Вспомни, ты дал честное слово! Он только что меня уволил.

Эрнст Лаутербах медленно убрал руку с рукоятки веялки, удивленно посмотрел на Пиннеберга и сказал:

— Во-первых, до двенадцати всего минута, а после двенадцати я уже не смогу уволиться, во-вторых, мне нужно сначала поговорить с Шульцем, а его нет. В-третьих, я только что от Марии услышал, что ты женат, и если это правда, то ты очень подло поступил с нами, твоими сослуживцами. А в-четвертых…

Но что было в-четвертых, Пиннеберг уже не узнал: башенные часы медленно отбивали удары, один за другим, двенадцать ударов — было слишком поздно. Пиннеберг был уволен, и ничего уже нельзя было сделать.

Господин Фридрихс, лосось и господин Бергман. Напрасно: для Пиннеберга работы нет.

Три недели спустя — в этот мрачный, холодный, дождливый сентябрьский день, очень ветреный, — три недели спустя Пиннеберг медленно закрывает входную дверь офиса своего профсоюза служащих. На мгновение он останавливается на лестничной площадке и безучастно рассматривает объявление, апеллирующее к солидарности всех трудящихся. Он глубоко вздыхает и медленно спускается по лестнице.

Толстый господин с отличными золотыми зубами в офисе убедительно доказал ему, что для него ничего нельзя сделать, что для него работы нет, и ничего другого ему не остается.

— Вы же сами знаете, господин Пиннеберг, как обстоят дела с текстильной отраслью здесь, в Духерове. Свободных мест нет. — Пауза. И с повышенной настойчивостью: — И ничего не будет.

— Но у профсоюза же есть отделения повсюду, — робко говорит Пиннеберг. — Если бы вы связались с ними? У меня ведь такие хорошие рекомендации. Может быть, где-то… — Пиннеберг делает жалкое движение в сторону, — может быть, где-то что-то можно устроить.

— Исключено! — решительно заявляет господин Фридрихс. — Если что-то освободится, — а где уж тут что-то может освободиться, раз все сидят на своих местах, как прикованные, — тогда в округе хватит желающих, которые ждут этого. Это было бы несправедливо, господин Пиннеберг, если бы мы подвинули местных ради кого-то со стороны.

— Но если тому, кто со стороны, это нужнее?

— Нет-нет, это было бы совершенно несправедливо. Сегодня все нуждаются в работе.

Пиннеберг не углубляется в вопрос о справедливости.

— А что еще? — настойчиво спрашивает он.

— Да, что еще… — Господин Фридрихс пожимает плечами. — Больше ничего. Вы ведь не настоящий квалифицированный бухгалтер, господин Пиннеберг, даже если немного поработали у Кляйнхольца. Господи, Кляйнхольц — то еще дельце… Это правда, что он каждую ночь напивается и затем приводит женщин в дом?

— Не знаю, — коротко отвечает Пиннеберг. — Я ночью не дежурю.

— Нет-нет, господин Пиннеберг, — говорит господин Фридрихс немного сердито. — И ГПС тоже против таких вещей: переброска плохо обученных кадров из одной отрасли в другую. ГПС это поддерживать не может, это вредит положению работников.

— Ах, боже! — только и говорит Пиннеберг. А потом настойчиво: — Но вы должны что-то для меня сделать к первому числу, господин Фридрихс. Я женат.

— К первому! До первого октября осталось восемь дней. Это совершенно исключено, Пиннеберг, как я могу это сделать? Вы сами понимаете, господин Пиннеберг. Вы же разумный человек.

Пиннеберг не желает думать про разум.

— Мы ждем ребенка, господин Фридрихс, — говорит он тихо.

Фридрихс искоса смотрит на просителя. Затем очень утешительно:

— Ну да, дети приносят благословение. Так говорят. У вас ведь есть пособие по безработице. Столько людей вынуждено довольствоваться меньшим. Все будет хорошо, будьте уверены.

— Но я должен…

Господин Фридрихс понимает, что ему нужно что-то сделать.

— Итак, слушайте, Пиннеберг, я вижу, что положение у вас незавидное. Вот — видите это? Я записываю ваше имя в свой блокнот: Пиннеберг, Иоганнес, двадцать три года, продавец, где вы живете?

— В Зеленом конце.

— Это на самой окраине? Ну! А теперь ваш номер члена профсоюза. Хорошо… — Господин Фридрихс задумчиво смотрит на записку. — Я положу эту записку рядом с чернильницей, видите, чтобы она всегда была у меня на виду. И когда что-то появится, я сперва подумаю о вас…

Пиннеберг хочет что-то сказать.

— Итак, я отдам вам предпочтение, господин Пиннеберг, это на самом деле несправедливо по отношению к другим желающим, но я возьму на себя эту ответственность. Я сделаю это. Потому что вы в затруднительном положении!

Господин Фридрихс, прищурившись, рассматривает записку, берет красный карандаш и добавляет жирный красный восклицательный знак в конце.

— Вот так! — говорит он удовлетворенно и кладет записку рядом с чернильницей.

Пиннеберг вздыхает и собирается уходить.

— Итак, вы обязательно подумаете обо мне, господин Фридрихс, не так ли?

— Вы у меня записаны. Записаны, точно. До завтра, господин Пиннеберг.

Пиннеберг в нерешительности стоит на улице. На самом деле он должен снова идти в контору к Кляйнхольцу, у него всего несколько часов свободного времени для поиска работы. Но ему противно это делать, ему особенно противно видеть своих бывших сослуживцев, которые не только не уволились вместе с ним, но и даже не подумывают об этом. Некоторые из них с сочувствием спрашивают:

— Ну что, еще нет работы, Пиннеберг? Ну-ка, давай, действуй, дети требуют хлеба, ты же молодожен!

— Идите вы к черту… — с чувством говорит Пиннеберг и направляется в сторону городского парка.

Этот холодный, ветреный, пустой городской парк! Эти клумбы, как будто разоренные! Эти лужи! И ветер такой сильный, даже сигарету не закуришь! Ну, так даже лучше, с курением скоро тоже будет покончено. Какой дурак! Никому не нужно отказываться от курения через шесть недель после свадьбы, только ему!

Да, ветер невыносимый. Когда подходишь к краю городского парка, где начинаются поля, он прямо бросается на тебя. Он трясет тебя, пальто развевается, шляпу надо крепко держать. Это настоящие осенние поля, мокрые, сырые, неопрятные, безрадостные… Дома — здесь — есть дурацкая пословица: «Хорошо, когда дома пустые, людям места больше».

Итак, Зеленый конец. А когда и Зеленый конец заканчивается, начинается что-то другое, более дешевое, в любом случае четыре стены, крыша над головой, тепло.

Жена… жена. Прекрасно лежать в постели и слышать, как кто-то другой дышит рядом в ночи. Прекрасно читать газету и видеть, как кто-то сидит в углу дивана, шьет и штопает. Прекрасно приходить домой и слышать: «Добрый день, мальчик мой. Как дела сегодня? Все в порядке?» Прекрасно иметь кого-то, о ком можно заботиться и для кого можно работать, ну да, пусть даже заботиться и быть безработным при этом. Прекрасно, когда есть кто-то, кого можно утешить.

Вдруг Пиннеберг начинает смеяться. Ну да, этот лосось. Эта четверть фунта лосося. Бедный Ягненок, как же она была несчастна! Утешение — вот что важно. Однажды вечером, когда они собирались ужинать, Ягненочек заявляет, что не может есть, вся еда для нее противная, ничего не нравится. Но сегодня она видела в гастрономе копченого лосося, такого сочного и розового, — ох, если б она только могла его попробовать…

— Почему ты его не купила?

— О чем ты, знаешь, сколько он стоит?!

Ну вот, они разговаривают о том о сем, это, конечно, безрассудно, слишком дорого для них, но если уж Ягненок не может есть ничего другого… Пиннеберг сразу же откладывает ужин на полчаса — он сейчас же поедет в город.

Ни за что! Ягненок хочет пойти сама! О чем он вообще думает? Ходьба очень полезна для нее, а он считает, что она должна сидеть здесь в страхе: вдруг он купит что-то не то?! Ей нужно самой увидеть, как продавщица режет лосося кусок за куском. Так что она обязательно пойдет сама.

— Ну хорошо. Иди ты.

— А сколько купить?

— Восьмушку. Нет, лучше возьми четверть. Гулять так гулять.

Он видит, как она уходит, у нее красивая походка и широкий шаг, и вообще в этом синем платье она выглядит великолепно. Он смотрит ей вслед, прислонившись к окну, пока она не исчезает, а потом начинает ходить взад-вперед. Он считает: если он пройдет по комнате пятьдесят раз, она обязательно появится. Он бежит к окну. Верно, только что Ягненок зашла в дом, даже не посмотрела вверх. Значит, теперь осталось всего две или три минуты. Он стоит и ждет. Ему даже кажется, что дверь в коридор открылась. Но Ягненок не заходит.

Что, черт возьми, происходит? Он видел, как она зашла в дом, но она все еще не пришла… Он открывает дверь в коридор, и прямо в дверном проеме стоит Ягненок, вжавшись в стену, с лицом, залитым слезами от страха, и протягивает ему блестящий от жира пергамент, где ничего нет.

— Боже мой, Ягненочек, что случилось? Ты потеряла лосося?

— Съела, — всхлипывает она. — Все съела сама.

— Ты прямо с бумаги его съела? Без хлеба? Целый кусок? Ягненок!

— Съела, — всхлипывает она. — Совсем одна.

— Ну иди сюда, Ягненочек, расскажи. Заходи, не нужно из-за этого плакать. Расскажи по порядку. Итак, ты купила лосося…

— Да, того лосося, которого я хотела. Я уже не могла смотреть, как продавщица его нарезает и взвешивает… Он такой аппетитный, у меня аж слюнки потекли. Едва я вышла на улицу и зашла в следующий проулок, взглянула на кусочек — и он исчез…

— И что дальше?

— Так всю дорогу продолжалось: каждый раз, когда попадался проулок, я не могла удержаться и заходила в него. И сначала я не хотела тебя обманывать, я точно делила пополам каждый ломоть… Но потом подумала, что от одного кусочка от тебя не убудет… И я съела несколько твоих кусочков, но один кусок я все же приберегла для тебя, я принесла его с собой сюда на крыльцо — прямо сюда, к двери…

— И ты все-таки его съела?

— Да, потом я все-таки его съела, и я так плохо поступила, теперь ты остался без лосося, мальчик мой. Но это не со зла, — снова всхлипывает она. — Я не специально. Я никогда не была жадной. И мне ужасно грустно, если Малыш тоже станет таким жадным. И… и мне теперь снова сбегать в город и принести тебе лосося? Я принесу его, честное слово, я принесу его сюда.

Он держит ее в своих объятиях.

— Ты моя малютка… Ты моя маленькая глупышка, в этом нет ничего плохого…

И он утешает ее, успокаивает, вытирает ей слезы, и постепенно они начинают целоваться, наступает вечер, затем ночь.

Пиннеберг уже давно не в городском парке, где дует ветер, Пиннеберг идет по улицам Духерова, у него есть четкая цель. Он решил не сворачивать на Полевую улицу, он также не пошел в контору Кляйнхольца, Пиннеберг шагает вперед, он принял важное решение. Пиннеберг осознал, что гордыня тянет его ко дну, Пиннеберг теперь знает: все неважно, только Ягненок не должна страдать, а Малыш должен быть счастлив. Что вообще значит сам Пиннеберг? Пиннеберг не так уж важен, Пиннеберг может смириться с унижением, если только его двое близких людей будут счастливы.

Пиннеберг идет прямо в магазин Бергмана, прямо в маленькую темную клетушку, которая просто отгорожена от магазина. И действительно, Бергман сидит там и снимает письмо с копировального пресса. У Бергмана еще этим занимаются.

— Ничего себе, Пиннеберг! — говорит Бергман. — Как жизнь?

— Господин Бергман, — говорит Пиннеберг с трудом. — Я был невероятным ослом, уйдя от вас. Прошу прощения, господин Бергман, я буду всегда забирать почту.

— Прекратите, — кричит господин Бергман. — Не говорите ерунды, господин Пиннеберг. Я не слышал того, что вы сказали, господин Пиннеберг. Вам не нужно просить у меня прощения, я все равно вас не возьму обратно.

— Господин Бергман!

— Не говорите! Не умоляйте! Потом вам будет стыдно за то, что вы умоляли, и это было зря. Я не возьму вас обратно.

— Господин Бергман, вы тогда сказали, что хотите заставить меня помучиться месяц, прежде чем снова взять меня…

— Я это сказал, господин Пиннеберг, вы правы, и мне жаль, что я вам такое сказал. Я сказал это в гневе, потому что вы такой порядочный человек, такой любезный человек — за исключением почты — и уходите к такому пьянице и ловеласу. Я сказал это в гневе.

— Господин Бергман, — снова начинает Пиннеберг. — Я теперь женат, у нас будет ребенок. Кляйнхольц меня уволил. Что мне делать? Вы знаете, как здесь в Духерове. Работы нет. Возьмите меня обратно, прошу. Вы знаете, что я зарабатываю свои деньги честно.

— Я знаю. Знаю, — качает головой Бергман.

— Возьмите меня обратно, господин Бергман. Пожалуйста!

Этот маленький некрасивый еврей, с которым Господь не очень милостиво обошелся при его создании, качает головой:

— Я вас не возьму, господин Пиннеберг. А почему? Потому что я не могу вас взять!

— О, господин Бергман!

— Брак — это нелегкое дело, господин Пиннеберг, вы рано это поняли. У вас хорошая жена?

— Господин Бергман!

— Я вижу, что хорошая. Вижу. Надеюсь, что она и впредь будет хорошей. Послушайте, Пиннеберг, то, что я вам говорю, — чистая правда. Я хотел бы вас взять, но не могу, жена не хочет. Она крайне недовольна вами, потому что вы сказали ей: «Вы не имеете права мне указывать», она вам этого не простит. Я не могу вас снова взять, мне очень жаль, господин Пиннеберг, это невозможно.

Пауза. Долгая пауза. Маленький Бергман вертит ручку копировального пресса, достает письмо и смотрит на него.

— Да, господин Пиннеберг, — говорит он медленно.

— Если бы я пошел к вашей жене, — шепчет Пиннеберг. — Я могу пойти к ней и извиниться, господин Бергман.

— Есть ли в этом смысл? Нет, смысла нет. Знаете, Пиннеберг, моя жена скажет, что ей нужно все обдумать, а вы будете ходить, просить, унижаться… Но все равно она вас не возьмет, и мне придется, в конце концов, сказать вам, чтобы вы больше не приходили. Женщины жестоки, господин Пиннеберг. Ну что ж, вы молоды, вы еще ничего не знаете об этом. Как долго вы женаты?

— Чуть больше четырех недель.

— Чуть больше четырех недель. Вы еще по неделям считаете. Ну что ж, вы будете хорошим мужем, это видно. Вам не нужно стыдиться того, что просите кого-то о чем-то — это нормально. Главное — быть вежливыми друг с другом. Всегда будьте добры к своей жене. Помните всегда, что это всего лишь женщина и ума у нее немного. Мне жаль вас, господин Пиннеберг.

Пиннеберг медленно уходит.

Приходит письмо, и Ягненок в фартуке бежит через весь город, чтобы поплакать у Кляйнхольца.

Настало двадцать шестое сентября, пятница, и в эту пятницу Пиннеберг, как и обычно, на работе. Ягненок же занята уборкой. И пока она возится, кто-то стучит в дверь, она говорит:

— Входите. — И появляется почтальон и спрашивает:

— Здесь живет госпожа Пиннеберг?

— Это я.

— Вам письмо. Повесьте табличку на дверь — у меня не собачий нюх.

С этими словами почтальон уходит.

Ягненок стоит с письмом в руке — большим конвертом фиолетового цвета с крупным неразборчивым почерком. Это первое письмо, которое Ягненок получает в своей замужней жизни, с родственниками из Плаца она не переписывается.

Это письмо не из Плаца, оно пришло из Берлина. И когда Ягненок переворачивает его, на нем даже есть адрес отправителя, точнее — отправительницы.

«Миа Пиннеберг. Берлин, Северо-запад, 40, Шпенерштрассе 92, 11».

«Мать Ганнеса. Миа, а не Мария, — думает Ягненок. — Не очень-то она спешила с ответом».

Но она не открывает письмо сразу. Она кладет его на стол и, продолжая убираться, иногда бросает на него взгляд. Оно лежит и ждет, пока придет мальчик. Они прочтут его вместе, так будет лучше всего.

Но вдруг Ягненок откладывает тряпку для пыли. У нее возникает предчувствие, что настал важный момент, она в этом уверена. Она быстро бежит на кухню вдовы Шарренхёфер и моет руки под краном. Шарренхёфер что-то ей говорит, а Ягненок механически отвечает: «Да», но на самом деле ничего не слышит. Она уже перед зеркалом, поправляет волосы, проверяет, выглядит ли она хоть немного прилично.

А затем энергично плюхается на угол дивана, позабыв про запрет — пружины под ней стонут, — она берет письмо, открывает его. И начинает читать.

Она не сразу понимает, что там написано.

Она читает его во второй раз.

Но затем она поднимается, и ноги у нее слегка дрожат, но это ничего, ей нужно бежать к Кляйнхольцу, нужно немедленно поговорить с мальчиком.

О боже, она не должна слишком радоваться, это навредит Малышу.

«Следует избегать всех сильных душевных волнений», — предписывают «Чудеса материнства».

— О боже, как я могу этого избежать? Да и хочу ли?

В конторе у Кляйнхольца царит довольно мрачная атмосфера, три бухгалтера сидят без дела, и Эмиль тоже. Сегодня на самом деле никакой работы нет. Но пока бухгалтеры делают вид, что работают с лихорадочным рвением, Эмиль просто сидит и размышляет, не захочет ли Эмилия снова устроить ему переполох. Сегодня утром ей это уже удалось, дважды.

И в этой скучающей конторе вдруг распахивается дверь, и в нее врывается молодая женщина с развевающимися волосами, блестящими глазами, с приятным румянцем на щеках, в настоящем кухонном фартуке и восклицает:

— Ганнес, выйди-ка на минутку! Мне нужно с тобой немедленно поговорить.

Когда четверо смотрят на нее с удивлением и недоумением, она вдруг спокойно говорит:

— Извините, господин Кляйнхольц. Моя фамилия Пиннеберг, мне срочно нужно поговорить с моим мужем.

И вдруг эта спокойная молодая женщина начинает умолять и всхлипывать:

— Мальчик, мальчик, пойдем быстрее. Я…

Эмиль что-то бурчит, глупый Лаутербах взвизгивает, Шульц нагло улыбается, а Пиннеберг ужасно смущается. Он делает беспомощный извиняющийся жест рукой, когда идет к двери.

В воротах конторы, широких воротах, через которые проезжают грузовики с мешками зерна и картошки, Ягненок снова рыдает и бросается мужу на шею:

— Мальчик, мальчик, я так безумно счастлива! У нас есть работа. Читай!

И она сует ему в руку фиолетовый конверт.

Мальчик совершенно растерян, он не понимает, что происходит. Затем он читает:

— «Дорогая невестка по имени Ягненок, мой мальчик по-прежнему такой же глупый, и тебе придется с ним нелегко. Какой абсурд, что я дала ему такое хорошее образование, а он работает в „удобрениях“! Он должен немедленно приехать сюда и 1 октября приступить к работе в универмаге Манделя — это я для него устроила. Сперва поживете у меня. Привет, ваша мама. P. S.: Я хотела написать вам это еще четыре недели назад, но не вышло. Телеграфируйте, когда вы приедете».

— О, мальчик, мальчик, как я счастлива!

— Да, моя девочка. Да, моя сладкая. Я тоже. Тем не менее насчет мамы, с ее образованием… Ну что ж, нечего тут говорить. Иди скорее на телеграф.

Но им еще нужно немного времени, чтобы расстаться. Затем Пиннеберг снова входит в контору, садится прямо, молча и с важным видом.

— Что-то новенькое на рынке труда? — спрашивает Лаутербах.

И Пиннеберг безразлично отвечает:

— Получил должность первого продавца в универмаге Манделя, Берлин. Зарплата триста пятьдесят.

— Мандель? — спрашивает Лаутербах. — Наверняка еврей.

— Мандель? — спрашивает Эмиль Кляйнхольц. — Убедитесь, что это приличная фирма. На вашем месте я бы сначала навел справки.

— У меня тоже была одна такая, — говорит Шульц задумчиво, — она всегда начинала плакать, как только немного поволнуется. Твоя жена всегда такая истеричка, Пиннеберг?

Часть вторая

В Берлине

Фрау Миа Пиннеберг как помеха на дороге. Она нравится Ягненочку — не нравится собственному сыну и рассказывает, кто такой Яхман.

Такси едет по Инвалиденштрассе, медленно пробираясь сквозь толпу пешеходов и трамваев, достигает более свободного пространства перед вокзалом и, радостно сигналя, мчится по подъездной дороге к Штеттинскому вокзалу. Останавливается.

Из такси выходит дама.

— Сколько? — спрашивает она водителя.

— Две шестьдесят, фрау, — отвечает водитель.

Дама уже копается в своей сумочке, но вдруг отдергивает руку.

— Две шестьдесят за десятиминутную поездку? Нет, дорогой мой, я не миллионерша, пусть мой сын заплатит. Подождите.

— Не могу, фрау, — говорит водитель.

— Что значит: не могу? Я не буду платить, так что вы должны ждать, пока мой сын не приедет. В четыре десять на поезде из Штеттина.

— Я не могу, — говорит водитель. — На подъезде к вокзалу стоянка запрещена.

— Тогда подождите вон там. Мы подойдем и сядем там.

Водитель наклоняет голову вбок и подмигивает даме.

— Ну конечно вы вернетесь! — говорит он. — Это верно, как те повышения зарплат, которые нам обещают. Но знаете, попросите вашего сына вернуть вам деньги. Это будет для вас гораздо проще.

— Что здесь происходит? — спрашивает полицейский. — Проезжайте, шофер.

— Фрау хочет, чтобы я подождал, господин старший сержант.

— Проезжайте!

— Она ведь не платит!

— Пожалуйста, заплатите, фрау. Так не пойдет, другие люди тоже хотят уехать.

— Я не собираюсь уезжать. Я же сейчас вернусь.

— Отдавай мои деньги, ты старая крашеная…

— Я запишу ваш номер, шофер!

— Эй, проезжай, ты, старый дурак! Гляди, как бы я по твоему «Форду» не двинул.

— Ну, милостивая фрау, пожалуйста, оплатите! Вы же сами видите… — Полицейский в своем отчаянии делает что-то вроде поклона в танце, щелкая каблуками.

Фрау сияет.

— Ну конечно, я заплачу. Если этот мужчина не может ждать, я ведь ничего нарушать не хочу. Какая суета! Предоставили бы нам, женщинам, решать такие вопросы. И все было бы отлично.

Вестибюль вокзала. Лестница. Автомат с билетами на платформу.

— Взять ли мне один билет? Это еще двадцать пфеннигов. Но потом там окажется несколько выходов, и я смогу проскочить… Пожалуй, просто попрошу Ганса вернуть мне деньги. На обратном пути надо купить масло, консервированные сардины и помидоры. Вино пришлет Яхман. Может, купить цветов для невестки? Нет, лучше не надо, все это стоит денег, баловство сплошное.

Фрау Миа Пиннеберг прогуливается по платформе. У нее мягкое, слегка полное лицо с необычайно бледными голубыми глазами, они выглядят как выцветшие. Она блондинка, очень светлая блондинка, у нее нарисованные темные брови, и она немного накрашена — специально, чтобы встретить сына с поезда. Обычно в это время дня она не выходит из дома.

«Господи, мой славный мальчик, — думает она с нежностью, потому что знает, что сейчас должна быть нежной, иначе вся эта встреча принесет одни неприятности. — Интересно, он все такой же болван? Конечно. Кто же женится на девушке из Духерова? А я могла бы из него сделать что-то хорошее, он был бы мне очень полезен… Его жена… Она, в конце концов, тоже могла бы мне помочь, если она действительно простая девочка. Как раз потому, что она простая девочка. Яхман постоянно говорит, что мой дом слишком дорого обходится. Может, я тогда откажу Мёллер. Посмотрим. Слава богу, наконец-то поезд…»

— Здравствуйте, — говорит она, сияя. — Ты выглядишь прекрасно, мой мальчик. Торговля углем, кажется, пошла тебе на пользу. Ты не торговал углем? Почему ты мне об этом не написал? Да, просто поцелуй меня, у меня стойкая помада. Ты тоже, Ягненок. Я тебя совсем иначе себе представляла.

Она держит Ягненка на расстоянии вытянутой руки.

— А как вы меня представляли себе, мама? — улыбается Ягненок.

— Ну, знаешь, ты из провинции, и зовут тебя Эмма, а он тебя называет Ягненком… Говорят, вы в Померании все еще носите фланелевое белье. Нет, Ганс, как тебе это удалось — такая девушка, и Ягненок… Это ведь валькирия: ноги длинные, грудь роскошная, гордый дух… О господи, только не красней так, а то я опять подумаю: девушка из Духерова…

— Но я вовсе и не краснею, — смеется Ягненок. — Конечно, у меня длинные ноги, и гордый дух у меня тоже есть. Сегодня особенно: Берлин, Мандель! И такая свекровь! Только фланелевого белья у меня нет.

— Да, apropos[2] о фланели — как у вас с вещами? Лучше всего, если их отправят багажом. У вас есть мебель?

— Мебели у нас еще нет, мама. Мы еще не успели ее купить.

— Не торопитесь. У меня для вас будет прекрасная меблированная комната. Скажу вам: там очень уютно. Деньги, конечно, лучше, чем мебель. Надеюсь, у вас много денег.

— Откуда же? — ворчит Пиннеберг. — Откуда нам взять деньги? Кстати, сколько платит Мандель?

— Какой Мандель?

— Ну, универмаг Манделя, где я буду работать.

— Я написала про Манделя? Я уже и не помню. Ты должен сегодня вечером поговорить с Яхманом. Он все знает.

— Яхман?

— Так, берем машину. У меня сегодня вечером небольшая вечеринка, я не хочу опаздывать. Ганс, сбегай-ка к стойке багажного отделения. И пусть пришлют не раньше одиннадцати — я не люблю, когда мне трезвонят с утра.

Две фрау Пиннеберг остаются на мгновение одни.

— Вы любите долго спать, мама? — спрашивает Ягненок.

— Конечно. А ты разве нет? Каждый разумный человек любит долго спать. Надеюсь, ты не будешь шаркать по квартире уже в восемь утра.

— Конечно, я тоже люблю долго спать. Но мальчику нужно вовремя идти на работу.

— Мальчику? Какому мальчику? Ах да, этому мальчику. Ты называешь его мальчиком? Я зову его Ганс. На самом деле его зовут Иоганнес, это еще старый Пиннеберг так хотел, такой уж он был. Тебе не нужно рано вставать, Ягненок! Это просто мужские предрассудки. Они вполне могут сами сварить себе кофе и намазать бутерброды. Скажи ему только, чтобы он был немного потише. Раньше он всегда был ужасно бесцеремонным.

— Со мной никогда! — решительно говорит Ягненок. — Со мной он всегда самый внимательный человек на свете.

— Как долго вы женаты? Ну так и говорить не о чем, Ягненок. Ах, что там, Ягненок, мне нужно подумать, как тебя называть. Все готово, сынок? Значит, берем такси!

— Шпенерштрассе, девяносто два, — говорит Пиннеберг шоферу. И когда они садятся: — Ты сегодня устраиваешь вечеринку, мама? Надеюсь, не?.. — Он замолкает.

— Ну а что? — подбадривает мама. — Ты стесняешься? Ты хотел сказать «в нашу честь», не правда ли? Нет, сынок, во-первых, у меня нет денег на такое, а во-вторых, это вовсе не вечеринка, а обыкновенный ужин. Просто ужин!

— Ты больше не ходишь по вечерам?.. — Но Пиннеберг снова не договаривает.

— О боже, Ягненок! — восклицает его мать в отчаянии. — Ну откуда у меня такой сын? Он снова стесняется. Он хочет спросить меня, не хожу ли я больше в бар. Когда мне будет восемьдесят, он все равно будет спрашивать меня об этом. Нет, сынок, уже много лет как нет. Он же тебе, наверное, уже рассказал, что я работаю в баре и что я барменша? Разве не рассказал? Говори уже!

— Да, он что-то такое говорил… — колеблется Ягненок.

— Вот видишь! — говорит мама Пиннеберга с триумфом. — Знаешь, мой сын Ганс всю свою жизнь ходит и упивается порочностью своей матери, да и других потчует. Он гордится своим горем. Он был бы совершенно счастлив в собственном несчастье, если бы и сам был рожден вне брака. Но тебе не повезло, сынок, ты законный сын своего отца, а я, дура, была верна старому Пиннебергу.

— Ну, подожди-ка, мама! — протестует Пиннеберг.

«О боже, как это прекрасно, — думает Ягненок. — Все гораздо лучше, чем я думала. Она вовсе не такая плохая».

— Так что слушай, Ягненок, — ох, если бы я только могла придумать для тебя другое имя, — с баром было совсем иначе. Во-первых, это было как минимум десять лет назад, а во-вторых, это был очень большой бар с четырьмя или пятью официантками и барменом. И поскольку они всегда мухлевали с напитками и неправильно все пробивали, а в бутылках к утру недоставало алкоголя, я взялась за эту работу из любезности к владельцу. Я была своего рода надзирательницей, для представительности…

— Но, мальчик, как ты мог тогда…

— Сейчас я тебе скажу, как он мог. Он однажды подглядывал у входа через занавеску…

— Я вовсе не подглядывал!

— Да подглядывал ты, Ганс, не ври. И конечно, я иногда выпивала бокал шампанского с гостями, которых знала…

— Шнапса, — мрачно говорит Пиннеберг.

— Ликер я тоже иногда пью. Твоя жена тоже будет пить.

— Моя жена вообще не пьет алкоголь.

— Умная ты, Ягненок. Кожа не будет такой дряблой. И для желудка это тоже полезно. А от ликера я поправляюсь — просто ужас!

— А что за деловой ужин у тебя сегодня? — спрашивает Пиннеберг.

— Посмотри на него, Ягненок. Допрашивает меня прямо как следователь! Таким он был уже в пятнадцать лет. «С каким это господином ты пила кофе? В пепельнице лежал окурок». Мой сын…

— Но ты сама начала говорить про ужин, мама.

— Разве? А теперь я больше не хочу больше говорить об этом. Когда я вижу твою мину, у меня вообще все желание пропадает. В любом случае вы двое можете не приходить.

— Но что случилось? — спрашивает Ягненок в недоумении. — Мы ведь только что все были такими веселыми.

— Все время этот мальчишка начинает с этой отвратительной истории про бар, — говорит мать Пиннеберга в гневе. — Это продолжается из года в год.

— Позволь! Я не начинал. Это ты начала, — сердито отвечает Пиннеберг.

Ягненок смотрит то на нее, то на него. Она никогда раньше не слышала, чтобы ее мальчик разговаривал таким тоном.

— А кто такой Яхман? — спрашивает Пиннеберг, не обращая внимания на все эти выпады, и его голос звучит совсем не дружелюбно.

— Яхман? — спрашивает Миа Пиннеберг, и ее бледные глаза опасно сверкают. — Яхман — это мой нынешний любовник, с которым я сплю. Он тебе заместо отца, сыночек Ганс, и перед ним ты должен благоговеть. — Она тяжело вздыхает. — О боже, вот и гастроном! Стоп, шофер, остановитесь!

И она выскакивает из машины.

— Видишь, Ягненок, — говорит Иоганнес Пиннеберг с глубоким удовлетворением. — Это моя мама. Я хотел показать тебе ее во всей красе, и она сразу предоставила мне такую возможность. Вот какая она.

— Как ты мог так поступить, мальчик! — говорит Ягненок и впервые действительно сердится на него.

Настоящая французская княжеская кровать, но она слишком дорогая. Яхман не знает ни о какой должности, а Ягненок учится просить.

Фрау Пиннеберг открыла дверь одной из комнат и торжествующе объявила:

— Итак, это ваша комната…

Она включила свет, и красноватое свечение лампы смешалось с лучами убывающего сентябрьского дня. Она говорила о роскоши. Это действительно было по-княжески! На возвышении стояла кровать, широкая кровать, из позолоченного дерева с ажурной резьбой. Красные шелковые стеганые одеяла, какие-то белые меха у подножия. Над ней был балдахин. По-настоящему роскошная кровать…

— О боже! — воскликнула Ягненок в своей новой квартире. Затем она тихо сказала: — Но это слишком хорошо для нас. Мы ведь совсем простые люди…

— Это настоящая княжеская кровать, — гордо сказала госпожа Пиннеберг. — Людовик XVI или рококо, я уже не помню, вам нужно спросить Яхмана, он мне это подарил.

«Подарил, — думает Пиннеберг. — Он уже дарит ей кровати».

— Я раньше сдавала эту комнату в аренду, — продолжила Миа Пиннеберг. — Смотрится великолепно, но на самом деле не так уж удобно. В основном иностранцам. За маленькую комнату я получала двести марок в месяц. Но кто сейчас платит такие деньги? Мы отдадим вам за сто.

— Я никак не могу потратить сто марок на аренду, мама, — объясняет Пиннеберг.

— Но почему нет? Сто марок — это ведь не так много за такую элегантную комнату. Телефоном тоже можете пользоваться.

— Мне не нужен телефон. Мне не нужна шикарная комната, — говорит Пиннеберг с раздражением. — Я ведь даже не знаю, сколько буду получать, а ты говоришь про сто марок аренды.

— Ну тогда выпьем кофе, — говорит госпожа Пиннеберг и снова выключает свет. — Если ты не знаешь, сколько зарабатываешь, может быть, сто марок для тебя будут сущим пустяком… Ваши вещи можете оставить здесь. Слушай, Ягненок, моя служанка, Мёллер, сегодня меня подвела, ты поможешь мне немного с приготовлениями? Ты ведь не против?

— С удовольствием, мама, — говорит Ягненок. — Буду очень рада. Только, боюсь, я не слишком расторопная, я ведь совсем неопытная домохозяйка.

Вскоре на кухне складывается следующая картина: на слегка расшатанном плетеном кресле сидит фрау Пиннеберг-старшая и курит одну сигарету за другой. А у мойки стоят молодые Пиннеберги и моют посуду. Ягненок моет, он вытирает. Тарелок бесконечно много, повсюду стоят кастрюли с остатками еды, ряды чашек, эскадроны бокалов, тарелки, столовые приборы, столовые приборы, снова столовые приборы… Наверняка посуду здесь не мыли уже пару недель.

Фрау Миа Пиннеберг развлекает обоих:

— Вот видите, эта Мёллер, опять же. Я ведь никогда не захожу на кухню, а она вот что творит! И за что я ей столько плачу? Завтра же выгоню ее. Ганс, сынок, смотри, чтобы на бокалах не осталось следов от полотенца. Яхман в таких вопросах ужасно придирчив, он сразу швыряет такие бокалы об стену. А когда мы закончим с мытьем, сразу приготовим ужин. Это не так уж сложно; сделаем бутерброды, и где-то должен быть большой кусок телятины. Слава богу, вот и Яхман — он тоже должен помочь.

Дверь открывается, и входит господин Хольгер Яхман.

— Кто это тут у нас? — спрашивает он удивленно и смотрит на пару мойщиков посуды.

Яхман — великан, он совсем не такой, как его себе представляли Пиннеберги. Высокий блондин, голубоглазый, с открытым веселым лицом, широкими плечами, даже сейчас, в межсезонье, без пиджака и жилета.

— Кто это тут у нас? — повторяет он в недоумении, стоя в дверях. — Неужто старая кляча Мёллер наконец-то померла от украденного у нас шнапса?

— Очень смешно, Яхман, — говорит госпожа Пиннеберг, но продолжает спокойно сидеть. — Ты все стоишь и таращишься. Мне бы следовало записывать, как часто ты вот так стоишь и глазеешь. Хотя я тебе специально несколько раз говорила, что жду своего сына и свою невестку.

— Ни слова ты мне не сказала, Пиннеберг, ни слова, — клянется великан. — В первый раз слышу, что у тебя есть сын. А теперь еще и невестка. Сударыня. — Ягненку у мойки впервые в жизни целуют мокрую руку. — Сударыня, я в восторге. Вы здесь всегда будете мыть посуду? Разрешите! — Он выхватывает у нее кастрюлю. — Это, кажется, безнадежный случай. Здесь фрау Пиннеберг пыталась сварить подошвы для обуви. Наждачная бумага лежит в шкафу, если старая Мёллер не забрала ее с собой в могилу. Благодарю вас, молодой человек, наше знакомство мы отпразднуем позже.

— Хватит болтать, Яхман, — доносится голос фрау Пиннеберг из глубины кухни. — Ты же заигрываешь. И ты утверждаешь, что я никогда не рассказывала тебе о своем сыне. А ведь ты сам устроил моего сына на место у Манделя, сам, лично, с первого октября, то есть завтра.

— Я? Исключено! — усмехается Яхман. — Я никогда не занимаюсь такими вещами, как устраивать кого-то на работу в наши дни, Пиннеберг, от этого одни проблемы.

— О боже, что ты за человек! — восклицает фрау Пиннеберг. — А ведь ты сказал мне, что все в порядке и я могу его пригласить.

— Но ты ошибаешься, Пиннеберг, это все твои выдумки. Возможно, я когда-то и говорил о том, что могу что-то сделать, я смутно припоминаю нечто подобное, но о сыне ты точно ничего не говорила. Опять ты со своим проклятым тщеславием. Слово «сын» я от тебя никогда не слышал.

— Вот, значит, как, — говорит фрау Пиннеберг возмущенно.

— И как я мог сказать, что я все устроил? Я так скрупулезен в делах, я самый осторожный человек на свете, да я настоящий педант, так что это исключено. Я только позавчера виделся с Леманом из Манделя — он там начальник отдела кадров, — он бы мне что-нибудь да сказал о вакансии. Нет, Пиннеберг, нет, ты снова строишь воздушные замки.

Оба молодых Пиннеберга уже давно закончили мыть посуду, они стояли и переводили взгляд с одного на другого. На маму, которую великан звал просто Пиннеберг, и на самого гиганта Яхмана, который спокойно открещивался от всего и теперь считал вопрос полностью исчерпанным.

Но тут заговорил Иоганнес Пиннеберг. Ему на Яхмана наплевать, он вообще его не замечает, он его просто не переносит. «Выскочка», — думает он. Он делает три шага навстречу матери и говорит очень спокойным голосом, немного запинаясь, но очень четко:

— Мама, это значит, что ты заставила нас приехать из Духерова и потратить кучу денег на дорогу просто так? Только потому, что ты хотела бы сдать свою княжескую постель за сто марок…

— Милый! — восклицает Ягненок.

Но мальчик продолжает все настойчивее:

— И только потому, что тебе нужен кто-то для мытья посуды? Мы бедные люди — Ягненок и я, — вероятно, я здесь даже не смогу получить пособие по безработице, и что, что тогда? — Вдруг он начинает задыхаться. — Что нам теперь делать?

Он оглядывается по сторонам.

— Ну, ну, ну, — говорит мама, — не реви. Вы всегда можете вернуться в Духеров. И вы оба слышали, и ты тоже, Ягненок, что я здесь вовсе ни при чем, что это Яхман снова все испортил. Да, если его слушать, у него все идеально, и он самый осторожный человек на свете, но на самом деле… Я готова поспорить, он забыл, что сегодня Штозюссен должен привести троих голландцев и что он должен был пригласить Мюллензифена, и Клэр, и Нину. И новую колоду для покера ты тоже должен был принести.

— Вот видите, — говорит великан, торжествуя. — Вот какая эта Пиннеберг. Она говорила мне о троих голландцах и о том, что я должен привести девушек. Но ни слова о Мюллензифене! Зачем нам, кстати, Мюллензифен? Все, что умеет Мюллензифен, я и сам могу сделать куда лучше.

— А карты для покера, глупышка? — лукаво спрашивает фрау Пиннеберг.

— Я их принес! Принес! Они в моем пальто. По крайней мере, они должны были быть там, когда я его надевал… Сейчас пойду, посмотрю в прихожей…

— Господин Яхман! — вдруг говорит Ягненок и становится у него на пути. — Послушайте минутку. Видите ли, для вас ничего не значит то, что у нас нет работы. Вы, вероятно, всегда сможете выкрутиться, вы намного умнее нас…

— Слышишь, Пиннеберг, — восклицает Яхман с удовлетворением.

— Но мы совсем простые люди. И для нас будет большим несчастьем, если мой мальчик останется без работы. Поэтому я прошу вас, если вы можете, сделайте это, найдите нам что-нибудь.

— Маленькая юная фрау, — говорит великан настойчиво, — знайте, я это сделаю. Я найду вашему мальчику работу. Чего вы хотите? Сколько он должен зарабатывать, чтобы вам хватало на жизнь?

— Ты же все прекрасно знаешь, — слышится голос старой фрау Пиннеберг. — Продавец у Манделя. В отделе мужской одежды.

— У Манделя? Вас устроит такая мясорубка? — спрашивает Яхман, прищурившись. — К тому же я не верю, что он там получит больше пятисот в месяц.

— Ты спятил, — говорит фрау Пиннеберг. — Где ты видел продавца, получающего пять сотен! Двести. Двести пятьдесят максимум.

И даже Пиннеберг кивает в знак согласия.

— Ну вот! — говорит великан с облегчением. — Тогда оставьте эти глупости. Нет, знаете, я поговорю с Манассе, мы откроем вам хороший маленький магазин на старом западе, что-то совершенно необычное, до чего никто не додумается. Я вас поставлю на ноги, юная фрау, я вас преотлично устрою.

— Ну, хватит уже болтать, — говорит госпожа Пиннеберг сердито. — От твоих обещаний меня уже воротит.

А Ягненок тихо добавила:

— Нам нужно обычное место, господин Яхман, простая работа с тарифной зарплатой.

— И это все? Такие штуки я по сто раз на дню проворачиваю. Ладно, Мандель так Мандель. Просто пойду к старине Леману, этот дурень только рад будет кому-то услужить.

— Только не забудьте, господин Яхман. Это нужно сделать как можно быстрее.

— Завтра я поговорю с ним. Послезавтра ваш муж выйдет на работу. Честное слово.

— Мы вам очень благодарны, господин Яхман, очень.

— Все в порядке, юная фрау. Все будет в наилучшем виде. А теперь я действительно должен найти эти чертовы карты… Готов поклясться, что надел пальто, когда вышел из дома. И потом наверняка его где-то оставил, а где — одному богу известно. Каждую осень одно и то же: не могу привыкнуть, забываю о нем, оставляю где попало. А весной всегда надеваю чужие пальто…

— А еще говорит, что ничего не забывает, — ехидно замечает фрау Пиннеберг.

Яхман лжет, фройляйн Земмлер лжет, господин Леман лжет, и Пиннеберг тоже лжет, но в конце концов он получает новую должность… и нового отца.

Яхман ждал Пиннеберга перед витриной магазина Манделя «Мужская и женская одежда».

— Вот вы где! Не смотрите так озабоченно. Все в порядке. Я наговорил Леману кучу всего, теперь он совсем без ума от вас. Мы вас сегодня ночью сильно побеспокоили?

— Немного, — говорит Пиннеберг, колеблясь. — Мы еще не привыкли. Но, возможно, это из-за дороги. Не пора ли мне к господину Леману?

— Ничего, этот дурень Леман подождет! Он и так должен радоваться, что вы к нему устроитесь. Мне, конечно, пришлось его уламывать — кто сейчас нанимает людей? Если он что-то спросит, делайте вид, что ничего не знаете.

— Может, вы скажете мне, что вы ему наговорили? Я ведь должен быть в курсе.

— Да бросьте! Зачем вам это?! Вы ведь не умеете лгать, это видно. Нет, вы ничего не знаете. Пойдемте ненадолго в кафе…

— Нет, я не хочу сейчас… — настаивает Пиннеберг. — Сейчас мне нужна уверенность. Это очень важно для меня и для моей жены…

— Важно! Двести марок зарплаты… Ну да, ну да, только не смотрите так, я не имел в виду ничего плохого. Слушайте, Пиннеберг, — говорит высокий Яхман и нежно кладет руку на плечо маленького Пиннеберга. — Я здесь не просто так и не болтаю ерунду. Пиннеберг… — продолжает Яхман и смотрит на Пиннеберга очень внимательно, — вам не мешает, что я дружу с вашей матерью?

— Нет, нет… — протяжно говорит Пиннеберг, но он предпочел бы быть где угодно, только не здесь.

— Смотрите, — говорит Яхман, и его голос действительно звучит по-доброму. — Смотрите, Пиннеберг, я такой человек, мне нужно обо всем вам рассказать. Другие, возможно, предпочли бы молчать и думать: какое мне дело до этих молодых людей! Я вижу, что это вас беспокоит. Это не должно вас беспокоить, Пиннеберг, скажите это и своей жене… Нет, не нужно, ваша жена не такая, как вы, я сразу это заметил… И если Пиннеберг и я ссоримся, не принимайте это близко к сердцу — это часть нашей жизни, без этого скучно… А то, что Пиннеберг хочет сто марок за комнату, это ерунда — просто не давайте ей деньги, она все равно пропьет их. Вам не стоит переживать о вечерних посиделках, так оно и будет, пока эти дураки не переведутся… И еще кое-что, Пиннеберг… — И теперь этот великий болтун стал обворожительно искренним, и, несмотря на всю неприязнь, Пиннеберг почувствовал невольное восхищение… — Еще кое-что, Пиннеберг. Не спешите говорить своей матери, что вы ждете ребенка. Я имею в виду вашу жену. Для вашей матери это будет хуже всего, хуже даже крыс и постельных клопов, наверное — у нее остались не самые лучшие воспоминания еще с вашего младенчества. Не говорите ничего. Все отрицайте. Времени еще предостаточно. Я сам постараюсь ей об этом сказать. Он ведь еще не ворует мыло во время купания?

— Что? Мыло? — спрашивает Пиннеберг, смутившись.

— Ну… — усмехается Яхман. — Если ребенок во время купания тянется и крадет у матери мыло из ванны, значит, скоро начнется самое интересное. Такси! Эй, такси! — вдруг закричал великан. — Я должен был быть на Александерплац уже полчаса назад, ребята теперь покажут мне, где раки зимуют. — Уже из машины он кричит: — Итак, второй двор направо. Леман. Ничего не говорите. Ни пуха ни пера. Целуйте ручки своей прекрасной жене! Удачи!

Второй двор направо. Все здания здесь принадлежали Манделю. О боже, какой огромный универмаг — все те магазины, где Пиннеберг работал до сих пор, были меньше раз в десять, а может, и в сто. Он клянется себе трудиться, быть старательным, все вытерпеть, не возмущаться — ради Ягненочка, ради малыша!

Второй двор направо, на первом этаже: «Отдел кадров магазина Мандель». И еще один огромный плакат: «Заявки в настоящее время не принимаются». И третья табличка: «Входить без стука». Пиннеберг так и делает: входит без стука.

Барьер. За ним пять пишущих машинок. За пятью пишущими машинками пять девушек, помладше и постарше. Все пятеро поднимают головы и тут же снова опускают их и продолжают печатать, будто бы не заметили вошедшего. Пиннеберг стоит некоторое время и ждет. Затем он говорит одной в зеленой блузке, которая сидит ближе всего:

— Пожалуйста, фройляйн…

— Пожалуйста! — говорит девушка в зеленой блузке и смотрит на него с возмущением, как будто он предложил ей что-то неприличное здесь и сейчас…

— Я хотел бы поговорить с господином Леманом.

— Объявление снаружи!

— Что?

— Объявление снаружи!

— Я не понимаю, фройляйн.

Зеленая блузка возмущена:

— Прочитайте объявление снаружи. Прием сотрудников прекращен.

— Я прочитал. Но я записан к господину Леману. Господин Леман меня ждет.

Пиннеберг считает, что она действительно выглядит довольно мило и прилично, почему она разговаривает с ним таким тоном? Говорит ли она так со своим начальником или только с Пиннебергом, с маленьким человеком? Молодая дама смотрит на него сердито.

— Бланк! — говорит она. И совсем разгоряченно: — Бланк нужно заполнить!

Пиннеберг следует за ее взглядом. На столе в углу лежит пачка бланков, карандаш висит на цепочке.

«Господин/госпожа/…

хочет поговорить с господином/госпожой…

Цель обращения (указать точно)…»

Пиннеберг сначала пишет Пиннеберг, затем «Леманом», а когда доходит до цели визита, которую нужно точно указать, он колеблется. Он сомневается между «По записи» и «Прием на работу». Но оба варианта, вероятно, не подойдут строгой молодой даме, и поэтому он пишет «Яхман».

— Пожалуйста, фройляйн.

— Положите его сюда.

Бланк лежит перед прозрачным барьером, пишущие машинки стучат, Пиннеберг ждет.

Через некоторое время он мягко говорит:

— Фройляйн, я думаю, господин Леман ждет меня.

Никакого ответа.

— Фройляйн, прошу вас!

Девушка недовольно шипит, Пиннеберг думает про себя: змеи шипят так же.

«Если все работники здесь такие…» — думает Пиннеберг с тоской. И ждет дальше.

Через некоторое время в кабинет входит секретарша в серой униформе.

— Бланк! — говорит молодая девушка.

Секретарь берет бланк, читает его, смотрит на Пиннеберга и исчезает.

Нет, в этот раз Пиннебергу не приходится ждать слишком долго. Секретарь снова появляется и говорит вполне вежливо:

— Господин Леман ждет вас! — И проводит его через барьер, по коридору в следующую комнату.

Но и это еще не кабинет Лемана — это приемная. Здесь сидит пожилая дама, госпожа Земмлер, с желтоватым оттенком кожи.

«Это его личный секретарь», — содрогаясь, думает Пиннеберг. И дама говорит с жалобным, грустным выражением лица:

— Пожалуйста, садитесь. Господин Леман еще занят.

Пиннеберг садится. Приемная заставлена множеством шкафов для документов, роликовые жалюзи все подняты, папки лежат стопками — синие, желтые, зеленые, красные. У каждой папки свое название на корешке, и Пиннеберг читает названия: Фихте, затем Филхнер, потом Фишер.

«Это фамилии работников, — думает он. — Личные дела». Некоторые папки совсем тонкие, другие средней толщины, совсем толстых личных дел не было.

Пожилая дама с желтоватым оттенком кожи ходит туда-сюда. Она берет бланк, смотрит на него с тоской, вздыхает и пробивает его. Она берет дело и кладет бланк внутрь. Это увольнение или повышение зарплаты? Написано ли в письме, что госпожа Бир должна быть более дружелюбной к клиентам?

«Ах, возможно, — думает Пиннеберг, — эта старая дама уже завтра, уже сегодня днем должна будет завести и мое личное дело: Иоганнес Пиннеберг. Хотелось бы!»

Телефон звонит. Пожилая дама берет дело, кладет бланк внутрь, телефон снова звонит — она снова достает бланк, папку кладет в ящик, телефон все еще звонит. Дама поднимает трубку и говорит своим жалобным голосом:

— Отдел кадров. Да, господин Леман на месте. Кто хочет с ним поговорить? Директор Кусник? Да, пожалуйста, не могли бы вы попросить господина Кусника подойти к аппарату! Я соединю его с господином Леманом.

Небольшая пауза. Наклонившись вперед, дама прислушивается, словно пытается разглядеть собеседника на другом конце провода, легкий румянец окрашивает ее бледные щеки. Ее голос все еще звучит страдальчески, но в нем появляются резкие ноты:

— Мне очень жаль, фройляйн, я могу соединить с господином Леманом только тогда, когда директор будет у аппарата.

Пауза. Чуть-чуть резче:

— Вы можете соединить с директором Кусником только тогда, когда господин Леман будет у аппарата?

Пауза. С достоинством:

— Я могу соединить с господином Леманом только тогда, когда директор Кусник будет у аппарата. — Темп речи ускоряется, тон становится резче: — Простите, фройляйн, это же вы позвонили!

…

— Нет, фройляйн, у меня есть свои инструкции.

…

— Простите, фройляйн, у меня нет времени на это.

…

— Нет, фройляйн, сначала должен подойти господин Кусник.

…

— Пожалуйста, фройляйн, иначе я сейчас повешу трубку.

…

— Нет, фройляйн, я это слышала уже много раз, потом окажется, что ваш начальник говорит по другому аппарату. Господин Леман не может ждать.

…

Мягче:

— Да, фройляйн, я же вам сказала, что господин Леман здесь. Я сейчас вас соединю. — Пауза. Затем совершенно другой голос, страдальческий, мягкий: — Господин Кусник? Я соединяю с господином Леманом.

Щелчок переключателя, голос сладкий, как флейта:

— Господин Леман, директор Кусник у аппарата. Что, простите? — Она вся превратилась в слух.

Голос смертельно больного человека:

— Да, господин Леман. — Снова щелчок: — Господин директор Кусник? Я только что узнала, что господин Леман ушел на совещание. Нет, я не могу его позвать. Он сейчас не в кабинете. Нет, господин директор, я не говорила, что господин Леман здесь, ваша секретарша ошибается. Нет, я не могу сказать, когда господин Леман вернется. Пожалуйста, нет, я такого не говорила, ваша секретарша ошибается. Ну, хорошего дня.

Она вешает трубку. Лицо ее по-прежнему имело страдальческий вид, желтоватое, чуть тронутое румянцем. Кажется, этот небольшой спор ее взбодрил — теперь она с оживлением подшивала бумаги в личные дела.

«Кажется, ей такие перепалки по нраву, — думает Пиннеберг. — Ей, наверное, будет приятно, когда секретарша Кусника получит нагоняй. Главное, чтобы ее саму не трогали».

Телефон снова звонит. Дважды. Резко. Дело летит из рук на пол, секретарша хватает трубку.

— Да, пожалуйста, господин Леман? Да, конечно. Немедленно. — И к Пиннебергу: — Господин Леман просит вас.

Она открывает перед ним обитую коричневой кожей дверь.

«Хорошо, что я это все увидел, — думает Пиннеберг, проходя через дверь. — Нужно быть подобострастным. Говорить как можно меньше. Да, господин Леман. Вас понял, господин Леман».

Кабинет был огромным, одна стена почти полностью состояла из окон. У окна стоит массивный стол, на котором ничего нет, кроме телефона и огромного желтого карандаша. Ни одного клочка бумаги — ничего. С одной стороны стола кресло: пустое. С другой стороны плетеный стул — на нем, должно быть, сидел сам господин Леман: высокий человек с желтым лицом в глубоких морщинах, с черными усами и огромной блестящей лысиной. Его темные, круглые глаза так и буравят Пиннеберга.

Пиннеберг останавливается перед столом. Он стоит по стойке смирно, втянув голову в плечи, чтобы казаться меньше. Ведь господин Леман сидит на своем плетеном стуле лишь для видимости — на самом деле ему следовало бы сидеть на верхней ступеньке стремянки для правильного распределения дистанции.

— Доброе утро, — говорит господин Пиннеберг мягко и вежливо, делая поклон.

Господин Леман ничего не отвечает. Но он хватает огромный карандаш и ставит его вертикально. Пиннеберг ждет.

— Вам чего? — весьма резко спрашивает господин Леман.

Это удар ниже пояса, и Пиннеберг теряет дар речи.

— Я… я думал… господин Яхман… — Затем у него снова перехватывает дыхание.

Господин Леман смотрит на него с интересом.

— Господин Яхман меня совершенно не касается. Мне нужно знать, чего хотите вы.

— Я бы хотел, — говорит Пиннеберг, и говорит очень медленно, чтобы снова не запнуться, — работать продавцом.

Господин Леман кладет карандаш горизонтально:

— Мы никого не нанимаем, — решительно заявляет он. И ждет.

Господин Леман — очень терпеливый человек. Он молчит. Наконец, он снова ставит карандаш вертикально и спрашивает:

— Ну, что еще?

— Может быть, позже?.. — запинается Пиннеберг.

— При такой конъюнктуре! — говорит господин Леман с пренебрежением.

Тишина.

«Значит, я могу идти. Снова провалился. Бедная Ягненочек!» — думает Пиннеберг. Он уже собирается прощаться, но господин Леман говорит:

— Покажите ваши документы.

Пиннеберг кладет документы ему на стол, руки у него дрожат от страха. Он не знает, что на уме у господина Лемана, но универмаг «Мандель» насчитывает около тысячи сотрудников, а господин Леман — начальник отдела кадров, а значит, большой человек. Может быть, господин Леман просто издевается над ним?

Так что Пиннеберг трясущимися руками раскладывает свои документы: свидетельство о прохождении обучения, затем рекомендации от Вендхайма, потом от Бергмана, затем от Кляйнхольца. Все рекомендации очень хорошие. Господин Леман читает их очень медленно, совершенно невозмутимо. Затем он поднимает взгляд, кажется, размышляет. Может быть, может быть…

Господин Леман говорит:

— Ну что ж, удобрения, конечно, мы не продаем.

Вот так! И конечно, Пиннеберг, словно полный дурак, может только пробормотать:

— Я тоже так подумал… вообще-то, мужская одежда… это было временно…

Леман наслаждается этим. Ему так понравилось, что он повторяет:

— Нет, удобрения мы не продаем. — И добавляет: — И картошку тоже.

Он мог бы говорить о зерне и семенах, все это написано на бланке Эмиля Кляйнхольца, но даже слово «картошка» прозвучало уже не столь эффектно. Поэтому он только бурчит:

— Где ваша карточка страхования служащего?

«Что это все значит? — думает Пиннеберг. — Зачем ему моя карточка? Он хочет меня помучить?» И он кладет зеленую карточку на стол. Господин Леман долго ее разглядывает, смотрит на отметки, слегка кивает.

— И ваша карточка подоходного налога.

Пиннеберг подает и ее, и ее тоже внимательно рассматривают. Затем снова наступает пауза, чтобы Пиннеберг успел обрести надежду, отчаяться и снова обрести надежду.

— Итак, — подводит итог господин Леман и кладет руку на бумаги. — Итак, мы не нанимаем новых сотрудников. Мы вообще не имеем права это делать. Потому что мы сокращаем старых!

Конец. Все. Это окончательное решение. Но рука господина Лемана остается на бумагах, теперь он даже кладет на них желтый карандаш.

— Тем не менее… — говорит господин Леман. — Тем не менее мы можем переводить сотрудников из наших филиалов. Особенно способных сотрудников. Вы ведь способный сотрудник?

Пиннеберг что-то шепчет. Никакого протеста. Этого достаточно для господина Лемана.

— Вы, господин Пиннеберг, будете переведены из нашего филиала в Бреслау. Вы ведь из Бреслау, не так ли?

Снова шепот, снова господин Леман удовлетворен.

— В отделе мужской одежды, где вы будете работать, случайно, нет ни одного господина из Бреслау, верно?

Пиннеберг что-то бормочет.

— Хорошо. Вы начинаете завтра утром. Вы приходите в восемь тридцать к фройляйн Земмлер, сюда же. Вы подпишете договор и правила внутреннего распорядка, и госпожа Земмлер сообщит вам все детали. Ну, хорошего дня..

— Хорошего дня, — тоже говорит Пиннеберг и кланяется.

Он идет назад к двери. Уже берется за ручку, как вдруг господин Леман шепчет, шепчет так, что слышно через весь кабинет:

— Передайте вашему отцу мои наилучшие пожелания. Скажите вашему отцу, что я вас нанял. Скажите Хольгеру, что в среду вечером я буду свободен. Доброго утра, господин Пиннеберг.

И если бы не эти последние слова, Пиннеберг так и не узнал бы, что господин Леман тоже умеет улыбаться, хоть и немного сдержанно.

Пиннеберг идет по Малому Тиргартену, он напуган и не может порадоваться.

Пиннеберг снова оказывается на улице. Он устал, он так устал, словно работал весь день на износ, будто чудом избежал смертельной опасности, как будто пережил сердечный приступ. Нервы его были напряжены до предела, а теперь они разом сдали, и он больше ничего не чувствовал. Пиннеберг медленно бредет домой.

Сегодня настоящий осенний день, в Духерове было бы очень ветрено — там ветер постоянно дует в одном направлении. Здесь, в Берлине, ветер кружит повсюду, то так, то эдак, гонит по небу торопливые облака, на которые даже не поднимаешь глаз, и время от времени проглядывает солнце. Асфальт то мокрый, то сухой — не успеет он просохнуть, как сразу же намокает вновь.

Теперь у Пиннеберга есть отец, настоящий отец. И поскольку у отца фамилия Яхман, а у сына — Пиннеберг, то сын является внебрачным ребенком. Но для господина Лемана это, вероятно, только на пользу. Пиннеберг очень хорошо представляет, как Яхман втолковывал Леману про ошибку юности, ведь Леман и сам выглядит как старый похабник. И теперь, из-за такого пройдохи, как Яхман, Пиннебергу снова повезло — он переведен из филиала в Бреслау и получил должность. Рекомендации ничего не стоят. Способности ничего не значат. Приличный внешний вид ничего не дает, смирение тоже не помогает — но такой парень, как Яхман, действительно полезен!

И кто же такой этот Яхман?

Что вчера вечером происходило в квартире? Смех и крики — наверняка пили. Ягненок и мальчик лежали в своей княжеской постели, делали вид, что ничего не слышат. Они об этом не говорили, все-таки это его мать, но дело, конечно, было нечисто.

Ночью Пиннеберг пошел в туалет, который находится во дворе, и ему нужно было пройти через большую комнату, где сидели гости.

В большой гостиной действительно довольно уютно, когда горит настольная лампа, и вся компания сидит на двух больших диванах. Эти дамы, очень молодые, очень элегантные, ужасно утонченные, и эти голландцы — вообще-то голландцы должны быть блондинами и толстыми, но они были темноволосыми и высокими. И все они сидели там и пили вино, курили. А Хольгер Яхман, конечно же, расхаживал в расстегнутой рубашке и говорил:

— Нина, не валяйте дурака. Меня бесит это притворство. — И это звучало вовсе не так дружелюбно и весело, как обычно у Яхмана.

А посреди всего этого — фрау Миа Пиннеберг. Ну что ж, она не так уж сильно выбивалась из общего ряда, выглядела прекрасно и лишь немного, совсем чуть-чуть, старше молодых девушек. Она была вместе со всеми, в этом не было сомнений, но что же они делали всю ночь до четырех утра? Конечно, было несколько часов тишины, лишь издалека доносился легкий шум, а потом вдруг снова на четверть часа эти всплески веселья. Ну да, еще покер — они играли на деньги с двумя молодыми девушками, Клэр и Ниной, и тремя голландцами, для которых на самом деле следовало бы позвать еще и Мюллензифена, но Яхман и сам прекрасно справлялся. Все ясно, Пиннеберг! Да, так оно и есть, хотя, конечно, все может обстоять по-другому…

Почему по-другому? Если Пиннеберг кого и знает, так это его мать. Не зря она бесится, стоит ему лишь упомянуть тот бар из прошлого — все было немного иначе, чем она описывает. Прошло не десять лет, а всего пять, и он не просто заглядывал за занавеску, он сидел за столиком, и всего в трех столиках от него была Миа Пиннеберг. Но она его не видела, была слишком далеко. Надзиратель в баре — ей самой нужен был надзиратель, и если вначале она не могла всего отрицать и говорила о каком-то дне рождения, то позже эта вечеринка со всей своей глупостью и поцелуями была забыта, похоронена, отвергнута. Он лишь заглянул за занавеску, видите ли, а его мать стояла за баром как добросовестный и надежный надзиратель. Она говорит, что так тогда и было, — чего же он теперь ожидает?

Все ясно, Пиннеберг!

И вот он снова в Малом Тиргартене, Пиннеберг знает его с детства. Он никогда не был особенно красивым — по сравнению с Большим Тиргартеном на другом берегу реку и это просто жалкий клочок зелени. Но в этот первый октябрьский день, полумокрый и полусухой, полупасмурный и полусолнечный, с ветром со всех сторон и множеством коричнево-желтых некрасивых листьев, он выглядит особенно уныло. Он не пустой, нет, совсем нет. Здесь толпы людей, в серой одежде, с бледными лицами — безработные, которые ждут, сами уже не зная чего, ведь кто теперь ждет работы? Они стоят без дела, без цели — дома тоже плохо, так почему бы просто не постоять в саду? Какой смысл идти домой, домой все равно придешь, и все равно слишком рано.

Пиннеберг тоже должен был идти домой. И лучше поскорее, наверняка Ягненок его ждет. Но он стоит здесь среди безработных, делает несколько шагов, а потом снова останавливается. Внешне Пиннеберг совсем на них не похож, он одет нарядно: на нем коричневое теплое пальто, которое Бергман ему уступил всего за тридцать восемь марок. И жесткая черная шляпа, тоже от Бергмана, она уже не совсем модная, поля слишком широкие: «Скажем, три двадцать, Пиннеберг».

Получается, внешне Пиннеберг не похож на безработного, но в глубине души…

Он только что был у Лемана, у начальника отдела кадров универмага «Мандель», он подал заявление на должность и получил ее, это совсем простая сделка. Но почему-то Пиннеберг чувствует, что в результате этой сделки, несмотря на то, что он снова получил работу, он все же гораздо ближе к этим неимущим, чем к богачам. Он один из них, в любой день может случиться так, что он будет стоять здесь так же, как и они, и он ничего не может с этим поделать. Ничто не защитит его.

Ах, он лишь один из миллионов — министры произносят речи в его адрес, убеждают его терпеть лишения, приносить жертвы, быть немецким патриотом, носить свои деньги в сберегательную кассу и голосовать за партию, поддерживающую государство.

Он делает это или не делает, в зависимости от обстоятельств, но он никому из них не верит. Ни капли. В глубине души сидит мысль: они все чего-то хотят от меня, но они не хотят делать ничего для меня. Сдохну я или нет — им все равно, могу я пойти в кино или нет — им это не интересно, может ли Ягненок нормально питаться или у нее слишком много волнений, станет ли Малыш счастливым или несчастным — кого это волнует?

А те, кто стоят здесь, в Малом Тиргартене, настоящем маленьком зверинце, эти безобидные, истощенные, безнадежно сломленные звери пролетариата — им живется не лучше. Три месяца безработицы — и прощай, коричневое пальто! Прощай, успех!

Может быть, в среду вечером Яхман и Леман поссорятся, и я вдруг окажусь ни на что не годен. Прощай, работа!

Это мои единственные настоящие товарищи, хоть они и обижают меня, называют меня франтом и пролетарием в накрахмаленном воротничке, но это временно. Я лучше всех знаю, чего это стоит. Сегодня, сегодня я еще работаю, а завтра… А завтра опять на биржу труда…

Может быть, они с Ягненком женаты совсем недавно, но когда стоишь здесь и смотришь на этих людей, то почти не думаешь о ней. И рассказать ей о своих размышлениях тоже не выйдет — она этого не поймет.

Хотя она и мягкая, она гораздо сильнее, чем он, — она не стала бы здесь стоять. У нее есть несколько простых убеждений: что большинство людей плохи только потому, что их делают такими, что никого нельзя осуждать, потому что не знаешь, что сам бы сделал на месте этого человека, и что сильные мира сего всегда думают, будто маленькие люди ничего не чувствуют, — эти убеждения живут в ней, она их не выдумала, они ее часть. Она симпатизирует коммунистам.

И поэтому нельзя ничего рассказывать Ягненку. Теперь нужно пойти к ней и сказать, что у него есть работа, и нужно радоваться. И ведь действительно радуешься. Но за радостью скрывается страх: надолго ли это?

Нет. Это, конечно, ненадолго. Так сколько же он продержится?

Что за человек Кесслер. Пиннеберг избегает неудач, а Хейльбутт спасает ситуацию.

Сегодня тридцать первое октября, утро, половина девятого. Пиннеберг стоит в отделе мужской одежды универмага «Мандель» и сортирует серые полосатые брюки.

— Шестнадцать пятьдесят… Шестнадцать пятьдесят… Шестнадцать пятьдесят… Восемнадцать девяносто… Черт возьми, где брюки за семнадцать семьдесят пять? У нас же были брюки за семнадцать семьдесят пять! Опять этот растяпа Кесслер все перепутал. Где брюки?

Немного дальше в торговом зале стажеры Беербаум и Майвальд чистят пальто. Майвальд — настоящий спортсмен, и даже стажировка в магазине готового платья подходит для занятий спортом. Последний рекорд Майвальда — сто девять безупречно вычищенных пальто за час, хотя и с излишним рвением. Одна перламутровая пуговица треснула, и Янеке, помощник заведующего отделом, отчитал Майвальда.

Начальник отдела Крёпелин, конечно, ничего бы не сказал — он прекрасно понимает, что иногда что-то может пойти не так. Но Янеке, его заместитель, может стать начальником отдела только в том случае, если Крёпелин больше не будет начальником, поэтому ему надлежит быть строгим, старательным и всегда заботиться о благе фирмы.

Стажеры довольно громко считают:

— Восемьдесят семь, восемьдесят восемь, восемьдесят девять, девяносто… — Значит, Янеке еще не видно.

Крёпелин тоже еще не появился. Они, вероятно, советуются с закупщиком по поводу зимних пальто — синих плащей на складе больше нет, им срочно нужна новая партия товара.

Пиннеберг ищет брюки за семнадцать марок семьдесят пять пфеннигов. Он мог бы спросить Кесслера, который чем-то занимается в десяти метрах от него, но Кесслера он терпеть не может. Потому что когда Пиннеберг только устроился, Кесслер громко заявил:

— Бреслау? Знаем мы эту затею, он ведь наверняка под крылышком у Лемана!

Пиннеберг продолжает сортировку. Для пятницы очень тихо: только один человек купил себе рабочий комбинезон. Конечно, его продал Кесслер — он подсуетился, хотя Хейльбутт, старший продавец, должен был обслужить покупателя. Но Хейльбутт — джентльмен, он не обращает на это внимания, он и так продает достаточно, а главное — Хейльбутт знает, что, если клиент попадется непростой, Кесслер все равно прибежит к нему за помощью. Хейльбутту этого достаточно. Пиннебергу этого бы не хватило, но Пиннеберг — не Хейльбутт. Пиннеберг может показать зубы — Хейльбутт слишком благороден для этого.

Хейльбутт сейчас стоит за прилавком и что-то подсчитывает. Пиннеберг наблюдает за ним — он размышляет, не спросить ли Хейльбутта о том, где могут быть пропавшие брюки. Это был бы хороший повод завести разговор с Хейльбуттом, но Пиннеберг передумывает: нет, лучше не стоит. Он несколько раз уже пытался поговорить с Хейльбуттом — тот всегда был безупречно вежлив, но разговор все равно как-то не клеился. Пиннеберг не хочет навязываться, именно потому что он восхищается Хейльбуттом издалека, не навязываясь в друзья. Все должно получиться само собой, все обязательно получится.

И в этот момент у него появляется фантастическая идея: пригласить Хейльбутта сегодня же в квартиру на Шпенерштрассе. Он должен познакомить своего Ягненочка с Хейльбуттом, а главное — он должен познакомить Хейльбутта со своим Ягненочком. Ему нужно доказать, что он не обычный посредственный продавец, ведь у него есть Ягненочек. У кого из них есть такое сокровище?

Постепенно магазин оживает. Только что они все слонялись без дела, изнывая от скуки, делая вид, что заняты, и вот уже вовсю продают. Вендт работает, Лаш продает, Хейльбутт тоже продает. Кесслер тоже занят, поэтому приходит очередь Пиннеберга. Однако Пиннебергу не везет: студенту с шрамами на лице нужен только синий плащ, и ничего другого.

В голове Пиннеберга проскальзывает мысль: «На складе пусто. Этого не проведешь. То-то Кесслер позабавится, если я провалюсь. Придется выкручиваться…»

И вот он уже ведет студента к зеркалу:

— Синий плащ, да? Одну минуточку, пожалуйста. Не желаете ли сперва примерить это пальто?

— Но я ведь не хочу пальто, — объясняет студент.

— Нет, конечно же нет, я ведь вам не предлагаю его купить. Это просто чтобы уточнить ваш размер. Будьте добры, примерьте. Видите — отлично, правда?

— Ну да, — говорит студент. — Выглядит неплохо. А теперь покажите мне синий плащ.

— Шестьдесят девять марок пятьдесят пфеннигов, — говорит Пиннеберг как бы между делом, пробуя почву, — это одно из наших специальных предложений. Прошлой зимой пальто стоило девяносто. Шерсть высшего качества, подкладка ручной работы…

— Хорошо, — говорит студент. — Примерно на такую сумму я и рассчитывал, но я хочу плащ. Покажите мне…

Пиннеберг медленно, почти нехотя, снимает с вешалки красивое пальто цвета маренго.

— Сомневаюсь, что вам подойдет что-то другое. Синие плащи — это прошлый век. Люди на них уже насмотрелись.

— Ну, так покажите мне его наконец! — говорит студент очень резко. И чуть тише: — Или вы не хотите мне его продавать?

— Нет, нет. Все, что вам угодно. — И он тоже улыбается, точно так же, как улыбался ему студент. — Просто… — Он напряженно размышляет. Нет, не стоит врать, можно попробовать честно: — Просто я не могу вам продать синий плащ. — Пауза. — У нас их больше нет.

— Почему вы мне сразу этого не сказали? — раздражается студент.

— Потому что я хотел показать, как отлично на вас смотрится это пальто. Оно вам очень идет, видите? — Пиннеберг понижает голос и виновато улыбается, как будто прося прощения. — Я просто хотел, чтобы вы убедились, что пальто гораздо лучше, чем синий плащ. Они были в моде, да! Но это пальто…

Пиннеберг смотрит на пальто с любовью, проводит рукой по рукаву, снова вешает его на вешалку и собирается вернуть на стойку.

— Стойте! — говорит студент. — Может, все-таки… оно ведь и правда неплохое…

— Неплохое, действительно неплохое, — подхватывает Пиннеберг и помогает студенту снова надеть пальто. — Пальто выглядит по-настоящему благородно. Но может быть, я могу показать вам другие пальто? Или светлый плащ?

Он чувствует, что мышка почти попалась в ловушку, она уже почуяла приманку, а значит, он теперь может рискнуть.

— Значит, светлые плащи у вас все же есть! — говорит студент с недовольством.

— Да, у нас есть кое-что… — говорит Пиннеберг и идет к другой стойке.

На этой стойке висит желто-зеленый плащ, на который уже дважды понижали цену — два таких же пальто другой расцветки уже давно нашли своих покупателей, но этот был словно проклят — Пиннебергу никак не удавалось его продать… На любом человеке он смотрится как-то криво, кособоко и выглядит так, будто его надели наспех.

— У нас есть кое-что… — говорит Пиннеберг. Он набрасывает плащ на руку. — Пожалуйста, вот светлый плащ. Тридцать пять марок.

Студент просовывает руки в рукава.

— Тридцать пять? — спрашивает он удивленно.

— Да, — отвечает Пиннеберг с презрением. — Такие плащи стоят недорого.

Студент смотрит на себя в зеркало. И тут же проявляется чудодейственное воздействие этого плаща: милый молодой человек теперь выглядит как пугало.

— Скорее снимите это с меня, — восклицает студент, — это же какой-то ужас!

— Это не ужас, это плащ, — невозмутимо говорит Пиннеберг.

Студент покупает коричневое пальто — Пиннеберг выписывает чек на шестьдесят девять пятьдесят и вежливо кланяется:

— Я сердечно благодарю вас.

— Нет, это я вас благодарю, — смеется студент, с ужасом вспоминая желтый плащ.

«Вот и все, дело сделано», — думает Пиннеберг. Он быстро окидывает взглядом отдел отдел. Остальные еще заняты или обслуживают новых клиентов. Свободны лишь он и Кесслер. Значит, сейчас очередь Кесслера. Пиннеберг не будет лезть вперед.

Но вдруг происходит странное: Кесслер шаг за шагом отступает на склад. Да, выглядит так, словно Кесслер хочет спрятаться. И когда Пиннеберг смотрит в сторону входа, он понимает, в чем причина такого трусливого бегства. Входят: во-первых, дама, во-вторых, еще одна дама, обеим лет по тридцать; в-третьих, еще одна дама, постарше — мать или свекровь; в-четвертых, усатый яйцеголовый господин с бледно-голубыми глазами и лысиной.

«Ах ты, трусливая тварь, — возмущенно думает Пиннеберг. — От таких клиентов он, конечно, сбежит. Ну, погоди!»

— Чем могу услужить, уважаемые господа? — Он кланяется, на мгновение задерживая взгляд на каждом из четырех лиц, чтобы никто не остался без внимания.

Одна из дам раздраженно говорит:

— Моему мужу нужен вечерний костюм. Пожалуйста, Франц, скажи продавцу сам, что ты хочешь!

— Мне нужен… — начинает господин.

— Но у вас, кажется, нет ничего действительно элегантного, — тут же вставляет вторая дама лет тридцати.

— Я вам сразу сказала, не надо было идти Манделю, — говорит пожилая дама.

— За таким нужно идти к Обермейеру.

— …вечерний костюм, — завершает господин с бледно-голубыми глазами.

— Смокинг? — осторожно уточняет Пиннеберг. Он пытается равномерно распределить внимание между тремя дамами и при этом не забыть о господине, ведь даже такой ничтожный червяк может сорвать продажу.

— Какой еще смокинг! — возмущенно восклицают дамы.

А блондинка добавляет:

— У моего мужа, разумеется, есть смокинг. Нам нужен вечерний костюм.

— Темный пиджак, — говорит господин.

— И брюки в полоску, — уточняет женщина, которая, похоже, является свояченицей, но свояченицей жены, а значит, как сестра мужа, у нее еще больше прав над ним.

— Пожалуйста, — говорит Пиннеберг.

— У Обермейера мы бы уже нашли подходящий, — не унимается пожилая дама.

— Нет, совсем не то, — заявляет жена, когда Пиннеберг берет пиджак в руки.

— Чего еще здесь можно было ждать?

— Посмотреть-то можно. Это ведь ничего не стоит. Показывайте дальше, молодой человек.

— Примерь это, Франц!

— Но, Эльза, я тебя умоляю! Этот пиджак…

— Ну, что скажешь, мама?

— Ни о чем меня не спрашивайте, я молчу. А то потом скажете, что это я костюм выбирала.

— Господин, не могли бы вы немного расправить плечи?

— Даже не думай! Мой муж всегда сутулится. Поэтому пиджак должен быть сшит с учетом этого.

— Повернись, Франц.

— Нет, я считаю, это совершенно никуда не годится.

— Пожалуйста, Франц, пошевеливайся, не стой столбом.

— Этот, пожалуй, получше.

— И зачем вы только мучаетесь здесь, у Манделя?..

— Скажите, моему мужу что, вечно в одном и том же пиджаке стоять? Если вы не собираетесь нас обслуживать…

— Может быть, примерите вот этот пиджак?..

— Давай, Франц.

— Нет, этот пиджак мне не нужен, он мне не нравится.

— Почему он тебе не нравится? Мне он кажется очень милым!

— Пятьдесят пять марок.

— Мне это не нравится, плечи слишком сильно набиты.

— Набивка тебе как раз нужна, ты ведь сутулишься.

— У Залигера можно купить чудесный вечерний костюм за сорок марок. С брюками. А здесь один пиджак…

— Понимаете, молодой человек, костюм должен выглядеть солидно. За сто марок мы можем и к портному сходить…

— Нет, я все-таки хочу наконец увидеть подходящий пиджак.

— Как вам этот, фрау?

— Ткань кажется не очень плотной.

— Фрау сразу видит суть. Материал и в самом деле тонковат. А это?

— Это уже лучше. Это чистая шерсть?

— Чистая шерсть, фрау, и стеганая подкладка, как вы видите.

— Это мне нравится…

— Не знаю, Эльза, как тебе это может нравиться. Скажи, Франц…

— Вы же видите, что у них здесь ничего нет. Никто не покупает у Манделя.

— Примерь это, Франц.

— Нет, я больше ничего примерять не буду, вы только меня позорите.

— Что это значит, Франц? Вечерний костюм тебе или мне нужен?

— Тебе!

— Нет, тебе.

— Ты же сказала, что у Залигера есть подходящий, а я в своем вечном смокинге просто смешон.

— Позвольте предложить вам вот это, фрау? Совершенно особенная модель. Очень элегантная. — Пиннеберг решил сделать ставку на Эльзу, блондинку.

— Действительно, очень мило. Сколько он стоит?

— Шестьдесят марок. Но это эксклюзивная модель. Совсем не массовый товар.

— Очень дорого.

— Эльза, ты же на все ведешься! Он нам это уже показывал.

— Дорогая, я не глупее тебя. Ну, Франц, прошу тебя, попробуй еще раз.

— Нет, — сердито говорит яйцеголовый. — Мне вообще не нужен костюм. Это ты говоришь, что он нужен…

— Но я тебя прошу, Франц…

— За это время мы бы у Обермейера купили десять костюмов.

— Так, Франц, надень этот пиджак.

— Он же уже его примерял!

— Не этот!

— Этот!

— Ну все, если вы и дальше собираетесь спорить, я ухожу.

— Я тоже ухожу. Эльза снова хочет любой ценой добиться своего.

Вся компания тянется к выходу. Пиджаки, под перекрестные колкости, швыряют туда-сюда…

— У Обермейера…

— Но, мама, пожалуйста!

— Значит, идем к Обермейеру.

— Только потом не говорите, что это я вас туда затащила!

— Конечно, ты и затащила!

— Нет, я…

Напрасно Пиннеберг пытался вставить хоть слово. Он обреченно оглядывается вокруг, встречается взглядом с Хейльбуттом… Это немой крик о помощи.

И тогда Пиннеберг совершает отчаянный поступок. Он обращается к яйцеголовому:

— Прошу вас, господин, примерьте еще вот этот…

И прежде чем тот успевает опомниться, натягивает на него вызвавший столько споров пиджак за шестьдесят марок. Едва тот его надел, Пиннеберг восклицает:

— Прошу прощения, я совершенно не то вам предлагал. — И с восхищением вздыхает. — Как же это вам идет!

— Да, Эльза, если ты этот пиджак имела в виду…

— Я все время говорила, что этот пиджак…

— Ну, скажи же, Франц…

— Сколько стоит этот пиджак?

— Шестьдесят, фрау.

— Ну, дети мои, за шестьдесят — это же безумие. В наши дни — шестьдесят! Если уж покупать у Манделя…

Тут за спиной Пиннеберга слышится мягкий, но уверенный голос:

— Господа уже определились с выбором? Это самая элегантная из наших вечерних моделей.

Между ними повисает тишина.

Дамы уставились на Хейльбутта. Он стоит перед ними — высокий, смуглый, темноволосый изящный брюнет.

— Это стоящая вещь, — говорит господин Хейльбутт после паузы. Затем он кланяется и уходит, исчезая где-то за вешалками для одежды; возможно, это и был сам господин Мандель, который просто проходил мимо?

— За шестьдесят марок можно было бы требовать большего, — слышится недовольный голос пожилой дамы. Но она, кажется, недовольна чуть меньше.

— Тебе он нравится, Франц? — спрашивает блондинка Эльза.

— В конце концов, это тебе решать.

— Ну да… — говорит Франц.

— Если бы нам еще подходящие брюки подобрать… — начинает свояченица.

Но с брюками все решается без драм. Все очень быстро приходят к единому мнению и в конце концов даже покупают дорогие брюки. В итоге Пиннеберг выписывает чек на девяносто пять марок, и старая дама снова говорит:

— А я вам говорю, что у Обермейера… — Но никто уже не обращает на нее внимания.

У кассы Пиннеберг снова кланяется, на этот раз с особой почтительностью. Он возвращается на свой пост, гордый, как полководец после выигранной битвы, и разбитый, как солдат, что едва держится на ногах от усталости. У стойки с брюками его уже ждет Хейльбутт.

— Спасибо, — говорит Пиннеберг. — Вы спасли мою шкуру, Хейльбутт.

— Ну что вы, Пиннеберг, — отвечает Хейльбутт. — Вы бы и так не потерпели краха. Вы ведь прирожденный продавец, Пиннеберг.

О трех типах продавцов и предпочтениях господина Янеке. Приглашение перекусить.

Сердце Пиннеберга переполнилось счастьем.

— Вы действительно так думаете, Хейльбутт? Вы действительно считаете, что я прирожденный продавец?

— Но вы же сами это знаете, Пиннеберг. Вам же нравится продавать.

— Мне нравятся люди, — говорит Пиннеберг. — Мне всегда интересно, что за птица передо мной, как к ним подступиться, как сделать так, чтобы они купили. — Он тяжело вздыхает. — Я действительно редко терплю неудачу.

— Я это заметил, Пиннеберг, — говорит Хейльбутт.

— Да, и то если попадутся настоящие зануды, которые и вовсе не хотят ничего покупать, а только и делают, что болтают и придираются.

— Таким никто не продает, — говорит Хейльбутт.

— Ну вы же продаете, — отвечает Пиннеберг. — У вас получается.

— Может быть. Нет. Ну, может быть, иногда, потому что люди боятся меня.

— Видите ли, — говорит Пиннеберг. — Вы производите ошеломляющее впечатление на людей, Хейльбутт. Перед вами им стыдно вести себя так, как они привыкли. — Он смеется. — А передо мной никто и ухом не ведет. Я всегда должен лезть им в душу, должен догадываться, что они хотят. Поэтому я отлично знаю, как они потом завоют со злости оттого, что купили дорогой костюм. Будут друг друга винить, и никто не вспомнит, почему они его купили.

— Ну и почему же они его купили, как вы думаете, Пиннеберг? — спрашивает Хейльбутт.

Пиннеберг совершенно сбит с толку. Он лихорадочно размышляет.

— Да я и сам уже не помню… Они все так перебивали друг друга…

Хейльбутт улыбается.

— Да, смейтесь, Хейльбутт. Смейтесь надо мной. Но я уже вспомнил — это потому что вы так впечатлили их.

— Чепуха, — говорит Хейльбутт. — Полнейшая чушь, Пиннеберг. Вы же сами знаете, что из-за этого никто ничего не покупает. Это, может быть, немного ускорило процесс…

— Очень сильно, Хейльбутт, это действительно сильно его ускорило!

— Нет… главное было в том, что вы никогда не обижаетесь. У нас есть сотрудники, — говорит Хейльбутт и обводит взглядом своих темных глаз магазин, пока не находит того, кого искал, — …которые всегда обижаются. Когда они говорят: это изысканный рисунок, а клиент говорит: но мне это совсем не нравится, тогда они отвечают дерзко: о вкусах не спорят. Или вообще молчат, задетые до глубины души. Вы не такой, Пиннеберг…

— Ну-с, господа, — говорит пронырливый заместитель, господин Янеке. — Беседуете? Уже успели что-нибудь продать? Не расслабляйтесь, времена тяжелые, и, чтобы получить свое жалованье, нужно продавать много товара.

— Мы как раз об этом и говорим, господин Янеке, — говорит Хейльбутт и незаметно придерживает Пиннеберга за локоть, — о различных типах продавцов. Мы пришли к выводу, что их три: те, кто производит впечатление на людей, те, кто угадывает, чего хотят люди, и третьи — те, кто продает лишь по воле случая. А вы как считаете, господин Янеке?

— Теория очень интересна, господа, — улыбается господин Янеке. — Я знаю только один тип продавцов: тех, у кого в чековой книжке вечером стоят довольно солидные суммы. Я знаю, что есть и те, у кого суммы невелики, но я позабочусь о том, чтобы таких здесь больше не осталось.

С этими словами господин Янеке уходит, чтобы подстегнуть других, а Хейльбутт смотрит ему вслед и говорит довольно громко:

— Свинья.

Пиннебергу, конечно, восхитительно слышать, как кто-то просто может назвать начальство свиньей, не задумываясь о последствиях, но ему это все же кажется немного рискованным. Хейльбутт уже собирается уйти, он кивает и говорит:

— Итак, Пиннеберг…

Тогда Пиннеберг говорит:

— У меня к вам большая просьба, Хейльбутт.

Хейльбутт немного удивлен:

— Да? Конечно, Пиннеберг.

А Пиннеберг:

— Не могли бы вы нас как-нибудь навестить?

Хейльбутт удивлен еще больше.

— Дело в том, что я много рассказывал о вас своей жене и она хотела бы с вами познакомиться. Может, у вас будет время? Конечно, только на скромный ужин.

Хейльбутт снова улыбается, мило улыбается одними уголками глаз:

— Ну конечно, Пиннеберг. Я даже не знал, что вам это будет приятно. Я с удовольствием приду.

Пиннеберг торопливо спрашивает:

— Может быть… может, сегодня вечером?

— Уже сегодня? — Хейльбутт задумался. — Дайте-ка посмотреть. — Он достает кожаную записную книжку из кармана: — Подождите, завтра будет лекция о греческой скульптуре в Народном университете. Вы же знаете…

Пиннеберг кивает.

— А послезавтра у меня вечер натуристов, я ведь в союзе культуры обнаженного тела… А на следующий вечер я уже пообещал своей девушке. Да, насколько я вижу, Пиннеберг, сегодня вечером я свободен.

— Отлично, — выдыхает Пиннеберг, охваченный восторгом. — Это же замечательно. Запишите, пожалуйста мой адрес. Шпенерштрассе, девяносто два, третий этаж.

— Господин и госпожа Пиннеберг, — записывает Хейльбутт. — Шпенерштрассе, девяносто два, третий этаж. Значит, мне лучше доехать до вокзала Бельвю? И в котором часу?

— Восемь часов подойдет? Я, правда, уйду немного раньше. У меня с четырех часов свободное время. Мне нужно еще кое-что купить.

— Хорошо, значит, в восемь, Пиннеберг. Я приду немного пораньше, чтобы не опоздать, пока подъезд еще открыт.

Пиннеберг получает зарплату, грубит продавцу и становится владельцем туалетного столика.

Пиннеберг стоит перед дверью универмага «Мандель», его рука в кармане сжимает конверт с зарплатой. Он уже месяц работает здесь, но за весь этот месяц не имел понятия, сколько в итоге получит. При трудоустройстве у господина Лемана он был просто рад, что получил работу, поэтому не спрашивал.

Он даже не спрашивал коллег.

— Я же должен знать, сколько платит «Мандель», раз я перевелся из Бреслау, — отвечал он, когда Ягненок как-то раз настаивала на ясности.

— Так иди в ГПС!

— Ах, они вежливы, но только когда хотят получить от тебя деньги.

— Но мы же должны знать, мальчик мой.

— Узнаем в конце месяца, Ягненок. Он не может платить ниже тарифной ставки. А берлинский тариф уж точно не будет плохим.

Теперь у него берлинский тариф, который неплох. Сто семьдесят марок чистыми! На восемьдесят марок меньше, чем ожидала Ягненок, на шестьдесят меньше, чем он рассчитывал в своих самых неблагоприятных прогнозах. Эти грабители разве вообще когда-нибудь задумываются о том, на что жить простому сотруднику?! Маленькому человеку приходиться успокаивать себя тем, что другие существуют и на меньшие суммы. И за это им приходиться пресмыкаться и угождать начальству…

Сто семьдесят марок чистыми. Непросто прожить на них здесь, в Берлине. Мамочке придется немного подождать с оплатой аренды. Сто марок — Яхман прав, она просто с ума сошла. Загадкой остается только то, как Пиннеберги вообще смогут что-то купить. Маме все равно придется что-нибудь дать, ведь она не отстанет. Сто семьдесят марок — а ведь у него был такой замечательный план. Он хотел удивить Ягненочка.

Все началось с того, что Ягненок однажды вечером указала на пустой угол в спальне и сказала:

— Знаешь, здесь бы хорошо смотрелся туалетный столик.

— А он нам нужен? — удивился он.

Он всегда думал только о кровати, кожаном кресле и дубовом письменном столе.

— Ну, не так уж и нужен, конечно. Но это было бы здорово. Ах, если бы я могла за ним причесываться! Ну, не смотри так, мальчик мой, я ведь просто мечтаю…

С этого все и началось. Впечатления тоже нужны, особенно в положении Ягненочка. Теперь у них было что-то, на что можно было смотреть во время прогулок: они рассматривали туалетные столики на витринах магазинов. Они отправлялись в далекие экспедиции — были районы, переулки, где теснились магазины столяров и небольших мебельных фабрик. Они останавливались и говорили:

— Смотри, вот этот!

— Мне кажется, текстура какая-то неспокойная…

— Думаешь?

В конце концов, у них появились любимцы, и самый любимый стоял в магазине некоего Химмлиша на Франкфуртераллее. Специализацией фирмы Химмлиш были спальни — фирма, похоже, придавала этому значение, на своей вывеске она именовалась: «Кровати Химмлиш. Специальность — современные спальни».

В витрине магазина уже несколько недель стояла спальня, и не такая уж дорогая — семьсот девяносто пять марок вместе с наматрасниками и ночными столиками с настоящим мрамором. Но следуя моде времени, которая поощряет ночные прогулки по холодку, без ночных шкафчиков. И в этом гарнитуре кавказского ореха был туалетный столик…

Они подолгу стояли и смотрели на него. Дорога занимала полтора часа пешком в одну сторону и полтора обратно. Ягненок стояла, стояла и, в конце концов, сказала:

— Боже, мальчик мой, если бы мы могли это купить! Думаю, я бы от радости заплакала.

— Те, кто может это купить, — мудро ответил спустя некоторое время Пиннеберг, — не плачут от радости. Но было бы здорово.

— Было бы здорово, — согласилась Ягненок. — Это было бы великолепно.

Потом они отправились обратно. Пиннеберг просовывал свою руку под руку Ягненка — он чувствовал ее грудь, которая с каждый днем становилась все полнее, — у него тогда такое ощущение, будто на этих далеких, чужих улицах с тысячами незнакомых людей он дома. Именно по пути домой Пиннебергу пришла в голову мысль сделать сюрприз для Ягненка. В конце концов, когда-то нужно начинать, а если появится хоть один предмет мебели, то и остальные последуют за ним. Поэтому он и договорился сегодня уйти в четыре; сегодня тридцать первое октября, день зарплаты. Он бы ни слова не сказал Ягненочку, просто хотел заказать доставку на дом. И сделал бы вид, что ничего не знает…

Но теперь — сто семьдесят марок! Это было исключено. Категорически и бесповоротно исключено.

От мечты отказаться не так-то просто. Пиннеберг сейчас не может вернуться домой с этими ста семьюдесятью марками. Ягненок рассчитывала минимум на двести пятьдесят — он должен вернуться домой и хотя бы держать веселое лицо. Он направляется к Франкфуртераллее, чтобы попрощаться со спальней своей мечты и никогда больше не возвращаться к этой витрине. В этом нет никакого смысла. Для таких, как они, туалетный столик — несбыточная мечта — может быть, у него когда-нибудь хватит денег на две железные кровати…

Вот и витрина со спальней, а сбоку стоит туалетный столик. Зеркало в коричнево-зеленой рамке прямоугольной формы. И такой же прямоугольный шкафчик внизу с двумя выступами по бокам. На самом деле непонятно, как можно так влюбиться в эту вещь — есть тысячи похожих, почти таких же, но это именно то, что нужно!

Пиннеберг долго смотрит на него. Он отходит назад, а затем снова приближается: столик все так же прекрасен. И зеркало тоже хорошее — как было бы чудесно, если бы Ягненок сидела перед ним по утрам в своем красно-белом халате… Так чудесно…

Пиннеберг горько вздыхает и отворачивается. Нет-нет, даже не думай. Это не для тебя и не для тебе подобных… Другие каким-то загадочным образом справляются, а ты — нет. Иди домой, мальчик, потрать свои деньги на что угодно, но только не на это!

На углу следующей улицы Пиннеберг еще раз оглядывается, витрины «Кровати Химмлиш» сверкают волшебным светом. Он все еще может различить туалетный столик.

И вдруг Пиннеберг разворачивается. Не колеблясь, не удостоив этот столик даже одним взглядом, он стремительно направляется к двери магазина… И пока он это делает, в нем происходит многое.

«В конце концов, это не имеет значения», — звучит мысль.

И еще: «Когда-то надо начинать. Почему мы всегда должны оставаться ни с чем?»

И совершенно решительно: «Я хочу этого, и я сделаю это, что бы ни случилось, хоть раз я хочу побыть обычным человеком!»

Чуть больше отчаяния — и вот он уже в том состоянии, в котором люди воруют, совершают убийства, участвуют в беспорядках. В таком состоянии Пиннеберг и покупает туалетный столик, все едино.

— Чем я могу вам помочь, господин? — спрашивает продавец, пожилой человек с несколькими прядями темных волос на бледной голове, похожими на анчоусы.

— У вас на витрине спальня, — говорит Пиннеберг, он зол, и его тон ужасно агрессивен. — Кавказский орех.

— Да, конечно, — отвечает продавец. — Семьсот девяносто пять. Это удачная покупка. Последняя из всей серии. Мы больше не можем делать такие по этой цене. Если мы будем делать такие сейчас, она будет стоить не менее одиннадцати сотен.

— Почему? — презрительно спрашивает Пиннеберг. — Зарплаты ведь постоянно падают.

— Но налоги, господин! И пошлина! Вы представьте, какая пошлина на кавказский орех! Она выросла втрое только за последний квартал.

— Ну, если это так дешево, то почему она так давно стоит у вас на витрине? — говорит Пиннеберг.

— У кого сегодня есть деньги, господин? — Он жалобно смеется: — У меня, например, нет.

— У меня тоже нет, — грубо отвечает Пиннеберг. — Я даже не хочу покупать спальню, столько денег я в своей жизни не соберу. Я хочу купить туалетный столик.

— Туалетный столик? Если вам не трудно, поднимемся наверх. Отдельные предметы мебели у нас на первом этаже.

— Вот этот! — восклицает Пиннеберг, полный возмущения, и показывает пальцем. — Я хочу купить вот этот туалетный столик.

— Из гарнитура? Из спальни? — Продавец соображает очень медленно. — Мне очень жаль, господин, мы не можем продать отдельный предмет из комплекта. Тогда гарнитур потеряет ценность. Но у нас есть очень красивые туалетные столики.

Пиннеберг делает резкое движение рукой. Продавец спешит добавить:

— Практически точно такие же. Вы хотите их посмотреть? Только посмотреть!

— Пф! — презрительно фыркает Пиннеберг и оглядывается. — Я полагаю, у вас здесь мебельная мастерская?

— Да… — тревожно отвечает продавец.

— Ну и? — говорит Пиннеберг. — Если у вас есть мастерская, почему вы не сделаете еще один? Мне нужен именно этот столик, понимаете? Сделаете еще один. Или просто не продавайте его, мне все равно. Есть столько магазинов, где обслуживают нормально…

И пока Пиннеберг говорит все это и все больше распаляется, внутри он чувствует себя последней свиньей, потому что ведет себя так же нагло, как самые наглые из его клиентов. Как похабно он обращается с этим пожилым озадаченным продавцом. Но он не может поступить иначе — он зол на весь мир, и пусть все пропадут пропадом! Но, к сожалению, здесь только пожилой продавец.

— Минутку, пожалуйста, — запинается тот. — Я только хотел… спросить у начальника…

Он исчезает, и Пиннеберг смотрит ему вслед с печалью и презрением.

«Зачем я с ним так? — думает он. — Мне следовало бы взять с собой Ягненочка. Ягненок никогда не ведет себя так, — думает он. — Почему Ягненок никогда не ведет себя так? — спрашивает он себя. — Ей ведь тоже нелегко».

Продавец возвращается.

— Вы можете забрать туалетный столик, — сухо объявляет он. Его тон изменился. — Цена составляет сто двадцать пять марок.

«Сто двадцать пять — это же безумие, — думает Пиннеберг. — Они просто издеваются надо мной. Вся спальня стоит семьсот девяносто пять».

— Это слишком дорого, — говорит он вслух.

— Наоборот, это очень дешево, — парирует продавец. — Одно лишь первоклассное хрустальное зеркальце стоит пятьдесят марок.

— А как насчет рассрочки?..

Буря утихла, настал час расплаты, Пиннеберг съежился, а продавец — возвысился.

— Рассрочка исключена, — снисходительно отвечает продавец, оглядывая Пиннеберга с ног до головы. — Мы и так делаем вам уступку. Мы рассчитываем на то, что вы в будущем…

«Обратного пути нет, — в отчаянии думает Пиннеберг. — Я ведь так выпендривался. Если бы я не вел себя так нагло, я мог бы отступить. Это безумие, что скажет Ягненок?»

И вслух:

— Хорошо. Я беру туалетный столик. Но вы должны доставить его мне сегодня.

— Сегодня? Уже не получится. Через четверть часа кончается смена.

«Я все еще могу отказаться, — думает Пиннеберг. — Мог бы отказаться, если бы не устроил этот идиотский скандал!»

— Сегодня, — настаивает он. — Это подарок. В противном случае это не имеет смысла.

И он думает о том, что сегодня придет Хейльбутт, и ему приятна мысль о том, что друг увидит этот подарок для жены.

— Минуточку, — говорит продавец и снова исчезает.

«Лучше всего было бы, — размышляет Пиннеберг, — если бы он сказал, что сегодня не получится, тогда я бы извинился и ушел. Надо уходить, да побыстрее». И он незаметно смещается к двери.

— Начальник говорит, что согласен дать вам ручную тележку и стажера. Вам нужно будет дать ему на чай — это же будет нерабочее время.

— Ладно… — нерешительно соглашается Пиннеберг.

— Он не тяжелый, — успокаивает его продавец. — Если вы немного подтолкнете, стажер справится. Главное, будьте осторожны с зеркалом… Мы завернем его в одеяло…

— Согласен, — глухо отвечает Пиннеберг. — Сто двадцать пять марок.

Ягненок принимает гостей и смотрится в зеркало. Весь вечер никто не говорит о деньгах.

Ягненок сидит в своих княжеских покоях и штопает носки. На самом деле, штопка носков — одно из самых удручающих занятий на свете. Ничто так не демонстрирует женщинам бессмысленную рутину их существования, как штопка носков. Ведь когда дырка становится действительно большой, носок придется выбросить, но до тех пор его нужно снова и снова штопать, от стирки до стирки. Большинство женщин от этого впадает в уныние.

Но Ягненок не унывает. Она почти не замечает, что делают ее руки. Ягненок считает. Он принесет двести пятьдесят марок, пятьдесят они отдадут маме, это, конечно слишком много, ведь она работает на нее по пять-шесть часов в день, сто тридцать должно хватить на все остальное, останется шестьдесят…

Ягненок немного откидывается назад и дает отдохнуть спине. Спина у нее теперь болит почти постоянно. Итак, за шестьдесят марок она видела в Кадеве детские вещи, были комплекты и за за восемьдесят марок, и за сто марок. Это, конечно, ерунда. Многое она может сшить сама, жаль только, что в доме нет швейной машинки — в доме фрау Мии Пиннеберг швейной машине, конечно, не место.

Сегодня вечером она хочет поговорить об этом с Пиннебергом и завтра же пойти за покупками — она успокоится только тогда, когда у нее в доме все будет готово. Она прекрасно знает, что у него другие планы, она заметила, что он хочет что-то купить — он наверняка думает о ее жалком синем зимнем пальто… Нет, это может подождать, вообще все остальное может подождать, но самое главное должно быть готово.

Фрау Эмма Пиннеберг опускает шерстяной носок мальчика и прислушивается. Затем она очень осторожно касается своего живота. Она кладет ладонь сначала в одно место, затем в другое. Вот здесь. Здесь только что шевельнулось. Малыш, это пятый раз за последние дни — пятый раз, когда он пошевелился. Ягненок с презрением смотрит на стол, где лежит книга «Чудеса материнства».

— Чепуха, — говорит она очень четко и действительно так считает. Она вспоминает эти фразы, смесь учености и сентиментальности: — «Ровно в середине беременности ребенок начинает двигаться в материнской утробе. С радостным волнением и все новым изумлением будущая мать прислушивается к нежному биению младенческого сердца…»

«Какая чепуха, — снова думает Ягненок. — Нежное биение. В первый раз я вообще думала, что меня кто-то изнутри щиплет, что он уже пытается из меня вылезти… Нежное биение… какая чепуха!»

Но она улыбается, думая об этом. В конце концов, неважно, как оно есть на самом деле. Это прекрасно. Это великолепно. Значит, он действительно здесь, их Малыш, и теперь он должен чувствовать, что его ждут, и что его ждут с радостью, что для него все готово…

Ягненок продолжает штопать.

Дверь приоткрывается, и в щель заглядывает довольно растрепанная голова фрау Мии Пиннеберг:

— Ганс еще не пришел? — спрашивает она в пятый или шестой раз.

— Нет. Еще нет, — коротко отвечает Ягненок, так как это ее раздражает.

— Но уже половина восьмого. Он ведь не?..

— Он ведь не что? — спрашивает Ягненок немного резко.

Но старуха хитрая.

— Берегись, дорогая невестка! — смеется она. — У тебя, конечно, образцовый муж, у которого не бывает такого, чтобы он задержался в день зарплаты и напился.

— Мальчик никогда не напивается, — объясняет Ягненок.

— Вот именно. Я же говорю, с твоим мужем такого не бывает.

— Не бывает.

— Нет. Нет.

— Нет.

Голова фрау Мии Пиннеберг исчезает, Ягненок снова одна.

— Старая стерва, — злится она. — Все время суетится и придирается. А сама только трясется о своих деньгах. Ну, если она рассчитывает на сто…

Ягненок продолжает штопать.

Снаружи раздается звонок.

— Мальчик, — думает Ягненок. — Неужели он забыл свой ключ? Нет, это снова кто-то к матери, пусть сама открывает.

Но та не открывает. Звонок звучит снова. Вздохнув, Ягненок выходит в коридор. В двери большой комнаты появляется лицо ее свекрови, уже наполовину в боевой раскраске.

— Если это кто-то ко мне, Эмма, отправь его в маленькую комнату. Я скоро буду готова.

— Конечно, это кто-то к вам, мама, — говорит Ягненок. Голова исчезает, и одновременно с третьим звонком Ягненок открывает дверь. Перед ней стоит смуглый господин в светло-сером пальто, он держит шляпу в руке и улыбается.

— Фрау Пиннеберг? — спрашивает он.

— Сейчас выйдет, — говорит Ягненок. — Не желаете ли подождать? Здесь, в этой комнате.

Господин немного смущен, он выглядит так, словно не совсем понимает, что происходит.

— Господин Пиннеберг дома? — спрашивает он, входя в маленькую комнату.

— Господин Пиннеберг уже давно… — «умер», хочет сказать Ягненок. Но потом, спохватившись, говорит: — Ах, вы хотите видеть господина Пиннеберга. Его еще нет, но он должен прийти с минуты на минуту.

— Странно, — говорит господин, но не обиженно, а вполне весело. — Он ведь ушел от Манделя еще в четыре часа. Не забыв пригласить меня на сегодняшний вечер. Меня зовут Хейльбутт.

— О боже, вы же господин Хейльбутт, — говорит Ягненок и замолкает, словно громом пораженная. «Какой еще ужин? Что у меня вообще есть дома? — думает она. — Ушел в четыре… Но где же он? Скоро еще и мама ввалится…»

— Да, я Хейльбутт, — терпеливо повторяет господин.

— Боже, господин Хейльбутт, — говорит Ягненок. — Что вы обо мне подумали? Но, конечно, нет смысла морочить вам голову. Во-первых, я думала, что вы пришли к моей свекрови, она тоже фрау Пиннеберг…

— Правильно, — говорит Хейльбутт и весело улыбается.

— А во-вторых, мальчик даже не сказал мне, что пригласил сегодня. Поэтому я так растерялась.

— Да, щекотливая ситуация… — успокаивает ее господин Хейльбутт.

— А в-третьих, я не понимаю, как он мог уйти оттуда в четыре — почему так рано? — и до сих пор не прийти.

— Он хотел что-то купить.

— О боже, он, наверное, покупает мне зимнее пальто!

Хейльбутт на мгновение задумывается:

— Не думаю, — говорит он. — Он мог бы купить его у Манделя со скидкой для сотрудников.

— Но что тогда?..

Дверь в комнату мамы открывается, и с радостной улыбкой к Хейльбутту подходит фрау Миа Пиннеберг.

— Я полагаю, вы господин Зибольд, звонивший сегодня по моему объявлению. Если можно, Эмма…

Но Эмма настаивает:

— Это господин Хейльбутт, мама, он работает вместе с Ганнесом, он пришел к нам в гости.

Фрау Миа Пиннеберг сияет:

— О, конечно, извините. Очень приятно, господин Хейльбутт. Вы тоже работаете в конфекционе?

— Я старший продавец, — говорит Хейльбутт.

А Ягненок, услышав, как открывается входная дверь:

— Наверняка это наш мальчик.

И действительно, это он стоит в коридоре, держа в руках один конец туалетного столика, а другой держит стажер из «Кроватей Химмлиш».

— Добрый вечер, мама. Добрый вечер, Хейльбутт, здорово, что вы уже здесь! Привет, Ягненок. Вот, полюбуйся — наш туалетный столик. На Александерплац мы чуть не попали под автобус. Клянусь, я весь потом облился, пока мы сюда добрались. Кто-нибудь откроет мне дверь в нашу комнату?

— Милый…

— Вы сами его привезли, Пиннеберг?

— Собственноручно, — сияет Пиннеберг. — I myself with this — how do you call him?[3] — стажером?

— Туалетный столик, — весело говорит госпожа Пиннеберг. — Да у вас, детки, куры денег не клюют. Кому с такими доходами сейчас вообще нужен туалетный столик?

Но Пиннеберг ничего не слышит. Он пробился с этой штуковиной через берлинскую сутолоку, поддерживая ее и толкая. Ни одна мысль о семейном бюджете не способна омрачить этот момент.

— Сюда в угол, шеф, — говорит он сопливому стажеру. — Немного наискосок. Так свет будет лучше падать. Надо бы лампу сверху повесить. Так, шеф, теперь пойдемте вниз за зеркалом. Извините меня, на минутку… Это моя жена, Хейльбутт, — говорит он сияя. — Хорошенькая, не правда ли?

— Зеркало я и сам донесу, господин, — говорит стажер.

— Она восхитительна, — отвечает Хейльбутт.

— Ох, милый! — смеется Ягненок.

— Он сегодня совсем взбесился, — поясняет фрау Миа Пиннеберг.

— Вот еще! Чтобы ты такую дорогую вещь на лестнице уронил!

И заговорщически шепчет:

— Одно только зеркало, настоящий хрусталь, шлифованное, пятьдесят марок стоит.

Стажер и мальчик исчезают. Оставшиеся переглядываются.

— Я не хочу вам мешать, — говорит фрау Пиннеберг. — Но ведь тебе надо заниматься ужином, Эмма. Могу я чем-то помочь?

— О боже, ужин, — восклицает Ягненок в отчаянии.

— Как я и говорила, — замечает ее свекровь, удаляясь, — я с радостью помогу тебе.

— Не беспокойтесь, — говорит Хейльбутт и касается руки Ягненка. — Я ведь не ради ужина пришел.

Дверь снова открывается, и снова появляется Пиннеберг со стажером.

— Итак, теперь смотрите, сейчас столик действительно заиграет. Так, парень, немного приподними его. Винты есть? Погоди… — Он закручивает и потеет, при этом болтая без остановки: — Зажгите еще одну лампу. Так — должно быть очень светло, нет, пожалуйста, Хейльбутт, сделайте мне одолжение, пока не подходите. Сначала в зеркало должна посмотреться Ягненочек. Я и сам в него еще не смотрелся, оно было завернуто. Вот, парень, держи талер. Договорились? Ну, убирайся, магазин еще открыт. Доброго вечера. Ягненок, сделай мне одолжение. Пожалуйста, не надо стесняться Хейльбутта. Что скажешь, Хейльбутт?

— Ни в коем случае! Из-за меня…

— Так, надень свой халат. Просто накинь. Пожалуйста. Пожалуйста. Я всегда представлял, как ты будешь выглядеть, надев халат и отражаясь в зеркале. Я хочу увидеть это первым… Пожалуйста, Ягненок…

— Мальчик, мальчик, — говорит Ягненок, но, конечно, она тронута таким рвением. — Видите, господин Хейльбутт, тут ничего не поделаешь. — И она достает из шкафа свой халат.

— Я-то не против, — говорит Хейльбутт. — Люблю такие сцены. И, кстати, ваш муж совершенно прав: каждое зеркало должно вначале отражать что-то особенно красивое…

— Да бросьте, — отмахивается Ягненок.

— Но я вас уверяю…

— Ягненок, — говорит Пиннеберг попеременно разглядывая жену то вживую, то в зеркале, — Ягненок, об этом я и мечтал. Видишь, это сбылось! Хейльбутт, они могут плохо с нами обращаться и ужасно платить, и мы можем быть для них просто мусором, для тех подонков сверху…

— Мы для них и есть мусор, — говорит Хейльбутт. — Им на нас наплевать.

— Конечно, — отвечает Пиннеберг. — Я всегда это знал. Пусть идут к черту со своей болтовней. Я вижу в этом чудесном зеркале свою прекрасную жену в халате, и этого им у меня не отнять…

— Долго мне еще позировать? — спрашивает Ягненок.

— Тебе нравится зеркало? Не искажает? — Он поворачивается к Хейльбутту и объясняет: — В некоторых зеркалах выглядишь как утопленник, такой зеленый… Правда, я никогда не видел утопленников. В других зеркалах как будто расплываешься, и отражение какое-то пыльное… Но это зеркало хорошее, правда, Ягненок?

В дверь стучат, она приоткрывается, и появляется голова госпожи Пиннеберг:

— У тебя есть минутка, Ханс?

— Сейчас, мама.

— Поскорее, пожалуйста, мне нужно срочно с тобой поговорить.

Дверь закрывается.

— Наверное, мама хочет снова поговорить об аренде, — замечает Ягненок.

Пиннеберг вдруг мрачнеет.

— Да пошла она… — бормочет он.

— Но, мальчик!

— Пусть не пристает, — говорит он злобно. — Получит она свои деньги.

— Ну, мама, наверное, думает, что у нас куча денег, раз мы купили туалетный столик… Но в «Манделье» ведь и правда хорошо платят, да, господин Хейльбутт?

— Хорошо? — колеблется Хейльбутт. — У нас, наверное, разные понятия о том, что такое хорошо. Во всяком случае, такой туалетный столик может стоить минимум шестьдесят марок…

— Шестьдесят… Хейльбутт, да вы с ума сошли! — взволнованно восклицает Пиннеберг и тут же замечает на себе взгляд Ягненка. — Извините, Хейльбутт, но вы же не знаете… — А потом говорит громко: — А теперь я настаиваю на том, что о деньгах мы сегодня вечером вообще говорить не будем, а лучше пойдем на кухню и посмотрим, что у нас есть на ужин. Я, по крайней мере, очень голоден.

— Хорошо, мой мальчик. — Ягненок внимательно смотрит на него. — Как скажешь.

И они идут на кухню.

Супружеские привычки Пиннебергов. Мать и сын. Яхман, как всегда, спасает ситуацию.

Ночь. Гости ушли, и Пиннеберги собираются спать. Ганнес медленно и задумчиво раздевается, посматривая на Ягненка, которая справилась с задачей довольно быстро. Пиннеберг тяжело вздыхает и вдруг оживляется:

— Как тебе Хейльбутт?

— О, вполне ничего, — отвечает Ягненок, но по ее «вполне ничего» Пиннеберг понимает, что она не намерена обсуждать Хейльбутта. Он снова тяжело вздыхает.

Ягненок уже надела ночную сорочку и теперь, сидя на краю кровати, стягивает чулки. Она кладет их на на боковую полочку туалетного столика, и Пиннеберг с грустью замечает, что она даже не осознает, на что именно кладет свои чулки.

Но Ягненок еще не ложится.

— Ты что-нибудь сказал маме по поводу аренды? — вдруг спрашивает она.

Пиннеберг смущается:

— По поводу аренды? О, ничего… Сказал, что у меня сейчас нет денег.

Пауза. Затем Ягненок вздыхает. Она резко ложится в постель и натягивает на себя одеяло:

— Ты совсем ничего ей не заплатишь?

— Не знаю… Заплачу, конечно. Только не сейчас.

Ягненок молчит.

Теперь Пиннеберг стоит в ночной рубашке. Поскольку выключатель находится рядом с дверью и до него невозможно дотянуться из кровати, в супружеские обязанности Пиннеберга входит выключение света перед тем, как они ложатся. С другой стороны, Ягненку нравится, когда они обмениваются поцелуями перед сном при свете. Ей хочется видеть своего мальчика. Поэтому Пиннебергу приходится обходить широкую двухспальную кровать, подходить к изголовью, целовать ее на ночь, затем вернуться к двери, выключить свет и только потом лечь в постель.

Сам поцелуй на ночь тоже состоит из двух частей: его и ее. Его часть всегда неизменна: три поцелуя в ее губы. Ее часть всегда разная: иногда она берет его голову в руки и покрывает поцелуями его лицо, в другой раз обнимает за шею, притягивает к себе и долго не отпускает. Либо она прижимает его голову к своей груди и гладит его волосы. Ганнес мужественно не подает виду, что ему надоели эти телячьи нежности, но он не уверен, что Ягненок это понимает, и его холодность производит на нее впечатление.

Сегодня он больше всего хочет, чтобы этот вечерний ритуал как можно скорее закончился. На мгновение он даже подумывает просто «забыть» о нем, но это только осложнило бы ситуацию. Поэтому он, стараясь выглядеть как можно более равнодушным, обходит кровать, зевает изо всей силы и говорит:

— Ужасно устал, дорогая. Завтра снова рано вставать. Спокойной ночи. — И быстро выдает свои три поцелуя.

— Спокойной ночи, мой мальчик, — говорит Ягненок и крепко целует его один раз. — Спи крепко.

Ее губы сегодня кажутся особенно мягкими и полными, но при этом прохладными — Пиннеберг был бы совсем не прочь продолжить. Но его жизнь и так достаточно сложна, поэтому он берет себя в руки, отворачивается, щелкает выключателем и бросается в постель.

— Спокойной ночи, Ягненок, — повторяет он.

— Спокойной ночи, — отзывается она.

Как всегда, комната сначала погружается в абсолютную тьму, затем постепенно проступают очертания окон, одновременно становятся слышнее звуки с улицы. Вот слышно, как проезжает трамвай, потом пыхтение локомотива, затем автобус на Паульштрассе. Вдруг совсем близко раздается хохот, за ним возгласы и хихиканье.

— Яхман снова в ударе, — невольно замечает Пиннеберг.

— Они сегодня получили целую корзину вина от Кемпинского. Пятьдесят бутылок, — объясняет Ягненок.

— Неужели они все выпьют… — говорит Ганнес. — Такие деньги…

Он тут же сожалеет о своих словах: Ягненок могла бы подхватить эту тему. Но она молчит.

Только через некоторое время она тихо говорит:

— Слушай, малыш…

— Да?

— Ты знаешь, что твоя мама дала объявление?

— Объявление? Понятия не имею.

— Помнишь, когда пришел Хейльбутт, она сначала подумала, что он к ней, и спросила, звонил ли он по объявлению…

— Не понимаю, о чем ты говоришь… Какое еще объявление?

— Я не знаю… Может быть, она хочет снова сдавать нашу комнату?

— Она не может сделать это без нас! Нет, я в это не верю. Она ведь рада, что мы с ней.

— Даже если мы не платим за аренду?

— Перестань, Ягненок! Мы ведь еще заплатим.

— Тогда что это за объявление? Может, оно связано с ее вечерними гостями?

— Да как это может быть связано? Разве гостей приглашают по объявлению?

— Не понимаю…

— И я тоже. Ну, спокойной ночи, Ягненок.

— Спокойной ночи, мальчик мой.

Тишина. Пиннеберг смотрит в сторону двери, Ягненок — на окно. Конечно, Пиннеберг теперь не уснет. Во-первых, из-за того бодрящего поцелуя — когда женщина в полуметре от тебя ворочается, дышит то чаще, то реже… А во-вторых, из-за этого чертового туалетного столика. Лучше бы он сразу во всем признался.

— Малыш… — нежно шепчет Ягненок.

— Да? — отзывается он смущенно.

— Можно к тебе на минутку?

Пауза. Тишина. Удивленная пауза.

Ганнес отвечает:

— Конечно, Ягненок. Безусловно. — И придвигается ближе.

Это четвертый или пятый раз в их браке, когда Ягненок просит об этом. Нельзя однозначно сказать, что это был призыв к эротической близости, хотя обычно все тем и заканчивалось. Но лишь потому, что Пиннеберг делал из ее просьбы однозначные мужские выводы. Для Ягненка это было лишь продолжением прощального поцелуя, простая потребность в нежности, возможность побыть рядом. Она просто хотела немного поддержать своего мальчика, ведь снаружи, за стенами, бушевал огромный враждебный мир, полный шума и злобы, от которого нельзя ждать ничего хорошего, — разве не прекрасно, когда двое могут прижаться друг к другу, ощущая себя маленьким теплым островком?

Так они теперь и лежали лицом к лицу, обнявшись, — маленькое пятнышко нежности в молчаливой беспробудной темноте. Им нужно было очень крепко обняться, чтобы их современное стеганое полутораметровое одеяло смогло укрыть двоих, не пропуская холодный воздух.

Сначала каждый ощущает тепло другого как нечто чуждое, но вскоре это чувство прошло, и они вновь стали одним целым. Теперь уже Ганнес прижимается к ней крепче.

— О, мальчик мой, — шепчет Ягненок, — мой единственный…

— Ягненочек…

И он целует ее, но теперь это уже не дежурные поцелуи — ах, как хорошо целовать эти губы, которые, кажется, тают под его губами, которые становятся все мягче, полнее и слаще… Но вдруг Пиннеберг останавливается и даже немного отстраняется — теперь они касаются друг друга только плечами.

— Ягненочек, — говорит Пиннеберг с искренней горечью, — я поступил как полный идиот..

— Да ладно? — Она задумывается на мгновенье. — Сколько все-таки стоит туалетный столик? Можешь не говорить, если не хочешь. Все в порядке. Ты же хотел сделать мне приятно.

— О, дорогая! — восклицает Ганнес. Он вновь крепко обнимает ее, но потом нехотя отстраняется: — Он стоил сто двадцать пять марок…

Молчание. Ягненок ничего не отвечает.

Он виновато продолжает:

— Это, конечно, немало, но ты учти, что одно зеркало стоит минимум пятьдесят марок.

— Хорошо, — кивает Ягненок. — Зеркало действительно хорошее. Это немного больше, чем мы можем себе позволить, и в ближайшие лет десять нам бы не понадобился туалетный столик… Но ведь это я сама себе в голову вбила. Хорошо, что у нас есть. И хорошо, что ты у меня такой добрый, мальчик. Только не ругайся, что мне придется еще одну зиму проходить в этом потертом пальто, ведь нам нужно будет позаботиться о Малыше…

— Ты — золото, — улыбается он и снова ее целует. Они прижимаются друг к другу так близко, что кажется, этот вечер мог бы закончиться совсем иначе, но вдруг из большой комнаты доносится настоящий ураган звуков: смех, крики, визги, громкий мужской голос, а над всем этим — слегка визгливый и не очень дружелюбный голос фрау Мии Пиннеберг.

— Снова они напились, — раздраженно ворчит Пиннеберг.

— И мама не в настроении, — замечает Ягненок.

— Мама всегда задирается, когда выпьет.

— Может, все же заплатишь ей за аренду? Хотя бы немного.

— У меня, — твердо говорит Пиннеберг, — осталось всего сорок две марки.

— Как?! — Ягненок резко садится, выпускает его из объятий, забыв о тепле, уюте и нежности, и выпрямляется, как стрела. — Как? Сколько что у тебя осталось от зарплаты?

— Сорок две марки, — повторяет Пиннеберг очень тихо. — Послушай, Ягненок…

Но Ягненок не слушает. Слишком уж велико ее возмущение.

— Сорок две, — шепчет она и начинает считать. — Сто двадцать пять плюс… Ты что, получил сто шестьдесят семь марок? Это же невозможно!

— Сто семьдесят, три марки я отдал мальчику.

Ягненок зацикливается на этих трех марках:

— Какому мальчику? За что?

— Ну, стажеру. За доставку.

— Ах, вот как. Значит, сто семьдесят. И ты взял и купил… О боже, что теперь будет? На что мы вообще будем жить?

— Ягненочек, — умоляет Пиннеберг. — Я знаю, я поступил как круглый дурак. Но этого больше никогда не повторится. И мы ведь сейчас еще получим деньги от государственного страхования.

— Они быстро закончатся, если мы и дальше будем так вести хозяйство! А Малыш? Мы же должны купить что-то для Малыша! Я не хочу, чтобы он рос в нищете. Мы-то потерпим, а он не должен ни в чем нуждаться хотя бы первые пять-шесть лет. А ты так поступаешь!

Пиннеберг тоже садится. Он никогда не слышал, чтобы Ягненок так с ним разговаривала — как будто он ей совсем чужой человек, просто какой-то незнакомец. И если раньше он был всего лишь мелким продавцом, которому с детства внушали, что он ничего не значит, — просто букашка, которую можно раздавить или оставить в живых — неважно… Теперь он чувствует: речь идет о чем-то важном, о единственном, что имеет ценность в его жизни. И за это нужно бороться.

— Ягненочек, дорогая моя! — восклицает он. — Я же сказал, я был идиотом, я все сделал неправильно. Да, я такой. Но ты не должна так со мной говорить. Я всегда был таким, и поэтому ты должна оставаться со мной и говорить со мной как со своим мальчиком, а не так, будто я кто-то чужой, с кем можно ссориться.

— Мальчик мой, я…

Но он продолжает, сейчас его черед:

— Ягненок, ты должна меня простить. По-настоящему простить и больше об этом не вспоминать. Чтобы ты могла смеяться над своим глупым мужем, когда смотришь на этот туалетный столик.

— Мальчик мой…

— Нет, — говорит он и вскакивает с кровати. — Нужен свет. Я должен видеть твое лицо, когда ты меня прощаешь, я хочу навсегда его запомнить.

Он включает свет и спешит обратно к ней, но не ложится рядом, а склоняется, рассматривая ее…

Они лежат, разгоряченные, друг напротив друга, и не могут оторваться — щеки разрумянились, глаза широко распахнуты, их губы соприкасаются. В расстегнутой сорочке виднеется ее белая крепкая грудь с голубоватыми прожилками.

«Как же хорошо, — думает он. — Такое счастье».

«Мой мальчик, — думает она. — Мой мальчик. Мой большой глупый, любимый мальчик… Его часть я ношу в себе…»

Вдруг ее лицо озаряется, будто бы над ней восходит солнце, и она расплывается в блаженстве.

— Ягненок! — зовет он, чувствуя, будто она где-то далеко, не с ним. — Ягненок!

Она вдруг берет его руку и прикладывает к своему животу:

— Чувствуешь, как он шевелится?.. Малыш толкается… Вот, еще раз!

Покоренный ее блаженством, он, не слыша ничего, склоняется над ней. Осторожно прижимает щеку к ее упругому, но такому мягкому животу… И вдруг он кажется ему самой прекрасной подушкой в мире — нет, глупости! — он как волна, поднимается и опускается, и его накрывает море счастья… Это лето? Хлеба уже созрели. Какое веселое дитя — с белобрысым вихром и мамиными голубыми глазами. От нее пахнет полем — землей, матерью, любовью. Всей той любовью, что они делили… Колосья щекочут его щеку, он видит красивую линию ее бедер и темный лесок между ними… Она обхватывает его голову и притягивает к себе, он приникает к ее груди, видит ее сияющий взгляд… И он чувствует: этого никто не может отнять у них, у всех тех, что живут в маленьких тесных каморках.

— Все хорошо, — шепчет Ягненок. — Все хорошо, мальчик мой.

— Да, — отзывается он, придвигаясь ближе, склоняясь над ее лицом. — Да. Я никогда еще не был так счастлив, как сейчас… О, Ягненок…

Резкий стук в дверь прерывает их — на часах около полуночи.

— Можно мне войти? — спрашивает голос.

— Заходи, мама, — говорит Пиннеберг с гордостью. — Ты нас не беспокоишь.

Он крепко держит руку на плече Ягненка, не позволяя ей отодвинуться на свою часть кровати. Фрау Миа Пиннеберг медленно входит и оценивает обстановку.

— Надеюсь, я вас не побеспокоила. Увидела, что у вас горит свет, но не думала, что вы уже в постели. Я точно не помешаю? — И садится.

— Все в порядке, мама, — объясняет Пиннеберг. — Нам все равно. К тому же мы ведь женаты.

Фрау Миа Пиннеберг тяжело дышит. Несмотря на макияж, видно, что она покраснела. Очевидно, перебрала.

— Господи, — бормочет фрау Пиннеберг, глядя на откровенную сорочку Ягненка. — Ну и грудь у твоей жены. Днем это не так заметно. Беременность пошла ей на пользу.

— Ну что ты, мама, — отвечает Пиннеберг, с гордостью заглядывая в вырез Ягненка. — У Эммы она всегда была такой, с самого детства.

— Ганнес! — возмущенно шикает Ягненок.

— Видишь, Эмма, — обиженно отзывается фрау Пиннеберг, шмыгая носом, — твой муж надо мной издевается. И те, внизу, тоже надо мной издеваются. Я ушла на пять минуточек, а ведь я хозяйка — думаете, кто-нибудь поинтересовался, где я? Только эти дуры, Клэр и Нина. И Хольгер в последние недели совсем изменился… Никому нет до меня дела. — Она всхлипывает.

— О, мама! — сочувственно восклицает Ягненок. Ей хочется подойти к свекрови и утешить ее, но Пиннеберг все еще держит ее за плечо.

— Не стоит, Ягненок, — говорит он безжалостно. — Это мы уже проходили. Перебрала, мама? Ну, это пройдет. У нее так всегда, — объясняет он совершенно невозмутимо, — когда напьется, сперва плачет, потом скандалит, потом опять плачет. Я это помню с самого детства.

— Пожалуйста, мальчик, не надо так, — шепчет Ягненок. — Ты не должен…

Но фрау Пиннеберг прерывает сердито:

— Только не напоминай мне о своем детстве! Я могла бы рассказать твоей жене о том, как приходил полицейский, потому что ты в песочнице с девочками играл в непристойные игры…

— Не важно! — отрезает Пиннеберг. — Моя жена все это знает. Вот видишь, Ягненок, теперь у нее та стадия, где она ищет повод для ссоры. Ну, началось.

— Я ничего больше не хочу слышать, — возмущенно говорит Ягненок. — Мы все не без греха, я знаю, и меня никто никогда не защищал. Но чтобы сын так говорил о своей матери!..

— Перестань, — успокаивает Пиннеберг. — Я не собираюсь ругаться из-за какой-то ерунды. Это все мама.

— А как насчет денег за аренду? — вдруг сердито спрашивает фрау Пиннеберг. — Сегодня тридцать первое число, вы должны платить аренду заранее, а у меня еще ни пенни…

— Ты их получишь, — говорит Пиннеберг, — не сегодня и не завтра, но когда-нибудь получишь.

— Деньги мне нужны сегодня, я должна заплатить за вино. Ведь никто меня не спросил, откуда я возьму деньги.

— Не будь дурой, мама. Ты ведь не будешь платить за вино посреди ночи. Все это болтовня. И не забывай, что Ягненок делает за тебя всю работу по дому!

— Я хочу свои деньги, — устало говорит фрау Пиннеберг. — Если даже Ягненок не может оказать мне маленькую услугу… Я ведь сегодня заварила вам чай, разве я не должна что-нибудь за это получить?

— Не сходи с ума, мама, — говорит Пиннеберг. — Она каждый день убирает всю квартиру, а ты всего лишь один раз заварила чай.

— Неважно, — отвечает госпожа Пиннеберг, заметно бледнея. — Услуга есть услуга. Я сейчас вернусь, — шепчет она, а затем встает и, пошатываясь, выходит.

— Скорее выключи свет, — говорит Пиннеберг. — Черт бы побрал эту дверь без замка… Вечно в этом свинарнике все наперекосяк! — Он вновь наклоняется к Ягненку. — О, милая, обязательно этой старухе нужно было вмешаться, когда так хорошо проводили время…

— Я не могу это выносить, — дрожит Ягненок. — Почему ты так разговариваешь с мамой, мальчик? Она ведь твоя мать!

— К сожалению, — отрезает Пиннеберг. — К сожалению, и потому что я знаю ее как облупленную, я знаю, какая она стерва. Ты еще веришь ей, Ягненочек, потому что днем, когда трезвая, она веселая и остроумная. Но это все притворство. Она никого по-настоящему не любит. Ты думаешь, ее отношения с Яхманом продлятся долго? Он начинает догадываться, что она его просто использует. И для постели она скоро станет слишком стара.

— Ганнес! — сердито шикает Ягненок. — Я больше не хочу слышать, как ты говоришь о маме. Возможно, ты прав, и я всего лишь сентиментальная дурочка, но я больше не хочу это слышать. Вдруг и Малыш когда-нибудь будет так говорить обо мне?

— О тебе? — Тон Пиннеберга говорит сам за себя. — Как Малыш сможет так о тебе говорить? Ты ведь Ягненочек, ты… — в дверь снова стучат, — ох, господи, вернулась… Мы спим, мама!

— Дорогие дети! — неожиданно доносится голос Яхмана, сразу становится понятно, что он пьян. — Дорогие дети, извините меня, я всего на минутку…

— Да, конечно, — говорит Пиннеберг. — Заходите, господин Яхман.

— Минутку, молодые люди, я вхожу. Вы — семья, и мы — семья. Не официально, но со всеми скандалами… Почему же мы не можем помочь друг другу?

— Убирайтесь! — отвечает Пиннеберг.

— Вы очаровательная женщина, — говорит Яхман и тяжело садится на кровать рядом с ним.

— Это, к сожалению, всего лишь я, — отзывается Пиннеберг.

— Неважно, — говорит Яхман и встает. — Я тут сориентируюсь, просто обойду кровать.

— Вы должны уйти, — беспомощно протестует Пиннеберг.

— Я и собираюсь, — говорит Яхман, прокладывая путь между умывальником и столиком. — Я, собственно, по поводу аренды…

— О господи, — вздыхают супруги.

— Это вы, красавица? — кричит Яхман. — Где же вы? О, включите свет. Скажите еще раз: о господи. — Он пробирается дальше по комнате, полной ловушек, к той стороне кровати, где должна быть Эмма. — Знаете, ваша мать вечно ноет, что еще не получила деньги за аренду. Сегодня снова весь вечер нам испортила, теперь рыдает. Ну, Яхман, подумал я, в последнее время деньги у тебя так и липнут к рукам, если уж отдавать ей, так отдавать лучше детям, а они сами заплатят. Разницы нет. Главное, что будет мир…

— Нет-нет, господин Яхман, — начинает Пиннеберг, — это очень любезно с вашей стороны…

— Любезно… — Он снова спотыкается. — О черт, что это такое? Новая мебель! Зеркало? Ну нет, к зеркалу я и близко не подойду в этой темноте. Красавица, скорее идите сюда и возьмите мои деньги.

— Очень жаль, господин Яхман, — отзывается Пиннеберг, — что вы проделали такой долгий путь напрасно. Та сторона кровати пуста, моя жена рядом со мной.

— Черт возьми, — разочарованно шепчет великан.

Из-за двери раздается плаксивый голос: «Хольгер, ну где же ты?»

— Скорее прячьтесь! Она сейчас войдет, — шепчет Пиннеберг.

С грохотом открывается дверь.

— Может быть, Яхман здесь? — И фрау Пиннеберг включает свет. Два пары глаз испуганно оглядываются, но его нигде нет. Должно быть, спрятался за шкафом.

— Куда он снова запропастился? Он иногда убегает на улицу, потому что очень жарко… А вот же…

Пиннеберг и Ягненок встревоженно следят за взглядом мамы. Но это не Хольгер, как она думала, а несколько банкнот, лежащих на красном шелковом покрывале Ягненка.

— Мама, — уверенно говорит Ягненок. — Мы только что все обсудили. Это деньги за аренду, возьмите, пожалуйста.

Фрау Миа Пиннеберг берет деньги.

— Триста марок, — шепчет она, задыхаясь. — Ну, хорошо, что вы все обдумали. Это пойдет на оплату октября и ноября, останется только мелочь за газ и свет. Разберемся с этим при случае. Ну, хорошо… спасибо… Спокойной ночи…

Она выходит, прижимая к груди свое сокровище.

Из-за шкафа появляется сияющее лицо Яхмана:

— Какая женщина! — восклицает он. — Какая женщина! Триста марок за октябрь с ноябрем — это очень хорошо! Ну, извините, дети, теперь я должен ее догнать. Во-первых, мне любопытно, скажет ли она что-то о деньгах. А во-вторых, она сейчас наверняка в хорошем настроении… ну, спокойной ночи.

И он тоже уходит.

Кесслер разоблачен и получает пощечину. Пиннебергам все равно приходится съехать.

Утро, серое и хмурое ноябрьское утро, в «Манделе» еще совсем тихо. Пиннеберг только что пришел — он первый или почти первый в своем отделе. За дальним прилавком в полумраке копошится еще один продавец. Но Пиннебергу все равно, он в ужасном настроении — наверное, из-за погоды. Он достает отрез мельтона и начинает отмерять.

Раз-раз-раз.

Тот, кто копошился в полумраке, приближается нему, не сразу, как это сделал бы Хейльбутт, а потихоньку, как будто крадучись. Значит, это снова Кесслер, и Кесслер что-то от него хочет. Эти его мелкие уколы, трусливые издевки — Пиннеберг так от него устал. Каждый раз Пиннеберг так сердится на Кесслера, хочет ударить его по лицу, ненавидит его с тех самых пор, как тот сделал замечание о «роде Леманов».

— Доброе утро, — говорит Кесслер.

— Доброе утро, — отвечает Пиннеберг, не поднимая глаз.

— Пасмурно сегодня, — говорит Кесслер.

Пиннеберг не отвечает. Раз-раз, вертится отрез.

— Ловко вы управляетесь, я погляжу, — говорит Кесслер с несколько смущенной улыбкой.

— А вы не глядите, — отвечает Пиннеберг.

Кесслер, похоже, хочет что-то сказать, но не знает, с чего начать. Пиннеберг очень нервничает — если Кесслеру что-то нужно, не жди ничего хорошего.

Кесслер наконец спрашивает:

— Вы ведь живете на Шпенерштрассе, Пиннеберг?

— Откуда вы знаете?

— Так, где-то слышал.

— Ага, — отзывается Пиннеберг.

— А я живу на Паульштрассе. Странно, что мы никогда не встречались в общественном транспорте.

«Что же он замышляет? — раздражается Пиннеберг. — Вот бы прямо сказал, а не тянул. Какая свинья!»

— Вы ведь тоже женаты, — говорит Кесслер. — Сейчас непросто содержать семью. У вас есть дети?

— Ничего об этом не знаю, — говорит Пиннеберг сердито. — Вы бы лучше поработали, а не стояли здесь.

— Не знаете? Что ж, хорошо… — говорит Кесслер, а потом переходит в наступление, будто бы впиваясь зубами в свою жертву. — Но, может быть, так и есть. «Ничего об этом не знаю». Просто замечательно. И это говорит отец семейства…

— Слушайте, господин Кесслер! — Пиннеберг приподнимает сантиметр.

— Ну, что же? — спрашивает Кесслер. — Вы же сами так сказали. Или не сказали? Главное, чтобы фрау Миа знала…

— Что? — кричит Пиннеберг. Несколько продавцов, которые пришли позднее, обернулись на крик. — Что вы от меня хотите? — спрашивает он уже тише. — Я вам морду набью, дурак вы этакий. Все время только пакостите…

— Это что же, изысканное светское общение? — усмехается Кесслер. — Не задирайтесь, молодой человек! Мне интересно, что скажет господин Янеке, когда я ему покажу это объявление. Кто позволяет своей жене размещать такие грязные объявления, такие свинские…

Пиннеберг — не спортсмен. Он не может просто перепрыгнуть через прилавок. Чтобы достать Кесслера, ему нужно обойти весь этот чертов прилавок…

— …позор для всего магазина! Не начинайте драку!

Но теперь Пиннеберг уже нависает над ним. Как уже было сказано, он не спортсмен, и он дает Кесслеру пощечину, а тот отвечает ударом, и теперь они, сцепившись, неуклюже катаются по полу.

— Ну погоди у меня, ты, свинья, — шипит Пиннеберг.

К ним начинают сбегаться продавцы с других прилавков.

— Так нельзя!

— Если Янеке это увидит, они оба вылетят.

— Только покупателей не хватает…

Вдруг Пиннеберг чувствует, что сзади его кто-то схватил и приподнял, оттаскивая от противника.

— Отпустите меня! — кричит он. — Я сейчас…

Но это Хейльбутт, и Хейльбутт совершенно спокоен:

— Не будьте дураком, Пиннеберг. Я гораздо сильнее вас, и уж я вас точно не отпущу.

Там, в стороне — Кесслер — уже снова поправляет свой галстук. Он кажется не очень взволнованным. Если ты прирожденный скандалист, то часто приходится ввязываться в драки.

— Интересно, чего это он так разошелся, — объясняет он окружающим. — Если он позволяет своей жене публиковать такие объявления…

— Хейльбутт! — умоляет Пиннеберг и пытается вырваться.

Но Хейльбутт не собирается его отпускать. Он говорит:

— Ну что, давай, выкладывай, Кесслер! Что за объявление? Покажи!

— А вы мне не указывайте, — огрызается Кесслер. — Вы не лучше меня, даже если вы называете себя старшим продавцом.

Но тут вокруг него поднимается недовольное ворчание:

— Только и умеешь, что придумывать, старик!

— Теперь уж отступать поздно!

— Ну что ж, я прочту, — нехотя соглашается Кесслер и разворачивает газету. — Мне было бы стыдно такое публиковать.

Он снова тянет время, и напряжение вокруг него возрастает:

— Ну, давай уже, не томи!

— Вечно он всех подначивает…

Кесслер говорит:

— Это в разделе мелких объявлений. Я всегда удивляюсь, что полиция никак не вмешивается. Надеюсь, долго это не продлится.

— Ну, так читай уже!

Кесслер читает. У него неплохо получается. Вероятно, он репетировал это сегодня утром:

— «Вы не обрели счастья в любви? Я проведу вас в свободный от предрассудков кружок очаровательных дам. Вы будете удовлетворены. Фрау Миа Пиннеберг, Шпенерштрассе 92–II».

Кесслер смакует:

— Вы будете удовлетворены… Ну и что вы теперь скажете? — Он оглядывается на окружающих. — Он сам мне сказал, что живет на Шпенерштрассе, иначе я бы, конечно, ни слова не сказал.

— Вот те на!

— Интересное объявление.

— Я… — Пиннеберг заикается и белеет как снег, — не…

— Дайте сюда газету, — рычит Хейльбутт, рассвирепев. — Где? Вот тут… госпожа Миа Пиннеберг… Пиннеберг, но вашу жену ведь зовут не Миа? Ее зовут…

— Эмма, — глухо отзывается Пиннеберг.

— Вот и еще одна пощечина вам, Кесслер, — говорит Хейльбутт. — К жене Пиннеберга это не имеет никакого отношения. Как подло с вашей стороны…

— Ну, позвольте, этого я не потерплю, — протестует Кесслер. — Откуда я мог знать?

— И потом, — объяснил Хейльбутт, — вы ведь видите, что наш коллега Пиннеберг ничего об этой истории не знал. Это ведь твоя родственница, у которой ты живешь?

— Да, — кивает Пиннеберг.

— Вот видите, — говорит Хейльбутт. — Мы не можем поручиться за всех своих родственников. Это невозможно. Тут ничего не поделаешь.

— Вы должны быть мне благодарны, — собирается с духом Кесслер, которого начинает смущать всеобщее неодобрение, — что я обратил ваше внимание на эту мерзость. На самом деле довольно смешно, что вы ничего не заметили…

— Хватит уже, — заявляет Хейльбутт, и остальные с ним соглашаются. — Я думаю, господа, нам нужно что-то предпринять. Господин Янеке может прийти в любой момент. И лучше, если мы больше не будем обсуждать эту историю — это было бы не по-товарищески, правда?

Продавцы кивают и расходятся.

— Слушай, Кесслер, — говорит Хейльбутт и берет его за плечо.

Они оба исчезают за стойкой с пальто. Там они говорят довольно долго, в основном шепотом, несколько раз Кесслер яростно протестует, но в конце концов он становится очень тихим и смирным.

— Итак, все улажено, — говорит Хейльбутт и возвращается к Пиннебергу. — Он оставит тебя в покое… Извини, я только что назвал тебя на «ты». Может быть, так и продолжим?

— Да, если вам… если тебе удобно.

— Хорошо… Итак, Кесслер тебя больше трогать не будет, я его приструнил.

— Спасибо тебе, Хейльбутт, — говорит Пиннеберг. — Я еще не до конца все это осознаю. Меня как будто оглушили…

— Это твоя мать, да? — спрашивает Хейльбутт.

— Да, — отвечает Пиннеберг. — Знаешь, я, конечно, никогда особо ее не уважал, но такое… нет…

— Не так уж это и ужасно, — замечает Хейльбутт.

— В любом случае я от нее съеду.

— Я бы тоже так поступил. И как можно быстрее. Хотя бы из-за остальных, ведь они теперь в курсе. Вполне возможно, что кто-нибудь может зайти из любопытства…

Пиннеберг вздрагивает.

— Только не это. Я съеду и больше ничего не буду об этом знать. Они ведь там еще и в карты играют. Я всегда думал, что объявление было связано с картами, и мне иногда было так страшно… Ну что ж, теперь Ягненок должна постараться быстро найти квартиру.

Ягненок ищет квартиру. Никто не хочет жильцов с детьми. Она теряет сознание, но не напрасно.

Ягненок ищет квартиру. Ягненок поднимается по многочисленным лестницам. Ей уже не так легко, как было полгода назад. Тогда лестница была пустяком — взлетала наверх, перепрыгивала через ступеньки, пританцовывала: топ-топ, и вот она уже наверху. Теперь же ей часто приходится останавливаться на площадке, лоб покрывается испариной, а в пояснице — боль. Но разве она думает о боли? Лишь бы Малышу не навредить!

Она ходит, спрашивает, осматривает. Надо срочно найти жилье — она больше не может видеть, как ее мальчик бледнеет и дрожит при каждом появлении фрау Мии Пиннеберг. Ягненок взяла с него слово не выяснять отношения с матерью — они уедут тихо, незаметно, просто исчезнут одним утром. Но как тяжело ему дается это обещание! Ему так и хочется устроить скандал! Ягненок не совсем понимает, почему так, но знает — иначе он не сможет.

Каждая другая женщина давно бы заподозрила что-то неладное, но в этом отношении госпожа Пиннеберг-старшая обладала трогательной наивностью. Она врывается в комнату, где сидят молодые, и весело говорит:

— Ну что вы сидите здесь, как промокшие курицы! Вот это молодежь! В мои годы…

— Да, мама, — говорит Ягненок.

— Живее, бодрее! Жизнь и так нелегка, не нужно осложнять ее плохим настроением. Я хотела спросить, Эмма, не хочешь ли ты помочь мне с мытьем посуды? У меня снова скопилась гора грязных тарелок.

— Извините, мама, мне нужно шить, — отвечает Ягненок, зная, что ее муж устроит истерику, если она согласится помочь.

— Ну ладно, мытье посуды подождет еще денек. Завтра у тебя точно получится. Что ты там все шьешь? Только не порть себе глаза. Шитье сегодня совершенно бесполезно, все можно купить дешевле и уже готовым.

— Да, мама, — отвечает Ягненок покорно, и госпожа Пиннеберг уплывает прочь, немного развеселив молодых.

Но на следующий день Ягненок тоже не моет посуду — она целый день проводит в поисках, должна срочно найти квартиру, иначе ее мальчик сойдет с ума!

Эти хозяйки! Есть такой тип женщин, которые, как только Ягненок заикается о меблированной комнате с кухней, сразу же пялятся на ее живот:

— Ну уж нет. Вы ведь ждете ребенка? Если мы захотим слушать детский плач, то уж лучше своих заведем. Своих хотя бы слушать приятно. — И закрывают дверь прямо перед ее носом.

А иногда, когда кажется, что вот-вот договорятся, когда все почти решено и Ягненок думает: «Вот, уже завтра утром мой мальчик наконец проснется без забот», — и тогда она говорит (ведь они не хотят через пару недель снова оказаться на улице): «Мы ждем ребенка», — лицо хозяйки вытягивается, и она отвечает: «О нет, милочка, не обижайтесь. Вы мне очень симпатичны, но мой муж…»

Дальше! Дальше, Ягненок, ведь мир велик, Берлин огромен — должны же быть и хорошие люди, которые знают, что дети — это благословение…

— Мы ждем ребенка.

— О, это ничего страшного! Дети ведь должны быть, не так ли? Только вот ребенок ужасно портит квартиру — вечная стирка, пар и запахи, а у нас такая хорошая мебель. А потом ведь ребенок может поцарапать паркет. С удовольствием, в общем, но я вынуждена вместо пятидесяти марок взять с вас восемьдесят… Ну, или хотя бы семьдесят.

— Нет, спасибо, — говорит Ягненок и идет дальше.

Она видит очень красивые квартиры — светлые, с большими окнами, прилично обставленные комнаты, где висят милые цветные занавески, обои свежие и яркие…

— Ах, Малыш, — вздыхает она.

А потом какая-нибудь пожилая дама смотрит на молодую женщину — а глядеть на нее, право же, удовольствие для любого, у кого есть глаза, — и когда та осторожно заикается о будущем ребенке, пожилая дама, задумчиво разглядывает ее потрепанное синее пальто: «Хорошо, милочка, сто двадцать марок, дешевле никак. Видите ли, восемьдесят идет домовладельцу, а у меня только маленькая пенсия, мне тоже надо жить…»

«О, почему, — думает Ягненок, — почему у нас нет хотя бы немного больше денег! Чтобы можно было не считать каждую копейку и чтобы можно было просто беззаботно радоваться Малышу…»

О, почему, почему? Мимо нее проносятся роскошные автомобили, вокруг нее магазины деликатесов и люди, которые зарабатывают так много, что уже не могут придумать, куда потратить деньги… Нет, Ягненок этого не понимает… Вечером Пиннеберг уже сидит в комнате и ждет ее возвращения.

— Ничего? — спрашивает он.

— Пока ничего, — отвечает она. — Но ты не теряй надежды. У меня такое чувство, что завтра я обязательно что-то найду. О боже, как у меня замерзли ноги…

Но говорит она это, только чтобы отвлечь и занять его. Конечно, ноги у нее действительно ледяные и мокрые… но главное — чтобы он не думал о неудаче с квартирой. А он уже снимает с нее туфли и чулки, растирает ноги полотенцем, согревает их…

— Вот, — говорит он удовлетворенно. — Теперь они снова теплые, надень тапочки.

— Прекрасно, — говорит она. — А завтра я точно что-то найду.

— Не торопись, — говорит он. — Сейчас это не имеет значения, один день ничего не изменит. Я не теряю надежды.

— Нет-нет, — говорит она, — я знаю.

Но она уже почти отчаялась. Бесконечные хождения — какой в этом смысл? За те деньги, что у них есть, ничего приличного не найти.

Она забрела уже и в рабочие кварталы на востоке и севере — бесконечные ужасные доходные дома, переполненные, вонючие, шумные. Жены рабочих открывали ей двери и говорили: «Конечно, можете посмотреть. Но вы же не возьмете. Для вас недостаточно хорошо».

И она осматривала комнаты с пятнами на стенах… «Да, клопы были, но мы их вывели синильной кислотой». Шаткая железная кровать… «Коврик можете тоже взять, если хотите, только лишняя возня…» Деревянный стол, два стула, несколько гвоздей в стене — вот и все. «Ребенок? Сколько угодно, мне все равно, пусть хоть десять орут, у меня своих пятеро…»

— Я не знаю, — говорит Ягненок нерешительно. — Может быть, я еще вернусь…

— Не вернетесь, милочка, — говорит жена рабочего. — Я знаю, как это бывает. Раньше у меня тоже была хорошая комната, не так-то просто решиться…

Нет, так просто не решиться. Это дно, это конец, это отказ от собственной жизни… липкий деревянный стол, он — в одном углу, она — в другом, на кровати орет ребенок…

— Никогда! — говорит Ягненок.

Если она устала, если у нее болит спина, она тихо добавляет:

— Пока нет.

Нет, так легко не решиться, женщина права, и хорошо, что не так легко, ведь потом все пошло иначе.

Однажды днем Ягненок стоит в маленьком магазине мыла на Шпенерштрассе, она покупает пакет «Персила», кусок хозяйственного мыла и соды… Вдруг ей становится плохо, у нее темнеет в глазах, и она едва успевает схватиться за прилавок.

— Эмиль! — кричит продавщица.

Ягненка усаживают на стул, вручают чашку горячего кофе, и, когда зрение наконец к ней возвращается, она виновато шепчет:

— Извините, я сегодня так много ходила…

— Вам стоит себя поберечь, милочка. Небольшая прогулка — это полезно, но не слишком много…

— Я должна, — говорит Ягненок в полном отчаянии. — Мне нужно найти квартиру.

И вдруг она находит в себе смелость, чтобы рассказать двум продавцам мыла о своих безуспешных поисках. Надо же хоть кому-нибудь пожаловаться — с Ганнесом ей приходится быть сильной.

Хозяйка магазина — высокая худая женщина с желтым морщинистым лицом и черными волосами, выглядит строго. Ее муж — толстый краснолицый мужчина в клетчатой рубашке с закатанными рукавами.

— Да, — говорит он. — Да, милочка, они зимой подкармливают птиц, чтобы те не погибли, а вот нашего брата…

— Чепуха, — обрывает женщина. — Не говори ерунды. Пораскинь мозгами. Ничего не придумал?

— Что я должен придумать? — говорит он. — «Германский союз служащих»… скорее уж «Союз обслуги»…

— Знаешь, — ворчит женщина, — девушка и так в отчаянии, только твоих шуток ей не хватало. Подумай лучше…

— О чем?

— Ты ведь знаешь, Эмиль! Путбрезе!

— Ах, ты все еще о квартире?

— Как дела с Путбрезе? Там еще свободно?

— Путбрезе? Разве он что-нибудь сдает?

— Да там, где у него был склад мебели, ты же знаешь!

— Впервые слышу! Ну, если он и сдает эту дыру, лестница там похожа на куриный насест. Как девушка будет по ней подниматься? В ее-то положении…

— Чепуха, — говорит женщина. — Послушайте, милочка, сначала отлежитесь несколько часов, а потом около четырех приходите ко мне, и мы вместе сходим к Путбрезе.

— Спасибо вам, большое спасибо! — говорит Ягненок.

— Да чтоб мне провалиться, если девушка снимет у Путбрезе эту конуру! — усмехается Эмиль. — Я скорее съем свою метлу!

— Да перестань ты, — отмахивается хозяйка.

Ягненок наконец возвращается домой и ложится. «Путбрезе, — думает она. — Путбрезе… Как только я услышала его имя, я сразу поняла, что это оно…»

И она засыпает, вполне довольная своим маленьким обмороком.

Квартира, каких мало. Путбрезе перевозит вещи, а Яхман помогает.

Когда Пиннеберг вечером возвращается домой, его внезапно освещает луч карманного фонарика, и голос командует:

— Стой! Руки вверх!

— Что случилось? — ворчит он. Настроение в последнее время паршивое. — Откуда у тебя фонарик?

— Он нам пригодится, — радостно отвечает Ягненок. — В нашем новом дворце не работает освещение на лестнице.

— Мы нашли жилье? — спрашивает он с замиранием сердца. — О Ягненок, неужели мы действительно нашли жилье?

— Да! — восклицает Ягненок. — Настоящая квартира! — Она делает паузу: — Если ты согласишься, конечно. Я еще не договорилась окончательно.

— О боже, — в смятении говорит он. — А если ее к этому времени уже сдадут кому-то другому?

— Не сдадут, — успокаивает она. — Я зарезервировала ее на сегодня. Мы сейчас же туда пойдем, ты только поешь быстрее.

Во время еды он постоянно задает вопросы, но она ничего толком не рассказывает:

— Нет. Ты должен сам все увидеть. О боже, мальчик, только бы ты согласился…

— Ну что ж, идем, — говорит, вставая с набитым ртом.

Они идут вверх по Шпенерштрассе, крепко взявшись за руки, затем сворачивают в Альт-Моабит.

— Квартира, — бормочет он. — Настоящая квартира только для нас двоих.

— На самом деле это не совсем настоящая квартира, — предупреждает Ягненок. — Ты только не пугайся.

— Да ты просто издеваешься!

Вот кинотеатр, рядом с ним — проход во двор. Дворы бывают разные — этот скорее складской, промышленный. Тусклый газовый фонарь освещает большие ворота, как в гараже. Надпись: «Мебельный склад Карла Путбрезе».

Ягненок указывает куда-то в темноту.

— Вот наш туалет, — говорит она.

— Где? — спрашивает он. — Где?

— Да вон, — говорит она и снова указывает. — Та маленькая дверь в глубине.

— Мне кажется, ты меня разыгрываешь.

— А вот наш вход, — говорит Ягненок, открывая гаражные ворота.

— Да ну, — растерянно бормочет Пиннеберг.

Они входят на огромный склад, забитый старой мебелью. Слабый луч фонарика теряется в паутине между потолочными балками.

— Надеюсь, — переводит дух Пиннеберг, — это не наша гостиная.

— Это склад господина Путбрезе. Он столяр и подрабатывает продажей старой мебели, — объясняет Ягненок. — Смотри, сейчас все покажу. Видишь ту черную стену в глубине? Там лестница — нам нужно подняться наверх.

— Ага, — говорит он.

— Это же кинотеатр, ты ведь видел его снаружи?

— Видел, — отвечает он сдержанно.

— Ганнес, не делай такое лицо, ты сейчас все поймешь. Итак, это кинотеатр, а мы поднимаемся на его крышу.

Они подходят ближе. Фонарик выхватывает узкую деревянную лестницу, приставленную к стене.

— Сюда? — сомневается Пиннеберг. — В твоем положении? Да ты с ума сошла!

— Сейчас покажу, — говорит она и уже карабкается вверх, крепко держась за перекладины. — Вот, почти пришли.

Потолок совсем низко. Они идут по своеобразному туннелю, слева в полумраке виднеется мебель Путбрезе.

— Иди прямо за мной, а то ненароком свалишься.

Ягненок открывает дверь — настоящую дверь здесь, наверху, — включает свет (настоящий электрический!) и объявляет:

— Мы пришли!

— Да, пришли, — озирается Пиннеберг. — А, ну теперь понятно!

— Видишь, — говорит Ягненок.

Это две комнаты, или на самом деле только одна, потому что дверь между ними убрана. Очень низкие потолки с толстыми побеленными балками. Там, где они стоят, — спальня: две кровати, шкаф, стул и умывальник. Все. Ни одного окна.

Но во второй — красивый круглый стол, огромный черный диван с белыми пуговицами, секретер, швейный столик. Все из старого красного дерева, даже ковер лежит. Уютно и по-домашнему. На трех крошечных окнах с четырьмя стеклами в каждом — милые белые занавески.

— А где кухня? — спрашивает он.

— Вот, — показывает она на железную плиту с двумя конфорками.

— А водопровод?

— Все здесь, мальчик. — Оказывается, между плитой и секретером есть кран и раковина.

— А сколько это стоит? — продолжает он сомневаться.

— Сорок марок, — говорит она. — То есть, на самом деле, почти ничего.

— Что значит ничего?

— Слушай внимательно, — говорит она. — Ты понял, почему тут такая лестница и почему комнаты так странно расположены?

— Нет, — признается он. — Архитектор, наверное, был не в себе. Таких много.

— Совсем не не в себе, — горячо возражает она. — Раньше здесь была нормальная квартира с кухней, туалетом, прихожей — всем. И вела сюда нормальная лестница.

— А куда все это делось?

— Когда строили кинотеатр. Кинозал занимает пространство до двери нашей спальни. Все остальное снесли ради зала. Эти две комнаты просто забыли, пока Путбрезе не обнаружил их снова. Он и сделал лестницу со склада. А теперь сдает, потому что нужны деньги.

— И почему все-таки она стоит сорок марок?

— Потому что официально сдавать ее нельзя — юридически это запрещено из-за пожарной опасности и риска сломать шею.

— Да, интересно, как ты сюда будешь подниматься через пару месяцев…

— Это уж моя забота. Главное, чтобы ты согласился…

— Ах, квартира, в общем-то, неплохая…

— О, ты мартышка! Ты мартышка! Мартышка! Неплохая… Мы здесь одни. Никто не лезет в наши дела. Здесь чудесно!

— Итак, Ягненок, — говорит он. — Снимаем. Ты все устроила, я рад, если тебе нравится.

— Я тоже рада, — говорит она. — Пошли.

— Молодой человек, — говорит мастер Путбрезе и смотрит на Пиннеберга, подмигивая своим покрасневшими маленькими глазенками, — молодой человек. Деньги я, конечно, не беру за эту лачугу. Вы же понимаете.

— Да, — говорит Пиннеберг.

— Вы в курсе! — говорит мастер Путбрезе повышенным голосом.

— Да? — подбадривающе переспрашивает Пиннеберг.

— Боже, — вздыхает Ягненок. — Положи двадцать марок на стол.

— Верно, — одобрительно кивает мастер. — Девушка все схватывает. Половина ноября, ладно. И не переживайте вы так, девушка, из-за живота. Когда станет слишком большим и лестница будет неудобна, сделаем блок, подвесим стул и будем поднимать вас медленно — мне это только в удовольствие.

— Ну вот, — смеется Ягненок, — и эта забота тоже долой.

— И когда вы переезжаете? — спрашивает мастер.

Супруги переглядываются.

— Сегодня, — говорит Пиннеберг.

— Сегодня, — говорит Ягненок.

— Так быстро?

— Скажите, — обращается Ягненок к мастеру, — не одолжите ли нам тележку? И может, поможете немного? У нас всего два чемодана. И еще туалетный столик.

— Туалетный столик — это хорошо, — говорит мастер. — Я бы подумал, что у вас будет детская коляска. Ну, никогда не знаешь, как что получится. Верно?

— Верно, действительно, — говорит Ягненок.

— Ну что ж, сделаем, помогу, — говорит мастер. — Стоит кружку пива и стопку шнапса. Давайте-ка двинем.

Они отправляются за тележкой.

Позже, в пивной, оказывается не так-то просто объяснить мастеру Путбрезе, что переезд должен пройти в полной тишине.

— А, понял, — наконец соображает мастер. — Хотите сделать ноги по-тихому? Хотите слинять? Ну что ж, как знаете. Но запомните: у меня первый день месяца священен, молодой человек. А не заплатите — не беда, я вам тогда сам переезд устрою, совершенно бесплатно… прямо на улицу.

И мастер Путбрезе хитро сверкнул маленькими красными глазками и громко рассмеялся.

Но все прошло как по маслу. Ягненок упаковывала вещи с почти гномьей проворностью, Пиннеберг стоял у двери и на всякий случай держал ручку — в гостиной опять грохотало веселье, а мастер Путбрезе присел на край кровати, с восхищением повторяя: «Королевская кровать, надо будет рассказать моей старухе… Это должно прямо разжигать огонь внутри…»

А мужчины уже взялись за туалетный столик — Путбрезе одной рукой, в другой держа зеркало. Когда они вернулись, чемоданы были уже упакованы, шкаф зиял пустотой, ящики выдвинуты.

— Ну что, поехали, — говорит Пиннеберг.

Путбрезе взял чемоданы за один конец, Ягненок и ее муж — за другой. Сверху лежал дорожный саквояж Ягненка и коробка с фарфором.

— Вперед! — говорит Путбрезе.

Ягненок в последний раз оглянулась — это была их первая берлинская комната, так тяжело уходить. О боже, нужно еще выключить свет.

— Одну минуту! — кричит Ягненок. — Свет! — И она отпускает ручку своего чемодана.

Сначала саквояж соскользнул с глухим стуком. Коробка с фарфором грохнулась еще громче…

— Юная леди, — говорит Путбрезе своим глубоким басом, — если они этого не услышали, то заслуживают потерять свои деньги…

Супруги Пиннеберг застыли, как пойманные преступники, уставившись на дверь в гостиную. И вот — дверь открылась, в проеме стоял раскрасневшийся, улыбающийся Хольгер Яхман. Они смотрят друг на друга. Выражение лица Яхмана изменилось, он прикрыл за собой дверь и сделал шаг вперед…

— Ну и ну, — сказал он.

— Господин Яхман, — тихо умоляет Ягненок. — Господин Яхман, мы переезжаем! Я вас прошу… Вы же понимаете!

Лицо Яхмана снова изменилось. Он задумчиво посмотрел на Ягненка, на лбу его проявилась вертикальная морщина, рот приоткрылся. Яхман сделал еще шаг.

— В вашем положении вам не следует носить чемоданы, — говорит он очень тихо.

Он одной рукой берет корзину, другой — саквояж.

— Пошли…

— Господин Яхман… — снова говорит Ягненок.

Но Яхман больше не произнес ни слова. Молча отнес вещи вниз, молча погрузил на телегу, молча пожал руки Пиннебергов. Затем смотрел им вслед, как они исчезали в сером туманном переулке: тележка с жалким скарбом, бедно одетая беременная женщина, жалкая пародия на элегантность и пьяное толстое животное в синей блузе…

Господин Яхман прикусил нижнюю губу и напряженно размышлял. Вот он стоит, в смокинге, очень элегантный, ухоженный — наверняка сегодня долго нежился в ванной. Тяжело вздохнул и медленно, ступенька за ступенькой, поднялся по лестнице. Закрыл дверь (она все еще была распахнута), бросил взгляд на опустевшую комнату, кивнул, щелкнул выключателем и вернулся в гостиную.

— Где ты опять был? — встречает его госпожа Пиннеберг в окружении своих гостей. — Снова был у детей? Я бы уже начала ревновать, если бы умела…

— Дай мне коньяк, — говорит Яхман. Он выпивает его. — Кстати, дети передают привет. Они только что съехали.

— Съехали? — переспрашивает госпожа Пиннеберг.

И затем, захлебываясь от гнева, долго наговаривает по этому поводу всякую всячину.

Бюджет составлен, мясо в дефиците. Пиннеберг не понимает Ягненка.

Ягненок сидит в своей квартире поздним темным вечером, перед ней тетрадь и исписанные листы, перьевая ручка, карандаш, линейка. Она пишет, складывает, потом что-то зачеркивает, затем снова что-то прибавляет. При этом она вздыхает, качает головой, снова вздыхает, думает: «Это же, наверное, невозможно», и продолжает подсчеты.

Комната действительно уютная, с низким потолком из балок и теплой красно-коричневой мебелью из красного дерева. Это совсем не современная комната, и ей ничуть не вредит вышитая черными и белыми бусинами надпись на стене «Будь верен до смерти» — все это составляет единое целое. И Ягненок прекрасно вписывается в этот интерьер в своем широком голубом платье с кружевным воротничком. В комнате приятно тепло, мокрый декабрьский ветер иногда бьется о стекла, отчего становится еще уютнее.

Ягненок заканчивает свои записи, еще раз перечитывает их. Вот что она написала, с многочисленными подчеркиваниями, большими и маленькими буквами:

Семейный бюджет

Иоганнеса и Ягненка Пиннеберг на месяц

Ни при каких обстоятельствах не должен превышаться!!!

А. Доходы:

Зарплата в месяц чистыми 200 марок

Б. Расходы:

1) Продукты питания:

Масло и маргарин 10

Яйца 4

Овощи 8

Мясо 12

Колбаса и сыр 5

Хлеб 10

Крупы 5

Рыба 3

Фрукты 5

Итог: 62.

2) Прочие расходы:

Страхование и налоги 31.75

Ежедневный сбор 5.10

Аренда 40

Транспорт 9

Электричество 3

Отопление 5

Одежда и белье 10

Обувь 4

Стирка, глажка и чистка 3

Чистящие средства 5

Сигареты 3

Развлечения 3

Цветы 1.15

Что-то новое 8.

Непредвиденные траты 3

Итог: 134.

Итого расходы: 196 марок.

Остаток: 4 марки.

Подписавшиеся обязуются ни при каких обстоятельствах и ни под каким предлогом не расходовать деньги на другие, кроме предусмотренных, цели и не превышать бюджет.

Берлин, 30 ноября.

Ягненок еще немного колеблется, думает: «Мальчик удивится», затем берет перо и подписывается. Она аккуратно все складывает и убирает в ящик секретера. Из среднего отделения она достает пузатую голубую вазу и вытряхивает ее содержимое на стол. Выпадает несколько купюр, немного серебряных и медных монет. Она все пересчитывает — ровно сто марок. Легко вздыхает, затем кладет деньги в другое отделение и возвращает пустую вазу на место.

Теперь она идет к двери, выключает свет и удобно устраивается в большом плетеном кресле у окна, положив руки на живот, широко расставив ноги. Через слюдяное окошко печи на потолок падает красноватый отблеск, он тихо танцует туда-сюда, вдруг замирает, долго дрожит, затем снова начинает двигаться. Как приятно сидеть у себя дома, одной в темноте, ждать мужа и чувствовать, как ребенок шевелится внутри. Ты становишься такой большой и просторной, переполняешься и становишься все шире… Вспоминается и море. Оно тоже так поднималось и опускалось, бесконечно двигалось, и тоже непонятно зачем, но было хорошо, что оно такое…

Ягненок уже давно спит, спит с полуоткрытым ртом, склонив голову на плечо, легким быстрым счастливым сном, который поднимает и качает ее на своих руках.

И мгновенно просыпается, полностью сосредоточившись, когда мальчик включает свет и спрашивает:

— Ну, как дела? Ты тут, в темноте, Ягненок? Малыш уже дает о себе знать?

— Нет. Сегодня еще нет. Кстати, здравствуй, муж.

— Здравствуй, жена.

И они целуются.

Он накрывает на стол, а она сервирует еду. Немного колеблясь, она говорит:

— Сегодня будет треска с горчичным соусом. Она была удивительно дешевой.

— Правильно, — говорит он. — Иногда я с удовольствием ем рыбу.

— Ты в хорошем настроении, — говорит она. — Как все прошло? Как рождественские продажи?

— Боже, пока только начинаются. Люди неохотно расстаются с деньгами.

— Ты хорошо продаешь?

— Да, мне сегодня повезло. Я сегодня продал больше чем на пятьсот марок.

— Ты, наверное, лучший продавец у них.

— Нет, Ягненок, Хейльбутт лучше. А Вендт как минимум не хуже. Но у нас снова грядет что-то новое.

— Что именно? Наверняка ничего хорошего.

— У нас теперь будет управляющий. Он должен будет реорганизовать бизнес, принять меры по экономии и так далее.

— На ваших зарплатах экономить уже нечего.

— Откуда нам знать, что они думают? Он что-нибудь придумает. Лаш слышал, что он получает три тысячи марок в месяц.

— Сколько? — удивленно переспрашивает Ягненок. — Три тысячи марок, и это Мандель называет экономией?

— Да, но он должен их отработать, он что-нибудь придумает.

— Но как?

— Говорят, что теперь у нас каждый продавец получит норму, столько-то ты должен продать, а если не справишься — вылетишь.

— Какая подлость! А если клиенты не приходят, если у них нет денег, если им не нравится ваш товар? Такое вообще не должно быть разрешено.

— Как раз это и разрешено, — говорит Пиннеберг. — Поэтому все сходят с ума. Они называют это разумным и экономным, так они выявляют плохих продавцов. Все это ерунда. Возьми, например, Лаша — он немного скромный. Он уже сегодня говорит, что если они примут план и будут проверять его продажи, он будет постоянно нервничать и от страха вообще ничего не продаст!

— И это совершенно неважно, — горячо говорит Ягненок, — даже если он действительно продает меньше, даже если он действительно не так умен, что это за люди, если они выбрасывают человека, отбирают у него работу, заработок и все радости жизни только из-за этого?! Неужели более слабые вообще ничего не значат? Оценивать человека по тому, сколько брюк он может продать!

— Ну да, — говорит Пиннеберг, — ты разошлась, Ягненок…

— Да, я просто бешусь от таких вещей.

— Но они же говорят, что не платят человеку за то, что он хороший, а за то, что он много штанов продает.

— Это вовсе не правда, — говорит Ягненок. — Это неправда, мальчик. Они ведь хотят, чтобы у них были порядочные люди. Они так поступали сначала с рабочими, а теперь и с нами — они плодят хищников, и они еще пожалеют об этом, мальчик мой!

— Конечно, они пожалеют, — говорит Пиннеберг. — Большинство из нас уже нацисты.

— Спасибо! — говорит Ягненок. — Я знаю, за кого мы будем голосовать.

— Ну и за кого? — спрашивает он. — За коммунистов?

— Разумеется.

— Это мы еще обсудим, — говорит Пиннеберг.

— Я всегда хотела, но так и не решилась. Пока у нас еще есть работа, в этом нет необходимости. — Ягненок смотрит на своего мужа задумчиво. — Ну хорошо, мальчик, обсудим до следующих выборов.

И с этими словами оба встают из-за стола, и Ягненок быстро моет посуду, а мальчик вытирает.

— Ты уже был у Путбрезе? — вдруг спрашивает Ягненок.

— По поводу аренды? Уже все оплатил, — отзывается он.

— Тогда сразу убери оставшиеся деньги.

— Хорошо, — говорит он и открывает секретер, берет голубую вазу, лезет в карман, достает деньги из кошелька, заглядывает в голубую вазу и удивленно говорит: — Здесь же совсем нет денег.

— Нет, — твердо говорит Ягненок, глядя на мужа.

— Но почему? — спрашивает он с недоумением. — Должны же быть еще деньги! Наши деньги не могли закончиться так быстро.

— Могли, — отвечает Ягненок. — Наши деньги закончились. Наши сбережения исчерпаны, и то, что мы получили от государственного страхования, тоже. Все потрачено. С этого момента нам нужно будет обходиться на твою зарплату!

Он все больше путается и смущается. Не может же быть, чтобы Ягненок, его Ягненок, его обманывала.

— Но я же видел деньги в вазе вчера или позавчера. Там точно была еще одна купюра в пятьдесят марок и много мелких…

— Было сто марок, — объясняет Ягненок.

— И куда они делись? — спрашивает он.

— Исчезли, — говорит она.

— Но… — вдруг он сердится. — Черт возьми! На что ты их потратила? Скажи, наконец!

— Ни на что, — отвечает она. И, когда он уже готов разозлиться по-настоящему: — Но ты что, не понимаешь, мальчик, я их убрала, спрятала, они больше для нас не существуют. Теперь мы должны жить на твою зарплату.

— Но зачем убирать? Если мы скажем, что не будем их тратить, мы и так справимся.

— Нет, не справимся.

— Это ты так говоришь.

— Послушай, мальчик, мы же всегда хотели жить на твою зарплату, мы даже хотели откладывать что-то, и где наши сбережения? Даже все дополнительные доходы исчезли.

— Но почему? — начинает он размышлять. — Мы ведь действительно не жили роскошно.

— Да, — говорит она. — Сначала была наша помолвка, мы постоянно ездили туда-сюда и много гуляли.

— А этот подлец Сезам с его пятнадцатью марками, никогда ему не прощу…

— А свадьба, — говорит она, — тоже стоила денег.

— И первые покупки. Кастрюли, столовые приборы, метлы, постельное белье и моя кровать.

— И у нас было много поездок.

— И переезд в Берлин.

— Да, а потом… — Она замолкает.

Но он смело продолжает:

— …туалетный столик.

— И мебель для Малыша.

— Мы уже купили колыбель.

— И у нас все еще осталось сто марок, — сияет она.

— Ну вот, — говорит он, тоже очень довольный. — Мы же многое сделали. Тебе не на что жаловаться.

— Хорошо, — говорит она и меняет тон. — Мы сделали все возможное, но большая часть должна была обойтись без резервов. Послушай, мальчик, это было очень мило с твоей стороны, что ты не устанавливал мне бюджет на хозяйство и что я всегда могла просто залезть в голубую вазу. Но это сделало меня беспечной, я иногда брала оттуда, когда это не было совершенно необходимо, и в прошлом месяце телячьи отбивные и бутылка мозельского вина на новоселье, например, были совсем не нужны…

— Вино стоило всего марку. Если мы вообще не должны больше радоваться…

— Но мы должны использовать больше бесплатных радостей.

— Их не существует, — говорит он. — Все, что радует, стоит денег. Если ты хочешь немного зелени — давай деньги! Если хочешь послушать музыку — давай деньги! Все стоит денег, без денег ничего нет.

— Я думала о музеях… — Она быстро замолкает. — Я знаю, нельзя всегда ходить в музеи, и мы все равно ничего в этом не понимаем. Мы никогда не найдем то, что стоит посмотреть. Но в любом случае теперь мы должны укладываться, и я записала, сколько нам нужно в месяц. Можно показать тебе?

— Ну, покажи уже.

— И ты действительно не сердишься?

— Как я могу на тебя сердиться? Вероятно, ты права. Я не умею обращаться с деньгами.

— Я тоже не умею, — говорит она. — Нам просто нужно этому научиться.

И потом она показывает ему свои записи. Его лоб расслабляется, когда он начинает читать:

— Семейный бюджет, это очень хорошо, Ягненок. Бюджет будет соблюдаться при любых обстоятельствах. Клянусь.

— Не клянись слишком рано, — предостерегает она.

Сначала чтение идет довольно быстро.

— Что касается продуктов, — говорит он, — тут, пожалуй, ничего не скажешь. Ты это проверяла?

— Да, я записывала траты все последнее время.

— Мясо, — говорит он, — двенадцать марок, кажется мне ужасно много.

— Дорогой, — говорит она, — это всего лишь сорок пфенигов за мясо в день для нас двоих вместе, это гораздо меньше, чем ты ел в последнее время. Два раза в неделю теперь как минимум нам нужно обходиться без мяса.

— Что же тогда? — спрашивает он с беспокойством.

— Все остальное. Кислая чечевица. И макароны. Сливы и перловка.

— О боже! — говорит он. И когда она делает движение в его сторону: — Я понимаю, Ягненок. Только не говори мне заранее, если ты собираешься что-то такое готовить, иначе я не буду радоваться возвращению домой.

Она делает милое задумчивое лицо, затем приходит в себя.

— Хорошо, — говорит она. — Я тоже постараюсь делать это как можно реже. Только… если иногда будет невкусно, не будь сразу таким мрачным. Я тоже всегда мрачнею, когда ты мрачный, и какая тогда радость в жизни, если мы оба будем мрачными?

— Мрачная! — поддразнивает он. — Иди сюда, моя мрачная жена! Моя большая мрачная жена, моя мрачная красавица, давай, помурлычь немного!

Она уклоняется от его руки, но ей приятно. Она отстраняется.

— Нет, сейчас не время, мальчик. Я хочу, чтобы ты все посмотрел. Иначе я не успокоюсь. А потом вообще…

— Что значит вообще? — спрашивает он с удивлением.

— Нет. Ничего. Просто вырвалось. Позже. Еще есть время.

Но это действительно беспокоит его.

— Что ты имеешь в виду? Ты больше не хочешь?

— Мальчик, — говорит она. — Мальчик мой. Не говори ерунды. Не хотеть… ну, ты же знаешь…

— А что ты имела в виду? — настаивает он.

— Я имела в виду совершенно другое, — защищается она. — В этой книге, — и она смотрит на письменный стол, — написано, что на позднем сроке лучше этого не делать. Что мать уже не должна хотеть этого и что это плохо для ребенка… Но… — она делает паузу, — …пока я еще хочу.

— Как долго это продлится? — спрашивает он с недоверием.

— Ах, я не знаю. Шесть недель, может, восемь.

Он бросает на нее уничтожающий взгляд и хватает книгу со стола.

— Ах, да оставь ты это! — восклицает она. — До этого же еще далеко.

Но он уже нашел нужное место.

— Минимум три месяца, — читает он с разочарованием.

— Ну хорошо, — говорит она. — Я думаю, у меня это наступит позже, чем у других, мне пока совсем не так. Теперь закрой эту глупую книгу.

Но он уже читает дальше, его брови взмывают вверх, лоб весь в морщинах от изумления.

— И потом воздержание продолжается, — говорит он ошеломленно. — Еще восемь недель во время кормления. Итак, скажем, десять недель и восемь недель, итого восемнадцать недель — скажи, зачем мы тогда поженились?

Она смотрит на него с улыбкой, ничего не говоря. И тогда он тоже начинает улыбаться.

— О боже, — говорит он, — как же все меняется. Я об этом и не думал. Значит, вот какой ты, Малыш. — Он усмехается. — Добренький ребенок, — говорит он. — Отталкивает своего отца от кормушки.

— Нам еще многому предстоит научиться. — Она смеется.

— Хорошо, что теперь мы это понимаем. — Он смотрит на нее и расплывается в улыбке. — С этого момента, Эмма Пиннеберг, мы будем мудро вести хозяйство.

— Как скажешь, — отзывается она. — Но сначала дочитай свой бюджет до конца. Иначе мудрого хозяйства не получится.

— Верно, — кивает он. — Что входит в пункт «чистящие средства»?

— Ну, мыло, зубная паста, твои бритвенные лезвия и бензин. Тут же стрижка волос.

— Стрижка волос, это очень хорошо, моя девочка. Одежда и белье — десять марок, похоже, скоро новой одежды нам не видать.

— Там еще восемь марок на новые покупки, но обувь тоже нужна; самое большее — костюм для тебя раз в два года, я подумала, и зимнее пальто для одного из нас раз в три года.

— Роскошь, роскошь, — кивает он. — Три марки на сигареты — это очень мило с твоей стороны.

— Каждый день по три штуки за три пфеннига, — говорит она. — Иногда тебе будет не хватать.

— Ничего страшного. Но что это, три марки на развлечения в месяц? Куда ты собираешься ходить на три марки? В кино?

— Пока никуда, — говорит она. — Ах, мальчик, я так думала. Я хочу хоть раз в жизни по-настоящему, по-настоящему развлечься, как богатые люди. Совсем не думая о деньгах.

— На три марки?

— Мы будем откладывать их каждый месяц. И когда наберется достаточно, скажем, двадцать или тридцать марок, тогда мы развлечемся по-настоящему.

Он смотрит на нее с недоверием, выглядит немного грустным.

— Раз в год? — спрашивает он.

Но в этот раз она не замечает его грусти:

— Да, если на то пошло, даже через год. Чем больше наберется, тем лучше. И тогда мы спустим все деньги. Тогда мы по-настоящему погуляем.

— Странно, — говорит он. — Я никогда не думал, что тебя такое может радовать.

— Но почему странно? — спрашивает она. — Это же само собой разумеется. Я никогда в жизни такого не испытывала. Ты, конечно, все знаешь еще со своей холостяцкой жизни.

— Конечно, ты права, — говорит он медленно и замолкает. Вдруг он сердито стучит по столу: — Черт меня побери! — кричит он.

— Но что случилось? — спрашивает она. — Что с тобой, мальчик?

— А, ничего, — говорит он, уже просто угрюмо. — Иногда просто хочется взорваться от злости, как все устроено в этом мире.

— Ты имеешь в виду других? Не обращай на них внимания. Им от этого все равно нет никакой пользы. А теперь подпиши, мальчик, что будешь придерживаться.

Он берет перо и подписывает.

Елка, духи и мать двоих детей. Хейльбутт говорит: у вас есть мужество. А есть ли оно у нас?

Рождество пришло и прошло. Это было тихое, маленькое Рождество с елкой в кадке, галстуком на липучке, рубашкой и парой гетр для мальчика, с поясом для беременных и флаконом духов для Ягненочка.

— Я не хочу, чтобы у тебя появился живот, — заявил мальчик. — Я хочу, чтобы моя жена оставалась красивой.

— В следующем году Малыш уже увидит свою первую елку, — сказала Ягненок.

В остальном же в комнате стоял сильный запах, и флакон одеколона опустел еще в сочельник. Когда ты беден, все усложняется. Ягненок придумала эту историю с елкой в кадке — она хотела сохранить ее, пересадить весной. В следующем году Малыш должен был ее увидеть, и так, год за годом, она должна была становиться все выше, все роскошнее, словно соревнуясь в росте с Малышом, переходя от одного Рождества к другому, — их первая и единственная елка. Должна была быть.

Перед праздником Ягненок поставила елку на крышу кинотеатра. Одному богу известно, как туда забралась кошка — Ягненок даже не знала, что они здесь водятся. Но они были, и Ягненок обнаружила их следы в земле кадки, когда собиралась украшать дерево. Следы сильно пахли. Ягненок убрала то, что можно было убрать, скребла, мыла, но все равно — едва официальная часть праздника с поцелуями, взглядами в глаза и разглядыванием подарков закончилась, мальчик сказал:

— Слушай, здесь пахнет очень странно!

Ягненок все рассказала, мальчик засмеялся и сказал:

— Пустяки. — Он открыл флакон с одеколоном и брызнул немного на кадку.

Ах, он еще много раз распылял его в этот вечер, кошка явно постаралась. Запах всегда вновь возвращался победоносной новой жизнью, бутылка опустела, а елка воняла. В конце концов, они выставили елку перед дверью в канун Рождества. Против этого ничего не поделаешь.

А на следующий день, рано утром, Пиннеберг пошел и украл в маленьком зоопарке садовой земли. Они пересадили елку. Но, во-первых, она все равно воняла, а во-вторых, они обнаружили, что это вовсе не елка, выращенная в кадке, а нечто, у чего садовник обрубил все корни, чтобы втиснуть в горшок. Обманка на две недели.

— Такие, как мы, — сказал Пиннеберг и был в настроении считать это совершенно справедливым, — всегда попадают в неприятности.

— Ну, не всегда, — сказала Ягненок.

— В смысле?

— Например, когда я тебя заполучила.

В остальном декабрь был хорошим месяцем, несмотря на Рождество, бюджет семьи Пиннеберг не был превышен. Они были счастливы, как снежные короли.

— Мы можем! Видишь! Несмотря на Рождество!

И они строили планы о том, что будут делать со всеми своими сбережениями в ближайшие месяцы.

Однако январь стал мрачным, темным и угнетающим месяцем. В декабре господин Шпаннфус, новый организатор фирмы «Мандель», только начал вникать в дела, а в январе он развернул свою деятельность по-настоящему. Норма продаж для каждого продавца была установлена в двадцать раз больше его месячного оклада. И господин Шпаннфус произнес милую небольшую речь. О том, что это делается исключительно в интересах сотрудников, ведь теперь у каждого есть математическая уверенность, что его оценивают строго по заслугам.

— Никакого подхалимства и лести, никакого унизительного пресмыкательства перед начальством! — провозгласил господин Шпаннфус. — Дайте мне вашу статистику продаж, и я скажу, кто вы такой!

Сотрудники сохраняли серьезные выражения лиц, возможно, самые близкие друзья обменялись парой слов об этой речи, но вслух никто не высказался.

Тем не менее кое-какой ропот вызвал тот факт, что Кесслер «приобрел» у Вендта две продажи. Вендт уже к двадцать пятому выполнил свою норму, а у Кесслера к двадцать девятому еще не хватало трехсот марок. Когда Вендт тридцатого числа один за другим продал два костюма, Кесслер предложил ему по пять марок за каждую продажу, если тот разрешит записать их на свой счет. Вендт согласился.

Все это стало известно позже, но сначала господин Шпаннфус узнал об этой сделке — так и осталось загадкой, каким путем. И господину Вендту дали понять, что ему лучше уйти, поскольку он воспользовался тяжелым положением коллеги, а Кесслер отделался предупреждением. Он всем рассказывал, что его строго предупредили.

Что касается Пиннеберга, то в январе он свою норму выполнил легко.

— Пусть идут куда подальше со своим бредом, — сказал он уверенно.

В феврале все ожидали снижения нормы — ведь в этом месяце было только двадцать четыре рабочих дня против двадцати семи в январе. Да и в январе был распродажный сезон после инвентаризации. Некоторые смельчаки даже обратились к господину Шпаннфусу с этим вопросом, но он отказал.

— Господа, хотите вы того или нет, но весь ваш облик, ваш организм, ваша выдержка, ваша энергия — все это уже настроено на двадцатикратный уровень. Любое снижение нормы — это и снижение вашей работоспособности, о чем вы сами потом пожалеете. Я твердо уверен, что каждый из вас выполнит эту норму, более того — перевыполнит!

И он окинул всех резким, многозначительным взглядом и удалился. Однако последствия его мер оказались не столь моральными, как предполагал идеалист Шпаннфус. Под девизом «Спасайся кто может!» начался настоящий штурм покупателей, и многие клиенты универмага «Мандель» удивлялись, когда, проходя через мужской отдел, видели, как повсюду возникают бледные, неестественно улыбающиеся лица:

— Пожалуйста, господин… Не желаете ли?..

Это напоминало улицу с публичными домами, и каждый продавец ликовал, если перехватывал клиента у коллеги. Пиннеберг не мог остаться в стороне. Пиннеберг был вынужден участвовать.

В том феврале Ягненок научилась встречать мужа улыбкой, которая не была слишком радостной — это могло раздражать его, если он был не в духе. Она научилась молча ждать, пока он заговорит, потому что любое слово могло внезапно вывести его из себя, и тогда он начинал ругать этих эксплуататоров, превращающих людей в скотов, которым бы бомбу в задницу засунуть!

К двадцатым числам он совсем помрачнел. Он заразился общей атмосферой, его уверенность испарилась, он провалил две сделки, он больше не мог продавать.

Однажды ночью, в постели, она обняла его, крепко прижала к себе. Его нервы были на пределе, он заплакал. Она обнимала его и повторяла:

— Милый, если ты останешься без работы, не теряй мужества, не позволяй себя сломить. Я никогда-никогда-никогда не буду жаловаться, клянусь тебе!

На следующий день он был спокоен, хоть и подавлен. Через несколько дней она услышала от него, что Хейльбутт выдал ему четыреста марок из собственных продаж — Хейльбутт был единственным, кто не поддавался этому коллективному психозу и действовал так, будто не существует никаких норм продаж, даже насмехался над Шпаннфусом.

Пиннеберг оживился и с сияющими глазами рассказал ей об этом.

— Ну что ж, господин Хейльбутт, — сказал с улыбкой господин Шпаннфус, — я слышал, что вас считают человеком выдающегося ума. Позвольте мне спросить, занимались ли вы вопросом о том, как можно сократить расходы в компании?

— Да, — ответил Хейльбутт, устремив свои темные миндалевидные глаза на диктатора, — я тоже над этим размышлял.

— И к какому выводу вы пришли?

— Я предлагаю уволить всех сотрудников, которые зарабатывают более четырехсот марок.

Господин Шпаннфус развернулся и ушел. А весь мужской отдел ликовал.

Ах, Ягненок так хорошо понимала. Дело было не только в страхе на работе — может, он и не так легко поддался бы заражению. Главное — он тосковал без нее. Она стала такой неповоротливой, такой грузной. Когда она ложилась в постель, ей приходилось укладывать свой живот отдельно. Он требовал аккуратного расположения, иначе она не могла устроиться, не могла заснуть.

Мальчик привык к ней. Она замечала, как на него накатывало беспокойство, а теперь, когда он не мог быть с ней, это случалось гораздо чаще. Как часто ее посещало искушение сказать ему: «Найди себе девушку». И если она не говорила, то не потому, что жалела для него девушку или его для девушки — все упиралось в деньги. Только в деньги. Да и вряд ли это помогло бы. Потому что она чувствовала еще кое-что: теперь она жила не только для мальчика, но и для другого, нерожденного, который требовал ее внимания. Ну, хорошо, мальчик рассказывал о своих заботах, она слушала, утешала и была рядом, но если быть совсем честной: она старалась держаться в стороне. Это не должно было беспокоить Малыша. Только бы не беспокоить Малыша.

Итак, она ложится спать, свет все еще горит, мальчик что-то возится. Ей лучше лечь пораньше, спина болит. И вот теперь, когда она легла, она поднимает свою рубашку и лежит почти голой, глядя на свой живот. Ей почти никогда не приходится долго ждать: она видит, как в ней что-то движется, и она вздрагивает, у нее перехватывает дыхание.

— Господи, мальчик, — восклицает она. — Вот опять меня толкнул Малыш, совсем с ума сошел этот парень.

Да, он живет в ней, кажется, довольно бойкий, живой ребенок, он пинается, толкается — никаких путаниц с пищеварением уже быть не может.

— Смотри, мальчик, — восклицает она. — Ты же это видишь?

— Да? — отвечает он и решительно подходит ближе.

Вот они и стоят, оба ждут, и тогда она кричит:

— Вот! Вот! — И вдруг понимает, что он вовсе не смотрит на ее живот, а только на ее грудь.

Она пугается, вот она снова бездумно его мучает, она натягивает рубашку и бормочет:

— Какая я дура, мальчик.

— Ах, брось, — отзывается он. — Я сам дурак. — И он делает вид, что занят чем-то в полумраке.

Так и происходит, и как бы она ни стыдилась, она не может удержаться, ей нужно видеть его, Малыша, как он вертится и шевелится. Она бы с радостью переживала это одна, но у них всего две комнаты без двери между ними, и каждый должен сопереживать настроению другого.

Однажды, единственный раз, Хейльбутт приходит к ним в их квартирку. Да, теперь уже не скрыть, что они ожидают ребенка, и теперь оказывается, что мальчик со своим другом никогда об этом не говорил. Ягненок удивляется.

Но Хейльбутт воспринимает это спокойно, слегка подшучивает, даже с интересом расспрашивает, как все это происходит. Он ведь холостяк, и его заботы в этой сфере никогда не заходили дальше того, чтобы подруга вовремя принимала меры. И до сих пор, слава богу, тьфу-тьфу-тьфу, все обходилось. Так что Хейльбутт заинтересован, он принимает участие, поднимает свою чашку с чаем и говорит:

— За здоровье Малыша!

А потом, когда он ставит чашку обратно, добавляет:

— У вас есть мужество.

Вечером, когда супруги лежат в постели, свет уже погашен, Пиннеберг шепчет:

— Ты слышала, как Хейльбутт сказал: «У вас есть мужество»?

— Да, — отвечает Ягненок.

И затем они оба молчат.

Но Ягненок долго размышляет: действительно ли у них есть мужество? Или, может, было бы куда безнадежнее, если бы не было этой надежды на Малыша? Потому что чему еще радоваться в этой жизни?

Она хочет поговорить об этом с мальчиком, но только не сейчас.

Мальчику нужно пообедать, а Фрида пусть берет пример. «А если я ее больше никогда не увижу?»

Пиннеберг возвращается из «Манделя» домой. Субботний полдень, он отпросился у Крёпелина. Он страшно волнуется.

— Идите, идите, — говорит добрый господин Крёпелин. — И удачи вашей жене.

— Спасибо, спасибо, — ответил Пиннеберг. — Я ведь еще не знаю точно, что сегодня этот день. Я просто так волнуюсь.

— Ну так идите же, Пиннеберг.

В этом году весна пришла рано. Хотя еще только середина марта, кусты уже зеленеют, воздух мягкий. «Надеюсь, — думает Пиннеберг, — Ягненок скоро разродится, и мы сможем немного погулять. Это ожидание просто ужасно. Пусть поторопится, пусть появится на свет этот… Малыш!»

Он медленно поднимается по Кальвинштрассе, плащ у него расстегнут, немного дует ветер.

— Все легче, когда погода хорошая. Скорее бы это произошло!

Он пересекает Альт-Моабит, делает еще несколько шагов, один мужчина предлагает ему букет ландышей, но он не может взять его, как бы ему этого ни хотелось, — это не вписывается в бюджет. Он входит во двор, дверь гаража открыта, мастер Путбрезе работает со своей мебелью.

— Ну, молодой человек, — говорит он, щурясь на солнце покрасневшими глазами. — Уже стал отцом?

— Пока нет, — отвечает Пиннеберг. — Но скоро.

— Бабы не торопятся, — говорит Путбрезе, от которого сильно пахнет шнапсом. — Если подумать, все это — сплошное свинство. Совершенный бред. Поймите, молодой человек, что это? Да ничего! Мгновение, да даже не мгновение — раз-два, и готово! А потом? Потом тащи этот груз всю жизнь.

— Верно! — говорит Пиннеберг. — Приятного вам аппетита, мастер, я пойду поем.

— Но все же было приятно, да, молодой человек? — замечает господин Путбрезе. — И я не говорил, что у вас все кончилось раз и навсегда. Раз-два и готово? Я такого не говорил, мы же не так устроены.

И он хлопает себя по груди. Пиннеберг скрывается в темноте, поднимаясь по лестнице.

Ягненок встречает его с улыбкой. Каждый раз, когда он возвращается домой, он ждет, что это уже случилось, и каждый раз ничего не происходит. Хотя дальше тянуть уже невозможно — ее тело выглядит чудовищно, туго, как барабан, а некогда белая кожа испещрена сеткой синих и красных прожилок.

— Привет, жена, — говорит Пиннеберг и целует ее. — Крёпелин действительно меня отпустил.

— Привет, муж, — отвечает она. — Хорошо. Но не кури пока. Мы должны сразу поесть.

— О господи, — говорит он. — Я так хочу курить. Неужели нельзя хоть минуту подождать?

— Конечно, — говорит она и садится в свое кресло. — Как дела?

— Ах, да как всегда. А у тебя?

— Тоже все как всегда.

Пиннеберг вздыхает:

— Он не торопится.

— Еще успеет, мальчик. Все равно дольше он ждать не сможет.

— Досадно, — говорит он после паузы, — что у нас нет знакомых. Хорошо бы спросить у кого-нибудь. Откуда ты знаешь, что это схватки? Может, просто живот болит.

— Ох… я думаю, что я пойму.

Сигарета докурена, и они садятся за стол.

— Ого! — восклицает Пиннеберг. — Котлеты — это же воскресный обед!

— Свинина сейчас дешевая, — оправдывается она. — А я сразу приготовила и на завтра, так что у тебя… так что у нас будет больше времени для себя.

— Я думал, — говорит он, — мы бы прогулялись до Шлосспарка. Там сейчас так красиво.

— Завтра утром, мальчик, завтра утром.

Затем они занимаются мытьем посуды. Ягненок только что взяла тарелку в руки, как вдруг она стонет, стиснув зубы. Ее лицо бледнеет, становится серым, а затем очень красным.

— Что случилось, Ягненок? — испуганно спрашивает он и усаживает ее в кресло.

— Схватки, — только и шепчет она, у нее нет на него времени, она сидит, согнувшись, все еще держа тарелку.

Он стоит там совершенно растерянный, смотрит то на окно, то на дверь… Хочется убежать, но гладит ее по волосам.

— Надо, наверное, позвать врача… — Он осторожно забирает тарелку из ее рук.

Ягненок выпрямляется, цвет возвращается на ее лицо, она вытирает его.

— Ягненок, — шепчет он. — Мой Ягненочек…

— Да, — говорит она и улыбается. — Теперь пора ехать. В прошлый раз между схватками был час, а сейчас всего сорок минут. Я думала, мы успеем помыть посуду.

— И ты ничего не сказала, даже дала мне докурить!

— Еще есть время. Когда действительно начнется, схватки будут каждую минуту.

— Ты должна была сказать мне, — настаивает он.

— Тогда бы ты вообще ничего не съел. Ты же всегда такой вялый после работы.

— Ну, тогда идем.

— Да, — говорит она и в последний раз оглядывает комнату, расплываясь в светлой улыбке. — Да, мыть посуду тебе теперь придется самому… Ты будешь поддерживать наше гнездышко в чистоте? Это немного хлопотно, но мне так приятно думать о нем.

— Ягненок, — только и говорит он. — Ягненочек!

— Ну, идем, — говорит она затем. — Ты лучше спускайся первым. Надеюсь, они не начнутся, когда я буду на лестнице.

— Но, — начинает он укоризненно, — ты же сама сказала, что не чаще чем раз в сорок минут.

— Разве можно знать? — спрашивает она. — Может, он торопится. Хорошо бы ему еще немного подождать, тогда он родится в воскресенье.

И они спускаются вниз.

Все проходит хорошо, и даже с господином Путбрезе, ведь его нет на месте.

— Слава богу, — говорит мальчик, — его пьяная болтовня была бы сейчас лишней!

И вот они на Альт-Моабите, звонят трамваи, едут автобусы. Они медленно идут по прекрасному мартовскому солнцу. Некоторые мужчины смотрят на Ягненка с неприкрытой похабностью, другие — будто испуганно, третьи — усмехаются. Женщины смотрят иначе, довольно серьезно, с участием, будто это касается и их.

Пиннеберг о чем-то тщательно размышляет, борется с собой и наконец принимает решение.

— Точно, — говорит он.

— Что, мальчик?

— Нет, я скажу тебе потом. В самый последний момент. Я кое-что решил.

— Хорошо, — говорит она. — Но тебе не надо ничего решать. Ты и так хорош.

Малый Тиргартен, осталось только пересечь его, впереди уже видна больничная ограда… но оказывается, они не успевают, едва добравшись до скамейки. Пять-шесть женщин сидят там, они расступаются, сразу все понимая.

Ягненок сидит, закрыв глаза, согнувшись. Пиннеберг стоит рядом, слегка смущенный и беспомощный, с ее городским саквояжем в руках.

Полная, рыхлая женщина говорит низким голосом:

— Не переживайте, голубушка, если совсем невмоготу — вас на носилках заберут.

Одна молодая женщина добавляет:

— С ее телосложением все будет в порядке. Она крепкая, жиром еще не заплыла.

Но другие смотрят осуждающе.

— В наше время, может, и хорошо, если есть немного лишнего жира на костях?

— Я ведь не это имела в виду, — защищается молодая, но никто больше не обращает на нее внимания.

Темноволосая барышня с выдающимся носом задумчиво говорит:

— Знакомая история. Мужики только получают удовольствие, а мы отдуваемся.

А пожилая женщина с желтоватым лицом подзывает к себе внучку, тринадцатилетнюю толстую девочку:

— Смотри, вот что с тобой будет, если свяжешься с мужчиной. Можешь спокойно посмотреть. Тебе не помешает, Фрида. Тогда будешь знать, за что отец тебя выгонит.

Ягненок приходит в себя. Она оглядывается, словно просыпаясь, на круг женских лиц и пытается улыбнуться.

— Ну вот, сейчас пойдем дальше, — говорит она. — Сильно испугался, мальчик?

— Боже мой, — только и отвечает он.

И Пиннеберги продолжают идти, шаг за шагом.

— Ягненок, — робко окликивает ее Пиннеберг.

— Что такое? Говори уже!

— Ты ведь не думаешь так же, как та женщина сказала? Что я просто хотел получить удовольствие.

— Чепуха, — отвечает Ягненок, но так искренне, что он сразу же успокаивается.

Вот уже и арка больничных ворот. Их встречает толстый охранник.

— Роды? Налево, в регистратуру.

— А нельзя сразу… — беспокойно и испуганно говорит мальчик. — Схватки уже начались. Нельзя ли сразу ее положить, я имею в виду…

— Боже. — Портье закатывает глаза. — Не так уж это и срочно.

Они медленно поднимаются по лестнице в регистратуру.

— На днях одна думала, что родит прямо у меня в приемной, а потом пролежала две недели и уехала домой, и еще две недели ждала — некоторые совсем считать не умеют.

Они открывают дверь, в регистратуре сидит сестра. Никого, конечно, не волнует, что пришли Пиннеберги, готовые вот-вот стать настоящей семьей, что в наше время кажется редкостью. Здесь это обыденность.

— Что у вас? Роды? — спрашивает сестра. — Не знаю, мне кажется, свободных коек больше нет. Тогда придется отправить вас в другое место. Как часто у вас схватки? Идти еще можете?

— Послушайте! — сердито восклицает Пиннеберг, но сестра уже прикладывает к уху телефонную трубку. Затем она говорит:

— Койка освободится только завтра. До тех пор вам нужно подождать.

— Ну уж нет! — возмущается Пиннеберг. — У моей жены схватки каждые пятнадцать минут. Она не может оставаться без койки до завтрашнего утра.

Сестра смеется, прямо-таки насмехается над ним.

— Первый раз, да? — спрашивает она Ягненка, и та кивает. — Ну, мы сначала отправим вас в родильный зал, а потом… — обращается она с сочувствующим объяснением к Пиннебергу, — когда малыш появится на свет, тогда, наверное, и койка освободится. — И вдруг другим тоном: — И поторопитесь, молодой человек, чтобы разобраться со всеми бумагами. Потом заберете свою жену отсюда.

Слава богу, с бумагами все быстро:

— Нет, вам ничего платить не нужно. Просто подпишите здесь, что вы передаете свои права на медицинскую страховку. Мы получим от них свои деньги. Ну, вот и все.

Ягненок, похоже, только что пережила еще один схватку.

— Ну вот, начинается, — говорит сестра. — Это до самой ночи, до десяти-одиннадцати часов, скорее всего, не раньше.

— Так долго? — спрашивает Ягненок и задумчиво смотрит на сестру. У нее теперь совсем другой взгляд, замечает Пиннеберг, будто она далека от всех людей, даже от него, и полностью предоставлена самой себе.

— Да, — отвечает сестра. — Конечно, может быть и быстрее. Вы ведь крепкая. У некоторых все за пару часов. А у других и за двадцать четыре не заканчивается.

— Двадцать четыре часа, — говорит Ягненок и чувствует себя очень одинокой. — Ну что ж, пойдем, мальчик.

Они встают и идут. Оказывается, родильное отделение — самое дальнее, им предстоит бесконечный путь. Мальчик хочет отвлечь Ягненка, развлечь, но она идет молча, ее лицо скрыто за волосами, на лбу морщинка — наверное, она думает об этих двадцати четырех часах.

— Ягненок, — говорит он и хочет объяснить, что считает эти ее мучения зверской жестокостью. Но не говорит. Вместо этого: — Я бы хотел тебя развлечь. Но ничего в голову не приходит, Ягненочек. Я только об этом и думаю.

— Тебе ничего не нужно говорить, мальчик, — говорит она. — И переживать тоже не стоит. Раз уж другие смогли, то и я смогу.

— Ну да, — говорит он. — Это да, но…

И вот они уже в родильном доме.

Высокая белокурая сестра как раз в коридоре, оборачивается, увидев их, и, кажется, Ягненок понравилась ей с первого взгляда (всем хорошим людям нравится Ягненок), потому что она обнимает ее за плечи и весело говорит:

— Ну, голубушка, и вы к нам? Это прекрасно.

И снова вопрос, который все здесь задают ей:

— Первый раз, да?

А потом она говорит Пиннебергу:

— Теперь я забираю вашу жену. Нет, не смотрите так испуганно, вы можете попрощаться. И заберите все ее вещи, ничего не оставляйте. Принесете через неделю, когда жена выпишется.

И вот она уводит Ягненка, а та еще раз кивает ему через плечо, и теперь она оказывается в этой системе, где рожают детей — профессионально. А Пиннеберг остается снаружи.

Затем он снова заполняет бумаги для строгой старшей медсестры с седыми волосами и думает, лишь бы Ягненку не попалась именно она! Та точно будет кричать, если что-то пойдет не так. И он пытается заслужить ее симпатию покорным поведением и ужасно стыдится, что не знает дня рождения своего Ягненочка.

— Ну как обычно. Ни один мужчина не знает.

И было бы хорошо, если бы у него было не «как обычно».

— Ну все, теперь идите попрощайтесь с женой.

И вот он в длинной узкой комнате, заставленной разными машинами, назначения которых он не понимает. И там сидит Ягненок в длинной белой рубашке и улыбается ему. Она выглядит совсем как маленькая девочка, розовая, с распущенными светлыми волосами, и немного смущенная.

Он стоит перед Ягненочком, и первое, что он замечает, это то, что на рубашке напечатаны такие милые голубые венки, выглядит весело. Но когда она обнимает его, притягивает к себе, он видит, что это не венки, а по кругу написано: «Городские больницы Берлина».

А второе, что он замечает, — здесь не очень приятно пахнет, вообще-то…

Тогда Ягненок говорит:

— Ну, мальчик, может, уже сегодня вечером, а точно — завтра утром. Я так хочу встретиться с нашим Малышом…

И он шепчет:

— Ягненок, я хочу сказать… я поклялся, что отныне никогда в жизни не буду курить по субботам, если все пройдет хорошо.

А она отвечает:

— Ох, мальчик, мой мальчик…

Тут сестра кричит:

— Итак, господин Пиннеберг! — Ягненку она говорит: — Ну что, клизма подействовала?

Ягненок краснеет как рак и кивает, и только теперь он понимает, что она сидела на унитазе, пока он прощался, и ему тоже становится стыдно, хотя он считает это глупым.

— Вы можете звонить в любое время, господин Пиннеберг, хоть всю ночь, — говорит старшая сестра. — А вот вещи вашей жены.

Пиннеберг медленно уходит, чувствуя себя несчастным, и думает, что это потому, что впервые за всю их семейную жизнь он полностью отдал ее в чужие руки, и потому, что она сейчас переживает что-то, чего он не может с ней разделить. «Может, лучше было бы нанять акушерку? Тогда бы я мог быть рядом».

Малый Тиргартен. Нет, женщин с той скамейки уже нет, он бы с радостью поговорил с кем-нибудь из них. И Путбрезе тоже нет, с ним тоже не поговоришь. Он один идет в свою тихую каморку.

И вот он стоит, в рубашке и фартуке Ягненка, моет посуду и вдруг громко и медленно говорит:

— А что, если я ее больше никогда не увижу? Ведь такое происходит… Довольно часто.

Слишком мало посуды! Рождение Малыша. Даже Ягненок будет кричать.

Нелегко стоять в опустевшей квартире с мыслью: «А вдруг я больше никогда ее не увижу». Для Пиннеберга это было действительно нелегко.

Сначала еще оставалась посуда — хоть какая-то опора. И Пиннеберг мыл ее медленно и тщательно, скоблил каждый горшок содой и соломенной мочалкой — тут уж он постарается. Мысли его, впрочем, не шли дальше: вот это белье с синими узорчатыми буквами, ее раскрасневшееся, почти детское лицо… и все?

Нет.

Посуда закончилась. Что теперь? Он вспомнил, что давно собирался проклеить дверь войлочной лентой от сквозняков — все руки не доходили. Лента лежала с начала зимы, рядом — кнопки. Сейчас март, и он принялся за работу. Примерил ленту, наживил временно, проверил, закрывается ли дверь. Закрывается. Теперь можно прибивать намертво, кнопка за кнопкой — времени хоть отбавляй, до семи звонить в больницу все равно бессмысленно. Впрочем, он не станет звонить — пойдет сам. Сэкономит грош и, может, узнает больше. Может, даже разрешат ее увидеть.

А может, он больше никогда ее не увидит.

Теперь оставалось развесить ее платья — они так вкусно пахли ею, этот запах он всегда любил. Конечно, он был недостаточно добр к ней, слишком часто ворчал, редко задумывался о том, что ее тревожило. Вся эта ерунда. Конечно, все мужчины начинают думать о таких вещах, когда, возможно, уже поздно — «как обычно», сказала старшая сестра. Все действительно было «как обычно». Бесполезно, это раскаяние.

Пять пятнадцать. Всего час с небольшим прошел с тех пор, как он вышел из больницы, а делать уже нечего. Он плюхнулся на клеенчатый диван и лег, закрыв лицо руками, долго не шевелясь. Да, он был маленьким и жалким, кричал и толкался локтями, чтобы удержаться в жизни, но заслуживал ли он свое место? Он был ничтожеством. И из-за него она сейчас мучается. Если бы он никогда… если бы он не… если бы он всегда…

Так он и лежал — вряд ли это можно было назвать мыслями, они просто кружились в нем, а он не пытался их остановить.

Можно лежать в этой крошечной каморке в северо-западном Берлине на клеенчатом диване, выходящем в сад, — шум большого города все равно долетит. Только здесь он сливается из тысячи отдельных звуков в один сплошной гул. То нарастает, то стихает, то гремит, то почти исчезает, будто его уносит ветер.

Пиннеберг лежит, шум накатывает на него, поднимает, затем медленно опускает. Он чувствует, как прохладный клеенчатый диван то приближается к его лицу, то отдаляется, но никогда не отпускает его совсем — словно морская зыбь. Та тоже качается бесцельно, вечно в движении, но зачем?..

Местечко называлось Ленаан, и из Духерова туда продавались воскресные билеты туда-обратно. В два часа Пиннеберг отправился в путь — стояло раннее лето, май или июнь. Нет, точно июнь. Бергман ведь дал ему выходной.

Ленаан расположен недалеко от Плаца. Поэтому деревня была набита людьми, из всех садов при пивных орало радио, а на пляже народ буянил, как дикари. Но хороший песчаный пляж тем и хорош, что манит идти дальше и дальше. Пиннеберг снял ботинки и носки и зашагал по песку. Он не знал, куда идет, есть ли впереди еще какие-то места, но разве это важно?

Он шел несколько часов, людей больше не встречалось. Он присел на берегу и закурил.

Потом снова встал и пошел дальше. Ах, этот берег с его бухтами и мысами! Порой казалось, что за очередным выступом дюны уже ничего нет — идешь прямиком в море. Но потом берег мягко заворачивал вглубь суши. Большая бухта, наполненная синей водой с белыми барашками, и новый мыс вдали, совсем вдали. Дойду туда — и точно конец.

Но за мысом снова оказалась бухта, а потом навстречу ему вышел человек. Пиннеберг нахмурился — вначале это была лишь черная точка, но человек так и есть, что ему тут нужно? Сидели бы в Лензане.

Когда они приблизились друг к другу, он разглядел девушку. Она шла босиком, длинноногая, с широкими плечами, в розовой шелковой блузке и белой юбке в складку.

Был уже вечер, небо окрасилось в розовый цвет.

— Добрый вечер, — сказал Пиннеберг и остановился, глядя на нее.

— Добрый вечер, — ответила Эмма Мюршель, тоже остановилась и тоже посмотрела на него.

— Не ходите туда, — сказал он и указал туда, откуда пришел. — Там сплошной джаз, фройляйн, и много пьяных.

— Да? — ответила она. — А вы туда тоже не ходите. — И она показала в направлении, откуда пришла сама. — В Вик не лучше.

— Что мы тогда будем делать? — спросил он и засмеялся.

— Да, что же делать? — Она тоже засмеялась.

— Давайте поужинаем здесь, — предложил он.

— Я не против.

Они забрались в дюны, уселись в ложбинке, будто в большой ладони. Ветер скользил над вершинами дюн, над их головами. Они разделили вареные яйца и бутерброды с колбасой, у него в термосе был кофе, у нее — какао.

Они немного болтали и смеялись. Но в основном ели основательно и не торопясь. И сошлись во мнении, что люди отвратительны.

— О боже, я больше не хочу возвращаться в Ленаан, — сказала она.

— А я не хочу в Вик, — сказал он.

— Так что мы будем делать?

— Сначала искупаемся.

Солнце уже село, но было еще светло. Они забежали в ленивые волны, брызгались и смеялись. Оба были благоразумны — у каждого был свой купальник и свое полотенце. (Хотя Пиннеберг прихватил полотенце хозяйки.)

Потом они сидели и не знали, что делать.

— Ну, пойдем? — сказала она.

— Да, становится холодно.

Но они продолжили сидеть, молча.

— Теперь мы идем в Вик или в Ленаан? — спросила она через некоторое время.

— Мне все равно, — сказал он.

— Мне тоже, — ответила она.

Снова наступила долгая тишина. В такой тишине особенно слышно море — оно врывается в разговор, становится все громче.

— Ну, пойдем, — снова сказала она.

Он осторожно, почти неслышно обнял ее. Он дрожал — как и она. Вода гремела все громче. Он наклонился к ней, ее глаза сверкали в темноте.

Его губы коснулись ее рта — губы охотно разомкнулись, поддались, раскрылись.

— Ох! — вздохнул он.

Затем его рука мягко соскользнула с ее плеча ниже, под мягкий шелк, наткнулась на грудь — полную и упругую. Она слегка дернулась.

— Пожалуйста… — прошептал он.

И он снова ощутил ее грудь в своей ладони.

Вдруг она горячо зашептала:

— Да… Да… Да…

Это было похоже на ликование. Словно вырвалось из самой глубины груди. Она обвила его шею руками, прижалась к нему. Он почувствовал, как она подается ему навстречу.

Она снова трижды прошептала «да».

Они даже не знали имен друг друга. Никогда раньше не встречались.

Море было рядом, а небо над ними — Ягненок хорошо его видела — становилось все темнее, и звезды загорались одна за другой.

Нет, они ничего не знали друг о друге, они только чувствовали, что они молоды и как им нравится любить друг друга. Они не думали о Малыше.

И вот он появился.

Городской гул нарастает. Это было прекрасно, осталось прекрасным, это был выигрыш в лотерею — девушка из дюн стала лучшей женой на свете. Вот только он не стал лучшим мужем.

Пиннеберг медленно поднялся. Зажег свет, посмотрел на часы. Семь. Она там, в трех улицах от него. Это происходит прямо сейчас.

Он накинул пальто и побежал. Охранник спросил: «Куда это так поздно?»

— В родильное. Я… — Но ему не нужно было ничего объяснять.

— Прямо, последний корпус.

— Спасибо, — сказал Пиннеберг.

Он бежал между корпусов, в окнах горел свет, под каждым — по четыре, шесть, восемь коек. Там лежали они — сотни, тысячи — умирали медленно и быстро, выздоравливали, чтобы чуть позже умереть. Жизнь — печальная штука.

В родильном отделении в коридоре тускло горел свет. В комнате старшей сестры никого. Он растерянно остановился. Появилась сестра: «Ну?»

Он объяснил, что его зовут Пиннеберг, он хотел бы узнать…

— Пиннеберг? — сказала медсестра. — Минутку…

Она прошла через дверь, обитую войлоком. За ней была еще одна такая же дверь. Ее она закрыла. Пиннеберг ждал. Затем из-за войлочной двери вышла другая сестра — смуглая, коренастая, очень энергичная.

— Господин Пиннеберг? Все в порядке. Нет, еще не время. Позвоните в двенадцать. Нет, все хорошо…

В этот момент из-за двери раздался рев. Нет, не рев — вопль, стон, серия вырванных криков боли… в них не было ничего человеческого, ничего от человеческого голоса… И стихло.

Пиннеберг побелел. Сестра посмотрела на него.

— Это… — заикаясь, спросил он, — это моя жена?..

— Нет, — сказала сестра. — Это не ваша жена, вашей жене еще рано.

— А моя жена… — губы его дрожали, — моя жена тоже будет так кричать?..

Сестра снова посмотрела на него. Может, подумала она, и хорошо, что он узнает, — мужчины нынче не слишком добры к своим женам.

— Да, — говорит она. — Первые роды обычно тяжелые.

Пиннеберг стоит и прислушивается. Но все затихло.

— Значит, в двенадцать, — сказала сестра и ушла.

— Спасибо, сестра, — сказал он, все еще прислушиваясь.

Пиннеберг совершает визит и поддается искушению наготы.

В конце концов, надо идти. Крики больше не повторялись — или их заглушила двойная обитая дверь. Так или иначе, теперь он знал: и Ягненок будет кричать так же. В сущности, следовало ожидать именно этого — за все надо платить, почему же за это должно быть иначе?

Пиннеберг нерешительно стоит на улице. Фонари уже горят, позади сияет огнями кинотеатр — все это существует и продолжается, с Ягненком и без нее. С Пиннебергами и без них. Осознать это во всей ясности не так-то просто, почти невозможно.

Разве можно с такими мыслями идти домой? Там пустая квартира, жутко пустая именно потому, что все напоминает о Ягненке… Там две кровати, по вечерам они протягивали друг другу руки через проход — это было так хорошо. Сегодня этого не будет. Может, не будет уже никогда. Но куда же идти?

Выпить? Нет, не годится. Это стоит денег, да и звонить надо в одиннадцать или в двенадцать — неприлично звонить пьяным. Неприлично напиваться, пока Ягненок через это проходит. Нет, он не хочет увиливать, он хочет хотя бы думать о тех криках, пока Ягненок их издает.

Но куда? Четыре часа шататься по улицам? Не может он. Он проходит мимо кинотеатра, над которым его квартира, мимо выхода на Шпенерштрассе, где живет его мать. Нет, все это не подходит.

Он медленно идет дальше. Вот здание суда, а вот тюремные камеры. Может, за темными решетчатыми окнами сидят люди и тоже мучаются — надо бы знать, о таких вещах, может, жить было бы легче, знай он все это, но он ничего не знает. Бредет себе, ужасно одинокий, в такой вечер, как сегодня, не знает, куда податься.

И вдруг он понимает. Смотрит на часы — надо ехать, иначе не успеет до закрытия.

Он проезжает часть пути на трамвае, пересаживается, едет дальше. Теперь он уже радуется предстоящему визиту — с каждым километром, удаляющим его от больницы, Ягненок и еще не родившийся Малыш становятся все призрачнее, все менее реальными.

Нет, он не герой, ни в каком смысле — ни в атаке, ни в самоистязании, он самый заурядный молодой человек. Исполняет свой долг, считает недостойным напиваться. Но навестить друга можно, и даже радоваться этому визиту — ничего недостойного.

Ему повезло:

— Да, господин Хейльбутт дома.

Хейльбутт ужинает, и, конечно, он не был бы Хейльбуттом, если бы как-то удивился этому позднему визиту:

— Пиннеберг? Рад тебя видеть. Ты уже ужинал? Нет, конечно. Еще нет восьми. Давай, поешь со мной.

Он ничего не спрашивает у Пиннеберга. Тот даже досадует на это, но нет — Хейльбутт не задает вопросов.

— Хорошо, что ты пришел ко мне. Осмотрись, это конура, как все, в сущности отвратительная, но мне все равно. Меня это не касается.

Он делает паузу.

— Видишь фотографии? Да, у меня приличная коллекция. С этим связана особая история. Сначала мои хозяйки всегда в ужасе, когда я въезжаю и развешиваю эти снимки на стене. Некоторые требуют, чтобы я немедленно выехал.

Он снова делает паузу. Оглядывается.

— Да, сначала скандал. Эти хозяйки, как правило, невероятно мещанские. Но потом я их убеждаю. Надо понимать, что нагота сама по себе — единственное нравственное. И этим я их убеждаю. — Снова пауза. — Вот, например, моя хозяйка — ты ее видел, толстая Витт, как она возмущалась! «Спрячьте их в комод, — говорила она, — смотрите на них сколько угодно, но только не при мне…»

Хейльбутт смотрит на Пиннеберга серьезно:

— Я ее тогда убедил. Ты должен помнить, Пиннеберг, я прирожденный человек свежего воздуха, я говорю вдове: «Хорошо, будет так, если вы хотите, чтобы я снял картины, завтра утром можете проверить. За кофе, пожалуй, часиков в семь». Ну так вот, утром в семь она стучит, я говорю: «Входите», она заходит с подносом для кофе в руках, а я стою здесь совершенно голый и делаю свою утреннюю гимнастику. Я говорю ей: «госпожа Витт, посмотрите на меня, посмотрите внимательно. Это вас возбуждает? Это вас беспокоит? Естественная нагота без стыда, вы тоже не стесняйтесь». Теперь она убедилась. Она больше ничего не говорит против картин, считает их правильными. — Хейльбутт смотрит вдаль: — Люди должны это знать, Пиннеберг, им это неправильно преподносят. Ты тоже должен это сделать, Пиннеберг, и твоя жена тоже. Это было бы вам на пользу, Пиннеберг.

— Моя жена… — начинает Пиннеберг.

Но Хейльбутта не остановить — этого сдержанного, благородного Хейльбутта, у которого, как у всех, есть своя странность.

— Посмотри на эти фотографии. Такой коллекции ты не увидишь во всем Берлине. Есть магазины, торгующие фотографиями обнаженной натуры, — он кривит рот, — их целая тьма, но это ерунда — безвкусные модели с безвкусными телами, чепуха. Все, что ты видишь здесь, — частные снимки. Среди них есть дамы, — голос Хейльбутта становится торжественным, — из высшего общества: они исповедуют наше учение.

— Да, могу себе представить, — отвечает Пиннеберг смущенно.

— А ты думаешь, — шепчет Хейльбутт и наклоняется совсем близко к Пиннебергу, — как я мог бы вынести эти бесконечные продажи, идиотов-коллег и свиней-начальников, — он кивает в сторону окна, — и всю эту мерзость в Германии, если бы у меня не было этого? Пришлось бы отчаяться, но так я знаю — когда-нибудь все будет иначе. Это помогает, Пиннеберг. Это помогает. Тебе тоже стоит попробовать, тебе и твоей жене…

Вдруг он поднимается и выкрикивает в сторону двери:

— Фрау Витт, можете убирать!

Он снова возвращается к Пиннебергу:

— Книги, спорт, театр, девушки, политика и все, чем увлекаются коллеги, — это все лишь наркотики, это все ничто. На самом деле…

— Но… — начинает Пиннеберг и тут же замолкает, потому что госпожа Витт входит с подносом.

— Познакомьтесь, госпожа Витт, — говорит Хейльбутт. — Это мой друг Пиннеберг. Я хочу взять его с собой на наше культурное мероприятие сегодня вечером.

Фрау Витт — невысокая полная пожилая женщина.

— Сделайте это, господин Хейльбутт, — говорит она. — Молодому человеку понравится. Вам не надо бояться, — успокаивает она Пиннеберга. — Вам не обязательно раздеваться, если не хотите. Я тоже не раздевалась, когда господин Хейльбутт взял меня с собой…

— Я… — начинает Пиннеберг.

— Забавно, — рассказывает фрау Витт, — когда все ходят голые и разговаривают с тобой совершенно голые, пожилые господа с бородой и в очках, а ты в одежде. Ужасно стесняешься.

— Вот видишь, — говорит Хейльбутт. — А мы не стесняемся.

— Ну да, — говорит пожилая полная фрау Витт. — Для молодых людей, может, и приятно. Девушки — их я не очень понимаю, но молодые люди наверняка найдут там приятное общество. Кота в мешке не покупают.

— Это ваше мнение, госпожа Витт, — говорит Хейльбутт коротко, видно, что он сердится. — Если вы уже убрали…

— Вам это не нравится, господин Хейльбутт, что я так говорю, — она собирает посуду, — но что правда, то правда. Некоторые совершенно открыто уходили вместе в кабинки.

— Вы этого не понимаете, фрау Витт, — говорит Хейльбутт. — Добрый вечер, фрау Витт.

— Добрый вечер, господа, — говорит фрау Витт и выходит с подносом, но останавливается у двери. — Конечно, я не понимаю. Но это дешевле, чем ходить в кафе.

И она уходит, а Хейльбутт сердито смотрит на коричневую лакированную дверь, закрывшуюся за ней.

— Нельзя винить эту женщину, — говорит он сердито. — Она ничего не понимает. Конечно, Пиннеберг, конечно, возникают связи, но они возникают везде, где собираются молодые люди, это не имеет никакого отношения к нашему движению. Ну, ты и сам увидишь. У тебя же есть время? Может быть, ты пойдешь с нами…

— Я не знаю, — отвечает Пиннеберг и смущенно потирает руки. — Мне нужно еще раз позвонить. Моя жена в больнице.

— О, — с сожалением вздыхает Хейльбутт. — Уже началось?

— Да, — отвечает Пиннеберг, — я отвез ее туда сегодня днем. Ночью, вероятно, все и случится. И, Хейльбутт… — Он хочет продолжить говорить о своих тревогах и заботах, но не успевает.

— Ты можешь позвонить и из бани, — говорит Хейльбутт. — Ты же не думаешь, что твоя жена будет против?

— Нет, нет, не думаю. Просто это так странно — она лежит там одна в родильном отделении, называется «родильный зал», там рожают, и, кажется, это нелегко, я слышал, как одна кричала… ужасно.

— Ну да, это, наверное, больно, — с полным спокойствием незаинтересованного говорит Хейльбутт, — но обычно все проходит гладко. Вам же, в конце концов, будет только радость, когда все закончится. И, как я сказал, раздеваться тебе не обязательно.

Как Пиннеберг относится к культуре обнаженного тела и что думает об этом фрау Нотнагель

Для неискушенного человека вроде Пиннеберга приглашение Хейльбутта таило в себе немало опасностей. В сексуальных вопросах он, конечно, никогда не был особенно застенчив — о нет, совсем наоборот. Он вырос в Берлине, и не так уж давно фрау Пиннеберг напомнила ему об играх с девочками в песочницах, которые еще тогда получили большую огласку. А когда твоя молодость проходит в магазине готового платья, где ассортимент богат не только одеждой, но и шутками, и раскрепощенными манекенщицами, то от романтических представлений мало что остается. Девушки есть девушки, мужчины есть мужчины, и, хотя они разные, их объединяет одно: кое-то они любят делать сообща. А если они делают вид, что не нравится, значит, у них есть причины, никак не связанные с этим делом, — одни хотят выйти замуж, на других начальник косо смотрит, а у третьих в головах какие-то дурацкие идеи.

Нет, опасность таилась не в этом, она скорее заключалась в том, что он слишком хорошо все понимал и был лишен иллюзий. Хейльбутт мог спокойно говорить: «Ничего такого», но Пиннеберг знал: «Нет, кое-что все-таки есть». Ему стоило лишь мельком представить, как молодые обнаженные девушки и женщины тут и там расхаживают, купаются, плавают, — и он уже знал, к чему все ведет.

Но — и это было великое открытие Пиннеберга — он больше не хотел испытывать ничего, что не было бы связано с Ягненком. Да, за плечами у него было обычное детство со всеми разочарованиями, падением романтических идеалов и как минимум дюжиной подружек, не считая мимолетных увлечений. Потом он встретил Ягненка, и с тех пор, с дюн между Виком и Ленааном, это стало чем-то особенным — прекрасным и приятным, что делало жизнь радостнее.

Да, потом они поженились, и они часто занимались тем, что в браке так удобно и естественно, и это всегда было хорошо и приятно, совсем как раньше. А теперь все изменилось — каким-то образом между ними возникла связь, может, из-за Ягненка, которая была лучшей женой на свете, или потому, что они привыкли друг к другу, — но иллюзии вернулись. И теперь, когда он идет со своим обожаемым, но слегка смешным другом Хейльбуттом в баню, он точно знает: ему не нужен никто, кроме Ягненка. Он принадлежит ей, а она принадлежит ему, и он не хочет испытывать желание ни к кому, кроме нее.

И потому он все время готов сказать Хейльбутту: «Слушай, Хейльбутт, я бы лучше пошел в больницу, я немного беспокоюсь». Отговорка, чтобы не слишком его обидеть.

Но прежде, чем он успевает вставить слово в поток речи Хейльбутта, все смешивается в голове: его квартира, родильный зал, баня с голыми женщинами, фотографии обнаженной натуры и какие у некоторых девушек маленькие острые груди — раньше ему это нравилось, а теперь, когда он знает мягкую, полную грудь Ягненка… Вот видишь, снова — все, что с ней связано, — хорошо… Нет, сейчас он точно скажет Хейльбутту…

— Ну, вот мы и пришли, — объясняет Хейльбутт.

И Пиннеберг оглядывает здание и говорит:

— А, там это обычная баня… А я думал…

— Ты думал, у нас уже свое заведение? Нет, мы еще не так богаты.

Сердце Пиннеберга бешено колотится, он по-настоящему напуган. Но пока ничего страшного: в кассе сидит седая женщина:

— Добрый вечер, Иоахим. Тридцать седьмой. — И протягивает ему ключ с номером.

— Спасибо, — говорит Хейльбутт, а Пиннеберг очень удивляется, что Хейльбутта, оказывается, зовут Иоахим.

— А этот господин? — Женщина кивает на Пиннеберга.

— Гость, — отвечает Хейльбутт. — Ты не хочешь искупаться?

— Нет, — смущенно говорит Пиннеберг. — Сегодня лучше не буду.

— Как хочешь, — улыбается Хейльбутт. — Осмотрись, а потом, может быть, возьмешь ключ.

Они идут по коридору за кабинками, со стороны бассейна доносится обычный смех, плеск воды, пахнет баней — тепло и влажно, все как обычно, и Пиннеберг уже успокаивается — как вдруг открывается дверь кабинки, он видит розовый просвет и тут же стыдливо отводит взгляд. Дверь распахивается полностью, и на пороге появляется абсолютно голая девушка:

— Ну, наконец-то, Иоахим, а я думала, ты снова не придешь.

— Нет, нет, — говорит Хейльбутт. — Позволь представить тебе моего друга Пиннеберга. Господин Пиннеберг — фройляйн Эмма Кутюр.

Фройляйн Кутюр слегка кланяется и протягивает Пиннебергу руку, словно принцесса. Он смотрит, отводит глаза и не знает, что делать…

— Очень приятно, — говорит госпожа Кутюр, по-прежнему голая. — Надеюсь, вы убедитесь, что мы на правильном пути…

Но тут Пиннеберг замечает спасительную телефонную будку.

— Мне нужно срочно позвонить. Извините, — бормочет он и стремительно уходит.

— Мы находимся в номере тридцать семь, — кричит Хейльбутт ему вслед.

Пиннеберг не торопится с телефонным звонком. Вообще-то звонить еще рано, только девять, но так лучше — ему нужно скорее уйти.

— Так можно потерять всякий аппетит, — говорит он задумчиво. — Может быть, действительно стоит раздеться?

Он пересчитывает свои монеты и набирает номер: Моабит 8650. Боже, как долго звучат гудки, сердце снова начинает колотиться. Может, я больше никогда ее не увижу.

Сестра говорит:

— Минутку. Я узнаю. Кто звонит? Паленберг?

— Нет, Пиннеберг, сестра, Пиннеберг.

— Паленберг, я же говорю. Подождите минутку.

— Сестра, Пинне…

Но она уже ушла. А вдруг еще и какая-то фрау Палленберг лежит в родильном отделении, и ему дадут неверную информацию, и он подумает, что все хорошо, а на самом деле…

— Вы еще на связи, господин Пиннеберг?

Слава богу, это другая сестра, возможно, та самая, которая принимала Ягненочка.

— Нет, еще рано. Это может занять еще три-четыре часа. Может быть, вы позвоните еще раз в полночь?

— Но все в порядке? Все нормально?

— Все совершенно нормально… Так что до полуночи, господин Пиннеберг.

Он вешает трубку, ему нужно выйти — Хейльбутт ждет в кабинке тридцать семь… Боже, как он вообще решился пойти сюда?

Пиннеберг стучит в дверь номера тридцать семь, и Хейльбутт кричит:

— Входите.

Они сидят рядом на скамейке — кажется, они действительно просто болтали. Может, дело в нем, может, он, как фрау Витт, слишком испорчен для таких вещей.

— Ну что ж, пойдем, — говорит голый Хейльбутт и потягивается. — Здесь тесно. Ты меня хорошо разогрела, Эмма.

— А ты меня! — смеется Эмма Кутюр. Пиннеберг идет за ними и снова чувствует себя неловко.

— Как там твоя жена? — кричит Хейльбутт через плечо Пиннебергу. И, объясняя своей спутнице: — Жена Пиннеберга в больнице. Она сегодня должна родить.

Кутюр удивленно вздыхает.

— Ну, еще не скоро, — говорит Пиннеберг. — Это может занять еще три-четыре часа.

— Тогда у тебя еще есть отличная возможность все тут осмотреть, — удовлетворенно кивает Хейльбутт.

Но у Пиннеберга в первую очередь есть возможность как следует разозлиться на Хейльбутта. Теперь они входят в зал с бассейном.

«Не так-то много народу», — думает сперва Пиннеберг.

Но людей оказывается немало. У трамплинов собралась целая толпа, все невероятно голые и по очереди подходят, чтобы прыгнуть в воду.

— Я думаю, — говорит Хейльбутт, — ты лучше пока останься здесь. И если тебе что-то будет нужно, просто помаши мне.

И они уходят, а Пиннеберг остается в своем углу, никем не потревоженный. Он наблюдает за происходящим у трамплина. Хейльбутт, кажется, здесь важная персона — все его приветствуют, смеются, сияют, до Пиннеберга долетает: «Иоахим!»

Да, здесь есть хорошо сложенные молодые мужчины и девушки, совсем юные, с упругими телами, но их меньшинство. Основную массу составляют почтенные пожилые господа и дородные дамы — Пиннеберг легко может представить их на военном концерте, пьющими кофе, но здесь они выглядят совершенно невероятно.

— Извините. — Кто-то вежливо шепчет за его спиной. — Вы тоже гость?

Пиннеберг вздрагивает и оборачивается. За ним стоит крепкая невысокая женщина, слава богу, полностью одетая, в роговых очках на горбатом носу.

— Да, я гость, — кивает он.

— Я тоже, — говорит дама и представляется. — Моя фамилия Нотнагель.

— Пиннеберг.

— Здесь очень интересно, не правда ли? Так необычно.

— Да, очень интересно…

— Вас привел… — она делает паузу и задает вопрос крайне деликатно, — …вас привела подруга?

— Нет, друг.

— Ах, друг! Меня тоже привел друг. Я бы хотела узнать, — интересуется дама, — вы уже решили?

— По поводу чего?

— По поводу вступления. Хотите присоединиться?

— Нет, я еще не решил.

— Представьте, я тоже! Я здесь в третий раз, но все не могу решиться. В моем возрасте это не так просто.

Она осторожно смотрит на него. Пиннеберг говорит:

— Совсем не просто.

Она радуется:

— Вот видите, я так и говорю Максу. Макс — мой друг. Вон… нет, сейчас его не видно…

Но потом он видит Макса — ему лет сорок, симпатичный, крепкий, смуглый, тип решительного коммерсанта.

— Да, я всегда говорю Максу: не так все просто, как ты думаешь, особенно для женщины…

Она снова смотрит на Пиннеберга, и ему ничего не остается, кроме как подтвердить:

— Да, это ужасно сложно.

— Вот видите! Макс говорит: подумай о деле, вступление выгодно для бизнеса. Он прав, и сам уже получил от этого много пользы…

— Да? — вежливо интересуется Пиннеберг.

— Тут нет ничего запретного, я могу спокойно говорить об этом. Макс представляет фирму по продаже ковров и штор. Дела идут все хуже, и вот он вступил сюда. Где бы ни был крупный клуб — он вступает и продает своим «собратьям». Конечно, дает им хорошую скидку, но ему все равно хватает. Да, для Макса, такого видного, остроумного, блестящего собеседника, это легко. А мне гораздо труднее.

Она тяжело вздыхает.

— Вы тоже занимаетесь бизнесом? — спрашивает Пиннеберг, разглядывая это бедное, седое, глуповатое создание.

— Да. — Она доверчиво смотрит на него снизу вверх. — Но мне не везет. У меня был магазин шоколада — хороший магазин в хорошем месте, но, видимо, у меня нет способностей. Мне всегда не везло. Однажды хотела навести красоту, наняла оформителя, заплатила ему пятнадцать марок, и он оформил мою витрину, где лежало товара на двести марок. Я была так воодушевлена, думала: это должно произвести впечатление! И в своем рвении забыла опустить тент — было лето, — солнце светило прямо в витрину. И знаете, что случилось? Когда я заметила, весь товар уже растаял и спекся. Все испорчено. Потом я продавала его детям по десять пфеннигов за фунт — самые дорогие конфеты, представьте, по десять пфеннигов за фунт! Какие убытки!

Она печально смотрит на Пиннеберга, и ему тоже становится грустно — грустно и смешно. О бане он уже забыл.

— У вас не было никого, кто бы вам помог? — спрашивает он.

— Нет, никого. Макс появился позже, когда я уже закрыла магазин. Он устроил меня агентом по продаже корсетов, бандажей и бюстгальтеров. Говорит, это хорошее место, но я почти ничего не продаю.

— Да, сейчас трудно, — говорит Пиннеберг.

— Не правда ли? — благодарно кивает она. — Трудно. Я целыми днями бегаю по лестницам, иной раз не продаю и на пять марок. Ну, — она пытается улыбнуться, — это не так страшно, у людей действительно нет денег. Но если бы только некоторые не были такими грубыми! Знаете, — осторожно продолжает она, — я еврейка, вы заметили?

— Нет… не очень, — говорит Пиннеберг смущенно.

— Вот видите, но это заметно. Я всегда говорю Максу: это видно. И мне кажется, антисемиты должны вешать на двери таблички, чтобы их не беспокоили. А то все выходит неожиданно. Вчера один сказал мне: «Проваливай со своим похабным товаром, старая еврейская свинья!»

— Какая скотина, — говорит Пиннеберг сердито.

— Я иногда думала выйти из еврейской общины, понимаете, я не очень религиозна, ем свинину и все такое. Но разве можно сейчас, когда все нападают на евреев?

— Вы правы, — говорит Пиннеберг с радостью. — Лучше вам этого не делать.

— Да, и вот Макс сказал, что мне стоит вступить сюда — здесь я смогу хорошо продавать. И он прав, видите ли, большинству женщин… о молодых девушках я не говорю… им нужны корсеты или что-то для груди. Я теперь знаю, что кому нужно, я уже третий вечер здесь. Макс говорит: решайся, Эльза, это готовый бизнес. Но я не могу. Вы понимаете меня, господин?

— О да, я это понимаю. Я тоже никак не решусь.

— Значит, вы думаете, мне лучше не вступать, несмотря на бизнес?

— Трудно советовать, — задумчиво говорит Пиннеберг. — Вы сами должны решить, так ли вам это нужно и стоит ли игра свеч.

— Макс будет очень сердиться, если я откажусь. Он вообще стал таким нетерпеливым… я боюсь…

Но Пиннебергу вдруг становится страшно, что она начнет рассказывать еще одну главу своей жизни. Она бедное, серое создание, конечно, и странно — слушая ее, он думал: «Только бы я не умер, чтобы Ягненку не пришлось так мучиться». И он не может представить, как вообще должна продолжаться жизнь фрау Нотнагель. Но ему и так достаточно грустно сегодня вечером, и он вдруг резко, почти грубо перебивает ее:

— Мне нужно позвонить. Извините!

И она очень вежливо отвечает:

— Пожалуйста, я не хочу вас задерживать.

И Пиннеберг уходит.

Пиннеберг получает пиво в подарок, ворует цветы и в конце концов обманывает своего Ягненка

Пиннеберг не попрощался с Хейльбуттом — пусть тот обижается, ему все равно. Он просто не мог больше слушать это унылое, тоскливое бормотание и сбежал.

И вот он шагает по длинной дороге из самого восточного района в Альт-Моабит, на северо-запад Берлина. Он идет быстро, у него есть время до двенадцати, и можно сэкономить на проезде. Иногда он мельком думает о Ягненке, о фрау Нотнагель и о Янеке, который, видимо, скоро станет заведующим отделом, потому что господин Крёпелин, кажется, не в фаворе у господина Шпаннфуса… Но на самом деле, в сущности, он ни о чем не думает. Можно просто идти, заглядывать в витрины, мимо проезжают автобусы, световая реклама очень красивая, и среди всего этого вдруг всплывает:

«Как там говорил Бергман? Она всего лишь женщина. У нее не такой ум. Вот бы Бергману познакомиться с Ягненочком!»

Так он идет, и когда оказывается в Альт-Моабите, часы показывают половину двенадцатого. Он оглядывается, где бы подешевле позвонить, но в итоге заходит в ближайший бар и заказывает кружку пива. Решает пить ее медленно, выкурит две сигареты, а потом позвонит. Тогда как раз пройдет полчаса до полуночи.

Но еще до того, как пиво оказывается на столе, он вскакивает и бежит к телефону. Уже держит в руке монету — вот она, уже зажата в пальцах — и набирает Моабит 8650.

Сначала отвечает мужской голос, и Пиннеберг просит соединить с родильным отделением. После долгой паузы женский голос спрашивает:

— Да? Это господин Пиннеберг?

— Да. Сестра, скажите…

— Двадцать минут назад. Все прошло гладко. Ребенок здоров, мать здорова. Поздравляю.

— О, это замечательно, сестра, большое спасибо, сестра, большое спасибо.

Вдруг Пиннебергу становится весело, как будто с него свалился тяжелый груз, он так рад.

— А теперь скажите мне, сестра, кто это? Мальчик или девочка?

— Извините, — говорит сестра на другом конце провода. — Извините, господин Пиннеберг, я не могу вам этого сказать, это запрещено.

Пиннеберг был в полном недоумении:

— Но почему, сестра? Я же отец, мне-то уж можно сказать!

— Я не могу, господин Пиннеберг. Мать должна сама сообщить отцу.

— А, понятно, — говорит Пиннеберг, сникая от такой заботы. — Я могу сейчас прийти?

— Да вы что! Сейчас врач с вашей женой. Приходите завтра утром в восемь. Спокойной ночи, господин Пиннеберг. — И отключается.

А Иоганнес Пиннеберг выходит из телефонной будки, будто во сне, не соображая, где находится, и направляется прямиком через зал к выходу, и уже был бы на улице, если бы кельнер не схватил его за руку:

— Молодой человек! За пиво-то вы не заплатили!

Тут Пиннеберг приходит в себя и очень вежливо говорит:

— О, прошу прощения. — Садится за столик, отхлебывает из кружки и, видя, что кельнер все еще сердито на него смотрит, добавляет: — Извините. Я только что по телефону узнал, что стал отцом.

— Ну и ну! — говорит кельнер. — От такого и впрямь можно онеметь. Мальчик или девочка?

— Мальчик, — смело заявляет Пиннеберг, ведь признаться в своем неведении он никак не может.

— Ну да, — говорит кельнер. — Иначе и быть не могло.

Затем он еще раз окидывает взглядом совершенно потерянного Пиннеберга, все еще не понимая ситуации, и говорит:

— Ну, чтобы уж совсем не обидно было, я вам это пиво дарю.

Тут Пиннеберг оживает:

— Напротив! Не нужно! — Он кладет одну марку на стол и говорит: — Так будет лучше! — И выбегает.

Кельнер же провожает его взглядом и наконец соображает:

— Вот болван. И ведь правда обрадовался! Ничего, нагруститься еще успеет!

До его квартиры не больше трех минут ходьбы. Но Пиннеберг идет дальше, мимо кинотеатра, мимо своего дома, погруженный в раздумья.

А размышляет он о том, где достать цветы к восьми утра. Но что делать, если цветов не купить, а своего сада, чтобы нарвать, нет?

Красть цветы!

И где же их красть, как не в скверах Берлина, гражданином которого он является и в которых, стало быть, имеет некоторую долю?

Так начинается бесконечная ночная прогулка Пиннеберга. Он шатается у Большой Звезды, на Люццовплац, на Ноллендорфплац, на площади Виктории-Луизы, у Пражской площади. Всюду останавливается и задумчиво разглядывает клумбы.

Сейчас середина марта, и почти ни одна не засажена — просто скандал! А если и засажена, то что там? Крокусы или подснежники в траве. Разве это подарок для Ягненочка? Пиннеберг очень недоволен Берлином.

Он продолжает свой путь, возникает на Никольсбургерплац, идет дальше в парк Гинденбурга. Затем снова оказывается на Фербеллинерплац, на Оливаерплац и у Савиньиплац. Ничего подходящего. Нет цветов для такого торжественного случая.

Но наконец он отрывает глаза от земли и замечает куст с ярко-желтыми цветами — ветки, сияющие, как солнце, без единого зеленого листа — только желтые цветы на голой древесине.

И, недолго думая, даже не оглянувшись, не наблюдает ли кто, он отрывается от своих глубоких раздумий, перелезает через ограду, наступает на газон и обламывает целую охапку этих золотых веток.

Он беспрепятственно возвращается назад, через газон и ограду, и идет, держа перед собой сверкающие солнечные ветви, по длинной дороге домой.

Видно, над упоенными людьми и впрямь светит добрая звезда, потому что, пройдя мимо десятков полицейских, он добирается до Альт-Моабита, по лестнице — в свою маленькую квартиру.

Там он ставит ветки в кувшин с водой, со вздохом плюхается на кровать и в тот же миг засыпает.

Конечно, он забыл завести будильник, но, как и следовало ожидать, просыпается ровно в семь, разжигает огонь, варит кофе и заодно нагревает воду для бритья. Надевает свежее белье, приводит себя в порядок, насколько это возможно, и, насвистывая, за десять минут до восьми берет свои цветущие ветви и отправляется в путь.

Если он и боялся в глубине души, что возникнут споры с охранником, который не пустит его в больницу так рано, то и здесь препятствий не оказалось. Он просто сказал:

— Родильный зал. — И портье автоматически ответил:

— Последний корпус, прямо.

Пиннеберг улыбнулся, и охранник тоже улыбнулся, только улыбки у них были разные, но Пиннеберг этого не заметил. И он весело пронесся со своим ярко-желтым букетом по асфальтированной дороге между больничными корпусами, а все больные и умирающие, лежащие там, его совсем не волновали.

Тут снова была медсестра, и она сказала:

— Пожалуйста!

Он проходит через белую дверь в длинную палату, и на мгновение ему кажется, что множество женских лиц смотрят на него. Но потом он их уже не видит, потому что прямо перед ним — Ягненочек, не в кровати, а на каталке, и у нее большая, мягкая, сияющая улыбка, и она тихо говорит, словно издалека:

— О, мой мальчик!

И он осторожно наклоняется к ней, кладет украденные ветки на одеяло и шепчет еле слышно:

— Ягненок! Как я рад тебя видеть! Как я рад тебя снова видеть!

А она поднимает руки, и рукава больничной рубашки с забавными синими узорами сползают, и руки у нее совсем белые, такие слабые и беспомощные. Но они обвивают его шею, и Ягненок шепчет:

— Теперь Малыш здесь, с нами. Это мальчик…

Тут он вдруг понимает, что плачет, почти рыдает навзрыд, и сквозь слезы сердито говорит:

— Почему эти женщины не дали тебе кровать? Я сейчас пойду и устрою скандал.

— Свободных пока нет, через час-другой дадут, — шепчет Ягненок, и по щекам ее тоже текут слезы. — Ах, мой мальчик, ты рад? Не плачь, все уже позади.

— Тебе было больно? — спросил он. — Ты… кричала?

— Все уже прошло, — прошептала она. — Уже почти забыла. Но мы ведь не хотим повторять это в скором времени, да?

А из-за двери раздается голос сестры:

— Господин Пиннеберг, если вы хотите увидеть своего сына, то идите сюда!

— Передай привет нашему Малышу, — улыбнулась Ягненок.

Он идет за сестрой в длинную узкую комнату. Там снова стоят сестры и смотрят на него, но ему совсем не стыдно, что он плакал и еще немного всхлипывает.

— Ну, как вам, молодой отец? — спросила толстая медсестра с басистым голосом.

Но другая, та самая светловолосая, что вчера так ласково обняла Ягненка, замечает:

— Зачем ты его спрашиваешь? Он ведь еще ничего не знает. Он даже еще не видел своего сына.

Но Пиннеберг кивнул и засмеялся.

Тут открывается дверь в соседнюю комнату, и сестра, что его позвала, стоит на пороге с белым свертком в руках. А в свертке — древнее, красное, некрасивое, морщинистое лицо с грушевидной заостренной головой, и оно пищит тонко, пронзительно и жалобно.

И тут Пиннеберг вдруг приходит в себя окончательно, и все его грехи с самого детства встают перед ним: онанизм, и девочки, и та гонорея, и те четыре или пять раз, когда он напивался в стельку. И пока сестры улыбаются маленькому древнему сморщенному карлику, ужас в нем растет. Наверняка Ягненок еще не успела рассмотреть его как следует… Наконец он не выдерживает и тревожно спрашивает:

— Сестра, скажите, он… нормальный? Такой, как все новорожденные?

— О боже! — восклицает смуглая сестра с басом. — Вот не нравится сын собственному отцу! Ты слишком хорош для него, малыш.

Но Пиннеберг все еще напуган:

— Пожалуйста, сестра, скажите, сегодня ночью еще кто-то родился? Да? Покажите мне, пожалуйста… просто чтобы я знал, как они выглядят.

— Родился, но он не выжил, — сказала блондинка. — Достался самый славный мальчишка во всем отделении, а ему не нравится. Идите сюда, молодой человек, посмотрите.

Она открывает дверь в соседнюю палату, и они с Пиннебергом входят. И тут они, конечно, лежат — в шестидесяти или восьмидесяти кроватках, карлики и гномы, старые и морщинистые, бледные и красные. Пиннеберг озабоченно их разглядывает. Отчасти успокаивается.

— Но у моего мальчика такая острая голова, — наконец неуверенно говорит он. — Скажите, сестра, это не водянка?

— Водянка! — смеется сестра. — Ох уж эти отцы! Это череп сжимается, все потом выправится. А теперь идите к жене и не задерживайтесь.

Пиннеберг бросает еще один взгляд на своего сына, идет к Ягненку, а та сияет и шепчет:

— Разве он не милый, наш Малыш? Правда красавец?

— Да, — шептал он. — Он очень красивый.

Столпы мироздания в роли отцов, а Ягненок обнимает Путбрезе.

Это происходит в среду в конце марта. Пиннеберг медленно шагает, держа в руке чемоданчик, поднимается по Альт-Моабиту и сворачивает к Малому Тиргартену. В это время он обычно уже должен был бы идти в универмаг «Мандель», но снова взял выходной — сегодня он забирает Ягненочка из больницы.

В Малом Тиргартене Пиннеберг снова ставит чемодан на землю — у него еще есть время, он должен быть там только к восьми. Он встал в половине пятого, навел в комнате идеальный порядок, даже натер пол воском и застелил постель свежим бельем. Хорошо, когда все чисто и светло, — теперь начинается новая жизнь, совсем другая. Ведь теперь у них есть ребенок, их Малыш. Жизнь наполнилась солнечным светом.

Здесь, в Малом Тиргартене, сейчас красиво — деревья зеленеют, и цветы распустились совсем рано. Будет лучше, если потом Ягненок и Малыш будут гулять в Большом Тиргартене, пусть он и находится подальше. Здесь слишком грустно — еще совсем рано, а здесь уже сидят безработные пьяницы. Ягненок всегда принимает это близко к сердцу.

Чемодан в руки — и в путь! Через ворота, мимо толстого консьержа, который механически отвечает на слова «родильный зал»: «Прямо, последний корпус». Несколько такси проезжают мимо, в них сидят мужчины, вероятно, отцы, более обеспеченные, которые могут забрать своих жен на машине.

Родильный дом. Да, здесь останавливаются машины. Может, и ему взять такси? Он стоит с саквояжем, неуверенный — путь недалекий, но, может, так положено, может, сестры сочтут ужасным, что у него нет машины. Пиннеберг наблюдает, как только что подъехавшее такси с трудом разворачивается на маленькой площадке, господин кричит шоферу: «Ну, это займет некоторое время».

«Нет, — говорит себе Пиннеберг, — нет, это невозможно. Но и без машины как-то не по-людски».

Он входит в коридор, ставит саквояж и ждет. Мужчины с машинами уже исчезли — наверное, давно со своими женами. Пиннеберг стоит и ждет. Он обращается к медсестре, она торопливо говорит: «Минутку. Сейчас!» — и убегает.

В Пиннеберге нарастает раздражение — он знает, что сейчас неправ и сестры наверняка не различают, кто приехал на машине, а кто нет. Но действительно ли они не различают? Почему он еще здесь? Он уже должен быть рядом со своей женой. Разве он хуже других? Разве его Ягненочек хуже? О боже, черт возьми, он такой идиот, раз думает об этом, — это все ерунда, медсестрам абсолютно наплевать, — но радость его уже угасла. Он стоит и мрачно смотрит перед собой. Так все начинается и так будет продолжаться — напрасно думать, что начинается новая, светлая, солнечная жизнь, — все пойдет по-прежнему. Они с Ягненком уже привыкли, но неужели с Малышом будет то же самое?

— Сестра, пожалуйста!

— Сейчас. Секундочку, мне нужно только…

Ушла. Ну да, пожалуйста, все равно у него выходной, который он хотел бы провести с Ягненочком, — он может спокойно стоять здесь до десяти или одиннадцати — неважно, чего он хочет, это не имеет значения.

— Господин Пиннеберг! Господин Пиннеберг, верно? Пожалуйста, саквояж. Где ключ? Хорошо. Лучше сразу идите в административное здание за документами. А пока ваша жена будет одеваться.

— Хорошо, — говорит Пиннеберг, берет свои бумажки и идет. «Надо же, как они умеют помучить человека», — думает он с досадой. Но он ошибается — все проходит гладко, он быстро получает справки, что-то подписывает, и все готово.

Потом он снова в коридоре. Машины все еще ждут своих пассажирок. И вот он видит своего Ягненочка — еще не полностью одетая, она перебегает от одной двери к другой и радостно машет ему: «Здравствуй, мой мальчик!»

Она исчезает. «Здравствуй, мой мальчик» — ну, Ягненок всегда остается собой, какой бы дерьмовой ни была жизнь, она сияет, машет рукой: «Здравствуй, мой мальчик». А ведь ей наверняка не очень хорошо — еще два дня назад она падала в обморок, когда вставала.

Ну вот, он стоит, ждет. Теперь здесь уже больше мужчин, они тоже ждут, и, конечно, все в полном порядке — его не обделили, а они дураки, раз держат свои машины так долго, — ему было бы жаль тратить деньги попусту. Отцы разговаривают:

— Да, сейчас хорошо, что моя теща живет с нами. Она делает всю работу за мою жену, — говорит один из мужчин.

— А у нас есть служанка. Жена ведь не может все делать с таким маленьким ребенком, да еще после родов.

— Позвольте, — оживленно говорит толстый господин в очках, — роды для здоровой женщины — пустяк, они ей только на пользу. Я сказал жене: конечно, я мог бы взять тебе помощницу, но это только расслабит. Чем больше у тебя дел, тем быстрее ты поправишься.

— Ну, не знаю… — сомневается другой.

— Да бросьте, бросьте, — настаивает очкарик. — Я слышал, в деревне женщины рожают и на следующее утро уже идут на покос. Все остальное — изнеживание. Я категорически против этих больниц. Моя жена пробыла здесь девять дней, а врач все не хотел ее выписывать. «Пожалуйста, господин доктор, — сказал я, — это моя жена, и я решаю. Так же мои предки-немцы поступали со своими женами!» Ну, доктор тогда сильно покраснел — его предки, я думаю, точно не были немцами.

— Роды у вашей жены были тяжелыми?

— Тяжелые? Дорогой мой, врачи провели с моей женой пять часов, в два ночи даже профессора вызывали!

— Моя жена такая… знаете, узкая. Семнадцать швов!

— У моей жены тоже довольно узкий таз. Это уже третьи роды, но она все такая же узкая. Ну да, в этом есть свои преимущества. Но врачи сказали: в этот раз, сударыня, все получилось, но в следующий…

— Кстати, вам тоже присылали столько листовок по поводу родов? — спрашивает еще один.

— Да, ужасно, одно беспокойство. Брошюры с колясками, детская мука, солодовое пиво.

— Да, я тоже получил талон на три бутылки солодового пива.

— Говорят, это хорошо для кормящей матери, увеличивает количество молока.

— А я бы не стал давать своей жене солодовое пиво, это ведь алкоголь…

— Какой алкоголь? Солодовое пиво — не алкоголь!

— Конечно, алкоголь.

— Позвольте, вы читали в брошюре медицинские заключения? Врачи это рекомендуют!

— Ах, заключения, кто сейчас им верит? Моя жена не получит солодового пива.

— Я заберу свои три бутылки, и если жена не захочет, выпью сам. Сэкономит на кружке пива.

Выходят женщины. Вот открывается дверь, и еще одна — они выходят, с продолговатыми белыми свертками в руках, три женщины, пять, семь — все с одинаковыми свертками и с одинаковыми мягкими, сияющими улыбками на бледных лицах.

Все мужчины замолкают. Они смотрят на своих жен. Их еще недавно такие самоуверенные лица становятся неуверенными, они делают шажок и снова останавливаются. Теперь они уже совсем позабыли друг про друга. Они смотрят только на своих жен, на продолговатый сверток у них в руках. Они все очень смущены. И вдруг становятся очень шумными, хлопочут вокруг жен.

— Ну, добрый день. Нет, не трогай меня. Ты выглядишь великолепно! Прямо отдохнувшей! Ты не думаешь, что я мог бы его понести? Ну, хорошо. Как скажешь. Давай хотя бы чемодан. Где же чемодан? Почему он такой легкий? Ах да, конечно, ты же все надела. А как с ходьбой? Немного шатает, да? У меня снаружи машина. Мы справимся. Он удивится, маленький, когда поедет на машине, он же такого еще никогда не видел. Он еще ничего не понимает? Не говори так. Сейчас столько говорят о подавленных детских воспоминаниях самого раннего возраста, может, ему все-таки понравится…

А между тем Пиннеберг стоит рядом со своим Ягненочком и говорит только:

— Как хорошо, что ты снова здесь! Как я рад, что ты снова со мной!

— Мой мальчик, — говорит она, — ты рад? Было тяжело эти одиннадцать дней? Теперь все позади. О, как я соскучилась по нашему маленькому дому!

— Все готово, все в порядке, — сияет он. — Ты увидишь. Мы пойдем пешком? Или мне взять такси…

— Не нужно! Зачем такси? Я рада прогуляться на свежем воздухе. И у нас есть время, у тебя же выходной, да?

— Да, сегодня у меня выходной.

— Вот и отлично, тогда пойдем очень медленно. Держи меня под руку.

Пиннеберг берет ее под руку, и они идут к маленькой площади перед роддомом, где уже урчат моторы машин. Медленно-медленно они идут к входной калитке, машины проносятся мимо них, но они не прибавляют шагу.

«Ничего страшного, — думает Пиннеберг. — Я слышал ваши разговоры и раскусил вас. Это еще ничего не значит, что у нас нет денег».

Потом они проходят мимо охранника, и у того даже нет времени сказать им «до свидания», потому что перед ним уже стоят двое — молодой человек и женщина. По ее животу видно, зачем они пришли. И они слышат, как охранник говорит:

— Сначала на регистрацию, пожалуйста!

— У них еще все впереди, — говорит Пиннеберг мечтательно. — А мы уже через это прошли.

Ему кажется очень странным, что этот процесс похож на замкнутый круг: отцы постоянно приходят сюда и ждут, звонят, и беспокоятся, и забирают своих жен каждый день, каждый час — это очень странно. И потом он смотрит на своего Ягненочка и говорит:

— Ты так похудела, совсем как осинка.

— Слава богу, — отвечает Ягненочек, — слава богу. Ты даже не можешь представить, как становится легко, когда живот пропадает.

— Нет, представить могу, — серьезно говорит он.

Они выходят из ворот на мартовское солнце, на мартовский ветер. На мгновение Ягненок останавливается, смотрит на небо, по которому стремительно плывут белые пушистые облака, на зелень Малого Тиргартена, на уличное движение. Замирает.

— Что такое, Ягненочек?

— Знаешь… — начинает она и тут же замолкает. — Да нет, ничего.

Но он настаивает:

— Говори уже. Что-то же было.

— Ах, это глупо. Потому что я снова на свободе, понимаешь. В больнице не нужно было ни о чем заботиться. А теперь все зависит только от нас. — Она колеблется. — Мы ведь еще так молоды. И у нас совсем никого нет.

— Мы есть друг у друга. И Малыш…

— Да, конечно. Но ты же понимаешь?..

— Да, да. Я понимаю. И я тоже беспокоюсь. В «Манделе» тоже не так просто. Но как-нибудь справимся.

— Конечно, справимся.

И вот они идут рука об руку через проезжую часть и медленно, шаг за шагом, через Малый Тиргартен.

— Дашь мне сына на минутку?

— Нет, нет, я могу сама его нести. Чего ты хочешь?

— Но мне совсем не трудно, дай мне понести его.

— Нет, нет, если хочешь, можем немного посидеть на скамейке.

Так они и поступают.

— Он даже не шевелится. — Пиннеберг пристально разглядывает ребенка.

— Он спит. Он поел перед тем, как мы вышли из больницы.

— А когда его снова нужно будет кормить?

— Каждые четыре часа…

И вот они уже на мебельном складе мастера Путбрезе, Путбрезе тоже здесь, наблюдает за прибытием новой семьи из трех человек.

— Ну что, получилось, голубушка? — щурится он. — Как все прошло? Аист сильно щипался?

— Спасибо, мастер, все в порядке, — смеется Ягненок.

— И что же нам теперь делать? — Мастер кивает на лестницу. — Как мы поднимемся туда с малышом? Это ведь мальчик?

— Конечно, мастер.

— Ну так как мы поднимемся?

— Как получится, — говорит Ягненок и немного нерешительно смотрит на лестницу. — Я быстро восстанавливаюсь и со всем справлюсь.

— Знаете, голубушка, обнимите-ка меня за шею, я понесу вас на руках. А сына передайте мужу, он уж как-нибудь поднимет его целым и невредимым.

— Это совершенно невозможно… — начинает Пиннеберг.

— Что значит «невозможно»? — спрашивает мастер. — У вас есть квартира получше, за которую вы сможете заплатить? Сможете ли вы заплатить за что получше? По мне, так можете переезжать хоть каждый день, если вам что-то кажется «невозможным»!

— Я не это имел в виду, — смутился Пиннеберг. — Но согласитесь, что все-таки это немного неудобно…

— Если вы считаете неудобным, что ваша жена обнимет меня за шею… — сердится Путбрезе.

— Ну что ж, мастер, — вмешивается Ягненок. — Вперед!

И прежде чем Пиннеберг опомнился, у него в руках оказывается продолговатый тяжелый сверток, а Ягненок уже обнимает за шею старого пропойцу Путбрезе. Тот осторожно берет ее за бедра:

— Если я вас случайно ущипну, голубушка, просто скажите, и я сразу же отпущу вас.

— Ага, прямо на лестнице, — смеется Ягненок.

И, одной рукой судорожно цепляясь, со свертком в другой, Пиннеберг поднимается ступенька за ступенькой.

Они одни в своей комнате, Путбрезе испарился, и они слышат, как он стучит у себя на складе, но дверь закрыта, и они одни.

Пиннеберг стоит со свертком в руках — теплым, неподвижным свертком. В комнате светло, несколько солнечных зайчиков лежат на натертом полу. Ягненок быстро стягивает пальто и бросает его на кровать. Совсем легкими, тихими шагами она ходит туда-сюда, Пиннеберг наблюдает за ней.

Она ходит туда-сюда, слегка касается картинной рамы и немного поправляет ее. Толкает кресло, проводит пальцами по покрывалу на кровати. Подходит к подоконнику, лишь на мгновение наклоняется над двумя примулами в горшках, совсем легко и осторожно. И вот она уже у шкафа, открывает дверцу, заглядывает внутрь, закрывает. Поворачивает вентиль на раковине, пускает воду просто так, закрывает кран.

Вдруг она обнимает Пиннеберга за шею:

— Я счастлива, — шепчет она. — Я так счастлива…

— Я тоже счастлив, — шепчет он.

Они стоят так некоторое время — совсем тихо, она обнимает его за шею, он держит ребенка. Они смотрят в окно, где уже зеленеют кроны деревьев.

— Так хорошо, — шепчет Ягненок.

— Хорошо… — отзывается он.

— Ты еще подержишь Малыша? — спрашивает она. — Я сейчас подготовлю для него кроватку.

И быстро застилает маленькое шерстяное одеяло и кладет простыню. Потом осторожно разворачивает сверток с ребенком.

— Он спит, — шепчет она.

Пиннеберг склоняется над свертком — вот он, их Малыш, их сын. Лицо немного покрасневшее и беспокойное, а волосики на голове стали немного светлее.

Она замирает в нерешительности.

— Я не знаю… Мне кажется, сначала нужно поменять пеленки, прежде чем положить его в кроватку. Наверняка он мокрый.

— Думаешь, стоит его беспокоить?

— Чтобы не было опрелости? Нет, я перепеленаю его в сухое. Подожди, сестра показала мне как.

Она кладет несколько пеленок треугольником и потом полностью разворачивает сверток, очень медленно. О боже, его маленькие ручки и ножки — как будто недоразвитые — и при этом огромная голова! Пиннебергу становится плохо, он хочет отвернуться — это ужасно, он не должен так думать! Это ведь его сын…

Ягненок суетится, торопливо шепчет:

— Как же там было? Вот так? Ах, какая я неуклюжая!

Маленькое существо открыло глаза, глаза у него тусклые, усталого голубого цвета — оно открывает рот, начинает кричать — нет, пищать, — это беспомощный жалобный плач, пронзительный и жалобный.

— Ну вот! Теперь он проснулся! — говорит Пиннеберг с упреком. — Наверняка ему холодно.

— Сейчас! Сейчас! — говорит она и пытается закрепить пеленки.

— Давай быстрее! — подгоняет он.

— Да, так не получается. Они должны лежать без складок, иначе сразу будет опрелость. Как же там было?..

Она пробудет еще раз. Он наблюдает за ней и хмурится — движения у Ягненка торопливые, неловкие. Ну вот: протянуть треугольник, это ясно, а потом с другой стороны…

— Дай мне, — говорит он нетерпеливо. — Так ты никогда не закончишь.

— Пожалуйста! — говорит она с облегчением. — Если ты сможешь.

Он берет пеленки. Кажется, что все очень просто, маленькие ручки почти не двигаются. Значит, надо положить, потом взять уголки, протянуть…

— Опять все в складках, — говорит Ягненок.

— Подожди, — нетерпеливо говорит он. И возится быстрее.

Малыш кричит! Маленькая светлая комната наполняется этим писком, он кричит громко и пронзительно, каким бы слабым ни был его голос. Сам он пунцовеет от натуги, прерываясь только на то, чтобы набрать воздуха для нового крика. Пиннеберг смотрит на красного сморщенного малыша и не может больше ничего сделать.

— Может, я попробую еще раз? — мягко спрашивает Ягненочек.

— Пожалуйста! — говорит он. — Если теперь у тебя получится.

И теперь у нее получается. Все получается гладко, с первого раза.

— Просто нервы, — говорит она. — Но этому быстро научишься.

Малыш уже в своей кроватке, но продолжает кричать — он лежит, смотрит в потолок и кричит.

— Что делать? — шепчет Пиннеберг.

— Ничего, — говорит Ягненок. — Пусть кричит. Через два часа я его покормлю, тогда сам успокоится.

— Но мы не можем позволить ему кричать два часа!

— Можем, так лучше. Так полезней.

«А как же мы?» — хочет спросить Пиннеберг. Но он не спрашивает. Он подходит к окну и смотрит на улицу. За его спиной кричит его сын. Это совсем не то, что Пиннеберг себе представлял. Он хотел спокойно позавтракать с Ягненочком, он даже купил ей кое-что вкусненькое, но пока Малыш так орет… Вся комната наполнена криком. Он прижимается лбом к стеклу.

Ягненок стоит рядом с ним.

— Разве нельзя немного покачать его или переложить куда-нибудь? — спрашивает Пиннеберг. — Я слышал, что так делают, когда маленькие дети кричат.

— Только попробуй! — говорит Ягненок с возмущением. — Тогда мы вообще больше ничего не сможем делать, кроме как ходить туда-сюда и качать его.

— Он ведь с нами только первый день! — умоляет Пиннеберг. — Ему ведь должно быть с нами хорошо.

— Знаешь что, — жестко говорит Ягненок. — Мы не будем этого делать. Послушай, медсестра сказала мне, что лучше всего дать ему прокричаться — все первые ночи он будет кричать. Наверное… — Она смягчает сказанное взглядом на мужа. — Может, и по-другому будет. И ни в коем случае нельзя брать его на руки. Немного покричать ему не повредит. И тогда он привыкнет, что криком ничего не добьется.

— Ну да, — говорит Пиннеберг. — Но мне это кажется довольно грубым.

— Но, милый, это всего лишь первые две или три ночи, потом он все-таки начнет спать спокойно. — Ее голос приобретает завлекающие нотки. — Сестра сказала, что это единственно правильный способ. Но из ста родителей только трое справляются с этим. Было бы замечательно, если бы мы справились!

— Может, ты права, — говорит он. — Ночью, это я понимаю, он должен научиться спать. Но сейчас, днем, я мог бы немного поносить его.

— Ни в коем случае, — говорит Ягненок. — Ни за что. Он ведь еще не знает, что такое день и ночь.

— И не надо было так громко говорить, это его наверняка тоже беспокоит.

— Он ведь еще ничего не слышит! — торжествующе говорит Ягненок. — Первые недели мы можем шуметь сколько угодно.

— Ну, не знаю… — сомневается Пиннеберг, потрясенный взглядами жены.

Но через некоторое время Малыш действительно успокаивается и лежит тихо — наконец они могут мило и спокойно позавтракать, как и представлял себе Пиннеберг. Время от времени он подкрадывается на цыпочках — совершенно напрасно, повторяет Ягненок, ведь малыш еще ничего не слышит, — и наблюдает за ребенком, который лежит в своей кроватке. Ребенок наблюдает за ним.

— Знаешь, на самом деле, очень хорошо, что он у нас появился… Теперь нам есть ради чего просыпаться по утрам.

— Конечно, есть, — отвечает Ягненок.

— Он будет расти, — говорит он. — Научится говорить… Когда дети вообще начинают говорить?..

— Некоторые уже в год.

— Уже? Ты имеешь в виду только в год? Я так жду момента, когда смогу ему что-то рассказать. А когда он научится ходить?

— Ох, милый, это все не очень-то быстро. Сначала он научится держать голову. Потом сидеть. Потом ползать. А потом уже ходить.

— Ну вот, каждый раз что-то новое… Я очень рад.

— И я тоже! Ты даже не представляешь, как я счастлива! О, мальчик!

Детская коляска и два враждующих лагеря. Когда должны заплатить пособия?

Прошло три дня, наступила суббота.

Пиннеберг только что пришел домой, на мгновение остановился у кроватки и посмотрел на спящего Малыша, а теперь он сидит за столом с Ягненком и ужинает.

— Как думаешь, завтра мы могли бы немного прогуляться? — спрашивает он. — Погода такая хорошая.

Она смотрит на него с беспокойством:

— Оставить Малыша одного?

— Но ты же не можешь сидеть дома, пока он не начнет ходить. Ты уже совсем бледная.

— Нет, — говорит она нерешительно. — Нам просто нужно купить коляску.

— Конечно, нужно, — соглашается он. И осторожно добавляет: — Сколько это может стоить?

Она пожимает плечами:

— Ах, дело ведь не только в коляске. Нужны еще матрасик, подушечки, чехлы…

Вдруг он тревожно вздыхает:

— Деньги кончатся.

— О боже, да, — вздыхает она. И вдруг вспоминает: — Ты же можешь получить деньги из больничной кассы!

— Как я мог забыть! — восклицает он. — Конечно. — Задумывается: — Но я не могу туда сходить, нужно будет снова брать отгул. А обеденный перерыв такой короткий…

— Так напиши.

— Хорошо. Я сейчас же напишу. А потом сбегаю вниз и опущу письмо в ящик у почты.

— Послушай, — говорит он, доставая редко используемые письменные принадлежности. — Что ты думаешь, Ягненок, если я куплю газету и мы посмотрим, нет ли объявлений о продаже подержанной коляски? Наверняка такие есть.

— Подержанной? Для Малыша? — Она вздыхает.

— Нам нужно сильно экономить, — предостерегает он.

— Но тогда я хочу посмотреть на ребенка, который лежал в этой коляске, — объясняет она. — Не за каждым ребенком может донашивать наш Малыш.

— Думаю, это можно устроить.

Он уже сидит и пишет письмо в свою больничную кассу: номер членского билета такой-то, прилагается выписка из больницы и справка о кормлении, — он вежливо просит выслать ему пособие по уходу и кормлению за вычетом больничных расходов как можно скорее. Немного подумав, он подчеркивает «как можно скорее» один раз. Потом еще раз. «С уважением, Иоганнес Пиннеберг».

В воскресенье они покупают газету и находят несколько объявлений о детских колясках. Пиннеберг отправляется на поиски и находит одну хорошую детскую коляску совсем недалеко от дома. Он докладывает Ягненку:

— Знаешь, хозяин, кажется, кондуктор трамвая. Но они выглядят вполне прилично. Мальчик уже ходит.

Ягненок спрашивает:

— А что за коляска?

— Очень хорошая. Практически как новая.

— Я имею в виду, она высокая или низкая?

— Ну… — Он колеблется. — Знаешь, это обычная детская коляска.

Она пытается снова:

— А колеса у нее высокие или низкие?

Он осторожничает:

— Да я думаю, что-то среднее.

— Какого она цвета? — допрашивает Ягненочек.

— Это я не разглядел, — признается он. И когда Ягненок начинает смеяться, защищается: — На кухне было не очень светло. Вдруг его осеняет: — Вокруг капора были белые кружева.

— О боже! — вздыхает она. — Интересно, что ты вообще разглядел в этой коляске.

— Позволь, это очень хорошая коляска. За двадцать пять марок.

— Да уж, мне придется посмотреть на нее самой. Сейчас в моде только низкие коляски, с совсем маленькими колесами.

На всякий случай Пиннеберг перестраховывается:

— Думаю, Малышу все равно, на каких колесах его возить.

— Но Малыш должен быть в комфортных условиях, — объясняет она.

Когда малыш поел и мирно спит в своей кроватке, они собираются на прогулку. Уже на пороге Ягненок останавливается, возвращается в комнату, смотрит на спящего ребенка и снова возвращается к двери.

— Приходится оставлять его одного, — грустно вздыхает она. — Некоторые люди даже не понимают, как им повезло.

— Через полтора часа мы вернемся, — утешает он. — Наверняка он крепко спит и за это время даже не проснется.

— Все равно! — настаивает она. — Это непросто.

И конечно, коляска оказывается устаревшей, высокой — очень чистой, но совершенно немодной. Рядом стоит маленький светловолосый мальчик и тоже серьезно разглядывает коляску.

— Это его коляска, — объясняет мать.

— Двадцать пять марок — это дорого для такой немодной коляски, — считает Ягненок.

— Я могу отдать вам еще и подушки, — говорит женщина. — И матрас из конского волоса. Он один стоил восемь марок.

— Ну… — колеблется Ягненок.

— Двадцать четыре марки, — говорит кондуктор, бросая взгляд на жену.

— Она совсем как новая, — добавляет женщина. — А низкие коляски вовсе не такие удобные.

— Что думаешь? — неуверенно спрашивает Ягненок.

— Да, — говорит он. — Ты все равно не будешь далеко с ней ходить.

— Ну… ладно, — соглашается Ягненок. — Хорошо, двадцать четыре марки с подушками и матрасом.

Они покупают коляску и сразу забирают ее. Когда они уходят, маленький мальчик заливается горькими слезами, и это немного смягчает Ягненка: раз ребенок был так к ней привязан, значит, эта старая коляска не так уж плоха. Они идут по улице, и по виду коляски нельзя сказать, что в ней лежат только подушки. С таким же успехом там мог бы спать ребенок.

— Теперь мы настоящая семья, — говорит он.

— Да, — отвечает она. — Только коляску придется оставлять внизу, на мебельном складе Путбрезе. Не очень удобно.

— Да, — соглашается он.

Когда Пиннеберг возвращается домой в понедельник вечером, он спрашивает:

— Ну что, деньги от страховой компании пришли?

— Нет, еще нет, — отвечает Ягненок. — Наверное, придут завтра.

— Да, конечно, — говорит он. — Они вряд ли могли прийти раньше.

Но во вторник денег все еще нет, а до первого числа остается совсем немного. Зарплата уже потрачена, а из стома́рковой «неприкосновенной» суммы осталась лишь одна пятидесятимарковая купюра.

— Ее нельзя трогать, — говорит Ягненок. — Это наш последний резерв.

— Да, нельзя, — раздражается Пиннеберг. — Деньги уже должны были прийти. Завтра в обед я схожу туда и потороплю их.

— Подожди до завтрашнего вечера, — советует Ягненок.

— Нет, пойду завтра в обед.

И вот он идет. Времени в обрез, обед в столовой придется пропустить, на трамвай уходит сорок пфеннигов, но он понимает: тот, кто должен платить, обычно не так спешит, как тот, кто хочет получить деньги. Он не собирается скандалить, просто хочет поднажать.

Он приходит в административное здание больничной кассы. Такие здания с швейцаром, огромными холлами и художественно оформленными залами касс — нечто впечатляющее.

Сюда и приходит маленький человек Пиннеберг. Ему нужно сто, может быть, сто двадцать марок — он не знает, сколько останется после вычета больничных расходов. И он оказывается в этом прекрасном, светлом, огромном здании. Такой маленький и потрепанный, он стоит в этом гигантском холле. Пиннеберг, дружище, сто марок? Здесь ворочают миллионами. Для тебя эти сто марок важны? Для нас — сущая ерунда, для нас это вообще не имеет значения. То есть значение имеет — ну, ты скоро это увидишь. Конечно, это здание построено на твои взносы и взносы таких же, как ты, но об этом сейчас лучше не думать. Мы используем твои деньги строго в соответствии с законом.

Пиннеберга утешает лишь то, что за стойкой сидят такие же служащие, как и он, — в каком-то смысле коллеги. Иначе он бы совсем пал духом среди этих благородных пород дерева и камня. Он оглядывается: вот нужная стойка — буква «П». Там сидит молодой человек, обнадеживающе открытый, не за стеклом, просто по другую сторону стойки.

— Пиннеберг, — представляется он. — Иоганнес. Членский билет 606 867. Моя жена родила, и я писал вам насчет пособия по уходу и кормлению…

Молодой человек занят картотекой, ему некогда даже поднять глаза. Но он протягивает руку и говорит:

— Членский билет.

— Вот, — протягивает Пиннеберг. — Я вам писал…

— Свидетельство о рождении, — говорит молодой человек и снова протягивает руку.

Пиннеберг мягко отвечает:

— Я вам писал, коллега, приложил все документы, которые получил из больницы.

Молодой человек поднимает глаза. Смотрит на Пиннеберга:

— Ну а что вам тогда еще нужно?

— Я хочу узнать, решен ли вопрос. Отправили ли деньги. Мне нужны деньги.

— Деньги нужны всем.

Пиннеберг спрашивает еще мягче:

— Деньги уже отправлены?

— Не знаю, — говорит молодой человек. — Если вы подавали письменное заявление, значит, и ответ будет письменный.

— Не могли бы вы проверить, решен ли вопрос?

— У нас все решается быстро.

— Но деньги должны были прийти еще вчера.

— С чего вы взяли? Откуда вам знать?

— Я прикинул. Если все сделали вовремя…

— Вы прикинули! — отмахивается молодой человек. — Как вы можете знать, как у нас что делается? Тут несколько инстанций.

— Но если у вас действительно все решается быстро…

— Можете не сомневаться.

Пиннеберг говорит мягко и твердо:

— Так вы не хотите узнать, решен ли вопрос или нет?

Молодой человек смотрит на Пиннеберга, Пиннеберг смотрит на молодого человека. Оба одеты вполне прилично — Пиннебергу это положено по службе, — оба чисто вымыты, побриты, с аккуратными ногтями, оба — служащие.

Но они враги, заклятые враги, потому что один сидит за стойкой, а другой стоит перед ним. Один хочет получить то, что считает своим по праву, а другой считает это назойливостью.

— Одни хлопоты, — ворчит молодой человек.

Но под взглядом Пиннеберга он встает и скрывается в глубине зала. Там есть дверь, в ней он и исчезает. Пиннеберг следит за ним. На двери какая-то табличка, его зрение не позволяет точно разглядеть надпись, но чем дольше он смотрит, тем больше уверен: там написано «Туалет»…

Его охватывает ярость. В метре от него сидит другой молодой человек, у него буква «О». Пиннеберг хотел бы спросить его насчет туалета, но толку не будет — «О» ничем не лучше «П», так устроен зал касс, так устроены стойки.

Через довольно долгое время — даже очень долгое — молодой человек снова появляется из той же двери, где, как уверен Пиннеберг, написано «Туалет».

Пиннеберг напряженно следит за ним, но тот на него не смотрит. Молодой человек садится, берет членский билет Пиннеберга, кладет его на стойку и говорит:

— Готово.

— Деньги отправлены? Вчера или сегодня?

— Все решено письменно, я же сказал.

— Когда же?

— Вчера.

Пиннеберг настойчиво сверлит его взглядом. Что-то тут нечисто — похоже, он просто ходил в туалет.

— Если я не получу деньги дома, я вам!.. — грозит он.

Но молодой человек уже не обращает на него внимания. Он обсуждает с соседом, «О», «странных людей». Пиннеберг еще раз смотрит на коллегу — он всегда знал, что такие вредные люди есть, но все равно злится. Потом смотрит на часы: если трамвай придет вовремя, он успеет вовремя вернуться к Манделю.

Трамвай, конечно же, опаздывает. Конечно, его ловят не только на проходной, но и застает на отделе сам господин Янеке.

— Ну, господин Пиннеберг? Совсем не интересуетесь работой?

— Прошу прощения, — запыхавшись, говорит Пиннеберг. — Я был в больничной кассе. По поводу родов жены.

— Дорогой Пиннеберг, — твердо говорит господин Янеке, — вы уже четыре недели твердите, что ваша жена рожает. Это, конечно, выдающееся достижение, но в следующий раз придумайте что-нибудь другое.

Не дав Пиннебергу и слова сказать, господин Янеке удаляется, шаг за шагом, а Пиннеберг смотрит ему вслед. Но после обеда ему все же удается перекинуться парой слов с Хейльбуттом за большим вешалками. Они давно не общались, между ними уже не та легкость, что раньше. С тех пор как Хейльбутт не услышал от Пиннеберга ни слова о том вечере в бане, не говоря уже о вступлении в общество, что-то изменилось. Конечно, Хейльбутт слишком вежлив, чтобы показывать обиду, но прежней теплоты нет.

Пиннеберг изливает душу. Сначала рассказывает о Янеке, но Хейльбутт лишь пожимает плечами:

— Это же Янеке. Боже, да не принимай ты это близко к сердцу!

Ладно, Пиннеберг больше не будет принимать близко к сердцу. Но люди из больничной кассы…

— Неприятно, — говорит Хейльбутт. — Очень неприятно. Но именно такими должны быть работающие люди. Но главное вот что: если тебе нужны пятьдесят марок в долг…

Пиннеберг тронут:

— Нет, нет, Хейльбутт. Ни в коем случае. Мы как-нибудь выкрутимся. Просто я ведь имею право на эти деньги. Понимаешь, роды были почти три недели назад.

— Насчет той истории, что ты рассказал, — задумчиво говорит Хейльбутт, — я бы ничего не предпринимал. Этот тип все равно все отрицает. Но если сегодня денег не будет, я бы подал жалобу.

— Да ведь это бесполезно, — уныло говорит Пиннеберг. — С нами все равно делают то, что хотят.

— Жаловаться не в кассу, конечно, толку нет. Но есть Надзорное управление по частному страхованию, они их контролируют. Подожди, я сейчас найду адрес в телефонной книге.

— Ну, если такое есть, — оживляется Пиннеберг.

— Увидишь, как деньги прилетят.

И вот Пиннеберг возвращается домой, заходит к Ягненку и спрашивает:

— Деньги пришли?

Ягненок пожимает плечами:

— Ничего. Но письмо от них пришло.

Пиннебергу кажется, он снова слышит наглый тон «Готово», когда вскрывает конверт. Если бы тот парнишка сейчас был здесь, если бы он только был здесь!..

Письмо и два красивых бланка, но денег нет, с деньгами можно не спешить — на деньги можно не надеяться.

Бумага. Письмо. Два бланка. Нужно просто сесть и заполнить их? О нет, дружище, так просто не будет. Сначала раздобудь свидетельство о рождении из загса «для кассовых целей», потому что больничная справка о рождении нас, конечно, не устраивает. Потом подпиши бланки и аккуратно заполни — там спрашивают то, что у нас уже есть в картотеке: сколько ты зарабатываешь, когда родился, где живешь, но бланки — это всегда красиво и официально.

А теперь, дружок, главное: все это можно было бы уладить за день, но сначала раздобудь справки о том, в каких больничных кассах ты и твоя жена состояли последние два года. Нам, конечно, известно, что врачи считают, будто женщины обычно вынашивают детей девять месяцев, но береженого бог бережет — последние два года, пожалуйста. Может, мы спишем расходы на другую кассу.

«Будьте добры, господин Пиннеберг, пожалуйста, потерпите с решением этого вопроса до поступления необходимых документов».

Пиннеберг и Ягненок смотрят друг на друга.

— Только не злись так, — говорит она. — Так всегда.

— О боже, — стонет Пиннеберг. — Проклятые свиньи. Я бы того парня!..

— Ладно, не волнуйся, — говорит Ягненок. — Мы сразу же напишем в страховые компании и запросим нужные справки…

— И сколько это опять будет стоить!

— …и через три, может, четыре дня все соберем и отправим им.

В конце концов Пиннеберг садится и пишет. С ним проще — нужно написать только в свою кассу в Духерове, а Ягненок раньше состояла в двух кассах в Плаце — ну, посмотрим, когда-нибудь они ведь ответят…

«…до поступления необходимых документов необходимо подождать…»

Когда письма написаны и Ягненок спокойно сидит в своем красно-белом халате, держа Малыша у груди, а он сосет, сосет, сосет — Пиннеберг снова макает перо в чернильницу и красивым почерком пишет жалобу в Надзорное управление по частному страхованию.

Нет, это не жалоба — он не замахивается так высоко, это просто запрос: имеет ли право больничная касса задерживать выплату пособия до предоставления этих документов? Действительно ли нужно подтверждать последние два года?.. А затем просьба: не могли бы вы ускорить получение денег? Они мне очень нужны.

Ягненок не ожидает многого от этого письма:

— Они же только рады будут над нами поиздеваться!

— Но это же несправедливо! — восклицает Пиннеберг. — Пособия должны выплачиваться во время ухода за ребенком. Иначе какой в них смысл?

И Пиннеберг, кажется, прав: уже через три дня он получает отписку, что его обращение дало повод для проверки, по итогам которой ему будет сообщено решение.

— Вот видишь, — торжествующе говорит он Ягненку.

— А для чего проводить проверку? — удивляется она. — Все же и так ясно.

— Ты еще увидишь, — обещает он.

Но затем наступает затишье. Пятидесятимарковая купюра, конечно, тратится, но вот-вот придет зарплата, и тогда снова отложат стома́рковую. Деньги должны прийти со дня на день.

Но ни денег, ни результатов проверки все нет. Сначала приходят справки из касс в Духерове и Плаце. Пиннеберг собирает все воедино: справки, бланки, свидетельство о рождении из загса, которое Ягненок уже давно получила, и относит на почту.

— Ну, теперь посмотрим, — говорит он.

Но на самом деле он уже не ждет так отчаянно. Он так разозлился, что не мог заснуть, все это бессмысленно. Мы ничего не изменим, это как стена, в которую бьешься. Все остается по-прежнему.

И вот деньги приходят — приходят очень быстро, почти сразу после получения документов.

— Видишь, — говорит он снова. Ягненок видит, но предпочитает не отвечать, чтобы он снова не разозлился. — А теперь интересно, что там нашло Надзорное управление. Наверняка в кассе получили по шапке!

— Не думаю, что они еще ответят, — говорит Ягненок. — Деньги-то мы получили.

И, кажется, она права: проходит неделя, потом еще одна. Затем третья. Начинается четвертая… Иногда в эти дни Пиннеберг говорит:

— Я не совсем понимаю этих господ. Я же написал, что деньги нужны срочно, а они так не торопятся. Какой в этом смысл?

— Они вообще больше не напишут, — снова говорит Ягненок.

Но тут она ошибается. На четвертой неделе приходит письмо, короткое и внушительное: они считают вопрос закрытым, поскольку господин Пиннеберг уже получил деньги из кассы. И это все? Пиннеберг ведь спрашивал, имеет ли касса право требовать такой объем документов…

Да, для Надзорного управления это все. Отвечать на вопросы Пиннеберга не нужно, деньги он получил.

Но это еще не конец. Есть высокие чины в прекрасном здании больничной кассы — их низший представитель, тот молодой человек в зале касс, однажды уже красиво отбрил господина Пиннеберга. Теперь его отбривают сами высокие чины. Они написали письмо о служащем Пиннеберге в Надзорное управление. И теперь Пиннебергу вручают копию.

Что они пишут? Что его жалоба необоснованна. Ну, это само собой, они обязаны так написать. Но почему необоснованна?

Потому что господин Пиннеберг — лодырь. Смотрите, он получил свидетельство о рождении тогда-то, а отправил в кассу только через неделю!

«По документам легко установить, где была задержка», — пишет касса.

— И ни слова о том, что они требовали еще справки за два года, — стонет Пиннеберг. — Они же просили все документы, не только справки…

— Вот видишь, — говорит Ягненок.

— Да, вижу, — злится Пиннеберг. — Свиньи. Лгут и подтасовывают, а мы потом выглядим скандалистами. Но теперь я… — Он задумывается и замолкает.

— Что ты хочешь? — спрашивает Ягненок.

— Я, — торжественно говорит он, — еще раз напишу в Надзорное управление. Скажу, что для меня вопрос не закрыт, что дело не только в деньгах, а в том, что они подтасовали факты. Это нужно исправить! С нами должны обращаться по-человечески, мы же люди.

— Есть ли смысл? — спрашивает Ягненок.

— Но что, получается, им все позволено? — горячится он. — Они уже сидят в своих дворцах, в тепле, сытые и богатые, управляют нами. А теперь еще могут гадить и выставлять нас скандалистами? Нет, я этого так не оставлю. Я буду бороться, я хочу что-то сделать!

— Нет, смысла нет, — снова говорит Ягненок. — Оно того не стоит. Смотри, как ты уже разозлился. Ты должен работать целый день, а они приходят в офис отдохнувшие, могут не спешить, звонить в Надзорное управление, и они гораздо ближе друг к другу, чем к тебе. Ты сломаешься, а они будут смеяться.

— Но нужно же что-то делать! — отчаянно восклицает он. — Я больше не могу это терпеть. Мы должны молчать? Мы должны позволять себя унижать?

— Тех, кого мы могли бы унижать, мы унижать не хотим, — говорит Ягненок, доставая Малыша из кроватки, чтобы покормить. — Я знаю это от отца. Один человек ничего не может сделать, над ним только посмеются. Им это доставит удовольствие.

— Но я хочу… — упрямо начинает Пиннеберг.

— Ничего, — говорит Ягненок. — Ничего. Хватит уже.

Она выглядит так сердито, что Пиннеберг лишь на мгновение замирает, пораженный — он никогда ее такой не видел.

Потом подходит к окну, смотрит на улицу и тихо говорит:

— А в следующий раз я все-таки проголосую за коммунистов!

Но Ягненок не отвечает. А ребенок мирно сосет грудь.

Апрель вселяет страх, но Хейльбутт помогает. Где Хейльбутт? Он пропал.

Наступил апрель — настоящий капризный апрель с солнцем, тучами и градом, с зеленеющей травой и маргаритками, с распускающимися кустами и деревьями, наливающимися соками. Даже господин Шпаннфус в «Манделе» расцветает и растет, и каждый день продавцы в мужском отделе находят, что рассказать о новых «рационализациях». Обычно это означает, что один продавец теперь делает работу двоих, а если совсем повезет — берут нового ученика.

Теперь Хейльбутт иногда спрашивает Пиннеберга:

— Ну, как у тебя? Сколько?

Пиннеберг отводит взгляд, а когда Хейльбутт настаивает:

— Да говори, сколько? У меня хватит. — Он наконец смущенно отвечает:

— Шестьдесят.

Или даже:

— Сто десять, но не надо, как-нибудь выкручусь.

И тогда они устраивают так, что Пиннеберг как раз подходит, когда Хейльбутт продает костюм или пальто, и Пиннеберг записывает продажу на свой счет.

Надо быть осторожными — Янеке вынюхивает, а подхалим Кесслер вынюхивает еще усерднее. Но они аккуратны, подгадывают момент, когда Кесслер уходит на обед, а если тот вдруг появляется, утверждают, что Пиннеберг «спас сделку», а Хейльбутт холодно предлагает господину Кесслеру получить пощечину.

Ах, где те времена, когда Пиннеберг считал себя хорошим продавцом? Все изменилось, все теперь совсем иначе. Конечно, люди стали куда привередливее. Вот приходит дородный господин с женой, хочет пальто:

— Максимум двадцать пять марок, молодой человек! Понимаете? Один мой партнер по скидке купил за двадцать — настоящее английское пальто, шерсть, подкладка, понимаете?

Пиннеберг кисло улыбается:

— Возможно, господин немного преувеличивает свою выгодную покупку. Настоящее английское пальто за двадцать марок…

— Послушайте, молодой человек, не надо мне рассказывать, что мой партнер меня обманывает. Он человек честный, понимаете? — И толстяк горячится: — Мне не нужно, понимаете, чтобы вы порочили моего друга!

— Прошу прощения, — пытается сказать Пиннеберг.

Кесслер подглядывает, господин Янеке стоит за вешалкой, чуть правее. Но никто не помогает. Полный провал.

— Зачем вы раздражаете клиентов? — мягко вопрошает господин Янеке. — Раньше вы были совсем другим, господин Пиннеберг.

Но виновата система. С тех пор как ввели эту проклятую норму продаж, вся уверенность пропала. В начале месяца еще терпимо — у людей есть деньги, они покупают, Пиннеберг выполняет план и даже воодушевляется:

— В этом месяце уж точно не придется занимать у Хейльбутта.

Но потом наступает день, а то и два, когда покупателей нет вовсе.

«Завтра надо продать на триста марок», — думает Пиннеберг, уходя вечером из «Манделя».

«Завтра надо продать на триста марок» — это его последняя мысль перед сном, когда он уже поцеловал Ягненка на ночь и лежит в темноте. С такой мыслью не уснешь — она не отпускает.

«Сегодня надо продать на триста марок», — при пробуждении, за кофе, по дороге на работу, при входе в отдел — без конца:

— Триста марок.

Вот приходит клиент — ах, он хочет пальто за восемьдесят, — это четверть плана, ну же, решайся! Пиннеберг тащит все подряд ему на примерку, восхищается каждым пальто, и чем больше он нервничает (решайся! решайся!), тем холоднее становится клиент. Пиннеберг пускает в ход все приемы:

— У господина такой изысканный вкус, господину все идет…

Он чувствует, как клиенту становится все неприятнее, как он ему противен, но остановиться уже не может. И вот клиент уходит:

— Я еще подумаю.

Пиннеберг остается стоять, буквально сжимаясь внутри. Он понимает, что все сделал не так, но страх гложет его: дома жена и ребенок, денег и так в обрез, а что будет, если?..

Конечно, у него еще не все так плохо — Хейльбутт приходит, Хейльбутт — честнейший из честных, сам спрашивает:

— Пиннеберг, сколько?..

Он никогда не читает нотаций, не призывает взять себя в руки, не умничает, как Янеке и господин Шпаннфус. Он знает — Пиннеберг способен на это, просто сейчас не получается. Пиннеберг не жесткий, Пиннеберг мягкий, и, если на него давить, он теряет форму — распадается, становится ничем, кашей.

Но он не сдается, снова и снова собирается, у него бывают удачные дни, когда он на высоте и ни одна сделка не срывается. Тогда он думает — страх побежден.

А потом мимо проходят начальники и бросают на ходу:

— Ну, господин Пиннеберг, продажи могли бы быть и живее.

Или:

— Почему вы вообще не продаете темно-синие костюмы? Вы хотите, чтобы они у нас вечно лежали на складе?

Они проходят, скрываются, говорят следующему продавцу что-то еще. Хейльбутт прав — не стоит обращать внимания, это просто болтовня надсмотрщиков — они думают, что обязаны так говорить.

Конечно, не стоит обращать внимания, но разве можно это игнорировать? Вот Пиннеберг сегодня продал на двести пятьдесят, а тут появляется этот господин-организатор и говорит:

— Вы выглядите усталым, господин Пиннеберг. Посмотрите на своих коллег в Штатах — они вечером такие же бодрые, как утром. Keep smiling! Знаете, что это значит? Всегда улыбайтесь! Усталости не существует, уставший продавец — плохая реклама для магазина…

Он удаляется, а Пиннеберг яростно думает:

«Дать бы тебе в морду! В морду, сволочь!»

Но, конечно, он почтительно кланяется и улыбается, а уверенность снова улетучивается.

Ах, ему еще легко. Он знает нескольких продавцов, которых вызывали в отдел кадров — предупреждали или «воодушевляли», смотря по обстоятельствам.

— Вкололи первый укол, — шутят коллеги. — Скоро помрет.

Потому что дальше страх только растет — продавец знает, что после третьего «укола» конец: безработица, кризис, пособие — смерть.

Его пока не вызывали, но без Хейльбутта он бы уже давно «созрел». Хейльбутт — крепость, Хейльбутт неуязвим, Хейльбутт может сказать господину Янеке:

— Может, вы покажете мне, как надо правильно продавать?

На что господин Янеке отвечает:

— Прошу не говорить со мной в таком тоне, господин Хейльбутт! — И удаляется.

Но однажды Хейльбутт исчезает. Вернее, он был на работе, даже что-то продал, но в середине этого апрельского дня пропал — никто не знал куда.

Янеке, возможно, знал, потому что даже не спрашивал о нем. И Кесслер, наверное, тоже знал — он расспрашивал всех о Хейльбутте так нарочито, так злорадно, что было ясно — случилось что-то особенное.

— Вы не знаете, куда девался ваш друг Хейльбутт? — спрашивает он Пиннеберга.

— Заболел, — бурчит Пиннеберг.

— Ой-ой! Такой болезни я бы не хотел, — злорадствует Кесслер.

— Почему? Вы что-то знаете? — спрашивает Пиннеберг.

— Я? Ничего. Что я могу знать?

— Ну, вы же сказали…

Кесслер делает обиженное лицо:

— Я ничего не знаю. Просто слышал, что его вызывали в отдел кадров… Получил бумаги, понимаете?

— Чушь! — говорит Пиннеберг и очень громко бросает ему вслед: — Идиот!

С чего бы Хейльбутту получить расчет? За что увольнять лучшего продавца? Чушь. Кого угодно, только не его.

Но на следующий день Хейльбутта снова нет.

— Если завтра его снова не будет, я после работы зайду к нему домой, — говорит Пиннеберг Ягненку.

— Конечно, сходи, — соглашается она.

Но утром все проясняется. Сам господин Янеке вдруг снисходит до объяснений:

— Вы, кажется, дружили с этим… Хейльбуттом?

— Дружу, — воинственно отвечает Пиннеберг.

— Так… А вы знали, что у него были… странные взгляды?

— Странные?

— Ну, на наготу?

— Да, — неуверенно говорит Пиннеберг. — Он как-то рассказывал. Какой-то союз нудистов.

— Вы тоже в нем состоите?

— Я? Нет.

— Ну конечно, вы же женаты.

Господин Янеке делает паузу.

— Нам пришлось его уволить, вашего друга Хейльбутта. Он оказался замешан в очень неприятной истории.

— Какой? — горячо спрашивает Пиннеберг. — Не верю!

Господин Янеке лишь снисходительно улыбается:

— Дорогой господин Пиннеберг, вы не слишком разбираетесь в людях. Это видно по вашей манере продавать. — И заключает: — Очень неприятная история. Господин Хейльбутт продавал на улице свои обнаженные фотографии.

— Что?! — вскрикивает Пиннеберг.

Он, конечно, коренной берлинец, но чтобы кто-то продавал на улице свои голые фотографии — такого он еще не слышал.

— Но это так, — говорит господин Янеке. — Вам это, конечно, делает честь, что вы не отрекаетесь от друга. Хотя и плохо говорит о вашей проницательности.

— Я все равно не понимаю, — говорит Пиннеберг. — Фотографии на улице?..

— В любом случае мы не можем держать продавца, чьи голые фотографии могли видеть клиенты и, не дай бог, клиентки. У него такая выдающаяся внешность — ну уж нет!

И господин Янеке удаляется, дружелюбно улыбаясь Пиннебергу, словно подбадривая его — насколько это позволяет дистанция между ними.

— Ну, он вам рассказал про вашего Хейльбутта? Вот свинья, я так про него и думал! Не выносил этого хвастуна.

— А я его любил, — громко говорит Пиннеберг. — И если вы еще раз при мне…

Нет, Кесслеру не удается тут показать Пиннебергу ту самую фотографию обнаженного Хейльбутта, хотя он и жаждет увидеть его реакцию. Пиннеберг увидит ее позже, в течение дня. Это фото произвело фурор не только в отделе готового мужского платья — новость уже разлетелась по всему магазину, продавщицы из отдела шелковых чулок и шляп только об этом и говорят, а фото ходит по рукам.

Так оно попадает и к Пиннебергу, который весь день ломал голову: как Хейльбутт мог продавать на улице свои обнаженные фотографии? Все оказалось иначе — господин Янеке и прав, и неправ. Речь идет о журнале, одном из тех, о которых никогда толком не знаешь, для чего они существуют — для пропаганды красоты тела или для разжигания похоти.

На обложке журнала, в овальной рамке, несомненно, Хейльбутт — в боевой позе, с копьем в руке. Хорошее фото, любительский снимок, и сам он действительно хорошо сложен, вот-вот метнет копье… будучи совершенно голым. Что и говорить, очень пикантное ощущение для молоденьких продавщиц, поклонниц Хейльбутта, видеть его таким красивым и обнаженным. Он не разочаровывает. Но это вызвало столько волнений…

— Кто вообще покупает такие журналы? — говорит Пиннеберг Лашу. — Разве за это можно увольнять?

— Кесслер, наверное, выследил… — предполагает Лаш. — Это он принес журнал. И он первый обо всем узнал.

Пиннеберг решает навестить Хейльбутта, но не сегодня. Сперва надо обсудить это с Ягненком. Потому что Пиннеберг, конечно, хороший друг, но история его слегка будоражит, хоть он и не признается. Он покупает номер журнала и приносит Ягненку в качестве иллюстрации.

— Конечно, ты должен к нему сходить, — говорит она. — И не позволяй никому плохо о нем говорить при тебе, понял?

— Ну, как он тебе? — любопытствует Пиннеберг, потому что слегка завидует этому красивому телу.

— Сложен хорошо, — говорит Ягненок. — У тебя уже маленький животик намечается. Руки и ноги у тебя тоже не такие красивые.

Пиннеберг смущается:

— Что ты хочешь сказать? По-моему, он просто великолепен. Ты могла бы влюбиться в него?..

— Вряд ли. Слишком смуглый для меня… И потом, — она обвивает его шею и мягко улыбается, — я все еще влюблена в тебя.

— Все еще? — переспрашивает он. — Правда?

— Чистая правда.

На следующий вечер Пиннеберг приходит к Хейльбутту. Тот ни капли не смущен:

— Ты в курсе, Пиннеберг? Здорово они влипли с этим увольнением, ведь меня они не предупредили. Я уже подал в суд.

— Думаешь выиграть дело?

— Абсолютно. Я выкрутился бы даже в том случае, если бы фотография была напечатана с моего разрешения. А я могу доказать, что это сделано без моего ведома. С меня взятки гладки.

— Ну а потом? Трехмесячный оклад тебе выплатят, но ведь в конце концов — ты безработный.

— Дорогой Пиннеберг, я обязательно найду что-то еще. А если нет — открою свое дело. Толкаться на биржу я точно не пойду.

— За тебя я не переживаю. А меня возьмешь меня к себе, если откроешь свое дело?

— Конечно, Пиннеберг. Тебя первого.

— Без норм?

— Конечно, без норм!

Хейльбутт хмурится:

— А как ты сам? Тебе теперь придется тяжело. Выкрутишься?

— Придется. Придется, — говорит Пиннеберг с деланой уверенностью. — В последние дни неплохо получалось. Я на сто тридцать впереди.

— Вот видишь, — говорит Хейльбутт. — Может, для тебя даже лучше, что я ушел.

— Э, нет, лучше бы ты остался.

Пиннеберг возвращается домой. Странно — через какое-то время разговаривать с Хейльбуттом становится совсем не о чем. Пиннеберг действительно его очень любит, он прекрасный парень, но не совсем тот друг, с которым можно быть на одной волне. Его близость не греет.

Он долго не навещает Хейльбутта, пока в магазине не заговаривают о нем снова — Хейльбутт выиграл дело против «Манделя».

Но когда Пиннеберг приходит к нему домой, Хейльбутта уже нет.

— Понятия не имею, куда он уехал, господин, — отвечает фрау Витт. — Наверное, в Далльдорф, или как там теперь называется — Виттенау. Туда ему и дорога. С ума сойти — он еще и меня, старуху, уговаривал заниматься этими мерзостями!

Хейльбутт исчез.

Пиннеберг арестован, а Яхман видит призраков. Ром без чая.

Вечер. Прекрасный светлый весенний вечер, почти лето. Пиннеберг закончил дневную работу, выходит из универмага «Мандель», кричит на прощанье коллегам:

— Ну, до завтра!

И бредет домой. Вдруг чья-то рука ложится ему на плечо:

— Пиннеберг, вы арестованы!

— Вот те на! — усмехается Пиннеберг, ни капли не испугавшись. — С чего бы?.. Ах, господи, да это же вы, господин Яхман! Сколько лет, сколько зим!

— Вот он, человек с чистой совестью — даже не вздрогнул! — меланхолично замечает Яхман. — Боже, как бы мне хотелось быть таким же молодым, как вы! Завидую!

— Погодите, господин Яхман, — отзывается Пиннеберг. — Нечего вам завидовать. Вы бы и трех дней не выдержали на моем месте. В «Манделе»…

— Что в «Манделе»? Я бы с радостью поменялся с вами! Это же стабильная, надежная работа, — мрачно говорит Яхман и медленно шагает рядом с Пиннебергом. — А сейчас все так уныло… Ну да ладно. Ну, как поживает ваша жена?

— Все хорошо, — отвечает Пиннеберг. — У нас теперь сын.

— Боже мой, правда? Сын? — Яхман крайне удивлен. — Как же быстро у вас все вышло. Вы разве можете себе это позволить? Завидую!

— Позволить не можем, — признается Пиннеберг. — Но если бы мы об этом задумывались, у нас вообще не было бы детей. Приходится как-то выкручиваться.

— Верно, — соглашается Яхман, явно не слушая. — Послушайте, Пиннеберг, вот сейчас мы подойдем к книжному магазину… Посмотрим, что тут на витрине…

— Да? — оживляется Пиннеберг.

— Очень поучительная книга, — громко заявляет Яхман. — Многому из нее научился. — А затем шепчет: — Посмотрите налево. Неприметно, черт возьми, неприметно!

— Да? — снова переспрашивает Пиннеберг, чувствуя, что все это очень загадочно, а сам могучий Яхман сильно изменился. — Что я должен увидеть?

— Толстый седой человек в очках и со взъерошенной бородкой — заметили?

— Да, конечно, — говорит Пиннеберг. — Вон он идет.

— Отлично, — говорит Яхман. — Теперь не спускайте с него глаз. А сами разговаривайте со мной как обычно. Только, ради бога, не называйте имен, ни в коем случае не произносите мое имя. Ну, рассказывайте что-нибудь!

Пиннеберг лихорадочно соображает: «Что происходит? Что ему нужно? О матери он тоже не говорит ни слова».

А Яхман торопит:

— Ну же, говорите уже. Расскажите что-нибудь, а то ведь это странно: идут двое и молчат! Это же бросается в глаза.

«Бросается в глаза? Кому?» — думает Пиннеберг.

А вслух произносит:

— Погода сейчас просто чудесная, не правда ли, господин…

И чуть не ляпает имя.

— Да будьте же осторожнее, — шипит Яхман.

А громко добавляет:

— Да, действительно, прекрасная погода.

— Хотя немного дождя не помешало бы, — говорит Пиннеберг, задумчиво разглядывая спину седого господина в трех шагах впереди. — Очень сухо.

— Дождь был бы кстати, — сразу соглашается Яхман. — Но, может, не прямо перед выходными?

— Нет, конечно, не перед выходными! — подхватывает Пиннеберг.

И тут его фантазия иссякает. Совершенно. Больше ничего в голову не лезет. Он искоса поглядывает на Яхмана — он тоже уже не сияет прежней уверенностью. И тоже напряженно уставился на спину старика.

— Боже, да расскажите вы хоть что-нибудь, Пиннеберг, — нервничает Яхман. — У вас же должны быть новости. Если бы я полгода не видел человека, у меня бы рот не закрывался.

— Вы только что назвали мое имя, — замечает Пиннеберг. — Куда мы вообще идем?

— Ну, к вам! Куда же еще? Я же вас провожаю!

— Тогда нам нужно было свернуть налево, — говорит Пиннеберг. — Я теперь живу в Альт-Моабите.

Яхман раздражен:

— Так почему же вы не свернули?

— Я думал, мы следим за тем седым господином…

— О господи! — Яхман всплескивает руками. — Да неужели вы ничего не понимаете?

— Ничего, — честно признается Пиннеберг.

— Тогда идите, как обычно идете домой. Я вам потом все объясню. А сейчас можете разговаривать со мной как обычно.

— Тогда нам нужно снова налево, — говорит Пиннеберг.

— Ну так идите же, — сердится Яхман. — Как поживает ваша жена?

— У нас родился сын, — отчаянно говорит Пиннеберг. — У нее тоже все хорошо. Не могли бы вы наконец объяснить, в чем дело, господин Яхман? Я совсем запутался.

— О черт, вы опять назвали мое имя, — ворчит Яхман. — Теперь он точно пойдет за нами. Только, ради бога, не оборачивайтесь!

Пиннеберг молчит, и Яхман после своей вспышки гнева тоже. Они проходят квартал, сворачивают за угол, идут еще один квартал, пересекают улицу и наконец выходят на привычную дорогу к дому.

Горит красный свет, приходится ждать.

— Видите его? — напряженно спрашивает Яхман.

— Думаю, мне не стоит… — Пиннеберг оборачивается. — Нет, больше не вижу. Он пошел прямо.

— Ну, слава богу! — говорит Яхман, и в его голосе слышится облегчение и удовлетворение. — Значит, я ошибся. Иногда мерещатся призраки.

— Не могли бы вы мне объяснить, господин Яхман… — начинает Пиннеберг.

— Ничего. То есть потом. Потом обязательно объясню. Сначала пойдем к вам. К вашей жене. У вас сын? Или дочь? Отлично! Прекрасно! Все прошло хорошо? Ну конечно. С такой-то женой! Знаете, Пиннеберг, я никогда не мог понять, как ваша мать вообще родила ребенка — это, должно быть, было ошибкой небес, а не только резиновой промышленности. Ну, простите! Вы же меня знаете. Где тут цветочный магазин? Мы ведь еще пройдем мимо цветочного? Или ваша жена больше любит конфеты?

— В этом нет необходимости, господин Яхман…

— Это я решаю, молодой человек, что нужно. — О, как вдруг оживляется Яхман! — Цветы и пралине? Это растопит любое женское сердце. Хотя вашей матери, конечно, нет — ну, не будем об этом, это другой случай. Итак, цветы и конфеты. Подождите, я зайду сюда.

— Вам не стоит…

Но Яхман уже исчезает в кондитерской. Появляется через две минуты.

— Вы не знаете, какие конфеты любит ваша жена? Вишни в коньяке?

— Алкоголь ей нельзя, господин Яхман, — укоризненно говорит Пиннеберг. — Моя жена кормит грудью.

— Ах да, она кормит. Конечно. А почему, собственно, кормит? Ах, сына кормит. Ну да! И вишни в коньяке нельзя? Этого я тоже не знал. Жизнь — штука сложная, скажу я вам! — И снова ныряет в магазин.

Возвращается через некоторое время с внушительным пакетом.

— Господин Яхман! — беспокоится Пиннеберг. — Зачем же столько? Не знаю, обрадуется ли моя жена…

— Почему? Она же не обязана съесть все сразу. Просто я не знаю ее вкусов. Столько разных конфет… Теперь смотрите, если попадется цветочный…

— Нет, это уж точно лишнее, господин Яхман.

— Лишнее? Что за чушь вы несете! Вы вообще знаете, что такое «лишнее»?

— То, что вы собираетесь тащить моей жене еще и цветы!

— Есть даже анекдот на счет того, что такое «лишнее», но я вам его не расскажу — у вас нет чувства юмора. Итак, вот цветочный магазин… — Яхман задумчиво останавливается. — Знаете, я не стану дарить вашей жене срезанные цветы, эти живые трупы. Лучше что-нибудь в горшке. Это, кажется, больше подходит для молодой женщины. Она все еще блондинка?

— Господин Яхман, прошу вас!

Но Яхман уже скрывается в магазине. Проходит немало времени, прежде чем он возвращается.

— Цветочный магазин, господин Пиннеберг, — вот что нужно вашей жене. Я бы ей такой устроил. Где-нибудь в хорошем районе, где мужчины ценят, когда их обслуживает красивая женщина.

Пиннеберг смущен:

— Ну, что моя жена красива, господин Яхман…

— Не городите ерунды, Пиннеберг, говорите о том, в чем разбираетесь! Хотя… вы вообще в чем-нибудь разбираетесь? Красота… Вы, наверное, думаете о киноактрисах: снаружи красота, а внутри жадные дуры?

— Я сто лет не был в кино, — меланхолично признается Пиннеберг.

— А почему, собственно? В кино нужно ходить постоянно, каждый вечер, пока есть возможность. Это придает уверенности — каждый человек рядом в десять раз глупее вас… Так что пойдемте в кино. Сейчас! Сегодня вечером! Что сейчас показывают? Подождите, вот там афиша…

— Но сначала, — усмехается Пиннеберг, — вы хотели купить моей жене цветочный магазин?

— Да, конечно. Вообще-то это блестящая идея. Эти деньги точно окупятся. Но… — он тяжело вздыхает, берет два горшка с цветами и пакет с шоколадом в одну руку, другой берет Пиннеберга под руку… — но не выйдет, юноша. Я попал в передрягу…

Пиннеберг возмущен:

— Тогда не надо было скупать для нас все магазины!

— Ах, не говорите глупостей! Не из-за денег. Денег у меня — как грязи. Пока что. Но я в передряге… Другой. Потом расскажу. Я объясню вам и вашему Ягненку. Только одно вам скажу… — Он наклоняется к Пиннебергу, шепчет: — Ваша мать — стерва.

— Я всегда это знал, — холодно отвечает Пиннеберг.

— Ах, вы все неправильно понимаете, — говорит Яхман и высвобождает руку. — Стерва, настоящая бестия, но великолепная женщина… Нет, с цветочным магазином пока ничего не выйдет…

— Из-за того седого со взъерошенной бородкой? — пытается угадать Пиннеберг.

— Какого седого? — Яхман смеется. — Ах, Пиннеберг, да я же вас просто разыгрывал. Неужели не поняли?

— Нет, — говорит Пиннеберг. — И я вам не верю.

— Ну, как хотите. Вот увидите. А в кино мы сходим сегодня вечером все вместе. Хотя нет, сегодня вечером мы лучше спокойно поужинаем — что у вас на ужин?

— Жареная картошка, — сообщает Пиннеберг. — И копченая селедка.

— А что будете пить?

— Чай, — говорит Пиннеберг.

— С ромом?

— Моя жена не пьет алкоголь!

— Верно! Она кормит грудью. Вот она — семейная жизнь. «Моя жена не пьет алкоголь». Значит, и я не пью. Бедняга!

— Но я не люблю чай с ромом.

— Вам так кажется, потому что вы женаты. Будь вы холостяком — любили бы, это такие семейные штучки. Ах, не спорьте, я никогда не был женат, но точно знаю. Если я жил с женщиной и у меня появлялись такие симптомы, как ром без чая…

— Ром без чая, — серьезно повторяет Пиннеберг.

Яхман не замечает:

— Да, вот именно, тогда я ставил точку. Окончательную. Даже если мне было тяжело. Итак, жареная картошка, селедка…

— Копченая.

— Копченая и чай. Знаете, Пиннеберг, я быстренько заскочу вон в тот магазин. Но это точно в последний раз…

И Яхман исчезает в гастрономе.

Когда он возвращается, Пиннеберг твердо заявляет:

— Теперь скажу вам вот что, господин Яхман…

— Да? Кстати, вы могли бы взять один пакет.

— Давайте. Нашему Малышу всего три месяца. Он еще ничего не видит, не слышит, не играет ни с чем…

— Зачем вы мне это рассказываете…

— Так что если вам взбредет в голову зайти в игрушечный и купить моему сыну плюшевого мишку или железную дорогу — вы потом не найдете меня у двери!

— Игрушечный… — мечтательно говорит Яхман. — Мишка… Железная дорога… Послушать только, прямо папаша говорит! Мы ведь еще пройдем мимо игрушечного?

Пиннеберг начинает смеяться.

— Я сбегу, господин Яхман, — говорит он.

— Вы и вправду дурачок, Пиннеберг, — вздыхает Яхман. — А я-то вам как отец!

Посещение против воли. Яхман открывает для себя хорошую, сытую жизнь.

Они обменялись приветствиями, Ягненок и Яхман, и Яхман по долгу вежливости склонился над детской кроваткой, постоял так с минуту и сказал:

— Несомненно, прекрасный ребенок.

— Весь в мать, — ответила Ягненок.

— Весь в мать, — согласился Яхман.

Затем он развернул свои покупки, и Ягненок, увидев внушительное количество деликатесов, из вежливости воскликнула:

— Но вам же не следовало этого делать, господин Яхман!

Потом они ели и пили (чай, правда, но не жареную картошку с копченой селедкой), затем Яхман откинулся на спинку стула и с довольным видом произнес:

— Так-с… А теперь самое приятное: сигара.

Неожиданно энергично Ягненок запротестовала:

— К сожалению, самого приятного не будет, потому что из-за Малыша здесь курить нельзя.

— Серьезно? — спросил Яхман.

— Абсолютно серьезно, — твердо ответила Ягненок.

Но когда Хольгер Яхман тяжело вздохнул, она предложила:

— Поступите, как мой муж: выйдите ненадолго на крышу кинотеатра и покурите там. Я поставлю вам свечку.

— Отлично, — тут же согласился Яхман.

И вот они ходят туда-сюда по крыше — Пиннеберг с сигаретой, Яхман с сигарой. Оба молчат. Маленькая свечка стоит на полу, и ее свет даже не достигает запыленных балок потолка.

Туда-сюда. Туда-сюда. Безмолвно рядом.

А поскольку сигарета кончается быстрее сигары, Пиннеберг на минутку юркнул обратно к Ягненку, чтобы обсудить этот необычный случай.

— Что он сказал? — спросила Ягненок.

— Ничего. Просто пошел со мной.

— Ты случайно встретил его?

— Не знаю. Кажется, он поджидал меня. Но я не уверен.

— Все это очень загадочно, — сказала Ягненок. — Что ему вообще от нас нужно?

— Понятия не имею. Главное, сначала у него была идея фикс, что за ним следит какой-то седой мужчина.

— Как следит?

— Наверное, сыщик. И с моей матерью он тоже поссорился. Может, это как-то связано.

— Понятно, — сказала Ягненок. — И больше он ничего не говорил?

— Говорил. Что завтра вечером хочет пойти с нами в кино.

— Завтра вечером? Он что, собирается здесь остаться? Он же не может ночевать тут. У нас нет для него кровати, а наш клеенчатый диван слишком короткий.

— Нет, конечно, он не может остаться. Ну… а может, он просто возьмет и останется?

— Через полчаса, — твердо сказала Ягненок, — я буду кормить Малыша. И если ты к тому времени ему не скажешь, скажу я.

— Придется сказать, — вздохнул Пиннеберг и снова вышел к молчаливому гуляке.

Через некоторое время Хольгер Яхман аккуратно потушил окурок сигары, глубоко вздохнул и сказал:

— Иногда я с удовольствием немного размышляю. Обычно я, конечно, предпочитаю болтать без умолку, но иногда полчаса молчаливых раздумий — это прекрасно.

— Да вы меня разыгрываете, — запротестовал Пиннеберг.

— Ничуть. Ничуть. Я просто размышлял о том, каким я был в детстве…

— Ну и? — спросил Пиннеберг.

— Да я ведь и сам не знаю… — замялся Яхман. — Кажется, я теперь совсем не похож на того, кем я был. — Он присвистнул. — Может, я все делал не так. Обычно я чертовски самоуверен, знаете ли. А начал-то я лакеем.

Пиннеберг не нашелся что ответить. Яхман тяжело вздохнул.

— Ладно, теперь говорить об этом бесполезно. Вы совершенно правы. Может, пойдем обратно к вашей жене?

И они вошли внутрь, где Яхман тут же в прекрасном настроении и начинает болтать всякую чушь:

— Ну-с, фрау Пиннеберг, эта квартира — просто безумие. Я много чего повидал на своем веку, но такого сочетания безумия и уюта… Как только жилищный надзор позволяет такое — для меня загадка.

— Он и не позволяет, — заметил Пиннеберг. — Мы живем здесь неофициально.

— Неофициально?

— Ну, эта квартира, конечно, не квартира, а складские помещения. И о том, что мы здесь живем, знает только тот, кто сдал нам эти склады. Официально мы прописаны внизу, у столяра.

— Так-так, — протянул Яхман. — Значит, никто, даже полиция, не знает, что вы здесь живете?

— Никто, — твердо сказал Пиннеберг, глядя на Ягненка.

— Хорошо, — снова сказал Яхман. — Очень хорошо.

Он еще раз оглядел комнаты, и взгляд его наполнился нежностью.

— Господин Яхман, — говорит Ягненок, принимая на себя роль ангела с мечом, — мне нужно сейчас приготовить Малыша ко сну и покормить…

— Прекрасно, — снова сказал Яхман. — Не стесняйтесь меня. А лучше всего, если мы все после этого тоже ляжем спать. Я сегодня ужасно набегался, очень устал. А пока я себе тут на диване из подушек и стульев постелю…

Супруги переглянулись. Потом Пиннеберг отвернулся, подошел к окну и принялся барабанить пальцами по стеклу, пока его плечи содрогались от смеха.

Но Ягненок сказала:

— Как вам не стыдно, господин Яхман! Я сама вам постелю.

— Тоже хорошо, — сказал Яхман. — Тогда я смогу понаблюдать за кормлением. Всегда хотел на это посмотреть.

С гневной решимостью Ягненок взяла сына из кроватки и начала его распеленывать.

— Подойдите поближе, господин Яхман, — сказала она. — Рассмотрите получше.

Малыш начал кричать.

— Вот, видите, это так называемые пеленки. Пахнут не очень.

— Меня это не беспокоит, — сказал Яхман. — Я был на войне, и ничто и никто не сможет испортить мне аппетит даже на минуту.

Ягненок беспомощно опустила плечи.

— Ах, если вам ничего не страшно, господин Яхман… — сказала она. — Вот, видите, теперь мы натираем попку маслом, хорошим, чистым оливковым…

— Зачем?

— Чтобы не было опрелостей. У моего сына никогда не было опрелостей.

— «У моего сына никогда не было опрелостей», — задумчиво повторил Яхман. — Боже, как это звучит! «Мой сын никогда не лгал. Мой сын никогда не огорчал меня». Как вы это делаете с пеленками — просто восхитительно. Да, это врожденное. Прирожденная мать…

Ягненок рассмеялась.

— Лучше не восхищайтесь. Спросите у моего мужа, как мы провели здесь первый день. Так, а теперь вам нужно на минутку отвернуться…

И пока Яхман покорно подошел к окну и уставился на ночной сад, где ветви деревьев тихо шевелились в свете фонарей («Словно перешептываются, Пиннеберг»), тем временем Ягненок сняла платье, сбросила бретельки нижней юбки и рубашки с плеч, затем накинула халат и приложила ребенка к груди.

В тот же момент он перестал кричать, с глубоким вздохом, почти всхлипом, его губы сомкнулись вокруг соска, и Малыш начал сосать.

Ягненок смотрела на него сверху, а мужчины, привлеченные внезапной глубокой тишиной, повернулись и молча созерцали мать и дитя.

Недолго молчали. Потом Яхман сказал:

— Конечно, я все делал не так, Пиннеберг. Простые хорошие вещи… Простая счастливая жизнь…

Он постучал себя по вискам.

— Старый дурак! Старый дурак!

И затем они легли спать.

Яхман как изобретатель, а маленький человек как король. Мы вместе!

На следующее утро Пиннеберг стоял в «Манделе» среди брюк, страдая от легкой тяжести в голове. Непросто молодому женатому человеку иметь такого гостя в квартире, которая по сути состоит из одной комнаты. Он то и дело вспоминал, каким был Яхман той ночью, когда принес деньги за квартиру, — как он тогда домогался Ягненка.

Ну ладно, может, тогда он был пьян, а вчера вечером вел себя совсем иначе — очень мило. Но от него можно ожидать чего угодно, и доверять ему нельзя ни на грош.

Пиннеберг за прилавком буквально пылал от нетерпения: скорее бы домой! Но, конечно, дома все оказалось в порядке. Ягненок была в прекрасном настроении, разглядывала Малыша, а он лишь крикнул гостю, копошившемуся в чемодане у окна:

— Добрый вечер, господин Яхман!

— Добрый вечер, юноша, — ответил тот. — Мне нужно срочно…

И, не договорив, тут же выскочил за дверь — супруги переглянулись, когда услышали, как Яхман загрохотал по лестнице.

— Ну и как он? — спросил Пиннеберг.

— Очень мил, — сказала Ягненок. — Вообще-то, он ужасно мил. Утром был очень нервный, все говорил о своих чемоданах, спрашивал, не заберешь ли ты их с вокзала Зоопарк.

— Что ты ответила?

— Сказала, пусть спросит у тебя. Он только заворчал. Трижды спускался по лестнице и тут же возвращался. Потом гремел перед Малышом связкой ключей и пел песенки. А потом вдруг исчез.

— Значит, поборол свой страх.

— А потом вернулся с чемоданами и с тех пор просто сам не свой от радости. Все копается в своих вещах, жжет какие-то документы в печке. Да, еще сделал изобретение.

— Изобретение?

— Он не выносит, когда Малыш кричит. С ума сойти — бедное дитя, уже воюет с миром, он этого не выдерживает. Я сказала, чтобы не драматизировал — Малыш просто голодный. Он сразу предложил его покормить, а когда я не согласилась, он ужасно ругался. Говорил, это родительский бред, мания воспитания, нам это в голову ударило. Потом захотел поносить его на руках. Потом — прокатить в коляске по Малому Тиргартену. И когда я отказалась, а Малыш продолжал орать…

Она замолчала, потому что, будто услышав, Малыш подал голос — визгливый, сердитый…

— Ну вот! Посмотри, что изобрел Яхман…

Она взяла стул, поставила его рядом с кроваткой. На стул положила свой дорожный саквояж. Потом взяла будильник и поставила его на саквояж.

Пиннеберг смотрел с интересом.

Теперь будильник тикал — настоящий грубоватый кухонный будильник — прямо у самого уха Малыша. Тикал громко, но, конечно, когда Малыш орал, этот ничтожный звук не был слышен.

Сначала Малыш продолжал орать без перерыва, но и ему нужно было хотя бы на секунду перевести дух. Потом снова заходился криком.

— Он еще не понял, — прошептала Ягненок.

Но, возможно, он уже догадался. Следующая пауза наступила быстрее и длилась дольше. Малыш будто прислушивался. Тик-так, тик-так. Без конца.

Потом он снова закричал. Но уже без прежнего усердия. Лежал, еще красный от натуги, с клочком белесых волос на макушке и смешно сморщенным ротиком. Смотрел прямо перед собой — наверное, вообще ничего не видел, — маленькие пальчики сжимали одеяло. Конечно, ему ужасно хотелось кричать: он голоден, что-то урчит у него в животе, и, если что-то такое происходит, он должен кричать. Но вот он слышит рядом с ухом — тик-так, тик-так. Без конца.

Нет, не без конца. Когда он кричит — звук пропадает. Когда замолкает — сразу возвращается. Теперь он пробует: кричит немного — да, тик-так исчез. Молчит — да, тик-так снова здесь. И вот он совсем замолкает, прислушивается — наверное, в его мозгу больше нет места ни для чего другого: тик-так, тик-так. Урчание где-то глубоко внизу, далеко, оно больше не доходит до верха.

— Кажется, действительно действует, — прошептал Пиннеберг. — Ну и парень, этот Яхман, как он только додумался?

— Пробуете мое изобретение? — раздался у двери голос Яхмана. — Работает?

— Похоже на то, — сказал Пиннеберг. — Вопрос только, надолго ли его хватит.

— Ну что, голубушка, как дела? Ваш супруг уже в курсе нашей программы? Одобрил?

— Понятия не имеет, — улыбнулась Ягненок. — Так что слушай, дорогой. Господин Яхман нас приглашает. Мы оторвемся по-крупному. Кабаре и бар, представляешь? И сначала в кино!

— Вот это да! — сказал Пиннеберг. — Ну, ты добилась своего. Один раз оторваться по-крупному, господин Яхман, — это всегда было мечтой Ягненка. Потрясающе!

Час спустя они уже сидели в кино, в ложе. Свет гаснет, а затем…

Спальня. Две головы на подушках. Румяное лицо молодой девушки, а мужчина постарше даже во сне выглядит озабоченным.

Потом появляется циферблат будильника — стрелки на половине седьмого. Мужчина беспокоится, ворочается, в полусне тянется к будильнику: без пяти полседьмого. Мужчина вздыхает, ставит будильник на место, снова закрывает глаза.

— Тоже до последней минуты спит, — неодобрительно заметил Пиннеберг.

У изножья большой кровати виднеется что-то белое — детская кроватка. В ней ребенок, его головка лежит на ручке, ротик приоткрыт.

Будильник звонит — видно, как молоточек яростно колотит по колокольчику, дико, безжалостно, сущий дьявол. Мужчина резко вскакивает, спускает ноги с кровати. Ноги у него тощие, почти без икр, с жалкой черной растительностью.

Зрители смеются.

— У настоящих киногероев, — пояснил Яхман, — вообще не должно быть волос на ногах. Этот фильм точно провалится.

Но, возможно, его спасет женщина. Она, без сомнения, невероятно хороша. Только что, когда зазвонил будильник, она приподнялась, одеяло сползло, ночная рубашка слегка распахнулась — благодаря наложению кадров, скользящему одеялу, двигающейся рубашке на мгновение создалось ощущение, будто все увидели ее грудь. Приятная атмосфера. Но тут же она натянула одеяло до подбородка и уютно устроилась.

— Это главная стерва, — сказал Яхман. — Такая, у которой в первые же пять минут фильма видишь грудь. Господи, как же это элементарно, как просто!

— Но красивая же женщина! — сказал Пиннеберг.

Мужчина уже в брюках. Ребенок сидит в кроватке и кричит: «Папа, мишка!» Мужчина дает ему мишку, потом малыш просит пупсика. Мужчина уже на кухне, кипятит воду, он довольно тощий, жилистый. Ну и суета у него! Подать ребенку пупсика, накрыть на стол, намазать бутерброды маслом, вот вода закипела — заварить чай, побриться. Жена лежит в постели свежая и румяная, как маленькая розочка.

Наконец жена встает. Она очень мила, совсем не стерва — она сама приносит себе горячую воду в ванную и неторопливо умывается. Мужчина поглядывает на часы, играет с ребенком, разливает чай по чашкам, проверяет, не принесли ли молоко. Еще нет, но газету принесли.

Теперь, когда жена умылась, она идет прямиком к своему месту за столом. Каждый берет по листу газеты, чашку чая, бутерброд.

Ребенок зовет из спальни — пупсик упал с кровати. Мужчина тут же вскакивает и бежит поднимать…

— Ну и чушь, — недовольно бурчит Ягненок.

— Да, но мне интересно, что будет дальше. Не может же все быть так идеально.

Яхман сказал лишь одно слово:

— Деньги.

И, как видно, старый киноман был прав. Когда мужчина вернулся, жена нашла в газете объявление: она хочет кое-что купить. Начинается разборка: где ее деньги на хозяйство, а где его карманные деньги? Он показывает свой кошелек, она — свой. А настенный календарь показывает семнадцатое. Стучится молочница — нужно заплатить за молоко. Календарь перелистывается: восемнадцатое, девятнадцатое, двадцатое… прямиком до тридцать первого! Мужчина сидит, подпирая голову руками, и жалкие гроши лежат рядом с опустошенными кошельками, календарь шуршит, шуршит…

О, как хорошеет его жена, как она вдруг расцветает. Она ласково уговаривает его, гладит по волосам, приподнимает его голову, подставляет свои губы, как блестят ее глаза!

— Вот стерва! — сказал Пиннеберг. — Что же ему делать?

Ах, и мужчина начинает разогреваться, обнимает ее, объявление вновь всплывает и исчезает, календарь шуршит, отсчитывая две недели, — рядом ребенок играет с мишкой, держит в другой руке пупсика, жалкие гроши все еще лежат на столе… жена сидит у него на коленях…

Все исчезает, и из черной как ночь тьмы медленно, становясь все ярче, проступает сияющий банковский зал с окошечками касс. Вот стол с проволочной решеткой, вот пачки денег, решетка приоткрыта, но вокруг нет ни души… Ах, эти пачки с купюрами, столбики серебряных и медных монет, веером рассыпанная пачка стомарковых купюр…

— Деньги, — спокойно сказал Яхман. — Ах, как люди это любят…

Услышал ли Пиннеберг? Услышала ли Ягненок?

Снова темнота… долго… очень темно… Слышно, как люди вокруг шумно дышат… Ягненок слышит дыхание мужа, муж — Ягненка.

Снова светло. Боже, конечно, если и есть в жизни что-то хорошее, то в кино этого не покажут. Жена завязывает халат — муж уже стоит на пороге в котелке, целует ребенка на прощание.

Вот идет маленький человек по большому городу, вот он заскакивает в автобус, вокруг несутся люди, мчатся повозки. Светофоры горят красным, зеленым, желтым, десять тысяч домов с миллионом окон и люди, люди… а у него — только маленькая квартирка в две с половиной комнаты, жена с ребенком. Больше ничего.

Может, у него взбалмошная жена, которая не умеет грамотно распределять деньги, но ведь большего у него нет… он же не считает ее глупой. А впереди его обязательно — стол на четырех по-смешному высоких ножках, он должен спешить к нему — таков уж его удел в нашем загадочном земном существовании. И никуда ему от этого не уйти.

Нет, конечно, он этого не делает. Наступает момент, когда рука маленького кассира застывает над деньгами, как ястреб в воздухе застывает над птичьим двором в поисках добычи — все когти растопырены. Нет, рука сжимается — это не когти, это пальцы. Он маленький банковский кассир, не хищная птица.

Но поглядите-ка, этот маленький кассир дружит с банковским стажером, а стажер, конечно, сын настоящего банковского директора. Стажер замечает эти по-ястребиному скрюченные пальцы. Во время перерыва он отводит своего друга, маленького кассира, в сторонку и говорит прямо:

— Тебе нужны деньги.

И хотя тот отнекивается, все отрицает, он все равно приходит домой с полными карманами денег. Но теперь, когда он выкладывает их на стол и думает, что жена наконец засияет, — деньги ей совершенно безразличны. Ее интересует только муж. Она усаживает его на диван, обнимает:

— Как ты это сделал? Ты сделал это для меня? О, я никогда не думала, что ты способен на такое!

И он не успевает рассказать правду, — ах, он уже не может, — как она его вдруг преисполняется любовью! Он кивает, молчит и многозначительно улыбается… она так страстна, так гордится им…

Какое же лицо у этого маленького актера! У этого великого актера. Пиннеберг еще видел это лицо сегодня утром на подушке супружеской кровати, когда будильник показывал без пяти полседьмого, — усталое, морщинистое, у этого человека были заботы и хлопоты. А теперь вот он стоит перед женой, которая его любит, которая впервые в жизни им восхищается… Как расцветает это лицо! Как исчезает хитрость, как растет счастье и расцветает, как огромный цветок, весь из солнца… О бедное, маленькое, смирное лицо, вот и твой шанс пришел, никогда ты не сможешь сказать, что всегда был маленьким человеком — ты был королем!

Да, теперь он стал королем, ее королем. Теперь она интересуется: не голоден ли он? Не болят ли у него ноги от долгого стояния на работе? Как она бегает, как пытается ему услужить ему — кажется, он теперь значит гораздо больше, чем она, он столько для нее сделал! Ему больше не нужно первым вставать, ставить воду и заваривать чай… Теперь он король.

Деньги забыты на столе.

— Видишь, как он лежит и улыбается, — задыхаясь, прошептал Пиннеберг Ягненку.

— Бедняжка, — сказала Ягненок. — Ведь это не может хорошо закончиться… Счастлив ли он сейчас? Неужели он не боится?

— Этот Франц Шлютер — очень талантливый актер, — заметил Яхман.

Конечно, это не может кончиться хорошо. Она не может надолго забыть о деньгах. Все не при первой крупной покупке, и даже не при второй. Какой восторг для жены — покупать все и дальше больше! И какой кошмар для мужа, знающего, как эти деньги ему достались.

При третьей покупке деньги на исходе, и вдруг она видит кольцо… Ах, денег не хватает. Перед ней сверкает множество колец, и продавец так небрежен, он обслуживает двух клиентов, — ее лицо сияет, посмотрите, как она толкает мужа локтем: возьми!

Она же верит, что он для нее все сделает. Но он только маленький банковский кассир — он не может этого сделать!

И вот она наконец тоже это понимает, и она говорит продавцу: «Мы еще вернемся». Ее муж идет рядом, маленький и серый, и перед его глазами пролетает вся жизнь: долгая, бесконечная жизнь рядом с этой женщиной, которую он любит и которая ждет от него этого…

И она молчит, дуется, злится — и вдруг переключается, — они сидят в кафе на последние деньги, вино на столе, и она пылает от ярости, и она горит:

— Завтра ты сделаешь это снова.

Его маленькое, серое, жалкое лицо. И сияющая жена.

Он только хотел сказать правду, а теперь качает головой, степенно, серьезно, сверху вниз: соглашаясь.

Как же быть дальше? Стажер не может вечно одалживать — вернее, дарить, — он говорит «нет». И маленький кассир рассказывает другу, зачем ему деньги и как он выглядит в глазах жены. Стажер смеется, дает деньги и говорит:

— Ты должен познакомить меня со своей супругой!

Стажер знакомится с женой, и тогда случается то, что должно было случиться: он влюбляется в нее, а для нее на всем свете существует только муж: смелый, безрассудный мужчина, который для нее все делает. Стажер ревнует — за столиком в кабаре он наконец рассказывает жене правду о происхождении денег.

Ах, вот маленький человек возвращается из уборной, а они сидят за столиком, и она смеется ему в лицо — нагло, презрительно смеется. И в этом смехе он понимает все: предателя-друга и неверную жену. И его лицо меняется, глаза округляются, в них застывают слезы, губы его дрожат. Они смеются.

Так стоит он и смотрит на них.

Смотрит.

Кажется, что в этот самый момент он действительно способен на все, но для него больше ничего не существует. Он разворачивается на своих тонких ножках и следует к двери.

— О, Ягненок, — шепчет Пиннеберг, сжимая в темноте руку жены. — Как это страшно… А мы ведь так одиноки…

И Ягненок медленно кивнула:

— Мы же вместе… мы есть друг у друга…

Он быстро находит утешение:

— И у него ведь есть сын. Жена ведь его точно не заберет!

Кинематограф и жизнь. Дядя Книлли похищает господина Яхмана.

Вечер выдался невеселым в их птичьем гнездышке наверху. Яхман задумчиво наблюдал за двумя своими «детьми», которым даже необычные деликатесы из его вчерашних покупок не доставляли удовольствия.

Но на этот раз он промолчал. Ягненок убрала посуду и принесла Малыша, и тут Хольгер Яхман заметил:

— Ох, детки, детки… На вас посмотреть — просто ужас. Мне кажется, даже простаки не должны вестись на такую пошлятину…

— Мы и сами прекрасно знаем, что это все неправда, — ответил Пиннеберг. — Такого стажера не существует, да и такого кассира в котелке, наверное, тоже нет. Меня просто зацепила игра актера… как его… Шлютер, вы сказали?

Яхман кивнул и начал:

— Но…

Однако Ягненок быстро перебила:

— Я понимаю, что имеет в виду мой муж, и вам нечего тут возразить. Пусть это все выдумка и киношная сказка, но правда в том, что таким, как мы, всегда приходится жить в страхе. Чудо, если хоть какое-то время все идет гладко. А беда может случиться в любой момент, против нее мы совершенно беззащитны, и остается только удивляться, что горести не сыпятся на нас каждый день.

— Все это опасно ровно настолько, насколько вы сами это допускаете, — сказал Яхман. — Не обязательно поддаваться страху. Будь я на месте того кассира, я бы просто пошел домой и подал на развод. А потом женился бы на молоденькой милой девчушке… Ну ладно, хватит трепаться! Ваш Малыш, кажется, сыт, предлагаю быстренько собраться — уже одиннадцать. Сейчас мы вас растормошим!

— Ну, не знаю, — сказал Пиннеберг, вопросительно глядя на Ягненка. — Стоит ли нам вообще куда-то идти? Честно говоря, совсем нет настроения.

Ягненок тоже пожала плечами, сомневаясь. Яхман тут же рассвирепел:

— Да что же это за безобразие! Сидеть дома и киснуть из-за такой ерунды? Этого я вам не позволю! Сейчас же отправляемся, а ты, Пиннеберг, беги и лови такси, пока твой Ягненок натягивает свое самое красивое платье.

Пиннеберг колебался, но Ягненок сказала:

— Давай уже, дорогой! Он ведь не отстанет.

Пиннеберг медленно вышел, и Яхман, к его удивлению, бросился следом, сунув что-то ему в ладонь.

— Держи, спрячь. Когда идешь гулять, всегда неприятно, если в кармане пусто. И немного мелочи тоже возьми. И не забудь поделиться с женой — женщинам ведь деньги всегда кстати. А теперь без разговоров — за такси!

Он исчез, а Пиннеберг медленно спускался по лестнице, размышляя:

«А ведь он милый. Нужно получше в нем разобраться… Милый, да не совсем…»

Он крепко сжал купюры в руке. Уже в такси, подъезжая к дому, он не удержался — разжал ладонь и взглянул на деньги. Пересчитал.

— Да за такие деньги мне нужно целый месяц работать! Совсем он рехнулся, так дело не пойдет! Сейчас же скажу ему.

Но подходящего момента так и не подвернулось — они уже сидели в такси, и Ягненку не терпелось рассказать, что Малыш сразу уснул и она совсем за него не переживает, ну разве что совсем чуть-чуть — они ведь уходят ненадолго. А куда они вообще направляются?

— Послушайте, господин Яхман… — начал Пиннеберг.

Яхман быстро перебил:

— В западную часть города мы с вами не поедем, детки. Во-первых, я там слишком известен, да и сейчас там не так симпатично, как прежде. Вот на Фридрихштрассе все еще веселятся по-настоящему, и иностранцы там бывают… Ну, сами увидите.

Они стали обсуждать, в какое заведение пойти сначала. Яхман расписывал бары, кабаре, варьете, от чего у Ягненка текли слюнки, а Пиннебергу тоже перепадало:

— Там полуголые девчонки, дорогой новобрачный! Семь красоток в одних только фартуках! Пиннеберг, что скажете?

Договориться оказывается не так просто, и они принимают предложение Яхмана — сначала просто прогуляться по Фридрихштрассе.

Так они идут втроем, Ягненок посередине, взяв мужчин под руки. Они были в прекрасном настроении, останавливаясь не только у витрин варьете с фотографиями чарующих красоток — все они были на одно лицо — и почти у каждого магазина. Пиннебергу это казалось скучноватым, но Яхман такой компанейский — он вместе с Ягненком восхищался венским вязаным платьем и двадцатью шляпками, рассматривая каждую — подойдет ли, Ягненок?

— Может, пойдем уже? — спросил Пиннеберг.

— Ох уж эти мужья! — воскликнул Яхман. — Сначала им все мало, а потом все равно. А мне уже хочется выпить. Предлагаю зайти вот туда, наискосок.

Они переходили улицу, когда позади них остановилась машина и раздался визгливый голос:

— Эй, Яхман, это ты?!

Яхман обернулся и удивленно воскликнул:

— Дядя Книлли, тебя разве еще не?.. — Но оборвал и сказал Пиннебергам: — Минутку, детки, я сейчас вернусь.

Машина притормозила у тротуара. Яхман разговаривал с желтоватым, похожим на евнуха толстяком. Сначала они смеялись, но беседа становилась все тише и серьезнее.

Пиннеберги ждали. Прошло пять минут, десять… Они поначалу разглядывали витрину, а когда там уже не осталось ничего интересного, снова стали просто ждать.

— Пора бы уже заканчивать, — проворчал Пиннеберг. — Дядя Книлли, надо же… Знаешь, каких только людей не знает Яхман…

— Да, симпатичного в нем мало, — согласилась Ягненок. — Почему это он так верещит, интересно…

Пиннеберг хочет объяснить, но Яхман тут же возвращается:

— О детки, не сердитесь, сегодня ничего не выйдет. Мне нужно ехать с дядей Книлли.

— Да? — неуверенно спросила Ягненок. — Господин Яхман, мы ведь…

— Дела, дела… Но завтра после полудня я обязательно вернусь, детки, прямо к обеду… А сейчас знаете что? Прогуляйтесь вдвоем… Вам же будет приятнее без меня!

— Господин Яхман, — робко начинает Ягненок. — Может, вам лучше остаться сегодня у нас? У меня такое чувство…

— Надо ехать, голубушка, надо, — отмахивается Яхман, уже садясь в машину. — Так что, идете без меня? Деньги-то у вас есть, Пиннеберг?

— Да проваливай уже, Яхман! — крикнул Пиннеберг.

Яхман пробормотал:

— Ну и ладно. Я просто подумал… Значит, завтра к обеду.

Такси уехало. Пиннеберг рассказал Ягненку про сотню марок, которую Яхман сунул ему час назад.

— Завтра же вернешь ему, — твердо сказала Ягненок. — А сейчас идем домой! Или тебе хочется прогуляться?

— Совсем не хочется, — ответил Пиннеберг. — Завтра же отдам ему деньги.

Но деньги отдавать не пришлось. Прошло много-много времени, и в жизни Пиннебергов многое изменилось, прежде чем они снова увидели Хольгера Яхмана, который обещал быть «прямо к обеду».

Малыш заболел. Что случилось, молодой отец?

Одной ночью Пиннеберги проснулись от непривычного ночного концерта: Малыш не спит, Малыш орет.

— Малыш кричит, — прошептала Ягненок, хотя это было и так ясно.

— Ага, — тихо отзывается Пиннеберг, глядя на светящийся циферблат будильника. — Без пяти четыре.

Они прислушались.

— Он обычно так себя не ведет… Не может же он быть голодным.

— Может, сейчас перестанет, — сказал Пиннеберг. — Давай постараемся заснуть.

Но это оказалось совершенно невозможно, и через некоторое время Ягненок сказала:

— Может, включить свет? Он так жалобно плачет.

Но в вопросах Малыша Пиннеберг был принципиален:

— Ни в коем случае! Слышишь, ни в коем случае! Мы договорились не обращать внимания на его ночные крики, чтобы он понял — в темноте надо спать.

— Да, но… — начала Ягненок.

— Никаких но, — строго сказал Пиннеберг. — Если начнем потакать, будем вставать каждую ночь. Зачем тогда мы выдержали первые ночи? Он тогда орал куда дольше.

— Но сейчас он кричит по-другому, так жалобно.

— Надо потерпеть, Ягненок, будь благоразумна.

Они лежали в темноте, слушая детский рев. Он не прекращался, о сне не могло быть и речи — но ведь должен он когда-нибудь прекратить? Может быть, сейчас он успокоится? Нет.

— Может, у него животик болит? — тихо спросила Ягненок.

— Отчего у него может болеть живот? Да и что мы можем сделать? Ничего!

— Я могла бы заварить ему фенхелевый чай. Раньше это помогало.

Пиннеберг не ответил. Все-таки нелегко — Малыш должен расти в хороших условиях. В его воспитании не должно быть ошибок, он должен стать настоящим мужчиной. Пиннеберг напряженно размышлял.

— Ладно, встань, завари чай.

Но он поднялся быстрее Ягненка. Включил свет. Малыш на секунду замолк, увидев свет, и тут же заорал снова. Лицо его было темно-бордовым.

— Мой Малыш, — сказала Ягненок, наклоняясь к нему и поднимая маленький сверток из кроватки. — Малыш, тебе больно? Покажи маме, где болит!

Она покачала его на руках, и, почувствовав тепло ее тела и родной запах, Малыш затих. Потом всхлипнул, немного покряхтел и снова всхлипнул.

— Вот видишь! — торжествующе сказал Пиннеберг, возясь со спиртовкой. — Просто хотел на руки!

Но Ягненок не реагировала. Она ходила взад-вперед, напевая колыбельную из Плаца:

— Ай-лю-лю, ай-лю-лю,

В ручках своих Малыша держу,

Совсем уж большой как я погляжу.

Ай-лю-лю, ай-лю-лю,

В ручках своих Малыша держу,

Сейчас его спатеньки уложу.

Ай-лю-лю, ай-лю-лю,

Хочешь к папочке на ручки,

Сладко спит мой почемучка!

Ай-лю-лю, ай-лю-лю.

Ребенок спокойно лежал у нее на руках, не шевелясь, светлыми голубыми глазками глядя в потолок.

— Вода горячая, — недовольно сказал Пиннеберг. — Чай заваривай сама, не хочу вмешиваться.

— Подержи его.

Пиннеберг ходил с ребенком туда-сюда, напевая колыбельную, пока жена заваривала и остужала чай. Малыш тянется ручками к лицу отца и молчит.

— Ты сахар положила? Чай не слишком горячий? Дай я попробую. Ну ладно, давай ему.

Малыш с жадностью глотал с ложечки, иногда капля стекала мимо, и отец серьезно вытирал ее рукавом рубашки.

— Ну все, хватит. Он уже совсем успокоился.

Малыша снова положили в кроватку. Пиннеберг взглянул на часы:

— Почти половина пятого. Надо поспать хоть немного.

Свет погас. Пиннеберги потихоньку засыпали.

И снова проснулись: Малыш кричал.

Без пяти пять.

— Вот видишь! — разозлился Пиннеберг. — Не надо было брать его на руки! Теперь он думает, что так будет всегда. Заорал — и мы бежим!

Ягненок оставалась покорным Ягненком: она понимала, что мужчина, целый день работающий под хлыстом установленной нормы продаж, нервничает и злится. Она промолчала. Малыш орал.

— Чудесно… — язвительно сказал Пиннеберг. — Не очень-то мне понятно, как я буду стоять за прилавком, бодрый как огурчик… — Через некоторое время он взорвался: — А я ведь и так в отстающих! Чертов ребенок!

Ягненок молчала. Малыш орал.

Пиннеберг ворочался. Прислушивался. Он отметил — плач действительно жалобный. Конечно, он уже стыдливо признал, что нес чепуху, и ему стало стыдно перед Ягненком. Он лежит, злится на свою глупость, думает: вот бы Ягненок первая что-нибудь сказала. Она ведь знает, как ему тяжело признавать свою неправоту.

— Дорогой, тебе не кажется, что у него жар?

— Не обратил внимания, — буркнул Пиннеберг.

— У него такие красные щечки…

— Это от крика.

— Нет же, он весь в пятнах… Может, он заболел?

— С чего бы ему болеть? — спросил Пиннеберг. Но теперь дело приняло новый оборот, и он проворчал: — Ладно, включай свет. Все равно спать мы уже не будем.

Они включили свет. Малыш снова оказался на маминых руках и мгновенно затих. Еще глоток чая — и тишина.

— Ну вот! — разозлился Пиннеберг. — Разве бывают болезни, которые проходят на руках у матери?

— Потрогай его ручки, они такие горячие.

— Ерунда! — Пиннеберг был не в духе. — Это от крика. Попробуй сама так поори — тебя можно будет выжимать!

— Но ручки действительно очень горячие. Думаю, Малыш заболел.

Пиннеберг потрогал ручки и был вынужден нехотя согласиться.

— Да, действительно, горячие. Может, у него температура?

— Жаль, у нас нет градусника.

— Столько раз собирались купить. Но денег у нас…

— Да, — кивнула Ягненок. — У него жар…

— Дадим еще чаю? — спросил Пиннеберг.

— Нет, только желудок переполним.

— Все равно не верю, что у него что-то болит, — снова вырвалось у Пиннеберга. — Он притворяется, просто хочет, чтобы его носили на руках.

— Но, дорогой, мы же никогда не носим его на руках по ночам!

— Ладно, смотри: положи его сейчас в кроватку, и он тут же заорет!

— Но…

— Ягненок, положи его в кроватку, — жестко повторил Пиннеберг. — Пожалуйста, сделай мне одолжение, положи его. Вот увидишь…

Ягненок посмотрела на мужа и покорно положила малыша. Выключать свет на этот раз не пришлось — Малыш тут же заорал.

— Вот видишь! — ликовал Пиннеберг. — А теперь возьми его — увидишь, он сразу замолчит!

Ягненок снова взяла Малыша. Муж ждал: Малыш не успокоился. Пиннеберг остолбенел. Малыш орал.

— Вот видишь! — раздраженно цокнул он. — Теперь мы его совсем разбаловали! Что же теперь нужно сделать для его величества?

— Ему больно, — мягко сказала Ягненок. Она качала ребенка, и он то затихал, то снова заходился в рыданиях. — Дорогой, сделай мне одолжение, ложись в постель, может, еще поспишь немного.

— Ни за что!

— Пожалуйста, дорогой! Мне будет спокойнее, если ты поспишь. Я утром могу прилечь. А тебе надо быть бодрым.

Пиннеберг посмотрел на нее, подумал, а потом похлопал ее по плечу.

— Ладно, Ягненок, я лягу. Но сразу позови, если что.

Но поспать не вышло. Они по очереди носили его на руках, пели, качали — ничего. Иногда крик переходил в усталое хныканье, потом снова усиливался… Мать и отец склоняются над сыном и смотрят друг на друга.

— Это ужасно, — сказал Пиннеберг.

— Как он мучается!

— Где же справедливость?! Такой кроха — и такие страдания.

— Я даже не могу ничем ему помочь! — вдруг воскликнула Ягненок, прижимая Малыша к себе. — Мой Малыш, мой милый, неужели я ничего не могу для тебя сделать?!

Малыш продолжал плакать.

— Что с ним? — пробормотал Пиннеберг.

— Он же не может сказать! Даже показать, где болит! Малыш, покажи маме, где болит? Где?

— Мы просто дураки, — зло сказал Пиннеберг. — Ничего не знаем. Может, могли бы помочь, если бы хоть немного разбирались в детях.

— И некого даже спросить.

— Я пойду за врачом. — Пиннеберг тут же принялся натягивать брюки.

— У тебя же нет квитанции из больничной кассы.

— Пусть приходит без нее. Потом оформлю.

— В пять утра никто не придет. Услышат «больничная касса» — скажут, подождет до утра.

— Он обязан прийти!

— Дорогой, если ты врача сюда, на этот чердак, по этой ужасной лестнице — будет настоящий скандал. Он еще донесет, что мы тут живем. Да он и не полезет по лестнице, подумает, ты его обманываешь.

Пиннеберг сел на край кровати, мрачно глядя на Ягненка.

— Да, ты права. Ну и влипли мы с тобой, фрау Пиннеберг. Никогда не думал, что так будет…

— Ах, брось, — сказала Ягненок. — Не расстраивайся. Это сейчас ты все видишь в мрачном свете, но потом-то все будет хорошо.

— Потому что мы — ничто, — сказал Пиннеберг. — Мы одиноки. И другие маленькие люди, такие же, как мы, — тоже одни. Каждый что-то из себя воображает… Будь мы хоть рабочими! Они хоть называют друг друга товарищами и помогают…

— Да брось, — сказала Ягненок. — Если вспомнить, что рассказывал мой отец и что он пережил…

— Да, конечно, — сказал Пиннеберг. — Я знаю, быть рабочим тоже не сахар. Но им хоть позволено жить как свиньям. А мы, служащие, все же мы кое-что из себя представляем, мы же лучше…

А Малыш все плакал, и они смотрели в окно, где уже всходило солнце, и становилось совсем светло — они увидели друг друга бледными, усталыми.

— Милый мой! — улыбнулась Ягненок.

— Милая моя! — отозвался Пиннеберг и взял ее за руку.

— Все не так уж плохо…

— Не так уж плохо, пока мы вместе.

И они снова стали ходить туда-сюда по комнате, по очереди качая Малыша.

— Не знаю, дать ему грудь или нет — сказала Ягненок. — Вдруг у него что-то с желудком…

— Да уж, — отчаялся Пиннеберг. — Что же делать? Уже почти шесть.

— Придумала! — вдруг воскликнула Ягненок. — Ровно в семь ты сбегаешь в женскую консультацию — это же всего в десяти минутах от нас — и попросишь, чтобы ко мне пришла медсестра.

— Да, это может сработать, — кивнул он. — И к Манделю успею вовремя!

— А пока пусть поголодает. Голод никогда не вредит.

Ровно в семь утра бледный молодой человек с плохо завязанным галстуком бродил по зданию женской консультации. Повсюду таблички: «Приемные часы такие-то». Сейчас были явно не приемные.

Он колебался. Ягненок, конечно, ждет, но нельзя же злить медсестер! Может, они еще спят? Что же делать?

Мимо прошла дама, спускалась по лестнице, чем-то напомнив Нотнагель из бассейна — такая же пожилая, полная, еврейка.

«Не выглядит доброй, — подумал Пиннеберг. — Не буду спрашивать. Все равно она не медсестра».

Дама спускалась на этаж ниже, но вдруг остановилась и, пыхтя, поднялась обратно. Она остановилась перед Пиннебергом, разглядывая его.

— Ну, молодой отец, — сказала она. — Что случилось?

И улыбнулась.

Она назвала его молодым отцом и улыбнулась — вот же оно! Боже, какая она добрая! Вдруг он понял — у некоторых людей все-таки есть чуткость и доброе сердце. Например, эта пожилая еврейка-соцработница. Сколько тысяч отцов уже маялись здесь, на этой самой лестнице!

Он рассказал ей все, и она понимающе кивала: «Да, да!» Потом она открыла какую-то дверь и позвала:

— Элла! Марта! Ханна!

Появились девушки:

— Пусть одна из вас сразу сходит с молодым отцом, хорошо? Ребенок болеет, они беспокоятся.

Полная дама кивнула Пиннебергу:

— Не переживайте, все будет хорошо!

И спустилась вниз. Вскоре пришла сестра:

— Ну, пойдемте.

По дороге он повторил свой рассказ, и медсестра тоже понимающе кивала:

— Думаю, все не так страшно. Сейчас посмотрим.

Хорошо, когда приходит знающий человек. И даже страх перед лестницей оказался напрасным. Сестра лишь пожала плечами:

— Ну и гнездо у вас! Полезайте вперед, а я прямиком за вами!

И действительно полезла, крепко схватив свою кожаную сумку.

Ягненок и медсестра тихо разговаривали, осматривая Малыша, который теперь, конечно, был тих. Вдруг Ягненок крикнула мужу:

— Дорогой, может, ты уже побежишь? Уже пора в магазин!

Он пробурчал:

— Нет, побуду еще. Вдруг нужно будет что-то принести.

Они развернули пеленки — Малыш все еще лежал спокойно. Измерили температуру — нет, температуры нет, только совсем чуть-чуть повышена. Наконец они поднесли Малыша к окну, открыли ротик — сестра тихо что-то сказала, и Ягненок тут же заглянула ему в рот.

— Дорогой, дорогой, иди скорее! У нашего Малыша прорезался первый зуб!

Пиннеберг подошел. Заглянул в маленький розовый ротик. Ягненок показывала пальцем — и вот оно: маленькое покраснение, легкая припухлость, и в ней что-то острое как будто.

«Как будто рыбья кость», — подумал Пиннеберг. Но не сказал — женщины смотрели на него так выжидающе.

— Ага… — наконец сказал он. — Значит, все в порядке? Первый зуб.

Через некоторое время задумчиво спросил:

— А сколько их всего будет?

— Двадцать, — сказала сестра.

— Так много! — сказал Пиннеберг. — И он все время будет так орать?

— Бывает по-разному, — утешила сестра. — Не все дети орут при каждом зубе.

— Ну ладно, — сказал Пиннеберг, — если знать, в чем дело… — И вдруг рассмеялся. На душе было радостно и грустно одновременно, будто в его жизни произошло что-то очень важное. — Спасибо, сестра, — кивнул он. — Большое вам спасибо. Мы же ничего в этом не понимаем. Ягненок, дай ему скорее грудь — наверное, он голодный. А мне надо мчаться в магазин. Ну, пока, сестра. До свидания, Ягненок. Будь здоров, Малыш.

И убежал.

Как-то глупо, но все равно. Инквизиторы и госпожа Фишер. Еще одно опоздание, Пиннеберг!

Полный вперед — но никакие усилия уже не помогут. Трамвай не приходит, будто назло. А когда наконец появляется, все светофоры вспыхивают красным, и ночные тревоги Пиннеберга рассыпаются в прах, а радость от того, что Малыш здоров и у него прорезался первый зуб, растаяла как дым. А на смену приходит другая забота, разливается, растет, затмевая все: «Что скажет Янеке, когда я явлюсь с опозданием?»

— Двадцать семь минут, Пиннеберг, — бесстрастно отмечает швейцар.

Пиннеберг даже бровью не ведет — опоздавшие здесь не редкость. Иные начинают умолять, но этот лишь бледнеет. Пиннеберг сверяет часы:

— На моих всего двадцать четыре.

— Двадцать семь, — невозмутимо парирует швейцар. — Да и какая, в сущности, разница: двадцать семь или двадцать четыре?

И он, конечно, прав. Слава богу, Янеке хотя бы нет в отделе. Слава богу, гроза разразится не сразу.

Но она все же грянула. Вот и Кесслер — ревностный страж интересов дома «Мандель». Он подходит к Пиннебергу и изрекает:

— Вас просят подойти в отдел кадров к господину Леману. Немедленно.

— Хорошо, — кивает Пиннеберг. — Сейчас. — Ему хочется сказать Кесслеру что-то еще, чтобы Кесслер понял: Пиннеберг не боится, но на самом деле страх уже сжимает его горло. — Ну, сейчас начнется. Я ведь всего лишь немного задержался.

Пиннеберг видит во взгляде Кесслера усмешку — он не произносит ни слова, лишь смотрит, а затем разворачивается на каблуках и так же молча удаляется.

Пиннеберг спускается на первый этаж, пересекает двор. Пожилая желтолицая фрау Земмлер как всегда на посту — когда Пиннеберг входит, она стоит у кабинета господина Лемана в весьма недвусмысленной позе. Дверь приоткрыта — Земмлер делает шаг навстречу:

— Пиннеберг, — рявкает она. — Вам придется подождать.

Затем берет папку с делом, раскрывает ее, просматривает и снова замирает у двери, делая вид, что погружена в чтение.

Из кабинета доносятся голоса. Резкий, отчетливый — это Шпаннфус. Значит, не только Леман… а теперь раздается и голос Янеке. На мгновение воцаряется тишина, и тогда слышится тихий, прерывающийся от слез голос девушки. Пиннеберг бросает раздраженный взгляд на дверь и на Земмлер, покашливает и машет рукой: «Закройте дверь». Но Земмлер лишь отмахивается и шикает:

— Тс-с-с! — На ее желтоватых щеках играет румянец.

Голос Янеке:

— Итак, фройляйн Фишер, вы все же признаете, что поддерживаете отношения с господином Матцдорфом?

Девушка тихо всхлипывает.

— Вы обязаны отвечать, — мягко, но настойчиво продолжает Янеке. — Как господин Шпаннфус может составить свое мнение, если вы упорствуете и отказываетесь признать очевидное? Пауза. Затем: — И господину Леману это тоже крайне неприятно.

Фройляйн Фишер рыдает.

— Ну же, фройляйн Фишер, — терпеливо продолжает Янеке, — вы ведь встречаетесь с господином Матцдорфом?

Тишина.

— Вот видите! Видите! — вдруг оживляется Янеке. — Ну ладно. Мы, конечно, и так знаем всю правду, но ваше чистосердечное признание сильно смягчило бы ваше положение. — Он выдерживает короткую паузу. — Теперь скажите, о чем вы вообще думали?

Рыдания.

— Вы же не могли вообще не думать. Насколько мне известно, вас наняли для продажи чулок. Неужели вы полагали, что ваша должность предполагает интимные связи с коллегами?

Молчание.

— А последствия? — вдруг вкрадчиво вступает Леман. — Неужели вы не подумали о последствиях?! Вам ведь всего семнадцать, фройляйн Фишер!

Тишина. Пиннеберг делает шаг к двери. Земмлер бросает на него взгляд — желтый, злобный, торжествующий.

— Закройте дверь, — шипит сквозь зубы Пиннеберг.

И тут из-за двери раздается сдавленный крик, прорывающийся сквозь рыдания:

— Но я же не так с ним встречаюсь! Мы просто дружим… Я не… — И ее слова тонут в рыданиях.

— Вы лжете, — холодно констатирует Шпаннфус. — Вы лжете, фройляйн. В письме четко сказано, что вас видели выходящей из отеля. Хотите, чтобы мы навели справки в отеле?

— Господин Матцдорф уже во всем признался! — вскрикивает Леман.

— Закройте дверь! — снова шипит Пиннеберг.

— Ну-ну, вы тут не особо-то распоряжайтесь, — злорадно цедит Земмлер.

Девушка кричит:

— Мы никогда не встречались здесь, в магазине!

— Ну-ну, — усмехается Шпаннфус.

— Нет, никогда… никогда! Господин Матцдорф работает на четвертом этаже, а я — на первом. Мы даже не пересекаемся.

— А обеденный перерыв? — вкрадчиво вставляет Леман. — В столовой вы видитесь?

— Нет! — торопливо возражает фройляйн Фишер. — Нет! Он ходит на обед совсем в другое время…

— Вот как! — злорадно восклицает Янеке. — Похоже, вы прекрасно изучили его расписание. Наверное, очень сокрушались, что обед у вас в разное время…

— Не ваше дело, чем я занимаюсь после работы! — выкрикивает девушка. Кажется, ее слезы уже высохли.

— Вы глубоко заблуждаетесь, — веско произносит Шпаннфус. — Здесь вы просчитались, фройляйн. Универмаг «Мандель» дает вам кров и пищу, он дает вам возможность существовать. Естественно, мы будем ожидать, что во всех своих поступках вы будете руководствоваться интересами фирмы! — говорит он укоризненно. — Вы встречаетесь в отеле. Вас может увидеть кто-нибудь из покупателей. Им будет неловко, вам — стыдно, фирме — убыток. Вы можете — будем откровенны — оказаться в положении, и по закону мы будем обязаны сохранить за вами место — еще убыток. Господин Матцдорф будет платить алименты, его зарплата не потянет такого бремени, и он станет хуже работать — очередной убыток. Вы нанесли, — Шпаннфус делает ударение, — такой ущерб интересам дома «Мандель», что мы…

Тишина. Фройляйн Фишер молчит. Леман торопливо подводит итог:

— Поскольку вы грубо нарушили интересы фирмы, мы, согласно параграфу седьмому трудового договора, увольняем вас без предупреждения.

Ни звука.

— Пройдите в отдел кадров за документами и расчетом.

— Секундочку! — вдруг оживляется Янеке. — Чтобы вы не сочли нас несправедливыми: господин Матцдорф также будет уволен.

Фройляйн Земмлер быстро отходит к столу. Из кабинета выходит девушка — она заплакана и мертвенно-бледна. Она проходит мимо Пиннеберга, словно не замечая его.

— Мне сказали забрать документы, — глухо говорит она Земмлер.

Секретарша машет рукой Пиннебергу, мол: «Входите», и занимается документами фрау Фишер.

И он входит. Сердце бешено колотится. «Теперь я, — думает он. — Теперь моя очередь».

Но начальству пока не до него. Они все еще обсуждают фрау Фишер и делают вид, что не замечают Пиннеберга.

— Нужно найти ей замену? — осведомляется Леман.

— Ну, совсем упразднять эту должность нельзя, — рассуждает Шпаннфус. — Сейчас, пока затишье, оставшиеся девушки справятся. Когда поток клиентов возрастет, возьмем какую-нибудь временную. Желающих хватает.

— Разумеется, — соглашается Леман.

Наконец они обращают внимание на Пиннеберга. Он делает два шага вперед.

— Так, Пиннеберг, — начинает Шпаннфус, и тон его теперь совсем иной. Ни тени прежней отеческой строгости — лишь холодная грубость. — Вы сегодня вновь опоздали на полчаса. О чем вы думаете — для меня загадка. Видимо, вы хотите показать нам, что дом «Мандель» для вас — пустой звук. Что ж, молодой человек, с нашей стороны… — Он делает широкий жест в сторону двери.

Пиннеберг уже смирился — его вышвырнут. Но вдруг проблеск надежды, и он тихо, глухо бормочет:

— Прошу прощения, господин Шпаннфус, мой ребенок ночью заболел, я искал медсестру…

Он беспомощно смотрит на троих.

— Ага, ребенок, — усмехается Шпаннфус. — На этот раз ребенок. Месяц назад вы пропускали работу из-за жены. Через две недели, видимо, умрет бабушка, а через месяц тетя сломает ногу… — Он замолкает, затем продолжает с новой силой: — Вы переоцениваете интерес фирмы к вашей личной жизни. Дом «Мандель» не намерен в нее вникать. Улаживайте свои дела в нерабочее время. — Пауза. — Фирма дает вам средства к существованию, милейший! Фирма на первом месте, на втором месте — фирма, на третьем месте — снова фирма, а уж затем — ваши личные дела. Вы живете за наш счет, милейший, мы избавили вас от забот о хлебе насущном. Или вы считаете иначе? Хотя в контору за получкой вы всегда приходите вовремя!

Он усмехается, и остальные тоже. Пиннеберг понимает, что и ему стоило бы улыбнуться, но он не может себя заставить.

— Запомните, — подводит итог Шпаннфус, — при следующем опоздании вы немедленно вылетите за дверь. Тогда узнаете, каково это — стоять в очереди за пособием. Безработных хватает… Мы поняли друг друга, господин Пиннеберг?

Пиннеберг молча смотрит на него. Шпаннфус ухмыляется.

— Ваш взгляд красноречив, господин Пиннеберг. Но я предпочитаю словесное подтверждение. Мы поняли друг друга?

— Да, — едва слышно отвечает Пиннеберг.

— Отлично. Можете идти.

И Пиннеберг уходит.

Еще раз о госпоже Мие Пиннеберг. Это мои чемоданы! Вызывать ли полицию?

Ягненок сидит в своей маленькой крепости и штопает чулки. Малыш лежит в кроватке и спит. На душе у нее пасмурно — в последнее время ее муж стал тяжелым, растерянным, подавленным: то вспыхивает, то впадает в апатию. Недавно она хотела сделать ему приятное — подала к жареной картошке яичницу, и он тут же взорвался: «Мы что, миллионеры?» Он вечно переживает, переживает… а она?

Потом он днями молчит, угрюмый, говорит с ней тихо, всем видом вымаливая прощение. А ему и прощать нечего, не за что. Они — одно целое, ничто не может их разлучить — резкое слово, конечно, может огорчить, но не разрушит их любовь.

Но раньше все было иначе. Они были молоды, влюблены, и даже в самую пасмурную погоду сквозь грозовые тучи всегда пробивались солнечные лучи. Теперь все рассыпалось в прах, и в горстке щебня и мусора, конечно, изредка можно было увидеть сверкающий осколок. Потом снова мусор, и где-то вновь блеснет искорка. Они еще молоды, они еще любят друг друга — может быть, даже сильнее, чем раньше, — они сроднились, привыкли к друг другу… Но все вокруг них затянуто тьмой. Разве можно смеяться? Как искренне смеяться в мире «оздоровленной» экономики, чьи руководители наделали кучу ошибок, а маленькие, униженные, растоптанные люди всегда трудились в поте лица?

«Нам бы не помешало немного справедливости…» — думает Ягненок.

Как раз в этот момент снаружи раздается крик — это Путбрезе, и он ожесточенно спорит с какой-то женщиной. Ее резкий, пронзительный голос кажется Ягненку знакомым, она прислушивается… нет, не знает. Наверное, внизу торгуются из-за шкафа.

Но тут Путбрезе зовет ее. «Голубушка!» — кричит он. «Фрау Пиннеберг!» — орет.

Ягненок встает, подходит к лестнице, смотрит вниз. Да, точно, это ее голос. Внизу с мастером Путбрезе стоит ее свекровь, фрау Пиннеберг-старшая, и, кажется, они не настроены дружелюбно.

— Старуха хочет к вам, — говорит мастер, указывает огромным пальцем в сторону свекрови и уходит.

Уходит так стремительно, что захлопывает дверь, оставляя их в почти полной темноте. Но глаза быстро привыкают, и Ягненок может разглядеть внизу коричневый костюм с модной шапочкой, очень белое, полное лицо.

— Здравствуй, мама. Ты к нам? Ганнеса нет дома.

— Ты собираешься разговаривать со мной оттуда? Или наконец скажешь, как к вам подняться?

— По лестнице, мама. Прямо перед тобой.

— И это единственный способ?

— Единственный, мама.

— Ну ладно, — ворчит она. — Хотела бы я знать, зачем вы от меня съехали… Ну, еще поговорим об этом.

Лестница покорена без труда — фрау Пиннеберг-старшая оказывается вовсе не так беспомощна, как кажется. Она стоит на крыше кинотеатра, оглядывает пыльные стропила, темноту.

— И здесь вы живете?

— Нет, мама, квартира там, за дверью. Показать?

Она открывает дверь, фрау Пиннеберг входит, осматривается.

— Ну что ж, каждый сам знает, где ему лучше. Мне больше нравится Шпенерштрассе.

— Да, мама, — говорит Ягненок. Если Ганнес не задержится на работе, он будет здесь через пятнадцать минут.

Ох, скорее бы он пришел…

— Разденешься, мама?

— Нет, спасибо, я ненадолго, — фыркает свекровь. — Не хочется задерживаться, особенно после того, как вы со мной обошлись!

— Нам так жаль… — неуверенно начинает Ягненок.

— А мне нет! — заявляет фрау Пиннеберг. — Я даже говорить об этом не хочу! Но бросить меня так бесцеремонно, оставить без помощи в доме — это очень мило с вашей стороны. Еще и ребенком успели обзавестись?

— Да, у нас сын, ему уже полгода… Его зовут Хорст.

— Хорст! — восклицает фрау Пиннеберг. — Конечно, о предохранении вы ничего не слышали!

Ягненок уверенно смотрит на свекровь — да, она соврет, но уверенности в ее взгляде меньше не станет.

— Слышали… Но мы этого хотели.

— Ну что ж. Вам лучше знать, позволяют ли вам это обстоятельства, — усмехается свекровь. — Хотя заводить ребенка в такой нищете — это как минимум безответственно. Но ради бога, заводите хоть дюжину, если вам так нравится!

Она подходит к кроватке, с явной неприязнью осматривает ребенка. Ягненок уже поняла — сегодня с ней ничего не поделаешь. Обычно свекровь обходилась с ней более-менее прилично, но сегодня… она явно ищет ссоры. Может, и лучше, что Ганнеса нет.

Наконец фрау Пиннеберг закончила осмотр ребенка.

— Кто это? Мальчик или девочка?

— Мальчик. Хорст, — покорно повторяет Ягненок.

— Ну да, точно, — кивает фрау Пиннеберг. — Я так и подумала. Выглядит таким же недалеким, как его папаша. Ну, если тебя все устраивает…

Ягненок молчит.

— Дорогая моя, — фрау Пиннеберг расстегивает жакет и садится, — не стоит дуться. Я же просто говорю то, что думаю. А вот и ваш драгоценный туалетный столик. Похоже, единственная ваша мебель. Иногда мне кажется, что с моим сыном надо быть помягче — он ведь у нас отсталый. Туалетный столик… — Она смотрит на злополучную вещицу, и странно, что шпон не вздувается от такого взгляда.

Ягненок молчит.

— Когда придет Яхман? — вдруг резко спрашивает фрау Пиннеберг, и Ягненок вздрагивает. Фрау Пиннеберг довольна. — Вот видишь, мне все известно, и вашу нору я тоже нашла. Так когда придет Яхман?

— Господин Яхман, — говорит Ягненок, — был у нас месяца два назад, оставался всего на несколько ночей, но мы с тех пор его не видели.

— Вот как! — язвит фрау Пиннеберг. — А где он сейчас?

— Не знаю. — Ягненок пожимает плечами.

— Ах, не знаешь, — медленно и злобно цедит фрау Пиннеберг. Она снимает жакет. — И сколько он вам платит за молчание?

— На такие вопросы я не отвечаю, — говорит Ягненок.

— Вот пришлю я к вам полицию, тогда заговоришь, — шипит фрау Пиннеберг. — Он же в розыске… он шулер, аферист — неужели он вам не сказал? Или он тебе сказал, что живет у вас от большой любви к тебе?

Ягненок Пиннеберг стоит у окна, смотрит в пустоту. Нет, лучше бы Ганнес поскорее пришел — сама она не сможет выгнать фрау Пиннеберг. А он — сможет.

— Вы еще увидите, как он обведет вас вокруг пальца. Он всех обманывает. Всех. Что он со мной сделал… — причитает фрау Пиннеберг дрожащим голосом.

— Я не видела господина Яхмана больше двух месяцев, — говорит Ягненок.

— Ягненок, — умоляет фрау Пиннеберг, — о, Ягненок, если ты знаешь, где он, скажи мне, Ягненок. — Она выжидает. — Ягненок, прошу, скажи, где он?

Ягненок оглядывается, смотрит на свекровь.

— Не знаю, — признается она. — Честно не знаю, мама!

Фрау Пиннеберг испытующе смотрит на нее.

— Ладно, — говорит фрау Пиннеберг. — Так и быть, поверю. Я верю тебе, Ягненок. Он правда ночевал у вас только пару раз?

— Кажется, всего один.

— Что он говорил обо мне? Расскажи, он очень ругал меня?

— Ничего он не говорил, — пожимает плечами Ягненок. — Ни слова. Он вообще не говорил о тебе со мной.

— Вот как. Ни слова, — подытоживает свекровь. Она задумывается. — Кстати, мальчик у вас милый. Он уже говорит?

— В полгода, мама?

— Нет? Они в этом возрасте еще не говорят? Я уже все забыла… Да и не знала толком. Но… — Она вдруг замолкает, и в этой долгой паузе собирается, в грозовой туче, злость, страх, обида. — Ага! — вдруг кричит фрау Пиннеберг, указывая на чемоданы на шкафу. — Это чемоданы Яхмана! Я их узнала, это его чемоданы. Лгунья ты, белокурая, голубоглазая лгунья, а я тебе поверила! Где он? Когда он придет? Ты… ты его для себя приберегла, а этот болван, Ганс, на все согласен? Лгунья!

— Мама… — растерянно лепечет Ягненок.

— Это мои чемоданы. Он должен мне сотни, тысячи марок… чемоданы принадлежат мне. Он точно вернется, если чемоданы будут у меня.

Она уже тащит стул к шкафу.

— Мама! — испуганно вскрикивает Ягненок, пытаясь остановить свекровь.

— Отстанешь ты от меня или нет? Отстань немедленно, это мои чемоданы!

Она забирается на стул, тянет ручку первого чемодана, но сверху мешает полка.

— Он оставил чемоданы и ушел! — кричит Ягненок.

Но свекровь не слушает — она уже дергает ручки, и полка ломается, чемодан падает прямо на нее. Он довольно тяжелый — фрау Пиннеберг не удерживает его, и он летит вниз, ударяется углом о детскую кроватку и с оглушительным грохотом падает на пол. Малыш начинает кричать.

— Немедленно прекрати! — вскрикивает Ягненок и с горящими глазами бросается к ребенку. — Не то я тебя вышвырну…

— Это мои чемоданы! — кричит свекровь и хватается за второй.

Ягненок держит плачущего Малыша на руках и пытается держать себя в руках — через полчаса его надо кормить. Нельзя нервничать.

— Оставь чемоданы, мама! — говорит Ягненок. — Они не твои, они должны остаться здесь.

И напевает Малышу:

— Баю-бай, мой Малыш уснет со мной, Нет, устроим все иначе, Малыш будет спать с папашей…

— Оставь чемоданы, мама, — снова шипит Ягненок.

— Вот он обрадуется, когда придет к вам сегодня вечером и обнаружит пропажу…

Второй чемодан падает.

— А, вот и он! — победоносно вскрикивает фрау Пиннеберг, оборачиваясь на открывающуюся дверь.

Но это не Яхман. Это Пиннеберг.

— Что здесь происходит? — тихо спрашивает он.

— Мама хочет забрать чемоданы господина Яхмана, — говорит Ягненок, крепче прижимая Малыша к груди. — Говорит, что они принадлежат ей. И Яхман должен ей деньги.

— Мама, ты должна сама поговорить с Яхманом… А чемоданы должны остаться здесь, — говорит Пиннеберг.

И в этот раз Ягненок восхищается мужем — он так сдержан.

— Ну конечно, — фыркает фрау Пиннеберг, — я так и знала, что ты встанешь на сторону жены. Пиннеберги всегда были болванами. Тебе должно быть стыдно, тряпка…

— Ганнес, — умоляюще зовет Ягненок.

Но и этого не требуется. Пиннеберг тут же берет дело в свои руки.

— Ну, тебе пора, мама. Нет, оставь чемоданы. Думаешь, ты унесешь их против моей воли? Давай, сделай еще шажок. Не хочешь попрощаться с моей женой? Хотя это не обязательно.

— Я пришлю к вам полицию!

— Ради бога, мама. Осторожнее, тут порог.

Дверь за ней захлопывается, и шум наконец стихает, Ягненок напевает колыбельную и надеется, что молоко не пропало. Она расстегивает кофточку, и Малыш жадно присасывается к груди.

— Интересно, она действительно пришлет полицию? — задумывается Пиннеберг.

— Ты был великолепен, парень, — говорит Ягненок. — Не ожидала от тебя. Как ты держался!

Заслуженно похваленный, он смущается.

— Да брось, ничего такого… Лучше расскажи, как все было!

И она рассказывает.

— Может, Яхман и в розыске… Но если так, то мама тоже в этом замешана. Тогда полицию она не пришлет. А если бы вызвала, она уже была бы здесь.

Пиннеберги сидят и ждут. Ребенок наконец наедается, его кладут в кроватку, и он мирно засыпает.

Пиннеберг убирает чемоданы обратно на шкаф, берет у мастера столярный клей и чинит полку. Ягненок готовит ужин.

Полиция так и не приходит.

Актер Шлютер и молодой человек с Акерштрассе. Все кончено.

Двадцать девятого сентября Пиннеберг стоит за своим прилавком в универмаге «Мандель». Сегодня — двадцать девятое, завтра — тридцатое, а тридцать первого сентября не бывает. Пиннеберг что-то подсчитывает в уме, лицо у него мрачное, серое. Время от времени он достает из кармана листок с цифрами дневной выручки, смотрит на него и снова считает. Но считать, в общем-то, и нечего. Результат остается неизменным: сегодня и завтра ему нужно продать товара на пятьсот двадцать три марки пятьдесят пфеннигов, чтобы выполнить норму.

Это невозможно. Но выполнить норму он обязан, ведь что тогда будет с Ягненком и Малышом? Это невозможно, но, когда факты неумолимы, остается надеяться на чудо. Повторяются события школьных времен: подлец Хайнеман раздает проверенные диктанты по французскому языку, а ученик Иоганнес Пиннеберг шепчет под партой: «Господи, сделай, чтобы у меня было всего три ошибки!» — хотя семь своих ошибок он и так знает.

Продавец Иоганнес Пиннеберг молится: «Господи, пошли хоть кого-нибудь, кому нужен фрак. И вечернее пальто. И еще… и…»

Вдруг к нему подходит Кесслер:

— Ну, Пиннеберг, как ваши дела?

— Спасибо, все в порядке, — отвечает Пиннеберг, даже не поднимая глаз.

— Та-ак, — протяжно говорит Кесслер. — Та-а-ак. Очень рад. А то Янеке вчера говорил, что вы провалились с продажами и что он вас уволит.

— Спасибо! Спасибо! Все в порядке, — отвечает Пиннеберг, стараясь казаться бодрым. — Янеке, наверное, просто хотел вас одурачить. А вы как?

— О, я уже выполнил норму на этот месяц. Потому и спрашиваю. Хотел вам кое-что предложить.

Пиннеберг молчит. Он ненавидит этого Кесслера, подхалима и хвастуна. Ненавидит так сильно, что даже сейчас он не хочет ничего у него просить и не может вымолвить ни слова. Наконец, после долгой паузы, выдавливает из себя:

— Ну, повезло вам.

— Да, мне уже не надо надрываться. Эти два дня могу вообще ничего не продавать, — гордо заявляет Кесслер и смотрит на Пиннеберга свысока.

И, возможно, Пиннеберг все же открыл бы рот, чтобы попросить о помощи, но в этот момент к ним подходит господин.

— Не могли бы вы показать мне домашний пиджак? Что-нибудь теплое, практичное. Цена не так важна. Главное — сдержанные цвета.

Пожилой господин окинул взглядом обоих продавцов, и Пиннебергу даже показалось, что тот смотрит именно на него. Поэтому он говорит:

— Пожалуйста, если вы…

Но Кесслер тут же перебивает:

— Прошу вас, господин, пройдите сюда… У нас отличные фланелевые пиджаки, очень сдержанные расцветки. Пожалуйста…

Пиннеберг провожает их взглядом и думает: «Значит, Кесслер выполнил норму и теперь отбивает у меня клиента. Тридцать марок…»

Мимо проходит господин Янеке и укоризненно смотрит: «Что, опять без дела? Все продают, а вы нет. Похоже, вам не терпится встать на биржу».

Пиннеберг смотрит на него — вроде бы должен злиться, но он чувствует себя таким беспомощным, разбитым, что слезы подступают к глазам. Он шепчет: «Господин Янеке… Ах, господин Янеке…»

И вот чудо: господин Янеке, злой и неприятный, вдруг ощущает эту беспомощную тоску. Он ободряюще говорит:

— Ну, Пиннеберг, не вешайте нос. Все наладится. Мы ведь не звери, можно и договориться. У каждого бывает черная полоса.

И спешно отходит в сторону, потому что приближается новый клиент — с выразительным, даже выдающимся лицом. Хотя… вряд ли это покупатель: на нем костюм от портного, он не станет брать готовое. Но господин направляется прямиком к Пиннебергу, и тот ломает голову: где же он его видел? Лицо знакомое, но тогда этот господин выглядел как-то иначе…

Господин приподнимает шляпу:

— Приветствую вас, сударь! Позвольте спросить: вы человек с фантазией?

Речь у него впечатляющая: раскатистое «р», громкий голос, будто ему все равно, что его слышат другие.

— Ткань Фантази? — растерянно говорит Пиннеберг. — Это у нас на втором этаже.

Господин смеется: «Ха-ха-ха!» — и вдруг снова становится серьезным.

— Нет, не то. Я спрашиваю, есть ли у вас фантазия. Вот, например, если взглянуть на этот шкаф с брюками — можете ли вы представить себе щегла, который сидит на нем и поет?

— С трудом, — улыбается Пиннеберг и думает: «Где же я видел этого психа? Он просто выпендривается!»

— Плохо, — говорит господин. — Ну, с птицами в вашей профессии дела иметь не приходится? — И снова смеется: «Ха-ха-ха!»

Пиннеберг улыбается в ответ, хотя на самом деле ему становится тревожно. Продавцам нельзя позволять себя разыгрывать, а таких пьяных надо мягко, но твердо выпроваживать. За стойкой с пальто все еще стоит Янеке.

— Чем я могу служить? — вежливо спрашивает Пиннеберг.

— Служить! — декламирует тот презрительно. — Никто никому не слуга! Но перейдем к делу. Представьте: к вам приходит юноша с громадными амбициями, скажем, с Акерштрассе, и хочет обрядиться с ног до головы во все новое. Можете сказать, какие вещи он выберет?

— Легко, — говорит Пиннеберг. — Такое у нас бывает.

— Вот видите! — одобряет господин. — Не надо хоронить таланты! Значит, фантазия у вас есть. Какие ткани, например, выбрал бы этот юноша с Акерштрассе?

— Яркие, броские, — уверенно отвечает Пиннеберг. — Крупная клетка. Широкие брюки. Пиджаки по фигуре. Я могу вам показать…

— Великолепно, — хвалит тот. — Просто великолепно. Покажите мне сейчас же. У этого юноши с Акерштрассе полно денег, и он хочет полностью преобразиться.

— Прошу вас, — говорит Пиннеберг.

— Минутку, — поднимает руку господин. — Чтобы вы поняли. Вот так этот юноша приходит к вам…

Его лицо вдруг меняется: наглое, развязное, но в то же время трусливое, испуганное. Плечи сгорблены, шея втянута — будто где-то рядом полицейский с дубинкой.

— А вот так он выглядит в хорошем костюме…

И снова перемена: лицо все еще наглое, но уже светится, будто повернулось к солнцу. Он может быть и добрым, если есть на это деньги…

— Да вы же… — ахнул Пиннеберг. — Вы — актер Шлютер! Я видел вас в кино! Боже, как я сразу не догадался!

— Ну наконец-то! — довольно кивает актер. — В каком фильме вы меня видели?

— Как же он назывался… Вы там играли кассира, и ваша жена думала, что вы воруете деньги для нее, а на самом деле их вам давал стажер, ваш друг…

— Сюжет я знаю, — говорит актер. — Значит, вам понравилось? Хорошо. А что вам понравилось больше всего?

— Знаете, столько всего… Но, наверное, самое сильное — это когда вы возвращаетесь к столу после уборной…

Актер кивает.

— А стажер тем временем рассказал вашей жене, что вы ничего не крали, и они смеются над вами. И вдруг вы сникаете, просто сжимаетесь — это было ужасно.

— Значит, это самое сильное. А почему? — ненасытно допытывается актер.

— Потому что… не смейтесь, но это было похоже на нас. Понимаете, нам, маленьким людям, сейчас нелегко, и иногда кажется, будто всю жизнь над нами издевается… и ты становишься таким маленьким…

— Глас народа, — говорит актер. — Впрочем, это мне льстит. Как вас зовут?

— Пиннеберг.

— Глас народа, Пиннеберг. Ну ладно, перейдем к делу — выберем костюм. То, что мне показывали в костюмерной, — полная ерунда. Посмотрим, что есть у вас.

И они смотрят. Полчаса, час они роются в вещах. Горы одежды растут. Пиннеберг никогда еще не был так счастлив быть продавцом.

— Очень хорошо, — время от времени бурчит актер Шлютер. Он чрезвычайно терпелив: влезает уже в пятнадцатые брюки, но, кажется, он не против и шестнадцатые примерить.

— Очень хорошо, Пиннеберг, — бормочет он.

Наконец они закончили, перебрали все, что могло подойти юноше с Акерштрассе. Пиннеберг в восторге — ему кажется, что Шлютер возьмет не только костюм, но и рыже-коричневое пальто в лиловую клетку.

— Что мне для вас выписать, господин Шлютер? — спрашивает он, затаив дыхание.

Актер поднимает брови:

— Выписать? Я пришел просто посмотреть. Покупать я, конечно, ничего не буду. О, не делайте такое лицо. Вы хорошо поработали. Я пришлю вам билеты на премьеру. У вас есть невеста? Пришлю два.

Пиннеберг торопливо шепчет:

— Господин Шлютер, умоляю, купите что-нибудь! У вас же много денег, вы столько зарабатываете… Если вы уйдете, ничего не купив, мне скажут, что это моя вина, и меня уволят!

— Смешной вы, — ухмыляется актер. — С чего бы мне это покупать? Ради вас? Мне ведь никто ничего даром не дает.

— Господин Шлютер! — Голос Пиннеберга становится громче. — Я видел вас в кино, вы играли маленького человека, вы ведь знаете, как нам живется! У меня тоже есть жена и ребенок. Он еще совсем маленький, такой веселенький… А если меня уволят…

— Боже мой, — говорит Шлютер, — это ваши личные проблемы. Я не могу покупать костюмы, которые мне не нужны, только чтобы ваш ребенок веселился.

— Господин Шлютер! — умоляет Пиннеберг. — Сделайте это для меня. Я целый час вам помогал. Купите хоть один костюм. Он из чистой шерсти, прослужит долго…

— Да перестаньте вы, — говорит Шлютер. — Мне надоело это дурацкое представление.

— Господин Шлютер! — Пиннеберг умоляюще хватает его за рукав. — У нас в фирме норма продаж, если не выполнишь — увольняют. Мне не хватает пятисот марок. Пожалуйста, купите что-нибудь! Вы же знаете, как нам тяжело! Вы же играли маленького человека!

Актер отбрасывает его руку и громко заявляет:

— Послушайте, молодой человек, я не потерплю, чтобы меня хватали за руки. Мне наплевать на ваши проблемы.

Внезапно будто из-под земли вырастает господин Янеке:

— Чем могу помочь? Я заведующий отделом, — услужливо улыбается он.

— Я — актер Франц Шлютер…

Янеке кланяется.

— У вас забавные продавцы. Так и норовят принудить к покупке. Этот человек утверждает, что вы его заставляете продавать костюмы. Надо бы в газетах об этом написать — это ведь настоящее вымогательство…

— Он совсем никудышный продавец, — говорит Янеке. — Его уже не раз предупреждали. Мне очень жаль, что вы столкнулись именно с ним. Мы его уволим, он не может у нас работать.

— Ну, это не обязательно, я этого не требую. Хотя он схватил меня за рукав…

— Он вас схватил?! — в ужасе вскричал Янеке. — Господин Пиннеберг, немедленно отправляйтесь в отдел кадров и заберите документы! А что касается болтовни о норме продаж, господин Шлютер, — это все вранье! Я как раз два часа назад говорил ему, что если не получится выполнить план — ну и ладно, ничего страшного. Бездарный работник! Приношу тысячу извинений, господин Шлютер.

Пиннеберг стоит и смотрит им вслед.

Стоит и смотрит.

Все.

Все кончено.

Эпилог

Все идет своим чередом

Стоит ли красть дрова? Ягненок хорошо зарабатывает и занимается Малышом.

Ничто не кончается: жизнь продолжается. Все продолжается. Сейчас ноябрь, прошло уже четырнадцать месяцев с тех пор, как Пиннеберга уволили из «Манделя». Холодный, темный, промозглый ноябрь. Хорошо, если крыша не течет. Их крыша цела, и это заслуга Пиннеберга — месяц назад он хорошо ее просмолил.

Сейчас он проснулся. Светящийся циферблат будильника показывает без четверти пять. Пиннеберг прислушивается к ноябрьскому дождю, барабанящему по крыше. «Не протекает, — думает он. — Хорошо получилось. По крайней мере, дождь нам не страшен».

Он собирается перевернуться на другой бок и заснуть снова, но тут вспоминает: его разбудил какой-то звук. Скрипнула калитка. Значит, сейчас постучит Кримна! Пиннеберг осторожно касается руки Ягненка — она спит на узкой железной кровати рядом — и пытается осторожно ее разбудить. Но она все равно вздрагивает:

— Что случилось?

Ягненок уже не просыпается с той беззаботной радостью, как раньше. Если ее разбудили не вовремя — значит, случилось что-то плохое. В темноте Пиннеберг слышит ее учащенное дыхание.

— Что случилось?

— Тише! — шепчет он. — А то Малыш проснется. Еще нет пяти.

— Ну так что? — спрашивает Ягненок уже с легким раздражением.

— Кримна пришел, — шепчет Пиннеберг. — Может, мне все-таки пойти с ним?

— Нет, нет, нет! — горячо возражает она. — Это решено, слышишь? Нет! Только не воровство, я этого не хочу!

— Но… — пытается возразить он.

Снаружи раздается стук.

— Пиннеберг! — зовет голос. — Идешь с нами, друг?

Пиннеберг вскакивает, на мгновение замирает в нерешительности.

— Ну?.. — шепчет он и прислушивается.

Но Ягненок молчит.

— Пиннеберг! Эй, соня! — кричит тот снаружи.

В темноте Пиннеберг пробирается к веранде. Сквозь стекла он видит темный силуэт.

— Ну наконец-то! Идешь или нет?

— Я… — кричит Пиннеберг в дверь, — я бы пошел… но жена… Ты же знаешь, эти женщины…

— Значит, нет! — орет Кримна. — Ладно! Пойдем без тебя!

Пиннеберг смотрит ему вслед. На фоне чуть более светлого неба видна грузная фигура Кримны. Потом снова скрипит калитка, и ночь поглощает его.

Пиннеберг вздыхает. Стоять на террасе в одной рубашке не лучшая идея — он озяб. Но он застывает, уставившись в темноту. Из комнаты его зовет Малыш:

— Пап-пап! Мам-мам!

Пиннеберг тихо возвращается.

— Малыш, нужно спать, — говорит он. — Еще очень рано, Малыш, поспи еще немного.

Ребенок глубоко вздыхает, и Пиннеберг слышит, как тот укладывается поудобнее.

— Ку-ку… — шепчет Малыш. — Ку-ку…

Пиннеберг нащупывает в темноте куклу — Малыш не может заснуть, не сжимая ее в руке. Находит.

— Вот, Малыш, твоя кукла. Держи крепко. А теперь засыпай, мой хороший.

Малыш издает довольный звук — он такой счастливый, вот-вот уснет.

Пиннеберг тоже ложится, стараясь не задеть Ягненка — он холодный, не хочет ненароком ее потревожить.

Но заснуть уже не получается. Да и не стоит — скоро вставать. Он размышляет о разном. Сердится ли Кримна, что Пиннеберг не пошел с ним «за дровами», и может ли он навредить им в поселке? Где взять деньги на уголь, раз дров не будет? Сегодня надо ехать в Берлин — сегодня выдают пособие по безработице. Еще нужно зайти к Путбрезе, отдать ему шесть марок. Путбрезе эти деньги не нужны, он все равно их пропьет, — просто невыносимо, что люди так легкомысленно тратят то, что другим жизненно необходимо. Еще надо отдать Хейльбутту десять марок за аренду — и вот, пособие уже кончилось. Откуда взять деньги на еду и отопление на следующую неделю — одному богу известно. Да и он, наверное, не знает…

Так и идет неделя за неделей, месяц за месяцем… Самое ужасное — что это никогда не кончится. Разве Пиннеберг думал, что все закончится? Нет, хуже всего то, что это продолжается. Без конца…

Постепенно он согревается и начинает дремать. Вот бы еще немного поспать — сон всегда полезен. Но тут же звонит будильник: уже семь часов. Пиннеберг сразу просыпается, Малыш тоже уже кричит:

— Тик-так! Тик-так! Тик-так!

Не умолкает, пока будильник не выключают. Ягненок спит.

Пиннеберг зажигает керосиновую лампу с синим абажуром — день начинается, и в первые полчаса нужно успеть многое. Он мечется туда-сюда, уже в брюках, Малыш требует «ка-ка». Папочка приносит ему «ка-ка» — коробку из-под сигарет, полную старых игральных карт, — его любимая игрушка. В маленькой печурке, а теперь и в плите уже горит огонь. Он бежит за водой к колонке в саду, умывается, ставит кофе, режет хлеб, мажет его маслом — Ягненок все еще спит.

Вспоминает ли Пиннеберг сейчас тот фильм, который видел когда-то давным-давно? Ведь там тоже жена мирно лежала в постели, спала румяная и блаженная, пока муж суетился, хлопотал… Но Ягненок не румяная и не блаженная, Ягненок должна работать весь день — Ягненок бледная и усталая, Ягненок еле-еле сводит концы с концами. Все совсем не так, как в фильме.

Пиннеберг одевает Малыша и говорит в сторону кровати:

— Тебе пора, Ягненок.

— Да, — покорно отвечает она и медленно начинает одеваться. — Что сказал Кримна?

— Да ничего. Разозлился.

— Пусть злится. Нам это не нужно.

— Знаешь, — осторожно говорит Пиннеберг, — может, ничего страшного не случится. Они ходят за дровами по шесть-восемь человек — ни один лесник не сунется.

— Не важно, — твердо заявляет Ягненок. — Нам это не нужно, и все.

— А где взять деньги на уголь?

— Сегодня я снова весь день буду штопать чулки у Кремеров — это три марки. А завтра, может, пойду штопать белье у Рехлинов — еще три. На следующей неделе у меня уже три дня заняты. Ну вот, совсем неплохо получается…

Комната словно светлеет от ее слов, и от Ягненка веет свежестью.

— Это же такая тяжелая работа, — говорит он. — Девять часов штопать чулки за такие гроши!

— И еду считай, — добавляет она. — У Кремеров меня хорошо кормят. Я вам еще и ужин принесу.

— Ты должна есть сама, — говорит он.

— Меня и так хорошо кормят, — повторяет Ягненок.

Уже совсем рассвело, взошло солнце. Он гасит лампу, они наконец садятся за кофе. Малыш пересаживается с колен отца на колени матери, пьет молоко, ест хлеб, его глаза горят от радости — наступил новый день!

— Если поедешь сегодня в город, — говорит Ягненок, — купи четверть фунта хорошего масла для него. Маргарин — не очень полезно, зубы будут плохо резаться.

— Но сегодня же надо отдать Путбрезе шесть марок.

— Обязательно. Только не забудь.

— И Хейльбутту десять марок за аренду. Послезавтра первое число.

— Верно, — говорит Ягненок.

— И пособие уже кончилось. Остались только деньги на проезд.

— Я дам тебе пять марок, — говорит она. — Сегодня же получу три. Купишь масло, а потом поищи на Александерплац бананы по пять пфеннигов. Здесь эти жулики берут по пятнадцать. Кто это может себе позволить!

— Хорошо, — говорит он. — Только смотри не опоздай, чтобы Малыш не оставался один слишком долго.

— Постараюсь. Может, вернусь к половине шестого. Ты ведь уедешь в час?

— Да, — говорит он. — В два я уже должен быть на бирже труда.

— Ладно, мы справимся, — говорит она. — Конечно, нехорошо, что Малыш остается один так долго. Но пока все обходилось…

— Пока не случилось беды.

— Не надо так говорить, — говорит она. — Почему с нами должно случиться что-то плохое? Теперь, когда я зарабатываю починкой и штопкой, нам даже не так уж плохо живется.

— Да, — неуверенно говорит он. — Да, конечно.

— О, милый! — восклицает она. — Все еще изменится. Мы ведь держимся. Будет и лучше.

— Я женился на тебе не для того, чтобы ты меня кормила, — упрямо говорит он.

— Я? Кормлю тебя? — отвечает она. — На мои три марки? Какая чушь!

Помолчав, добавляет:

— Слушай, милый, ты мог бы мне помочь? Не очень-то приятная просьба, но для меня это было бы важно…

— Да? — оживляется он. — Все что угодно!

— Три недели назад я штопала у Руша на Садовой улице. Два дня — шесть марок. Деньги до сих пор не отдал.

— Мне сходить к нему?

— Да, — говорит она. — Но только без скандала, обещай.

— Конечно, — говорит он. — Мне он и так отдаст.

— Хорошо, — говорит она. — Тогда у меня будет одной проблемой меньше. А теперь мне пора. Пока, мой мальчик. Пока, мой Малыш.

— Пока, моя девочка, — говорит он. — Только не надрывайся слишком сильно. Лишние две пары чулок погоды не сделают. Помаши маме, Малыш!

— Пока, пока, мой маленький Малыш! — говорит Ягненок. — А сегодня вечером мы обязательно придумаем, что посадим в нашем саду весной. Нам нужно много овощей! Подумай об этом.

— Ты самая лучшая, — говорит он. — Самая-самая. Ладно, подумаю об этом. Пока, жена.

— Пока, муж.

Он держит ребенка на руках, и они смотрят, как Ягненок идет по садовой дорожке. Они смеются, машут руками, потом скрипит калитка, Ягненок скрывается между участками. Когда она скрывается за домиками, тогда Малыш кричит:

— Мам-мам!

— Мам-мам скоро вернется, — утешает отец.

Но вот ее уже не видно, и они заходят в дом.

Мужчина как женщина. Хорошая вода и слепой Малыш. Спор о шести марках.

Пиннеберг посадил Малыша на пол и дал ему газету, а сам принялся убирать комнату. Газета была слишком большой для такого малыша, и ему понадобилось время, чтобы развернуть ее. Комната была крошечной — три на три метра, в ней стояли только кровать, два стула, стол и туалетный столик. Больше ничего.

Малыш обнаружил картинки внутри газеты и радостно закричал: «Би!», а потом восторженно: «Эй-эй!» Пиннеберг подтвердил его находку:

— Это картинки, Малыш.

Всех мужчин Малыш называл «Пап-пап», женщин — «Мам-мам». Он сегодня был очень весел, а в газете нашлось много картинок, которые его радовали.

Пиннеберг вывесил постельное белье проветриться, прибрался в комнате, затем перешел на кухню. Кухня была размером с носовой платок — три метра в длину и полтора в ширину. Плита — самая маленькая в мире, с одной конфоркой. Она была главной головной болью Ягненка. Здесь Пиннеберг тоже прибрался, помыл посуду — это он делал с удовольствием, подметал и мыл пол без проблем. Но вот что ему не нравилось — так это чистить картошку и скоблить морковь для обеда.

Вскоре он закончил все дела. Ненадолго вышел в сад, осмотрел участок. Как ни мал был садовый домик с крошечной стеклянной верандой, земля казалась огромной — почти тысяча квадратных метров. Но участок был в плачевном состоянии: с тех пор как Хейльбутт унаследовал его, за ним никто не ухаживал, а прошло уже три года. Может, еще можно спасти клубнику, но придется перекапывать все — кругом сорняки, пырей и чертополох.

После утреннего дождя небо прояснилось, было свежо, и Малышу пойдет на пользу прогулка. Пиннеберг вернулся внутрь.

— Ну, Малыш, поедем гулять, — сказал он, надевая на мальчика шерстяной джемпер и серые гетры. Потом водрузил ему на голову белую лохматую шапочку.

Малыш радостно закричал: «Ка-ка! Ка-ка!» — и отец дал ему коробку с картами. Малыш должен был держать что-то в руках во время каждой прогулки. На веранде стояла маленькая коляска — еще летом они сменили ее на прежнюю легкую коляску.

— Садись, Малыш, — сказал Пиннеберг, и Малыш забрался внутрь.

Они медленно тронулись в путь. Пиннеберг выбрал необычный маршрут — сегодня ему не хотелось проходить мимо домика Кримны, чтобы не нарваться на скандал. В своем нынешнем унылом состоянии он предпочел бы обойтись без ссор, но они случались сами собой.

Сейчас, зимой, в этом огромном поселке из трех тысяч участков оставалось от силы пятьдесят жителей. Все, кто мог раздобыть деньги на комнату или перебраться к родственникам, бежали в город от холода, грязи и одиночества.

Оставшиеся — самые бедные, стойкие и отчаянные — чувствовали себя чем-то вроде общины. Но проблема была в том, что они вовсе не были едины: одни были коммунистами, другие — нацистами, и потому вечно ссорились и дрались.

Пиннеберг до сих пор не определился ни с теми, ни с другими. Он надеялся проскользнуть между ними незамеченным, но порой это оказывалось сложнее всего.

В некоторых домиках усердно пилили и рубили дрова — это были коммунисты, ходившие с Кримной в ночной рейд. Они торопились расколоть дрова, чтобы лесник, который может прийти с проверкой, ничего не нашел. Когда Пиннеберг вежливо здоровался, они отвечали «Здорово» — сухо или ворчливо, но без особой дружелюбности. Наверняка злились на него. Пиннеберг забеспокоился.

Наконец они вышли на настоящую улицу — длинную, мощеную, со множеством небольших домиков. Пиннеберг отстегнул ремешок коляски и сказал:

— Вылезай, Малыш! Вылезай!

Малыш посмотрел на отца, и в его голубых глазах сверкнул озорной огонек.

— Вылезай, — повторил Пиннеберг. — Сам толкай свою коляску.

Малыш уставился на отца, высунул одну ногу, улыбнулся и засунул ее обратно.

— Вылезай, Малыш! — настаивал Пиннеберг.

Малыш откинулся назад, будто собираясь спать.

— Ладно, — сказал Пиннеберг. — Тогда Пап-пап пойдет один.

Малыш прищурился, но не пошевелился.

Пиннеберг медленно пошел вперед, оставив коляску с ребенком позади. Прошел десять шагов, двадцать — ничего. Сделал еще десять — и тут Малыш громко крикнул:

— Пап-пап! Пап-пап!

Пиннеберг обернулся: Малыш вылез из коляски, но не спешил догонять отца. Он держал ремешок и требовал, чтобы его пристегнули обратно.

Пиннеберг вернулся и сделал, как тот хотел. Теперь, когда порядок был восстановлен и Малыш был доволен, он некоторое время толкал коляску рядом с отцом.

Вскоре они вышли к мосту, под которым через луг стремительно бежал довольно широкий ручей. Перед мостом и за ним можно было спуститься по откосу к воде.

Пиннеберг оставил коляску наверху, взял Малыша за руку, и они спустились к ручью. После дождя воды было много, она была мутноватой и бурлила, покрываясь пеной.

Держа Малыша за руку, Пиннеберг подошел к самому краю, и они молча смотрели на бегущую воду.

— Это вода, Малыш, — наконец сказал Пиннеберг. — Хорошая, чистая вода.

Малыш тихо и одобрительно ахнул. Пиннеберг повторил эти слова несколько раз, и каждый раз Малыш был рад, что отец снова говорит ему об этом.

Но потом Пиннебергу стало неловко, что он стоит над ребенком и поучает его. Он присел на корточки и снова сказал:

— Это хорошая, чистая вода, Малыш.

Увидев, что отец присел, Малыш решил, что так надо, и тоже опустился на корточки. Так они сидели некоторое время, глядя на воду.

Потом пошли дальше. Малышу надоело толкать коляску, и он пошел сам. Сначала он топал рядом с отцом, а потом разные вещи стали привлекать его внимание, с ними нужно было познакомиться поближе — куры, сверкающая витрина или чугунный люк, выделявшийся среди брусчатки.

Пиннеберг подождал, потом медленно пошел вперед, снова остановился и позвал Малыша. Тот радостно пробежал десяток шагов, засмеялся, развернулся и побежал обратно к люку.

Так повторялось несколько раз, пока отец не ушел слишком далеко — во всяком случае, так показалось Малышу. Он закричал ему вслед, но Пиннеберг шел дальше.

Малыш стоял, переминаясь с ноги на ногу, очень взволнованный. Потом схватился за край шапочки и одним движением натянул ее себе на лицо, так, что ничего не видел. Он громко закричал:

— Пап-пап!

Пиннеберг обернулся. Его сын стоял посреди улицы, с шапкой, закрывающей все лицо, неуверенно переступая и вот-вот готовый упасть. Пиннеберг бросился назад, сердце его бешено заколотилось. Он думал: «Полтора года, и он уже сам догадался. Прячется, чтобы я его нашел».

Он снял шапку с лица Малыша, и Малыш сиял от счастья.

— Ну и проказник ты, Малыш, ну и проказник!

Пиннеберг повторял это снова и снова, и вдруг на глазах у него выступили слезы умиления.

Вскоре они дошли до Садовой улицы, где жил фабрикант Руш, у жены которого Ягненок уже три недели не могла получить шесть марок за работу.

Пиннеберг снова вспомнил свое обещание не устраивать скандала. Он твердо решил держать себя в руках — и нажал на звонок.

Дом стоял в палисаднике, в глубине участка. Красивый, большой, а за ним — фруктовый сад. Пиннебергу это нравилось.

Никто не ответил. Пиннеберг осмотрелся по сторонам и снова нажал на звонок. Наконец открылось окно, и женщина крикнула:

— Вам чего? Мы не подаем!

— Моя жена штопала у вас, — сказал Пиннеберг. — Я пришел за шестью марками.

— Приходите завтра! — крикнула женщина и захлопнула окно.

Пиннеберг постоял немного, размышляя, насколько его обещание Ягненку его ограничивает. Малыш тихо сидел в коляске — наверное, чувствовал, что отец зол.

Потом Пиннеберг снова нажал на звонок и долго не отпускал — ничего не происходило. Он уже хотел уйти, но вдруг вспомнил, что значит восемнадцать часов штопки, — он уперся локтем в кнопку звонка.

Так он стоял довольно долго. Прохожие оглядывались на него, но он не двигался, и Малыш вел себя спокойно.

Наконец окно снова открылось, и женщина закричала:

— Если вы немедленно не уберетесь, я вызову полицию!

Пиннеберг убрал локоть и крикнул в ответ:

— Вызывайте! Тогда я скажу полиции…

Но окно уже захлопнулось, и он снова начал звонить. Он всегда был мягким и добрым человеком, не склонным к конфликтам, но сейчас это прошло. Конечно, в его положении связываться с полицией было глупо, но теперь ему было все равно.

Малышу было холодно сидеть так долго в коляске, но и это не имело значения. Маленький человек Пиннеберг стоял у дома фабриканта Руша и требовал свои шесть марок. Он уперся — и получит их.

Дверь открылась, и женщина наконец вышла к нему. Она была в ярости. На поводках у нее были две собаки — черная и серая, обычно сторожившие дом по ночам. Собаки сразу поняли, что перед ними враг: рвались с поводков и рычали.

— Я спущу собак, — сказала женщина. — Если вы немедленно не уберетесь!

— Вы должны моей жене шесть марок, — сказал Пиннеберг.

Женщина разозлилась еще больше, увидев, что и угроза не подействовала, — ведь не могла же она действительно спустить собак. Они перепрыгнули бы через ограду и разорвали бы его. И он знал это так же хорошо, как она.

— Видно, вам нравится ждать, — сказала она.

— Да, — ответил Пиннеберг и не двигался.

— Вы же безработный, — презрительно сказала женщина. — Это видно. Я на вас донесу. Побочный заработок вашей жены нужно декларировать — это мошенничество.

— Хорошо, — сказал Пиннеберг.

— Я еще вычту подоходный налог, страховку и пособие по инвалидности, — добавила она, успокаивая собак.

— Сделайте это, — сказал Пиннеберг. — Тогда я завтра приду и потребую квитанции от налоговой и страховой.

— Чтоб ваша жена еще раз пришла ко мне работать! — крикнула женщина.

— Шесть марок, — сказал Пиннеберг.

— Вы наглейший хам! — заявила она. — Если бы мой муж был здесь…

— Но его нет, — сказал Пиннеберг.

И вот они — шесть марок. Три двухмарочные монеты лежат на ограде. Пиннеберг пока не может их взять — женщина должна сначала увести собак.

Потом он подбирает деньги.

— Благодарю вас, — говорит он, приподнимая шляпу.

— Га! Га! — кричит Малыш.

— Да, деньги, — говорит Пиннеберг. — Деньги, Малыш. А теперь пойдем домой.

Он больше не оглядывается на женщину и ее дом, медленно толкает коляску. Он чувствует себя опустошенным, усталым и печальным.

Малыш болтает и кричит.

Иногда отец ему отвечает, но без души. И в конце концов Малыш тоже замолкает.

Почему Пиннеберги не живут там, где жили. Фотоателье Иоахима Хейльбутта. Леман отстранен!

Два часа спустя Пиннеберг приготовил обед для себя и Малыша, они поели вместе, он уложил Малыша спать, и теперь Пиннеберг стоит за приоткрытой кухонной дверью, ожидая, когда ребенок уснет. Тот не хочет — то и дело зовет:

— Пап-пап!

Но Пиннеберг стоит не шелохнувшись и ждет.

Уже пора отправляться на поезд — если он хочет успеть к выплате пособия по безработице, нужно сесть на часовой. Мысль об опоздании, даже по самой уважительной причине, казалась просто немыслимой.

А Малыш все зовет:

— Пап-пап!

Конечно, Пиннеберг мог бы уйти. Малыш пристегнут в кроватке, с ним ничего не случится. Но все-таки спокойнее, когда он спит. Хотя трудно представить, что ребенок будет кричать так весь день — пять, а то и шесть часов, пока не вернется Ягненок.

Пиннеберг заглядывает за дверь. Малыш затих, наконец заснул. Пиннеберг на цыпочках выходит из домика, запирает дверь, прислушивается у окна — не разбудил ли Малыша звук щеколды. Нет. Тишина.

Пиннеберг бросается бежать — еще может успеть на поезд, хотя шансы невелики. Но он обязан успеть.

Их главной ошибкой, конечно, было то, что они целый год после увольнения Пиннеберга сохраняли дорогую квартиру у Путбрезе. Сорок марок аренды при девяноста марках дохода — просто безумие. Но они не могли решиться… Отказаться от последнего своего угла, от возможности побыть наедине, вместе… Сорок марок аренды — последняя зарплата ушла на это, потом деньги Яхмана, а потом пришлось занимать.

Долги… И вот стоит Путбрезе:

— Ну, молодой человек, как насчет бабла? Может, сразу переедем? Я обещал бесплатный переезд — прямо на улицу…

Ягненок каждый раз успокаивала хозяина.

— Вы-то расплатитесь, голубушка, — говорил Путбрезе. — Но ваш муж… Я бы на его месте давно работу нашел…

Нервы сдают, долги растут, с ними растет и бессильная ненависть к этому человеку в синей блузе. В конце концов Пиннеберг уже не осмеливается возвращаться домой — целыми днями он сидел в парках или бесцельно бродил по улицам, глядя на витрины, где за хорошие деньги продавались хорошие вещи.

Однажды ему пришло в голову, что можно попробовать разыскать Хейльбутта. До этого он лишь раз справлялся у фрау Витт, но ведь есть полицейские участки, бюро регистрации…

Искать Хейльбутта Пиннеберг решил не только чтобы занять себя. Где-то в глубине души он вспоминал один их разговор — о бизнесе Хейльбутта и о том, кого он возьмет первым сотрудником.

Как оказалось, найти Хейльбутта было не так сложно. Он все еще жил в Берлине, прописался как положено, только перебрался из восточной части в центр. На двери его квартиры теперь красовалась вывеска: «Фотоателье Иоахима Хейльбутта».

Да, у Хейльбутта был собственный бизнес. Вот человек, который не дает себя в обиду и все же пробивается вперед. И Хейльбутт был готов взять бывшего друга и коллегу к себе. Правда, это была не должность с окладом, а работа за процент. Они договорились о приличных условиях, но через два дня безработный Пиннеберг вернул полномочия в руки Хейльбутта.

Нет, он не отрицал, что на этом можно заработать. Просто у него не получалось — это совсем не его.

Видите ли, когда-то Хейльбутт пострадал из-за своих обнаженных фотографий, из-за них же потерял хорошую перспективную должность. Другие на его месте сторонились бы таких снимков, как чумы, но Хейльбутт сделал камень преткновения краеугольным камнем своего существования.

У него была невероятно разнообразная коллекция эротических фотографий — не обычные наемные модели с потрепанными телами, а свежие молоденькие девушки, темпераментные женщины. Хейльбутт торговал ими.

Он был осторожен: тут немного подретуширует, тут приставит новую голову — невелики затраты. Зато никто не мог ткнуть в фото пальцем и сказать: «Да это же…»

Хейльбутт рекламировал свою коллекцию по почте, но конкуренция в этой сфере была слишком велика. Дела шли, но без блеска. Зато блестяще шла прямая продажа. У Хейльбутта было три молодых парня (четвертым два дня был Пиннеберг), которые ходили по городу и предлагали эти фото известного рода девушкам, хозяйкам трактиров, портье небольших отелей, смотрителям туалетов в некоторых заведениях.

Это было большое дело, и оно разрасталось. Хейльбутт понимал, что нужно его клиентам. Аппетит четырехмиллионного города в этом отношении был неисчерпаем.

Да, Хейльбутт сожалел, что его друг не смог присоединиться, — у его дела было большое будущее. Хейльбутт понимал, что иногда даже самая лучшая жена — именно лучшая — может быть помехой.

Но Пиннеберг уже пытался продавать фотографии, и его самого просто тошнило, когда какой-нибудь смотритель туалета рассказывал, что говорили клиенты о последней коллекции, где нужно было быть откровеннее и почему.

Хейльбутт же когда-то выступал за нудистскую культуру и не отрекался от этого:

— Я практичный человек, Пиннеберг. Я живу реальной жизнью.

Но он также говорил:

— Я не дам себя растоптать, Пиннеберг. Я останусь собой, а остальные пусть сами решают свои проблемы.

Между ними не было ссоры. Хейльбутт понимал позицию друга:

— Ладно, тебе это не подходит. Но что же нам теперь с тобой делать?

Хейльбутт все же хотел помочь. Вот его друг, они уже не совсем на одной волне, может, никогда и не были, но помочь нужно.

И тут Хейльбутт вспомнил про садовый домик на востоке Берлина — далековато, сорок километров, уже не совсем Берлин, но с участком земли.

— Я унаследовал его три года назад от какой-то тетушки. Зачем мне дачный домик? Можете жить там, выращивать овощи и картошку.

— Это было бы прекрасно для Малыша, — сказал Пиннеберг. — Свежий воздух…

— Аренду платить не нужно, — продолжал Хейльбутт. — Все равно он пустует, а вы приведете в порядок сад. Только вот есть еще налоги, взносы за мощение дорог — не знаю, сколько всего, постоянно приходится платить…

Он подсчитал:

— Скажем, десять марок в месяц. Не слишком много?

— Нет, нет, — ответил Пиннеберг. — Это чудесно, Хейльбутт.

Пиннеберг вспоминает все это, сидя в поезде — на который он все-таки успел — и глядя на свой билет. Билет желтый, стоит пятьдесят пфеннигов, обратно — еще пятьдесят. Поскольку Пиннеберг должен дважды в неделю ездить в город за пособием, из его восемнадцати марок сразу вычитаются две на проезд.

Каждый раз, когда он тратит эти деньги, его охватывает ярость. Конечно, есть льготные билеты для загородных жителей, но, чтобы получить такой, Пиннеберг должен жить там, где живет, а официально он не имеет права. К тому же в поселке, где он живет, тоже есть биржа труда — там он мог бы отмечаться без всяких трат на проезд. Но нельзя, ведь официально он живет не там. Для биржи труда Пиннеберг по-прежнему проживает у мастера Путбрезе — сегодня, завтра и во веки веков, вне зависимости от того, платит он аренду или нет.

Ах, Пиннеберг не хочет об этом думать, но он часто вспоминает, как в июле и августе бегал от Понтия к Пилату, пытаясь получить разрешение переехать из Берлина в тот поселок за городом, перевестись с берлинской биржи труда на местную.

— Только если вы докажете, что у вас есть перспектива работы там. Иначе вас не примут.

Нет, он не мог этого доказать.

— Но здесь я тоже не могу найти работу!

— Вы не можете этого знать. В любом случае вы стали безработным здесь, а не там.

— Но я экономлю тридцать марок в месяц на аренде!

— Это не имеет значения. Нас это не касается.

— Но хозяин выгоняет меня!

— Тогда город предоставит вам другое жилье. Просто зарегистрируйтесь в полиции как бездомный.

— Но у меня там земля! Я мог бы выращивать свои овощи и картошку!

— Дачный домик? Вы же знаете, что по закону запрещено жить на загородных участках?

Так что ничего не вышло. Официально Пиннеберги все еще живут в Берлине у мастера Путбрезе, и Пиннеберг должен дважды в неделю ездить в город за своими деньгами. И ходить к ненавистному Путбрезе, раз в две недели выплачивая по шесть марок долга за аренду.

Да, когда Пиннеберг сидит целый час в поезде, в его голове роятся всевозможные мысли, и под конец поездки в нем уже разгорается огонек из злости, ненависти и горечи.

Но это всего лишь огонек. Когда он плывет по бирже труда в сером однообразном потоке таких же, как он, — столько разных лиц, столько разной одежды, и у всех одни и те же заботы, одно и то же отчаяние… Какой в этом смысл? Он — часть этой системы, один из шести миллионов, проходящих мимо окошек. Зачем волноваться?

Десяткам тысяч живется еще хуже. У десятков тысяч нет такой трудолюбивой жены. У десятков тысяч не один ребенок, а полдюжины. Следующий — Пиннеберг, бери свои деньги и проваливай. У нас действительно нет времени на тебя, ты ничего из себя не представляешь, чтобы мы с тобой возились.

Ну что ж, Пиннеберг идет дальше, мимо окошек, выходит на улицу и направляется к Путбрезе.

Путбрезе стоит в своей мастерской и собирает окно.

— Добрый день, мастер, — говорит Пиннеберг, стараясь быть вежливым с человеком, которого он терпеть не может. — Вы теперь еще и столяр?

— Я — все сразу! — подмигивает Путбрезе. — Мастер на все руки, не то что некоторые.

— Само собой, — соглашается Пиннеберг.

— Как поживает ваш сын? — спрашивает Путбрезе. — Кем он собирается стать?

— Он пока еще не может точно сказать, мастер, — отвечает Пиннеберг. — Вот деньги.

— Шесть марок, — подтверждает хозяин. — Осталось сорок две. А как поживает ваша молодая жена? Она в порядке?

— В полном порядке, — кивает Пиннеберг.

— Говорите так, будто можете этим гордиться. Но вам нечем гордиться, это не ваша заслуга.

— Я и не горжусь, — миролюбиво говорит Пиннеберг. — Почта приходила?

— Почта! — восклицает мастер. — Это для вас-то почта! Может, вы и приглашения на работу ждете? Был тут один…

— Мужчина?

— Мужчина, да… Во всяком случае, я его принял за мужчину… — Мастер вдруг запинается. — В городе спокойно?

— А что такое?

— Слышал, полиция опять цапается с коммунистами. Или с нацистами. Они побили витрины в городе. Не видели?

— Нет, — говорит Пиннеберг. — Ничего не видел. А что хотел тот человек?

— Понятия не имею. Вы не коммунист?

— Я? Нет.

— Странно. На вашем месте я был бы коммунистом.

— А вы коммунист, мастер?

— Я? Ни капли. Я же ремесленник, разве могу я быть коммунистом?

— Ага… Так что же хотел тот человек?

— Какой человек? Оставьте меня в покое с этим проходимцем. Он тут полчаса трепался. Я дал ему ваш адрес.

— Тот, за городом?

— Именно так, молодой человек. За городом. Ваш адрес в городе он уже знал, раз пришел сюда!

— Но мы же с вами договорились… — начинает Пиннеберг настойчиво.

— Да бросьте вы. Ваша жена не будет против. У вас в домике нет стремянки, да? Я бы как-нибудь выбрался к вам подсобить… Да и у жены вашей есть за что подержаться.

— Да пошли вы… — злится Пиннеберг. — Скажите же наконец, что хотел тот человек?

— Да снимите уже этот воротничок, — издевается мастер. — Он же весь грязный. Больше года без работы, а все еще ходите с воротничком. Таким, как вы, действительно не поможешь.

— Да пошли вы!.. — кричит Пиннеберг и хлопает дверью мастерской.

Путбрезе тут же высовывает красное лицо:

— Идите сюда, юноша, выпьем по шнапсу! Глядя на вас, я выпью побольше!

Пиннеберг бредет по улице, злясь на себя за то, что снова позволил мастеру вывести себя из себя. Так происходит каждый раз — он собирается лишь перекинуться парой слов, а в итоге… Он, глупый пес, ничему не учится, и каждый может вволю над ним издеваться…

Пиннеберг останавливается перед магазином модной одежды — там большое зеркало, в котором он видит себя во весь рост. Да, выглядит он неважно. Светло-серые брюки покрыты темными пятнами от дегтя, пальто вылиняло и потерлось, обувь вся в заплатках… Путбрезе прав — воротничок здесь действительно лишний.

Он — опустившийся безработный, это сразу видно. Пиннеберг снимает воротничок вместе с галстуком и засовывает их в карман пальто. Но лучше не становится — такой мелочью ничего не исправить. Хейльбутт ничего не скажет, но точно удивится.

Мимо проносится полицейская машина. Видимо, опять была стычка с коммунистами — смелые они ребята! Хорошо бы почитать газету — он совсем отстал от новостей. Может, в Германии уже полный порядок, а он в своем поселке совсем ничего и не знает!

Хотя нет, если бы что-то наладилось, он бы заметил — очередь на бирже труда меньше не становится…

Можно продолжать эти размышления, они его серьезно угнетают. Пиннеберг все больше расстраивается, но что ему делать в этом городе, где никому совершенно нет до него дела? Вокруг него магазины, где он не может ничего купить, кинотеатры, куда ему не попасть, кафе для платежеспособных, музеи для тех, кто прилично одет, квартиры для тех, кто может их себе позволить, учреждения для издевательств над маленькими людьми…

Нет, лучше ему не рыпаться. И все же он радуется, когда поднимается по знакомой лестнице в контору и квартиру Хейльбутта. Уже почти шесть — он надеется, что Ягненок уже дома и с Малышом ничего не случилось…

Он нажимает на кнопку звонка. Дверь открывает девушка — очень милая, в шелковой блузке. Еще месяц назад ее здесь не было.

— Вам кого?

— Я к господину Хейльбутту. Меня зовут Пиннеберг.

Видимо, девушка колеблется, и он раздраженно добавляет:

— Я друг господина Хейльбутта.

— Прошу, — говорит девушка и пропускает его в прихожую. — Подождите минутку.

Он соглашается, и девушка исчезает за белой дверью с надписью «Контора».

Весьма приличная прихожая, обитая красной тканью, думает Пиннеберг. Ни намека на эротические фото — только приличные картины, гравюры на меди и дереве.

Смешно думать, что всего полтора года назад они с Хейльбуттом были сослуживцами и вместе продавали костюмы в «Манделе».

Но вот наконец появляется Хейльбутт:

— Добрый вечер, Пиннеберг, рад тебя видеть. Заходи. Мария, — говорит он, — принесите нам чай в кабинет!

Пиннеберг думал, они пойдут в контору, но нет — оказывается, с прошлого его визита Хейльбутт обзавелся не только секретаршей, но и кабинетом — с книжными шкафами, персидскими коврами и огромным письменным столом. Точно такой кабинет, о котором Пиннеберг мечтал всю жизнь и который никогда не получит.

— Садись, — говорит Хейльбутт. — Вот сигареты. Что, осматриваешься? Я приобрел кое-какую мебель — хочешь не хочешь, а пригодится. Сам я не придаю этому значения, ты же помнишь, как было у фрау Витт…

— Но это просто прекрасно, — восхищенно говорит Пиннеберг. — Потрясающе. У тебя столько книг…

— Да, знаешь, насчет книг… — начинает Хейльбутт, но тут же передумывает. — Ну как вы там, за городом, справляетесь?

— Да! Мы довольны, Хейльбутт. Моя жена тоже, она нашла себе работу — штопает одежду за деньги. Сейчас нам легче…

— Вот как, — говорит Хейльбутт. — Это хорошо, просто прекрасно… Поставь на стол, Мария, а дальше я сам. Нет, больше ничего не нужно, спасибо! Угощайся, Пиннеберг. Эти пирожные, кажется, полагаются к чаю — не знаю, понравятся они тебе или нет, я в этом не разбираюсь. Мне все равно.

Вдруг спрашивает:

— У вас там уже очень холодно?

— Нет, нет, — поспешно отвечает Пиннеберг. — Не очень. Маленькая печка хорошо греет. Да и комнаты небольшие, они быстро прогреваются. Вот, кстати, деньги за аренду, Хейльбутт.

— Ах да, точно, аренда. Что, опять?

Хейльбутт берет купюру, мнет ее в руках, но не кладет в карман.

— Ты же крышу промазал, Пиннеберг?

— Да, — говорит Пиннеберг. — Промазал. И очень хорошо, что ты дал мне на это деньги. Когда я мазал, то увидел, как сильно она протекала. Сейчас бы осенние дожди начались — было бы плохо.

— И теперь не течет?

— Слава богу, нет, Хейльбутт. Я все хорошо заделал.

— Знаешь, Пиннеберг, — говорит Хейльбутт, — я должен тебе кое-что сказать. Я тут читал… Вы топите целый день?

— Нет, — неуверенно отвечает Пиннеберг, не совсем понимая, к чему клонит Хейльбутт. — Топим немного утром, потом днем, чтобы к вечеру было тепло. Сейчас ведь еще не очень холодно.

— А знаешь, сколько сейчас стоят брикеты у вас за городом?

— Ну, не знаю точно, — говорит Пиннеберг. — Кажется, по последнему постановлению они должны были подешеветь… Может, марка шестьдесят? Или марка пятьдесят пять? Не знаю точно.

— Я недавно читал в строительном журнале, — говорит Хейльбутт, теребя купюру, — что в таких дачных домиках от сырости может появиться грибок. И я бы посоветовал тебе топить как следует, чтобы стены хорошо просохли.

— Да, — кивает Пиннеберг. — Мы можем…

— Видишь ли, — продолжает Хейльбутт, — поэтому я хочу тебя попросить… Мне бы не хотелось, чтобы дом прогнил, поэтому, будь добр, топи весь день, чтобы стены хорошо просыхали. Я дам тебе пока эти десять марок. Может, в следующем месяце принесешь счет за уголь?

— Нет, нет, — торопливо говорит Пиннеберг, сглатывая. — Ты не должен, Хейльбутт. Ты каждый раз возвращаешь мне деньги за аренду. Ты и так нам много помог, еще в «Манделе»…

— Да что ты, Пиннеберг! — удивляется Хейльбутт. — Помощь? Это же в моих интересах — и промазать крышу, и протопить. О помощи и речи нет. Ты сам себе помогаешь…

Хейльбутт качает головой и смотрит на Пиннеберга.

— Хейльбутт! — вырывается у Пиннеберга. — Я понимаю, ты…

— Послушай, — перебивает Хейльбутт. — Я тебе рассказывал, что встретил кое-кого из «Манделя»?

— Нет, — говорит Пиннеберг. — Но…

— Нет? Не рассказывал? — переспрашивает Хейльбутт. — Ни за что не угадаешь. Я встретил Лемана, нашего бывшего шефа и начальника отдела кадров.

— И что? — интересуется Пиннеберг. — Ты с ним говорил?

— Конечно. То есть он говорил. Изливал душу.

— По какому поводу? — удивляется Пиннеберг. — Ему ведь не на что жаловаться.

— Его уволили, — с ударением произносит Хейльбутт. — Господин Шпаннфус его уволил. Точно так же, как уволили нас!

— Боже мой, — пораженно говорит Пиннеберг. — Лемана уволили! Хейльбутт, ты должен мне все рассказать… Позволишь мне взять еще одну сигаретку?

Пиннеберг как камень преткновения. Забытое масло и полиция. Ни одна ночь не бывает достаточно темной.

Было около семи вечера, когда Пиннеберг снова вышел на улицу. Разговор с Хейльбуттом порядком взбодрил его — он был даже возбужден, но при этом смертельно подавлен. Итак, великий Леман пал. Пиннеберг хорошо помнил того самого надменного Лемана, заносчивого и высокомерного, который сидел у себя в кабинете за огромным письменным столом и говорил:

— Удобрений мы, конечно, не продаем.

Леман заставлял дрожать мелкую сошку Пиннеберга, потом господин Шпаннфус заставил дрожать мелкую сошку Лемана. Придет день, и этот подтянутый, спортивно сложенный господин Шпаннфус тоже будет дрожать перед кем-то другим. Так устроен этот мир, и слабое утешение заключается в том, что все рано или поздно получают по заслугам.

Из-за чего же пал господин Леман? Если верить официальной версии, причиной увольнения стал сам Пиннеберг. Оказывается, прозорливый господин Шпаннфус выяснил, что начальник отдела кадров Леман превысил свои полномочия — во время сокращения штата он нанимал своих протеже. Утверждал, будто они переведены из филиалов — из Гамбурга, Фульды или Бреслау. Шпаннфус же разоблачил эту ложь.

Но все знали — это лишь формальный повод. Протеже нанимали всегда, просто теперь господин Шпаннфус сам решил нанимать своих людей — чтобы делать это спокойно, нужно было сначала уволить Лемана.

То, что было известно двадцать лет, стало камнем преткновения на двадцать первый. Разве господин Леман не подделывал документы?

— Переведен из филиала в Бреслау, — велел записать Леман в личное дело, а человек этот был из захолустного Духерова.

Леману еще повезло — ему вполне могло бы грозить уголовное преследование! Так что ему не пристало жаловаться.

Но как жаловался господин Леман, встретив своего бывшего подчиненного Хейльбутта! Разве Хейльбутт не дружил с тем невысоким, приземистым служащим — как его там, Пиннебергом? С ним тоже подло поступили, с этим маленьким человеком…

За то, что мало продавал? Как бы не так! Он продавал достаточно — после ухода Хейльбутта он единственный в отделе более-менее выполнял норму. Поэтому у него, видимо, были завистники среди других сотрудников. Поэтому на столе у Лемана оказалось письмо — анонимное, конечно, — о том, что этот Пиннеберг состоит в штурмовом отряде нацистов!

К тому же почти наверняка было известно, что именно служащий Пиннеберг усердно рисовал на стенах служебного туалета свастики, писал «Сдохни, жид!» и виселицу с толстым евреем и подписью: «О, „Мандель“ — грядут перемены!»

После ухода Пиннеберга эти рисунки прекратились, стены туалета стали безупречно белыми. И такого человека господин Леман нанял как переведенного из Бреслау!

Леман, конечно, всегда считал это чепухой — как иначе Пиннеберг мог дружить с Хейльбуттом? Но спорить было бесполезно — Шпаннфус верил только своему протеже Янеке и Кесслеру.

Итак, Леман пал из-за Пиннеберга, а Пиннеберг — из-за Кесслера. Теперь он мог поразмышлять, насколько выгодно быть хорошим продавцом, продавать с удовольствием и рвением, бороться за каждые хлопчатобумажные брюки за шесть с половиной марок с тем же энтузиазмом, что и за фрак за сто двадцать! Да, солидарность среди служащих существовала — солидарность зависти чужому успеху!

И вот маленький человек Пиннеберг бредет куда глаза глядят, он уже на Фридрихштрассе — в нем уже не осталось ни гнева, ни ярости. Он безоговорочно принял то, что с ним произошло. Можно злиться, но в этом нет никакого толка. Все это уже случилось — назад не вернуться.

Раньше Пиннеберг часто гулял по Фридрихштрассе, он здесь чувствовал себя как дома. Поэтому он замечает, что девушек известной профессии на улице теперь гораздо больше. Конечно, далеко не все из них были настоящими профессионалками — теперь в их деле много бесчестной конкуренции. Еще полтора года назад в магазине рассказывали, что многие жены безработных выходят на панель, чтобы заработать пару марок.

Это, конечно, видно невооруженным глазом. Многие из них совершенно непривлекательны, а если даже и хороши собой, то выражения лиц у них жадные и алчные.

Пиннеберг думает о Ягненке и Малыше.

— У нас все еще не так плохо, — всегда говорит Ягненок. И она, конечно, права.

Полиция, похоже, еще не успокоилась до конца — все посты усилены, и на тротуарах то и дело встречаются патрули.

Пиннеберг, конечно, ничего не имеет против полицейских — они нужны, особенно на дорогах. Но ему кажется, что они выглядят удивительно упитанными и хорошо одетыми, да и ведут себя вызывающе. Они ходят среди обычных людей, как учителя когда-то ходили среди учеников на переменах: ведите себя прилично, а не то…

Ну да ладно.

Пиннеберг уже в четвертый раз проходит по Фридрихштрассе между Лейпцигерштрассе и Унтер-ден-Линден. Он не может вернуться домой, просто не может!

Дома все снова будет кончено, жизнь снова зачадит, не будет никакой надежды… А здесь еще может что-то случиться!

Правда, здешние девушки на него не смотрят, он им явно не интересен — пальто у него выцветшее, брюки грязные, сам он без воротничка и галстука.

Если он и захочет взять девушку, надо идти в район Шлезишера — тамошним девушкам плевать, как он выглядит, лишь бы он платил.

Но разве ему нужны девушки?

Может, и нужны — Пиннеберг и сам не знает.

Как бы ему хотелось рассказать кому-нибудь, какая у него раньше была чудесная, интересная жизнь, какие у него были хорошие дорогие костюмы, какой у него прекрасный Малыш…

Малыш!

Вот черт, он совсем забыл купить ему масло и бананы! Уже девять часов, все магазины закрыты.

Пиннеберг злится на себя и становится еще мрачнее. Как он теперь поедет домой? Что подумает Ягненок?

Может быть, у него еще получится попасть в какой-нибудь магазин через черный ход? Вот как раз большая гастрономическая лавка, ярко освещенная. Пиннеберг прижимается к витрине — может, еще есть кто-то в торговом зале и он мог бы постучать по стеклу? Ему очень нужны масло и бананы!

— Проходите! — раздается рядом негромкий голос.

Пиннеберг вздрагивает, испугавшись. Оборачивается. Рядом стоит полицейский.

Это он ему сказал?

— Я сказал, проходите! Эй, вы! — громко повторяет полицейский.

У магазина стоят и другие люди — хорошо одетые господа, но обращение полицейского явно адресовано не им. Нет сомнений — только Пиннебергу.

Тот совершенно растерян.

— Что? Как? Но почему… Разве нельзя мне просто?.. — бормочет он, ничего не понимая.

— Быстрее! — требует полицейский. — А не то я буду вынужден…

Ремень от резиновой дубинки обвивает его запястье. Он слегка приподнимает дубинку.

Все эти люди смотрят на Пиннеберга. Ему кажется, что вокруг уже собралась небольшая толпа. Люди выжидают, не принимая ничью сторону. Вчера здесь, на Фридрихштрассе и Лейпцигерштрассе, уже били витрины.

У полицейского темные брови, ясный прямой взгляд, крепкий нос, румяные щеки, черные усики под носом…

— Ну что? — спокойно говорит полицейский. — Уходите подобру-поздорову?

Пиннеберг хочет что-то сказать, смотрит на полицейского, но губы его подрагивают от страха. Он поглядывает на людей, не в силах найти слов.

У витрины стоят хорошо одетые люди, приличные, хорошо зарабатывающие люди.

Но в зеркальном отражении витрины стоит еще один — бледный, как привидение, силуэт без воротничка, в потрепанном пальто, в запачканных дегтем брюках.

И вдруг Пиннеберг все понимает. Глядя на этого полицейского, на этих приличных людей, на это чистое стекло, он понимает, что теперь он выброшен из обычной жизни, он больше не принадлежит к этому обществу и его гонят по праву. Он оступился, упал, и теперь его жизнь была кончена. Чистота и порядок — в прошлом. Стабильная работа и уверенность в завтрашнем дне — в прошлом. Продвижение по карьере и надежда на светлое будущее — в прошлом.

Теперь у Пиннеберга была только бедность — и это отнюдь не только безденежье. Бедность — это клеймо. Бедность — это подозрение. Бедность наказуема.

— Не хочешь пойти своей дорогой? Может хочешь, чтобы я тебе помог? — говорит полицейский.

Пиннеберг, словно в забытьи, не может сопротивляться. Он хочет быстро пройти по тротуару до станции Фридрихштрассе, успеть на поезд, к Ягненку…

Пиннеберг получает толчок в плечо — не слишком сильный, но этого достаточно, чтобы он оказался на мостовой.

— Иди отсюда, мужик! — говорит полицейский. — Шевелись!

И Пиннеберг слушается — он бежит по дороге вдоль тротуара и думает о страшном: гори они все синим пламенем… сбросить бы на них бомбу… вот бы их всех расстрелять… Ему теперь кажется, что вся их жизнь. Ягненка и Малыша, окончена, никакой надежды больше нет…

Но в сущности он не думает ни о чем.

Пиннеберг подходит к перекрестку Йегерштрассе и Фридрихштрассе. Он хочет перейти на другую сторону, к вокзалу, домой, к Ягненку и Малышу — для них он хотя бы существует, они его любят…

Но полицейский снова толкает его:

— Туда, туда, проходи! — показывает на Йегерштрассе.

Пиннеберг снова пытается возразить — ему же нужно на поезд.

— Но мне нужно на вокзал… — говорит он.

— Туда, сказал! — повторяет полицейский и толкает его на Йегерштрассе. — Убирайся, мужик, да поживее! — И сильно толкает.

Пиннеберг срывается с места и бежит, бежит со всех ног. За ним никто не гонится, и полицейских больше нет, но он не решается остановиться и посмотреть назад.

Он бежит по дороге, прямо в темноту, в ночь, которая нигде не бывает по-настоящему темной.

Спустя долгое-долгое время он замедляет шаг. Останавливается, оглядывается.

Пусто. Никого.

Осторожно ставит одну ногу на тротуар. Потом другую. Он больше не на проезжей части, он снова на тротуаре.

И теперь Пиннеберг идет дальше, шаг за шагом, по Берлину.

Но настоящей темноты нигде нет, и очень трудно проходить мимо полицейских.

Гость на автомобиле. Двое ждут ночью. О Ягненке не может быть и речи.

На улице 87а перед участком 375 остановился автомобиль — берлинское такси. А водитель уже много часов сидит в загородном домике Пиннеберга, точнее — на кухне, которую он заполнил собой почти полностью.

Мужчина выпил целый кофейник, выкурил сигару, потом немного прогулялся по саду, но в темноте так ничего и не увидел. Вернулся на кухню, выпил еще кофейник и выкурил еще одну сигару.

А те, в комнате, еще говорят, особенно этот здоровенный блондин — трещит без остановки. Водитель, если бы захотел, мог бы подслушать, но ему неинтересно. В такси, где почти всегда есть щель между стеклами, отделяющими водителя от пассажиров, за неделю услышишь столько интимного, что хватит на всю жизнь.

Через некоторое время он решается, встает и стучит в дверь:

— Мы скоро поедем, господин?

— Мил человек! — кричит блондин. — Вам что, неужели вы не хотите подзаработать?

— Еще бы. Только вот мой простой вам дорого обойдется…

— Вот именно, мне, а не вам, — отвечает высокий мужчина. — Садитесь обратно на свою пятую точку и вспомните, как было в Библии: «Без воли божьей и волос с головы не упадет». Вот как бывает.

— Ну ладно, — говорит водитель. — Тогда я вздремну в уголке.

— Тоже вариант, — соглашается блондин.

Ягненок вздыхает:

— Ума не приложу, где пропадает Ганнес. Он позже восьми обычно не приходит…

— Ничего, придет, — говорит Яхман. — Ну, молодая мать, как дела у молодого отца?

— Ах, боже! — вздыхает Ягненок. — Ему и правда нелегко. Когда ты уже четырнадцать месяцев без работы…

— Ничего страшного, это тоже пройдет, — уверяет Яхман. — Я вот снова обосновался в этих краях, так что что-нибудь да найдется.

— Вы, кстати, были в отъезде, господин Яхман? Давненько вас не было видно…

— Да, немного отсутствовал, — отмахивается Яхман. Он подходит к кроватке Малыша. — Просто удивительно, как отец может где-то задерживаться, когда дома его ждет такое сокровище…

— Ах, господин Яхман, — говорит Ягненок. — Конечно, Малыш у нас чудесный, но разве можно всю жизнь ставить во главу угла только ребенка? Понимаете, я днем шью…

— Как это? Вы не должны! Больше этого не будет!

— …я днем шью, а он занимается домом, готовкой, ребенком. Он не жалуется, даже делает это с удовольствием, но какая это жизнь для него? Скажите, Яхман, неужели так будет продолжаться вечно — мужчины сидят дома, а женщины работают? Это же невозможно!

— Как так? — удивляется Яхман. — Почему это невозможно? Во время войны женщины тоже работали, а мужчины убивали друг друга — и все находили это нормальным. Нынешний расклад даже лучше.

— Не все находили это нормальным.

— Ну, почти все, голубушка. Человек ничему не учится, он раз за разом наступает на одни и те же грабли. Да и я тоже.

Яхман делает паузу.

— Я, кстати, снова переезжаю к вашей свекрови.

— Вам виднее, господин Яхман, — неуверенно говорит Ягненок. — Может, это и не глупо. Она же умная и интересная женщина…

— Конечно, это глупо, — сердито отвечает Яхман. — Чертовски глупо! Вы же ничего не знаете, голубушка! Просто понятия не имеете! Ну да ладно…

Он погружается в раздумья. Спустя долгое время Ягненок нарушает тишину:

— Не нужно вам ждать, господин Яхман. Десятичасовой поезд уже давно ушел. Думаю, наш мальчик сегодня загулял. У него с собой было слишком много денег…

— Как это «много денег»? У вас что, водятся деньги?

— То, что мы называем «много», Яхман, двадцать марок. Может, двадцать пять, — смеется Ягненок. — Наверное, он просто решил развеяться.

— Может, и так, — мрачно соглашается Яхман.

И снова надолго замолкает. Через некоторое время Яхман снова поднимает голову:

— Вы волнуетесь, Ягненок?

— Конечно, волнуюсь. Вы сами увидите, что они сделали с моим мужем за эти два года. А он ведь действительно порядочный парень…

— Это так.

— Он не заслужил такого издевательства. А если он еще и запьет…

— Не запьет, — задумывается Яхман. — У Пиннеберга всегда было что-то свежее в характере, пьянство — это грязь и мерзость, он так не сможет. Ну, может, сорвется разок, но точно не станет пить по-настоящему…

— Теперь и поезд в десять тридцать ушел, — вздыхает Ягненок. — Теперь мне страшно.

— Не бойтесь, — успокаивает Яхман. — Пиннеберг пробьется.

— Через что? — зло спрашивает Ягненок. — Через что он пробьется? Все, что вы говорите, Яхман, — неправда, это просто утешение. В этом-то и ужас — он сидит здесь, в этой глуши, и у него нет ничего, за что можно было бы бороться. Он может только ждать… Но чего? Чего ждать? Ничего! Только ждать… и все.

Яхман долго смотрит на нее. Он поворачивает к Ягненку свою большую львиную голову, смотрит прямо в глаза.

— Вам не нужно все время думать о поездах, Ягненок, — говорит он. — Ваш муж вернется. Обязательно вернется.

— Дело не только в алкоголе, — говорит она. — Было бы плохо, если бы он запил, но это не катастрофа. Понимаете, он сейчас такой сломленный… с ним может что-то случиться. Сегодня он был у Путбрезе, тот мог нагрубить ему — сейчас такое может стать для него последней каплей. Он уже почти ничего не выдерживает, Яхман, он…

Она поднимает на него глаза, полные слез. Вдруг по ее щекам текут крупные, светлые капли, ее мягкие, пухлые губы дрожат.

— Яхман… — шепчет она. — Он может…

Яхман встает, подходит сзади, берет ее за плечи.

— Ну нет, голубушка, нет! — говорит он. — Этого не будет. Он так не поступит.

— Все бывает…

Она вдруг вырывается.

— Вам лучше поехать домой. Вы только зря теряете деньги, пока ждете его. Мы просто несчастливы.

Яхман ничего не отвечает. Прохаживается взад-вперед. На столе лежит жестяная коробка от сигарет со старыми игральными картами, которые так любит Малыш.

— Как вы говорили, — спрашивает Яхман, — как мальчик называет карты?

— Какой мальчик? А, Малыш! «Ка-ка», — говорит он.

— Хотите, я погадаю вам на «ка-ка»? — улыбается Яхман. — Смотрите, ваше будущее совсем не такое мрачное, как вы думаете.

— Да бросьте. — Ягненок утирает слезы. — И так понятно, карты покажут небольшое денежное вознаграждение — это наше пособие по безработице.

— Я сейчас не особо при деньгах, — говорит Яхман. — Но восемьдесят марок, может, девяносто — я бы вам с радостью дал. В долг, конечно.

— Это очень мило с вашей стороны, Яхман, — говорит Ягненок. — Нам бы, конечно, пригодилось, но одними деньгами тут не поможешь. Мы как-нибудь выкрутимся. А деньги особой роли не играют — нашему мальчику помогла бы работа и немного надежды…

— Вы не берете деньги, потому что я снова возвращаюсь к вашей свекрови? — внимательно смотрит на нее Яхман.

— Отчасти, — признается она. — Отчасти. Я должна ограждать его от всего, что может его ранить еще сильнее, Яхман. Вы же понимаете.

— Понимаю.

— Но главное в том, что деньги все равно не помогут. Может, мы и поживем на широкую ногу шесть-восемь недель, но что это изменит? Ничего.

— Может, я найду для него работу, — задумчиво говорит Яхман.

— Ах, господин Яхман, — вздыхает Ягненок. — Вы очень добры. Но не утруждайте себя слишком сильно — если уж снова устраивать нашего мальчика на работу, то делать это нужно без лжи и обмана. Ему нужно вырваться из этого страха, снова почувствовать себя свободным.

— Да… — грустно соглашается Яхман. — Но если вам сейчас еще и такой роскоши хочется — без обмана и лжи… Тогда уж я точно ничем не могу помочь!

— Видите ли, — горячо говорит Ягненок, — другие мужчины здесь воруют дрова для отопления. Знаете, я не считаю это чем-то ужасным, но я сказала нашему мальчику: «Ты не должен так делать». Он не должен опускаться до воровства, Яхман, не должен! Он должен сохранить себя. Вы говорите, что это роскошь? Ну, может быть, и так — это единственная роскошь, которую мы можем себе позволить, но я за нее держусь. От этого я не отступлюсь…

— Голубушка, я… — начинает Яхман.

— Посмотрите на Малыша в его кроватке. Может, скоро все наладится, и наш мальчик снова встанет на ноги, найдет работу, которая ему нравится, снова будет зарабатывать. И тогда он все время будет думать: ты сам этого добился, ты выдержал все трудности! Не в дровах дело, Яхман, и не в законах: что это за законы, если они позволяют безнаказанно издеваться над людьми и грозят тюрьмой за кучку дров, не стоящую трех марок… Плевать мне на такие законы, Яхман, и нисколько мне не стыдно…

— Голубушка… — пытается вставить Яхман.

— Но наш мальчик так не может, — настаивает Ягненок. — Он весь в отца, от матери в нем ничего нет. Мама мне постоянно рассказывала, каким педантом был его отец — и на работе (он возглавлял адвокатскую контору) у него все должно было быть идеально, до последней запятой. И в личной жизни тоже. Как он бежал вечером платить по счету, если тот приходил утром. «Если я умру, — говорил он, — и счет останется неоплаченным, кто-то может сказать, что я был нечестным человеком». Таким же стал и наш мальчик. И потому это не роскошь, Яхман, он должен сохранить это. И даже если сейчас ему иногда кажется, что он может быть как все, — он не может. Он должен оставаться честным. И я за этим слежу, Яхман. Потому он и не согласится ни на какую работу, построенную на обмане.

— Ох, что я вообще тут делаю? — вздыхает Яхман. — Зачем я сижу здесь? Чего жду? У вас все правильно, ваш путь верен. Вы правы, голубушка, абсолютно правы. Я поеду домой.

Но он не едет и даже не встает со стула, только смотрит на Ягненка.

— Сегодня в шесть утра, Ягненок, меня выпустили из тюрьмы. Я отсидел целый год, голубушка, — говорит он.

— О, Яхман, — тихо вздыхает Ягненок. — Я догадывалась с той самой ночи, как вы не вернулись домой… Не сразу об этом подумала, но… Это было возможно, вы ведь такой…

— Конечно, я такой… — соглашается Яхман.

— С теми немногими, кто вам нравится, вы добры, а с остальными, наверное, и вовсе не церемонитесь.

— Верно! — подтверждает Яхман. — А вы мне нравитесь, Ягненок.

— И вам нравится жить на широкую ногу, чтобы вокруг кипела жизнь, чтобы всегда были планы… Ну, это ваше дело. Когда мама сказала мне, что вас разыскивают, я сразу поняла — это правда.

— А знаете, кто меня сдал?

— Мама, да?

— Конечно, мама. Фрау Миа Пиннеберг. Знаете, Ягненок, я немного «изменил» ей, а мама — сущий дьявол, когда ревнует. Ну, мама тоже попала под раздачу — ничего серьезного, всего четыре недели.

— И теперь вы снова к ней возвращаетесь? Хотя я, наверное, понимаю. Вы созданы друг для друга.

— Верно, голубушка. Мы созданы друг для друга. Знаете, она прекрасная женщина. Мне даже нравится ее жадность, ее эгоизм… Кстати, вы знаете, что у мамы на счету больше тридцати тысяч марок?

— Что?! Больше тридцати тысяч?

— А вы как думали? Мама умна. Мама готовится к старости, мама не хочет ни от кого зависеть. Да, я определенно возвращаюсь к ней. Для таких, как я, она лучшая пара — хоть в огонь, хоть в воду.

Затем между ними повисает молчание, и вдруг Яхман поднимается:

— Ну, спокойной ночи, Ягненок, я поеду.

— Спокойной ночи, Яхман, и пусть у вас все будет хорошо!

Яхман пожимает плечами:

— Все сливки уже сняты, Ягненок, когда тебе под пятьдесят. Молоко без сливок, пустая болтовня… — Он улыбается и легко добавляет: — Но вы меня как вариант никогда не рассматривали, да, Ягненок?

Ягненок улыбается ему, глубоко и искренне:

— Нет, Яхман, и речи быть не может. Я с Ганнесом.

— Тогда не бойтесь за него! Он придет. Он уже близко! Пока, мой милый Ягненочек. И, может быть, до скорой встречи!

— До встречи, Яхман, обязательно до скорого! Когда у нас все наладится. И не забудьте свои чемоданы, ведь за ними вы и пришли…

— Точно, за ними я и пришел, голубушка, за ними я и пришел. Как всегда, вы абсолютно правы.

В кустах. Старая любовь

Ягненок вышла в сад, чтобы проводить гостей. Сонный шофер долго не мог завести остывший мотор, и они молча стояли у машины. Потом еще раз пожали друг другу руки, еще раз попрощались, и теперь Ягненок смотрела, как свет фар удаляется в темноте. Шум мотора еще некоторое время был слышен, а потом вокруг воцарились тишина и мрак.

Небо было усыпано звездами, и она поежилась от легкого мороза. Во всем поселке, насколько хватает глаз, не видно ни одного огонька, только за ее спиной, в окне их домика, мягко светит красноватый свет керосиновой лампы.

Ягненок стоит. Малыш спит. Ждет ли она? Чего ей ждать? Последний поезд уже прошел, Ганнес сможет вернуться только завтра утром. Может, он загулял — такое тоже случается. Все что угодно могло случиться. Можно пойти лечь спать. Или бодрствовать. Не важно. Какая разница, как мы живем…

Но Ягненок не идет внутрь. Она стоит, и в этой безмолвной ночи есть что-то, что тревожит ее сердце. Вот звезды, они сверкают в холодном воздухе — ну и что. Кусты в их саду и у соседей сбились в комья, черные и бесформенные, а соседская беседка похожа на огромное темное животное.

Ни ветерка, ни звука, ничего. Только далеко-далеко на горизонте проходит поезд. От этого все вокруг кажется еще тише, еще безмолвнее. Но Ягненок чувствует: она здесь не одна. Есть кто-то еще в темноте, и он недвижим. Дышит ли он? Нет. И все же кто-то есть.

Вот куст сирени, и вот еще один. С каких пор между ними что-то стоит? Ягненок делает шаг. Сердце бешено колотится, но голос у нее спокойный:

— Милый, это ты?

Лишний куст молчит, потом нерешительно шевелится. Пиннеберг отвечает сдавленно, хрипло:

— Он уехал?

— Да, Яхман уехал. Ты давно здесь стоишь?

Пиннеберг не отвечает.

Некоторое время они стоят в тишине. Ягненок пытается разглядеть лицо своего мальчика, но ничего не видно. И все же от этой недвижимой фигуры до нее доходит что-то опасное, что-то темнее ночи, что-то угрожающее в этой непривычной неподвижности ее любимого человека. Ягненок замерла.

— Пойдем внутрь? Я замерзаю.

Он не отвечает.

Ягненок понимает: что-то случилось. Дело не в том, что Пиннеберг выпил, — или не только в этом. Может, он и выпил. Но произошло что-то еще, что-то худшее.

Вот стоит ее муж, ее любимый мальчик, в темноте, как раненый зверь, и боится выйти на свет. Теперь они добились своего.

Она говорит:

— Яхман только забрал свои чемоданы. Он больше не вернется.

Но Пиннеберг молчит.

Сад погружается в тишину. Где-то вдали, на шоссе, Ягненок слышит проезжающую машину. Сначала совсем тихо, потом ближе, совсем рядом, и снова тише, пока звук мотора совсем не исчез. Она думает: «Что сказать? Хоть бы слово промолвил!»

Говорит:

— Я сегодня ходила к Кремерам штопать, помнишь?

Он молчит.

— Точнее, не штопала. У нее была ткань, я сделала выкройку и теперь шью ей домашнее платье. Она довольна, хочет отдать мне свою старую швейную машинку задешево и порекомендовать знакомым. За одно платье я могу получать восемь марок, а может, даже десять.

Но он все молчит. Тогда она осторожно говорит:

— Может, мы сможем хорошо зарабатывать. Может, выберемся из этой ямы.

Он шевелится в темноте, но снова замирает и ничего не говорит.

Ягненок терпеливо ждет. На сердце у нее тяжело и тревожно. Холодно. Она больше не может его утешать. Не знает, что сказать. Все бесполезно. Зачем бороться? Ради чего? Надо было еще вчера идти воровать дрова вместе с соседями.

В последний раз она поднимает голову, где горит бесконечное множество множество звезд; небо тихое и торжественное, но страшно чужое, большое и далекое. Она говорит:

— Малыш сегодня весь день спрашивал тебя. Он теперь говорит не «Пап-пап», а «Папа».

Пиннеберг молчит.

— О, милый, мой милый! — зовет она. — Что случилось? Скажи хоть слово своему Ягненку! Разве я уже ничего не значу? Неужели мы так одиноки?

Но ничего не помогает, ничто его не пронимает. Он не подходит к ней, ничего не говорит и, кажется, становится только более далеким.

От земли поднимается холод, он охватывает Ягненка со всех сторон, и вот уже нет ничего, только холод! Позади — теплый, красноватый свет в окне, там спит Малыш. Но даже наши дети уходят от нас, они принадлежат нам так недолго. Шесть лет? Десять? Всегда и всюду одно одиночество.

Она направляется к свету в окне. Что еще ей остается делать?

Тихий голос зовет ее:

— Ягненок!

Она не останавливается.

— Ягненок!

Вот домик, вот дверь, еще шаг — рука тянется к ручке…

Он хватает ее за плечо. Ее Ганнес держит ее и бормочет сквозь безудержные рыдания:

— О Ягненок, что они со мной сделали… Полицейский столкнул меня с тротуара… Прогнал меня, как бездомную собаку… Как я теперь смогу смотреть людям в глаза?..

И вдруг холода как не бывало — нежная зеленая волна подхватывает ее и его. Они поднимаются над землей все выше, звезды сверкают совсем близко. Она шепчет:

— Но ты можешь смотреть на меня! Всегда! Ты же со мной, мы вместе…

Волна поднимается выше и выше, и вот они снова оказываются на ночном берегу между Лензаном и Виком — тогда звезды были так же близко… Старое счастье, старая любовь… Все выше и выше от запятнанной земли к звездам.

И они вместе входят в дом, где спит их Малыш.

Примечания

1

Streikbrecher (нем.) — дословно — «нарушитель стачки», от brechen — ломать, прерывать, нарушать и Streik — забастовка — лицо, как правило, нанимаемое на стороне во время забастовки, отказывающееся участвовать в забастовке и поддерживать забастовщиков, занимающее сторону администрации.

2

Apropos (фр.) — Кстати.

3

I myself with this — how do you call him? (англ.) — Я сам с этим — как его называют?

Content

Ганс Фаллада
Маленький человек, что же дальше?

Пролог Беззаботные

Часть первая В маленьком городе

Часть вторая В Берлине

Эпилог Все идет своим чередом

Примечания