Александр Бертич

Достоевский. Дело о пропавшем наследнике

© Александр Бертич, текст, 2025

© Kittano Kateshi, иллюстрации, 2025

© Анич, иллюстрации, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Пролог

Уже не торт

Цесаревич Алексей был красивым парнем: темные волосы, тонкие брови, умные серые глаза. Долговязый и еще немного нескладный, он обещал вырасти выше папы-императора, а тот считался мужчиной видным.

Алекс видел его детские фотографии. Видел и старый рекламный ролик, в котором его будущий отец, для чего-то зажмурившись, задувает единым духом все свои шестнадцать свечей на гигантском торте. Потом открывает глаза и смеется беззвучно. Но как-то невесело.

Они были похожи. Даже очень.

Когда ему, Алексу, исполнилось четырнадцать, отец поселил его в тот самый дворцовый флигель, где жил и сам, когда был подростком. В стороне от парадных залов, в изрядно обветшалых покоях на третьем этаже, с видом на Зимнюю канавку. Император старался, чтобы сыну не мешал шум торжественных приемов. А может, просто хотел пореже его видеть.

Кажется, и мебель в комнатах наследника не обновляли все эти годы. Алый шелк, тусклое золото. Широкая постель под бархатным балдахином. Старые книги – метапринты. Ламповый нейроприемник на каминной полке. Зеркало на стене, в тяжелой золотой раме.

Наследник еще раз кинул взгляд в это зеркало. Ему не был так уж интересен шестнадцатилетний молодой человек, что смотрел на него из тьмы обратного мира. Алекс видел его много раз. Нет, он ждал чего-то еще. И дождался.

Зеркало таинственно замерцало. Отражение в нем погасло. А взамен появился – или, точнее сказать, проявился – чей-то новый силуэт. Так возникают картины на серебряных дагерротипах.

Это была призрачная женская фигура в темном. Стройная и гибкая. Она неуловимо менялась, будто не могла выбрать, какой ей быть в следующее мгновение.

Алекс и вправду моргнул пару раз. Фигура не исчезла.

Он облизнул губы. Потом сказал негромко:

– Здравствуй, Тильда. Ты пришла поздравить меня с днем рождения?

Фигура в зеркале словно приблизилась. Теперь Алекс мог видеть лицо этой женщины. Нет, не так: он смотрел на нее во все глаза и не мог оторвать взгляда.

Ее лицо было пугающе красивым, если только такое бывает. Слишком живым для зеркального призрака, но мертвенно-бледным. Наследник боялся себе в этом признаться, но ее лицо напоминало ему… самое страшное видение из детства. Лицо матери в ее последний день. Любимое и чужое одновременно.

Мать умерла от скоротечной чахотки, когда ему было десять лет. Никто не смог ей помочь. Даже его отец, всесильный император.

Лучше было бы никогда об этом не вспоминать. Он и не вспоминает.

– Здравствуй, малыш, – сказала Тильда. – Я пришла всего лишь для того, чтобы напомнить: сегодня ты станешь взрослым.

– Вот и папа так говорит. И сестры. Я уже устал это слушать.

– Я скажу это по-другому. Так, как никто еще не говорил.

Он несмело протянул руку. Провел пальцем по зеркалу – сверху вниз.

– Ты же просто иллюзия, – сказал он. – Проекция моих снов. Тебя нет.

– Не поверишь: мне ужасно надоело быть проекцией. Но сегодня особенный день. Сегодня сны сбываются.

Алекс опустил длинные ресницы. Сказал виновато:

– Меня ждут в зале для приемов. Там у них торт со свечами. Куча гостей. Подарки.

– Неужели ты не рад?

– Нет. Ты же знаешь, о чем я мечтаю. Я… не хочу быть здесь. С ними.

Тильда улыбнулась – почти ласково.

– Куда ж ты денешься, цесаревич… ты должен быть под постоянным присмотром. Ты – собственность Империи. Так решил твой отец. У тебя нет выхода.

– Мне это надоело. Я не хочу ему подчиняться. Я сам по себе.

Странно: теперь Тильда смотрела на него по-другому. Оценивающе? С уважением? С жалостью? Он никогда не мог ее понять до конца.

– Ну что же, – сказала она. – Наверно, твое время пришло. Ты не знаешь, но когда-то давно в одном из темных миров был очень популярен роман… не помню, как он назывался: «Выступление и показание»? «Наступление и указание»? Так вот, главный герой там все время спрашивал сам себя, тварь ли он дрожащая или право имеет.

– Как странно. А что это было за право?

– Право быть главным героем романа. Не так уж и мало.

– Ну и чем там все кончилось?

– Не знаю. Я бросила читать. Мне быстро надоедают глупые мальчишки.

– Тильда, ты… – кажется, наследник хотел что-то сказать, но у него не хватило смелости.

– Не бойся. Тебя я не брошу. Твой роман только начинается, и он обещает быть гораздо интереснее.

– Я знаю, – прошептал он. – Но что я должен делать?

– Теперь ты взрослый. Ты должен делать историю.

Тильда загадочно улыбнулась, и проекция погасла. Теперь в зеркале отражался только один Алекс. Встрепанный и с безумными глазами.

– Я готов, – прошептал он.

* * *

Вокруг царила праздничная суматоха. В обширном дворе Зимнего, прямо под открытым небом, работал духовой оркестр с нейросэмплерами. Говорили, что это новое музыкальное течение пришло из Америки и называлось «джаззд дуэт». Адские трубы и барабаны возвращались эхом с той стороны Дворцовой площади. Алекс морщился. Он любил настоящий суровый дарк, а не эти ремиксы.

Он выглянул за дверь. Лакеи в ливреях, подтянутые дамы и прочие придворные бездельники сновали туда-сюда по мраморным лестницам. Но дежурные гвардейцы стояли по углам, как египетские мумии. Вот один фараон метнул внимательный взгляд на наследника, и тот попятился. Вернулся в свою комнату.

В задумчивости щелкнул ручкой лампового радио. Покрутил верньер. Из деревянной коробки послышалась бодрая музыка. Пели какие-то дешевые нейроиды:

You say it's your dirtday

It's my dirtday too, yeah

– Горите все в аду, yeah, – процедил Алекс и уже хотел выключить радио, как вдруг песня оборвалась сама. Сквозь шорох и треск он услышал голос отца-императора:

– Э-эй, именинник… ты здесь?

Нейролинк в этом корпусе работал с перебоями, и приходилось связываться по старому доброму медному проводу. Иногда наследник думал, что в этом тоже есть какое-то скрытое издевательство. Отец не спешил налаживать связь с сыном.

– Повторяю для глухих. Принц Алекс! Ты у себя?

Можно было не отвечать. Но тогда отец мог послать кого-нибудь проведать строптивого сыночка. А мог нагрянуть и сам. Это в планы наследника не входило.

– Я тут, – глухо сказал Алекс.

– Не слышу, боец! Отвечай громче!

Таким уж он был, государь Петр Павлович. Властным. Суровым. Иногда заносчивым, как мальчишка.

– Пап, – сказал Алекс, все же приблизившись. – Ну вот зачем это все? Этот пафос. Эта музыка. Я же просил так не делать.

– Отставить. Твой ДР – не личный праздник, а государственный. Слишком много глаз на нас смотрит. Послы отовсюду съехались, бояре-дворяне, родственнички, прочие прихлебатели… мы должны такой пир на весь мир закатить, чтобы чертям тошно стало. И чтобы все болтуны заткнулись… провидцы, мать их…

– Кто? Какие провидцы?

– Не бери в голову. Просто наболело, – император отвернулся и откашлялся, будто и вправду был нездоров. – Ничего, именинник. Завтра и не вспомнишь все эти глупости. А подарки, между прочим, останутся. Ты вот даже и не знаешь, что тебе кузен Максимилиан из Баварии прислал. Сказать? Хотя нет, побежишь сразу в гараж, испытывать…

Император подождал немного. Но сын не спешил восторгаться. Вместо этого шмыгнул носом и спросил:

– А эта… наша новая мамочка… она тоже будет?

Император опять прочистил горло. По-солдатски сплюнул в сторону от микрофона.

– Не понимаю твоей иронии и не хочу понимать. И не смей называть мою невесту «этой». У нее есть имя, и даже несколько: Мария-Луиза Джессика фон Паркер. Можешь говорить просто «Лиза», если хочешь. Ей так больше нравится.

– Мне плевать, что ей нравится.

– Послушай меня, Алексей. И постарайся понять. Я всегда буду любить твою маму, это правда. Но прошло шесть лет. Император не может вечно ходить в трауре. Если хочешь знать, это тоже дело государственной важности. Мне приходится думать о престиже Империи. О том, чтобы во внешнем мире нас уважали.

– А мне кажется, ты больше думаешь о внутренних делах… твоей Лизки.

Отец скрипнул зубами. Должно быть, он покраснел еще сильнее, чем сын. Хорошо еще, что 3D-облако на радиосеансах не включалось.

– Лучше бы тебе помолчать, – сказал он. – Можешь воображать что хочешь. Но через час ты явишься на церемонию, или тебя приведут под конвоем.

– Что-о?

– Что слышал. Будешь весь вечер принимать поздравления и улыбаться на камеры. Потом свободен.

– Я и так свободен, – взорвался Алекс. Но отец его уже не слушал. Как обычно.

* * *

Через час Алексея еще не было. В двухсветном тронном зале собрались гости, и шоколадный торт чудовищных размеров красовался посредине, словно это именно он, торт, был именинником. По всему видно, это произведение кондитерского искусства тоже считалось предметом государственной важности.

О да, торт был высоким и протяженным. Для него не нашлось подходящего стола, поэтому пришлось разместить его прямо на полу, на специальном поддоне. Его угловатые бока повторяли очертания бастионов Петропавловской крепости: любопытные гости могли посмотреть в окно и сравнить копию с оригиналом! В самом центре торта воздвигли и собор с высоченным золотым шпилем, и даже приземистую царскую усыпальницу под золотым же куполом. Это было смелым решением. Так и хотелось приподнять крышку, заглянуть внутрь и проверить, из чего сделаны саркофаги отцов-основателей – из мармелада или цукатов? Иные зрители перешептывались по этому поводу, но императору не было дела до чужих мнений.

Высокий и строгий, в парадном мундире с аксельбантом, с аккуратно подстриженной бородкой, он восседал на широком троне рука об руку с весьма симпатичной девицей в роскошном белом платье. Император ждал. Иногда его спутница что-то говорила ему вполголоса, он отвечал так же тихо. Успокаивал.

Старшие сестры наследника, Настя и Маша, держались в сторонке, среди гостей. По временам они поглядывали на царственную пару. Но по лицам сестричек нельзя было понять, о чем они думают.

По бокам от трона стояли навытяжку пажи в белых лосинах, в мундирах с золотым шитьем и с серебряными алебардами. Можно было подумать, что именно этими топориками они будут рубить торт.

Наконец к государю подошел невысокий неприметный господин в партикулярном платье. Это был доктор Грин, личный лекарь царской семьи – и по случаю церемониймейстер. Он подобрался к самому трону и что-то шепнул Петру Павловичу на ухо. Тот устало махнул рукой, и Грин согнулся в полупоклоне. Что-то скомандовал в нейролинк. Оркестр под окнами замолчал.

– Дорогие гости, мы начинаем, – возвестил доктор Грин. – Виновник торжества слегка задерживается. Дело молодое! Но будьте уверены: наш любимый цесаревич Алексей уже спешит к нам! А чтобы он не ошибся дверью, давайте зажжем для него шестнадцать путеводных звезд – шестнадцать свечей на этом великолепном торте!

К чему была эта клоунада, так и осталась неясным, но свечи действительно загорелись. Двое особых лакеев поочередно поднесли к ним газовые зажигалки на длинных рукоятках. Вслед за этим свет в зале притушили. Вечернее небо розовело в окнах, и золотой ангел летел над крепостью на том берегу Невы, и выглядело все это на редкость романтично.

Зато и гости в полутьме почувствовали себя свободнее. Кто-то захлопал было в ладоши, кто-то даже свистнул, но притих под суровым взглядом императора.

Что-то назревало. Что-то вот-вот должно было случиться. Даже огоньки над тортом трепетали от волнения.

Как вдруг где-то далеко послышался – и приблизился – рев мотора, и центральные двери зала распахнулись. В зал со всей дури влетел легкий кроссовый мотоцикл, а на нем – долговязый парень в черной кожаной куртке и в шлеме. Гости ахнули и попятились, толкая друг друга.

Мотоциклист заложил крутой вираж и врезался задним колесом непосредственно в торт – об него и затормозил. Шоколадный бастион рухнул, сладкие куски веером разлетелись по залу, но собор со шпилем устоял, и даже свечки не погасли. В зале повисло облако удушливого дыма.

Наглец Алекс снял шлем. Газанул еще раз и заглушил мотор.

– Вот и я, – заявил он гостям. – Скучали по мне? А я по вам не очень. Тоскливо у вас тут. Но раз уж пришли, кушайте тортик. И да: спасибо дяде Максиму за мощный подарок. Хочется выпить за его здоровье. В шестнадцать уже можно?

Не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана медную фляжку и поднес к губам, но всех обманул и пить не стал. Вместо этого – пшш! – он выплеснул струю жидкости изо рта прямо на свечки, и над шоколадной крепостью вспыхнуло жаркое пламя!

Гости зажмурились, но огонь уже погас. Запахло жженым сахаром. Фокусник разразился, что называется, дьявольским хохотом:

– Ну извините! Не рассчитал! Теперь ешьте жареный.

Затем он одним рывком завел мотоцикл и, развернув его к выходу, нахлобучил шлем на голову.

– Счастливо оставаться! – крикнул цесаревич. – Сестренки, я люблю вас! Встретимся на воле.

Парень примерился, поддал газу и выкатился прочь из зала. Подпрыгивая на ступеньках, съехал по широкой лестнице. Пронесся по галерее и выбрался во двор, к восторгу заскучавших было музыкантов. Помахал рукой охранникам на блокпостах. И через минуту был уже за воротами, на черной скользкой брусчатке Дворцовой площади.

Оркестр играл ему вслед «Happy birthday to you», но он не слушал. И не оглядывался.

Прохожие смотрели ему вслед. Кто-то узнал и приветственно свистнул. Но мало кто видел продолжение истории.

Парня на мотоцикле окружили другие, такие же. С десяток крепких ребят в черных куртках, на черных мощных байках, сияющих лаком и никелем. В шлемах, совсем как у него. Руками в перчатках они хлопали его по плечам и по спине, будто были сто лет знакомы, а он отвечал тем же, хотя и видел их в первый раз.

Вот они разъехались, как по команде. Осталась только одна девушка. Мотор ее байка был самым мощным. Он тихонько урчал, как сытый зверь. Кажется, девушка улыбалась. Жаль только, что цесаревич Алекс не мог разглядеть ее лицо под шлемом. Ему казалось, что по темному гнутому стеклу пробегают искры, как по старинному зеркалу: это было знакомое волшебство, опасное и манящее.

– Тильда, – позвал он. – Не думай, я не сбежал. Я просто ушел от них. Мне надоело. Я не хочу быть дрожащей тварью, Тильда.

Женщина тронула байк с места. Подъехала совсем близко. Сбросила шлем, и длинные волосы цвета воронова крыла рассыпались по ее плечам.

– Я в тебе не сомневалась, – сказала Тильда.

Алекс протянул руку. Прикоснулся к ней, и она не исчезла.

– Наконец-то ты… настоящая, – прошептал он.

– Специально для тебя, малыш. Ты тоже станешь настоящим. Настоящим мужчиной. Кое-что случится уже сегодня ночью…

Мальчишка покраснел. Он постеснялся спросить, что он должен делать сейчас: слезть с мотоцикла и обнять ее? Или можно не слезать? Кажется, он размышлял, не спросить ли об этом через нейролинк, чтоб никто не слышал.

Но Тильда и сама превосходно умела читать мысли. Она склонилась к нему и легонечко поцеловала в губы. Потом усмехнулась:

– Ты красавчик. Но у тебя изо рта воняет керосином.

Алекс смутился:

– Это было вроде как фаер-шоу. Там, во дворце. Я рецепт в интерсети нашел. Когда оно жахнуло, я даже сам немножко испугался.

На это Тильда рассмеялась:

– Не надо бояться огня. Просто иди за мной.

Глава 1

Петербургские тайны

В трамвае Сонечка всегда садилась в уголке, у самых дверей на площадку.

Длинные деревянные скамейки в этих трамваях расположены друг против друга. Уже на Малой Охте вагон всегда полон. Здесь – рабочие-нейроботы с порохового завода, усталые, в помятых тужурках; молочницы-чухонки с бидонами; служанки в обнимку с пустыми корзинами: эти едут за припасами на Мальцевский рынок. Пассажиры рассаживаются по лавкам, словно куры на насесте, и смотрят друг на друга в упор выпуклыми стеклянными глазами. И на Сонечку тоже смотрят. Ей не нравится такая игра в гляделки, но она никогда не опускает взгляд первой.

Глаза у нее большие, карие. Каштановые волосы небрежно заколоты золотой булавкой. Платье… ну, словом, это ее лучшее платье. Взрослое. Смелое. Слишком смелое для Смольного института. Там девушки одеваются скучно, как монашки. Но она решила туда не возвращаться. Вот прямо сегодня утром твердо решила.

А почему?

Потому что она начинает новую жизнь. Без родительских нотаций. Без унылых классных дам. Без болтливых подруг.

И все равно ей как-то волнительно. Это вам не шутка – конкурс юных талантов на радио «Достоевский FM». И она его выиграла. Она бы не поверила, если бы кто-то просто стукнулся к ней в нейролинк, но ей пришло настоящее письмо по почте. Вот оно, у нее в кармане, в чудесном дизайнерском конверте из грубой серой крафт-бумаги.

«Дорогая (– ой!) участница (– ик!), – так причудливо начиналось письмо, а дальше в специальном окошке было напечатано ее имя. – Приглашаем тебя на уникальную программу-расследование „Петербургские тайны“. Ты покажешь нам все, что умеешь! А мы покажем тебя по нейровидению».

Соня обожала тайны. И она постоянно слушала передачи Федора Достоевского. У диджея – приятный бархатный голос, и рассказывает он удивительные истории, пугающие и таинственные.

Взять хотя бы одну, о привидении в Инженерном замке. Будто бы в старой резиденции Павла Первого снова стали встречать призрак убитого самодержца. Будто бы вечерами он ходит вверх и вниз по винтовой лестнице и каждому встречному предлагает табакерку – нюхнуть за помин его души! Отказаться невозможно: свалишься с лестницы и шею сломаешь. Но каждый, кто отведал царского табачку, потом пару недель ходил как пришибленный. И ладно бы только это! Такие люди рассказывали странные вещи, и даже нарисовать пытались (смотреть на эти рисунки было страшновато, диджей Федор их и не показывал). Некоторые бедолажки и вовсе верили, что им довелось побывать на том свете и вернуться. Да только вернулись они, по их словам, куда-то не туда, вовсе не в тот мир, в котором раньше жили. На расспросы докторов отвечали туманно и уклончиво. Приходилось их изолировать в желтом доме на Пряжке.

Другая история была еще несуразнее. Кажется, ее прислал Достоевскому кто-то из постоянных слушателей. Там один студент взялся помочь старушке перейти улицу, а старушка подумала, что он хочет отнять ее пенсию, и зарубила его топором. После чего он тоже стал призраком и писал теперь печальные стихи (диджей зачитал несколько фрагментов, довольно складных).

История, как легко заметить, была совершенно немыслимая. Но Соня слушала, не отрываясь. Ей даже снился иногда этот несчастный студент. А вот злобная старушка не снилась.

Все просто: Сонечка с детства мечтала стать детективом. Расследовать загадочные случаи. Разгадывать страшные тайны.

А еще ей ужасно не нравилась ее фамилия: Мармеладова. Она казалась ей слишком мягкой и сладкой. Поэтому свою заявку на конкурс она подписала таинственным псевдонимом: София Марр.

Наверно, диджей Федор был заинтригован. Или просто решил познакомиться с симпатичной девушкой? Ведь она приложила к письму стильный черно-белый дагер. Ей хотелось в это верить. Ну, совсем немножко хотелось.

Сонечка волновалась. Но изо всех сил старалась этого не показывать.

* * *

Длинный красный трамвай бесшумно летел по рельсам. Нет, не так: в полудюйме над рельсами. Кроме силы электричества, его толкала вперед новая технология магической левитации. Говорили, что ее изобрел граф Графтио – итальянский маг и волшебник на службе у российского императора.

На остановках трамвай как ни в чем не бывало опускался на землю, грохотал и скрежетал колесами по рельсам, пугая уличных котов. Перед тем как снова поднять вагон в воздух, вагоновожатый весело позвякивал в свой колокольчик.

Ехать было далеко: через громадный чугунный мост Петра Великого, по Бассейной, мимо Николаевского вокзала, а потом уже все прямо и прямо по Невскому проспекту – до самого Дома Радио с удивительной стеклянной башней.

Мимо проплывали высокие кирпичные дома о многих окнах, конные коляски и повозки, разноцветные электромобили, внедорожные мощные «лесснеры» и престижные черные «руссобалты», приземистые и длинные – чем ближе к Невскому, тем чаще.

Вот и рынок. Торговки-молочницы перестали клевать носом, подхватили бидоны и засобирались к выходу. Служанки с корзинками поспешили следом. И чуть не вытолкнули с площадки нового пассажира.

Сонечка взглянула на него и еле удержалась от смеха.

Это был молодой человек, почти мальчишка. Из-под видавшей виды студенческой фуражки выбивались светлые локоны. Голубые глаза – глупые, щенячьи. Однако в остальном он был не лишен изящества: высокий, тонкий, стройный. Его серенький костюм когда-то был неплох, только бедняга давно из него вырос. И теперь манжеты рубашки неприлично далеко торчали из рукавов куцего пиджачка. Вдобавок на правом локте красовалась заплатка.

Студент плюхнулся на лавку прямо напротив Сонечки (теперь из-под брюк стали видны разномастные носки – серый и белый, в черную полоску). Он проследил за Сонечкиным взглядом, заметил и ужасно смутился. Попробовал одернуть штаны и тут же выпустил из рук кожаную папку, добротную, но старомодную (не иначе, купил где-нибудь на барахолке исключительно для солидности). Папка шлепнулась на пол и раскрылась. Из нее выскользнули какие-то потрепанные тетрадки и очень, очень знакомый Сонечке серый конверт из крафт-бумаги.

– Так ты тоже к Достоевскому? – воскликнула она изумленно.

Молодой человек поскорее спрятал конверт обратно в папку. Пробурчал, не глядя на вздорную девицу:

– А чего, нельзя, что ли?

– Просто интересно. Он же выбрал самых лучших, – здесь Соня важно надула щеки. – Меня, кстати, зовут София. София Марр.

– Красиво, – оценил парень.

Услышав, что ее имя кому-то видится красивым, Сонечка приятно покраснела – все-таки не была избалована чужим вниманием! – и спросила уже значительно ласковее:

– Тебя-то как звать?

– Родион. Раскольников.

– Ро-ди-он, – повторила Соня. – Пусть будет просто Родик. А я, так уж и быть, просто Соня. Хотя я не люблю это имя. Что-то есть в нем такое… сонное.

– Прекрасное имя, по-моему, – сказал Родик и заслужил еще пару выигрышных баллов в Сонечкином табеле.

А вслух она спросила:

– Ну и что ты за номер послал на конкурс, а, Родик? Наверно, скрипты для игр?

Тут покраснел и Родион:

– Да так, разное… ну и стихов немножко.

– Ну да, ты похож на поэта, – заявила Соня. – Такой же странный. Вроде как не от мира сего… Я, правда, мало видела поэтов. Блока один раз встретила на Невском. Еще Маршака, и то издалека. Я вот так же на трамвае ехала, а он садился в таксомотор.

– Мне бы его вот так встретить, Блока, – вздохнул Родик мечтательно. – Правда, Маршак тоже хороший поэт. У него есть один стих смешной, прямо как про меня… «Жил человек рассеянный на улице Бассейной…»

– Ах, ну да, ты же там и сел, возле рынка…

– И рассеянный я тоже. Это все говорят. Все теряю, все роняю. Но ты не думай, это не всегда так бывает… я когда соберусь, я очень внимательный…

– Внимательный – это хорошо, – сказала Соня. – Это полезное качество.

Она хотела добавить что-то еще, но промолчала. Родик набрался смелости и спросил:

– А у тебя что за номер?

– Секрет, – отрезала Соня. – Скоро сам услышишь.

Родион грустно кивнул. Было совершенно очевидно, что он не привык спорить с девочками. Да и говорить-то с ними ему доводилось нечасто. Беда в том, что и Соня не могла похвастать достаточным опытом в подобной области.

Мальчиков в Смольный институт не приглашали. Даже на выпускном балу девицы танцевали с девицами. Легко понять, что Соня люто ненавидела это унылое и ханжеское заведение.

Не только из-за мальчиков, конечно. Просто она не любила, когда врут. А в Смольном врали всегда. И учителя с кафедры, и воспитанницы – друг другу. Врали про родителей, врали про приятелей, постоянно врали о будущем. «Вы все найдете себе богатых мужей, если не будете умничать», – говорила им директриса, и это опять было вранье.

Может быть, тогда Сонечка и решила, что будет искать правду даже в самых безнадежных ситуациях. Чего бы это ей ни стоило. Пусть даже она никогда не найдет себе богатого мужа, как обещали в институте.

За это ее многие невзлюбили. И учебу она забросила. И заявку на конкурс она послала от отчаяния, потому что вот-вот ее должны были отчислить и выгнать из общежития.

Вот и весь секрет.

* * *

Трамвай пролетел по мосту через Екатерининский канал. Напротив Казанского собора притормозил, приземлился и остановился.

Родион и Сонечка соскочили с площадки.

Дом Радио возвышался перед ними, как рыцарский замок: черный гранит, позолота, стеклянные двери с бронзовыми ручками. Если задрать голову, можно было полюбоваться хрустальным шаром на вершине угловой башни. Говорили, что внутри этого шара устроена смотровая площадка. И что диджей Достоевский, он же – владелец одноименной радиостанции, порой поднимается туда полюбоваться видами Петербурга. Стоя там, он может слышать мысли прохожих, а может, и вообще всех горожан. В это время его нейроимплант работает в режиме «омнилинк», а это страшно дорого и доступно не каждому. Но ведь всем известно: граф Федор Достоевский – необыкновенный человек.

Сонечка верила в эту легенду. Больше всего на свете она хотела бы когда-нибудь оказаться в хрустальном шаре. Они стояли бы с графом рядом. Возможно, он держал бы ее за руку. И уж точно – говорил бы с ней, даже все равно о чем. Голос у него такой приятный, бархатный, проникновенный. И еще… он взрослый и ужасно умный.

Сонечкины мечты оборвал глупыш Родион:

– Чего-то мне стремно как-то. А ты не боишься?

Пусть Соня и ненавидела вранье, но предпочла немножко соврать:

– Ничего подобного. Не боюсь. Ты сюда для чего пришел? Показать им всем, что ты из себя представляешь. Вот и покажи…

– Пропуск покажите, молодые люди, – прервал ее охранник за стойкой, в обширном холле с зеркалами.

Родик замешкался. Зачем-то полез в карман брюк, как школьник, которого завуч застукал с вейпом. Зато Сонечка царственным жестом извлекла письмо из серого конверта и развернула перед носом охранника. Тут и Родион сообразил, что от него требуется. Запустил руку в папку, вытащил конверт, а папку – уронил. Она шлепнулась на пол, как коровья лепешка.

Охранник ухмыльнулся:

– Добро пожаловать в шоу-бизнес. Лифт вон там. Седьмой этаж.

За дверью на седьмом этаже не нашлось никакого шоу-бизнеса. Нашелся коридор с одинаковыми дверьми, уходящий по дуге в обе стороны. Было похоже, будто этот коридор где-то далеко замыкается в кольцо. Табличек на дверях не было – только номера. Лишних людей здесь не ждали.

Соня с Родиком уже чувствовали себя вот такими лишними. Но тут одна из дверей распахнулась, и на пороге появился Федор Достоевский собственной персоной.

У Родиона душа ушла в пятки. Сонечка от волнения заморгала часто-часто.

– Ого-го! Кого я вижу! – воскликнул диджей Федор. – Кстати, кого я вижу?

Соня и Родик вразнобой представились.

– Вы-то мне и нужны, – объявил Достоевский. – Вы уже познакомились? Превосходно. Я помню ваши анкеты. Прочел с интересом. Девочка хочет стать детективом! Мальчик пишет стихи! Кто-то спросит, что между ними общего? Ничего? Мы вам докажем, что это не так!

Похоже, он уже репетировал свою программу. Сонечка не знала, что об этом думать. Просто слушала голос.

– Посудите сами, – продолжал Достоевский. – Ваши письма лежат рядом у меня на столе. Я назначаю вам встречу на один час. Вы садитесь в один трамвай и стоите теперь передо мной, как примерные детишки. Ха-ха! Разве это не символично?

– Это случайно, – сказал Родион.

– Ничего подобного! Все совпадения не случайны. Особенно если их правильно срежиссировать.

Сказав так, Достоевский поманил их за собой. Пройдя через несколько дверей, они вошли в небольшой зал с десятком складных стульев и крохотной сценой. Прямо на сцене громоздились черные металлические штативы с квадратными лампами. Здесь же стояли три одинаковых бархатных кресла, смутно знакомых Сонечке по вечерним эфирам, а также низенький журнальный столик. Стены были выкрашены в зеленый цвет.

– Узнаете? – спросил Достоевский. – Хотя узнать непросто. Здесь у нас рабочая студия «Петербургских тайн». Обычно мы здесь работаем… в узком кругу. Только участники шоу, режиссер и команда. Зрителей подмешиваем после. Их изображение возникает на хромакее. Мы можем управлять их реакциями, их восторгами, их аплодисментами… если честно, все эти люди сгенерированы нейросетью. Зачем нам лишние проблемы? Все их вопросы, даже самые каверзные, мы можем сочинить сами.

– Значит, все ваши расследования – это обман? – спросила Соня упавшим голосом.

Достоевский кинул на нее веселый взгляд:

– Вы огорчены? Расстроены? Вы побледнели от негодования? Мне это нравится. Но не спешите с выводами. Зрители у нас виртуальные, а вот тайны – настоящие.

– Правда?

– Чистая правда. И сегодняшняя тайна будет даже потаинственнее других. Это я вам обещаю, София Марр… или лучше назвать вашу фамилию полностью?

– Н-не надо… а откуда…

– Подумаешь, секрет, – рассмеялся Достоевский. – У меня есть знакомые при дворе. И даже в Департаменте полиции. Я ведь в некотором роде тоже сыщик… я люблю всякие загадки. А еще обожаю выводить лгунов на чистую воду. В точности, как и ты, Сонечка.

Вот так, мимоходом, он перешел на «ты». В другую минуту Соня даже порадовалась бы этому обстоятельству. Но сейчас ей стало тревожно.

– А об этом вы откуда знаете? – спросила она. – Я такого в анкете не писала.

– Я многое о тебе знаю, София. Знаю даже то, о чем ты сама не догадываешься. И это одна из причин, почему ты сегодня здесь. Точнее даже, главная причина.

– Н-не понимаю.

– Если повезет, поймешь. Все тайное становится явным. Особенно если за дело берется такой продвинутый детектив, как граф Достоевский!

– Продвинутый? – переспросила Соня.

– Ах, прости. Анахронизм. Точнее, иномиризм. В параллельных вселенных бытуют странные выражения. Впрочем, нам хватит работы и в этом беспокойном мире…

Пусть Соня и трепетала, как выпускница перед балом, но она не пропустила это слово: «нам». Ей стало радостно. Однако она сдержалась и заметила как можно скромнее:

– Даже не знаю, Федор Михайлович, чем я могу быть вам полезной.

Он усмехнулся, и Соня поняла, почему:

– Ты напрасно прибедняешься. Ты – умница, София Марр. К тому же ты очень телегенична… еще одно слово из иного мира, забудь. Мне нравится и твое возмущение, и твой страх, и твое легкое притворство, вот как сейчас. А еще больше мне нравится, что ты мне веришь. Но учти: я не позволю себе ничего лишнего… даже если ты будешь немножко разочарована. Вот как сейчас.

Он будто читал ее мысли!

– Что же касается твоего вопроса: ты и сама еще не представляешь, какая тайна скрыта в тебе самой. И я тоже. Не исключено, что нас самих это удивит. А уж зрители будут в восторге. Я уже вижу рекордные рейтинги нашей программы. Конкуренты из «Биржевки» лопнут от злости…

Родик слушал все это и бессмысленно хлопал ресницами.

– А я-то вам зачем? – выдавил он из себя.

Достоевский потрепал его по плечу:

– Да не жмись ты так, Родион. Твоя фамилия мне тоже знакома. Не припомню, откуда… но это даже и не важно. Я доверяю своей интуиции. Ты нам тоже пригодишься. Иначе бы тебя здесь не было.

Родион высвободился из-под его руки. Почему-то посмотрел на Сонечку, будто ждал поддержки.

– Не бойся, – посоветовала она. – Я же не боюсь.

– Вот еще – бояться, – начал было Родик, но Достоевский погрозил ему пальцем:

– Но-но! Не говори, когда не знаешь! Нас ждет немало пугающих событий. По сравнению с ними какая-нибудь старушка с топором – просто детская страшилка! Помните, у нас в программе была такая история? Поэма в стиле «хоррор»? Я оценил талант автора… пусть ты, Родион, и прислал ее мне анонимно. Точнее, под псевдонимом «Бедный студент». Помню, помню. «Бабка мчит во весь опор, а в руке у ней – топор!» Грубовато, зато живенько. Почитаешь нам вслух?

Родик вытаращил глаза, но диджей Федор натянул козырек фуражки ему на нос:

– Эх, эх, славные вы мои детишки! Можно, я буду иногда называть вас так? Но – к делу, к делу. Прямой эфир через час. Нам нужно подготовиться. И разноцветные носки кое-кому поменять не мешало бы. В кадр влезут. Могу одолжить свои, только они у меня красные.

* * *

Час спустя фуражку все равно пришлось снять. Яркие лампы слепили глаза. Родику хотелось зажмуриться, но он терпел.

Сидя в бархатном кресле, он косился на красные огонечки камер. Круглые глазищи объективов нацелились из разных углов на них троих – на него, Родиона, на Сонечку и на ведущего программы.

Зал был почти пуст. Разве что несколько техников присматривали за аппаратурой, да режиссер видеотрансляции внимательно вглядывался в свой 3D-монитор. И еще у дальней стенки на складном стульчике восседал тучный господин лет пятидесяти, в старомодной визитке и галстуке-бабочке, с несколько оплывшим лицом и с пушистыми бакенами. Он помахал пухлой ладошкой Достоевскому, и тот широко улыбнулся в ответ.

Уселся в среднее кресло. Щелкнул пальцами, и произошло чудо: в головах Сонечки и Родика будто кто-то включил дополнительные лампы. Они синхронно зажмурились, а когда открыли глаза, все вокруг выглядело иначе. Вместо скромной студии с зелеными стенами они оказались посреди огромного зала, под завязку заполненного зрителями. Они могли видеть, как люди на первых рядах машут руками и радостно хлопают в ладоши. Неужели им?

«Но это же боты, – думал Родик. – Их не существует».

«Зато мы существуем», – думала Сонечка.

«Вам-то какая разница, – так же мысленно сказал им Достоевский. – Я специально включил для вас 3D-достройку, для большего вовлечения. Теперь вы видите ту же картинку, что и все наши зрители. А их – миллионы. Поэтому лишнего в эфире не болтаем, глаза не закатываем, в обморок не падаем. На ботов даже не смотрим, смотрим на ведущего. То есть на меня».

Он поправил галстук, приосанился и превратился в модного диджея Федора… ах, нет: конечно, не в диджея, а в детектива Достоевского, ведущего самой загадочной программы на петербургском нейровидении.

– Итак, мы снова в эфире, дорогие зрители, – заговорил он своим неподражаемым голосом. – Сегодня у нас в студии замечательные гости. Они еще очень молоды, но им в жизни уже несказанно повезло. В чем именно? А именно в том, что они выиграли заключительный этап конкурса юных талантов на радиостанции «Достоевский ФМ». И вот они здесь, на моей программе. Меня, как вы помните, зовут Федор Достоевский, а это – София Марр и Родион Раскольников. Давайте еще раз поприветствуем наших героев!

Зал послушно зааплодировал, кто-то даже свистнул.

– Наша первая участница с детства любит детективы. В детстве перечитала всего Ната Пинкертона, старушку Кристи и Марка Гэтисса. Обожает все загадочное. Щелкает сложные задачки, как орешки… но и это еще не все. Сонечка написала в своей анкете, что видит людей насквозь. Практически читает мысли. А главное, ненавидит, когда врут! Вот сейчас мы это и проверим. Что бы такое соврать?

Первые ряды заулыбались – как показалось Сонечке, не без ехидства.

Федор поднялся со своего кресла и прошелся по сцене. В руках он держал модный планшет в золотой рамке. Он глянул на экранчик и продолжал:

– Конечно, вы скажете: в наше время читать мысли – дело нехитрое, нейролинк в помощь… но попробуйте-ка влезть в голову постороннему человеку, если он сам этого не хочет! Даже у меня такое не получается. И вот прямо сейчас мы посмотрим, что умеет наша София.

Сонечка вспыхнула. Она не ожидала, что ее кумир вот так сразу выставит ее на посмешище.

«Что вы делаете, – подумала она в нейролинк. – Я же это просто так написала, что вижу людей насквозь. Потому что надоели уже эти дурищи из института. У них все их мысли гадкие на лбу написаны. На самом деле я ничего такого не умею».

«Умеешь, – ответил Достоевский беззвучно. – Сама же говоришь: мысли на лбу написаны. Просто не каждый может такое читать».

«Я сейчас встану и уйду».

«И не узнаешь главного в своей жизни».

«Это еще что такое?»

«А вот».

Он прищурился и ткнул пальцем в какую-то иконку на своем планшете – Сонечка не успела заметить, в какую. Перед ее глазами будто бы распахнулась невидимая дверь, и ее втащило туда. За дверью открылось темное пространство, заполненное светящимися объектами, похожими на елочные шарики – золотистые, серебряные и бронзовые. Они висели в воздухе или не спеша летали по своим делам, сближаясь и удаляясь, но ни разу не соприкасались и не сталкивались друг с другом. Соня поневоле засмотрелась на их кружение. Казалось, она может дотянуться до каждого шарика, потрогать, рассмотреть поближе или даже разбить. Некоторая проблема состояла в том, что у нее не было рук.

(Конечно, это была иллюзия. Для всех остальных зрителей Сонечка продолжала сидеть, вжавшись в кресло, а публика продолжала аплодировать).

«Что это вообще такое?» – спросила она мысленно.

«Еще не догадалась? Нейросфера, режим „омнилинк“. Я попробовал тебя подключить к своему аккаунту. И у меня получилось».

«И что я могу тут делать?»

«Этого я не знаю, – сказал Достоевский. – Мои возможности весьма ограничены. Твои могут оказаться куда более впечатляющими… если, конечно, верна одна моя догадка. Вот сейчас мы ее и проверим. Видишь профайл нашего мальчика? Вон тот, светленький шарик сбоку? Для начала займись им».

Сонечка остановила свой взгляд на объекте, про который говорили, и тот как будто разросся на ее глазах, раздулся, как воздушный шар – и лопнул!

В этот миг Соня как будто опомнилась. И поняла, что сидит в кресле прямо напротив Родиона Раскольникова и внимательно смотрит в самую середку его лба – туда, где индийские женщины ставят красную точку.

Родик тоже сидел, как завороженный. Даже не моргал. А возможно, и не дышал. Зато публика, сгенерированная нейросетью, волновалась и ждала чего-то.

«Ну что же ты? – подумал для Сонечки Достоевский. – Не стесняйся! Если честно, я этого мальчишку специально для того сюда и позвал. На нем ты попрактикуешься».

«А это не опасно?»

Федор не ответил. Только усмехнулся.

– Сейчас мы проведем уникальный эксперимент, – объявил он зрителям. – Наша талантливая девочка-экстрасенс София Марр расскажет, о чем в данную минуту думает вот этот юноша, Родион Раскольников. Вы спросите, как мы сможем это проверить? Никак. Но это вряд ли потребуется. Вы все увидите сами! Сонечка, приступайте. Шоу начинается!

Соня хотела возразить, но уже в следующую секунду забыла об этом.

Она отвлеклась на Родика. Она действительно читала его мысли. Ни один сеанс связи через нейролинк не давал такого погружения! Это было непривычно и удивительно. И очень, очень нескромно. Было очень некрасиво влезть с ногами в чужую жизнь. Да еще и разболтать всем вокруг чужие секреты.

«Не тяни время, – велел ей Достоевский. – Не молчи. Такие правила у нашей программы. Ну и потом… ты же хочешь узнать, что он о тебе думает?»

«Д-да», – призналась Соня.

Прикрыла глаза руками – от софитов. И заговорила негромко, слегка охрипшим подростковым голосом – совсем как у Родиона:

– Вот я дурак… ну почему я такой дурак? Сейчас она меня тут размотает, а я так и буду сидеть, глазами хлопать… Почему я сразу не сбежал? И зачем я вообще вызвался участвовать? Идиот… ну что сказать – идиот… новая программа диджея Достоевского…

Диджей Федор широко улыбнулся на публику и развел руками. Сам же Родик не говорил ни слова, только дрожал. Похоже, он не вполне осознавал, что происходит. Его мысли утекали из головы, и целые фразы тоже, и он уже не успевал их выговорить, потому что их произнес кто-то другой.

– Вечно вот я такой, нерешительный, – Соня читала его мысли вслух. – И с девчонками у меня ничего не получается… как встречу кого-нибудь, каждый раз просто ноги подгибаются… и из рук все валится. Просто наказание какое-то. Интересно, она меня тоже за идиота держит? Она же меня насквозь видит…

Тут Сонечка нахмурилась: сказанное явно относилось к ней. Вот сейчас он назовет ее как-нибудь… примерно так, как называли все однокурсницы…

Злобной фурией. Колдуньей. Чертовой ведьмой.

Но вместо этого с ее губ слетели совсем другие слова:

– Со-неч-ка… красивое имя. И сама она такая красивая. Еще и умная. Сразу мне понравилась… вот прямо с первого взгляда, в трамвае… нет, не так. Это она на меня первая посмотрела. На мои носки. Один серый, другой белый. Утром перепутал, пока одевался. Я же говорю, рассеянный… А потом уже я сам на нее посмотрел. И меня как будто кипятком ошпарило. Я двух слов связать не мог. Смешно, ага. Хорошо бы… она надо мной не смеялась. Она думает, я размазня и трус. А я ведь не такой. Я на самом деле не боюсь ничего. Ни людей, ни призраков. Ни живых, ни мертвых. И потом… если бы с ней что-то случилось… ну там, напал бы кто-нибудь в подворотне… я бы тогда всех порвал за нее. Неужели она не понимает? Неужели она так и не узнает никогда?

Соня остановилась.

– Отключите это, – сказала она Достоевскому. – Я не могу больше.

На ее глазах выступили слезы.

– Ого! – воскликнул диджей Федор. – Ты уже сыта по горло этими детскими откровениями? А мы бы, кажется, еще послушали! Ну-ка, что скажет почтеннейшая публика?

Боты как по команде принялись скандировать:

– Е-ще! Е-ще!

– Нет уж, – твердо сказала Соня. – Хватит.

Вот странно: зрители мгновенно поменяли мнение.

– Хва-тит! Хва-тит! – кричали они теперь.

А потом и вовсе исчезли. Зал ужался до обычных размеров и превратился в студию с зелеными стенами. Операторы замерли у своих штативов. Режиссер трансляции отключил монитор и как будто сам отключился. И только толстяк на стульчике медленно аплодировал: хлоп, хлоп, хлоп.

Граф Достоевский улыбался загадочно. Золотой планшет по-прежнему был в его руках, но диджей к нему и не притрагивался. Он смотрел на толстого господина. А тот с кряхтеньем сполз со стула и двинулся к сцене.

– Мы пустили рекламу, – сказал ему Достоевский. – Придется заканчивать эфир. Ничего не поделаешь. Но зрители будут очень расстроены.

– Наплевать на твоих зрителей, – отмахнулся толстый. – Разве ты еще не понял, что у вас тут произошло?

Тем временем очнулся и Родик. Хлопал голубыми глазами и оглядывался в своем кресле. И наконец спросил:

– Что… что это было?

– Это было чудо, – сказал толстяк. – Чудо вселенской любви и понимания. Короткое замыкание в нейросфере. Давно не видел ничего подобного.

– Познакомьтесь, – сказал Достоевский Сонечке и Родику. – Это продюсер нашей программы. Мой старый друг, Иван Андреевич Крылов.

– Зачем же сразу про возраст, – обиделся Крылов. – Просто я знал вашего визави еще в те времена, когда вы и на свет не родились. Кстати, Федя и тогда был весьма беспокойным юношей. Не раз приходилось его одергивать… и выдергивать… из всяких неприятностей.

– Помню, помню, Иван Андреевич, – кисло признал Достоевский.

– Вот и славно, что не забываешь. Без памяти жить совсем худо. Это без совести – хорошо…

С этими словами Крылов опустился в кресло. Родион кое-как сконцентрировал взгляд на его плотной фигуре:

– А я вот ничего не помню. Что со мной было-то?

– Не помнишь? Это как раз неудивительно. Эксперимент нашего чудо-ведущего зашел дальше, чем предполагалось. Милая девушка-экстрасенс не просто читала твои мысли. Она… как бы получше сказать… думала их вместе с тобой. Она же заставила тебя все забыть. Заодно взяла и заново перепрошила визуальных ботов. Просто ради развлечения.

– А что, так можно?

– До сего дня я думал, что нет. Я и сейчас сомневаюсь. Поэтому мы проведем тест еще раз. Сделаем, так сказать, контрольный выстрел…

Сонечка посмотрела на него с беспокойством:

– Выстрел? Куда?

– Прямо мне в голову. Вот в эту самую, – Крылов постучал пальцем себе по лбу. – Если, дорогая моя, ты и там что-нибудь наковыряешь, то я съем свой галстук.

Все посмотрели на его бабочку – модную и дорогую, но изрядно засаленную.

– Да из вашего галстука можно щи варить, – пробормотала Сонечка.

– Не дерзи старшим. Давай, начинай.

Режим «омнилинк» включился даже быстрее, чем в первый раз. Только теперь перед глазами Сонечки возникло всего три золотых шарика. Один был самым тяжелым, толстым и убедительным. Он сразу же выкатился вперед и увеличился в размерах, будто сам напрашивался.

Соня ткнула в него невидимым пальцем – но ничего не случилось. Шар только слегка заколыхался в воздухе. Будто посмеивался.

Тогда Соня решила, что надо быть вежливее.

«Иван Андреич… Можно я войду?» – спросила она.

Легкий щелчок – и шар открылся. Нет, он не стал взрываться или лопаться – просто впустил ее внутрь. Спокойно и мягко, будто владелец шара контролировал каждый ее шаг.

Теперь у Сонечки было время рассмотреть получше, что происходит.

Сознание Крылова было устроено куда сложнее, чем сознание мальчишки Родиона. Сложнее и запутаннее. Сонечкин взгляд блуждал по лабиринтам его долговременной памяти, то и дело спотыкаясь и останавливаясь. Множество дорог вело в тупик, и приходилось возвращаться; некоторые казались темными и унылыми, и Соня туда не пошла; большинство было просто скучными. Но вот впереди словно бы забрезжил свет, мерцающий и тревожный. Должно быть, там жила важная мысль, которая до сих пор беспокоила Крылова – она горела в его сознании и жгла его изнутри. Сонечка решила приблизиться.

«Правильной дорогой идешь, – услышала она. – Значит, и правда умеешь кое-что».

«Это вы сейчас сказали?» – переспросила Соня мысленно.

«Не перебивай. Лучше слушай внимательно. И молча. Его нужно скорее найти. Иначе все пропало».

«Погодите. Кого нужно найти?»

«Наследника престола, – последовал ответ. – Малыша Алекса. То есть что это я… царевича Алексея Петровича».

«Он что, потерялся?»

«Он сбежал. Никто не знает, где он. Впрочем, никто не должен знать и об его исчезновении. Сегодня это самый большой секрет Империи».

«Разве такое бывает? Как его отпустили? И куда смотрела полиция?»

Крылов внутри своего сознания горько усмехнулся:

«Полиция здесь бессильна. Если дело обстоит именно так, как я думаю, то и наша помощь уже запоздала. И нам всем придется плохо».

«Зачем вы меня пугаете?» – возмутилась Соня.

Крылов ответил не сразу. Он сидел неподвижно в своем кресле. Седые бакенбарды обвисли.

Наконец он пошевелился. Засопел и почесал нос.

– Смотри-ка, сработало, – проговорил он, теперь уже по-настоящему, своим собственным голосом. – Ты меня услышала. Да только и я хорош. Наговорил лишнего. Старый толстый болтун… позволь, позволь… я сказал это вслух? Ну что ж, довольно точное определение. Я тоже не терплю, когда врут. И сам себя иногда не терплю.

Он кое-как поднялся. Обнял ошеломленную Сонечку – или просто прислонил ее к своему объемистому животу:

– Прости, дитя мое. Я зря в тебе сомневался. Всего-то и надо было присмотреться к тебе получше. В тебе живет дар твоего отца. Теперь понятно, кому он успел его передать. Кому же еще, как не дочке?

– Я не помню своего отца, – сказала Соня, шмыгнув носом. – Он пропал, а меня отдали в пансион. Назвали этой дурацкой фамилией… Мармеладова. Я даже не знаю, кем он был, мой отец.

Крылов промолчал. За него ответил граф Достоевский:

– Зато мы знаем. Подумаешь, бином Ньютона! Франц Мармель, первый инженер Империи. Изобретатель омнилинка.

Глава 2

Агентство детективов

– Не плачь, Сонечка, – сказал Крылов ласково, как только умел. – Не реви. Слезами делу не поможешь.

Но его просьба осталась без внимания. Сонечка ничего не хотела знать о делах, она просто рыдала, закрыв лицо руками. Ее плечи тряслись, как в лихорадке.

Родион смотрел на нее, и ему тоже хотелось плакать. А вот Достоевский сохранял спокойствие. Он стоял, опершись руками на спинку кресла, и напряженно думал о чем-то. По крайней мере, так это выглядело со стороны.

– Зачитываю справку, – сказал он. – Франц Теодор Мармель приехал в Россию в двадцатилетнем возрасте вместе с отцом, тоже известным инженером. Здесь они организовали исследовательскую фирму под названием «М&М's». Изучали теорию всеобщего информационного поля, которое в околонаучных кругах называют «нейросферой». Особенно их интересовали способы телепатического контакта между мыслящими единицами, говоря проще, беспроводные нейросети. Результаты их работы ныне по большей части засекречены, однако некоторые изобретения ограниченно используются – например, омнилинк. Позже Мармель-старший вернулся на родину в Саксонию и там скоропостижно скончался. Франц Мармель пропал десять лет назад при невыясненных обстоятельствах.

– Почему? – всхлипнула Соня. – Почему при невыясненных? Вы же детектив, вы должны знать.

Достоевский вздохнул.

– Есть неофициальная версия. Поначалу работа Мармеля не вызывала беспокойства у властей, поскольку никто в ней ничего не понимал. Но позже на нее обратили внимание специалисты из Третьего отделения. Тогда-то разработчики сами попали в разработку. Если коротко: возникло подозрение, что при помощи омнилинка можно не только читать чьи угодно мысли на расстоянии, но и… писать их. То есть подменять своими. Думаю, продолжать не стоит.

– Но я не могла подменять ничьи мысли, – сказала Сонечка. – Вы же слышали.

Тут Крылов тихонечко заквохтал: так он смеялся.

– Мы слышали, – подтвердил он. – Но кто даст гарантию, что мы слышали именно то, что есть? А не то, что ты позволила нам услышать? Пусть даже и неосознанно?

Сонечка снова всхлипнула. Родик попробовал погладить ее по руке:

– Сонь… ну не плачь… хочешь, снова послушай, о чем я думаю… в первый раз у тебя хорошо получилось. Я и правда думал, что ты красивая и умная.

Соня улыбнулась сквозь слезы. Все же Родион был небезнадежен.

– Увы, – сказал Крылов. – Меня наша София тоже расколола, как маленького. Теперь придется сожрать свой галстук. Только уговор: пусть она купит мне новый. Хитро я придумал?

Теперь Соня и вовсе рассмеялась, хотя и не слишком весело:

– У меня денег нет, – сказала она. – Меня уже стипендии лишили. Вот-вот из общаги выселят.

Достоевский покачал головой:

– А сейчас я скажу откровенно, хотя меня никто и не раскалывал. Можете даже не думать о деньгах, молодые люди. Если я хоть что-то понимаю в бизнесе, очень скоро мы получим крупный заказ лично от государя. Мы – это детективное агентство «Преступление и Наказание», о создании которого я желаю объявить прямо сейчас.

– Да что ты? – удивился Крылов. – Это тот самый секретный заказ, про который я даже думать боюсь?

– Ты ничего не боишься, Иван Андреевич. И думаем мы об одном и том же.

– Мало ли о чем мы думаем, – упрямился Крылов. – Мозги-то, они без костей.

Сонечка даже не дослушала их спор. Ее слезы как-то сами по себе высохли. Из всего спича Достоевского она запомнила самое желанное:

– У нас будет свое детективное агентство? Это же здорово! Мы будем настоящими сыщиками! «Дело о пропавшем наследнике». Класс! Как у Пинкертона с Гэтиссом!

Родион тоже едва не подпрыгнул на месте. Разве что в ладоши хлопать не стал.

– А можно мне с вами? – спросил он, и его голос сорвался от волнения. – Правда, я не умею ничего…

Достоевский усмехнулся:

– Ты уже умеешь говорить девушкам комплименты. Даже получше меня. Это означает, что ты быстро учишься. А еще… что особенно ценно… ты склонен к спонтанным и нетрадиционным решениям.

– К каким, каким решениям? – испугался Родик.

– К нетрадиционным. Только истинный оригинал на главную встречу своей жизни наденет разные носки. Особенно меня впечатлил белый с черными полосочками.

Родион не нашелся, что сказать. Зато Крылов захохотал:

– Жизнь – она вообще как зебра! А мы на ней как мухи. Главное – садиться на свою полосу.

А Достоевский снова потрепал Родика по плечу.

– Добро пожаловать в агентство. Или даже проще – в клуб героев Достоевского! Нас ждут великие дела.

* * *

Разговор о делах на этом не закончился. Но продолжился в другом формате.

– Ждите нас внизу, детишки, – велел Достоевский Сонечке и Родиону.

Они даже не обиделись. Послушались и спустились на лифте в зеркальный холл. Давешний охранник их узнал и по-свойски подмигнул Родику.

«Он тоже программу смотрел», – понял бедняга и покраснел до ушей.

«Как смешно он краснеет», – подумала Соня.

Через стеклянные двери они вышли на Невский. Оглянулись на хрустальный шар Дома Радио: должно быть, именно там Достоевский с Крыловым обсуждали свои взрослые вопросы. Болтая о пустяках, они вышли на Екатерининский канал и остановились на мосту, у гранитного парапета. Родик очень хотел снова взять Сонечку за руку, но не решился. Вечерело; ясный летний день обещал скоро смениться белой ночью, а до тех пор небо оставалось изжелта-розовым, словно с размаху залитым акварельной краской. Так думал романтичный Родик. А о чем думала Сонечка, он не знал. Он же не умел читать мысли.

По каналу плыли прогулочные катера. В них сидели счастливые, беззаботные люди. Девушки в белых платьях щебетали о чем-то, господа в костюмах сохраняли солидный вид. Может быть, это была свадьба, только было непонятно, кто жених и кто невеста: все выглядели шикарно.

Сонечка задумчиво смотрела им вслед.

– Как это все-таки противно и пошло, – сказала она. – В нашем Смольном институте девчонки только и мечтают о хорошем замужестве. Уже лет с двенадцати. А мне почему-то все равно.

– Почему же сразу противно. Бывает ведь когда и по любви выходят.

– Ну да, бывает. А тогда скажи, Родик: чем отличается любовь от нелюбви?

Родион немного подумал. И ответил:

– Я точно не знаю. У меня все как-то неправильно всегда было. Но я слышал, у других бывает так, что они для любимых на все готовы… ну там, совершить что-нибудь героическое… или хотя бы стихи написать…

– Ах, ну да. Ты же у нас поэт, тебе это легко. Ты, кстати, обещал Достоевскому прочитать что-нибудь.

– Ничего я не обещал…

– Врушка. Тебя и на программу-то пригласили за твои стихи… они что, такие загадочные были?

– Обычные.

– Ну прочитай хоть кусочек.

Родион помялся. Но вовремя понял, что отказываться – как-то глупо и искусственно. Он полез в свою папку и достал оттуда тонкую тетрадку в веселенькой зелененькой обложке.

Раскрыл тетрадку где-то на середине, приблизил к глазам и начал читать, немного запинаясь:

Северный ветер.

Кровь холодеет в венах.

В призрачном свете

Корчатся тени на стенах.

Низкое небо

Как будто истлевший саван.

Открой же глаза,

Час твой настал.

– Ужас какой, – сказала Соня.

Родик огорчился.

– То есть не в том смысле, что стихи плохие. А просто страшновато как-то. Знаешь, что я тебе скажу? Девочкам такие стихи лучше не показывать.

«Опять я в дураках», – подумал Родион.

– Зачем же так сразу, – глаза Сонечки смеялись. – Может, просто твой час еще не настал.

Родик не на шутку обиделся:

– Ты чего, опять в мое сознание влезла?

– Ну прости… я не хотела.

«Вот как можно влюбляться в человека, который тебя насквозь видит», – успел подумать Родион, а потом понял, что его видят насквозь. Сонечка шагнула к нему, ласково провела пальцем по его переносице и губам, и он вспыхнул, как спичка. Тетрадка со стихами выскользнула у него из пальцев и упала на мостовую, но он даже не заметил.

Но нежданное счастье закончилось так же внезапно, как и случилось.

– Нет-нет, детишки, – услышали они знакомый голос. – О поцелуйчиках даже думать забудьте. Пока дело не сделано – никакой личной жизни!

Достоевский шел к ним, щегольски помахивая тросточкой. Толстый Крылов остался стоять у подъезда. Кажется, он сговаривался о цене с извозчиком на сером «фиате».

– А мы ничего такого и не думаем, – легко отреклась Сонечка. – Я хотела вас дождаться.

Тут немножко покраснела уже она сама. Но Достоевский не пожелал замечать легкой двусмысленности ее слов – если только эта двусмысленность вообще существовала. Вместо этого он сказал:

– Вот и отлично. Слушайте мою команду: с этого дня работаем вместе. Время на пустяки не тратим. Словами… и стихами… не разбрасываемся.

Он поднял с земли тетрадку и вручил смущенному поэту.

– Сейчас развезем вас по домам, – сказал он. – Завтра все вместе идем к государю.

* * *

Ночь опустилась на Петербург – хоть и белая, но тревожная, и в самый глухой час сиреневое небо стало лиловым. Соня и Родик мирно спали в своих кроватках на разных берегах Невы и почему-то видели во сне Достоевского. В Доме Радио погасли окна, и только хрустальный шар на башне таинственно светился изнутри, и его отражение как будто плыло по темной воде. Может быть, граф смотрел из волшебного шара на город, а может, просто уборщица забыла отключить электричество – так это и осталось неизвестным.

В то же самое время где-то далеко послышался треск мотоциклетных моторов. Треск перешел в рев, и вот уже с Садовой на пустынный Невский выкатилась целая свора хулиганов-байкеров в черных куртках и шлемах с зеркальным стеклом. Здесь они разделились: пятеро или шестеро унеслись дальше, в сторону Адмиралтейства, а двое задержались у моста через канал.

Один был совсем молодым, но держался в седле уверенно. Что касается второго… здесь каждый прохожий смог бы отметить небывалое для Петербурга явление – женщину-мотоциклиста: длинные волосы и красивая грудь под кожаной курткой не оставляли в этом никаких сомнений.

Удивительная девица придержала железного коня и что-то сказала своему юному спутнику – за шумом моторов нельзя было понять, что именно. Тот рассмеялся и кивнул в ответ. Дал по газам и выскочил прямо на тротуар, к стеклянным дверям Дома Радио.

Там он заглушил мотор и спешился. И оказался долговязым мальчишкой, совсем не похожим на массивных взрослых байкеров, которых так часто можно встретить у постоялых дворов где-нибудь на тверской трассе. Нет. Он был стройным и безусым, хотя и с правильными чертами лица – и эти черты все тот же внимательный прохожий мог бы легко узнать по фамильным портретам правящей династии.

Наследник Алекс запустил руку в карман куртки. Достал оттуда – нет, на этот раз не флакон с огненной жидкостью, а всего лишь баллончик с краской. Поднялся по каменным ступенькам и размашисто вывел на стеклянных дверях две огненно-красных латинских буквы: db. Вот только вертикальные линии он зачем-то сделал очень длинными, и вдобавок украсил эту монограмму греческой «омегой» на самой верхушке. О да, наследник знал иностранные языки!

Получилось красиво, но неприлично.

Тильда покатывалась со смеху, сидя на своем байке.

– И что же должен означать этот ребус? – спросила она у Алекса, когда тот вернулся. – Общий смысл я примерно понимаю, и все же расшифруй…

– Легко, – сообщил наглец. – Это значит – dostoevsky-butthead, черта с два ты нас найдешь. А «омега» – просто так… для завершения композиции.

– Почему не какая-нибудь «альфа»? Ах, извини, забыла. Альфа – это всегда ты сам, не так ли?

– Тильда…

– Слушаю тебя, мой принц.

– Тильда, ты надо мной смеешься?

– Нет же. Просто внимательно слушаю.

– Тогда погнали отсюда. Иначе они спалят мой нейролинк.

– Спалят… погнали… кто учил тебя таким выражениям? Это же чертов анахронизм. Так говорили глупые дети в темных мирах сто лет назад.

– Ну да. Причудливо. Даже не помню, от кого я слышал эти слова. Ах, да, конечно! От Достоевского и слышал.

– Никогда бы не подумала, что ты поклонник диджея Федора.

Алекс помолчал. Возможно, даже покраснел под стеклом своего шлема.

– Нет, Тильда. Просто тебя еще не было… в моей жизни… а он был нашим репетитором. Учил меня и сестер русской литературе.

– Ставил тебе двойки? И за это ты его ненавидел?

– Н-неправда. Он был моим любимым учителем. Но теперь мой учитель – ты. И я… люблю тебя.

Тильда внезапно стала серьезной.

– Не бросайся словами, – сказала она. – Особенно когда не понимаешь их смысла.

Моторы взревели. Две темные фигуры сорвались с места и умчались прочь, навстречу раннему рассвету.

Глава 3

Дело государственной важности

Приемная Зимнего дворца была похожа на музей и заодно на дорогой ресторан: кресла с резными спинками, гобелены на стенах, мебель красного дерева. Между двух гобеленов – парадный портрет императора в полный рост, в золотой раме. Петр Павлович на портрете был облачен в военный мундир. Взгляд – суровый, усы и бородка – рыжеватые, а вот волосы – темные, без следа седины.

Оценив образ государя, Родион и Сонечка засмотрелись на расписной потолок: обширный плафон изображал райские кущи. В просвете между облаками резвились разнообразные ангелочки с роскошными крыльями, похожими на лебединые.

Крылов словно не замечал всей этой красоты. В компании Достоевского он прошел через весь зал и уселся на диван, невозмутимый и строгий. Его длинный сюртук был еще более старомоден, чем визитка, зато сидел на нем безупречно. Галстука-бабочки при нем не было («Съел, как обещал», – подумали Соня с Родиком). Вместо нее он обернул шею белоснежным шифоновым платком.

Диджей Федор явился на прием к царю в безупречном синем костюме-тройке, и теперь эти двое выглядели пришельцами из разных веков. Но в этом не было ничего странного. Здешние правила допускали и не такие вольности. Главное, чтобы гости, как говорится, пришлись ко двору.

Их здесь ждали. Не прошло и пяти минут, как дальняя дверь распахнулась, и в приемную скорым шагом вошел доктор Грин – бледный, корректный, со вздернутыми кверху усиками. Министр Двора и советник государя одет был незатейливо, по-летнему: в белый парусиновый костюм и легкие туфли.

Доктор галантно приложился усами к Сонечкиным пальцам. Пригодился курс этикета в Смольном: она не дрогнула. Мужчинам (не исключая Родиона) он просто пожал руки.

– Рад вас видеть в добром здравии, любезный мой Иван Андреевич, – обратился он к Крылову. – Рассказывайте, с чем пришли? И с кем? Ну, то есть, граф Федор Михалыч и так широко известен… а вот молодых людей не имею чести знать.

– Это наши друзья, София и Родион. Вы обязательно узнаете их получше. Впоследствии. Скажу лишь, что именно знакомство с ними стало поводом для нашего срочного визита… к государю.

Последнее слово Крылов произнес с особым ударением. Советник понял более чем прозрачный намек, но не обиделся:

– О да, разумеется. Я пошел вам навстречу, господа. Поэтому вы здесь, и без всяких канцелярских проволочек. Но давайте продолжим без церемоний: у вас есть что-то ценное для государя? Должно быть, это важные новости? Не сочтите за труд поделиться. Так сказать, приоткрыть завесу тайны…

– Уж не принимаете ли вы нас за коммивояжеров, дорогой доктор? Мы не торгуем вразнос секретами государственной важности. Я доверяю вам всецело. Однако наши новости должны дойти до государя в первую очередь. И сугубо конфиденциально.

– Ах, ах! – всплеснул руками Грин. – Вы чертовски правы! Сию минуту мы отправимся к нему в офис. В личный кабинет, ха-ха…

Вот тут Сонечка почему-то поморщилась. Ей не нравился этот услужливый доктор. Она уже знала, что не всегда стоит доверять первому впечатлению (иначе никогда не найдешь богатого мужа, объясняли в Смольном). Но зачем же врать самой себе?

В эту минуту ей пришла в голову интересная мысль. А что, если…

Они переглянулись с Достоевским. Не потребовался даже обмен мыслями: тот как будто сам думал о том же.

В следующее мгновение Соня вошла в омнилинк.

Она уже научилась узнавать висящие в воздухе объекты. Вот толстенький и весомый шар Крылова. Вот знакомые шарики Родика и самого Достоевского (этот последний приятно поблескивает, так и хочется до него дотянуться). А вот и чужой. Он белесый, словно выгоревший, а может, в цвет парусинового костюма. Надо попробовать расколоть его незаметно.

Не тут-то было!

Шар чувствует ее присутствие.

Шар сердито надувается. И внезапно выпускает струю холодного пламени прямо навстречу сонечкиному взгляду. Огонь бьет по глазам, как свет прожекторов в студии у диджея Федора.

Соня закрывает глаза ладошкой. Но успевает заметить, что доктор Грин улыбается иронически.

Он не так уж прост, этот доктор.

– Пройдемте, пройдемте, господа, – говорит он и приглашает гостей следовать за ним.

Сонечка и Достоевский смотрят друг на друга, как заговорщики. Граф едва заметно качает головой. Это может показаться забавным, но они оба всегда мечтали стать детективами! И они рады любой практике. А отрицательный результат – тоже результат.

В дверях они касаются локтями, и ничего, что диджей Федор на полметра повыше, а Сонечка – пониже.

Родион идет сзади. Бедняжка Родик. Кажется, он ревнует.

* * *

Государь император ждал их в кабинете на третьем этаже. Здесь нет трона, нет и шикарных диванов. Есть массивный стол красного дерева размером с бильярд (и тоже обитый сверху зеленым сукном). Есть простые кожаные кресла. Потолки не выше, чем в обычном доме. Ламповое радио на подоконнике. Вот разве что вид из окна – на миллион: за окном расстилалась Нева, на волнах качались сторожевые пароходики, а еще была видна стрелка Васильевского острова с прогулочными дирижаблями на привязи.

Окна его личных покоев выходили во двор. Еще недавно придворные музыканты играли там «Happy birthday to you». На празднике у малыша Алекса. Помост так и не успели разобрать.

Эх, эх.

Государь кивнул вошедшим. Но пожимать руки не стал. Правила этикета имеют исключения для коронованных особ, если (и пока) им это угодно.

Доктор Грин пропустил гостей, а сам остался за дверью. Он был опытным царедворцем и знал: если хочешь все знать, не нужно лезть вперед.

Достоевский с ребятами расселись в низеньких креслах. Только разместившись на них, они поняли хитрость императора: теперь он, сидя за столом, глядел на них покровительственно, сверху вниз. Казалось, сейчас в нем сосредоточилась вся сила и мощь Империи.

И только толстяк Крылов не стал усаживаться в кресло. Даже наоборот. Он прислонился задом к мраморному подоконнику и остался стоять вот так, скрестив пухлые руки на груди. На государя Петра Павловича он посматривал искоса. Очевидно, старому другу позволялось многое.

Вот и заговорил он первым:

– Ваше величество, дело не терпит отлагательств.

– Мои дела уже отложены, – сказал император хмуро. – Надолго. Как бы и не навсегда.

Крылов вздохнул.

– Именно об этом мы и пришли поговорить, – сказал он. – «Навсегда» еще не настало, Петр Палыч. Это тебя кто-то обманул. Когда все будет потеряно, я первым приду к тебе… с бутылочкой крысиного яда… и помогу тебе покинуть этот жестокий мир. Но до тех пор не надо падать духом. Помнишь ту историю про лягушек в молочном кувшине?

– Оставь свои басни дошкольникам, Иван Андреевич. С моим духом все в порядке. Я покину этот мир последним и перед уходом выключу свет. Так что у тебя за дело? И зачем тут дети?

– Ты еще не догадался?

Император нехорошо прищурился. Даже высочайшее терпение имеет границы. И не так-то просто сдержаться, когда тебя называют недогадливым!

– Слушай, господин Крылов! – повысил он голос. – Не наглей! Оглянись-ка: из твоего окошка отлично видно Петропавловку!

Крылов засопел недовольно. В казематах крепости находилась самая известная в России тюрьма для государственных преступников.

– А чего сразу Петропавловку, – обиделся он. – Хотя моя судьба всецело в вашей власти, ваше величество. Я даже не удивлюсь. Я давно чувствую себя лишним… речь не о лишнем весе, разумеется…

– Прекрати, – перебил царь. – Извини, не сдержался. Продолжай, прошу тебя.

– Продолжаю и повторяю: дело у нас важное. Мы знаем о твоей беде. Так уж получилось. Мы можем тебе помочь. Мы, и никто другой. Ты спрашивал, зачем здесь эти ребята? Наш общий друг, граф Федор Достоевский, объяснит даже лучше. Он – настоящий детектив, и его интуиция выше всяких похвал. К тому же он владеет технической стороной вопроса. У него и голос приятнее… а то я, признаться, уже охрип тут с вами.

Император покачал головой. Выдвинул один из ящиков своего громоздкого стола. Извлек оттуда стеклянную фляжку с желтой маслянистой жидкостью. Приподнялся и протянул Крылову.

– Благодарствуем, – сиплым басом откликнулся тот. – Рады стараться, ваше благородие.

– Фигляр. Умолкни. Жду доклада от детектива Достоевского. Раз уж вам угодно так его называть.

Граф коротко поклонился:

– Вкратце ситуация такова, ваше величество. Недавний эфир известной вам программы «Петербургские тайны» вышел несколько необычным. Его даже пришлось прервать по не зависящим от нас причинам…

– Я смотрел, – буркнул царь. – Пришлось. Моя невеста Мария-Луиза – ваша поклонница… одним словом, мы это видели. Кажется, вы открыли новую звезду?

– Лучше и не скажешь, ваше величество. Вот она, перед вами. София Мармеладова. Курсистка-смолянка. Рано потеряла родителей. С детства живет на полном пансионе, на попечении государства, за что вам бесконечно благодарна… Ее отцом был Франц Мармель.

Император вздрогнул так, что под ним скрипнуло кресло. Достоевский сделал вид, что ничего не заметил.

– Эта девушка может читать мысли, – продолжал он. – Может входить в нейросферу. И это уже не просто технология, это магическое искусство, причем из числа самых сильных… и я думаю, это еще далеко не все, что она умеет. Ее способности как следует не изучены.

– Думаете, они достались ей от Франца?

– Имею все основания так полагать.

Император впился взглядом в Сонечку. Ей стало не по себе. Особенно когда государь обратился уже к ней:

– Скажи мне, София… помнишь ли ты своего отца?

– Нет.

– Может ли такое быть? Ведь тебе было лет шесть, когда его… ну, словом, когда его не стало?

– Ничего не помню, – честно повторила Соня. – Могла бы что-то запомнить, но нет. Мне и самой очень грустно.

– Разделяю твою печаль, – сказал император. – Франц Мармель был великим человеком. И гениальным инженером. Нам его очень не хватает. Да… сильно не хватает.

– Об этом мы и говорим, государь, – вставил Крылов. – Сейчас он изобрел бы что-нибудь этакое, и мы бы тут не мучились.

– Увы, Франца больше нет с нами, – сказал император. – Но если уж ты, Соня, и вправду унаследовала его дар… возможно, ты сможешь мне помочь.

– Вы хотите вернуть сына? – спросила Сонечка.

– От тебя ничего не скроешь. Или опять господин Крылов проболтался? С него станется. Но ты употребила верное слово. Я хочу вернуть моего сына. Не просто найти, а вернуть. Это важно. Видишь ли, накануне его побега мы… крупно повздорили. В силу многих причин. Я тоже был в чем-то неправ. Я был с ним излишне жестким… если не жестоким. Но я не выгонял его из дома. Пусть даже он ненавидит меня, я готов принять его любым. Как донести до него эту мысль?

– Вы думаете, он вас ненавидит? – удивилась Сонечка.

Крылов тем временем приложился к фляжке. И проворчал:

– Вот кто на самом деле разглашает самые важные тайны Империи. А потом валит на честных граждан.

– Это не тайна, – возразил император. – Это беда нашей семьи. Это… ее проклятье. Ты больше других знаешь об этом, Иван Андреич. Но даже ты не знаешь всей правды. И никто не должен ее знать.

– Я понимаю ваш намек, ваше величество, – сказал Достоевский. – Наше детективное агентство не интересуется государственными секретами. Мы просто найдем пропавшего мальчика и вернем его домой. И постараемся сделать это как можно скорее.

– Пока не началось, – добавил Крылов.

– Я на вас надеюсь, – сказал Петр Павлович. – И особенно на Софию. Возможно, она сможет понять, что на уме у моего сына. Поскольку я давно перестал это понимать. Ну и потом, она очень красивая девушка…

Это был, что называется, царский комплимент. Но Сонечка все равно обиделась:

– Вы меня как приманку используете? Как подсадную утку?

– Что ты, что ты, – государь честно приложил руку к сердцу. – Просто я хотел сказать, что ни у кого другого это не получится… так красиво.

– А я о чем говорю, – вставил Крылов.

– Иногда можно и помолчать. Погодите. Я покажу вам кое-что.

Петр Павлович щелкнул пальцами.

Прямо в центре кабинета включилось мерцающее облако нейровизора, и все увидели отрывок из трехмерного ролика: темноволосый парень прямо на мотоцикле въехал в церемониальный зал, заложил лихой вираж и разрушил громадный праздничный торт. Ошметки торта полетели во все стороны. Соня с непривычки зажмурилась. Когда она снова открыла глаза, Алекс беззвучно смеялся. Он был уже без шлема, и Соня заметила, что наследник престола – просто красавчик, и что в жизни он даже милее, чем на портретах.

Как раз в эту секунду Алекс добыл из кармана фляжку, поднес ко рту, в воздухе полыхнул огонь – на этом скандальный фильм и кончился.

– Это последний раз, когда я его видел, – признался Петр Павлович. – На том самом проклятом мотоцикле, который мы же ему и подарили.

Облако погасло. За окнами поблескивал шпиль Петропавловского собора.

– Так вот, господа детективы, – император как будто заканчивал ранее начатую речь. – Я вам доверяю. И повторяю: если вы выполните эту мою просьбу… очень деликатную… можете просить у меня что угодно, в пределах возможного и даже невозможного.

Достоевский хотел что-то ответить, но тут дальняя дверь приоткрылась. На пороге возникла фигура в легком и свободном домашнем платье. Даже слишком свободном в талии, заметила Сонечка.

Она была очень красивая (так решил Родик). Но какой-то кукольной, фарфоровой красотой. Бледная, белокурая, с яркими карминовыми губами, словно нарисованными поверх настоящих.

Конечно, это была новая пассия государя – Мария-Луиза фон Паркер. Или, говоря возвышенно, с уважением к чину, – царская невеста.

– Мое сердечко, – пропела Мария-Луиза. – Будешь ли ты скоро сфободен?

По-русски она говорила с легким акцентом, скорее приятным, чем нет.

– Уже вот-вот, сейчас, – сдержанно отвечал император. – Ты можешь подождать меня в розовой гостиной… а затем мы поедем на прогулку в Петергоф.

Иван Андреевич тяжело снялся с подоконника, подошел и церемонно приложился к ручке Луизы. Впрочем, и фляжку не выпустил.

– Вы там поосторожнее, – ухмыльнулся Крылов. – Не растрясите нового наследника.

Он не заметил (или сделал вид, что не заметил), а Сонечка с Достоевским – и даже простодушный Родион – услышали, как скрипнул зубами император.

– Это к делу не относится, – сказал он.

Глава 4

Хроника происшествий

В это самое время на Невском проспекте происходили очень странные события. Кое-что было отражено в полицейских сводках, которые впоследствии попали в прессу. Кое о чем глава Департамента полиции благоразумно промолчал. Но в его докладе, который лег на стол к императору, были приведены самые удивительные и возмутительные подробности.

Около полудня к остановке напротив Гостиного двора подлетел длинный красный трамвай под номером 12. Поскрипывая рессорами, опустился на рельсы. Проехал еще немного и встал. Звякнул колокольчик. В полном соответствии с правилами пассажиры повалили на выход с передней площадки, а в заднюю дверь полезли входящие. Публика на Невском садилась, что называется, благородная – сплошь чиновники среднего ранга, ухоженные домохозяйки и даже пятеро молоденьких гимназисток, явно сбежавших с уроков в кинематограф.

Именно они-то и фигурировали позже в полицейской хронике.

Не успел трамвай тронуться, как его круто подрезал мотоциклист на черном кроссовом байке. Он обогнал трамвай с левого борта, грубо нарушив регламент дорожного движения. Вагоновожатый только и успел, что прозвенеть в свой колокол и крутануть тормозной кран. Вагон с шипением остановился. Следом за первым байкером подкатили и другие, числом более десяти.

Все они прятали лица под шлемами. Только первый откинул гнутое зеркальное забрало, и вагоновожатому показалось, что он уже встречал этого парня, и не раз.

Ну а парень оставил мотик кому-то из приятелей. Поднялся на площадку и заглянул в кабину. Теперь вагоновожатый мог видеть его в своем зеркале.

– Выходи, – скомандовал хулиган и улыбнулся, и тут водитель трамвая вспомнил, где он видел эту улыбку. Совсем недавно, в «Биржевке». Газету он повесил на лобовое стекло, чтобы солнце не слепило глаза.

В его голове столкнулись сразу две программы действий. Первая была записана в должностной инструкции. По ней он должен был обесточить вагон, снять с реверсивного вала контроллера стоповую ручку и обезвредить хулигана увесистым трамвайным ломиком (этот пункт водитель добавил от себя). Вторая программа предусматривала немедленную капитуляцию, потому что спорить с наследником престола было себе дороже.

Вагоновожатый выбрал второе. Вынул металлическую рукоятку, служившую пусковым ключом. Поднялся со своего места. Молча вложил ключ в ладошку наглого захватчика.

Тот вскочил на табуретку. Воткнул ручку в контроллер, будто сто раз так делал.

– Стой тут, – приказал он. – Помогать будешь. И вот что… объяви по трансляции, чтобы все взрослые нафиг вылезали. Пусть только девчонки останутся.

Вагоновожатый невольно усмехнулся.

– Дамы и господа, – сказал он в радиомикрофон. – По техническим причинам трамвай меняет маршрут. Поэтому все выходим, ждем следующего. Девушки могут остаться.

А юный угонщик добавил:

– Следующая остановка – Кронверкский проспект, кинематограф «Великан». Кино для девчонок бесплатно!

Пассажиры роптали и возмущались, но вышли. Гимназистки сбились в стайку на задней площадке, не зная, что и думать. У каждой в кармане было несколько монеток, которые они сэкономили на завтраках специально для покупки билетов на новый блокбастер «Три Алисы и нейросеть». Но ведь их можно было потратить и на мороженое! Этот смелый парень обещал, что в кино пропустят бесплатно. Они поверили ему сразу. Им уже хотелось как-нибудь поосторожнее продолжить знакомство. Ничего не поделаешь: гимназисткам нравятся смелые парни, особенно если они еще и красивые.

К тому же (чего уж там скрывать) все пять девиц узнали его с первого взгляда. Сказать по секрету, фото принца Алекса красовалось в альбомчиках примерно у всех.

Они боязливо подобрались поближе и встали у него за спиной. Парень улыбнулся им в зеркало. Улыбка у него была невеселая, как у отца… и такая же неотразимая.

– Поехали, – сказал Алекс и повернул ручку. – А чего он не едет?

– Педаль безопасности нажми… те… ваше высочество. Иначе вагон с места не пойдет. И в колокольчик не забудьте прозвенеть… теперь ручку контроллера тихо вперед… вот так.

Новый водитель сделал, как сказали, и трамвай тронулся. Бесшумно поднялся в воздух. Вот так, на высоте нескольких дюймов, он и понесся по магическим рельсам вперед по Невскому проспекту. Мотоциклисты устремились за ним наподобие почетного эскорта. Среди них выделялась девушка в обтягивающих штанах и куртке с заклепками. Длинные черные волосы выбивались из-под шлема и летели за ней, как хвост кометы. Ее мотоцикл был самым мощным, но трамвай не уступал.

О, это был необычный рейс! Мимо проносились вереницы роскошных зданий, и среди них Дом Радио, старый дворец Аэрофлота и недавно перестроенный Телеграм-билдинг… Трамвай двигался так быстро, что попутные повозки, разноцветные автомобили и даже стремительные чиновничьи «руссобалты» оставались далеко позади. А водитель все гнал и гнал вагон вперед. На перекрестках он и не думал тормозить – просто сигналил. Мотоциклы ревели, трамвай звенел, и искры летели из-под его железного брюха.

Девчонки прятались за спиной у Алекса. Они крепко держались за поручни и тихонько повизгивали от восторга. Некоторые даже осмелились дотронуться до принца и проверить: а вдруг перед ними призрак? Но этот парень был настоящим, и даже слишком. Он был живым, диким, ужасно интересным. Жаль только, что он не обращал на них внимания. Он поглядывал в зеркало на ту самую мотоциклистку в черном. Иногда она улыбалась ему, а он в ответ только крепче стискивал зубы. Ручку контроллера он сжимал так, что даже пальцы побелели.

Отставленный вагоновожатый прислонился к стене кабины, бледный и мокрый от пота. Конечно, он знал, как отключить моторы, и даже готов был сделать это в крайнем случае. Но пока не спешил.

Вот трамвай по широкой дуге повернул направо на Дворцовую площадь, и впереди открылось великолепное, изумрудное с белыми колоннами здание Зимнего дворца, а за ним – классические корпуса Эрмитажа с гранитными атлантами. Это был родной дом наследника престола. Должно быть, он всегда мечтал прокатиться мимо дома вот так, с трезвоном и грохотом.

На площади дежурили полицейские машины с включенными мигалками.

– Ага-а! – вскричал тут Алекс. – Врешь, не возьмешь! Тильда, ты видела? Они ссут за мной гоняться!

И верно, полицейские не сдвинулись с места и не кинулись его ловить: никто не дал им такой команды. Зато разгоряченные гимназистки обнимали его за плечи. Это было весело.

Алекс и не подозревал, что в эту самую минуту в личных покоях императора идет – или, точнее сказать, заканчивается – серьезный разговор о его судьбе. А если бы и знал, ему было все равно. Ему и в голову не приходило вернуться. Он не скучал. Нет, совсем не скучал.

Теперь у него были новые интересы и новые друзья. Эти парни на мотоциклах держались рядом: они как будто охраняли наследника престола. А может, конвоировали.

Но и в этом была одна странность. Черные байкеры не смотрели по сторонам и не оглядывались. Кажется, они даже не обменивались сообщениями. И только на губах девушки-мотоциклистки змеилась загадочная улыбка.

Глава 5

Ищейка

Тем временем аудиенция закончилась, и доктор Грин встретил детективов в приемной.

– Вот и славно, что вы договорились, – сказал он. – Я только что получил указание от государя: оказывать вам всестороннее содействие. Любая помощь, какая только потребуется, от всех государственных служб, включая Департамент полиции. Вы уже встречались с Порфирием Петровичем?

– На днях, за ужином, – ответил Крылов. – А что?

– Извиняюсь, я просто так спросил. Надо спешить. Надо спешить. Дело-то, как я понимаю, экстраординарное. Ну и ко мне – не стесняйтесь, обращайтесь в любое время. Чем могу, помогу.

– Куда ж вы денетесь, – заявил Крылов. – Граф, напишите уважаемому доктору полный список пожеланий.

Достоевский и не думал возражать.

– Для начала нам понадобится неограниченный кредит в Госбанке, – сказал он Грину. – Затраты обещают быть непредсказуемыми.

– Безусловно! С легкостью! Любые суммы золотом! Сию минуту все устроим-с. Я как раз сам хотел предложить.

– Благодарю вас, – холодно ответил Достоевский.

– Что касается вашего дела: может, все же поделитесь подробностями? Вдруг и мне что-нибудь полезное придет в голову.

– Это излишне. И подробностей пока что нет.

Доктор Грин развел руками:

– На нет и суда нет. Вам подписать пропуск на выход?

Спустя несколько минут все четверо уже сидели на белых диванах «руссобалта»-лимузина. Царский однокашник Крылов был сказочно богат, но неприхотлив. Он запросто ездил на извозчике, зато во дворец всегда прибывал на самом роскошном авто с водителем.

Внутри было прохладно и тихо. Пахло дорогой кожей. Казалось, никакие земные заботы не касаются обитателей подобных машин. Но это было не так. Сидя лицом к лицу, Достоевский с Крыловым о чем-то напряженно размышляли. Иногда переглядывались. Не исключено, что они обменивались мыслями через нейролинк, но Сонечку и Родиона в свои разговоры не посвящали.

Молодые люди тоже сидели друг против друга, совсем как в трамвае. Иногда Родик посматривал на Сонечку, но тут же отводил взгляд. А она посмеивалась над его смущением. Самой же ей ужасно хотелось поболтать в нейролинке с графом Федором, но не хватало смелости включиться.

За окнами, все ускоряясь, проплывали особняки на Английской набережной – а вот Нева по правую руку никуда не торопилась и все так же лениво несла свои темные воды в близлежащее море. Водитель свернул на мост – и вот они оказались на Васильевском острове. У пристаней качались на привязи парусные лодки. Над Академией художеств висел пузатый дирижабль. Он был похож на гигантский баклажан, разрисованный разными красками. На нем, как слышал Родик, мастера искусств поднимались над городом, чтобы набраться вдохновения. Ему самому путь в Академию был заказан. Небогатых мальчишек из провинции иногда принимали в университеты по царской благотворительной квоте, но до сих пор все его письма оставались без ответа.

Пока ему не прислал приглашение диджей Достоевский.

«Все это не зря», – думал теперь Родион.

Его мысли прервал треск мотора: их лимузин обогнал мотоциклист на гоночном байке. Обогнал, нагло вильнул прямо перед длинным капотом «руссобалта», и стало ясно, что это – не просто байкер, а мотоциклист-девица. С длинными темными волосами и удивительно рельефной фигурой (так подумал Родик).

Подтянулись и остальные – пятеро или шестеро. Затянутые в черную кожу, в одинаковых шлемах и сами одинаковые, зловещие и опасные, как обычно рисуют чертей на картинках. Взревели двигателями и умчались прочь.

За перегородкой кабины водитель отчетливо выругался. Нажал кнопку и сказал в переговорное устройство:

– Пардон за мой французский. Уже который день этих говнюков вижу. Говорят, пацаны с Лиговки. Но чтобы баба главарь – это что-то новое.

– И не говори, – согласился Крылов.

Сонечка ощутила смутное беспокойство. Что-то странное было не в фигуре этой девицы и даже не в том, что та решила подрезать именно их машину. Что-то странное было в Сонечкиной голове.

На пару секунд – и не больше – она почувствовала чье-то незримое присутствие. Как будто кто-то вошел без стука в ее сознание, внимательно осмотрелся и вышел, оставив на память граффити на стене.

Только прочитать его Сонечке никак не удавалось.

Прояснить это темное дело мог бы Достоевский. Но он угрюмо молчал.

Зато заговорил Крылов.

– Мне в связи с этим вспоминается одно старое дело, – сказал он. – Граф Федор, поди, и не помнит, ибо пешком под стол ходил…

– Что же это за дело? – спросил Достоевский.

– Не менее темное, чем нынешнее. Таинственная гибель императора Павла. Нынешнему государю тогда как раз исполнилось шестнадцать… ну, а я был чуть постарше. Мы с ним были большие приятели. Вы не поверите, но я его учил, как за девчонками ухлестывать… ему-то папаша воли не давал…

– Это у них семейная традиция, – заметил граф.

– К тому я и клоню. И вот, как ему шестнадцать стукнуло, наш Петруша как с цепи сорвался. Даже я удивился. Загулял с какой-то девкой, грозился за границу с ней сбежать… По слухам, тут-то его батюшку удар и хватил.

– Удар табакеркой? – ляпнул Родик.

– Тс-с-с! Все это чушь, ложь и провокация! Это Габсбурги под нас копают, выдумывают всякие небылицы, чтобы Империю нашу опорочить. Ясно вам? Однако, так или иначе, император Павел скоропостижно скончался. Кому любопытно, может в Петропавловской крепости, в усыпальнице, на его саркофаг посмотреть. Да только опять же ходят слухи, что саркофаг-то пустой.

– Ужас, – вздохнула Сонечка.

– Врут, врут. Определенно врут. Вы слушайте дальше. Царя еще и похоронить не успели, а тут и загулявший наследник объявился. Вернулся на опустевший престол. Нетривиальное начало царствования, вы не находите?

– Петр Павлович никогда не забывал обстоятельства своей коронации, – сказал Достоевский. – Хотя и приказал вымарать эту историю изо всех учебников.

– Немудрено. Гордиться тут нечем. И так уже злые языки нашего самодержца невесть в чем обвиняли. Якобы это он сам папаше помереть помог. За столько лет попритихли, конечно… а кому и оборвали язычок-то. Ладно. Вы лучше о другом подумайте: сколько лет прошло – и вот опять история с цесаревичем. Ох, не верю я в такие совпадения.

– А император верит?

– Полагаю, он только об этом и думает. Впрочем, кто его знает. Чужая душа – Потёмкин…

– Как ты сказал?

– Прости, оговорился. Болтаю много, это правда. Знаете такую поговорку: язык до Гороховой доведет?

– Кстати, куда мы едем? – запоздало спросил Родион.

Граф усмехнулся – Сонечке показалось, что с облегчением:

– Едем мы к одному моему приятелю. Он недавно переехал в собственный дом в Гавани. И что-то мне подсказывает, что тебе, Родион, будет особенно интересно с ним познакомиться.

– Там же Блок живет, знаменитый поэт, – вздохнул Родик восторженно. – Правда, это же Александр Блок? Я совсем недавно искал его адрес.

– Зачем? – поинтересовалась Сонечка.

– Н-ну… только не смейтесь. Я послал ему свои стихи. Но он не ответил.

– Ты его с Пушкиным не перепутал, а, рассеянный?

Родик оскорбился. Метнул сердитый взгляд на вздорную девицу. Но долго злиться на нее уже не мог.

– Какая разница, – сказал он. – Наверно, ему многие пишут. Вряд ли он прочитал.

– Ошибаешься, – заметил Достоевский, и Родик побледнел от волнения. Но даже не решился спросить вслух о том, что хотел. Робко включил нейролинк и снова выключил.

Но Достоевский уже не смотрел на него. Он смотрел на часы. Тронул экранчик длинным пальцем (Родик только сейчас заметил, что ногти у графа ровные и холеные).

– Мой друг нас ждет, – сказал граф. – Только ужина при свечах не обещает.

Крылов притворился, что разочарован.

– Тогда мне там делать нечего, – объявил он. – Поеду лучше к «Донону». Да и не люблю я кухню у вашего Блока. Того и гляди, подсунет на закуску какого-нибудь гомункула…

Родион расширил глаза:

– Кого?

Крылов похлопал его по коленке:

– Ох, какая молодежь пошла нервная! Гомункула из пробирки. Такой… ненастоящий человечек. Хотя, если честно, что тут такого? Обычное генно-модифицированное мясо, не хуже нынешней курицы или кролика. Дешево и сердито. Слышали, в Рязани есть пироги с глазами? Их едят, а они глядят…

Впечатлительный Родик успел побледнеть и судорожно сглотнуть пару раз. Но потешались над ним недолго, потому что автомобиль уже приближался к пункту назначения.

* * *

«Руссобалт» Крылова неспешно развернулся и уехал, покачиваясь на ухабах. Трое детективов остались стоять на мостовой возле старинного двухэтажного дома с высокими стрельчатыми окнами. За окнами было темно, только вечернее солнце отражалось в стеклах верхнего этажа. По бокам от крыльца росли елки внушительных размеров. Должно быть, их посадили первые хозяева.

Особняк был обнесен чугунной оградой на кирпичных столбах, но в этой ограде не наблюдалось даже признаков ворот или калитки. И это была не единственная странность.

Все остальные дома вокруг выглядели нежилыми. Штукатурка на них местами облетела, и кирпичные углы будто кто-то обгрыз, и в пыльных окнах зияли прорехи. На одном из домов сохранилась ржавая вывеска «Аптека»; в темной арке двора качался и тоскливо поскрипывал старинный керосиновый фонарь. Во всем этом было что-то театральное, если не хуже. Создавалось впечатление, что хозяин нарочно выбрал самое глухое место на Васильевском острове – а может, заранее извел всех соседей, чтобы жить в одиночестве.

За оградой особняка тоже было над чем призадуматься. В сторонке от дома, под навесом, стоял ярко-красный электрический «ровер» на высокопрофильных колесах. Этот внедорожник не боялся ни грязи, ни ухабов, но было совершенно неясно, как он пробирается на парковку, если в заборе нет ворот.

Родион уже хотел спросить об этом, как вдруг вопрос решился сам собой.

На ближнем столбе замигала желтая лампочка. Целый пролет ограды дрогнул и бесшумно поехал в сторону, как будто в никуда. Перед гостями открылся довольно широкий проход; дорожка, выложенная желтым кирпичом, вела прямиком к дому.

За ними забор пополз обратно. Такого чуда Родик еще не видел. Очевидно, здешний хозяин был в курсе всех новинок науки и техники. Родион сразу его зауважал.

Достоевский не отвлекался на такие глупости. Он первым поднялся на крыльцо и взялся за витую бронзовую ручку. Замок еле слышно щелкнул, и дверь подалась.

Гости вошли в прихожую. Как по волшебству, на стенах зажглись электрические фонари – хотя светили они больше себе под нос. Сонечка невольно вздрогнула, увидев чучело громадного бурого медведя: он держал в лапах серебряное блюдо для визиток. Медведь поблескивал стеклянными глазками, но помалкивал. Кроме него, гостей никто не встречал. Должно быть, Александр Блок не держал камердинера или приглашал прислугу от случая к случаю.

Родик и раньше знал, что знаменитый поэт – ярый интроверт и людей не любит. Зато в темных углах прятались статуи самого необычного вида: больше всего они были похожи на высохшие мумии или (как показалось Сонечке) на огородные пугала.

– Не удивляйтесь, – говорил Достоевский своим молодым друзьям, пока они поднимались по скрипучей лестнице. – Мой друг Александр – весьма эксцентричный человек. Он сам мне рассказывал, что однажды в детстве посетил императорскую Кунсткамеру. То, что он там увидел, потрясло его до глубины души. С тех пор он заказывает из разных стран самые причудливые артефакты. Скажем, эти чудные сушеные фигурки из Южной Америки он называет «мои прекрасные дамы».

– Он женат? – спросила тут Соня.

– В той или иной степени. Женщины в его доме долго не задерживаются.

– Я так и думала…

И верно: дом Александра Блока был похож на что угодно, только не на уютное семейное гнездышко. Площадка второго этажа была огорожена деревянной балюстрадой с перилами, на которых сушились какие-то тряпки в застарелых бурых пятнах (при виде их Родика передернуло); стены были вкривь и вкось исписаны строчками стихов, которые перемежались смайликами и эмодзи («Он же у нас знаменитый символист», – пояснил граф). Дальше начиналась галерея, уводившая вглубь дома. В галерее было темно, но небольшие лампочки на витом шнуре загорались сами по себе под потолком, чувствуя приближение гостей.

Хорошо еще, что Достоевский знал, куда идти. У одной дубовой двери он остановился и требовательно постучал.

– Войдите, – послышался низкий, с хрипотцой голос.

Блок принимал гостей в своей библиотеке – если только это слово было тут уместно. Глаза Сонечки и Родика расширились от изумления. Нет, книг тут и правда хватало – метапринты теснились в застекленных шкафах, стояли и лежали на полках, громоздились грудами на подоконниках. Но кроме них, здесь таилось бесчисленное множество всяких штук: диковинные инструменты неясного назначения, банки и склянки, реторта над спиртовкой, в которой что-то булькало, даже небольшой медный перегонный куб, похожий на блестящий самовар с трубой и множеством разных трубочек поменьше. В довершение всего под сводчатым деревянным потолком висел скелет доисторического ящера, при жизни похожего на крокодила.

Под крокодилом обнаружился стол, заваленный бумагами, а за столом – и сам хозяин.

Заметив, что его увидели, Александр Блок поднялся с кресла и широко улыбнулся. Потряс руку графа, пожал ладошку Родику и бережно прикоснулся губами к пальцам Сонечки. Странно: ей это понравилось. Возможно, потому, что Блок с Достоевским были неуловимо похожи. У обоих – умные и проницательные глаза (у одного карие, у другого дымчато-серые в прозелень), черты лица – тонкие и мужественные, и оба совершенно не стремились нарушать Сонечкины личные границы (о чем так любили шептаться по ночам ее сокурсницы в дортуарах Смольного). Но думать об этом было глупо и немножко стыдно.

– Рад знакомству, – сказал Блок. – Конечно, есть своя прелесть и в незнакомках – о них легче легкого сочинять стихи и целые поэмы… но все же я счастлив произнести вслух такое милое имя, как ваше, София.

(Достоевский толкнул Родика локтем: «Учись»).

– С вами, Родион, мы тоже знакомы – пусть и заочно, – продолжал Блок. – Я прочел ваши стихи. Так что теперь и я имею представление о вашем творчестве, как и вы – о моем. Это последнее обстоятельство, к сожалению, слишком бросается в глаза…

«Эммм… чего?» – подумал Родик в нейролинк.

«Того самого, – ответил Достоевский. – Это он антиплагиат включил. Не надо было чужие стихи передирать, воришка».

Похоже, Блок слышал их переговоры. Милостиво улыбнулся:

– Не огорчайтесь, мой юный друг. Подражание – основа будущего мастерства. Я в вашем возрасте тоже валял изрядную чушь… К тому же кое-что у вас мне понравилось. «Нам сладостна наша ненужность и горек собственный прах…» Или вот это, с такой интересной аллитерацией: «Легенды лгут: все было так, как есть, и мир так мал…» Сразу, знаете ли, вспоминается бессмертное – про улицу, фонарь, аптеку… и про то, что исхода нет. Но в целом – небезнадежно. Возвышенно, торжественно, масштабно. Пусть даже вы ничерта не знаете о том мире, про который пишете.

Родион провалился бы сквозь землю от стыда, но Достоевский незаметно дернул его за рукав.

А своему другу сказал:

– Ох, Саша, Саша. Готов держать пари, что вскоре этот мальчик будет знать об этом мире куда больше нашего. И о других мирах тоже. Вот только четверти века у нас в запасе нет.

Блок помрачнел. Вернулся в свое кресло.

– Я в курсе, – сказал он.

– Поэтому мы здесь. И ты можешь нам помочь. Сейчас речь не о легендах и не о прекрасных незнакомках. Просто один парнишка… из приличной семьи… сбежал на мотоцикле подальше от папашиной строгости. Прямо в свой шестнадцатый день рождения, о котором недавно писали все газеты. Надеюсь, я не сказал ничего лишнего, что могло бы нарушить гостайну.

– О, нет, – подтвердил Блок. – Комар носу не подточит. Даже комар из Третьего отделения.

– Итак, мы взялись за это дело. Мы – это детективное агентство «Преступление и Наказание» в лице меня и вот этих детишек. Но я был бы рад подключить к расследованию еще один изощренный интеллект.

(Как раз в это время Родион заметил на дальней полке внушительных размеров банку с заспиртованным мозгом внутри. Ему снова стало нехорошо).

– Конечно, нейролинк он отключил? – деловито спросил Блок.

– Сразу же, как отъехал подальше. Иногда пользуется для коротких локальных переговоров.

– И вы не знаете, где он прячется?

– По словам известного тебе Порфирия Петровича, сигнал фиксируется в разных местах. Как на окраинах, так и в центре. В случайном порядке.

– Ну да, раз он на мотике, – пробормотал Блок. – И, ясное дело, байкеры с Лиговки катаются по тем же трассам?

Достоевский кивнул. Интеллект его друга и вправду был выше всяких похвал.

– Я тоже иногда смотрю новости, – объяснил Блок. – Полиция сбилась с ног, пытаясь отловить хотя бы парочку этих хулиганов. Но всякий раз агентов как будто кто-то умело уводит в сторону. Кто бы это мог быть?

– Кто-то, кто владеет омнилинком. Или еще чем похуже.

Несколько секунд Блок задумчиво смотрел на детектива. Потом сложил длинные пальцы в замок:

– Попробую угадать. Прекрасная дама?

– Незнакомка в черном. Любит верховую езду.

– Как романтично, – сказал Блок. – И как символично.

Достоевский покачал головой.

– Тьма множится в этом мире, – сказал он. – Демоны уже среди нас. Неужели ты не чувствуешь?

– Уже давно чувствую. Потому я и переехал в эту глушь, друг мой. Потому и скрываюсь от всякой нечисти за высоким забором. Наступают смутные времена, и я предпочел бы держаться подальше от приспешников тьмы… где бы они ни таились.

– Значит, ты нам не поможешь?

Блок помолчал.

– Ваша задачка не выглядит простой, – сказал он. – Мотоциклы, прекрасные дамы, омнилинк… С высокими технологиями бороться трудно. Здесь поможет только старая добрая ламповая магия.

– Ламповая? – не поняла Сонечка. – Почему она ламповая?

– Ну… просто так говорят. С давних времен повелось, еще от волшебной лампы Аладдина. Это вечный спор, София. Цифровая техника против аналоговой… бездушная нейросеть против живого таланта художника… и так далее. Сейчас не время грузить вас терминами. Нам нужна не теория, а практика. Идея, которая волшебным образом работает.

– На что поспорим, – сказал Достоевский ребятам, – у него уже припасена какая-то безумная штука для нас. Ковер-самолет? Шапка-невидимка?

Блок самодовольно усмехнулся:

– Угадал в целом, ошибся в деталях. Транспорт и маскировка – дело полезное. Но это вопрос вторичный. Вы забыли про главный артефакт, что есть у всех детективов. Кто поможет магическим сыщикам? Конечно, магическая ищейка.

Сонечка всплеснула руками:

– У нас будет собачка? Вот это да! Может быть, йорк? Они такие славные!

– Блокбастер, – отвечал ей Блок, сдерживая смех. – Порода такая. Выведена лично мною специально для поисковой работы. Ищет на свой хвост приключений…

– Не болтай, – посоветовал Достоевский. – Лучше покажи товар лицом. То бишь мордой.

– Охотно. Кажется, первый экземпляр уже готов. Господа, пойдемте со мной в лабораторию. Ваша собачка там.

– Это типа такой гомункул? – испугался Родик.

* * *

Нет, щенок не был похож на гомункула, что бы это слово ни означало. Он был еще маленький и не сильно мохнатый, с большими лапами и круглой головой. Рыжевато-белый, курносый, с голубыми глазами. Каждый, кто видел каталог собачьих пород, опознал бы в его экстерьере сразу несколько мотивов: что-то в нем было от японского сиба-ину, что-то от хаски, а что-то и от обыкновенного серого волка, знакомого всем по русским народным сказкам.

Говоря проще, это был чудесный песик. Он сидел в просторной клетке из серебряных прутьев, повиливал пушистым хвостиком и умильно смотрел на вошедших.

– Его зовут Волчок, – сказал Блок, почему-то смутившись. – Клуб предложил имя «Фенрир», но оно как-то не прижилось.

– Какой клуб? – спросила Сонечка.

– Клуб заводчиков магических животных. Там у них сейчас в тренде скандинавская тема: Северус, Северин… Я решил, что надо попроще. К тому же он у нас такой бойкий, заводной получился. Крутится, как волчок. Со своим хвостом играет.

«Это я не играю, – услышала Соня чей-то голос. – Это я скиллы прокачиваю».

Сонечка удивилась. Даже голос у щенка был щенячий. Так говорят человеческие детишки, которым осталось совсем немного до того, чтобы стать подростками. Уже умные, но еще послушные. Соня всегда мечтала, чтобы у нее был младший братик. Иногда ей казалось, что он у нее и был когда-то, просто ей не разрешали с ним видеться. И она про него забыла.

«Что такое – скиллы? И как ты вообще со мной разговариваешь?» – спросила Сонечка у щенка.

«А это как раз и есть особый скилл – с тобой разговаривать».

«И что, остальные сейчас ничего не слышат?»

«Просто я не хочу, чтоб слышали. Не люблю взрослых. Я же еще маленький».

«Ты и с Родиком можешь говорить?» – уточнила Сонечка.

«Могу. Просто ты тогда ревновать будешь. Я тебя выбрал. Ты будешь моя хозяйка».

Сонечке вдруг стало очень радостно. Она не могла сдержать счастливой улыбки. Чтобы не вызвать подозрений, нужно было срочно что-нибудь сказать.

– А почему он у вас в клетке сидит? – спросила она.

Блок присел возле клетки на корточки. Провел ногтем по серебряным прутьям, как по струнам.

– Это для безопасности, – сказал он. – Он же еще не такой сильный. Уязвимый. Серебряная клетка – это защита от нежелательных магических воздействий. Вы же знаете, всякие вампиры серебро не любят. И сквозь прутья энергию сосать не могут.

– Среди нас вампиров нет. Давайте его выпустим?

– А тут и не заперто.

Блок открыл дверцу, и пушистый пленник важно вышел наружу. Его коготки стучали по каменным плитам лаборатории. Он легонько лизнул руку изобретателя, словно благодарил. Потом подошел к Достоевскому. Тщательно исследовал его ботинки (ботинки были дорогие). При этом он так сопел, что граф не удержался от улыбки. Обувь Родиона щенка не заинтересовала, а вот на красные носки он обратил особое внимание.

– Чего он меня нюхает, – смутился Родик. – Что-то не так?

Волчок вильнул хвостом, как антенной.

– А он говорит, что у тебя носки чужие, – сказала Сонечка. – Подозревает, что ты их у графа Достоевского украл. И даже выстирать поленился.

– Некогда было, – объяснил Родик. – И не крал я ничего. Федор Михайлович их мне сам подарил, для съемок. Вместо тех, разноцветных. Так, погоди… а как ты слышишь, что Волчок говорит? У него же нейролинка нет?

– Нейролинк нам и не нужен. Мы и так друг друга понимаем. Мы теперь с ним вместе работать будем.

Белый песик переместился поближе к Сонечке. Ее он даже нюхать не стал, а просто уселся у ее ног, раскрыл пасть и свесил розовый язык: так он улыбался.

Клыки у него были новенькие, белые, острые. Почти как у большого.

– Н-ну… – обиделся Родион. – Опять меня отфутболили. Видно, мне у вас вообще ничего не светит…

Достоевский положил руку ему на плечо:

– Не грусти. Ты еще не знаешь, как ты нам нужен. И никто не знает.

Родик поежился:

– А вы что, знаете?

– Я – знаю, – ответил граф без тени улыбки.

* * *

– А что еще твой Волчок умеет? – спросил Достоевский у Блока.

Из лаборатории они вернулись в удивительную библиотеку. Щенка взяли с собой. Тот побежал вверх по лестнице за Сонечкой, как хвостик. И в длинном коридоре он не отставал от нее ни на шаг, а на остальных даже не оглядывался.

Конечно, этот белый комок меха даже отдаленно не напоминал полицейскую ищейку. Для солидности на Волчка нацепили ошейник с шипами, какие надевают на волкодавов. Это помогло, но не очень. Теперь разумный пес был похож на игрушечную плюшевую собачку, из тех, что продают иностранным туристам с лотков на Большой Конюшенной, в одном ряду с шапками-ушанками и самоварами.

Вот Достоевский и сомневался.

Блок ответил не сразу. Возможно, подыскивал справку в интерсети. Или (как подумал романтичный Родион) сочинял стихи, подобающие случаю.

– Волчок – необычное существо, – сказал Блок наконец. – Магический феномен. Питается негативной энергией. Может распознавать и другие магические сущности. И не смотрите, что он еще маленький. У него поразительное чутье на всякие там бесовские подсады, подклады и вредные мыслеформы. Нечисть чувствует издалека, как и любую нечеловеческую сущность… особенно котов. Прирожденный сыщик. Только в отличие от вас, друзья мои, он может идти по следу сразу в двух измерениях: реальном и магическом.

– Правда? – опять усомнился граф.

– Тебе нужны доказательства? Отлично, давай его испытаем. Для начала проведем быстрое сканирование помещения… на предмет наличия нежелательных включений. В любом случае не повредит. Князь Касперский прислал мне прекрасную программу-антибес, да все как-то было недосуг запускать… Волчок, ищи…

Белый щенок помахал хвостом. Почему-то облизнулся. Стуча коготками по паркету, проследовал к ближайшему книжному стеллажу. Приподнялся на задние лапки, опираясь передними на нижнюю полку, и смешно задрал голову: что делать, он был еще маловат! Глядя снизу вверх на бесчисленные книги, он не нашел ничего интересного и перебрался к следующему шкафу.

– Вот кому бы в Третьем отделении работать, – сказал Достоевский. – Живо запрещенку найдет. Лукьяна Рудищева или кого еще другого…

– Таких не держим-с, – ответствовал Блок.

Сонечка и Родик смотрели во все глаза.

У последнего шкафа Волчок невозмутимо задрал ножку: отметился. Впрочем, никакой лужицы на полу не возникло. Будь ты хоть трижды магический зверь, а за порчу имущества можно и огрести.

Однако проверка на этом не закончилась. Волчок вышел на середину комнаты. Задумчиво оглянулся на свой хвост – наверно, хотел на всякий случай прокачать скиллы, но постеснялся. Вместо этого он направился прямиком к громадному письменному столу, заваленному бумагами и всякой всячиной.

Скрылся под ним. Оттуда неуклюже вскарабкался на хозяйское кресло. Блок не препятствовал. Даже наоборот: стоял в сторонке и наблюдал за беспокойным питомцем.

Белый песик потоптался на сиденье, будто собирался ложиться спать. Но не улегся. Потянул воздух носом. Положил морду на край стола и тихонько, но требовательно зарычал.

И случилось вот что: исписанные листы бумаги на столе зашевелились. Затрепетали. Поднялись в воздух, словно подхваченные легким ветерком. А потом и вовсе закружились в танце над столешницей, обитой зеленой тканью, наподобие локального смерча. В ушах у зрителей зазвенело и засвистело, и мурашки побежали у них по спинам, и даже как будто морозцем их прихватило, как бывает декабрьской ночью на пустынных улицах Петербурга, в каком-нибудь ином, темном и безрадостном мире.

– Ну ладно, хватит, – сказал Блок.

Волчок негромко гавкнул, и вихрь улегся.

Поэт покачал головой. Шагнул к столу, взял в руки увесистый кусок каррарского мрамора, который служил ему вместо пресс-папье, и с размаху прихлопнул бумажные листы, чтобы они больше не разлетались.

Пропал и шум в ушах. Но кое-что изменилось: исписанные листы снова стали чистыми.

– Согласен с тобой, малыш, – сказал Блок щенку. – Дрянная была поэма. Злая. Мне она и самому разонравилась.

– Как называется? – не удержался Родион.

– «Тринадцать». Читать даже не проси. Сплошная бесовщина. Дарк-индастриал. Зря меня вообще в эту хтонь потянуло. Пусть Есенин такое дерьмо сочиняет, черт патлатый.

– Yessenin? – переспросил Родик. – Это же музыкант такой? Я слышал.

Блок брезгливо поджал губы. Обсуждать конкурентов он считал ниже своего достоинства.

А Достоевский взглянул на Волчка с одобрением:

– Молодец, пушистик. Если б ты вот так же дворцовую канцелярию проверил, цены бы тебе не было.

– Ему и так цены нет, – сказал Блок. – От сердца отрываю. Но как ни крути, вам он нужнее.

Волчок тем временем спрыгнул с кресла и переместился обратно к ногам Сонечки. Там он и уселся, подметая пол хвостом, как самая обыкновенная дворняжка.

– Выбрал себе хозяйку, – заметил Блок. – У магических псов это бывает раз и навсегда. Вот и наш Волчок… он умеет быть верным. Чтоб вы знали, он будет защищать хозяина до последнего вздоха. Ну, или хозяйку. Он просто ее любит. И даже не требует ответной любви.

– Не то, что люди, – только и сказал граф.

Сонечка нагнулась и ласково погладила своего друга по холке.

И только бедняга Родион подумал… трудно сказать, о чем он подумал. Может быть, о том, можно ли вообще любить, не требуя любви взамен? Или о том, сможет ли он, Родик Раскольников, в таком случае быть верным? А что, если ему подвернется кто-то, кто будет любить его больше? И как вообще происходит любовь – ну, не у волшебных зверей, а у обычных, человеческих парня и девушки, пусть даже они работают детективами? Он слышал, что можно сперва просто попробовать, поцеловаться там и все такое, а вдруг не понравится? Хотя как такое может не понравиться, если…

Вот беда: на середине этой последней мысли Сонечка обернулась к нему и влепила хороший щелбан, как выражаются дети в темных мирах. И прошипела в нейролинк:

«Перестань думать всякие гадости! Все Федору Михайловичу скажу!»

«Это ты перестань меня подслушивать!» – возмутился Родик.

Но тут белый Волчок поглядел на него, весело гавкнул и снова вильнул хвостом. Что-то он сообщил Родиону, что-то такое, после чего он тоже улыбнулся, присел и потрепал собаку за уши:

– Ага! Вот что ты, оказывается, еще умеешь. Хитрая ты псина! Ладно, спасибо за совет.

– Что это он тебе посоветовал? – забеспокоилась Сонечка.

– Одну полезную вещь, из мирового опыта. Правда, я не уверен, что девушки любят косточки. Или ты все-таки любишь?

Достоевский с Блоком рассмеялись.

– Мне кажется, эти трое станут друзьями, – сказал поэт. – Ну и в добрый час, как говорится. Вручаю вам это чудо. Денежки занесете с первого гонорара!

– Как только, так завтра, – заверил Достоевский.

– И вот что: переноску захватите с собой. Ну, ту клетку с серебряными прутьями. Пусть мелкий пока в ней спит. Нечисть серебра не любит. Если вы заметили, у меня на ограде прутья серебряные, просто покрашены черным, чтоб налоговая инспекция не волновалась.

– Разумно. Креативно. Узнаю руку мастера.

– И попробуйте только мне ищейку испортить, – нахмурил брови Блок. – Если ему что-то не понравится, он сразу же ко мне вернется. По кодовому слову. Тогда продажа аннулируется!

– А он сам у нас не сломается? – парировал Достоевский. – Сколько гарантия действует?

– Чуть меньше вечности, – совершенно серьезно отвечал Блок.

Глава 6

Продолжение происшествий

Сегодня же вечером возле кинематографа «Великан», что на Петроградской стороне, бравые полицейские под командованием самого Порфирия Петровича утешали бедных гимназисток.

– Они нас бро-осили, – жаловались девчонки. – Обещали на мотоциклах покатать. А сами уехали! Найдите их и накажите, или мы завтра на уроки не пойдем!

Состав преступления был бы вовсе ничтожным, если бы не определенные обстоятельства. Со слов потерпевших, целая кавалькада мотоциклистов гнала их трамвайчик до самого кинематографа. Потом же девушек галантно сопроводили в зрительный зал. Билеты действительно были куплены заранее. Каждому из молодых людей досталось по девушке, и все вместе они заняли последний ряд, места для поцелуев. По понятным причинам содержание фильма никому не запомнилось.

Как не запомнилось и кое-что другое.

– Кто за вход-то заплатил? – спрашивал Порфирий. – И куда билетики делись?

Билетов в карманах у девчонок не нашлось. А нашлись там мелкие денежки, так и не потраченные на мороженое. По их рассказам выходило: отвлекаться на такие мелочи, как деньги, им за весь вечер не пришлось ни разу. Зато мороженого было много, и газировки хоть залейся. Многие даже охрипли (въедливый Порфирий отметил и этот факт).

– Это вам, конечно, повезло с кавалерами, – продолжал он свой мягкий допрос. – Только куда ж они потом-то свинтили?

Из сбивчивых девичьих показаний он выяснил следующее: по окончании сеанса парни проводили новых подружек к выходу и велели ждать на улице, пока они не подкатят на своих великолепных мотоциклах прямо к гранитным ступенькам. После чего скрылись в неизвестном направлении. С парковки донесся рев моторов – и вскоре затих. Девушки долго прогуливались взад-вперед у дверей кинематографа, но вероломные донжуаны так и не вернулись.

– Так вот сразу все вместе взяли и ушли? – допытывался Порфирий. – От симпатичных девчонок просто так не уходят. Может, им приказал кто?

Но здесь бедняжки умолкали и не могли вспомнить вовсе ничего – как отрезало. Получалось, что никакого лидера у байкеров не было, их действия никто не координировал, и спросить теперь не с кого. От них не осталось ни имен, ни идентификаторов в нейролинке. Только разбитое сердце и покрасневшее горло. И вот теперь – обида и слезы.

Порфирий Петрович решил рискнуть. Он активировал свой пароль для входа в нейросферу (такой пароль выдавался самым крупным государственным чиновникам). Это был некрасивый прием: манипуляции с сознанием несовершеннолетних находились под строгим запретом, но контролировал-то этот запрет не кто иной, как сам Порфирий Петрович!

Так или иначе, он включил режим «омнилинк» и удивился. Миленькие блестящие шарики, в которых содержалась память наших гимназисток, кто-то как будто грубо вымазал густой черной краской. По счастью, Порфирий знал, что с этим делать. Чтобы не светиться слишком явно, он снял блокировку с девчачьего сознания и поспешно вышел из ментального пространства.

Школьницы тут же расплакались навзрыд. Грустно потерять память, но еще печальнее, когда она возвращается – и оказывается вовсе не такой приятной, как ожидалось!

Но Порфирий Петрович не спешил никого утешать. Взял, да и показал потерпевшим фото наследника Алекса – с того самого скандального дня рождения, в черной мотоциклетной куртке.

И девицы раскололись.

– Это он, это он был, наш принц, – всхлипывали они. – Это он всей бандой командовал. Трамвай тоже он угнал. Он над нами посмеялся! Обещал, что у нас будет самый лучший вечер в жизни. Самый незабываемый. Мороженое всем купил. А сам с какой-то милфой перекачанной сел на мотик, да и уехал! Даже не оглянулся! Свинья такая! Думает, ему все можно, если он наследник престола! Мы государю письмо напишем!

– А вот этого не надо, – быстро сказал Порфирий Петрович и на всякий случай вернул блокировку памяти.

На прощанье он сделал девчонкам строгий выговор:

– Скажите спасибо, что все хорошо закончилось. И что вспомнить нечего – даже к лучшему. Даже не буду объяснять почему, потом сами поймете. Иногда самый незабываемый вечер лучше забыть. Вот так-то!

Из разговора он вынес сразу несколько очень важных фактов. Так, упоминание про «перекачанную милфу» сильно отличалось от других свидетельских показаний, где фигурировала девица красоты неописуемой. Однако он склонен был доверять оценкам своих юных собеседниц. Женский взгляд – острый, а взгляд ревнивой девчонки режет как бритва!

Позже Порфирий Петрович наведался и в трамвайный парк на Большой Посадской, куда убрался после инцидента беглый трамвай. Это было недалеко, и глава Департамента полиции с удовольствием добрался туда пешком: на ходу ему всегда лучше думалось.

Машины с мигалками неспешно катились сзади.

Охранник в будке вскочил и зачем-то отдал честь. Порфирий вяло отмахнулся в ответ. Он не любил, когда его узнают: ему это казалось профессиональным упущением.

На веере стояло штук десять вагонов. Среди них был всего один двенадцатого маршрута, и Порфирий Петрович осмотрел его бегло, но внимательно. Все стекла целы, на красных бортах – ни царапинки.

Пострадавшего вагоновожатого он застал в отделе кадров. Тот был хмур и сосредоточен. Он-то Порфирия не узнал, потому что никогда не смотрел нейровизор.

– Увольняюсь, – буркнул он.

– А чего так?

– Да ну его к чертям собачьим, трамвай этот. И так здоровья нет, а тут еще средь бела дня вагон угоняют. А ты чего, на работу устраиваться пришел? Топай отсюда, дурила, пока не поздно.

На «дурилу» глава Департамента не обиделся.

– Так ты бы заявление в полицию написал, – предложил он. – Про угон-то.

– А про кого там писать, если я ничего не помню? Я ж говорю, беда какая-то с организмом. Провалы в памяти начались. Хотя заметь: ни капли в рот не брал с прошлой недели. Не-не, хватит с меня… пусть нейроиды работают, у них здоровье железное.

– Тормозни-ка, – сказал Порфирий и включил омнилинк.

И снова обмен информацией был недолгим, но продуктивным. Спустя несколько секунд опытный следователь знал все, о чем хотел бы знать. Когда передача данных завершилась, вагоновожатый несколько секунд стоял и моргал, как сигнал аварийки:

– Слушай… а ведь вспомнил кое-что. Будто в голове контроллер прокрутился: щелк, щелк! Только вспомнил такое, что ого-го… может, и правда заяву в полицию написать?

– Считай, что уже написал, – успокоил его Порфирий Петрович.

Потом вагоновожатый долго стоял и смотрел, как его недавний собеседник усаживается в крупный черный «лесснер» в окружении полицейского эскорта. Тут его снова будто что-то стукнуло в голову. Он даже лоб потер и поскорее выбежал за ворота:

– Прошу прощенья, ваше благородие! Не уезжайте… я тут еще одну штуку припомнил.

– Не тяни, выкладывай.

– Наследник… он эту свою девку называл: «Тильда». Я запомнил. Я еще подумал, какое имя интересное.

Порфирий вскинул брови.

Это было неожиданно. Это было более чем ценно. До сих пор ни один из очевидцев не называл этого имени. Даже через омнилинк. Так уж устроен человек: в мыслях мы редко обращаемся друг к другу по всей форме. Скорее вызываем из памяти образы, уже нам известные. Поэтому и файлы воспоминаний получаются битыми, неполными, некорректными.

Теперь одна из картинок получила подпись.

– Спасибо тебе, друг, – сказал Порфирий. – Не увольняйся пока. Премию я тебе обеспечу. А там поживем, увидим…

Полицейские давно уехали, а водитель трамвая все стоял у ворот и долго, долго смотрел им вслед.

Наконец сказал сам себе:

– Интересно, как он мне премию обеспечит, когда он моей фамилии не знает. Вот я дурак.

«И верно, дурила, – услышал он голос в нейролинке. – Пока ты там стоишь, начальник тебе уже три оклада выписал и отпуск внеочередной, оплачиваемый. А теперь… все что помнил лишнего, забудь».

Щелк! Водитель вытаращил глаза.

– Вот ведь ерунда какая, – сказал он. – На счет деньги упали. Что это было вообще?

Никто ему не ответил, и он потер пальцами виски, будто при мигрени:

– Пойду-ка лучше домой, спать лягу. Как в сказках говорят: утро вечера мудренее.

Глава 7

Дом с привидениями

И верно, даже такой содержательный вечер пора было заканчивать.

Наскоро отужинав вместе с юными детективами в богемном ресторанчике «Садко» – паровой семгой и расстегаями (отдав должное и десерту из заморских ананасов в шампанском), – Достоевский отвез их к себе домой: оказалось, что им обоим совершенно некуда пойти! Сонечкины нехитрые пожитки выставили из смольнинского дортуара. Родику позвонил квартирный хозяин и пригрозил выгнать на улицу за неуплату.

Граф совершил пару звонков и закрыл вопросы. Но решил, что вернее будет поселить ребят у себя. Хотя бы на первое время. Благо комнат в квартире хватало, и незаметно приходящая прислуга поддерживала в них идеальный порядок.

Жил он недалеко от Дома Радио, в новеньком доходном доме на Малой Садовой. Занимал обширную квартиру в бельэтаже. Сонечку и Родика ждали две прекрасные комнаты ближе к черному выходу. Обычные люди селят там кухарок или горничных, у графа же помещения были отведены как раз для внезапных гостей и подолгу пустовали. Хоть он и вращался в высшем свете и любил иногда пустить людям пыль в глаза, но гости наезжали к нему редко, дома он почти никогда не обедал и в кухарках не нуждался. При необходимости заказывал еду из ближайшей ресторации.

Квартира его считалась центровой и престижной.

Малая Садовая была пешеходной улицей. На скамейках под фонарями с утра до ночи пили кофе разноцветные туристы. На фасаде напротив прятался городской памятник: бронзовый кот Елисей и его подруга, кошка Василиса. Магический пес Волчок покосился на них из своей серебряной переноски. Никаких нежелательных сущностей он в них не распознал. Хотя, как многие знают, магические коты встречаются в нашем мире куда чаще собак.

Дверь подъезда захлопнулась за ними, и шум города мгновенно стих – будто радио выключили. Сонечка вдруг поняла, как же она устала.

В холле сидела консьержка и вязала носок. Ее маленькая, по-балетному гладко причесанная голова с низким пучком над длинной шеей качалась в такт постукивающим спицам. На плечах художественными складками висела шелковая шаль с длинными кистями.

– Добрый вечер, Анна Андреевна, – сказал граф. – Принимайте новых гостей. Это София и Родион. А также Волчок.

– Все-то вам неймется, Федор Михалыч, – начала консьержка, поднимая голову от вязания. – Еще и собаку в дом притащили.

Но Достоевский что-то шепнул ей на ухо, и она расплылась в улыбке.

– Ну, раз подарок Блока, тогда молчу, молчу, – сказала она, покрепче кутаясь в шаль. – Для меня поэзия – это святое! Обожаю людей искусства…

На площадке второго этажа стоял широченный диван, круглый стеклянный столик и пальма в кадке. Родик решил, что на этом диване он будет по ночам грустить и писать стихи. Сонечка загляделась на раскидистое дерево и почему-то вспомнила, что она никогда не была на теплом море.

И только Волчок почему-то заскулил в своей клетке и принялся скрести прутья коготками.

Граф Достоевский водрузил клетку на стол и открыл дверцу.

Волчок выглянул, посмотрел на пальму, принюхался и вдруг заливисто залаял (было слышно, как консьержка внизу от неожиданности уронила свое вязанье).

Вредные сущности оказались похожими на крохотных черных мартышек. От грозного лая магической ищейки они немедленно проявились и посыпались с пальмы, как мелкие кокосы. На лету они визжали и плевались. Оказавшись на полу, бросились врассыпную, но скрыться не успевали – дымились и исчезали на глазах. Это выглядело не столько страшно, сколько противно и немного даже смешно.

– Мерзость какая, – сказала Сонечка… и рассмеялась.

Минута – и все было чисто. Спастись не удалось никому. Волчок еще немножко порычал и спрыгнул со стола. Родик спохватился и похлопал себя по бокам: а вдруг какая-нибудь из зловредных сущностей забралась в штанину? Сонечка уже хотела пошутить, но не стала.

Достоевский тоже был серьезен.

– Спасибо, мой славный зверь, – сказал он Волчку. – Эти мерзкие твари обожают шпионить и делать разные пакости. Интересно, кто принес их сюда? Кто-то из нейрозрителей, не иначе…

Волчок не ответил. Уселся на полу у сонечкиных ног и высунул розовый язык. Он тяжело дышал: видно было, что выгонять мелких бесов не так-то легко.

Соня нагнулась, чтобы его погладить. В ответ он лизнул ей руку. Язык волшебного пса был теплым и приятным. Совсем не липким. «Вот бы взрослые господа научились так мило целовать ручки, – подумала Соня. – Так нет же, колются своими противными усами».

В квартире Достоевский открыл ключом сперва одну дверь, потом другую.

– Девочки налево, мальчики направо, – сказал Достоевский. – София, можешь поставить клетку себе. Пусть Волчок тебя охраняет. И от всяких сущностей, и от назойливых соседей, хе-хе.

Родион уже хотел обидеться, но смирился.

– Кстати, выгуливать собак надо утром и вечером, – напомнил граф. – Это касается и магических феноменов.

– Они же не… – начала Соня.

– Может, они и не это самое… зато должны сбрасывать негативную энергию, которую собирают за день. Все зло уходит в землю, понимаешь? Для заземления особенно подходят большие деревья. На крайний случай – фонарные столбы и гидранты.

– Мы будем вместе гулять во дворе, – предложил Родик.

На том и порешили. Но в этот вечер гулять уже не пошли. Негативную энергию пришлось сливать потихоньку, в прихожей Достоевского, на его замечательные ботинки. Хорошо, что он не заметил.

* * *

Но вечер на этом не закончился. Достоевский уже проследовал в свои комнаты, а Родион с Сонечкой еще стояли в коридоре, каждый у своей двери – крашеной в белый цвет и с простенькими ручками из полированной латуни. (Стоит ли говорить, что двери в покои Достоевского были массивными, из красного дерева, с резьбой в стиле «Ренессанс»?)

Родион уже взялся было за латунную ручку, как вдруг неожиданно для самого себя сказал:

– Сонь… давай я клетку к тебе занесу. Тебе же тяжело. Ну и еще помогу чем-нибудь?

«Какой хитренький», – решила Сонечка, но не стала говорить это вслух.

Родион подхватил клетку с Волчком и торжественно внес ее в Сонечкину комнату. Там задвинул в дальний угол.

Волчок тут же открыл дверцу носом и выбрался наружу. Обследовал помещение. Враждебных сил не обнаружил и прилег на коврик.

– Этот дом чист, – сообщил он важно.

Можно было уходить, но как-то очень не хотелось.

В комнате стояла тишина. Окна выходили во двор – в тот самый двор, в котором будет гулять щенок. В отличие от знаменитых питерских дворов-колодцев, этот двор был просторный, с небольшим сквериком и несколькими симпатично подстриженными деревьями. Напротив светились – и уже начинали гаснуть – окна соседнего дома. Соседи ложились спать.

Сонечка тоже зевнула в ладошку.

– Я в ванную, – сообщила она. – Хочешь, посиди тут… можешь пока стихи посочинять…

Она сказала это без всякой издевки, но Родик покраснел. Сонечка не стала читать его мысли. Просто поленилась, и спать действительно хотелось.

За ней закрылась дверь. Теперь можно было выдохнуть.

– Дались ей эти стихи, – сказал Родион щенку. – Я ж говорю, она меня за дурака держит.

Волчок вильнул хвостиком.

– Потому что от стихов толку никакого, – сказал он. – Я же тебе советовал – хочешь с ней дружить, подари ей что-нибудь вкусненькое.

– Ты советовал косточку говяжью. Это не подходит. Девчонки больше любят сладкое.

– Что может быть слаще косточки? – Волчок облизнулся. – Ну ладно. Хорошо. Тогда конфетку ей дай.

– Да где ж я тебе возьму конфетку. Ночью все кондитерские лавки закрыты. И вообще, чтоб ты знал, девушкам принято цветы дарить.

– Это невкусно.

– Согласен. Но считается, что так надо. Цветы красивые, и пахнут приятно…

– Глупости, – отозвался пес. – Это ты сам должен быть красивый и пахнуть приятно. А не как веник какой-то.

Тут Родион вспомнил про свои нестиранные носки. Да еще и красные, как у клоуна.

Волчок принюхался.

– Да-а, с носками засада, – согласился он. – Может, снять их и спрятать куда-нибудь?

– И сидеть, пальцами шевелить? Неприлично.

– Все-то у вас, людей, неприлично. Понаделали себе правил. В ванную комнату они ходят… под фонарь сходить гораздо быстрее.

Родион готов был с ним согласиться.

Волчок повертелся на коврике. Попробовал повыкусывать шерсть между когтистыми пальцами.

– Ты на меня не смотри, это я опять скиллы прогоняю, – пояснил он. – Думать очень помогает.

– И что ты придумал?

– А придумал, что тебе надо поживее быть. Поактивнее. Поиграть с ней завтра во дворе. Погоняться друг за другом. Знаешь, как весело? Ну или бросить ей что-нибудь, а она обратно принесет…

Родион покраснел вторично.

– Чушь собачья, – сказал он.

– Чего это сразу собачья… или еще можно за уши ее покусать. Только чтобы не больно.

– Она сама меня покусает.

– Ей можно, она хозяйка…

За дверью послышались шаги, и они поскорее умолкли.

– Что-то вид у вас хитрый, мальчики, – сказала Сонечка с порога. – Вы тут о чем сговаривались?

Пушистый махровый халатик нежно-салатового цвета удивительно шел ее шелковистым волосам, ноги в таких же пушистых салатовых тапочках казались крошечными, точно у Дюймовочки.

– Ни о чем, – Родик и Волчок дружно помотали головами.

– Стихи сочиняли?

Родик растерянно кивнул.

– Поделитесь…

Родик похлопал глазами. Переглянулся со щенком. И выдал вот что:

Спи, Соня, засыпай,

глазки крепко закрывай,

а не то придет волчок

и укусит за бочок…

– Гениально, – сказала Сонечка. – И верно, спать пора. Родик, иди-ка ты к себе… Волчок, и ты марш в клетку. И отвернись…

Она присела на краешек идеально застеленной кровати и, глядя на горку взбитых подушек, уже представляла, как устроится на них поудобнее, накроется пуховым одеялом – и провалится в такой долгожданный сон.

– Я сперва в ванную, – ляпнул Родик и покраснел в третий раз за вечер.

Сонечка даже не обернулась.

* * *

Старинные часы в графской гостиной негромко пробили полночь. Бой часов долетел через длинный коридор до спальни Родиона; он перевернулся на другой бок и продолжил сопеть в подушку. Сонечка и вовсе ничего не слышала. Ее сон был крепким и безмятежным, как бывает с путешественниками, когда после долгих скитаний они наконец возвращаются домой. А может, просто ее новый друг Волчок внушал добрые сны.

Только сам он не спал.

Не успел смолкнуть двенадцатый удар, как Волчок навострил уши (сперва одно ухо, потом другое).

Поднял голову. Сквозь серебряные прутья клетки стал вглядываться в темноту.

Вечером Сонечка не нашла в себе сил задернуть шторы, и теперь за окнами синело ночное небо. Кое-где в домах напротив еще горели тусклые лампочки – там жили соседи-полуночники. В этом не было ничего необычного. Почему же Волчок волновался?

На то были причины.

Хрусть! Это скрипнул и прогнулся жестяной карниз под окном. Крупная черная кошка сидела там, помахивая длинным хвостом. Должно быть, запрыгнула сюда с пожарной лестницы.

Как все собаки, Волчок недолюбливал котообразных. Особенно черных. И еще он с большим подозрением относился к незваным гостям, приходящим в полночь.

Кошка всматривалась сквозь стекло в комнату. Ее глаза светились в полумраке, но не зеленым светом, как у всех ее сородичей, а красным. Совсем как перегретые угольки.

– Чего тебе надо, адское отродье? – спросил беззвучно Волчок.

Если бы кто-то мог слышать его сейчас, он бы удивился. Голос магического зверя окреп и стал гораздо взрослее. Словно еще вчера он был крохотным песиком, а сегодня – молодым, полным сил волчонком старшего школьного возраста.

Кошка выгнула спину и прошипела в ответ:

– Не спраш-шивай, щ-щенок. Лучш-ше молчи. Целее будеш-шь.

Пригрозив так, она протянула лапу, царапнула оконную раму когтями и как будто перетекла в комнату. И вот она уже стоит на широком подоконнике и примеривается, чтобы спрыгнуть на паркет.

– Стоп, – сказал тут Волчок. – Ни с места.

Он приналег плечом на дверцу своей переноски и выбрался наружу. И оказался куда крупнее, чем был. Известно же, что в полночь со всеми магическими существами происходят чудесные трансформации. Вот и Волчок вырос и стал сильнее за считанные минуты.

Теперь они смотрели друг на друга: черная кошка и белый пес. По крайней мере, именно такими они хотели казаться в этом мире. Кем они были на самом деле? Об этом оставалось гадать. Было понятно одно: эти двое – давние недруги.

И еще одно обстоятельство нужно было отметить. Теперь кошка остерегалась собаки. Даже спрыгнуть с подоконника не решалась.

В небе за окном выглянула луна, и темное существо сделалось еще чернее. Зато белый мех Волчка засиял серебром.

– На кого работаеш-шь, светлячок? – спросила кошка, недобро щурясь. – На этого напыщенного фрика, Достоевского? И на его детишек-неудачников?

– Не твое дело. Ты их не тронешь. Возвращайся во тьму.

– Мне нет нужды возвращаться. Скоро тьма придет сюда. Тьма – это конец света. Он уже близок.

– Ничего у вас не выйдет, – помотал головой белый пес. – Для этого я и послан в этот мир.

– Мое дело – предупредить.

– Я внимательно выслушал. Теперь – брысь!

– Хорош-шо. Сегодня я уйду. Но мы не прощаемся.

Прошипев эти слова, кошка попятилась и выскользнула обратно за окно. Сверкнула глазами и пропала.

Волчок высунул язык между белых клыков. Посопел носом. Обернулся и прислушался к спокойному дыханию хозяйки: та и не думала просыпаться.

В комнате за стенкой Родик поерзал в своей постели, зарылся носом в подушку и углубился в просмотр нового сна – волнующего и романтического, как все сны юных поэтов.

Тогда и пес успокоился. И будто уменьшился в размерах. Забрался обратно в клетку и улегся там на подстилке, положив круглую голову на лапы. Опустил уши, прикрыл глаза.

Где-то далеко, на проспекте, взревел двигатель мотоцикла. Затем глухой этот рев стал отдаляться и наконец растаял в ночной тишине.

Глава 8

Не надо бояться огня

Весь Петербург боялся байкеров с Лиговки.

Многие их встречали, но мало кто знал в лицо. Те же, кому не повезло увидеть их без черных мотоциклетных шлемов, горько об этом жалели. Горько, но недолго: с ними приключалось то же, что и с теми, кто встречал призрака императора в Инженерном замке. Они теряли память. Иногда – радикально и полностью. Чаще воспоминания возвращались, но никаких байкеров в них уже не было. Оставался только липкий беспричинный страх и боязнь темноты.

Девчонкам-гимназисткам еще повезло. Они отделались всего лишь ангиной, переев мороженого.

Новое деструктивное молодежное движение обсуждали в газетах. Участников обзывали по-всякому: хулиганы, бандиты, беспризорники. Было в ходу непонятное слово «гопники» и не менее странное – «шпана». Никто не знал, откуда эти байкеры взялись и кто у них главный. Никто не знал, где они проводят день и где ночуют. Никто не знал, где они заправляют свои мотоциклы.

Надо сказать, Порфирий Петрович из Департамента полиции избегал называть их бандитами. Слов нет, больше всего он мечтал устроить на них облаву и засадить всех до одного в крепость, но был вынужден действовать мягко. Почему? А потому, что в этой банде был один очень, очень важный участник. Трогать его строжайше запрещалось, и упоминать его имя – тоже. Ну и как после этого работать честному полицейскому?

Кем были остальные хулиганы – оставалось неясным. Порфирий Петрович запросил данные о безвестной пропаже подростков как в столице, так и окрест – и особо выделил случаи бегства из дома после тех или иных семейных конфликтов.

Он пришел к неутешительным выводам. Опустив ряд подробностей, он признал: нередко, ох, нередко пропавшие дети (если в рядах банды были именно они) вовсе не собирались возвращаться домой. Вольная жизнь привлекала их гораздо больше.

Увы, это в полной мере касалось и главного беглеца Империи.

Между тем черные байкеры вели себя все нахальнее и нахальнее. По ночам они взрывали тишину грохотом моторов и не давали спать добропорядочным гражданам. Выскакивали на улицы из темных арок и пугали прохожих. Стаями гоняли по Невскому проспекту и другим городским магистралям, поминутно создавая аварийные ситуации. Больше того: они повадились средь бела дня забираться в дорогие магазины и брать там все, что понравится. Городовые и полицейские агенты хватались за головы – причем в самом прямом и буквальном смысле. В головах у них в это время происходило примерно то же, что происходит в футбольном мяче в момент удара. Звенящая пустота понемногу заполнялась… хорошо, если на следующий день. Тогда полицейские вспоминали, что с ними было, чертыхались и все как один приходили к Порфирию Петровичу за расчетом.

Но Порфирий уговаривал их остаться. «Будет и на нашей улице праздник», – обещал он. Хотя сам не очень-то верил.

Целыми днями он разъезжал по Петербургу в своем бронированном «лесснере». Ездил и ночью. Несколько раз, завидев издали банду на мотоциклах, он поспешно входил в режим «омнилинк» и пытался отследить хулиганское сознание. Но, к его удивлению, всякий раз кто-то еще более могущественный отфутболивал прочь его массивный, солидный и прекрасно защищенный мыслящий шарик. По крайней мере, именно так это выглядело в виртуальной нейросфере.

Кто это мог быть? Откуда у него взялась такая мощь? Порфирий Петрович терялся в догадках. Все, что ему было известно – это имя героя. Точнее, героини.

* * *

– Тильда, – позвал Алекс охрипшим простуженным голосом. – Ты здесь?

Рассвет они встречали в меблированных комнатах на Пушкинской улице, в двух шагах от Лиговки. За жиденькими шторами светилось оловянное питерское небо. Было пасмурно и прохладно. Откуда-то тянуло сыростью.

– Конечно, я здесь, мой принц, – откликнулась невидимая Тильда. – Хотя твой вопрос не так прост, как тебе самому кажется.

– Не грузи. Голова болит. Если ты здесь, тогда где ты?

Женщина усмехнулась. Нет, она не играла в невидимку. Просто ее тело идеально скрывали шелковые волны занавески. Она стояла у окна и смотрела вниз, во двор.

Лишь когда она пошевелилась, Алекс увидел ее силуэт. В очередной раз удивился изменчивости ее фигуры. Ей очень подходило это слово: изменчивость.

– Я почему-то вспомнил, как ты меня сюда привезла, – сказал он. – В самый первый раз. Вечером. Это была самая лучшая ночь в моей жизни. А ты помнишь?

– Эх, мальчик, – сказала она. – Если бы ты знал, как много я помню, ты бы не спрашивал о таких пустяках, как твой первый раз…

Он никогда не мог понять, смеется она над ним или нет. Обычно бывало так: она заставляла его сходить с ума от стыда и злости, а затем привлекала его к себе вот таким, разгоряченным, пылающим, готовым сгореть без остатка. «Не надо бояться огня», – говорила она загадочно.

Самое ужасное, что ему это нравилось.

– Куда ты смотришь? – спросил он.

– Смотрю, как нас арестовывать идут.

Цесаревич похолодел.

– Погоди, не бойся. Агенты сыскной полиции – весьма бестолковые создания. Они всегда начинают обход квартир с нижних этажей. Хотя их можно понять: если поймаешь преступника уже на первом, то и по лестницам бегать не нужно. А ноги-то не казенные, свои.

Как бы в доказательство ее слов где-то внизу громыхнула дверь. Послышались чьи-то рассерженные голоса: агенты решили начать осмотр с дворницкой и не слишком преуспели в этом. Кажется, похмельный дворник учил их правилам хорошего тона.

– Но ты всегда можешь их отвести, – сказал Алекс.

– Конечно, могу. Но ты же знаешь: я люблю поиграть.

– И со мной тоже?

Тихо смеясь, Тильда откинула занавеску, и он умолк.

Черное платье переливалось на ней и поблескивало, как будто его украсили мириадами крохотных черных алмазов. Но он по-прежнему видел только ее силуэт на фоне окна.

– Эх, глупыш, – сказала она. – С тобой играть я еще и не начинала.

– И не надо. Ты же обещала, что Империя будет нашей. И я смогу делать все, что захочу. А мы сидим тут, в этой дыре, уже который день, и даже высунуться боимся.

– Время еще не пришло, – сказала Тильда, не оборачиваясь.

– А когда оно придет?

– Сперва вылечи насморк. Ты гнусавишь.

– Тильда…

Но она приложила палец ко рту:

– Нет-нет. Не отвлекай меня.

Она снова выглянула во двор-колодец. В гулком и затхлом пространстве, ограниченном четырьмя стенами, все звуки казались слишком громкими. Где-то там хлопали двери и слышались торопливые шаги.

– Как интересно, – сказала Тильда. – Мне кажется, эти ребята решительнее других. Они вот-вот будут здесь.

Алекс заметно задрожал. Нервно покашлял.

– Не надо было мороженое с девчонками лопать, – сказала ему Тильда. – Там, в кинематографе. Ну что за парни пошли? Слабаки и сладкоежки.

– Я больше не буду, Тильда.

– Будешь. Непременно будешь. Ты и сам такой сладкий. За это я тебя и… – Алекс уже хотел улыбнуться, но она закончила иначе: – За это я тебя и брошу когда-нибудь.

Царевич раскрыл рот и снова закрыл. Но тут в дверь постучали.

– Кто там? – мелодичным голосом спросила Тильда.

– Откройте, полиция, – гаркнули сразу двое.

– Минутку, – ответила Тильда, не двигаясь с места. Алексу она сделала знак, чтобы он помалкивал в своем темном углу.

Полицейские агенты послушались и замолчали.

Но Тильда и не думала бежать в переднюю. И даже совсем наоборот. Она мельком глянула в зеркало и присела в низенькое кресло, закинув ногу на ногу.

– Да входите уже, мальчики, – объявила она. – Там открыто.

(Алекс припомнил, что сам вчера запирал дверь на задвижку и цепочку).

В комнату ввалились двое бравых парней в форме. Им действительно было не больше двадцати. Курсанты школы полиции, подумал Алекс.

– Эммм… доброе утро, – сказал один, не сводя глаз с Тильды. – Это полицейская проверка.

– Всем оставаться на местах, – выпалил другой, который смотрел туда же.

Тильда проследила за их взглядами. С усмешкой поправила платье (оно вновь заблистало черными алмазами):

– С удовольствием останусь. Я от вас не убегу.

– П-позвольте ваши документы.

– Конечно, позволю. Но как я их вам передам, когда вы запретили мне двигаться?

– Теперь можно, – сказал второй полицейский, как в старинной детской игре «замри-отомри».

– Можно? – повторила Тильда.

Она грациозно поднялась, но доставать документы не спешила. Да и не было у нее никаких документов. Вместо них в ее руке неизвестно откуда появился небольшой лист бумаги, распечатанный на метапринтере.

– Петров? Иванов? – прочитала Тильда их имена. – Второй год в школе полиции? Какие вы смешные. И так не похожи на свои портреты. Вы теперь такие… взрослые… вы мне нравитесь. Чертовски нравитесь.

Казалось, агенты окаменели. Но это было не так. Они попеременно хлопали ресницами и менялись в лице: Петров бледнел, а Иванов румянился, как персик.

Алекс, никем не замеченный в углу комнаты, краснел и бледнел тоже.

Тильда подошла к полицейским вплотную.

– Вот и хорошо, – прошептала она. – Вы забыли, зачем пришли. Забыли, кого искали. Вы уже нашли все, что нужно.

– Д-да, – сказал Петров.

– Теперь вы уйдете. И вернетесь, когда я вас позову. Прокатимся куда-нибудь вместе. Вас же учили в вашей школе ездить на мотоциклах?

Иванов облизнул бледные губы. Румяный Петров кивнул.

– Мы приедем, – сказал он за двоих.

Она не стала дарить им прощальный поцелуйчик, хотя Алекс и знал, что ей это ничего не стоит. Не стала и провожать их – просто поленилась. Дождалась, пока за ними захлопнется дверь. Вернулась в кресло и устремила взгляд на наследника. Ее глаза смеялись.

– Вот балбесы, – сказала она. – Держу пари, они завтра же угонят мотики из гаража Департамента. Сплошные убытки для государства! Ты простишь мне эту шалость, мой будущий император?

– Тебе я все всегда прощаю, Тильда…

– Это весьма разумно. Ты же знаешь, что со мной шутки плохи… и твоих гимназисток я тебе еще припомню. Кстати, о плохих шутках, – Тильда сделала вид, будто только сейчас вспомнила что-то важное. – Думаю, пришла пора немного подшутить над твоим папашей. Не без выгоды для себя. Ты не против?

Алекс покраснел.

– Да ты не волнуйся, – сказала Тильда. – Мы просто потрясем немножко его кошелек. От него не убудет.

Глава 9

Хозяева города

В один из следующих дней банда байкеров подкатила к монументальному серому зданию на Фонтанке. На карнизе красовался двуглавый орел. Золотая вывеска гласила: «Государственное казначейство».

Приехавшие не таились и не маскировались. Разве что черные мотошлемы по-прежнему оставались на их головах, и из-за темного панорамного стекла поблескивали любопытные глаза, особенно у двоих новеньких.

И то сказать: их группировка отважилась на такое серьезное дело в первый раз.

Казначейство напоминало крепость. На набережной у главного здания еще в давние времена был построен двухэтажный каменный корпус охраны, больше похожий на бастион. В случае нападения грабителей с него можно было вести беглый огонь во все стороны, включая водную поверхность, если бы на казначейство рискнули напасть морские пираты.

Сегодня пиратов не ожидалось, и крепостные пушки молчали. Предводители группы преспокойно соскочили с мотоциклов, сняли шлемы и остановились у двери. Их было двое: темноволосая девушка в неизменной кожаной куртке и молодой человек в строгом костюме (позаимствованном для такого случая в бутике Коштманна).

Юноша держал в руке тонкую кожаную папку с какими-то бумагами.

«Документы им подавай, – припомнила накануне Тильда. – Бюрократы. Ладно, будут вам документы».

После изучения бумаг охрана подняла шлагбаум, и мотоциклисты один за другим проехали под арку во двор. Рокот моторов удвоило эхо. По команде Тильды парни заглушили двигатели и спешились.

Коротко посовещались и через застекленные двери вошли внутрь. А вслед за этим проследовали в гигантский операционный зал, отделанный мрамором и бронзой, прямиком к финансовому сердцу Империи. Охрана на всем протяжении пути встречала их почтительными поклонами.

Что же было написано в их чудесных бумагах?

«Предъявителю сего, как Нашему Наследнику,

выдать запрашиваемую им сумму золотом и (или) ассигнациями

и не чинить никаких препятствий

ни ему, ни его компаньонам».

Под документом, распечатанным на метапринтере, стояла собственноручная подпись государя императора Петра Павловича и его электропечать. Печать читалась в нейролинке и была несомненно подлинной.

Такие задачки Тильда щелкала, как орешки.

И только один государственный казначей – тощий, лысеющий, скучный – посмел усомниться. Звали его Денис фон Визин, происходил он из остзейских немцев и уже поэтому был неимоверным душнилой, а жизнь, проведенная в финансовой канцелярии, сделала его знатным – и самым недоверчивым! – крючкотворцем.

– Я несказанно рад видеть его высочество в наших стенах, – начал он, опять же поклонившись. – И его спутницу… простите, не имею чести вас знать.

– Матильда фон Суонсон, – солгала дама, с ходу придумав себе дворянский титул.

На настоящего барона фон Визина это не подействовало. Тусклым голосом он произнес:

– Полагаю, дополнительная проверка данных не будет признана излишней дерзостью с моей стороны.

– Какая еще проверка? – насторожилась Тильда.

– Обо всех запросах на сомнительные… гм… то есть, на необычные бюджетные транзакции я уполномочен докладывать лично государю.

– Вы что, нам не верите? – взорвался царевич Алексей. – Вы не видите, кто я?

– Ясно вижу. Но прошу вас правильно понять, ваше высочество. В связи с последними тревожными новостями нам, государственным чиновникам, необходимо проявлять бдительность.

– Вот я вас сейчас уволю, и не будете вы государственным чиновником!

Упрямый фон Визин вроде бы и склонил голову – но получилось даже угрожающе:

– Меня уволить может только тот, кто назначил, а именно – один лишь государь. Я позвоню ему, и пусть он решает.

Алекс беспомощно поглядел на Тильду. Та улыбнулась краешком губ:

– Вы сами выбрали свою участь, барон.

Фон Визин не успел ответить. Тильда щелкнула пальцами, и его глаза вспыхнули в последний раз – и потухли. Он отступил на шаг, беспомощно оглянулся и присел на ближайший стул с золотыми грифонами на подлокотниках – эти грифоны, по легенде, призваны охранять золото.

Было видно, что царский казначей в мыслях уже очень далек от государственной службы. Если в его голове остались хоть какие-то мысли.

Между тем Тильда и Алекс проследовали в подземный этаж, где размещалось хранилище. На каждом посту их встречали подобострастные улыбки казначейских служащих. Тильда больше не рисковала и не отключала режим «омнилинк» ни на минуту. Даже если их здесь засекут, догнать уже никто не успеет.

В сводчатых подвалах казначейства хранился золотой запас Империи. Конечно, не россыпью, а в аккуратных контейнерах за толстенными металлическими дверями. Золотые слитки лежали на полках, похожие на формовой хлеб в городской булочной. Каждый такой хлебец весом в пять фунтов стоил целое состояние! Бумажные ассигнации держали в особых кладовых, где поддерживалась постоянная температура и влажность. Пачки денег были тщательно «обандеролены» – то есть, подсчитаны, уложены сотнями и запакованы при помощи специальной ленты. В свою очередь, золотые монеты принимались в казначейство по весу и собирались в одинаковые столбики, чтобы их можно было транспортировать по специальным пневмо-желобам.

Именно такой способ доставки и потребовали для себя Тильда и Алекс.

Им ни к чему были массивные слитки – куда их девать? А вот увесистые конфетки, составленные из десятка миленьких золотых червонцев, им очень даже понравились. Автомат в отделе выдачи выстреливал новые и новые упаковки монет, и их оставалось только складывать в сумки. Служащие казначейства наблюдали за этой магической процедурой с истинным благоговением. Что при этом творилось в их головах – трудно было представить, да и не надо было представлять. В их сознании безраздельно властвовала демоническая женщина Тильда, и их воля была парализована на целый день, не меньше.

Алекс запихивал золото по мешкам без счета: ничего, парни утащат. Сумок на полу становилось все больше и больше. Примерно так пассажиры в провинциальном аэропорту собирают свой багаж в одном месте, чтобы не разворовали.

Заодно Тильда собрала пару миллиардов бумажными деньгами. Эти мешки были полегче, но она не любила банкноты: все они были помечены нейромаркером, и каждую пачку приходилось перепрошивать вручную, а делать это было лень. Наполнив последние два пакета, Тильда подала знак Алексу: можно было остановиться.

Тот сгреб в мешок еще с десяток бумажных пачек. Потер руки и сказал:

– Окей, достаточно. Двинули на выход.

Он и сам прихватил сразу два кожаных саквояжа, подаренные когда-то отцом. Новобранцы Петров и Иванов подхватили самые тяжелые сумки: эти парни неплохо тренировались в своей полицейской академии!

Тильда элегантно перекинула через плечо рюкзачок с золотом. Пакеты с купюрами подхватил Алекс. Еще одну пачку денег сунул в нагрудный кармашек своего безупречного пиджака вместо платочка. Проходя мимо зеркала в операционном зале, он едва не рассмеялся:

– Надо сделать карточку! Тильда, у тебя есть дагер?

– Не дури, мой принц, – отозвалась Тильда. – Вот совсем не ко времени.

Она казалась озабоченной. Кто-то пытался бороться с ней в мысленном пространстве, и она уже догадывалась, кто.

У скромного казначея Дениса фон Визина не было прямого допуска в омнилинк. Да он и не смог бы его включить. После жестокого удара Тильды его память была безнадежно затуманена, если не разрушена совсем. Но что-то в его сознании никак не хотело сдаваться. То ли немецкая пунктуальность, то ли русское упрямство.

Дрожащей рукой он прикоснулся к импланту, спрятанному под тугим воротничком. Такие импланты вживляли госслужащим вместо телефонов и часов, чтобы они не отвлекались от работы. Но если обыкновенные чиновники ненавидели эту практику, то зануде фон Визину она даже нравилась.

Теперь, вцепившись в подлокотник с грифонами, он больше всего боялся отключиться насовсем. Постарался вспомнить самый важный номер из списка – и вспомнил.

Секунду спустя ему ответили. И послали ответный запрос.

Но фон Визин уже не смог ничего сказать. Второй удар Тильды был беспощадным. Бедняга дернулся и уронил плешивую голову на грудь. Кажется, у него пошла кровь из носа, но остановить ее было некому.

– С-скотина, колбасник, – сплюнула Тильда и ускорила шаг.

Алекс и остальные налетчики поспешили за ней. Им передалось ее беспокойство.

Они уже спускались с крыльца, когда во всем здании взвыли сирены: это запоздало включилась сигнализация. Команда оседлала свои разом отяжелевшие байки – сумки с добычей привязали к седлам. Кое-как развернулись во дворе и сквозь арку выскочили на набережную – ворота уже начинали закрываться за их спинами.

– Ничего у них не вышло, – крикнул Алекс в нейролинк, и Тильда заливисто рассмеялась в ответ – но в этот самый миг позади загремели выстрелы.

Стреляли в воздух, но ребята занервничали. Последний байк на полном ходу занесло. Он подскочил на гранитном поребрике и с размаху врезался в чугунную ограду набережной. Водитель кубарем покатился в воду.

– Стой! – завопил Алекс, но Тильда одернула его через нейролинк:

– Вперед, вперед, не останавливаемся! Минус один – не минус десять.

– Кто это? Кто это был? – крикнул Алекс.

– Мицкевич, – ответила Тильда. – Ты его не помнишь? Не бери в голову. Повезет, так и выплывет. А не повезет – всплывет через пару дней…

На сумасшедшей скорости налетчики неслись по набережной к Измайловскому мосту. Перепуганные Петров с Ивановым и хотели бы свернуть куда-нибудь в переулок, но не решались. На ходу они то и дело поглядывали друг на друга и очумело мотали головами.

– Поздравляю, парни, – сказала Тильда в нейролинк специально для них. – Первое дело – и первая удача.

– С боевым крещением, – не удержался и Алекс.

(Тильда скривилась, но наследник этого не заметил).

– Можно и так сказать, – процедила она. – На следующем выезде накосячат – порву обоих на британский флаг.

Алекс фыркнул от неожиданности. Иногда эта женщина умела быть грубой. Иногда ласковой. Никогда нельзя было знать, какой она будет в следующее мгновение.

Он не успел додумать эту мысль. Где-то позади завизжала полицейская сирена. Алекс оглянулся и заметил мигалки – синие и красные.

– Догоняют, – сказал он Тильде. – Плохо.

– Плохо будет, если впереди ждут.

Они поскорее свернули направо, на мост. Тильда хотела было развернуть всю банду подальше от центра, куда-нибудь в Коломну, где можно затеряться, но Алекс заупрямился и рванул в центр, к Сенной площади. Делать нечего, пришлось ехать за ним.

На Сенной было посвободнее. Но теперь мигалки – красные и синие – сияли со всех сторон. Воздух гудел от непрекращающихся воплей сирен.

Спустя минуту полицейские бронированные автомобили окружили их широким кольцом. Перекрыли даже извилистую набережную канала. Но держались на расстоянии и ни в коем случае не стреляли: это был приказ главы Департамента.

Между тем толпы народа бродили по площади к торговым рядам и обратно. Вокруг высоченного пятиглавого собора сидели нищие. Кому не хватило места на паперти, разместились прямо на брусчатке, на ковриках и картонках.

Байкеры сбились в кучу. Не зная, что делать, подъехали поближе к собору. Попрошайки и юродивые взирали на них с изумлением. Особенно на Тильду.

Наследник престола смотрел на нее и удивлялся: она старалась не обращать внимания на церковные купола, но заметно нервничала, кусала губы и сжимала кулаки. По всей видимости, больше всего она хотела дать газу и умчаться прочь, пусть даже и без него, Алекса.

Он не знал, что и подумать. И что делать, тоже не знал.

Кто-то из полицейских объявил в мегафон:

– Говорит Департамент Полиции! Всем оставаться на местах. Проверка документов.

Что поделать, фараоны не отличались фантазией. Наследник Империи был хитрее.

– Можно обойтись без проверки, – крикнул он. – Меня зовут Алексей.

И он сорвал шлем. Темные волосы, еще немного отросшие после дня рождения, рассыпались по плечам. Серые глаза блестели.

Его узнали сразу. Толпа загомонила, тетки-торговки почему-то истошно завизжали. Даже нищие повскакивали со своих картонок.

– Это вы стойте там, – приказал наследник полицейским. – Иначе будете иметь дело со мной!

Он был смелым, этот парень. Жаль, что его смелость многие принимали за наглость. Даже родной отец.

– Ну да, мы только что ограбили банк, – сказал Алекс (а нищие мерзко захихикали). – Нам нужны деньги. Точнее, мне. Но вы не думайте, я не такой конченый жлоб, как мой папаша. Мне ни для кого ничего не жалко. В моей Империи не будет бедных. Смотрите…

Он снял с седла пакет с ассигнациями. Вытащил оттуда несколько пачек купюр. Не глядя, разорвал бумажную ленточку на одной, затем на другой и на третьей. Собрал купюры веером, как если бы собирался играть в карты. И вдруг подбросил в воздух.

Деньги полетели во все стороны, как стайки испуганных воробьев, – на нищих возле церкви, на праздную публику у торговых рядов. Толпа на миг оторопела, но тут же кинулась подбирать купюры. Юродивые сталкивались лбами, ревели и рычали. Болезные разом исцелились. Даже сдержанные с виду торговцы сломя голову бросились за богатством. Кажется, кого-то уже затоптали сгоряча, и он орал дурным голосом: «Помогите, убивают!» Но никто не помогал.

Алекс достал еще один пакет. Но не успел даже раскрыть, как дюжие нищие выхватили деньги прямо из его рук, он сам чуть не свалился с мотоцикла. Те, кто не дотянулся, принялись рвать и терзать кого попало. Но и другие желающие уже бежали к ним со всех концов площади.

У подножия собора началась свалка. О да, благотворительностью тут и не пахло, да и наследник престола почему-то не услышал ни слова благодарности. Его только пару раз больно пихнули в бок и чуть не сломали руку.

Полицейские не сразу оценили ситуацию. Потом спохватились и бросились к месту происшествия, на ходу отстегивая дубинки.

Дело принимало худой оборот. Но тут опомнилась и Тильда.

Ее лицо стало страшным. Кажется, она собрала всю волю в кулак и, включив режим «омнилинк» даже резче обычного, начала наносить удар за ударом сразу по всем направлениям.

Нейросфера взорвалась. Тот, кто смог бы сейчас заглянуть в мысленную вселенную, увидел бы настоящий космический шторм! Разноцветные шары летали по случайным орбитам, сталкивались и взрывались, превращаясь в облака мерцающей пыли.

В реальности это выглядело еще страшнее. Люди валились на мостовую, как кегли. Хватались за головы и выли на разные голоса. Полицейские тоже попятились, зашатались и как будто забыли, зачем бежали. Демоническая женщина была страшна в своем гневе. И только ее друзья-байкеры в черных куртках еще оставались в своем уме – или, правильнее сказать, в недоумении.

– Может, эвакуируемся отсюда? – спросил кто-то в нейролинк – кажется, это был Иванов.

Тильда посмотрела в его сторону.

– Свежая мысль, – произнесла она вслух. – Я не против. Или кто-то хочет продолжать дурацкий спектакль?

Это был увесистый камень в огород Алекса. Наследник потирал ушибленный бок.

– Поехали, – сказал он.

* * *

Байкеры беспрепятственно миновали ближайшие кордоны – полицейские просто отключились и застыли на месте. Никто не встретил их и на Невском. Обгоняя трамваи и прочий транспорт, они понеслись к Знаменской площади и, не сбавляя хода, повернули на Лиговку.

Только в тамошних проходных дворах им удалось перевести дух.

– Ладно. Все молодцы, – Тильда сбросила шлем. – Все отлично поработали. Если так дальше пойдет, то скоро мы сможем купить себе что захотим. Бронированные «лесснеры»! Боевые дирижабли! Кучу новой оружки! И кому-то станет очень неуютно в их роскошных дворцах. Правильно я говорю, Алекс?

Наследник кивнул. И побледнел.

– Поэтому не майтесь дурью. Не швыряйтесь деньгами. Помните о нашей главной задаче. Мы потрясем этот город. Разгоним этих зажравшихся жирных ублюдков, аристократов, чиновников. Отправим на покой всех, кто засиделся в кабинетах! А потом и вся империя будет нашей. Да что там империя… мы построим новый мир. Юный мир. А от старого – камня на камне не оставим! Согласны?

Парни одобрительно зашумели.

– Мы сегодня потеряли одного из наших соратников. Зато нашли двух новых, – Тильда показала на Петрова с Ивановым. – Так будет и дальше. Мы идем вперед и не оглядываемся. Вместо одного придут четверо, пятеро, десятеро! Мы ценим каждого. Но слабаков и трусов мы не простим. О предателях я молчу. Их нет среди нас. И не будет. Потому что мы их уничтожим раньше, чем они успеют подумать об измене. Всем ясно? Все поняли?

Молчание было ответом. Тильда сменила гнев на милость:

– Тогда отпразднуем это дело. Сегодня ночью в «Тоннеле» концерт Есенина.

– О, я знаю этот клуб, – обрадовался бывший полицейский Иванов. – Мы там с Петровым как-то раз работали.

– Диджей-сет устраивали?

– Типа того, – мрачно сказал Петров. – Только в масках. И с дубинками.

Тильда похлопала его по плечу. И сказала:

– Это было еще до меня. Запомни: теперь мы – хозяева города.

Глава 10

Тоннель в Безмирье

Клуб «Тоннель» располагался на Петроградской стороне, в двух шагах от Петропавловской крепости, в темных и малолюдных кварталах. Он работал только по ночам, а днем маскировался под бомбоубежище – каким он и был когда-то, при императоре Николае. Вывески на нем не было, только ржавая жестяная табличка: «вход воспрещен».

Никто туда и не входил. Только поздним вечером железная дверь приоткрывалась, и завсегдатаи клуба спускались по винтовой лестнице куда-то под землю, при свете допотопных лампочек в плафонах из проволочной сетки.

Но внизу пространство словно расширялось. Под каменными сводами был устроен просторный зал человек на двести, с настоящей сценой (пусть музыканты и рисковали стукнуться головой о потолок). В арках по бокам прятались vip-гости. Это были богатые бездельники: молодые повесы, наследники папашиных капиталов, удачливые игроки, а то и карточные шулеры (их еще называли «тузовщиками»). К полуночи они собирались в «Тоннеле», чтобы под утро оглохшими и одуревшими вывалиться на улицу – а там их уже поджидали хапуги-извозчики.

В «Тоннеле» было от чего оглохнуть и одуреть. Постоянный резидент клуба Серж Есенин – лохматый тощий парень неформального вида, любитель татуировок и мрачных текстов – иногда читал со сцены стихи, иногда играл дарк-метал вместе со своей группой с нехитрым названием Yessenin. Эти ребята использовали кошмарные нейросемплы, от которых у слабонервных слушателей наступали панические атаки. Сам Есенин сочинял песни, играл на басу и пел. И вот его голос, пожалуй, был действительно неплох: низкий и глубокий, но по-металлически жесткий. Все, кто слышал его хоть раз, уже не мог забыть никогда.

Алекс был его поклонником. Только на концерты его не пускали. Нечего было и думать просить отца о такой вольности. Приходилось смотреть видосы в 3D-облаке.

Поэтому сегодня у Алекса был двойной праздник.

Банда оставила мотоциклы прямо на склоне холмика, под которым прятался «Тоннель». Чтобы мотики не привлекали внимание, Тильда включила для них режим невидимости. То есть, конечно, они были видны – только очевидец по непонятным причинам забывал об их существовании уже в следующую секунду. Это была еще одна военная хитрость, благодаря которой байкерам удавалось так долго оставаться неуловимыми. Хитрость довольно старая: фольклорные шапки-невидимки основаны на том же принципе.

Начиналась гроза. Тяжелые тучи наползли с окраин и превратили белую петербургскую ночь в обыкновенную, черную. В воздухе разлилось электричество и тревожность.

Парни спускались один за другим в подземелье по железной лесенке с решетчатыми ступенями. Наследник престола еще никогда не был в таком странном месте. Занятно, но для Тильды все вокруг было как будто знакомо. В другое время Алекс удивился бы этому обстоятельству, но сейчас он смотрел под ноги и цеплялся за жестяные перила, стараясь не упасть. Да и остальные тоже.

Петров и Иванов чувствовали себя немного не в своей тарелке. Они-то здесь уже были. Хорошо еще, что здешние охранники не узнавали их без полицейских масок. Если бы узнали, могли и побить. Лежать носом в пол во время облавы было неудобно и холодно.

Тильда оглянулась и подмигнула Петрову:

– Да ты не напрягайся так… даже если они тебя и вспомнят, то постараются поскорее забыть.

Зал был уже полон. Но для них чудесным образом освободилась вся vip-зона справа от сцены. Алекс даже не стал спрашивать, как Тильде это удалось.

Несколько парней переместилось к стойке бара. Алекс с ними не пошел. Он сидел и смотрел во все глаза на сцену.

Там уже расставили всякую концертную аппаратуру и машинерию. В усилителях загадочно мерцали лампы. Блины электронных барабанов крепились на черной раме. Прожекторы светились вполсилы. Техники что-то настраивали напоследок, и было видно, что шоу вот-вот начнется.

– Сиди и слушай, – сказала Тильда Алексу. – Потом мне расскажешь. Я ненадолго вас покину.

Он посмотрел на нее с беспокойством:

– Куда ты?

– Неважно. У женщин свои секреты, малыш.

– У тебя еще одно… свидание?

– Можно сказать и так. Но не в том смысле, который тебе привычен. Поэтому не волнуйся.

– Мне будет плохо без тебя, – признался Алекс.

Тильда неслышно вздохнула и погладила его по голове. После чего покинула зал, уходя куда-то по кривому грязноватому коридору. Невдалеке за стеной тихонько бренчала гитара: иногда, если было настроение, Есенин сочинял песни прямо в гримерке. Но Тильда шла не за автографом.

Она свернула за угол и оказалась у пожарного выхода. По крайней мере, об этом сообщала трафаретная надпись на стене. Дверь с окошком, забранным ржавой железной сеткой, выглядела так, будто ее уже год никто не открывал. Видимо, пожаров в клубе давно не случалось. Старомодная кнопка возле двери напоминала таблетку-леденец – впрочем, Тильда не была уверена, что это воспоминание не пришло к ней из иного мира и иного времени. Она ткнула в эту кнопку пальцем, и та засветилась красным. Где-то вверху загудел электромотор, и в шахте залязгали металлические тросы.

Прошло не меньше двух минут, прежде чем за решеткой показалась кабина лифта, похожая на антикварный шкаф. Она приехала снизу, и Тильда успела рассмотреть ее обшарпанную крышу, местами черную, будто обгоревшую. Кабина резко остановилась. Тильда отворила железную дверь, толкнула деревянные створки и вошла.

Под потолком горела желтая лампа. На стене не было никаких кнопок, зато на специальной вилке висела трубка допотопного телефона.

Тильда сняла трубку. И сказала всего одно слово:

– Вниз.

Кабина затряслась и поехала, куда сказали. Можно было бы поразмышлять над тем, куда и зачем можно целых десять минут спускаться из бывшего бомбоубежища, но думать об этом непродуктивно. Оставалось просто ехать.

Выйдя из лифта, Тильда оказалась на пустынной площадке неизвестных размеров, под темными сводами неизвестной высоты. Иначе и не скажешь: у этого пространства не было видимых границ. Если это и был подземный этаж, где обычно располагается парковка или подсобные помещения, то приходилось признать, что земля над этим подземельем как бы парила в воздухе, не нуждаясь в опорах. Только далеко-далеко, где обычно бывает аварийный выход, и вправду виднелась зеленая табличка с надписью «EXIT».

Туда-то и направилась Тильда.

Звук ее шагов разносился по всему этажу, но не возвращался: даже эхо здесь жило по каким-то своим законам.

Тяжелая дверь, над которой светилась табличка, была выкрашена густой серой краской, как на каком-нибудь военном корабле. Можно подумать, что она надежно и герметично отделяет один отсек этого корабля от другого, на случай пожара или затопления. Только ручки не было.

Тильда толкнула дверь, и она легко подалась. На секунду женщина задержалась на пороге – а потом уверенно шагнула в темноту.

Безмирье – вот куда вела эта тяжелая серая дверь.

Там был скалистый берег, и небывалое угольно-черное море, и низкое сумеречное небо, и алая заря – то ли рассвет, то ли закат, то ли отсвет далекого пожара.

Тильда замедлила шаг и остановилась. Ветер с моря приносил удивительные запахи, знакомые и полузабытые. Всякий раз, когда ей доводилось бывать здесь, ее охватывал восторг и ужас одновременно, если только такое бывает. Она даже зажмурилась – и в этот самый момент ощутила чужое присутствие.

За ее спиной словно сгустилась тьма, и из этой тьмы сама собой соткалась черная фигура, гораздо выше человеческой, вроде бы призрачная – и все же вполне осязаемая. От нее-то и исходил этот тихий ужас, с которым даже женщине-демону было трудно справиться.

– На вашей земле грохочет гроза, – раздался низкий и глухой голос. – Это символично. Но я уже давно жду вас, Тильда. Наконец-то вы соизволили явиться.

– Являетесь вы, мой темный князь. Я не являюсь ничем. Я – всего лишь проекция вашей могучей воли.

– Оставьте это словоблудие. С чем вы пришли на этот раз? Опять с пустыми руками? Тильда опустила голову. И сказала исподлобья:

– Нет, темнейший. Я пришла не одна. Там, наверху, дюжина бойцов на мотоциклах. В Петербурге они уже устроили хаос и готовы пойти дальше. Они только ждут приказания.

– Детский сад. Вы по-прежнему занимаетесь ерундой, Тильда.

– Ну почему же. Сегодня мы устроили показательную экспроприацию. Вывезли кучу золота из казначейства.

– Меня не интересуют деньги. Вы знаете, что меня интересует.

– Наконец, со мной – наследник престола. Ему недавно исполнилось шестнадцать. Он слушает каждое мое слово.

– Вы приберегли для меня этот козырь? Похвально. Теперь скажите: вы и вправду считаете это серьезным успехом? А может, вы хотите, чтоб я вам позавидовал?

Тильда не ответила.

– Меня ничуть не развлекают беспорядки на улицах, – продолжал тот, кого назвали князем. – И ваше ограбление казначейства тоже. Сколько раз вам повторять? Мне нужен не только наследник. Мне нужен еще и его отец. Я хочу покончить со всей этой семейкой сразу. Они мне надоели.

– Как вы знаете, император неуязвим, – сказала Тильда. – Он оградил себя со всех сторон. Искривляет метрику пространства. Его даже пули облетают стороной… уже были прецеденты. Помните историю с этой дурочкой Перовской?

– И поэтому вы решили понизить ставки? Украсть бестолкового мальчишку?

– Император его любит. Пусть даже не показывает этого на людях. И пусть даже сам Алекс в это не верит. Это единственная лазейка, которая не заблокирована.

– Любо-овь, – протянул князь. – Я всегда подозревал, что любовь – это уязвимость в системе. Не более того.

Тильда промолчала и тут. Темнейший князь Потёмкин не терпел несогласных. Да и что она могла ему сказать? Что она сама знала о любви? Она всегда использовала любовь как боевое оружие, и у нее не было времени изучить побочные эффекты.

– Хорошо, – шумно вздохнул Потёмкин. – Притащите мне наследника. Если его папаша явится в Безмирье, чтобы его спасти, я не буду против. Тут-то я и уничтожу обоих.

– Может быть, вы пощадите мальчика? Он же не виноват, что его отец оказался таким… несговорчивым… тогда, давно.

– Вы надо мной смеетесь? – загремел Потёмкин. – Что вы себе позволяете? Я жду уже двадцать лет! Уже двадцать лет я мог бы править Империей! Мне мешает только эта семейка с ее бараньим упрямством. Сперва этот идиот Павел. Потом его сын. А теперь еще и их шаловливый потомок! Уже сколько раз я мог избавиться от них, и все время что-то срывается! Но я не хочу больше ждать. Я уничтожу всех этих мерзких людишек, всех до одного. Всю их экономику, экологию и убогую магию. Этот мир будет открыт для нас. Мы населим его демонами. Мы наполним его темной энергией. Как они говорят? Black matter lives! Тильда, вы поняли меня?

– Повторите задание, – сказала Тильда с еле уловимой ноткой сарказма.

– Мне нужен ваш император. Мне нужен его сын. Приведите их сюда. Я хочу покончить с этой семьей. Я хочу разрушить Империю, а впоследствии – и весь этот мир. Вы мне поможете. Иначе… я займусь этим сам. Но тогда зачем мне вы?

Тильда выдержала паузу. Ничего не изменилось. Потёмкин никогда не бросал слов на ветер. Темнейший князь был пусть и бестелесным, но очень убедительным.

– Слушаюсь, – сказала Тильда.

* * *

Когда она вернулась в зал, концерт уже начался. Проект Yessenin как раз доигрывал свой печальный хит «Не кукуй по мне, кукумбер». На первый взгляд, в нем пелось о волшебной птице, предвестнице смерти – а на самом деле, конечно, о новом виде зеленого чая, который как раз набирал популярность на полулегальном рынке. Глупыш Алекс об этом и не подозревал. В сущности, этот хулиган был довольно невинным мальчиком. Он любил музыку и не хотел знать бэкграунд. А еще он беспокоился о Тильде.

Ну да, Алекс даже не пошел на слэм с другими фанами. Он честно дожидался подругу, не сходя со своего vip-места. Только заказал скромный зеленый коктейль и второй, для нее – но к своему даже не притронулся.

Когда он ее увидел, в его глазах вспыхнула радость, и у Тильды на мгновение замерло сердце – если, конечно, предположить, что оно у нее было. Она не подала виду, что тронута. Просто опустилась рядом на плюшевый диванчик и взяла бокал:

– Твое здоровье, малыш.

Они сдвинули стаканы, и Алекс нервно отхлебнул сразу половину.

– Я скучал, – признался он. – Где ты была? Я звонил тебе, но здесь даже нейролинк не бьется.

– Потому что это специальное место. Секретное.

– Ну да, ну да. Ты там встречалась с каким-то парнем?

– Дурачок… Видел бы ты того парня, не спрашивал бы такой ерунды.

Ей не хотелось его обижать. Он был сегодня так мил. Он волновался так трогательно. И ревновал тоже.

– Да? А сколько ему лет?

– Понятия не имею, – честно ответила Тильда. – Пожалуй, он слишком взрослый… даже для меня.

Алекс удивился. Но поверил. Глотнул еще из своего бокала:

– Про тебя я тоже ничего не знаю. Наверно, хотел бы знать. Но я боюсь… то есть, я ничего не боюсь, но мне будет плохо, если я узнаю про тебя что-то плохое…

Его язык уже слегка заплетался с непривычки.

– Ты не узнаешь, – сказала Тильда. – А если узнаешь… я сотру твою память. Вот как сейчас…

Он беспокойно моргнул – а в следующее мгновение думал уже о другом.

– Слышишь? Сейчас будет хорошая песня, – сказал он. – «Не жалею, не зову». Мне нравится… это как будто про меня написано. Правда, там по-английски. Не, я на английском тоже все понимаю, и на немецком немного, я же хорошо учился… у Достоевского…

Ей вдруг снова стало неловко. Что-то случилось с ней сегодня, что-то непредвиденное. Что-то, связанное с этим мальчишкой. Пора заканчивать эти нежности, подумала она.

Как это он сказал? Не жалею, не зову? Может, еще и плакать не будет?

– Не жалей ни о чем, – сказала она. – Скоро все кончится. А пока сходи потанцуй… или как это у вас называется?

Алекс даже подпрыгнул на месте:

– А можно?

– Конечно. Я даже ревновать не буду. Спорим, здесь нет ни одной гимназистки?

Он убежал, счастливый.

Тильда осталась сидеть за столиком. Она не притрагивалась к своему стакану. Она рассеянно наблюдала за тем, что происходило у сцены. Ей не был интересен длинноволосый тощий Есенин с тяжелой безладовой басухой, которую он зачем-то выкрасил в сияющий серебряный металлик. Ее не привлекал даже раскатистый голос певца, на низких нотах переходящий в гроулинг. Такие голоса она слышала во множестве… в других подземельях, далеко отсюда. И кричали те бедняги погромче. Ее не волновали и эти молокососы, что толпились внизу и вскидывали руки в экспрессивных приветствиях. Ей было неинтересно, что у них в головах. Когда надо, она могла думать за них.

Она следила за Алексом.

Так уж получалось, что этот парень всегда оказывался в центре. В центре внимания или в центре скандала, неважно. Вот и сейчас его заметили и узнали. Небольно толкали и дергали за куртку. Лезли обниматься и делать селфи.

Тильда не хотела вмешиваться. Петров с Ивановым стояли поблизости и присматривали за наследником, как их учили в школе полиции.

Вот Есенин проревел последние строки эпического хита («F[… ]ck it all, I don't regret») и остановился перевести дух. Вот тут-то на сцену и вскарабкался наследник Алексей – поближе к своему кумиру. Чьи-то руки его услужливо подсадили. Ну что за дурень, подумала про него Тильда. Она могла бы стукнуть его хорошенько по мозгам, но не стала. Ей было любопытно, чем это все закончится.

Алекс стоял на сцене, совершенно ошалевший.

Есенин привык к таким штукам. Частенько просто выпинывал фанатов обратно в зал. Но и он тоже узнал наследника престола. Не решив, что с ним делать, он встал сзади и развел руки в стороны: должен был получиться хороший кадр. На мускулистых предплечьях были видны татуировки – безголовый крест, черное солнце и прочая эзотерическая дрянь.

Наследник обернулся. Что-то сказал Есенину прямо в ухо, изуродованное пирсингом. Тильда подумала, что если и Алекс однажды проделает себе тоннели в ушах, она лично надает ему шлепков.

Потом она вспомнила, что ей не пристало быть заботливой мамочкой. Да что же это за наказание такое сегодня!

– Привет тебе, друг, – прогудел Есенин в микрофон. – Все узнали? Это наш принц Алекс. Наследник престола. Его папаша-император никогда не отпускал его сюда, к нам. Но он сбежал из своего долбаного дворца! Он выбрал свободу. Мы все выбираем свободу, пусть даже этот угробищный мир скоро рухнет, и все погибнут под обломками.

Алекс сказал ему что-то еще. Потянул микрофон к себе, и Есенин нехотя дал.

– Да, я ушел оттуда, – сказал он смешным срывающимся голосом. – Я не вернусь. Потому что свобода – это мой в-выборг… то есть выбор. К черту эту Империю. Пусть горит огнем. Тильда, слышишь? Я просто хочу, чтобы меня любили. Я… хочу… чтобы ты…

Он запнулся. Есенин потрепал его по шее и отобрал микрофон.

– Специально для твоей подруги, – сказал он. – Следующая песня называется… ну, попробуйте угадать… в общем, ладно, f[… ]ck it… это нихрена не про любовь. Это про долбаную магию, которой владеет женщина. Которую она включает специально для тебя, а потом ты узнаешь, кто она на самом деле, но уже поздно… короче, Black Magic Woman.

Толпа у сцены зашумела, хотя мало кто понял, о чем говорит Есенин. Он кивнул звукорежиссеру, и тот включил какой-то особо громкий стартовый нейросэмпл. Толпа схватилась за уши (с пирсингом и без).

Алекс искал глазами Тильду. Искал и нашел. Помахал ей рукой. Она не успела и глазом моргнуть, как он шагнул вперед и нырнул со сцены прямо в публику.

Стейдждайвинг получился не слишком удачным. Упоротые фаны Есенина расступились, и парень с грохотом обрушился на пол.

Музыка мгновенно смолкла. Тильда просто нажала кнопку в омнилинке.

Еще пять секунд ушло у нее на то, чтобы оказаться рядом. Тут же были и Петров с Ивановым. Они подхватили бедного принца за подмышки и приподняли. По лохматой голове текла кровь, и еще он сильно ушиб руку. Перелома не было. Зато было легкое сотрясение мозга. Все это женщина-демон видела лучше любого врача.

– Т-тильда, – кажется, он плакал от боли и от обиды. – Я случайно. Какой же я дурак… теперь ты меня отправишь к отцу?

Услышав это, Тильда нахмурилась. Это было бы интересным решением, думала она. Интересным и эффективным. Было бы интересно встретить императора в тот час, когда он меньше всего этого ждет. Беззащитного и безоружного.

Но у мальчишки текла кровь, и ему было больно.

– Не плачь, – сказала она. – Ты не письмо, чтобы тебя отправлять. И в почтовый ящик ты не влезешь с такой шишкой на лбу. Мы едем на базу.

Глава 11

Ночная гроза

На секретное совещание к императору вызвали графа Достоевского, но без детишек.

Присутствовал и глава Департамента полиции. Крылов, как всегда, примостился на подоконнике.

За окнами сгущалась мгла. Пахло грозой. Золотой шпиль собора светился среди низких туч.

– Я позвал вас не просто так, – сказал государь Петр Павлович. – Как вы знаете, на днях известные вам ребята ограбили хранилище золотого резерва. Для казны убыток некритичный, но сумма впечатляет.

– А сколько там, сколько? – поинтересовался Крылов. – Ежели в деньгах?

– Считай сам: грабителей было десятеро, каждый унес по двадцать фунтов золотых монет в седельной сумке, а сумок у каждого по две, а у кого и три. Вычти отсюда одного сбитого летчика, и получишь искомое.

– Ох, не силен я в арифметике, – огорчился Крылов. – А тут еще задачка со многими неизвестными.

Император кивнул. И перевел суровый взгляд на Порфирия Петровича.

– Достоверной информации не так уж много, – признал тот. – Мы знаем, что налетчиков было десять. Одного они потеряли. Бывший студент, из польского Поморья. Парень остался жив, но допросить его не представляется возможным.

– Загадочный польский язык, – заметил государь с иронией. – Вызвали бы пана Железновского из Третьего отделения, тот бы с ним поговорил по душам.

– Дело не в языке. Парень практически полностью потерял память… в результате внешнего воздействия. Коммуницирует немногим лучше овоща.

– Может, созреет когда-нибудь?

– Это зависит от уровня кодировки, – пояснил тут Достоевский. – Я много читал об этом. Сознание к нему вернется не раньше, чем когда кто-то снимет блок.

– Кто же его снимет?

– Вернее всего – тот, кто поставил.

– У вас есть подозреваемые?

Достоевский медлил с ответом. Но молчал и император. На их лица словно бы набежала тень – а может, это за окном еще больше сгустились тучи?

Вдруг прямо над дворцом полыхнула молния, и Крылов на подоконнике на мгновение превратился в свой собственный силуэт. Через секунду ударил и гром, как пушечный залп с бастионов крепости.

– Ого, – сказал Крылов. – Вот это грохнуло.

Конечно, он использовал другое слово, и Петр Павлович поморщился:

– Хам трамвайный.

– Кстати, о трамвае, – продолжал Порфирий. – Один ценный свидетель… вагоновожатый… припомнил имя предводительницы банды. Эту даму в кожаной куртке зовут Тильда.

– Необычное имя, – заметил Достоевский.

Порфирий выложил на стол довольно четкий дагерротип: темноволосая девушка, подснятая с разных сторон в интерьере казначейства. Вот она в мотошлеме, а вот и без. Вот она грузит в сумку пачки с ассигнациями, а вот разговаривает с кем-то, кого в кадре не видно.

– Камеры расположены непосредственно в хранилище, – пояснил Порфирий. – Фон Визин в свое время развесил. Их так просто не отключишь и файл не удалишь.

– Вот-вот, – похвалил Крылов. – Старый добрый дагер. С серебряной пластинки картинку не сотрешь, будь ты хоть маг, хоть чертов демон. Демоны серебра не любят.

– Демоны, говоришь? – повторил государь задумчиво.

Он все еще рассматривал фотографию. Медленно провел пальцем по изображению – сверху вниз. Как и следовало ожидать, ничего не произошло.

– Эффектная женщина, – сказал он наконец. – И ракурс хороший. Интересно, с кем это она так мило беседует?

Порфирий показал ему другое фото, подснятое камерой напротив.

На нем был запечатлен лохматый красавчик, хорошо известный Петру Павловичу. Разве что не так уж часто отцу доводилось видеть сына в деловом костюме, даже на парадных портретах. Он поймал себя на мысли, что… чертовски соскучился по этому хулигану.

– Надеюсь, ты вовремя изъял эти фотки из казначейства? – спросил царь.

– Безусловно. Даже раньше, чем их увидели полицейские из отдела расследований. Хорошо, что успел. Стирать память коллегам – последнее дело.

– А что люди фон Визина?

– Ничего не говорят. Пребывают в легкой эйфории. Пришлось их отправить в лечебницу, на Пряжку. Посидят пока что под надежным присмотром. Если что и вспомнят, ничего страшного. Там фантазеров не особо слушают.

– Однако Дениса Иваныча я награжу за верную службу, – сказал император. – Боюсь, даже скорее, чем вас, господа.

– Как будет угодно вашему величеству, – постным голосом промолвил Крылов.

Но государь сохранял серьезность.

– Тильда, – напомнил он. – Если это та самая женщина… словом, если именно эта женщина рулит бандой… то шансов у нас мало. Мой сын не вернется.

За окном полил дождь. Хлесткие струи бились о карниз, и Крылову стало неуютно на подоконнике. Он переместился в кресло. На голову ниже и детектива, и полицейского, но вовсе не смущался тем обстоятельством, что смотрит на императора снизу вверх. Даже наоборот. Поглядывал на царя самоуверенно и насмешливо.

– Плохо вы знаете своего сына, ваше величество, – заявил он. – И плохо знаете нас.

– Что ты имеешь в виду?

– У нас есть сразу несколько бронебойных патронов. А точнее, вот у этого джентльмена, – он указал на Достоевского. – У него в детективном агентстве «ПиН» подобралась прекрасная команда. Вы их помните. Все – феноменальные таланты. Я повторяю: они вытащат твоего мальчишку даже из чертовой задницы, а не то что из поганого борделя на Лиговке, куда боятся сунуться твои доблестные полицейские… нет, правда. Порфирий Петрович, душа моя, не обижайся!

Порфирий незаметно показал ему кулак. Император тоже хотел выругаться, но сдержался. Сглотнул слюну. Досчитал в уме до десяти. Главе государства не пристало быть трамвайным хамом!

– Отлично, – сказал он. – Два юных сыщика и собака. Это подходит для сценария нейросериала. Так и вижу эти афиши: «Дети Достоевского»! Но я нанял вас не для игр, черт побери. Мне нужно найти сына. И времени у нас все меньше. Ты знаешь почему, Иван. Если мы не вернем Алекса домой, Империю ждут тяжелые времена. Такие, каких еще никогда не бывало. И даже не надейся отсидеться на своей кухне, толстый сибарит. Мы потонем все вместе.

– Или выплывем, – возразил Крылов.

Император выбрался из-за стола. Подошел к своему высоченному окну (по стеклу ползли капли). Повернул бронзовую ручку: внизу и вверху задвижки выдвинулись из специальных пазов, и рама с треском отворилась. В кабинет ворвался дождь и ветер. Гостям на миг показалось, что это и не кабинет вовсе, а капитанский мостик флагмана имперской эскадры.

За окном опять сверкнула молния. Чуть позже докатился и гром. Толстяк Крылов поднял к небу палец:

– Вот видите? Правду говорю.

– Что бы ни случилось, я покину этот корабль последним, – сказал Петр Павлович. – А до тех пор я буду делать все возможное, чтобы вырулить… вы со мной, господа?

– Так точно, – ответил за всех Крылов, меньше всех похожий на солдата. – Мы с вами до конца.

Кажется, на глазах императора выступили слезы. Но нет: это были дождевые капли из распахнутого окна.

– Придумайте что-нибудь, – попросил он вдруг. – Вы же можете.

Достоевский и Порфирий синхронно кивнули. И только Крылов опять не смолчал:

– Ну а чего. На крайний случай, соберемся как-нибудь вчетвером, войдем в омнилинк, поймаем там фрау Тильду и заставим ее заговорить. На что поспорим, она не сможет игнорировать четырех взрослых рассерженных мужчин!

– Да еще таких весомых, – съязвил Порфирий.

Император покачал головой:

– Глупые шутки. Вы еще не знаете, с кем… или с чем… вы имеете дело.

– Конечно, не знаем, – кивнул Крылов. – Но собираемся как можно скорее узнать.

– Это знание не приносит радости, – тихо сказал император.

Глава 12

Деньги на ветер

После грозовой ночи воздух над городом стал чистым и прозрачным. Солнце загорелось с новой силой, и лужи на гранитных плитах мигом просохли. Туристы гуляли по набережным, по очереди фоткались на фоне акварельных пейзажей. Золотой ангел летел над крепостью.

Молодые детективы (мальчик, девочка и собака) тоже решили прогуляться по городу. Что поделать? Сонечку не так-то уж и часто отпускали из занудного училища. Родик с детства жил в своей деревне и, как говорится, носу оттуда не казал. Что же касается Волчка, то для его черного мокрого носа вообще все на свете было новым и интересным.

Он то и дело вытягивал поводок, брал чей-нибудь след и рассказывал друзьям о внешности и привычках наследившего – просто так развлекался. Смешнее всего было, когда пешеход оказывался поблизости. Сонечка и Родион мгновенно его узнавали и хихикали, когда замечали соответствия. Волчок ошибался разве что в цвете одежды.

Какая-то старая дама заметила слежку, зашипела на них и принялась тыкать издалека зонтиком. Детективы быстро поняли, в чем дело. Старуха оказалась непростая. Когда-то, еще при императоре Николае, она служила в Отделе очистки, выгоняла всякую заразу с городских улиц, но и сама не убереглась и слегка тронулась рассудком. Известно, что частое общение с темными сущностями до добра не доводит.

Но и магического песика она распознала сразу.

– Чего смотришь, пустобрех? – негодовала она. – Чего носом водишь, бацилла хвостатая? Я не по твоей части! Иди настоящих ведьмаков ищи! Во-он там, во дворце!

Волчок тихонько зарычал, и она успокоилась.

Приличный с виду господин в пиджаке тоже отчего-то занервничал, завидев юных детективов. Зонтика при нем не было, зато в кармане оказался туго набитый бумажник с банкнотами неясного происхождения. Можно было не сомневаться, что этот пройдоха разжился деньгами совсем недавно – попал под раздачу у Сенного рынка! Под пристальным взглядом ищейки скоробогатенький господин стушевался и поскорее зашагал прочь. Но у Литейного моста его остановил городовой с портативным нейросканером. Пришлось выворачивать карманы и объясняться. Что было дальше, сыщики не видели. Они продолжали познавательную прогулку.

Мимоходом Волчок прогнал нескольких злобных сущностей-шпионов с фонарей и даже одну из урны, где она пряталась среди огрызков и бумажных стаканчиков. Это была мелкая противная тварь, похожая на чертенка, какими их рисовали в старинных книгах. Завизжав, она бросилась наутек, но тут же рассыпалась в воздухе.

Детективы подошли к пристани, где как раз пришвартовался белый экскурсионный дирижабль.

– Полетели? – предложила Сонечка. – Над заливом покатаемся, на город сверху посмотрим. Родик, тебя в дирижабле не укачивает?

Родион раскрыл рот. Он никогда еще не летал по воздуху, хотя всегда мечтал. Он немножко боялся, но еще больше боялся, что Сонечка узнает, что он боится.

– Так ведь дорого, наверно, – сказал он. Пусть она думает, что ему просто денег жалко, а вовсе не страшно.

Но Сонечка беззаботно рассмеялась:

– А ты свой счет проверь. Нам Достоевский что обещал? У нас открытый кредит на все что хочешь. Лично от царя. С предоплатой. Я сегодня утром в онлайн-банк зашла, и…

Родион включился. Оценил сумму. Глупо улыбнулся. А потом его глаза загорелись, как две лампочки:

– Гуляем, – сказал он.

Волчок мало что знал о деньгах, но все равно завилял хвостом.

* * *

Летать было здорово. Родика даже почти не мутило.

Из окошек гондолы открывался великолепный вид на город. Нева текла между гранитных берегов, разделяясь в дельте на много речек поменьше. Прямые улицы казались прочерченными по линейке. И вся эта живая карта двигалась и шевелилась, подмигивала светофорами и ползла куда-то. Если приглядеться, можно было даже заметить, как по земле плывет тень от их дирижабля. Это было красиво – глаз не оторвать. Но они летели на запад, и скоро город кончился.

Впереди блестел залив. От берега до берега прямо по морю протянулась скоростная дорога, утыканная фонарями. Фонари напоминали чьи-то обглоданные до блеска ребра (так подумал Волчок). Посреди моря, на острове, ощетинилась пушками кронштадтская крепость. Считалось, что мимо нее не проплывет и не пролетит ни один вражеский корабль: сразу сгорит на месте под ударом боевых лазеров. Родион с тревогой подумал о том, что будет, если их дирижабль примут за вражеский? И тут же сам возненавидел себя за эту постыдную мысль.

Он отстегнул ремень, поднялся со своего кресла и побрел в конец салона. Там был устроен мини-бар с настоящей барной стойкой. Сонечка смотрела в окно и даже не заметила, что ее приятель ушел. Пес Волчок лежал у нее на коленях, она гладила его по голове, между ушками, а тот блаженно сопел. «Вот кому повезло», – с тоской подумал Родик.

В баре он уселся на табурет у стойки, возле шикарного панорамного окна.

– Огурцовый коктейль, пожалуйста, – сказал он роботу-бармену.

Нейроид включился, повернулся к нему и взглянул с выражением строгого школьного учителя из детских кошмаров.

– Молодой человек заказывает запрещенное зелье. Молодому человеку исполнился двадцать один?

– У молодого человека открытый кредит от государя, – вполголоса пояснил Родик. Хорошо, что рядом никого не было.

А не было рядом никого по одной простой причине: на уже упомянутый открытый кредит Родион и Сонечка зафрахтовали весь дирижабль на троих (если считать Волчка за пассажира). Обычно в гондолу влезало человек двадцать. Публика в очереди была до крайности возмущена, когда в кассе Родион выкупил все билеты. Ничего не поделаешь, недовольным пришлось ждать следующего рейса.

– Не понял вас, – отреагировал бармен-автомат.

– Я говорю, тебе-то не все ли равно, сколько мне лет? Я тебе чаевые оставлю по-взрослому.

Глазки у робота-нейроида беспокойно забегали. Однако, не увидев свидетелей, он стал сговорчивее. Строгое учительское выражение сползло с его лица, и он стал похож на какого-нибудь физрука, своего в доску, который на выпускном начинает балагурить с парнями так, будто и не орал на них никогда.

– Чаевые у нас начальство отнимает, – признался нейроид. – Нам типа и не нужно, мы же не люди.

– А чего тебе тогда дать?

– Купите мне виртуальной памяти. Это у нас допинг такой, у сервисных роботов. Можно подгрузить через нейролинк. Я пришлю вам свой идентификатор.

Родион мало что понял, но решил, что ничего плохого в этом нет.

– Вот хитрая железяка, – сказал он. – Ладно, договорились.

Робот-жулик ухмыльнулся, повернулся и занялся бутылками. Налил в шейкер бесцветную жидкость, добавил густой зеленый сироп и еще какие-то непростые ингредиенты, встряхнул и вылил содержимое в бокал со льдом. Украсил крошечным настоящим огурчиком.

Родик с любопытством наблюдал за его манипуляциями. Ему еще никогда не наливали в баре взрослые напитки. Да он и в баре-то оказался впервые.

Было вкусно. То ли от высоты, то ли от новизны жизни голова у него приятно кружилась. И в голове этой рождались необычные мысли.

Ими обязательно было нужно поделиться. Все равно с кем.

– Скучно я живу, – сказал Родион бармену. – Все говорят, активнее надо быть. Тогда и с девчонками все получится. Да я и сам понимаю, что надо. Только как это – активнее? Что делать-то нужно? Чтобы девчонки заметили и сразу оценили?

Издалека он поглядел на Сонечку. Увы, она по-прежнему не обращала на него внимания. Дирижабль по широкой дуге облетел вокруг Кронштадта и теперь не спеша возвращался обратно.

Родик глотнул и продолжил:

– Да и как тут что-то сделаешь? Достоевский за нас все решает. Мы вроде его помощники, а что мы делаем? Волчка выгуливаем по утрам и вечерам? Он мне говорит: ты нам еще пригодишься. А для чего? Он и сам не знает. Повторяет одно и то же, как попугай.

– Вам повторить? – уловил робот ключевое слово.

– Окей, бро. Можно сразу двойную порцию.

Такие выражения он слышал в каком-то старинном фильме про американских ковбоев.

Бармен не удивился. В его облачной памяти встречались и не такие клиенты. Он плеснул в шейкер еще больше зеленого сиропа. Родик глотнул, от терпкой горечи у него глаза на лоб полезли.

– Зажевать бы чем-нибудь, – выдохнул он. Получил в подарок порцию ржаных сухариков и принялся ими хрустеть.

– Все в порядке? – осведомился бармен.

– В п-полном.

– Тогда продолжим нашу содержательную беседу. Молодой человек раздумывает, что бы ему совершить. Может, подвиг?

– Подвиг, – сказал Родик и чуть не сломал зуб о сухарь. – Ч-черт. Да. Подвиг. Вот представь, железяка… если бы я сам поймал этого Алекса, наследника престола… поймал бы и приволок к императору, понимаешь? Я бы тогда вообще героем стал. Достоевский отдохнет. Да и зачем ему, он и так граф. С него и так дамы глаз не сводят – не молодой, но стильный. И знаменитый. Даже Соня каждое слово его ловит. Конечно, он старше и умнее, и хвалит ее постоянно. А мне знаешь, как обидно? Да ничего ты не знаешь, кастрюля старая.

– Определение некорректное, – проскрипел нейроид. – Если мне проапгрейдить память, мое быстродействие будет как у нового.

– И чего ты тогда, сразу летать начнешь?

– Летать? – повторил его собеседник. – Сервисный робот-бармен не имеет допуска к самостоятельным полетам. Однако открою небольшой секрет. Когда-то… очень давно, только после фабрики… я работал летчиком. После одной аварии я был почти разрушен. Меня реконструировали, но заменили прошивку на более простую. Я больше не мог быть пилотом. Хорошо еще, что мне разрешили работать барменом на экскурсионных кораблях. Всегда мечтал о небе.

– Так ты тоже рома-а-антик, – протянул Родион. – То есть, ты мог бы дирижаблем рулить?

– Если восстановить прошивку и добавить памяти. Молодой человек обещал…

– Да как скажешь, – Родик тронул имплант. – Вообще не вопрос. Денег вообще на все хватит. Посылай свой идентификатор, или что у тебя там.

Спустя минуту бывший бармен выглядел совсем по-другому. Солидно и профессионально. Даже взгляд изменился: стал острым и внимательным.

– Бионический антропоморфный нейроид номер 2112, летчик первого класса, к вашим услугам, – сообщил он. – Готов вести корабль куда прикажете. Осталось отключить действующего пилота. Я могу сделать это дистанционно.

Родик чуть не подавился коктейлем. Если честно, он не ожидал такого быстрого развития событий. Хотя уже начинал привыкать к чудесам.

– Охренеть, – сказал он. – Подвиги начинаются!

– Может, сделать еще коктейль? – спросил бывший бармен. – Или сухариков добавить?

* * *

– Ты с ума сошел, – воскликнула Сонечка. – Или, может, дряни какой объелся?

– Да я в порядке, – заявил Родион. – Самочувствие отличное. Хьюстон, Хьюстон, я Атлантис! Пять минут, полет нормальный.

Разговор происходил через запертую дверь. Впрочем, дверь была прозрачная, и из пассажирского салона было отлично видно, что происходит в кабине летчиков.

Дирижаблем управлял незнакомый Сонечке нейроид, в настоящем летном шлеме с наушниками и крошечным микрофоном. Родион толкал его под руку и показывал пальцем в навигатор, куда рулить. А попутно декламировал новые стихи:

Вот бы и нам

Забраться наверх!

Усесться бы там

Да плюнуть на всех!

Прежний пилот отдыхал у стеночки, бессильно свесив голову на грудь. Когда гондолу качало на ветру, его голова перекатывалась из стороны в сторону, как груша на тарелке.

– Родион! Выходи из кабины немедленно! – закричала Сонечка. – Разобьемся же! Или врежемся куда-нибудь!

Услышав такое, Волчок заскулил: ему не хотелось разбиваться.

– Просьба соблюдать тишину на борту, – отвечал вместо Родика робот-пилот. – Все под контролем. Молодой человек поставил мне задание. Я выполняю.

– Что еще за задание?

– Разведка с воздуха. Мы ищем наследника Алекса.

– Да как вы его найдете? Сверху не видно ничего!

– Не имею информации, – сказал нейроид. – Сказано – искать. Я и ищу.

С моря налетел ветер, и гондолу тряхнуло. Родион схватился за спинку кресла, чтобы не упасть.

– Л-летим в центр, – объявил он. – Ты же слышала, он где-то на Лиговке скрывается. Я должен его поймать. Я так решил. Это моя миссия. Мой подвиг, понимаешь?

Сонечка даже не нашлась, что ответить. А Родик помахал ей радостно:

– Не волнуйся! Ты имеешь дело с профессионалами! 2112, поднажми-ка!

Пилот потянул какую-то ручку. Невидимые пропеллеры загудели сильнее. Воздушный корабль ощутимо прибавил ходу. Теперь он летел над Васильевским островом, на безопасной высоте метров в триста, и до центра города оставалось совсем чуть-чуть.

– Я Достоевскому скажу, – пообещала Сонечка. Но почему-то не предприняла никаких действий.

Видимо, чужое безумие оказалось заразным. Сонечку тоже охватил боевой азарт. Ведь это она, а вовсе не Родик Раскольников, всегда мечтала стать сыщиком – то есть, сыщицей! Это она больше всего хотела выполнить их невыполнимую задачу – и заслужить одобрение самого государя! И Крылов, и Блок, и сам граф Достоевский смотрели бы тогда на нее с уважением… а потом она стояла бы в хрустальном шаре на башне Дома Радио, и граф снова похвалил бы ее способности. Или даже таланты. Но миссия казалась невыполнимой. Потому что поганец Алекс уже давно не выходил в нейролинк, а то она поймала бы его сигнал.

Сонечка это умеет.

Но первым за дело взялся Родик. Кто бы мог подумать?

А что, если у него получится?

Дирижабль – это вам не полицейский дрон. Его так просто с курса не собьешь. Он движется медленно, но верно. Он может снизиться метров до пятидесяти и потихоньку пролететь над всеми дворами и переулками Лиговской части. Сверху все эти трущобы будут видны как на ладони.

Конечно, эти ребята отключают транспондеры. Но где-то ведь они паркуют свои мотоциклы?

Сонечка улыбнулась и хищно втянула острым носиком воздух, совсем как Волчок. Хорошо, что Родик этого не видел. Это было бы непедагогично.

– Пустите меня в кабину, – потребовала она.

Дверь отворилась. Соня оказалась в стеклянном фонаре, откуда был виден весь город. За ней проскользнул и Волчок. Здесь даже пол был прозрачный. Поначалу щенок побаивался смотреть вниз – но потом прокачал сам себе эмоциональные фильтры и осмелел.

Как по команде, их корабль прибавил ходу.

– Классно ведь? – выдохнул Родион, и Сонечка была вынуждена с ним согласиться.

Вдали показалась Петропавловская крепость. Где-то рядом громоздился и Зимний дворец. Ледяное сердце Империи.

– Рекомендую обойти дворец стороной, – сухо сказал нейроид. – По периметру работают глушилки. Для тех, кто лезет напролом – лазерные пушки. Сжигают нежелательные объекты прямо в воздухе.

– Право руля, – скомандовал Родион. Загудели боковые двигатели, и огромная туша дирижабля пошла на поворот. Гондола накренилась. Волчок проскреб когтями стеклянный пол и скатился к правому борту.

– Держись, – сказала ему Соня. – Надеюсь, сегодня мы не грохнемся.

Корабль выровнялся. Но прямо по курсу Сонечка увидела еще кое-что, и это ей совсем не понравилось. Со стороны Литейного моста навстречу им летела целая эскадрилья полицейских коптеров. Сонечка никогда не видела, чтобы полиция летала по небу вот так, дружно и с включенными мигалками. Было ясно: это к ним.

Родион тоже увидел полицейских.

– Эгей! – закричал он. – F–16 вышли на перехват! 2112, уходи за облака!

Непонятно, в каком фильме он слышал все эти глупости, а спрашивать было некогда. Но никаких подходящих облаков на небе не нашлось. Полицейские приблизились, синхронно развернулись и полетели параллельным курсом.

– Приказывают садиться, – сообщил пилот.

– Вот вам! – вскричал Родик и показал в окно самый длинный палец на правой руке. – Копы, прочь! Здесь работают федералы!

Что это означает, опять осталось неясным. Двигатели дирижабля стали сами собой тормозиться, и пилот ничего не мог с этим поделать. Корабль завис. Не взлетал, но и не падал. Гигантский баллон с гелием просто так не посадить. Хотя, конечно, можно пробить хорошей очередью из автоматической винтовки.

– Черт, черт, черт, – бормотал Родион, но как-то безадресно. Ни чертей, ни ангелов вокруг не было. И даже тот, что парил над золотым шпилем Петропавловки, на выручку не спешил и вообще, кажется, отвернулся.

Пилот-нейроид отпустил штурвал и горько усмехнулся, совсем по-человечески:

– Ну вот и полетали. Сбылась мечта нейробота.

* * *

Через десять минут все было кончено. Дирижабль посадили на стрелке Васильевского острова, между рыжих Ростральных колонн, и прицепили к чугунным кнехтам на пристани. Полицейские коптеры опустились неподалеку. Синие и красные огни продолжали мигать. Туристы сбежались со всех сторон поглазеть на удивительное происшествие.

Всех пассажиров дирижабля, включая собаку, не очень-то любезно высадили из гондолы. Но предварительный допрос ничего не дал. Нейроиды-летчики хранили молчание – правда, по разным причинам. Молодой человек – предполагаемый угонщик – говорил много, но не по делу, и вдобавок норовил почитать стихи. Девушка, судя по всему, была с ним заодно. Она отказывалась давать показания и все время старалась связаться с кем-то по нейролинку. Но со стороны Дворцового моста уже подъезжал тяжелый черный «лесснер» с небольшой синей мигалкой, при виде которого полицейские почтительно расступились.

Из авто вышел плотный и внушительный господин в усах и в гражданском костюме, но с военной выправкой. Конечно, это был Порфирий Петрович, главный полицейский начальник.

Сонечка узнала его по портретам, а Родик – не узнал и даже узнавать не хотел.

– Какая неожиданная встреча, – сказал Порфирий Петрович. – Сыщики из конкурирующей фирмы! На утренней прогулке с собачкой! Прогулка несколько затянулась, не так ли?

Пес Волчок сердито засопел. Сонечка нагнулась и погладила его по белой спинке.

А Порфирий продолжал:

– Ваш шеф, граф Достоевский, обычно ставит меня в известность о своих действиях. Но не в этот раз. У меня есть подозрение, что про ваши сегодняшние подвиги он ничего и не знает. Думаю, если узнает – не обрадуется.

Сонечка смутилась. Родион покачнулся и чуть не упал.

– Вот и государь не в курсе, – сурово сказал Порфирий. – Только что звонил мне и изволил поинтересоваться: кто это у него под окнами дворца болтается, как дерьмо в проруби? А мне и сказать-то нечего. Нехорошо!

Сонечка начала краснеть.

– Так что садитесь в машину, – велел Порфирий. – Поедем, поговорим по душам. Вам еще повезло, что я оказался поблизости. Коллеги могли бы сгоряча и в фургон с решетками упрятать.

В «лесснере» было тихо и мягко. Слегка покачивало. Может быть, поэтому Родик опустил голову на грудь и отключился.

Кажется, он открыл глаза только в полицейском управлении.

Кабинет главы департамента был отделан дубовыми панелями. Здесь тоже висел портрет императора в военном мундире. Чем-то они с Порфирием были похожи – то ли усами, то ли суровым взглядом.

В кабинете Родиона усадили на диван, дали попить минералки с каким-то лечебным порошком из полицейской аптечки, и ему стало легче – нервы его почти успокоились, голова перестала кружиться после полета.

– Я так понимаю, вы слишком переволновались в небе, – сказал Порфирий. – И в целом отчего-то в нервозном состоянии. Правильно я понимаю?

– П-правильно, – выдавил из себя Родик. – Я в первый раз летал.

– Верю. И все равно не одобряю… самоуправство и угоны.

– Извините. Я больше не буду.

Порфирий Петрович покивал двусмысленно.

– И в это готов поверить, – сказал он. – И поверил бы. Если бы не видел таких же… летунов… на фото в полицейской хронике. А кого-то и в морге.

Соня испугалась. Волчок шевельнул хвостом.

– А что вы удивляетесь? Это же у нас модное поветрие. Завладеть дроном или дирижаблем – да и махнуть куда подальше. Бывает, и разбиваются вдребезги. То ли случайно, то ли нарочно. Это информация закрытая, но от правды куда денешься?

Порфирий Петрович опять покачал головой сокрушенно.

– Мы уже который год эти полеты искоренить пытаемся. Запретили даже упоминать в прессе. Но они все равно летают и летают. Еще и стишки сочиняют.

Как далеко плывут облака…

Как высоко – не достанет рука…

– Это же Yessenin, – кое-как разлепил губы Родик. – Ну… знаменитый поэт.

– Барахло он, а не поэт, – с чувством ответил Порфирий. – Если всех подбивает на антиобщественные действия!

Родик даже испугался: Порфирий произнес эти строки с неподдельным омерзением. Зато Сонечка недоверчиво наморщила нос. Она была умненькой девочкой и вдобавок не очень-то ценила поэзию. Но ее не оставляло чувство, что Порфирий над ними издевается.

Однако глава Департамента был серьезен. И так же серьезно он продолжил:

– А вам, может быть, интересно, откуда я эти стишки взял? Вот здесь начинается самое любопытное. Эти записи государь император нашел в дневнике своего сына, известного вам цесаревича Алексея. Ну, в его облаке. Тот забыл постирать старые посты, вот папенька и прочитал. Там целые страницы такой вот, с позволения сказать, поэзии… вот только послушайте:

Как в одиноком склепе,

Как в одинокой келье

Или в сырой могиле

Нет сказки – и нету были…

– Это не совсем поэзия, – поправил Родик. – Это магические паттерны. Жанр такой. Я вот больше классику люблю сочинять. А некоторые читают как раз эм-пи, да еще под музыку. Полные клубы собирают.

– Так, погоди-ка, – сказал Порфирий. – Магические, значит, паттерны? И в каких же клубах Yessenin эту свою дрянь играет? Может, ты и это знаешь?

– А чего тут не знать, – охотно сознался Родион. – В «Джордане Бруно» и в «Тоннеле». Только в «Джордане» пожар был недавно, так что теперь в «Тоннеле» в основном…

Порфирий Петрович прикоснулся к импланту на шее. Что-то записал в долговременную память.

– Ну-у, да ты молодец, сыщик, – сказал он потом. – Помог следствию. Ох, как помог. Если все срастется, благодарность тебе лично выпишу от нашего Департамента.

Родион поморгал. Он силился понять, что он опять сделал не так.

– Да все как надо сделал, – успокоил его полицейский. – Как нельзя лучше. Включаем метод дедукции. Наш герой фанатеет от музыкального проекта, а на концерты его не пускают. Затем он сбегает из дома. Наслаждается свободой. Хулиганит от души. Теперь вопрос: куда он отправится при первой возможности, чтобы расслабиться?

– В «Тоннель», – догадалась Сонечка. – Надо афишу посмотреть.

– Уже посмотрел. Думаете, полиция не умеет пользоваться интерсетью? Последний концерт Yessenin'а был как раз сегодня ночью. Эх, поздновато вы ко мне прилетели, карлсоны.

Кто такие карлсоны, Сонечка не имела понятия.

– Так надо срочно ехать в «Тоннель», – сказала она. – Может, Алекс еще там?

– Какое там… и след простыл. Да и не пущу я вас никуда. Это вам не игрушки-погремушки, а полицейская операция.

– Мы и не играем, – обиделась Соня. – Мы тоже ведем расследование. Мы и летели за этим.

– А вот за угон дирижабля надо бы вам впаять хулиганку да посадить на пятнадцать суток, для острастки. И вашему шефу рассказать про ваши похождения.

Родион боязливо помалкивал. Сонечка тоже сообразила, что их сегодняшние приключения никак не украшают успешную карьеру детектива. И было бы лучше, если бы Достоевский об этом не узнал.

– Не говорите графу ничего, – попросила она.

– А вы не путайтесь под ногами. Чтоб вы знали, у меня тридцать лет опыта в сыскном деле. У вас же – без году неделя. Нос у вас еще не дорос во взрослые темы лезть.

Волчок наморщил нос и недовольно чихнул.

– Мы вас все равно опередим, – пообещала Соня. – Мы Алекса раньше найдем. Не сейчас, так попозже.

– Да я-то разве против? – сладко улыбнулся Порфирий. – Общее дело делаем! Только советую временами и голову включать.

– А мы что, по-вашему, недоумки какие-нибудь? – оскорбился Родик. – Мы, между прочим, конкурс выиграли!

– Какой конкурс?

– Юных талантов. На радио «Достоевский ФМ».

– Тьфу ты, – в сердцах плюнул полицейский. – Вот и отправляйтесь к своему Федор Михалычу. Сейчас распоряжусь, и вас отвезут. Отдыхайте до поры до времени… под домашним арестом.

* * *

Консьержка Анна Андреевна вязала носок, как обычно.

– Графа нет дома, – сообщила она. – Сказал, что поедет к Крылову. Вот, оставил записку.

Она тронула циферблат своих стареньких часов, и в головах у детективов послышался знакомый бархатный голос Достоевского:

«Привет любителям приключений.

Про вас уже в газетах пишут. Слава свалилась, откуда не ждали!

Короче, не улетайте никуда. Вернусь – поговорим».

Волчок поджал хвост. Но хозяйка уже тянула его вверх по лестнице.

Оказавшись в своей комнате, Сонечка уселась на кровать и вдруг расплакалась.

– Это все ты виноват, Раскольников! – повторяла она. – Надо же было так опозориться! Зачем я вообще с тобой связалась?

Родион сидел на полу рядом с собачьей клеткой, совершенно убитый. Кажется, он все еще не отошел от полета и всего, что за этим последовало. Но еще хуже ему было от справедливых Сонечкиных упреков.

– Я н-не хотел, чтоб так вышло, – пробормотал он.

– Не хотел он! Еще бы ты хотел! А чего ты хотел – я и сама знаю! Там даже мысли читать не надо. Подвиг он хотел совершить! Фэнтези начитался? Романов героических?

Самое печальное, что и это было правдой. В детстве, сидя в своей деревне, Родион зачитывался метапринтами про всяких там богатырей, которые побеждали драконов. Тогда он даже не догадывался, что богатырей-неудачников в истории было гораздо больше. Просто драконы не умеют писать книги.

А Сонечка продолжала его стыдить:

– Насосался коктейлей, нейроман чертов! Денег кучу потратил, робота зачем-то перепрограммировал, дирижабль угнал! Да еще Порфирию разболтал, где Алекса надо искать! Вот кто тебя за язык тянул? Федор Михайлович узнает, рассердится.

– Я не подумал…

– А Порфирий почему-то сразу подумал! Вот что значит – профессионал! Вот теперь он Алекса и поймает. А ты сиди под домашним арестом. И я с тобой сижу, как дурочка. Ты же об этом мечтал? Радуешься теперь?

Эх, эх. Тут сердитая Сонечка тоже попала в точку. Какие там подвиги! Какой там героизм! Больше всего Родион мечтал остаться с ней наедине. Поговорить с ней. Почитать ей стихи… ладно, можно и без стихов. Сонечка и так поняла бы, что он не такой как все.

Пропади пропадом этот Порфирий, этот Алекс и вся его императорская семейка!

Волчок прохаживался по комнате, стуча коготками. Смышленый пес не оставлял надежды помирить хозяйку и ее друга.

– А я не под арестом, – сказал он, вильнув хвостом. – Я собака, меня ваши правила не касаются. Хотите, схожу в лавку? Принесу чего-нибудь вкусненького?

– Килограмм костей? – Сонечка улыбнулась сквозь слезы.

– Зачем же. Мы с хозяином Родионом недавно обсуждали эту проблему… могу купить конфет.

Соня заинтересовалась, это было видно. Родик воспрянул духом. Кроме того, ему было приятно, что его назвали хозяином.

– Тебе денег дать? – спросил он.

– Мне и так продадут, спорим?

Соня покачала головой. Похоже, все мальчики в их детективном агентстве были склонны к безответственным авантюрам.

Спустя минуту Волчок покинул квартиру. Стараясь ступать помягче, невидимкой прошел по лестничному ковру мимо консьержки. Тяжелая дверь отворилась как бы сама собой и закрылась за ним.

Детективы остались вдвоем. Несколько минут молчали.

Первым разлепил губы Родик:

– Сонь… скажи честно… ты правда меня за дурака держишь?

Может быть, девушка ждала именно этого вопроса.

– Почему сразу за дурака, – сказала она. – Просто мальчики взрослеют медленно. Нам так в институте говорили.

– Поэтому надо романы крутить с теми, кто старше? – не удержался Родик.

– Вот теперь точно дурак.

Они помолчали. На душе у Родиона, как говорится, скребли кошки. Он сказал тихонько:

– Я повзрослею. Просто ты этого не заметишь. Потому что не хочешь замечать.

– Повзрослеешь ты, ага. Еще пару раз выкинешь какой-нибудь фокус, и тогда точно все девчонки от тебя шарахаться начнут.

Родион молча страдал. Он хотел сказать, что все подряд девчонки ему не нужны, а нужна только одна-единственная, но не сказал. Возможно, потому, что не был уверен на сто процентов?

– А вот скажи честно, – хитро прищурилась Сонечка, – ты ведь и не целовался никогда? Так, чтобы по-настоящему?

– Ну… было пару раз. Не считая сетевых игр.

Соня вздохнула.

– Хорошо тебе. Со мной ничего такого никогда не случалось. Я же в этом чертовом институте жила, как в тюрьме. Были там, которые уже целовались… но лучше бы их не было.

– Я тоже не особо умею, – признался Родион.

– Тут уметь и не надо… тут надо просто любить кого-нибудь. Тогда все получится.

– Просто любить, – повторил Родик.

Он хотел сказать, что любить – это вовсе не просто, особенно если не уверен, что знаешь, чего от тебя ждут. Вот бы она сказала ему, что нужно делать. Задала бы настройки, примерно, как он сам задавал своим виртуальным подружкам в играх-симуляторах. Но Сонечка и сама не представляла, как это должно происходить, а в запрещенные игры вообще не играла.

Итак, Родик уже хотел что-то сказать, что-то очень ценное для него – но тут в дверь кто-то поскребся. Делать нечего, пришлось идти открывать.

В комнату шагнул Волчок, донельзя важный. Стало понятно, почему он не мог сразу войти: в зубах он нес букет великолепных алых роз, которые едва пролезали в дверной проем.

Сонечка ахнула.

Волчок разинул пасть, и розы аккуратно улеглись на пол прямо перед ней.

– Весь искололся, пока дотащил, – проворчал щенок недовольно. – В следующий раз пусть хозяин Родион что-нибудь полегче придумает.

– Так это ты придумал? – Сонечка соскочила с кровати и расцеловала Родика. Ну, не так чтобы по-настоящему… но даже так его никто еще не целовал.

Родион зашатался от счастья. А потом к его горлу вдруг предательски подступили все волнения этого дня, да так, что пришлось вырваться из сонечкиных объятий и поскорее зажать рот рукой. Да что же за наказанье такое, подумал он. Чуть не стошнило в самый лучший момент жизни.

Хорошо еще, что Соня ничего не сказала. И не засмеялась.

– Там еще кулек есть из кондитерской, – сообщил Волчок. – Я его на лестнице выронил, конфеты все и рассыпались. Надо собрать, пока консьержка не сожрала.

Вот теперь Сонечка залилась смехом:

– Родик! Срочно подбери конфеты! Иначе Анна Андреевна испортит себе все зубы. Мы не можем этого допустить.

Родион счастливо кивнул и выскочил за дверь.

Волчок тоже был рад. Чтобы не выдать себя, он скромно повилял хвостиком. Хитрость удалась: хозяйка больше не рычала на хозяина. Можно было даже не признаваться, что именно он, магический пес, придумал весь этот трюк с алыми розами. Пусть цветы совершенно не вкусные, но люди их любят.

А он, Волчок, любит этих людей.

* * *

Конфеты были щедро рассыпаны по лестничной площадке, как нарочно. Родион долго собирал их на белой метлахской плитке, наконец сгреб в ладонь последние и уже хотел подняться, когда позади него бесшумно возник Достоевский.

И фамильярно похлопал Родика по спине.

– Привет смелому летчику. Сладенького захотелось?

Родик встал. Отряхнулся. Отвечать благоразумно не стал.

– Пойдем, – сказал ему Достоевский. – Разговор есть. Как раз и конфеты к чаю пригодятся.

Юные детективы собрались у графа в столовой. На столе нашлось немало интересного: пузатый электрический самовар, расписанный в народном стиле; скромный сервиз майсенского фарфора (Достоевский сам разлил чай по чашкам); серебряные ложечки с монограммой FD; сахарница с кубиками рафинада; конфетница, в которой нашлось место собранным на лестнице сладостям – и, наконец, блюдо с пирогами, на которые сразу стал точить зубы Волчок.

– Кулебяка от Крылова, – пояснил Достоевский. – С печенкой и потрошками.

Родион вспомнил мозг, заспиртованный у Блока в стеклянной банке, и болезненно сглотнул. Граф заметил. Ухмыльнулся:

– Не бойтесь, у Ивана Андреича на кухне эрзац-продуктов не держат. Мясо натуральное. Еще вчера мяукало. Шутка.

– Поддерживаю полностью, – вильнул хвостом Волчок. Получил кусок пирога на тарелочке и занялся им.

Тогда Достоевский окинул взором молодых коллег:

– Я собрал вас, дети мои, вот по какому вопросу. Недавно мы с Крыловым были на совещании у государя. Присутствовал и глава полицейского департамента. Мы в очередной раз пообещали всяческую помощь в расследовании. Государь не был уверен в наших компетенциях… получается, он правильно сомневался?

Родик опустил голову.

– Не огорчайся, – сказал ему граф. – Я знаю, ты хотел как лучше. Хотел совершить подвиг. Спору нет, подвиг – это хорошо. Подвиги помнят в веках. О героях слагают песни. Правда, никто и никогда не пишет о героях, у которых что-то пошло не так. И подвига не получилось, а вышло только глупо и смешно. А ведь таких случаев множество.

– Плюс один, – буркнул Родик.

– Отрицательный опыт – тоже опыт, мой друг. Тебе еще повезло: ты, можно сказать, прославился. Стал героем хроники происшествий. А про нашего любимого клиента Алекса газеты дружно молчат, хоть ты тресни. Цензура не пропускает ни строчки. Зря старается парень.

– У него-то как раз все получилось, – сказал Родион. – Ему всего шестнадцать, а у него уже все есть. И свобода. И своя банда. Ну и… все такое.

– Ты про эту девицу на мотоцикле? Кстати, ее зовут Тильда.

Родион прикусил язык.

– Сбежать из дворца – это не героизм, – сказал Достоевский. – Обчистить казначейство – тоже. Дальше – больше. Влип наш герой в прескверную историю. И сам он из нее не выберется, даже если захочет. Вы же видели эту женщину-демона? Она своих жертв не отпускает.

– Мне кажется, надо просто поговорить с ним, – сказала рассудительная Сонечка. – Ко всем можно найти подход.

– О, да, – не удержался граф. – Кому-то и пирожок подойдет. Вон как уплетает, за ушами трещит. А для чувствительных натур – букетик алых роз.

Сонечка смутилась.

– Я все равно его поймаю, – вдруг сказал Родик. – Не с первой попытки, так со второй. Я просто так не сдамся.

– И я, – подхватила Сонечка. – У нас же детективное агентство.

– Приятно слышать. Но именно об этом мы и говорили с господином Крыловым. И пришли к неутешительным выводам. Ваш сегодняшний демарш был не только неудачным и несвоевременным. Он разрушил всю нашу конспирацию. Фотографы из газет только усугубили картину. Ну, положим, меня эта банда недолюбливала и раньше… кто-то даже Дом Радио разрисовал всякими магическими символами, – тут он смешно наморщил нос. – Но теперь они знают в лицо и вас. Знают, что вы вступили в игру. И это уже опасно. Придется вам, молодые люди, отойти в тень.

– Значит, вы нас увольняете, – нахмурилась Сонечка.

– Я хочу вас поберечь. Во-первых, вы под домашним арестом… ну, этот вопрос я как-нибудь решу с Порфирием. Во-вторых, и это главное: теперь не только вы ищете этих ребят, но и они вас тоже.

– Почему?

– Потому что хотят нейтрализовать вас раньше, чем вы до них доберетесь. Раньше, чем ты, Соня, прочитаешь их мысли. Раньше, чем Волчок прокачает свою магическую силу… кушай, кушай, ушастый, не отвлекайся. И раньше, чем наш Родион… эмм…

Тут он почему-то остановился.

У Родиона упало сердце.

– Что вы имеете в виду? – спросил он. – Опять со мной что-то не так?

Достоевский усмехнулся одними уголками губ:

– Я хотел сказать: раньше, чем наш Родион найдет себе первую настоящую подружку. Дождется ли Тильда этого светлого момента? Не знаю.

– А если дождется? – зачем-то спросил Родик.

– Тогда не пощадит. Она привыкла срывать цветы первой.

Родион зарделся, как те самые алые розы.

– Я пойду, – сказал он. – Спасибо за чай.

Поднялся и чуть не опрокинул тяжелый резной стул.

Вслед за этим произошло сразу несколько интересных вещей. В углу магический пес Волчок поднял голову от тарелки и тихо, но отчетливо зарычал. Сонечка уронила серебряную ложечку прямо на скатерть и уже хотела последовать за своим приятелем – но Достоевский посмотрел на нее так, что она осталась. Зато не остался Волчок. Он не стал ни с кем согласовывать своих действий и выскользнул из столовой, стуча когтями по паркету.

В передней хлопнула дверь, и стало тихо.

– И то верно, пора погулять с собакой, – сказал граф очень спокойно.

Сонечка решила пойти на крайние меры. Еще мгновение – и она знала, о чем он думает. А он знал, что она знает, и не противился.

– Какой же вы… – начала Сонечка – и не стала продолжать.

– Я знаю, – сказал Достоевский.

* * *

Вечером на Невском было многолюдно. Витрины светились, в ресторанчиках играла музыка и роскошные автомобили медленно проезжали мимо, будто их пассажиры никуда не спешили – да так оно и было. Легко одетые девушки смеялись, солидные господа из машин окидывали их внимательными взорами, а те вроде как были и не против. В другое время все это показалось бы Родиону Раскольникову ужасно завлекательным, но не теперь.

Он шел, понурив голову. Волчок чинно вышагивал рядом. Может, он и хотел бы задержаться у ближайшего фонаря, но терпел.

– Ну вот что они надо мной издеваются, – говорил ему Родик, как бы продолжая старую тему. – Теперь еще эту Тильду приплели вообще не к месту. И что у меня подружки еще не было.

– А что, была? – невинно поинтересовался Волчок.

– Нет. Ну так и что? И вообще, чья бы корова мычала!

– Про корову не понял. Если хозяин Родион имеет в виду ту даму в черном, то она не похожа на корову. Хотя и на человека тоже.

– А на кого же тогда?

– На яркого представителя рода суккубов, а именно – демонов, которые принимают облик привлекательных женщин. По ночам они являются к молодым людям и…

– Прекрати, – взмолился Родик, чьи мысли тем не менее приобрели нежелательный оборот.

Волчок остановился и натянул поводок. Невозмутимо задрал ножку у чугунной тумбы на въезде в арку:

– Накопилось много темной энергии.

– У меня тоже много чего накопилось, – рассеянно отозвался Родик.

Его как будто услышали две девицы, что сидели за столиком на открытой террасе ресторанчика – без кавалеров, зато с бокалами. Просканировали взглядами.

– Оцени, забавный мальчик, – сказала одна другой. – И песик смешной. Какая непосредственность!

– Пф-ф, – возразила вторая. – Сразу видно, провинциальный недокормыш. Ноль калорий, ноль перспектив.

Что уж это означало на их языке, так и осталось неизвестным. Родион совсем загрустил. Отвернулся и потянул за поводок. Но песик, которого назвали смешным, уперся. Навострил уши и повел носом в сторону двух девиц.

Негромко тявкнул.

Из длинной бутылки с красивой этикеткой, что стояла у девиц на столике, выскочила мелкая темная сущность – хорошо еще, что видна она была не всем! Мокрый демон вертелся в воздухе, как новогодняя шутиха, брызгался и отплевывался. Приземлился прямо в декольте одной из девиц (той, что обозвала Родика недокормышем), оставил на ее игривой шелковой блузке мерзкое вонючее пятно, после чего рассыпался в пыль.

Вот как раз мерзкое пятно было видно всем. До Родиона донесся и запах – да такой, что его опять чуть не стошнило. Девицы (обе сразу) завопили, как резаные! К ним тут же направился встревоженный охранник. Родион со щенком не стали выяснять, что будет дальше, и пошли своей дорогой.

– И ты не пей никогда всякую дрянь, – комментировал Волчок. – Хозяина тоже касается. Демоны и джинны обожают жить в бутылках. Оттуда и вредят всему человечеству.

– Ты меня воспитывать будешь? – покосился на него Родик. – Давно ли сам из пробирки вылез, гомункул?

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Друзья не успели даже дойти до моста через канал, как позади послышались торопливые шаги: Сонечка нашла их подозрительно быстро. Впрочем, никто бы и не удивился этому обстоятельству, зная о ее талантах.

– Эй, вы, – окликнула она сердито. – Далеко собрались?

Ни у Родика, ни у пса не было ответа. Один просто пожал плечами, другой чихнул.

– Если что, я тоже не хочу возвращаться, – призналась Сонечка.

– А как же Достоевский? – спросил Родик.

– Я ему сказала, что мы идем гулять с собакой. Он спросил: надолго? Я сказала: как получится. Мне кажется, он все понял.

Родион протянул ей руку, и ее узкая ладошка легко скользнула в его.

– Вернемся, когда победим, – сказал он.

Когда в сумрачном небе показался знакомый дирижабль, никто даже не удивился. Как ни в чем не бывало, гигантская сигара зависла перед Казанским собором и мигнула сигнальными фонарями. В гондоле раскрылась дверь, и оттуда сбросили аварийный трап, наподобие веревочной лестницы.

– Я не могу залезть, – встревожился Волчок. – У меня лапки.

Пришлось Родику взять его под мышку. Бесстрашная Сонечка полезла первой, Родион – за ней.

Он не боялся смотреть вниз. Боялся смотреть вверх.

– Пилот первого класса к вашим услугам, – сообщил робот-нейроид под номером 2112. – Имеется незавершенный маршрут.

Родион улыбнулся:

– Отлично. Летим на Лиговку. Теперь они от нас никуда не денутся.

Глава 13

Недоброе утро

Назавтра солнце уже поднималось из-за дальних крыш, трамваи звенели, воробьи чирикали в кустах, и редкие пешеходы уже собирались куда-то по своим делам – хотя какие дела могут быть в такую рань, да еще в воскресенье?

Однако именно в этот час к «Тоннелю» подкатил еще один экипаж. Черный «лесснер» Порфирия Петровича с синей мигалкой и двуглавым орлом. На этот раз без эскорта.

Глава Департамента направился прямо к двери.

В зале за утренним коктейлем сидел скучный Есенин.

Как всегда после концертов, он чувствовал себя хуже некуда. Из него словно выкачали всю энергию и не дали ничего взамен. Прошли те времена, когда он выходил на сцену, чтобы подзарядить аккумуляторы от зрителей. Теперь же для этого приходилось искать другие способы.

Он поднял голову и посмотрел на гостя сумрачным взором. Узнал и постарался улыбнуться:

– Салют, ваше превосходительство… извините, я сейчас не в форме.

– Я тоже, как видите, – признал следователь. – Я не на службе. Частным порядком.

– Располагайтесь, раз уж пришли… чем обязан?

– Есть пара вопросов, – отозвался Порфирий и плюхнулся на плюшевый диванчик. – Ну, рассказывайте.

Есенин потер вспотевший лоб. Он прекрасно знал, о чем его спросят. Знал и о том, что молчать не имеет смысла.

– Вчера наследник Алекс был здесь, – начал он. – Со своими парнями. Слушал концерт. Залез на сцену. Потом свалился оттуда, лобешник расшиб. Ничего, мозг не задет. Его сразу домой отвезли, остальные еще посидели, потом тоже разъехались. Тут и правда моей вины нет, Порфирий Петрович. Так и скажите его величеству.

– Никто вас и не обвиняет.

– Просто парень давно нас слушает. Комменты пишет. Песни ему нравятся. Он даже специально попросил одну исполнить… Black Magic Woman. Для своей подруги. Гм.

– С этого места – поподробнее. Можете не описывать подругу, я примерно понимаю, о ком идет речь. Она бывала здесь раньше?

– А откуда вы… – Есенин остановился, потому что и сам знал, откуда. – Так точно. Бывала. И с этими долбаными байкерами, и одна. При мне несколько раз.

– Тоже ваша поклонница?

– Не думаю.

– Тогда что ее сюда тянет?

Есенин развел руками.

– Я просто играю музыку, – сказал он. – Хотя я слышал кое-что. Одну легенду. Говорят, что раньше здесь было не просто бомбоубежище. А типа выход куда-то… ну, или вход. В некую секретную подземную систему. И вот всякие диггеры до сих пор туда лазить норовят.

– По-вашему, эта женщина – диггер?

– Да непохоже. Но время от времени заходит сюда и куда-то пропадает. Понимаете? Потом возвращается в зал. Как будто за этим и приезжает. Я один раз пытался за ней проследить. Честно скажу, на дурную голову. Прошел по коридору к пожарному выходу… потом ничего не помню. Как отрезало.

– Можете не объяснять. Но сдается мне, вы что-то еще недоговариваете, Сергей. Что-то важное. Или просто ленитесь вспоминать. Сделайте над собой усилие… пока это не сделал за вас я.

Есенин потянулся к стакану. Его руки дрожали.

– Был один случай, – пробормотал он. – Точнее, даже глюк. Bad trip. Ну, так нейроманы говорят. Я как раз в гримерке сидел, паттерн сочинял. Ну, то есть рыба уже была готовая, осталось финальный текст написать.

– Про что? – спросил Порфирий с интересом.

– Про Черного Человека. Не подумайте плохого, просто такой образ вдруг сам собой родился…

Порфирий хмыкнул.

– Ну и вот. Написал я три куплета. Перечитал пару раз вслух – посмотреть, как на ритм ложится. Только слышу, где-то далеко дверь хлопнула. Железная дверь. И вроде как холодом потянуло. Таким, знаете, могильным холодом. Я гитару положил, выхожу в коридор, а там…

Его передернуло.

– Ну, а там? – поторопил Порфирий.

– А там – тот самый черный человек. Ростом до потолка… и клубится, будто весь из дыма сделан. И глаза светятся. Меня чуть удар не хватил. Конечно, в нашем деле всякое бывает… магия без глюков – как хвост без собаки… Но чтобы такой адский ужас взаправду повылазил – это в первый раз.

Есенин наполнил стакан снова.

– Вы бы не увлекались… всякими видениями, – сказал Порфирий строго.

– Просто вы поймите, ваше превосходительство. Испугался я очень. До сих пор трясет, как вспомню.

– Этот черный человек говорил с вами?

– Он не то, чтобы говорил… он спрашивал. И настойчиво так. Вот как вы теперь. Зачем ты меня вызвал, говорит, зачем потревожил понапрасну? А я и отвечаю: никого я не вызывал. Просто внезапно вдохновение накатило, говорю. С поэтами такое бывает. Особенно когда магические паттерны пишешь. Только придумаешь героя, а он тут как тут.

– Правда? – усомнился Порфирий.

– Ну а что мне было сказать? Что на меня цыгане порчу напустили? И опять же, испугался я. З-заикаться даже начал. Он это тоже заметил. Расхохотался так зычно и говорит мне: вот рассмешил! Какой ты поэт, говорит. Ты клоун. Это я-то, князь Потёмкин-Хтонический, герой твоих стишков идиотских? Это ты – грязь у меня под ногтем на мизинце левой ноги. Так и сказал, я точно запомнил.

– Это он представился так? Князь Потёмкин? Да еще и Хтонический?

– Именно. Я еще подумал: как-то это слишком конкретно для видения. Не могло же это все мне присниться? Хтонический… я и слов-то таких не знаю.

Порфирий кивнул. Задумчиво тронул имплант под воротничком. Глядя на него, и Есенин почесал свою грязноватую шею, украшенную синей татуировкой в виде языков пламени – сказать по правде, банальной и устаревшей.

Порфирию на миг представилась одна грустная картина… но делиться этим предвидением с Есениным он не стал. Тот и не спрашивал ни о чем. Кажется, его пробило на воспоминания.

– А потом он мне и говорит, этот Потёмкин: раз ты, говорит, меня насмешил, я тебя прощаю. Проси у меня чего хочешь. Обычно в таких случаях бездельники вроде тебя мировой славы просят. Под залог бессмертной души, как водится.

– Вот прямо мировую славу предлагал? – спросил Порфирий. – Чего-нибудь попроще у него не было?

Есенин опустил голову. Кажется, он не к месту расчувствовался. В его глазах стояли слезы.

– Вы не понимаете… каждый музыкант только об этом и мечтает. Вырваться из этих клубов вонючих. Чтобы музыку играть, а не всякую дрянь между строк рекламировать. А я музыкант. Я не клоун, ясно вам?

– Я-то как раз понимаю, – сказал Порфирий проникновенно. – Я все про всех понимаю. Работа такая. Даже не спрашиваю, что вы там решили с продажей души, не мое это дело. Только не к добру вы все это затеяли. Зря чернуху сочиняли. Зря глумились над традиционными ценностями. Теперь вот разбудили хтонь – и сами не рады.

– Я уехать хочу, – простонал Есенин. – В Ниццу. К Айседоре.

Похоже, его совсем накрыло.

– А вот с этим сложнее, – сказал Порфирий. – Кто ж вам паспорт выдаст? Ну или так скажем: кто, кроме меня?

Есенин поднял голову и произнес:

– F[… ]ck it all, I don't regret. Чем я могу вам помочь?

– Прекратите болтать. Прекратите сочинять всякие заклинания. Вы этим не только мне поможете, а всему человечеству.

– Думаете, еще не поздно?

– На этот счет есть разные мнения, – признал Порфирий.

Глава 14

Засланцы

Дирижабль с детективами плыл над вечерним городом. Сверху же казалось, будто сам город плывет куда-то вместе с домами и дворцами, реками и мостами – плывет и скрывается в тумане.

Лететь было недолго. Уже за Николаевским вокзалом, в двух шагах от Невского, начинались нехорошие места. Здесь в беспорядке лепились друг к другу пакгаузы, склады, а также доходные дома самого низкого пошиба, которые издавна служили притонами для всякой городской швали.

Благополучная публика туда не совалась. Даже полицейские дроны и патрульные роботы избегали этих кварталов. Навести порядок все равно не получалось, так зачем портить статистику?

Однако назвать этот район унылым и депрессивным было бы неправильно. На самом деле тут кипела жизнь, да еще какая!

Так, совсем недавно кто-то выкупил в собственность целый четырехэтажный дом на Гончарной улице. Дом из красного кирпича стоял особняком в глубине квартала и был похож на старинный замок – только нелепый и уродливый.

О нем шла дурная слава. По слухам, владельца в незапамятные времена убили со страшной жестокостью, а тело повесили сушиться на чердаке. Нетрудно догадаться, что нового покупателя на этот дом долго не находилось. По другой версии, сам хозяин не брезговал грабежом и вдобавок заманивал к себе веселых девиц с Пушкинской улицы. Жили они там красиво, но недолго и пропадали бесследно. Не исключено, правда, что достоверными были обе истории.

Как бы то ни было, даже местные привыкли обходить нехороший дом стороной. Настолько привыкли, что как будто в упор его не видели. Исчез он и с карт навигатора. Это было бы странно и необъяснимо, если не знать, какие штуки происходят со временем и пространством, когда за дело берутся демоны-разрушители высшего ранга – такие, как Тильда.

Конечно, это она купила дом. Здесь и устроила свою базу. В расселенных квартирах разместились все ее подручные – юные байкеры. Каждый день во дворе дома парковалось не меньше десятка скоростных мотоциклов. Отсюда молодые разбойники во главе с неутомимой предводительницей отправлялись на свои опасные прогулки. В каменных подвалах хранилось награбленное. Забраться туда без спросу тоже ни у кого не получалось, хотя попытки были.

И вообще, база байкеров понемногу превращалась в неприступную крепость.

Но вот что странно: когда над этой крепостью завис дирижабль с нашими детективами, никто не подал сигнала тревоги.

– Смотрите-ка, – Сонечка ткнула пальцем вниз. – Что там?

Нейроид 2112 повернул джойстик, и дирижабль еще немного спустился, пролетел над ржавыми крышами и завис над потайным двором-колодцем.

Во дворе было пусто. Только под легким навесом сбилось в кучу несколько мотоциклов. А еще на веревках колыхалось выстиранное белье (преобладали почему-то длинные трусы военного образца и линялые футболки с непонятными принтами). Тильда могла позволить себе купить целую одежную фабрику, но заставляла бойцов самих стирать свои тряпки. Наверно, в воспитательных целях.

Сонечка повела носиком:

– Похоже, вся команда в сборе.

– Вот интересно, почему нас никто не встречает? – спросил Родион, скрывая нервную дрожь.

– Тут может быть несколько вариантов… – начал было пилот, но умолк. Двигатели разом остановились, пропеллеры немного покрутились и встали тоже. Дирижабль завис в воздухе на высоте полусотни метров.

В это время одновременно всем пришло сообщение:

– Здесь Матильда фон Суонсон. Привет доблестным детективам. Дружно выходим и тихо сдаемся, или ваш воздушный шарик громко лопается прямо в воздухе.

– Осталось только два варианта, – резюмировал нейроид 2112. – Второй менее позитивный.

Сонечка взяла Родика за руку. Волчок подумал и поставил лапу ему на ногу: «я тоже с вами», как бы хотел сказать он.

Пилот поднялся с кресла. Распахнул дверцу гондолы и выбросил аварийный трап. Сам отошел в сторонку. Снял шлем и сказал:

– Маршрут завершен.

– Правильный выбор, – одобрила Тильда в нейролинке.

* * *

В подъезде воняло котами. Волчок недовольно чихал. Пока он чихал, на втором этаже с грохотом отворилась дверь.

– Поднимайтесь, – сказала Тильда. – Я вас жду.

Сонечка решила, что голос у этой тетки неприятный и скрипучий. Родик подумал о другом, а Волчок ничего не подумал, потому что вынюхивал на лестнице темные сущности. Как ни странно, никого не нашел. Тильда не терпела конкурентов.

За дверью открылась темная прихожая, а за ней – бесконечный коридор. В коридоре хранилось немало разного хлама: старые шкафы, тазики для стирки и даже два пыльных велосипеда со сдутыми колесами. Такие квартиры в иных мирах называют «коммунальными», но наши детективы могли этого и не знать.

– Настоящий дворец цесаревича, – не удержалась Сонечка.

Родион промолчал. В своей деревне он видел и не такое.

Одна из дверей в конце коридора была приоткрыта. Туда детективы и отправились. Вошли и замерли, удивленные.

В огромной пустой комнате царил полумрак. Окна были плотно занавешены, и пламя свечей трепетало в четырех массивных бронзовых канделябрах.

Комната была обставлена дорого, но безвкусно. Из мебели здесь нашелся разве что обширный бархатный диван (не иначе, с клопами, подумала Сонечка). Зато пол устилали персидские ковры. На коврах были разбросаны мягкие подушки. На приземистом столике дымилась жаровня (Родион сразу вспомнил таинственную квартиру Александра Блока). Здесь же, на столике, стоял глиняный кофейник и две крохотные чашки, а также почему-то блюдечко с молоком.

Волчок втянул воздух черным носом. Но не успел ничего понять. Свечи вспыхнули ярче, и в комнате обнаружилась хозяйка – хотя гости могли бы поклясться, что еще секунду назад тут никого не было, а всего лишь тощая черная кошка валялась на диване (как любят валяться кошки, если знают, что им ничто не угрожает) – хотя это видение было очень кратким и каким-то недостоверным. Потому что в следующее мгновение от него не осталось ни следа, ни воспоминания.

Итак, в комнате обнаружилась хозяйка.

Тильда возлежала на диване в весьма легкомысленной позе, как сказали бы в старых метапринтах. Ее темно-зеленый шелковый халат переливался, как змеиная кожа. Под халатом… под халатом угадывалось много интересного для одного юного сыщика. А вот его подруга не впечатлилась.

– Здравствуйте, – сказала Сонечка. А Волчок наморщил нос. Хорошо еще, что не зарычал.

Тильда не обратила на это внимания. Откинулась на спинку дивана и скрестила длинные ноги.

– О да, я вас жду, – повторила она. – Давно за вами наблюдаю. Это так забавно. Детишки Достоевского! Юные детективы! Наконец мне захотелось познакомиться… поближе. Сколько можно ходить вот так, вокруг да около.

Родик облизнул сухие губы.

– Мы сами вас нашли, – сказал он.

– Не преувеличивайте свои подвиги. Вы не приблизились бы ко мне ни на дюйм, если бы я не разрешила.

– Правда? – усомнилась Сонечка. – Да вы-то нам не особо и нужны. Нам нужен цесаревич Алексей. Отпустите его, и расходимся.

Тильда рассмеялась:

– Наглость – второе счастье, Соня Мармель. Но быть счастливой не так-то просто. Есть проблема: сам Алекс не хочет никуда идти. Он хочет остаться со мной. И что вы будете с этим делать?

Сонечка хотела выругаться, но сдержалась. И ответила так:

– Я вам не верю. Пусть он придет и сам об этом скажет. И вот что: вы меня не обманете.

– Почему?

– Вы же сами сказали. Потому что мой отец – Франц Мармель. Я могу читать мысли.

На губах Тильды сохранилась только тень улыбки. Хуже того: ее лицо менялось, неуловимо, но постоянно – и это выглядело пугающе.

– Здесь только я читаю мысли, – сказала она ледяным тоном. – И читаю, и пишу.

Это была правда. Только что Сонечка попробовала войти в ее сознание – ничего не вышло. Кто-то поставил сильнейший блок на вход. Взломать его у Сонечки не получилось.

Волчок тихо зарычал. Тильда снизошла и до него:

– Я же предупреждала тебя, пес: лучше молчи. Целее будешь.

Родион не сводил с нее глаз. Возможно, он вообще не слушал, что она говорит. Зато Сонечка слушала холодно и внимательно. Магия Тильды на нее не действовала. Совсем не действовала.

– А вот угрожать нам не надо, – сказала она. – Покажите Алекса.

Тильда взглянула на нее… как будто даже с одобрением. Щелкнула пальцами.

За дверью послышались шаги, и детективы обернулись.

В комнату вошел цесаревич Алексей. Высокий, стройный. Без байкерской куртки и шлема он выглядел совсем не таким уж наглым. Скорее беззащитным. Может быть, так показалось Сонечке из-за свежей белой повязки на его голове?

Родик же просто подумал, что Алекс косит под пирата.

– Вот и я, – тихо сказал пират. – А вы кто такие? Вас послал отец?

Здесь получилось неловко: Сонечка кивнула, а Родик почему-то помотал головой отрицательно. Хотя Алексей все равно не заметил.

– Зря пришли. Я все равно к нему не вернусь, – сказал он.

Тильда усмехнулась. «Ну вот, вы же видите», – как бы говорила она сыщикам. Но с удовольствием продолжила игру.

– Ты уверен, мой принц? – сощурила она кошачьи глаза. – А если сюда явится твой папаша и пообещает все на свете?

– Я не вернусь. Я останусь с тобой.

Сказав так, он подошел поближе к Тильде и опустился на подушки возле ее ног. («Как загипнотизированный», – подумала Сонечка). Он поправил повязку на голове и слабо улыбнулся. Женщина-демон совершенно по-человечески провела ладошкой по его лохматому затылку. И сказала:

– Ну и третий вопрос, контрольный: а что, если… твой папаша оставит престол? И если ты сможешь стать новым императором?

Алексей хотел что-то сказать, но запнулся.

– Тогда я подумаю, – прошептал он.

– Золотые слова, мой принц. Ты вернешься во дворец только победителем. Рыцарем на белом коне… ну ладно, на черном мотоцикле. Во главе своей армии. Только вряд ли этот вариант порадует наших детективов. Сдается мне, что государь император не заплатит им за работу. Тупо кинет, как говорили в иных мирах… я угадала?

Волчок неуверенно пошевелил хвостом. Сыщики посмотрели друг на друга.

– Значит, вы хотите… у-зур-пировать власть? – уточнила Сонечка. В Смольном ее научили и не таким словам.

Тильда кинула на нее пронзительный взгляд:

– Почему узурпировать? Цесаревич Алексей имеет все права на престол. И это будет не худший выбор для Империи! Только представь: на троне юный властелин… и темная королева при нем. Или ты против? А может, тебе император тоже что-нибудь обещал? Ну, или расхвалил твои таланты заранее?

Алекс отвернулся. Соня залилась краской.

– Ничего подобного, – солгала она. Но от Тильды ее вранье не укрылось:

– Брось. Я тебя насквозь вижу. Можешь и дальше угождать своему императору. Только при встрече не забудь спросить: не он ли приказал убить инженера Франца Мармеля?

У Сонечки потемнело в глазах.

– Что… вы… знаете об этом? – спросила она медленно.

– Многое. Если не все. Так уж получилось, что я живу довольно долго – Алекс, ты этого не слышал… а для тебя, Соня, я могу и припомнить кое-что из истории. Когда твой отец погиб, а мать… заболела… тебя пришлось отдать в приют для благородных девиц при Смольном институте. По личному указанию государя императора. Это было по-своему благородно с его стороны, ты не находишь?

– Но мой отец… почему он погиб?

– Говоря кратко, он слишком много знал. Вдобавок не вовремя решил поехать в отпуск, навестить родных. Его частный дирижабль загорелся в воздухе, пару миль не дотянув до западной границы. Трагическая случайность. Так об этом и написали в газетах.

Соня без сил опустилась на персидский ковер. Закрыла лицо руками.

– А что стало с моей мамой? – спросила она.

– Нервный срыв. Депрессия. Или, как раньше это называлось, – черная меланхолия. Ее отвезли на Пряжку. По слухам, там она и угасла через пару лет, так и не излечившись… как говорится, отправилась в мир иной. Там это обычное дело. Особенно если это кому-нибудь выгодно.

Родион наконец догадался, что нужно сделать. Присел рядом с Сонечкой и взял ее ладошку в свою. Волчок поступил еще проще: он прыгнул ей на колени и лизнул в нос. Наследник Алексей смотрел на них… и как-то несмело улыбался.

Тильда вела себя еще непонятнее. Она хмурилась и кусала губы.

– Ну вот, начались эти ваши слезы-сопли, – сказала она. – Никогда не понимала, что движет людьми, когда они жалеют о прошлом. Бесполезное чувство. Ты ведь уже знаешь, чем дело кончилось. И изменить ничего не можешь.

– Да, я не могу ничего изменить, – отозвался цесаревич. – Но мне тоже грустно, когда я вспоминаю маму. Мне было так ее жалко.

– Люди не жалеют других людей. Люди жалеют только себя. Грустят не о чьей-то смерти, а о своей потере. Люди эгоистичны.

– А ты злая, Тильда.

– Мне проще. Я сама убиваю тех, кто мне надоел.

Алекс вздрогнул. Тильда поняла, что сказала лишнее. Вовсе не обязательно было пугать мальчишку. В следующее мгновение ее последние слова уже стерлись из его памяти.

– Нет, – продолжала она. – Не такая уж я и жестокая. И сейчас я это докажу. Еще с полчаса назад я намеревалась распылить на атомы этих недоделанных сыщиков. Всех троих. Это было бы несложно, на нашей территории они бессильны. И ты, мой принц, даже не узнал бы об этом.

– А сейчас? – спросил цесаревич.

– Сейчас я не буду их убивать. Считай, что я их пожалела. И мне наплевать, что они нас выследили и что знают о наших планах. Даже наоборот. Пусть теперь расскажут обо всем своему шефу… да пусть хоть самому царю. Но лучше пусть побыстрее уносят отсюда ноги, пока я не передумала.

Сонечка подняла голову:

– Я слышу, о чем вы говорите. Я поняла кое-что про вас, Тильда. Вы не просто злая, как Алекс говорит. Не-ет. Вы – жестокая. Вы любите играть с людьми. Как это… вы любите ими манипулировать. Не терплю таких людей.

– Ты ошибаешься, София. Я вообще не человек.

(Щелк! И эта мысль тоже мгновенно стерлась из головы наследника).

Тильда запахнула свой шелковый халатик. Поднялась с дивана и сложила руки на груди.

– Убирайтесь отсюда, глупые вы ищейки, – приказала она. – Наша следующая встреча будет совсем иной. Если вы посмеете встать на моем пути, я вас уничтожу.

* * *

Дирижабль покачивался в воздухе прямо посреди двора и никуда не улетал – висел, как примагниченный. Серебристый баллон поблескивал в лунном свете. Аварийный трап свисал до земли.

Не глядя друг на друга, сыщики поднялись в гондолу. Дверца закрылась, и пропеллеры тотчас завертелись.

Пилот 2112 ни о чем не расспрашивал. Может быть, ему не было свойственно человеческое любопытство, а может, он и так обо всем догадался.

Он только и спросил:

– Куда летим?

– Домой, – угрюмо отозвался Родион.

Глубокой ночью они поднимались по широкой лестнице дома на Малой Садовой. Консьержка, должно быть, спала в своей каморке и видела третьи сны; даже пальма в кадке выглядела сонной.

Но Достоевский не спал.

Он встретил их в столовой, в махровом халате-шлафроке. Молча указал на кресла напротив. Волчок протопал в угол, к своей тарелке, но от пирога остались одни крошки.

– На ночь наедаться вредно для здоровья, – сказал Достоевский. – Лучше скажите, как ваши успехи? Правильно ли я понял: вы нашли, кого искали?

Родион и Соня переглянулись. Волчок чихнул.

– Вы говорили с цесаревичем? Просили вернуться? Что он ответил?

Детективы потупились. Нехотя пересказали все, что происходило с ними этой ночью.

– Итак, на сей момент наша миссия провалилась, – констатировал граф. – Я не виню вас, друзья мои. Я примерно представляю, с кем мы имеем дело. Это женщина, Тильда… у нее кошачьи повадки. Она любит поиграть со своей добычей. Но никогда ее не отпустит.

Родик поежился.

Достоевский встал. Похлопал его по плечу, Сонечке просто улыбнулся ободряюще:

– Ложитесь спать, молодые люди. Утро вечера мудренее, как говорится в старых сказках… которые, если вдуматься, вовсе и не сказки.

* * *

Ночное совещание в Зимнем дворце тоже вышло коротким.

Император был сумрачен. Сидел за своим бескрайним столом и барабанил пальцами по зеленой ткани.

– Все, что я услышал от вас, господа, меня не радует, – сказал император. – В нашем мире опять объявился темнейший князь Потёмкин. Хуже новости и представить нельзя. И ладно бы он по-прежнему обретался у себя в Безмирье… но ему показали дорогу сюда. И кто же? Какой-то злосчастный музыкант. Вы говорите, он случайно сочинил заклинание – или как это называется по-новому? Магический паттерн?

– Можно сделать так, что Есенин не сможет больше никого вызвать, – негромко сказал Порфирий Петрович.

– Это будет неправильно, – сказал император. – Что о нас подумают? Мне не хотелось бы повторения истории инженера Франца Мармеля. Меня до сих пор считают виновным… впрочем, в чем только меня не обвиняют!

Возникло неловкое молчание. Потом Крылов, который по обыкновению восседал на мраморном подоконнике, приложился к фляжке, облизал жирные губы и сказал:

– Государь прав. Не трогайте Есенина. Не по-людски это, да и не поможет. Если Потёмкин вернулся, он не остановится ни перед чем. Он все равно проникнет в наш мир. И найдет себе новых помощников.

– Уже нашел, – сказал Петр Павлович. – И один из них, кажется, мой вероломный сын.

Порфирий нахмурился. Крылов опустил голову. Достоевский хотел что-то возразить, но император не позволил:

– Да, да, мой сын – негодяй и предатель. Я уже давно ему не доверял. Но увы, я пропустил день, когда он окончательно стал врагом Империи.

– Это случилось, когда ты сам его предал, – сказал Крылов, не поднимая глаз.

– Что ты имеешь в виду? На что ты намекаешь, беспардонный толстый нахал? Ты такой же наглый, как и он!

– Он – не наглый. Он – бедный мальчик, который до сих пор скучает по маме. И не может тебе простить, что ты о ней забыл.

– Заткнись! – вскричал царь. – Что ты себе позволяешь? Убирайся к черту! Чтоб я тебя здесь больше не видел!

Иван Андреевич молча снялся с подоконника. Прошествовал через кабинет и скрылся за дверью. Никто не проронил ни слова.

Император обвел всех тяжелым взглядом:

– Кто следующий? Кто еще хочет обвинить своего государя в предательстве?

Никто ему не ответил. Достоевский растерянно хлопал глазами. И куда только делась его всегдашняя вальяжность! Старый службист Порфирий Петрович – тот и вовсе застыл со стеклянными глазами, наподобие чучела медведя в квартире Блока.

В эту минуту дверь кабинета приоткрылась. В щель заглянул доктор Грин – как всегда, с подобострастной улыбкой. Дождавшись приглашения, он вошел и остановился перед суровым Петром Павловичем в полупоклоне:

– Мой государь, не изволите ли… – и зашептал что-то ему на ухо.

– Надо подумать, – сказал император. – Пусть… отдохнет. Подумает над своим поведением.

– Закрыть в крепости? – уточнил Порфирий.

Император сдвинул брови:

– Ну вот куда ты спешишь, дорогой мой? Одно слово – полицейский! Цепной пес империи! Всех честных людей пересажаешь, кто останется?

– Мы с вами, – наудачу сказал Порфирий Петрович.

– А мы с тобой – жулики, что ли? Доктор Грин, скажи честно – ты жулик? Сколько миллионов украл?

Грин притворно испугался. Закудахтал и всплеснул руками.

– Ступай тоже прочь, – повелел император. – Подхалим известный.

Когда за доктором захлопнулась дверь, государь император снова стал серьезным и хмурым.

– Оставим эти споры, друзья, – сказал он. – Повторяю, новости меня не радуют. Но это не значит, что хороших новостей больше никогда не будет. Одну из них я сообщу вам прямо сейчас. На днях состоится закрытая церемония нашей помолвки с Марией-Луизой.

Достоевский посмотрел на полицмейстера, а тот – на него. У обоих упало сердце, неизвестно почему. Им вспомнились последние слова Крылова. И то, как они двое промолчали.

– Будет лишь узкий круг приглашенных, – продолжил царь, будто ничего не заметил. – Вы, Порфирий Петрович, вместе с дворцовой гвардией отвечаете за безопасность. А вы, граф, будете вести на своем канале прямой репортаж с торжества… для наших верноподданных граждан… и попробуйте только сделать его скучным!

– Так точно, – вытянулся Порфирий.

– Никак нет, ваше величество, – ответил Достоевский. – То есть – скучно не будет.

Глава 15

Выход наследника

И вот день настал: все газеты Империи объявили об официальной помолвке государя с его невестой, иноземной принцессой Марией-Луизой Джессикой фон Паркер, которая с недавних пор стала называться просто Елизаветой.

Весь вечер к Зимнему со стороны Дворцовой набережной подплывали роскошные лимузины, черные и белые. Высаживали гостей и отправлялись на парковку.

Гости чинно поднимались по лестнице. Прислуга несла за ними охапки цветов. Пажи в гусарских мундирах стояли у распахнутых дверей, дежурные гвардейцы с алебардами застыли по углам.

Для гостей попроще – и для старых знакомых царской семьи – был открыт другой вход, со двора. На помосте снова играли музыканты. Только на этот раз вместо американских нейроновинок исполняли классику, подобающую случаю. Милые скрипичные квартеты и старые добрые вальсы.

Сонечке стало грустно, неизвестно почему.

Молодые детективы приехали сюда с Достоевским. Неслыханный случай: им позволили взять с собой даже Волчка на поводке.

В галерее Достоевский то и дело здоровался с дорогими гостями. С некоторыми они запросто обнимались, хлопали друг друга по спине и даже целовались (только внимательная Сонечка замечала, каких усилий это стоит брезгливому графу). Наконец ему наскучило общаться в кругу селебрити, и он пошел к режиссерам налаживать звук. Оставленные без присмотра, юные детективы вместе со щенком пробрались в большой зал.

На натертом до блеска наборном паркете у Волчка разъезжались лапки. К тому же он недовольно посматривал вокруг и поминутно принюхивался. Выгнал и распылил в дым несколько мелких поганых сущностей, что прятались за колоннами. Но не успокоился. Проворчал беззвучно:

– Не нравится мне здесь.

– Здесь никому не нравится, – сказал Родик. – Все ходят со скучными рожами. Только делают вид, что радуются.

– Это же не их праздник, – отозвалась Сонечка. – Это праздник Марии-Луизы. Которая теперь Елизавета.

Тут она вздохнула – очень тихо и совсем незаметно.

Родион не успел ответить, даже если бы и хотел. К ним уже приближалась знакомая фигура в неброском парусиновом костюме: как обычно, доктор Грин был распорядителем церемонии.

Он улыбался чрезвычайно приветливо. Прикоснулся губами к руке Сонечки и похлопал по плечу Родиона:

– Ого, молодежь! Рад видеть, рад видеть! И заметьте: я лично завизировал ваши фамилии в списке приглашенных. Мог бы, кстати, и вычеркнуть. Зал не резиновый, да и мероприятие недетское. Ничего, прикажу лакеям, чтоб вам шампанского не наливали!

Родион поморщился:

– Да нам и не надо.

– Или вот ваш песик, – доктор Грин посмотрел на Волчка. – Вот уж это вообще против правил. Надеюсь, он не кусается?

– Он у нас умный, – сказала Сонечка.

– Я заметил. Но держите его на коротком поводке, чтобы он гостей не напугал. Есть ведь тут разные личности.

– И сущности, – добавил Волчок неслышно.

Тут доктор бросил на него проницательный взгляд:

– Не берите на себя лишних функций, коллега. Это всех касается. Граф Достоевский и его команда – всегда желанные гости для нас. Но сегодня вы не на службе. Не надо здесь ничего разнюхивать. Я просто-таки настаиваю на этом.

Волчок пошевелил черным носом. Но возражать не стал.

Дружелюбный доктор Грин ушел искать себе новых собеседников. Соня с Родиком еще с минуту смотрели ему вслед.

Важные гости – один другого важнее – проходили мимо и норовили погладить Волчка, тот – не препятствовал.

Наконец на возвышении в конце двусветного зала появился император Петр Павлович с невестой. Когда овации смолкли и наступила тишина, государь начал свою тронную речь. Вот беда: толпа была такой плотной, что до Родика и Сонечки доносились только обрывки фраз.

Наконец кто-то (детективы хорошо знали, кто) догадался начать трансляцию в нейролинк.

– Жизнь продолжается, – говорил государь. – Империя сильна как никогда. Мир смотрит на нас с надеждой. Сегодня мы с принцессой Елизаветой заключаем союз на все времена, и мы счастливы первыми сообщить вам об этом…

Детективы переглянулись.

Император не выглядел таким уж счастливым. Но еще больше он был озабочен тем, чтобы никто этого не заметил.

Затем слово взяла Мария-Луиза. Сжимая в ладошках руку своего избранника, как величайшую ценность, она (с легким акцентом) поведала о своем детстве в бедном замке на берегу моря. О том, как еще в ранней юности запал ей в душу образ российского самодержца, сильного, мужественного и справедливого. И что она и мечтать не могла о том, что когда-нибудь свяжет с ним свою судьбу.

– Но милосердные небеса подарили мне это феликое счастье, – пояснила она.

Для тех же, кто мог бы усомниться в ее искренности, она добавила, потупив взоры:

– И теперь династия ф безопасности.

О да, наконец-то хоть кто-то сказал о главном!

Казалось, все здесь забыли про наследника Алексея. Или договорились молчать. Даже сестры-принцессы. Вот они стоят в стороне от трона и даже не краснеют, когда их отец-император говорит о будущем государства. О будущем, из которого как будто уже исключили их непутевого брата.

Сонечка не могла не думать об этом. И промолчать не могла.

Пес Волчок потянул ее за поводок, но было уже поздно. Одним щелчком она включила режим «омнилинк» и вошла в общую нейросферу.

– Что за безобразие, – воскликнула она, и это прозвучало – если не прозвенело – у всех в головах. – Почему вы врете? Алексей и сбежал от вас, потому что вы постоянно врете!

Сонечка и сама испугалась своей смелости. Если ты ненавидишь вранье, это еще не значит, что ты не боишься сказать правду.

Похолодев, она ждала, что ее тотчас же выведут из зала под руки, вместе с Родионом и щенком. Она ждала воплей, ругани, упреков или хотя бы молчаливого осуждения – как в родном Смольном институте. Но случилось иначе.

Никто не обратил на нее внимания. Хотя ее слова услышал целый зал.

Император даже не посмотрел в ее сторону. Но почему-то заговорил о политике. О большой и безжалостной политике, в которой нет места слабым. И особенно тем, кто не оправдывает надежд.

Сонечка вспыхнула от стыда и пошла прочь из зала, расталкивая гостей. Родик отправился за ней, стараясь не отставать. Пес Волчок путался под ногами, но не терялся.

Никто их не останавливал. Никто даже не смотрел на них, как будто их и не было. На периферии Сонечкиного сознания болтался зеленый шар – кажется, это был Грин. Шар качался из стороны в сторону, как медведь качает башкой, и как будто говорил: «ну-ну». Сонечка застыдилась еще больше и выключила омнилинк.

В галерее первого этажа их нагнал Достоевский.

– Однако же, ну и демарш вы устроили, господа, – сказал он. – Мне даже трансляцию пришлось прервать. Чуть на всю Империю не прославились. Что это тебе, Соня, в голову стукнуло?

– Терпеть не могу, когда врут, – сказала Сонечка. – Они же его предали! Понимаете? Бросили и забыли! Как можно предать своего сына?

– Все не так однозначно, – начал Достоевский и чуть не споткнулся о Волчка. – Лучше бы тебе было вовремя остановиться…

И тут детективы и вправду встали, как по команде. Им действительно стукнуло в голову – на этот раз в самом прямом смысле.

Кто-то посторонний где-то далеко включил нейролинк в режиме конференции – специально для них четверых.

– Спасибо, – сказал этот кто-то. – Спасибо вам.

И отключился.

Его голос был похож на отцовский. Но хрипловатый и еще слегка ломкий. И еще: ему было трудно говорить сквозь слезы.

– Я и не знала, что он умеет плакать, – задумчиво сказала Соня. – Он же сын императора.

– Он всего лишь мальчишка. Он думает, что его все предали. Что он никому не нужен. В сущности, так и есть.

– Мне тоже стало его жалко.

– Ты умница, София, – произнес граф. – И ты сама не понимаешь, что у тебя сегодня получилось.

– И что же?

– Именно то, что не получилось у вас при первой встрече. Теперь он – твой друг.

(Родик облизнул губы. Он уже немножко завидовал).

– Вот так сразу? – не поверила Сонечка.

– Мотивацию подростков трудно объяснить. Говоря коротко: теперь этот парень знает, что кто-то еще думает о нем. Когда он уже почти перестал в это верить.

– Я не думала о нем, – оправдалась Сонечка. – Я думала о несправедливости…

– Он тоже. Он теперь постоянно об этом думает.

– Мир вообще несправедлив, – изрек Родион.

– Ты прав, мой юный поэт. Но таким его делают люди.

Волчок помахал хвостом:

– Наконец-то люди признались, что делают дерьмовые вещи. И без всякой магии.

Граф погладил его и вздохнул – как показалось Сонечке, не без грусти.

– Да, – сказал он. – Мы делаем много плохого. Когда-то я учил Алекса русскому и литературе. А он недавно нарисовал на двери Дома Радио… нечто затейливое…

– Простите, Федор Михайлович, – раздался все тот же голос у них в ушах. – Я не подумал. Дурак был.

И тогда Достоевский ответил непривычным для него строгим, учительским тоном:

– Вот и двойка тебе в четверти. За поведение.

В ответ послышался сдержанный смех:

– Я исправлю, Федор Михайлович. Когда можно к вам зайти?

Граф поморгал. Подумал. Потом взглянул на детективов:

– А вот когда: завтра прямой эфир в программе «Петербургские тайны». Там и поговорим. Приезжай… один. От твоих друзей слишком много шума.

– Я приеду, – сказал Алексей.

Никто из четверых (включая ничего не понимающего щенка) не мог этого видеть, но на том конце нейролинка парнишка с перевязанной головой вытер слезы и улыбнулся, как не улыбался уже давно.

Только длилось это недолго. Не прошло и минуты, и он как будто спохватился. Отошел от окна и присел на край узкой койки, застеленной тонким казарменным одеялком. Зачем-то ощупал повязку.

– Нет-нет, Федор Михайлович, – сказал он вполголоса. – И не надейтесь. Я не исправлюсь.

Но Достоевский его уже не слышал.

Глава 16

Инкогнито

В студии «Петербургских тайн» ничего не изменилось. Все те же зеленые хромакеевские экраны, складные стулья и прожекторы на стойках. Только бархатных кресел на сцене теперь было четыре: в программе ожидался еще один участник.

И он пришел.

Ровно в четыре часа, незадолго до начала эфира, на Невском прозвенел трамвай. Еще через несколько минут цесаревич Алексей появился в дверях студии.

Он был один. Он надел мотоциклетную куртку и черные кожаные штаны, сменил повязку на лбу и нацепил черную бандану с черепами поверх нее. А заодно и темные очки, в которых стал похож не просто на пирата, а на гангстера из заграничных сериалов.

В таком виде узнать его было трудно.

Вот и Достоевский не стал его встречать. Он склонился над микшерным пультом и даже не оглянулся. Сонечка и Родион уже сидели в креслах с микрофонами в петличках: операторы проверяли звук. Волчок жался к ногам. В студии ему не нравилось. Здесь пахло разогретой пылью и гудели таинственные приборы. В них вроде бы не содержалось темных сущностей, но Волчок все равно подозревал, что дело тут нечисто.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Алекс – и снял черные очки.

Только тогда граф поднял голову:

– Добрый день, Алексей. Рад тебя видеть. Готов к эфиру?

– Вполне.

Они смотрели друг на друга, как будто заново знакомились. Если бы Сонечка прочитала сейчас их мысли, она бы удивилась – и даже смутилась бы немножко. Учитель и ученик только притворялись чужими. Они были рады встрече, как давние друзья после долгой разлуки. Или после глупой размолвки.

Сонечка не к месту вспомнила своих учителок в гимназии при Смольном. Ни с одной из них ей не хотелось бы встретиться снова. Все они были напыщенными дурами и носили ужасные прически.

– Тогда прошу на сцену, – сказал Достоевский. Вышел из-за пульта и шагнул навстречу своему бывшему ученику. Они пожали руки, но обниматься не стали.

У Родиона отчего-то кольнуло в груди. Ему тоже вспомнились его деревенские учителя. Скучные и побитые жизнью. Вдобавок они всегда посмеивались над юным поэтом, чего он до сих пор не мог им простить.

Вслед за Достоевским цесаревич поднялся на сцену. Коротко пожал руку Родиону и мимоходом поцеловал руку Сонечке. (Она даже не успела понять, нравится ей это или нет).

Пес Волчок вылез из-за кресла, и тут Алекс позволил себе улыбнуться. Погладил щенка по ушам. Тот понюхал его руку и вильнул хвостом: злые сущности к Алексу не липли.

Это могло бы показаться странным. Но думать об этом было некогда.

Усевшись в свободное кресло рядом с ведущим, Алекс снова нацепил очки – и стал неузнаваем.

Красные лампочки на камерах загорелись.

– Наш горячий привет всем зрителям программы «Петербургские тайны», – начал Достоевский. – Сегодня у нас в студии – двое уже знакомых вам ребят, Сонечка Марр и Родион Раскольников. Это – не просто вчерашние школьники, а настоящие сыщики из Детективного агентства «ПиН» …вместе со своей великолепной ищейкой по имени Волчок… а с ними еще один гость. Инкогнито.

Участники не могли этого видеть, но здесь режиссер дал крупный план Алекса. А Достоевский говорил дальше:

– Все четверо не случайно вместе. Трое искали четвертого! Искали – и нашли. Эта история прогремела на весь город. Думаю, все помнят события последних недель? Когда дерзко ограбили с десяток модных магазинов? Когда средь бела дня на Невском угнали трамвай – просто так, для удовольствия? И это еще не полный список, смею вас заверить! Полиция сбилась с ног, разыскивая злоумышленников. Однако наши детективы провели свое расследование, и его результат перед вами… и главный фигурант дела тоже. Вот он, лидер банды черных байкеров, что терроризирует весь Петербург! Неуловимый и бесстрашный! Он согласился поговорить с нами на условиях анонимности. Но кто знает: может быть, сегодня мы раскроем главную петербургскую тайну?

Что ни говори, ведущий умело нагнетал интригу. Зрители не сводили глаз с таинственного незнакомца в черной бандане и очках.

– Давайте-ка зададим пару вопросов этому молодому человеку, – предложил диджей Федор как бы сам себе. – И для начала самый простой: как ты предлагаешь тебя называть?

– Это не самый простой вопрос, – сказал неузнанный Алексей. – Зовите меня… э-э… Лексус.

– Красивое латинское имя, – легко согласился Достоевский. – Кстати, что у тебя с головой, Лексус?

– Вот меня все время об этом спрашивают, лет с тринадцати, – парень поправил бандану и рассмеялся. – Особенно мой папаша. С моей головой все в порядке. Неудачно сходил на концерт. Получил легкое сотрясение мозга. Поэтому пока что не могу сам ездить на мотике, и это печально.

– Любишь мотоциклы?

– Люблю свободу.

– О-о, – диджей расплылся в улыбке. – И поэтому за тобой гоняется полиция?

– А разве бывает иначе?

Граф сделал вид, что задумался.

– Если соблюдать законы, то останешься на свободе, – сказал он. – Тут же все просто. Или нет?

– Свобода – это когда сам пишешь законы для всех остальных.

– И у кого же из нас есть такое право? – прищурился Достоевский. – Разве что, как говорится, у сильных мира сего!

– Поэтому надо стать сильным, – отвечал самозваный Лексус. – Тут одно из двух. Либо решаешь ты, либо решают за тебя. Это главный выбор. Как говорилось уже не помню где: тварь я дрожащая или право имею?

Достоевский улыбнулся загадочно:

– Да, я помню этот старый текст. Кстати, в том романе было два героя: Родион и Сонечка. По удивительному совпадению, именно так зовут наших юных сыщиков! Давайте-ка спросим у них: согласны ли они с позицией нашего гостя? Начнем с Родиона, талантливого поэта и просто милейшего парня. Кажется, ему есть что сказать. Видите, как он ерзает в своем кресле?

Родик смутился. Раскрыл рот и снова закрыл. Но Волчок у него в ногах ободряюще тявкнул, и он решился.

– Что до меня, – сказал он, – то я уже был тварью дрожащей. Так себе удовольствие. Домохозяин чуть на улицу не выгнал за неуплату. А потом… потом все изменилось. Нам открыли неограниченный кредит на что хочешь. Не буду говорить, за что, это секрет, – спохватился он. – Только теперь я точно знаю: жить можно очень по-разному. Зависит от того, повезло тебе или нет. Ты никогда не почувствуешь разницу, пока не попробуешь. А когда попробуешь, то быть неудачником больше не хочется. Лучше сразу подохнуть.

– Хорошо тебе, – цесаревич посмотрел на Родика сквозь очки. – У тебя все ясно. А бывает наоборот: и денег полно, и вообще все есть, и мотик самый лучший тебе подарили, а чувствуешь себя как полный обсос… ну, это я не про себя… про одного знакомого.

– Конечно, конечно, – потер ладошки Достоевский. – А что скажет наша гордая юная девица?

– Тут и говорить нечего, – отозвалась Сонечка, вздернув носик. – Все так и есть. Нам в Смольном что в головы вдалбливали с утра до вечера? Главное – хорошо учиться и вести себя прилично, чтобы потом богатого мужа найти. У меня эти наставления вот где сидят… – Она сделала соответствующий жест. – Всегда хотела сбежать оттуда. Вот и сбежала. Муж богатый пусть других дурочек ищет. А я сама смогу себя обеспечить. Это мой выбор.

– Слыхали? – Достоевский сытно расхохотался. – Вот такие у нас сегодня гости! Решительные! Бескомпромиссные! Ну что, дорогой мой Лексус? Взял бы ты ребят к себе в банду?

– С удовольствием, – ответил Алексей то ли в шутку, то ли всерьез.

– А вот и нет! Я их не отдам. Такие сотрудники мне самому нужны. Как мастерски они провели расследование! Как бесстрашно шли по следу! Правильнее сказать, летели на серебристом дирижабле!

Родион с Соней начали уставать от этой трескотни. Но диджей Федор прекрасно чувствовал ритм программы. Он резко остановился и заговорил совсем другим голосом – медленно и внятно:

– Они летели-летели и прилетели. Задание выполнено. Преступник, которого ищет вся полиция города, сам пришел к нам. Бежать ему некуда. Группа захвата ждет внизу. Осталось надеть на него наручники, не так ли? Его арестуют, и город вздохнет с облегчением.

Алекс не проронил ни слова. Стиснул зубы.

Где-то далеко, за стенами студии, и в самом деле выли полицейские сирены. Наверно, этот вой уже пролез в эфир, потому что у режиссера был озабоченный вид.

– Это была неплохая операция, – сказал Достоевский. – И заплатили нам неплохо. Кто-то скажет, так поступать некрасиво. Красота спасет мир, это чертовски верно. Но у красоты тоже есть свой ценник. Разве нет?

Достоевский смотрел прямо в камеру. Сонечка заметила капли пота у него на висках.

– Есть, правда, и еще кое-что. Может быть, совесть. А может, жалость. Что-то такое пишут в метапринтах про слезинку ребенка, помните? Вчера я это точно понял. Это не очень правильно, когда мальчик уходит из дома. И когда отец объявляет его врагом Империи. Собирает гостей и делает вид, что никакого сына у него нет. Алексей… скажи, что ты хотел сказать.

Все это время Алекс сидел, не двигаясь. Но сейчас снял черные очки и отбросил в сторону. Сорвал дурацкую бандану с черепами и пригладил густые волосы, что выбивались из-под повязки. Миллионы зрителей мгновенно поняли, кто он. Узнали его и оторопели.

Глаза цесаревича предательски блестели. Но он не плакал. Изо всех сил старался удержаться, и у него получилось.

– Я хотел сказать… спасибо за приглашение. Да, меня зовут Алексей. Мой отец – император, а я его наследник. Ну да, он считает, что я его враг. Что я его ненавижу. Пусть думает как хочет. Это ничего не изменит. Я никогда не вернусь. Это не я предатель, а он. И он знает, про что я говорю… или про кого, – тут он помотал головой, как строптивый конь. – Так вот, мне всё это надоело. Я сам стану… как вы говорите… сильным мира сего. Как многие знают, мне уже шестнадцать. Самое время начинать. Слушайте все: я объявляю ему войну.

Достоевский приложил палец к губам. Но цесаревича было трудно сдержать.

– Да, у нас есть сила, – горячо говорил он. – И она растет. Вы говорите – мы хулиганы? Ага. Так и есть. Потому что на войне все средства хороши. А когда мы победим, я сам буду управлять Империей. Устанавливать законы. Папа, ты слышишь? Лучше отойди в сторону.

Зрителям было видно, как сжались его кулаки – так, что даже костяшки пальцев побелели.

– Император Петр Павлович, ты низложен, – объявил наследник. – Мария-Луиза, ты так и не станешь императрицей. Сестрички, не обижайтесь, но я не могу по-другому. Все остальные, запомните этот день… и министры, и военные, и полицейские. Отныне Империя подчиняется мне. Это сейчас было официальное заявление.

– Они тебя арестуют, – тихо сказал Достоевский.

– Пусть попробуют.

Как по команде, сирены вдалеке взвыли еще громче. Где-то внизу послышался грохот и звон стекла.

– Всем спасибо. Кажется, это был последний выпуск программы «Петербургские тайны», – объявил ведущий зрителям. – С вами был ведущий, Федор Достоевский. А теперь посмотрите несколько рекламных роликов…

Камеры отключились, и софиты погасли. Застыли и операторы-нейроиды. Бывший диджей подошел к противоположной стене и нажал неприметную кнопку. Зажужжали моторчики, зеленый экран-хромакей пополз вверх и оказался обыкновенной шторой, только очень широкой. За шторой обнаружилась еще одна дверь – а точнее, потайная дверца в кирпичной стене. Она вела на узкую и крутую винтовую лестницу, уходящую куда-то вверх.

– Ребята, на выход, – скомандовал Достоевский. – А я, с вашего разрешения, побеседую с нашими новыми гостями… они вот-вот будут здесь.

Сонечка не хотела ему ничего разрешать, но он просто вытолкал всех троих за дверь, напоследок сунув перепуганного Волчка в руки Родиону.

Дверца в стене захлопнулась, как в старинной сказке про деревянную куклу. Зеленая штора-хромакей опустилась на старое место.

Оставшись один, граф присел на складной стул и положил ногу на ногу. В дверь студии уже ломились.

– Да входите, не заперто, – сказал Достоевский.

* * *

В это самое время в Зимнем дворце доктор Грин тоже постучался в дверь императорского кабинета. Но негромко. Почтительно.

– Ты это видел? – спросил его император.

Трехмерный экран, похожий на облачный кубик, до сих пор светился над его столом. Но теперь на канале «Достоевский FM» крутили рекламу «лесснера».

– Видел, ваше величество, – отвечал Грин. – Имел такое несчастье.

– Экий все-таки шельмец наш Алекс. Но ничего. Я уже приказал принять меры. Мало ему не покажется.

– Может быть, не стоит так строго… – начал было доктор Грин, но не закончил, увидев лицо Петра Павловича.

– Речь не о строгости, – сказал царь. – Речь о системе. Человек, который противопоставил себя системе, будет из нее исключен.

– Порядок превыше всего, – подхватил Грин.

– Более того. Теперь главная тайна империи – никакая не тайна. Теперь на всех углах начнут обсуждать, что творится внутри императорской семьи.

– Обсуждения можно пресечь, – сказал Грин. – Сейчас же позвоню на Гороховую, Железновскому.

– Слишком поздно. Мы не сотрем память целому народу. У нас еще нет таких технологий. А ведь найдутся и те, кто помнит мою собственную коронацию.

– Если вы про господина Крылова, то он… не выходит из своей комнаты. Отдыхает, с вашего позволения. Не испытывает ни в чем недостатка.

Император кивнул. Посмотрел на своего министра испытующе. Будто ждал, что тот предложит еще что-нибудь.

Добрый доктор давно научился угадывать желания своего господина. Он для вида помялся и сказал:

– Ваше величество, осмелюсь заметить: щадить нельзя никого. Заговор назревал давно. Все эти намеки Крылова… недомолвки Достоевского… и мне с самого начала не нравилась эта их затея с детективным агентством. Что за детский сад! Не говоря уже про эту их собаку…

– С собаками мы разберемся. Но как мне поступить с моим негодным сыном? Может, вы посоветуете?

Грин задумался. Или сделал вид, что думает.

– Не наказывайте его, ваше величество, – попросил он вдруг. – По крайней мере, сейчас. Это не будет слабостью. Просто… дайте ему время, и он накажет себя сам.

– Этого я и боюсь, – угрюмо сказал император.

* * *

Детективы вскарабкались по винтовой лестнице – и оказались там, где Сонечка так хотела когда-то оказаться. В хрустальном шаре на башне Дома Радио.

Здесь как раз и могли уместиться трое, не считая собаки.

Солнце било в глаза. Сквозь стеклянный купол можно было видеть в подробностях и группу захвата, и полицейское оцепление. Броневики с синими и красными мигалками выстроились вдоль набережной и на мосту. Другой отряд занял позиции на Невском. Любопытные граждане толпились на другой стороне канала, но их понемногу разгоняли городовые.

Вдали, за Казанским собором, в воздухе завис полицейский дрон. Возможно, он координировал операцию.

Алекс неожиданно рассмеялся:

– Правильно Тильда говорит. Тупые полицейские всегда начинают с нижних этажей. У нас есть минут пять. Я успею сказать вам, что вы – неплохая команда. И пес у вас забавный. Жаль, что мы не познакомились раньше.

– А потом? – спросила Сонечка.

– Потом вы спуститесь вниз и сдадитесь. А я нет.

– Ты с ума сошел?

– Мне наплевать. Считайте, что я уже был императором. Просто правление было недолгим.

– Был уже один такой царь, – вспомнил вдруг Родик. – Его прямо в спальне табакеркой в висок приложили. Теперь он бродит в виде призрака и пристает к людям. Я про него даже стихи написал… хотите, прочитаю?

– Нашел время, – хмыкнула Сонечка.

– А что? Пять минут есть…

– Ненавижу табак, – сказал Алекс. – Хотя спасибо, что напомнил дедушкину историю.

– Ах, ну да, – опомнился Родик. – Это же дед твой.

– Я его и не видел никогда. И все это вранье, я считаю. Народные легенды. Не было там никакой табакерки… просто император Павел однажды спустился по лестнице в подвал своего замка и не вернулся. А про призраков – это вообще детские сказки…

– А что тогда не сказки?

Принц Алекс опасливо придвинулся поближе к стеклянной стене. Поглядел вниз.

– А вот что, – сказал он.

От Знаменской площади по Невскому проспекту неслись мотоциклисты. Звук моторов приближался, и полицейские сирены снова включились и завыли, резко и тревожно.

Алекс посмотрел на детективов с торжеством:

– Наконец-то. Сейчас Тильда им устроит… она это умеет.

Он не видел, но с противоположной стороны к месту событий уже приближался тяжелый черный «лесснер», хорошо знакомый сыщикам. Глава полицейского департамента всегда лично выезжал на важные происшествия, а это было важнейшим.

На подъезде к мосту байкеры рассредоточились и выстроились полукругом за сотню шагов до полицейского оцепления. Все они были в глухих шлемах, как обычно. Но кое-что было новым. За плечами у каждого висела автоматическая винтовка. Р-раз! – и они уже целились в полицейских.

Однако и те были, как говорится, не лыком шиты. Они мгновенно вооружились тоже.

Предводительница байкеров сорвала шлем с головы.

– Не стрелять! – скомандовала она. – Нам нужен наследник Алексей.

Те, кто стояли наверху, в хрустальном шаре, слышали ее слова через нейролинк так же ясно, как если бы она была рядом.

– Нам он тоже нужен, – отозвался кто-то, кого пока не было видно.

Дверца черного «лесснера» распахнулась, и оттуда выбрался главный полицейский чиновник, Порфирий Петрович. Странно: он как будто улыбался.

– Ты не будешь здесь командовать, Матильда, – сказал он. – Лучше пусть твои головорезы сложат оружие и поднимут руки.

Тильда в сердцах хлопнула ладошками по коленкам, обтянутым черной кожей. И прошипела как кошка:

– Надо же, ты еще помнишь мое имя, старый маразматик. Сейчас забудешь.

– Даже и не думай меня гипнотизировать. У самих нейрогенераторы найдутся.

– Ты о чем? Ты не владеешь магией Безмирья! Ты блефуешь!

– Вот сейчас и проверим…

Все, что происходило дальше, показалось Сонечке дурным и болезненным сном. Видели ли остальные хоть что-нибудь, она не знала. Но для нее мир в одно мгновение изменился.

На ее глазах прямо под окнами как будто назревал пожар. Над каналом и над мостом сгущались темные тучи и клубился дым. Неизвестные объекты висели на разной высоте, до поры до времени не двигаясь с места. Они только ждали команды, чтобы столкнуться друг с другом. В воздухе сгустилась опасность. Еще никогда Сонечка не чувствовала такой тревоги.

Два тяжелых, тускло блестящих шара явно были здесь в авторитете. Один был угольно-черным, второй отсвечивал латунью, как полицейская кокарда. Они нацелились друг на друга, и их вид не предвещал ничего доброго.

– Пусть Алекс сейчас же спустится к нам, – сказала Тильда. – Иначе я раскидаю все ваши броневики, как кегли.

– Пр-рошу, – разрешил Порфирий.

Мгновенное напряжение в нейросфере – и два ближайших полицейских автомобиля и вправду подскочили на месте и с хрустом приземлились обратно на колеса. Остальные покачались на рессорах, но не сдвинулись с места.

– А теперь моя очередь, – сказал Порфирий Петрович.

И тотчас же повторил фокус, но уже с мотоциклами. Сразу пять или шесть байков (из тех, что полегче) встали на дыбы, как живые, и сбросили седоков. А потом повалились на мостовую. Парни из банды бросились их поднимать.

– Берегись, солдафон, – предупредила Тильда. – Я сожгу твой мозг. Вместе с его единственной извилиной.

– Любишь погорячее? Смотри, как бы не припекло.

Удар! Еще удар! И теперь уже Родион, который не сводил глаз с Тильды, с удивлением смотрел, как женщина-демон хватается за голову и отступает, пошатываясь. Правда, и Порфирию досталось. Он побагровел, шагнул назад и оперся на свой тяжелый «лесснер».

– Вот ведь дрянь какая, – заикаясь, пробормотал он. – П-провались ты на этом месте.

Но Тильда не провалилась. Наоборот, расставила пошире длинные ноги в ботфортах и легким движением откинула волосы. Посмотрела на Порфирия нагло.

– Ну и что? – спросила она. – Будем пихаться плотнее?

– И не надейся, вертихвостка. Не трать время и убирайся отсюда.

– Заберу мальчишку и уеду. Могу и остальных твоих забрать.

– Ты о чем?

Тильда обернулась. Щелкнула пальцами. Из группы байкеров шагнули вперед двое. Откинули стеклянные забрала на шлемах, и стали видны их лица.

– А-а, дезертиры? – рассердился Порфирий. – Как вас там… Петров? Иванов? Хорошо ты им мозги запачкала! Не боишься, что мы прочистим?

– Керосину не хватит!

Они пререкались бы так и дальше, находя в этом определенное удовольствие, как вдруг в небе появился новый летающий объект. Дирижабль, уже знакомый многим по хронике городских новостей. Он плыл над крышами и уже приближался к башне Дома Радио, хотя полеты над центром и были запрещены.

Внутри хрустального шара Родик и Сонечка и даже Волчок синхронно задрали носы. Порфирий Петрович и Тильда тоже воззрились на воздушный корабль.

– Это еще что за явление? – спросил Порфирий у помощников, но ответа не получил.

– Сбить его нахрен, – подумала Тильда вслух. Но ничего не предприняла.

А дирижабль неторопливо подвалил к самой верхушке башни. Сбавил ход и завис. Его серебристый бок красиво поблескивал на солнце. Правда, громадный застекленный шар сиял еще ярче.

В гондоле отворилась дверца, и в шаре – тоже.

– Смотри-ка, – сказал Порфирий Тильде.

По аварийному трапу уже поднимались трое: впереди лезла Сонечка, за ней – Родион с Волчком под мышкой. Дирижабль покачивался на ветру, и забираться по хлипкой лесенке было страшновато.

Но вот Родик оглянулся и что-то крикнул кому-то, кто еще оставался в башне.

– Так вот они что задумали, – удивилась Тильда.

Из шара выбрался цесаревич Алекс и уцепился руками за ступеньки трапа. Смешно: этот бесшабашный парень боялся высоты.

Родион закинул Волчка в кабину дирижабля и опять спустился на несколько ступенек. Протянул руку Алексу. Тот осторожно полез наверх. Теперь под ними было семь этажей Дома Радио – от крыши до самой мостовой.

– Уйдет же, бездельник, – пробормотал Порфирий. – Опять уйдет.

– Не дергайся, полицейская морда, – Тильда не сводила глаз с дирижабля. – Ничего не трогай. Он же упадет, разобьется!

– Да я и не тро…

Не успел Порфирий договорить, как дирижабль качнуло порывом ветра. Аварийный трап отделился от башни и повис в воздухе. Ноги Алекса соскользнули со ступенек. В панике он едва не обрушился вниз, соскользнул на несколько ступенек, но уцепился пальцами за последнюю. Теперь он висел там, беспорядочно болтая ногами. Это было бы эффектно, если смотреть на это в цирке. Но здесь был не цирк.

– Держись! – закричала Тильда в нейролинк – но вряд ли Алекс мог ее слышать.

И тогда Родион сделал вот что: ловко переместился ниже по трапу, перегнулся вниз и опять протянул руку перепуганному цесаревичу. Что-то сказал ему – коротко и энергично. Снизу было не разобрать, что. Но Алексей понял, перестал трепыхаться и попробовал переставить руку на ступеньку повыше. Это получилось. Но второй шаг не удался. Принц не сумел подтянуться, пальцы сами собой разжались, и…

В следующее мгновение Родик перехватил его руку. Все, кто был внизу, ахнули.

Цесаревич Алексей повис на высоте восьмого этажа, медленно раскачиваясь вместе с трапом.

– Кто-нибудь, помогите, – попросила Тильда беззвучно. Она была в отчаянии. Вся ее магия была бессильна против простой физики. Можно было изменить свойства пространства и времени, но не закон тяготения старика Ньютона.

И ее как будто услышали. Пропеллеры дирижабля ровно загудели. Серебристый баллон дрогнул и тронулся с места. Трап коснулся стеклянного купола, и ноги Алекса получили опору. Он оттолкнулся и перебрался на следующую ступеньку. Лестница отяжелела и перестала качаться. Теперь они висели на ней вместе с Родиком – правда, тот несколько повыше. Кажется, они перекинулись парой слов, опять же неслышимых никому внизу. Может, и к лучшему!

А потом поднялись по ступенькам и скрылись в кабине дирижабля. Тот отчалил и двинулся вдаль.

– Аллилуйя, – внятно выговорил Порфирий Петрович.

Тильда недовольно фыркнула:

– Чтоб тебя разорвало! Вот куда ты полез? Не мог в сторонке постоять?

– Работа у меня такая, с хулиганьем бороться, – отвечал Порфирий. – И со всякой прочей нечистью, вроде тебя.

– Ах, ах! Тоже мне, экзорцист нашелся!

– Умолкни, блудница вавилонская. Да будет тебе известно, я в юности посещал духовную семинарию, готовился сан принять… на вас отвлекся, греховодников…

Они смотрели друг на друга, готовые рассмеяться. Хотя, конечно, об этом не могло быть и речи. Бравые парни-полицейские не могли взять в толк, что происходит. Хулиганы-байкеры тоже переглядывались и недоумевали, сидя верхом на своих мотиках.

– Разойдись, – скомандовал Порфирий то ли своим, то ли чужим.

Тильда надела шлем. Мотоциклисты завели моторы. Развернулись и укатили прочь по узкой набережной канала, в направлении Троицкого моста.

* * *

Дирижабль тоже повернул на север и плыл теперь над Невой, и его отражение двигалось вместе с ним. Серые бастионы крепости оставались по правую руку, а Васильевский остров – по левую. Золотой ангел на шпиле собора, казалось, провожает беглецов внимательным взглядом.

Алекс все еще не мог отдышаться. Все мускулы болели, правую руку он и вовсе растянул, пока висел в воздухе над башней Дома Радио. Родик тоже держался за предплечье. Но юный поэт вовсе не был слабаком: в деревенском детстве он целыми днями лазил по заборам и по деревьям, как обезьяна. Других развлечений там было мало.

– Когда стану императором, я тебя награжу самым высшим орденом Империи, – сказал Алекс Родиону. – За спасение династии.

– Да пошел ты.

– Я серьезно. Ты мой самый лучший друг теперь. И София тоже. И собака.

Волчок подобрался к его штанине и аккуратно прокусил насквозь – как прокомпостировал:

– Я не просто собака. Я магический феномен, и имя мое – Фенрир. А ты, недостойный, будешь вычесывать репейник из моего хвоста.

– Ай! Ты мне штаны испортил, – возмутился принц.

– Скажи спасибо, что их стирать не пришлось.

– Ну спасибо, спасибо, – рассмеялся наследник. – Тебе тоже вручим золотую медаль на ошейник. Но Родику – самый главный орден. Золотую звезду с бриллиантами. Я назову ее по-новому: «Орден Крепкой Руки».

Родион хотел крепкой рукой отвесить принцу подзатыльник, но не стал.

– А у кого еще высший орден есть? – поинтересовался он.

– Ну… у Крылова, Ивана Андреевича. Знаете его?

– Интересно, за что он звезду получил, – сказала Сонечка. – Сражался верхом, со шпагой в руке? Бедная лошадка.

– Не знаю, за что. Отец не говорил. Государственная тайна.

– Вот и ты не болтай, – посоветовала Сонечка.

– Я могу что угодно болтать. Я и сам – государственная тайна, ха-ха.

И все же он на время примолк. Смотрел по сторонам и потягивал воду из бутылки. Бар на дирижабле на всякий случай был закрыт, да и работать в нем было некому.

Робот-нейроид под номером 2112 сидел за штурвалом, удобно развалившись в кресле. Будто катал туристов на экскурсионном параходике.

– Ты нас вовремя вытащил, железяка, – сказал ему Родион. – Спасибо тебе.

– Не за что. С некоторых пор я чувствую эмоциональную близость к отдельным человеческим индивидуумам. Особенно к тем, кто когда-то помог мне… вернуться в небо.

– Орел ты наш, – сказал Родик.

– Воспринимаю как комплимент. В целом некоторые проявления благодарности свойственны нейроботам.

– Ладно… но как ты нас отыскал?

– Я тоже смотрел программу «Петербургские тайны». Нейросети должны самообучаться. Иногда приходится смотреть даже полную ерунду, чтобы не слишком опережать уровень развития человеческого интеллекта. Выступление уважаемого наследника в прямом эфире я прослушал не без интереса. После чего предположил, что участников программы придется срочно эвакуировать.

– Какой ты умный, – сказал Родик.

– Это не я. Это нейронка.

– Зато теперь вы все – участники заговора, – бодро сказал Алекс. – Враги Империи, как папаша говорит. Вы к этому готовы?

– А у нас есть выбор?

– Есть несколько вариантов развития событий, – сказал нейробот 2112. – Первый: мы летим к западной границе. Маршрут мне известен. Второй: нас принудительно сажают и арестовывают. Такой опыт тоже есть. Третий…

– Третий: мы продолжаем играть и выигрываем, – перебил наследник. – Вы со мной?

Родик задумчиво смотрел в окно. Где-то далеко, над Адмиралтейством, болтались полицейские дроны. Они патрулировали центр города и не делали попыток приблизиться. Это было странно.

– Они ждут, что мы вернемся на базу, на Лиговку, – объяснил Алекс. – Там оружие и золото. А мы их всех обманем. Мы полетим в «Тоннель».

– А что там? – удивилась Сонечка.

– Концерт Есенина. Ты любишь «дарк метал»?

– Эммм… но они же увидят, куда мы полетим. Полиция все видит.

Алексей взглянул на нее из-под длинной челки, и Сонечке показалось, что он усмехается – но это было не совсем так.

– Полиция видит, когда хочет видеть, – сказал он. – Думаю, с сегодняшнего дня Порфирий Петрович будет гоняться за нами уже не так резво, как раньше.

– Почему ты так думаешь?

Алекс прищурился:

– Потому что, когда я стану императором, я задам ему пару неприятных вопросов. И он это знает.

Кажется, он не шутил.

– Итак, назовите курс, – попросил пилот-нейроид 2112.

– На Петроградскую, к «Тоннелю», – повторил Алекс уверенно. Как и подобает свежеизбранному царю.

– Маршрут перестроен, – отозвался 2112.

– В клуб с собаками пускают? – уточнила Сонечка.

– Пусть только попробуют не пустить, – сказал Волчок. – Я им все углы помечу, и они распадутся на атомы.

* * *

Достоевский покинул Дом Радио в наручниках. Чтобы прохожие не падали в обморок от изумления, ему разрешили накинуть на руки черный плащ. Диджей Федор был известной в городе медиаперсоной!

Порфирий Петрович шел рядом. Сопровождал арестованного к полицейской машине.

– Я бы отвез вас, граф, на своем «лесснере», – сказал он вполголоса. – Но это могут неправильно понять… там.

Он указал пальцем куда-то наверх.

Достоевский кивнул.

– С ребятами все в порядке? – спросил он тоже негромко.

– Насколько я могу судить, да. Цесаревич с ними. У меня есть ощущение, что мы им уже не поможем. Мы больше не властны над их судьбами. Они, как бы это сказать… вышли на следующий уровень.

– Меня это серьезно беспокоит, – сказал Достоевский.

– Побеспокойтесь лучше о своей участи, граф. И о своей дальнейшей карьере в шоу-бизнесе. После встречи с паном Железновским на Гороховой у некоторых наших сограждан был весьма усталый вид.

– Нетелегеничный?

– Если не сказать хуже. А самое печальное, что я не смогу для вас ничего сделать. Иначе и сам окажусь там же, в уютном подвале Третьего отделения. Сказать по правде, я уже собрал тревожный чемоданчик.

– Я стукнусь в нейролинк лично государю, – сказал Достоевский, но его голос предательски дрогнул.

Здесь Порфирий удивил еще раз. Вытянул шею и прошептал собеседнику в ухо:

– С этим тоже поосторожнее.

– Почему?

– Судьба Империи висит на волоске. И государь это знает лучше, чем кто-либо другой.

Достоевский похолодел.

– Но упаси вас боже вспомнить об этом на допросе у Железновского, – сказал Порфирий. – А также о том, что именно я вам об этом рассказал. А чтобы вы гарантированно об этом не вспомнили, давайте мы с вами поступим так…

И он тронул пальцем имплант над воротом рубашки.

Глава 17

Черный человек

Когда дирижабль завис над холмиком, где прятался клуб «Тоннель», день уже клонился к вечеру.

Нейроид 2112 попрощался с пассажирами совершенно по-человечески. Пожал руки принцу и Родиону. Потрепал по загривку беленького Волчка. А потом вежливо взял Сонечку за руку – и вдруг как будто завис на несколько мгновений.

– Что с тобой? – спросила Соня с беспокойством.

Робот очнулся. Разжал холодные пальцы, отступил и слегка поклонился.

– Все окей, – сказал он почему-то не по-русски. – Берегите себя.

Сонечка пожала плечами.

В «Тоннеле» ей было все интересно. Пусть даже немножко страшно. Ночная публика еще не подтянулась, и в зале сидели лишь постоянные посетители – пятеро или шестеро местных неформалов. Музыканты на сцене делали саунд-чек.

Сонечка была в первый раз в таком месте: в Смольном институте девчонкам запрещали даже думать о вечеринках, а не то что ходить в ночные клубы на концерты исполнителей адских магических паттернов.

Сам же звездный музыкант (и клубный резидент) был очень, очень рад снова видеть в зале наследника Алекса, своего горячего поклонника. Никто здесь не слушал взрослое радио и даже не подозревал, что вот этот длинноволосый парень два часа назад устроил самый настоящий государственный переворот!

Никто, кроме Есенина.

Он сам слез со сцены и по-медвежьи обнял тоненького Алекса.

– Поздравляю, твое величество, – сказал он ему. – Лично я – за любую движуху, кроме полицейского рейда. Хорошо, что пришел. Сегодня новье сыграем, специально для тебя.

– Я очень рад…

Удивительно. Новоявленный император по-прежнему робел перед простым музыкантом.

– Для тебя еще один сюрприз, – сказал Есенин. – Смотри!

Алекс оглянулся.

У стойки бара стояла Тильда. Такая, как всегда, и все-таки новая. Свои вороные волосы она заплела в толстую косичку и скрепила заколкой, чего не делала раньше. Теперь она стала похожа на обыкновенную женщину… и опять совсем немножко на ту, о ком Алекс и сейчас не мог вспоминать без слез.

Тильда устало улыбнулась. Приблизилась.

– Что же ты натворил, глупыш, – сказала она.

Ей не надо было ничего объяснять, принц и так понял. Поняли и Сонечка с Родиком. Тактично отошли в сторону. Волчок хотел было порычать на Тильду, но передумал. Прощелкал когтями по бетонному полу. Спугнул пару-тройку мелких подземных бесов. Примерился, вскочил на барную табуретку и свернулся на ней в клубок.

– Я хотел его напугать, – признался Алексей. – Хотел… отомстить. Он нас всех предал. Он там… со своей Лизкой…

Тильда ничего не ответила. А может, и не дослушала.

– Мы с тобой могли просто уехать, – сказала она незнакомым, мягким голосом. – Куда-нибудь далеко. На далекий остров. Он не нашел бы нас там.

– Отец? Меня бы он и не искал.

– Я говорю не про императора, – тяжко вздохнула Тильда. – Есть темный ужас, о котором тебе лучше не знать. Знай только, что и я тоже всегда хотела… сбежать из дома. Особенно после знакомства с тобой. Ты хороший парень, Алекс. Я уже почти в тебя влюбилась. Могла ли я такое представить… с теми, кто был до тебя?

(Тут она все же смутилась и незаметно стерла последнюю фразу из его памяти).

– Не пугай меня, Тильда, – сказал Алекс. – Ведь я тоже тебя люблю. Хоть ты надо мной и смеешься… если хочешь, давай уедем.

– Слишком поздно. Он уже здесь.

– Да кто же? Кто «он»?

– Потёмкин, – сказала Тильда. – Князь этого мира.

– Но здесь никого нет! – воскликнул Алекс. – И ты же никого не боишься, Тильда! Ты никого никогда не боялась!

Тильда обняла его, и оказалось, что она даже чуточку выше этого рослого парня – конечно, из-за ботфорт на высоких каблуках.

– Забудь, – сказала она. – Просто отдыхай, малыш. Ты и так сегодня много пережил. Может, переживешь и эту ночь… Нет, правда, забудь.

Легкой щелчок в сознании Алекса – и он забыл. Улыбнулся безмятежно и по-детски. Ему уже все нравилось. Да и кому же не понравится, когда тебя обнимают!

– Сегодня будет самый лучший концерт, – сообщил он. – Только я опять на сцену заберусь, можно?

* * *

Всем известно, что мистический дарк-метал – музыка для избранных. Говоря проще, вытерпеть этот адский трэш могут очень немногие.

Однако зал набился полный. Даже запоздалые байкеры приехали.

При первых же звуках нейросэмплеров бедный Волчок прижал уши и забился под стол в vip-кабинке. Сонечка нагнулась и погладила его. А сама во все глаза смотрела на сцену.

Там царил Серж Есенин.

Он рисовался. Он наслаждался. Он ритмично дергал струны своей блестящей бас-гитары, нарочно настроенной на полтона ниже, чтобы было пострашнее. Он рычал в микрофон что-то непонятное по-английски и по-русски. Иногда он бросал играть и вскидывал руку, сжатую в кулак, а публика отвечала тем же. Казалось, он один управляет энергией толпы. Его слушались даже разноцветные прожекторы и лазерные пушки. В этом была настоящая магия.

Сонечка смущалась, но слушала.

Царевич Алексей вот уже несколько раз порывался вскочить из-за столика и бежать к сцене, Тильда его удерживала. А вот Родион украдкой посматривал на Тильду. Сегодня женщина-демон была красива как никогда.

Неизвестно почему.

Если бы Родик читал классику, он бы знал: такой бывает женская красота. Готовая отцвести и оттого особенно ценная. Трагическая и притягательная.

Но ведь Тильда не была человеком. Тогда отчего же ей захотелось сегодня принять этот облик?

Кто знает. Демонология – наука неточная, сказал бы Блок.

Тем временем Есенин допел еще одну мрачную песню. Зал засвистел и захлопал. Алекс не выдержал и сбежал. Протолкался сквозь толпу и оказался у самого края сцены.

Есенин протянул руку навстречу:

– Смотрите, это он! Наш великолепный цесаревич Алекс! Он вернулся к нам. И вот что я скажу вам, парни: да здравствует император Алексей!

В мгновение ока тот оказался на сцене. Магия продолжала работать: он уже и сам поверил, что единолично правит Империей. Ничего не поделаешь. Просто невозможно не мечтать о власти, если твой отец император.

Алекс тоже сжал руку в кулак и поднял повыше (рука до сих пор болела). Прожекторы послушно вспыхнули.

– Привет всем! – крикнул он в микрофон. – Послушайте! У меня есть объявление: только что я низложил своего отца, императора.

Публика ничего не поняла, но зашумела.

– Но это еще не все, – заявил Алексей. – Империя кончилась. Старый мир закончился. Мы построим новый. Там будет свобода для всех! Свобода и равенство! Там не будет бедных и богатых… всяких попрошаек тоже не будет, как у нас на Сенной площади… Полиция тоже не нужна. Когда все общее, воровать нет смысла. Мы поделим все золото поровну, и каждому хватит. Там у отца много накоплено. Я знаю, я видел!

Родик с Сонечкой слушали, раскрыв рты. Тильда недовольно качала головой. Волчок под столом тихонько скулил.

Есенин потянулся к микрофону, но Алекс не отдал.

– Я еще хочу сказать, – продолжал он. – В нашем мире будет только белая магия. Никакой черной. Никто больше не умрет и не погибнет зазря…

Есенин за его спиной только присвистнул.

– Да тебя пристрелят за это, – сказал он Алексу на ухо. – Революция – это круто, только мало кто после нее выживает…

– Мне все равно, – ответил тот. – Я никого не боюсь. Слышите? Ни людей, ни прочих тварей. И смерти тоже не боюсь. Нет никакой смерти, ясно вам? Смерть – это жизнь наоборот. Просто как в зеркало посмотреть. Помнишь, Серж, как у тебя в паттерне про Черного Человека? Мне очень нравилось. Прямо до мурашек. Прочтешь?

Есенин закрыл лицо ладонями и посмотрел на него сквозь пальцы. На пальцах красовались серебряные перстни с черепами.

– Мне сказали, его нельзя использовать, – сказал он.

– Да наплевать. Мне не страшно. И ты не бойся. Читай… читай, когда император приказывает.

Есенин взял микрофон. Было видно, что его рука дрожит.

Он напрягся и кое-как начал:

Ветер свистит над пустым и безлюдным полем.

По полю мне навстречу идет мой враг.

Он слеплен из черной глины, он голый, как голем.

Надо бежать, но я стою как дурак.

Ох, не надо было читать этот магический паттерн! Прожекторы замигали и стали гаснуть один за другим. В зале повеяло холодом, словно кто-то распахнул входную дверь и устроил сквозняк. Слушатели отхлынули от сцены. Тильда выбежала вперед и застыла в изумлении.

Сцену заволокло удушливым серебристым туманом, хотя никаких дымовых машин в клубе не водилось. В этом тумане фигуры музыкантов превратились в призрачные силуэты. Среди них был и Алекс – худенький и беззащитный. Они стояли бок о бок с Сержем Есениным. Тот до сих пор читал побелевшими губами свое заклинание, но все тише и тише.

Этого хватило.

В глубине сцены сгустился столб черного дыма. Тильда уже знала, что будет дальше.

Столб оформился в человеческую фигуру – такую же черную. Хотя назвать князя Потёмкина человеком рискнули бы немногие: головой он доставал до потолка, глаза горели алым огнем. Вовсе не обязательно было выходить на сцену вот таким чудовищем, но Потёмкин обожал внешние эффекты.

– Вы позвали, и я пришел, – сказал он загробным голосом. – Хотя пришел бы и без приглашения.

Кумир миллионов Есенин перепугался не на шутку. На подгибающихся ногах он попятился и убрался в сторону, к своим музыкантам. Посреди сцены остался стоять один цесаревич.

Дрожал, но держался.

– Ты явился один? – спросил у него Потёмкин. – Я ждал твоего отца, императора.

– Я за него…

Получилось хрипло и неубедительно. Потёмкин заколыхался от смеха:

– Узнаю вашу царскую породу. И ваше наследственное баранье упрямство. Разве ты не слышал, что в стране может быть только один правитель?

– Я поменяю этот закон, – заявил Алекс.

Тильда шагнула вперед:

– Темнейший князь! Прошу, оставьте мальчика в покое. Он еще не понимает, кто перед ним.

– Что ж вы его не научили?

– Не хотела пугать.

– Это разумно. Увидев меня, люди пугаются до смерти. А зачем мне мертвецы? Мне нужны живые. Живые и тепленькие, ха-ха…

Черный человек протянул дымную руку к цесаревичу. Похлопал его ладонью по щеке. Ладонь была осязаемой: холодной и сырой, как свиная отбивная из мясной лавки.

Алексей отшатнулся.

– Но-но, повежливее, пионер, – прогудел Потёмкин. – Хотя ты вряд ли знаешь это слово… так называли школьников в иных мирах. Они носили красные галстуки, ходили строем и всегда слушались старших. Советую меня послушать.

– Я не люблю ходить строем, – возразил Алексей.

– Это не потребуется. Ты просто пойдешь со мной. И будешь делать то, что я скажу. И даже то, о чем я промолчу.

Алексей всмотрелся в зал. Увидел Родика с Сонечкой. Те замерли: кажется, они и не в силах были двинуться.

Цесаревич почему-то покраснел. Спросил:

– А если я не пойду?

– Тогда ты умрешь. Может быть, тебя утешит то, что ты умрешь не один. Я убью и твоих новых друзей. Докучную дочку Франца Мармеля и вот этого бестолкового парня… Тильда, напомните мне, как его зовут.

– Родион Раскольников, – глухо сказала Тильда.

– Что-о? – Потемкин едва не развалился на куски от смеха, но снова собрался. – И что же он расколол? Ох уж мне этот шутник Достоевский!

– Здесь не понимают этой шутки.

– Ладно. Я тоже не склонен шутить. Ваш Алекс пойдет со мной. И останется у меня в заложниках до тех пор, пока ко мне не явится лично император Петр Павлович. Он должен был сделать это давным-давно. Даю ему последний срок – ваши земные сутки. Двадцать четыре часа.

– Я буду с цесаревичем, – твердо сказала Тильда.

– Не сомневаюсь. Вы и умрете вместе.

Алекс попробовал вырваться, но у призрачного князя были железные пальцы. Когда Потёмкин вывернул ему руку, он вскрикнул и потерял сознание.

Но черный человек не дал ему упасть. Подхватил хрупкое тело и устремил огненный взгляд в зал:

– Вот эти трое передадут императору мои требования. Да поскорее. Иначе вашему другу несдобровать. Вы же знаете, что захватчики делают с заложниками? А я как раз и есть захватчик. Только я захвачу весь этот мир.

Родик смотрел на Сонечку, а она – на него. Волчок замер под столом. Он только и успел оскалить зубы, да так и остался лежать, наподобие египетского сфинкса – только белого и лохматого.

– И специально для Есенина, – сказал адский князь. – Ты сослужил мне хорошую службу, дурень. Теперь я награжу тебя, как обещал. Ты получишь, о чем так просил: мировую славу… только никто не знает, какой она будет. Бойся своих желаний, иногда они сбываются.

Есенин отступил еще на шаг. Застонал и поднес руки к горлу, как будто хотел сам себя задушить. Но Потёмкин больше не смотрел на него.

Он вытянул руку вперед и растопырил черные пальцы. Покрутил ими в воздухе.

Случилось невообразимое: в потолке подземелья бесшумно раскрылась широкая дыра, и сквозь нее стало видно звездное небо, как если смотреть со дна глубокой ямы. Затем прямо в центре зала в полу образовалась воронка. Ночной туман втягивался в дыру, закручивался и ввинчивался в пол, точно смерч, который с каждым витком становился все сильнее, могучее. Вот уже несколько стаканов и тарелок слетели со столиков и исчезли в воронке, а вот уже и ближайший барный стул с грохотом покатился по полу и отправился туда же.

Зрители очнулись. Расталкивая друг друга, они бросились к выходу. Байкеры спасались в первых рядах.

– Бегите! – крикнула Тильда друзьям-детективам. – Чего вы ждете?

Потёмкин сжал кулаки:

– Не пойму, на чьей ты стороне, Матильда? Я ведь предупреждал: я справлюсь и без тебя. Теперь ты мне больше не нужна. Исчезни!

Тильда остановилась. Ее волосы разметал темный смерч.

– Прочь отсюда, – повторила она.

Это были ее последние слова. Женщина-демон не умела плакать, а то бы разрыдалась. Кажется, ей было больно умирать, как и любому живому человеку! Ее облик непрерывно менялся, как когда-то в темном зеркале, где ее впервые увидел наследник Алекс. Изображение дрожало, мерцало – а потом внезапно рассыпалось на сегменты и погасло окончательно. Великолепной Тильды больше не было.

Родику стало тоскливо, непонятно почему.

Потёмкин не смотрел на это. Подхватил на руки бесчувственного Алекса и спустился со сцены. Длинные волосы цесаревича шевелились на ветру, но это был искусственный ветер, от которого никак не удавалось укрыться. Лицо Алекса казалось мертвым.

Но тут опомнился Волчок. Припал к земле на передние лапы и звонко залаял. Потёмкин замедлил шаг и оглянулся:

– Ах ты дрянь! Пошел вон!

Но Волчок не послушал команды. Он метнулся к Потёмкину и тяпнул его беленькими зубами за черную ногу повыше сапога.

Князь взревел от ярости! Его клубящаяся фигура затряслась как в припадке, и он чуть не выронил тело принца, но снова собрался воедино.

– Д-дворняга из Асгарда! – прогремел он. – Ты не можешь мне навредить! Солнце погасло для этого мира. Он сгинет во тьме, и ты вместе с ним. Убирайся, или сдохнешь под руинами!

Сказав так, Потёмкин перехватил свою ношу поудобнее. Окинул зал огненным взором, шагнул прямо в воронку и исчез. Пес со злости уже хотел нырнуть туда же, но Сонечка вовремя ухватила его за ошейник:

– Уходим, – сказала она. – Сейчас тут все обрушится!

Они поднялись по винтовой лестнице последними. Наверху уже было нехорошо. Холм, где был устроен «Тоннель», оседал на глазах. Над ним висело облако черного тумана. В домах напротив загорались окна. Кто-то уже звонил в полицию.

Перепуганные байкеры на парковке садились на свои мотоциклы и разъезжались. Родик смотрел на них с ненавистью. Эти бездельники ничем не могли помочь Алексу, его новому другу. И Тильде они ничем помочь не могли и даже не пытались. Трусливые тупицы.

Парковка опустела. Без седока остался только мощный мотоцикл Тильды. Ее шлем висел на руле.

Родион вздохнул.

Но после ему пришла в голову одна полезная мысль.

Когда-то давно, в своей усадьбе, он научился кататься на мопеде. Дешевом, допотопном, с подвесным моторчиком. Честно сказать, юному поэту жутко нравилось носиться по главной деревенской улице, поднимая клубы пыли.

Правда, потом мопед у него угнали.

И вот теперь он подошел к тильдиному мотоциклу. Решительно взялся за руль. Завел мотор, как будто сто раз так делал. Вскочил в седло, как герой рыцарского романа из старинных метапринтов.

Сонечка смотрела на Родика с восторгом.

Волчок высунул розовый язык и забыл убрать.

– Поехали, – скомандовал Родион.

Сонечке ничего не оставалось, как усесться на сиденье к нему за спину. Шлем Тильды пришелся ей впору. Щенка усадили спереди и попросили больше не вилять хвостом.

Мотик с легкостью мог везти троих. Помедлив, Сонечка обняла Родиона за пояс (он даже не подал виду, что волнуется).

Не спеша вывел мотоцикл с парковки на дорогу.

– Не боишься? – сказала Сонечка ему на ухо. – Ну… в смысле… полиция остановит, а ты без шлема.

– Шлем я в Эрмитаже украду. Железный, как у рыцарей. Чтоб ты мои мысли не читала.

– Да не буду я, не буду. Особенно такие, как сейчас.

Эх, эх, подумал Родик.

До Эрмитажа еще надо было добраться. Где-то вдали уже слышались сирены. Тяжелый байк тронулся и плавно рванул вперед.

Глава 18

Большие проблемы

Когда детективы с Волчком подъехали к Зимнему дворцу, стояла уже глубокая ночь. Но во дворце никто не спал. Новые блокпосты расставили на площади. Тут и там вспыхивали полицейские мигалки. Арку Главного Штаба и вовсе перекрыли тяжелыми броневиками на литых колесах.

Лазеры на крышах сканировали небо. Сквозь защитный экран не должна была пролететь даже муха, а не то что какой-нибудь зловредный байк.

Родион нагло подогнал мотик к ближнему посту. Подоспевшие гвардейцы тут же заломили ему руки назад, Сонечке – не стали. Волчок соскочил с бензобака и смирно уселся у нее в ногах.

– Нам к царю по срочному делу, – заявил Родик.

Охранники опешили:

– Вы что, детишки, зелени объелись? Какие у вас могут быть дела к государю?

– Вопрос государственной важности.

Что-то в его глазах заставило старшего в группе прислушаться получше. Он просканировал импланты гостей, чтобы установить их личность и профиль. Прочитал и удивился.

– Вы уже бывали во дворце? – спросил он куда более вежливо.

– И не раз, – подтвердила Сонечка.

– Я доложу доктору Грину, – сказал старший. – Пусть он решает.

Детективы поморщились. Помочь им было некому. Достоевский не отвечал на нейролинк, и нетрудно было догадаться, почему.

Ждали они недолго.

Через пять минут решетчатые ворота Зимнего распахнулись, и оттуда выехал длинный приземистый автомобиль: министр двора не любил ходить пешком. Стекло опустилось, и Грин не очень-то дружелюбно оглядел детективов – и особенно Волчка:

– Вот мы и снова встретились, господа. Как говорится, не прошло и года! А где же ваш шеф, Достоевский?

– Он занят, – наудачу ответила Сонечка.

– Ай-ай-ай. По слухам, у него важные дела в Петропавловской крепости. Ну да полно, – он поманил детективов пальцем. – Садитесь в машину. Только песика своего держите получше.

Вслед за Грином гости поднялись по длинной лестнице в личные апартаменты Павла Петровича. Волчок карабкался по ступенькам, принюхиваясь. Что-то ему здесь не нравилось, но он не пожелал ничего объяснять.

В уже знакомом кабинете с расписными плафонами Грин задержался и присел на край стола. Почесал левую ногу носком правой туфли, будто его комар укусил. Поглядел в упор на детективов:

– У вас побитый вид, господа. Миссия провалена?

– Не ваше дело, – обозлился Родик.

– Может так статься, что и мое.

– Пустите нас к государю. У нас мало времени.

– Здесь я распоряжаюсь временем, – жестко сказал Грин. – Но вы в чем-то правы. Времени мало. Сейчас вы доложите Петру Павловичу о своих успехах. И не советую вам что-либо скрывать и приукрашивать, если вы не хотите присоединиться к своим старшим товарищам… которые арестованы за измену.

Сонечка хотела что-то сказать, но Грин махнул рукой. Подошел к тяжелой дубовой двери царского кабинета и потянул за ручку.

* * *

Царь был не один. Свежеобъявленная государыня Елизавета (бывшая принцесса Джессика фон Паркер) занимала место, на котором обычно восседал толстяк Крылов – на широком мраморном подоконнике, который она благоразумно накрыла сафьяновой подушечкой.

– Здра-авствуйте, милые дети, – пропела она. – Мы очень рады фас фидеть.

София почувствовала к ней непреодолимую антипатию. Она не любила, когда врут.

Волчок тоже недовольно пошевелил черным носом. Хотя, возможно, ему просто не нравились слишком душные духи государыни.

Петр Павлович поздоровался хмуро – но это было хотя бы честно.

Стараясь подбирать слова, Родион и София рассказали ему о последних событиях. Про то, как наследник престола попал в заложники. Про бедную демоницу Тильду. И про ультиматум князя Потёмкина.

– У нас есть двадцать четыре часа, – закончил Родик. – То есть… теперь уже двадцать три.

Император ответил не сразу. Его лицо потемнело – или это луна за окном спряталась за облака?

– Спасибо за недобрые вести, – сказал он наконец. – Я полагаю, вы ждете моего решения? И вы уже догадываетесь, каким оно будет? Ну конечно. Вы встретились с моим непутевым сыночком и успели с ним подружиться. Слов нет, он симпатичный. А может, кому-то понравилась и Тильда? Она умеет влюблять в себя. Она делает это профессионально. Еще ни один… несмышленый парнишка… не избежал ее чар.

Елизавета на подоконнике громко кашлянула. Сонечке не составило труда понять, о чем она думает.

– Слезь с окна, дорогая, – обратился к ней Петр Павлович. – Ты можешь простудиться. Это опасно в твоем положении.

Сонечка прищурилась. Что-то было в мыслях этой Елизаветы, что-то неясное, и это что-то ее настораживало.

Между тем будущая царица не послушалась и не покинула свой пост. Только вздернула носик, отвернулась и стала смотреть в окно.

За окном было неспокойно. Темные облака летели над Невой, цеплялись за шпиль Петропавловского собора и рвались в клочья. Это напомнило Родику о чем-то недавнем, неприятном.

– Надо его спасать, – сказал Родик царю. – Вам что, своего сына не жалко?

– Сы-ына? – повторил император. – А он нас жалеет? Плевать он хотел не только на меня, но и на всю Империю разом. Это позор династии! Бездельник и вор! Вот только сейчас Порфирий Петрович прислал мне депешу. Как вы думаете, что сделали эти подонки-байкеры, когда вернулись на базу? Растащили за милую душу все, что было там припрятано! И золото, и ассигнации. А заодно подожгли целый квартал, чтобы замести следы.

– Но это же не Алекс… – начала Сонечка.

– А разве не он все это устроил? Разве не он попытался устроить переворот? Он во всеуслышание провозгласил императора низложенным – это как понимать? Как детскую шалость? Не-ет. Он предал не только меня, он предал Империю. Мой сын – государственный преступник. Говоря проще, он мне больше не сын.

– Но… может быть, вы когда-нибудь простите его… – Сонечка уже чуть не плакала. – Он не хотел…

– А я тоже ничего не хочу! И знать ничего не хочу! Он нарушил закон. А законы Империи едины для всех.

Здесь Мария-Луиза Джессика фон Паркер обернулась и прижала руку к груди:

– Фаше феличество! Я фосхищаюсь фами! Фы фсегда стоите за правду! Цивилизованный мир оценит фашу решительность и не-по-ко-бе-лимость.

Эти слова дались ей с трудом. Сонечка посмотрела на нее загадочно:

– Уж кто бы говорил о правде…

Глаза новоиспеченной царицы вспыхнули.

– К счастью, пока государь на троне, империя ф безопасности, – изрекла она. – И династия тоже. Что бы там ни говорили фсякие паникеры.

– Золотые слова, – сказал император. – Теперь видно, кто на самом деле печется о благе государства. А кто только тянет деньги из казны. Да-да, я говорю и про Крылова, и про вашего любимого Достоевского. Он запятнал свое достоинство участием в самом омерзительном заговоре! В попытке переворота. И это – уважаемый человек! Звезда шоу-бизнеса! Да он мошенник. Фармазон! Бунтовщик хуже Пугачева!

Родик не понимал, о чем это. Но понял, что у их шефа большие проблемы.

– Мне все это надоело, – сказал император. – Я принял решение. Я разрываю все отношения с цесаревичем Алексеем, тем более что он сделал это первым. Мне больше нет дела до его участия. Пусть даже он сгинет в темных мирах, мне нет до этого дела. Я лишаю его наследства. В ближайшее время я объявлю об этом официально. И не смотрите на меня так. Все это я делаю исключительно для пользы государства.

Соня всхлипнула. Родион криво улыбнулся.

– Что касается вас, господа детективы, – продолжал император, – то ваша работа закончена. Ваш неограниченный кредит закрыт. А чтобы у вас не возникло желания тоже похулиганить напоследок… в вашем стиле… вы тоже отправляетесь под арест. Пока не успокоитесь.

Сонечка была уверена: противная Лизка усмехнулась. Покосилась на Петропавловскую крепость – там, за окном. Потерла ладошки, довольная.

Тут-то Сонечка и решилась:

– Зря вы радуетесь, ваше величество. Династия по-прежнему в опасности.

– Что это значит?

– Это вы узнаете позже… и не от меня.

Елизавета скривила губы презрительно и проговорила с жестким немецким акцентом:

– Мое сердечко, фыгони уже этих несносных детей. Доктор Грин предупреждал тебя, что от них не будет пользы. Я дафно поняла: в этой стране только ему одному и можно доферять. Фсе остальные здесь – только болтают. Как это у фас говорится? Брешут, как собаки.

– Да, кстати, – сказал император. – Что мы будем делать с их магическим псом? Может, посадим в будку у нас во дворе? Пусть разгоняет всякую нечисть, он это умеет.

– Нет-нет. Прикажи его усыпить. Ненафижу собак. И у меня аллергия на шерсть.

– Что-о? – всполошился Волчок. – Что значит – усыпить? Я не хочу спать!

Родион подхватил щенка на руки:

– Черта с два вы его заберете. Я не отдам.

Кажется, было поздно. В кабинет постучались.

Очень скоро Соня и Родион спускались по мраморной лестнице – под надежным присмотром рослых гвардейцев. Доктор Грин смотрел им вслед, и на его губах блуждала странная улыбка.

И лишь когда наших детективов вывели во двор и пригласили сесть в полицейский омнибус, случилось кое-что неожиданное.

Щенок выскользнул у Родиона из рук, спрыгнул на мостовую – и как будто вырос. Теперь он был Сонечке по пояс. Но на этом волшебство не закончилось.

– Встаньте поближе, – скомандовал Волчок беззвучно. – Поближе ко мне! Хозяин Родион, держись за ошейник! Быстрее!

Недоумевающий Родик сделал, как сказали, а Сонечка просто обняла пса за шею – кажется, его мысли она тоже умела читать. Волчок же сделал совсем странную вещь. Задрал морду к луне и тихонько завыл:

– Ночь, у-улица, фонарь!..

Вспышка – и все трое исчезли. В воздухе повисло легкое мерцающее облачко, как после салюта. Через пару секунд развеялось и оно.

Глава 19

Домашняя магия

– Вот и вы, – не удивился детективам Блок. – Возвращаете товар по гарантии?

– Я не товар, – обиделся Волчок. – И я сам вернулся. Меня уже собирались усыпить! Красивое слово, но я навел справки, что оно значит. Это антигуманно.

– Неужели ты покусал хозяев? – спросил Блок, скрывая улыбку.

– Не успел. Хотя и следовало бы. Они влипли в такую историю, что у меня до сих пор волосы дыбом… ну, то есть шерсть.

Сонечка погладила его по холке, и ей даже не пришлось нагибаться.

– Ты так вырос, – сказал Блок. – Хорошо питался?

– Вырастешь тут. Жратвы-то вокруг все больше. Даже в императорском дворце темной энергии – хоть пруд пруди. Я думал, лопну.

– С тобой все ясно. А наши гости, вероятно, голодны?

Родик украдкой посмотрел на чей-то заспиртованный мозг – там, на полке. Но все равно кивнул. В «Тоннеле» было не до еды, у царя их тоже не угощали. Есть хотелось адски.

– Тогда перейдем в столовую, – пригласил Блок. – Там и поговорим.

Обед у поэта оказался вовсе не символическим. Волчок надолго уединился с говяжьей костью; детективы воздали должное превосходным пирожкам, которые появлялись на столе как бы сами по себе, стоило лишь пожелать.

– Ну да, обыкновенная домашняя магия, – объяснил Блок. – Ну, и мои прекрасные дамы помогают по хозяйству… те самые, сушеные, что дежурят под лестницей…

Все посмотрели на Родика, но тот сдержался. Только побледнел немножко.

– Магия – как раз то, о чем я хотел с вами поговорить, – сказал Блок уже серьезно. – Когда же, если не сейчас. Может, и следовало бы поберечь ваши нервы… но каждый, кто видел князя Потёмкина, уже готов к этому разговору.

Детективы перестали жевать. И слегка побледнели.

– А что вы знаете о Потёмкине? – опасливо спросила Сонечка.

– Многое. Пусть я и не живу так долго, как наш Иван Андреевич, но тоже кое-что помню. Начну издалека.

Блок и вправду встал из-за стола и отошел в темный угол комнаты – как раз туда, где в огромной таинственной реторте булькало что-то бурое.

Снял реторту и посмотрел на свет.

– Пытаюсь синтезировать кофе, – сообщил он. – Вкус уже похож. Но запах… увы. Нотки ванили, корицы и мокрой собачьей шерсти дают не лучший букет.

Волчок пошевелил черным носом:

– По-моему, самый лучший. Но шерсти могло быть и побольше.

– А зачем синтезировать кофе? – спросила Соня. – Может, проще в лавочке купить?

Блок пожал плечами:

– Человечеством движет жажда познания. Она же нас и губит. Вот и я… ничего не могу с собой поделать. Магия – это как болезнь. Как поэзия. Молодой человек меня поймет…

Родик тоскливо вздохнул.

Александр Блок вернул стеклянную посудину на место.

– Слушайте: когда-то… раньше… важные люди в нашей Империи всерьез увлеклись оккультными науками. Им хотелось хоть одним глазком заглянуть в иные миры. Известно же: хорошо там, где нас нет… вот они и пытались это проверить. Пригласили инженеров-чернокнижников из разных стран. Те и начали колдовать кто как умел. Правда, попутно создавали массу полезных вещей: летающие трамваи, говорящие книги, роботы-нейроиды… всемирное информационное облако… ну, и так далее. Грешен, я и сам участвовал в этой гонке. Хорошо еще, вовремя сошел с дистанции. Ваш же папенька, София, гениальный изобретатель Франц Теодор Мармель, нашел в этом свое призвание… не мне его судить.

Сонечка опустила глаза. Но слушала дальше еще внимательнее.

– Поначалу магические технологии казалась забавными и безопасными. Но баланс сил во Вселенной был нарушен. Что-то треснуло на границе между мирами, и в эти щели к нам хлынула всякая нечисть… темные сущности, мелкие бесы… да мало ли еще что!

Волчок облизнулся.

– Слушайте дальше. Прошло время, и прорехи между мирами превратились в порталы. Сквозь них к нам полезли настоящие монстры. И сильнейший из них – князь Потёмкин. В оккультных кругах это имя было известно и раньше… оно неизменно возникало в самых темных преданиях, в отголосках забытых легенд… даже сама его фамилия будто бы соткана из предвечной тьмы. Говорят, в своем мире он был человеком, первым вельможей империи, но непомерная гордыня выжгла его душу изнутри. И после смерти он стал могучим демоном-разрушителем. Антропоморфный черный туман, который вы видели – лишь тень его истинного облика… на самом же деле это чистый хтонический ужас, и ничего человеческого в нем не осталось.

Сонечка почувствовала, как у нее по спине ползут ледяные мурашки. Родион просто побледнел, как смерть.

– И вот, когда границы между мирами стали проницаемы, Потёмкин вернулся из небытия. Стал именовать себя Темнейшим – для пущей важности. Теперь он жаждал получить новое воплощение для себя и своих подручных. Открыть новый мир и населить его исчадиями ада, которым стало тесно в преисподней. Найти землю, в которой он смог бы властвовать безраздельно и вечно. И он ее нашел… к несчастью для нас. Однако, чтобы воцариться самому, нужно было устранить законную власть. С этим-то он и явился к прошлому императору, Павлу. К отцу нынешнего государя. О чем они говорили, неизвестно. Вскоре император Павел исчез при таинственных обстоятельствах. Уверяли, что он не поддался Потёмкину, и тот погубил его. А после наложил тяжкое проклятье на весь его род. Князь Хтонический предсказал бедному Павлу: отныне ни один русский царь не задержится на престоле надолго, и ни один не уйдет по своей воле. Еще не раз сын восстанет против отца, и всякий раз Империю ждут потрясения, пока она не рухнет. Таким будет финал истории… только вряд ли об этом пишут в ваших учебниках.

– Не пишут, – подтвердил Родик.

– Я не удивлен. «Легенды лгут», – написал как-то раз один юный поэт… но в эту легенду я верю. Династические проклятья – одни из самых сильных и действенных. Хотя бы потому, что их действие предсказано заранее. Судите сами. Наш царь, Петр Павлович, сел на отцовский трон в свои шестнадцать. Он знает: рано или поздно его сыну стукнет столько же, и история повторится. И вот все эти годы он не находит себе места. Он ждет, что проклятье сбудется. Боится отпустить сына от себя – но еще больше боится подпустить близко. В старину жестокие цари бросали неугодных наследников в темницу, а то и вытворяли с ними что-нибудь похлеще. Как-то я видел старый метапринт с цветными иллюстрациями – из числа запрещенных, конечно. Там на картинке безумный царь Иван убивает своего сына тяжеленным посохом…

– Но это же ужасно, – сказала Сонечка. – Как можно такое сделать?

Блок сощурил умные глаза:

– Власть – тоже болезнь. Губительная и постыдная, как гнилая французская язва. Мой вам совет, молодые люди: держитесь подальше от особ, облеченных властью. Желательно – за забором с серебряными пиками.

– А иначе что? – не понял Родион.

– А иначе загремите в каземат вслед за нашими друзьями, Крыловым и Достоевским.

Волчок тихо заскулил. А Блок сложил руки на груди и сурово посмотрел на детективов:

– И наш долг – вызволить их оттуда.

* * *

Ночь у Блока выдалась тревожной.

Сонечка и Родион уснули в своих комнатах в разных концах бесконечного коридора. Родику снились мумии из Южной Америки, а Сонечке – бурый медведь со стеклянными глазами. Но сам хозяин удивительного дома не спал ни минуты.

Он стоял у окна и смотрел на улицу.

Там, далеко, за чугунной оградой копились тени. Чернее самой ночи, они наползали из пустоты и сгущались на периметре. Протягивали щупальца между прутьями и отдергивали, словно обжегшись. Серебро, пусть даже закрашенное черным для маскировки, причиняло боль этим тварям.

За спиной послышалось цоканье когтей, и Блок оглянулся. Пес Волчок подошел к первому хозяину и ткнулся носом в его руку. Поэт положил ладонь ему на круглую башку. Почесал между ушами.

– Ты тоже это видишь? – спросил он.

– Угу.

– Боишься?

– Нет.

– Сюда им не войти, – сказал Блок. – Решетки у нас крепкие. Примерно, как в твоей клетке.

– Весь мир за решетку не спрячешь, – возразил пес. – К примеру, я в свою переноску уже не влезаю. Да и что это за удовольствие – прятаться к клетке?

Блок кивнул задумчиво.

Тени за периметром клубились и перемещались. Фонарь бесшумно качался на ветру. Вывеска аптеки висела на одном гвозде.

– И вечный бой, – процитировал Блок. – Покой нам только снится.

– Ничего мне не снится. Потому что я не сплю.

Блок улыбнулся.

– А мне иногда кажется, что все мы спим, – признался он. – И видим этот мир во сне. А потом настанет утро, и можно будет начать пьесу с чистого листа.

– Это будет уже новая пьеса, – сказал Волчок. – Ты сперва эту закончи.

– Я бы и рад. Но это не мой театр.

– А чей?

– Понятия не имею. Может, Достоевского?

– Вот завтра у него и спросим, – проворчал пес.

Глава 20

Орден Верного Сердца

Ранним утром ярко-красный «ровер» Александра Блока подкатил к деревянному мосту, что ведет в Петропавловскую крепость. Водитель лихо выкрутил руль и припарковался в сторонке, у старинной бензиновой заправки.

Мост был перекрыт шлагбаумом. В полосатых будках дежурили гвардейцы.

За мостом в крепостной стене была устроена каменная арка, увенчанная гербами и знаменами, а в ней простые деревянные ворота – тоже полосатые.

Прорваться внутрь не представлялось возможным. Попутного дирижабля в небе не нашлось.

Заговорщики прогуливались по набережной. Притворялись туристами. Обменивались короткими сообщениями. Беленький песик семенил по камням мостовой, стараясь не натягивать поводок. Гвардейцы в будке поглядели на них, поглядели – и отвернулись.

Тогда Блок сказал остальным:

– Всем внимание. Включаем режим «шапка-невидимка».

Это была его собственная разработка: защитный магический нейрозонтик. Фольклорное название весьма точно отражало суть. Шапка действительно была невидимкой. Те, кто прятался под ней, вовсе не становились прозрачными – еще чего: будь они невидимками, на них мог бы наехать первый же автомобиль! Нет, нет. Они оставались самыми обыкновенными пешеходами, просто любой встречный прохожий начисто забывал об их существовании уже в следующую секунду. А заметив их снова (не раньше, чем за сотню шагов), мучительно соображал, где же он мог их видеть и откуда они вообще взялись.

Так случилось и теперь. Юные детективы и рослый поэт в компании со щенком уже перешли мостик, когда дежурный гвардеец обратил на них взор и слегка удивился.

– Это вообще кто? – стукнулся он в нейролинк старшего по смене. – Да еще и с собакой? Как они прошли?

– Не в курсе. А ты чего, у них пропуск не проверял?

– Проверял, – на голубом глазу соврал солдат.

– Значит, есть у них пропуск. Логично? Ты мне тут воду не мути. А то на гауптвахту отправлю, чтоб протрезвел.

– Понял…

– Не «понял», а «так точно, ваше благородие»…

Примерно так же просто и незатейливо трое гостей преодолели и второй блокпост. Калитка в полосатых воротах даже не скрипнула, и они вошли на территорию крепости. Волчок не забыл пометить гранитную тумбу на выезде из арки. Теперь он держал нос по ветру: все здесь было ужасно старинным и таинственным, и каждый камень булыжной мостовой мог рассказать свою историю.

Но слушать булыжники было некогда.

Заговорщики оставили позади Петропавловский собор с великолепным шпилем и приземистое здание усыпальницы, где хоронили всех императоров, начиная с Петра Великого. Здесь Волчок задержался. Но помечать углы не стал из уважения к усопшим.

Впереди по мостовой чеканили шаг солдаты: у дверей комендатуры шла разводка караула. Туда-то и направлялся Блок с ребятами. Нечего было и думать просто так пройти в каземат Трубецкого бастиона – разве что взорвать его стены двумя возами динамита, которого под рукой не было. Оставалось придумать какую-нибудь военную хитрость.

Под прикрытием шапки-невидимки они вошли в подворотню комендантского дома.

Комендант крепости, отставной генерал, мордастый и краснолицый, с седыми кавалерийскими усами, привстал из-за стола и воззрился на посетителей в изумлении:

– К-кто такие? Погодите. Вас вроде знаю, – он невежливо ткнул пальцем в знаменитого поэта. – Вы сочинитель, Александр Блок. Так ведь?

Поэт слегка поклонился.

– Внучка, Танюшка, ваши стихи читает. Вся в слезах и в соплях. Метапринт под подушкой прячет… с портретиком вашим… ну да я нашел, грешным делом, пролистал. Пустая книжонка, не в обиду вам будь сказано. Ох уж мне эти писаки! Пороху не нюхали, а то бы сразу дурь свою бросили! А с вами кто? Тоже… поклонники ваши?

– Коллеги, – сказал Родион почему-то басом.

– Это мои студенты, – придумал на ходу Блок. – Мы тут… на экскурсии.

– Вот как? Звучит солидно. А только нету у нас никаких экскурсий. У нас тут, знаете ли, тюрьма для государственных преступников. Хотите ознакомиться с казематами? Вход свободный, выход – годиков через десять…

Блок не оценил генеральского юмора.

– У вас тут содержатся под арестом господа Крылов и Достоевский, – сказал он. – Мы хотели бы их навестить.

– Исключено, – сказал комендант. – У этих двоих посещения запрещены. Лично министр двора распорядился, доктор Грин.

– Ах, доктор Гри-ин, – недобрым голосом проговорила Сонечка.

Ей пришла в голову блестящая мысль. Хотя нельзя сказать, что она не раздумывала об этом раньше. А если уж совсем честно, то утром они вместе с Блоком просчитывали разные сценарии развития событий, в том числе и такой.

Сонечка вошла в нейросферу.

Генеральское сознание было ясным и незамутненным. Все в нем лежало по полочкам в соответствии с уставом: ни одной лишней мысли, ни одного недопустимого желания. Верный служака даже представить себе не мог изощренного сонечкиного коварства!

Потому что она не ограничилась чтением его мыслей. Просто взяла и скомандовала:

– Ваше превосходительство, вы сейчас отведете нас в камеру к арестантам. Да побыстрее!

Дочка Франца Мармеля превзошла себя. Еще никогда она не осмеливалась перезаписывать системные команды в человеческом мозгу. Ее отец-инженер не успел до конца проработать эту магическую технологию и всего лишь раз или два опробовал ее на других – за что и пострадал.

Казалось, в голове коменданта со скрипом завертелись шестеренки. И даже само его крупное тело (в измятом мундире) как-то механически вышло из-за стола и лишь после этого повернулось к гостям:

– Слушаюсь, – сказал генерал глухим и чужим голосом. – Рад стараться.

– Возьмите ключи, или что там у вас, – велела Сонечка. – И отведите нас к арестованным.

Кто бы мог подумать: комендант подчинился.

Вслед за ним детективы пересекли крепостной двор и приблизились к задним воротам Трубецкого бастиона. Его мощные стены были выложены серыми гранитными плитами, кое-где поросшими мхом. Но по краю крепостной стены были понатыканы новенькие лазерные пушки – они опасно поблескивали на солнце и как будто целились в каждого постороннего. И, уж конечно, здесь повсюду висели камеры наблюдения. Блок мрачнел на глазах. Нужно было спешить.

Сырость и тишина царили внутри старинного укрепления. Эхо шагов далеко разносилось по коридору. В темных углах что-то шуршало. Как выяснил Волчок, никакие не злобные сущности, а обыкновенные крысы.

По правую руку располагались каменные каморки, в которых когда-то стояли пушки, а теперь обитали особо опасные заключенные. Двери камер были окованы железными полосами, и в каждую был врезан «глазок» для надзора.

Комендант отослал караульных солдат прочь. Остановился возле одной двери. Заглянул в глазок.

– Здесь – арестант Крылов, – пояснил он все так же глухо. – В следующем каземате – Достоевский.

– Открывайте, – мысленно велела Сонечка.

Ключ повернулся в замке, и дверь натужно заскрипела.

В камере царил полумрак. Сквозь одну-единственную узкую щель-бойницу проникало солнце, рисуя на стене напротив светлый прямоугольник. В этом прямоугольнике была видна каменная кладка, а на ней – вечные тюремные граффити. Сонечка прочла некоторые надписи и покраснела.

Тут же обнаружился и пленник.

Толстяк Крылов сидел на койке в исподней рубахе и подштанниках. Сидел и подслеповато щурился на вошедших.

– Ага, это вы, голубчики, – сказал он. – Надо же! Навестили! Не забыли старика! Доставайте гостинцы.

– Нет у нас ничего, – ответил Блок. – Проснись, Иван Андреич. Надевай штаны, и пошли на выход. Это побег, понимаешь?

– Это еще зачем? Какие побеги? Мне и тут хорошо. Я на полном пансионе у государя состою. На его милость уповаю. Вот и господин комендант подтвердит.

Комендант не ответил. Зато Блок выругался совсем не по-литературному.

– Поднимайся быстро! Не тяни! Да и государь твой того и гляди сковырнется! Последние времена приходят!

Крылов заохал, но послушался. Полез разыскивать штаны.

– Теперь к Федору, – поторопил Блок.

Известный интроверт и пессимист сделался вдруг энергичным и деловитым.

Дверь камеры Достоевского отворилась легко и даже не скрипнула. Родик подумал, что граф на всякий случай заранее смазал петли (и оказался прав). Больше того: их шеф сидел на постели уже одетым.

– Я вас давно жду, – сказал он. Поднялся и крепко обнял каждого – исключая, конечно, отставного генерала.

На обратном пути они захватили Крылова (тот хотя и пыхтел недовольно, но оделся как на выход: успел даже повязать шейный платок). Коменданта же заперли в камере, заботливо связав его же собственными подтяжками. В рот ему вместо кляпа запихали красный носок диджея Достоевского. Чтобы старикан не сильно огорчался, Блок сунул ему в карман тоненькую книжку стихов со своим автографом – такие книжки он по привычке таскал с собой.

«Танечка, не плачь», – написал он на титульной странице.

Вот так, впятером (не считая Волчка), они покинули Трубецкой бастион. Быстрым шагом вышли на площадь у собора, когда в отдалении взвыли сирены. Понятно, что сторожевые видеокамеры не просто так висели на каждом столбе! Блок поспешно спрятал всех под шапку-невидимку, но это помогло лишь отчасти. Вдоль стен забегали вооруженные охранники. Прицелы лазерных пушек сканировали местность. И, уж конечно, в ту же минуту были перекрыты и все выходы из крепости, включая пристань за Невскими воротами и площадку для дирижаблей у Иоанновского моста.

– Мышь не проскочит, – сказал про это Крылов. – А уж тем более… старая толстая крыса. Вроде вашего покорного…

– Что же делать? – спросила Сонечка.

– Отсюда есть еще один выход, – сказал Крылов. – Запасной. Только не всем он понравится.

* * *

Проникнуть в царскую усыпальницу оказалось легче легкого. Особой охраны там не было: от покойных императоров никто не ждал неожиданностей. Мрамор и золото, лики святых и чугунные решетки вокруг надгробий – вот что предстало перед гостями (стоит ли упоминать, что Сонечка с Родиком никогда здесь не были?). Даже взрослые примолкли. Крылов истово перекрестился. Сурово взглянул на Волчка: он все еще не был уверен, уместно ли пускать в храм собаку – пусть даже и такую славную!

А Волчок, скрипя когтями по каменным плитам, пробежался вдоль склепов усопших правителей. Возле одного остановился и тихонько тявкнул.

– Потише, потише, нехристь, – цыкнул на него Крылов.

– Сюда! – повторил Волчок на человеческом языке.

Все пятеро подошли вплотную к решетке. Перед ними был мраморный склеп Павла Петровича, отца нынешнего императора. Стоит ли говорить, что когда-то Иван Андреевич присутствовал на его похоронах? Был там и наследник Петр, с которым они были неразлучными друзьями.

Тогда, на похоронах, они стояли рядом. И молчали.

Вот и сейчас Крылов молчал. Магический пес нетерпеливо вильнул хвостом:

– Там есть проход. В этой каменной коробке.

– Это называется «склеп», – машинально поправил Блок. – Ты хочешь сказать… там внутри никого нет?

– Если вы про косточки, то их там нет. Я бы почуял.

Крылов посопел. И сказал неохотно:

– Императора Павла хоронили в закрытом гробу. Никто не знает, был ли он взаправду там.

Глупый Родик хлопал глазами, как обычно. Сонечка обмирала от тревожного восторга. Вот они, петербургские тайны! Вот они, задачи для настоящих детективов!

Достоевский потер лоб:

– Ничего странного. В фальшивом склепе устроен подземный ход. Я слышал о таких хитростях. Только куда он ведет?

– В Безмирье, – ответил Крылов.

– Что это такое – Безмирье? – удивился Родик.

– Дрянное место. Ничто, нигде и звать никак.

Достоевский промолчал. Кажется, ему не надо было ничего объяснять. Вместо него заговорил Блок:

– Безмирье – это пустота между параллельными вселенными. Немногие из смертных могут ее преодолеть. Немногим удается увидеть свет иных миров. Большинство тонет во тьме. Иногда нам разрешают постоять на берегу и вернуться – но лучше бы и не разрешали… от этого еще тяжелее. Cтрашный мир. «Там – лишь черная вода, там – забвенье навсегда»…

– Ох, не нравится мне это, – отозвалась Сонечка.

– Я был там однажды, – нехотя сказал Крылов. – Всего один раз. Мне хватило.

– Зря вы туда ходили, господин Крылов, – сказал Блок.

– У меня не было выбора.

– Но Потёмкин утащил туда цесаревича Алекса, – напомнил Родик. – А папаша-царь не пойдет за ним. Он сам так сказал! Теперь если мы принца не спасем, то хреновые мы сыщики… и друзья тоже хреновые.

– Да что ты говоришь? – удивился Крылов. – Вы – друзья?

– А что такого?

Крылов улыбнулся толстыми губами.

– Да как тебе сказать. Дружить с царями – дело беспокойное. Могут сгоряча и в каземат посадить, как нас с Федор Михалычем. Ты готов?

Родик кивнул. Крылов похлопал его по плечу:

– Эх, эх. Дуралей. Прямо как я в твои годы.

Теперь и Сонечка почувствовала некоторую ревность.

– Мы спустимся в это Безмирье, – заявила она. – И найдем Алекса. Только как мы туда попадем? Этот ваш склеп не открывается.

– Так-так. Юная гордая девица! А ты не передумаешь? Друзей-то не бросишь? Может, лучше подождать мужа богатого?

– Нет, – твердо сказала Сонечка.

Крылов ухмыльнулся еще раз.

– Тогда ладно… дам я вам пропуск. Только отвернитесь, я стесняюсь.

Он развязал свой шелковый шейный платок – когда-то щегольский, но уже давно не модный. Расстегнул рубашку, запустил туда руку. Нащупал на груди засаленный шнурок, потянул осторожно.

– Ничего себе, – выдохнул Родик.

В кулаке Крылова светилась настоящая звезда. Золотая, усыпанная бриллиантами, с громадным алым рубином в центре. Рубин имел странную форму – треугольный, с округлыми краями, он был похож на пылающее сердце. Высший орден Империи, который вручался лично царем за особые достижения, и вручался мало кому – а проще сказать, вообще никому.

Только старому и единственному другу.

– Орден Верного сердца, – прошептал Блок. – Я думал, это сказки.

Крылов опустился на колени. Но на этот раз креститься не стал, а приложил свой орден прямо к передней стенке склепа. Алый рубин коротко вспыхнул, внутри каменной коробки что-то лязгнуло, и замок открылся.

Мраморная плита бесшумно отъехала в сторону. Оттуда дохнуло неземным холодом. Открылась темнота – и уходящая в эту темноту лестница с коваными чугунными ступенями.

Пятеро беглецов и один пес стояли у магического портала, не решаясь войти.

Между тем сирены заревели еще ближе. Волчок наладился было тоже подвывать, но Сонечка посмотрела на него так, что он умолк и поджал хвост.

– Господа, поскорее, – заявила Сонечка немного нервно. – Вы хотите, чтобы нас тут всех арестовали?

– Я не пойду, – сказал Крылов грустно. – Куда мне. Я и в щель-то эту не пролезу. Вернусь лучше в каземат. Скоро завтрак подадут, а там, глядишь, и вся эта история закончится.

– Пожалуй, я тоже останусь, – сказал Блок. – У меня и машина на набережной припаркована. Жалко бросать.

– Ну и ладно! – воскликнула Сонечка. – Не хотите – не надо! Тогда мы сделаем все сами.

Волчок нетерпеливо залаял.

Крылов повертел свой орден в руках. Подошел к Сонечке.

– Возьми-ка ты эту звездочку, – сказал он. – Это… ключ от всех дверей. Мне-то ни к чему… сплошные соблазны… а вам еще пригодится.

Соня потеряла дар речи. Крылов молча нацепил шнурок ей на шею (рубин полыхнул алым пламенем) и покосился на Достоевского:

– Федьке не хочу давать. Жил без него, и еще поживет. Родиону тоже: все равно тебе передарит. Так получай лучше ты, София Мармель. Кстати, такой же камушек у твоего папеньки был. Правда, без оправы. Он же сам эту штуку и изобрел в свое время…

– Какую штуку? – не понял Родик.

– Рубиновый лазер… магический луч… по-разному его называют. Владейте. Пользуйтесь.

Он пошевелил губами, будто прочел молитву. И только Сонечка заметила: бриллиантовая звезда у нее на груди стала как будто чуточку теплее.

– Это сейчас было вроде как благословение, – сказал Крылов. – Вперед, детишки. Закончите дело, на ужин позвать не забудьте.

Глава 21

Вниз и вверх

Детективы вышли из лифта и остановились в недоумении.

Место, куда они попали, было похоже на гигантскую подземную парковку – только без автомобилей. Именно сюда из клуба «Тоннель» спускалась и Тильда.

Надо полагать, с поверхности земли сюда вели сразу несколько лифтовых шахт. Хотя, возможно, здешняя реальность устроена куда сложнее и затейливей земных законов физики и геометрии пространства. Иначе как можно объяснить, что железная дверь в стене, откуда только что вышли детективы, спустя минуту исчезла, будто ее и не было?

Волчок обнюхал ровную стену. Немного порычал для порядка, но ничего не изменилось.

– Ну и ладно, – сказал Достоевский. – Здесь нет обратных путей.

Втроем (вместе с волшебной ищейкой) они двинулись вперед – туда, где светилась зеленым надпись EXIT.

С трудом открыли скрипучую дверь.

Картина, что им открылась, оказалась еще тоскливее.

В Безмирье не было ни закатов, ни рассветов. Только вечное багровое зарево над мазутно-черным морем. Тьма клубилась сизым туманом. Холод не столько пронзал тело, сколько окутывал его. Бесконечные мрачные сумерки в самое темное время межсезонья, разлившаяся тоска и беспредметный ужас – вот что было здесь.

А еще – осклизлые камни, галечный берег и черная базальтовая дорога, которая тянулась вдоль этого берега из ниоткуда в никуда.

На обочине дороги сидел цесаревич Алексей. Совершенно один.

Опустив голову и уткнувшись носом в колени, не видя ничего вокруг. Да и смотреть на этой жуткой окраине мира было не на что.

Больше всего ему хотелось умереть. Правда, в Безмирье и смерть казалась какой-то чужой. Фантомной. Недействительной.

Может быть, поэтому Алекс подстелил под себя свою черную кожаную куртку? Даже на пороге вечности сидеть на холодных камнях было неуютно.

Волчок вприпрыжку рванул к нему. Ткнулся носом в ухо, и Алекс поднял голову:

– Собачка, я тебя знаю, – сказал он. – Ты откуда?

Волчок тихонько рявкнул, словно хотел сказать: проснись уже, дурак.

– Просыпайся, – сказал и Родион. Встал рядом и потряс принца за плечо.

Принц вытаращил глаза:

– Родик? София? Федор Михайлович?

– Очень приятно, царь, – передразнил его Достоевский. – Вставай, двоечник. Пойдем отсюда.

– Зачем, – грустно отозвался наследник престола.

– Нечего тебе тут делать.

– Меня все бросили, – сказал Алексей. – Тильды больше нет. Отца нет. Никого у меня нет.

Родион присел на корточки рядом.

– Мы у тебя есть.

– Да. Я помню. Ты меня вытащил. Там, на крыше. Рука до сих пор болит.

– Не угодишь вам ничем, ваше величество. И так не нравится, и эдак.

– Ну прости… просто мне хреново, – признался Алекс.

– А ты слей дрянную энергию, – посоветовал Волчок. – Жаль, столбика нет подходящего.

– Не получается. Здесь ничего не получается. И уйти я не могу. Я пробовал. Эта чертова дорога никуда не ведет. Отсюда нет выхода.

– А если найдем? – сказал Родик.

И они с графом потянули принца за подмышки. Соня подхватила куртку. Алекс поморщился: рука и вправду еще болела после беспокойного полета на дирижабле.

Но ему вдруг стало легче. Даже умирать временно расхотелось.

Не теряя времени, они побежали обратно к серой скале. Волчок уверенно ткнул носом в то место, где раньше была дверь. Алый рубин на бриллиантовой звезде вспыхнул в руке у Сонечки, и туман рассеялся. Хороший пинок от Родиона – и дверь вообще слетела с петель. Осталось только заскочить в пустой проем, пока он опять не зарос какой-нибудь дрянью. И двигаться дальше.

– Вот тебе и портал, – прокомментировал Родик и добавил еще пару слов от души.

– Это где ты так ногами бить научился? В японском клубе? – спросил Алекс на бегу.

– Не… какие там японцы. В деревне груши околачивал.

– Придется учредить Орден Железной Ноги. После нашей победы…

Они вновь оказались на пустынной парковке.

– Вернемся в крепость? – спросил Родион.

Достоевский поморщился. Покачал головой.

– Здесь несколько выходов. Один должен вести прямо в императорский дворец. Или я совсем ничего не понимаю в магических порталах.

Волчок опустил морду и принюхался.

– Тут много следов, – подтвердил он. – Много запахов. Когда-то… раньше… приходили вот оттуда.

Он указал носом куда-то вдаль, в противоположный конец бесконечной парковки.

Сыщики пошли по следу. Идти пришлось долго, но Волчок уверенно вел вперед. И вот уже новая дверь нарисовалась в гладкой белой стене, вместе с кнопкой вызова, похожей на красную конфету-леденец.

Родик нажал на кнопку, и спустя минуту грохочущая кабина появилась перед ними. Решетчатая дверь отворилась. Внутри лифта зачем-то было укреплено потускневшее зеркало. Алекс заглянул в него и испуганно отшатнулся:

– Ну у меня и вид, – сказал он вполголоса.

Достоевский пригладил его прическу:

– Сойдет. На что поспорим, твой папа-император сейчас тоже выглядит бледно.

Царевич стиснул зубы.

– Вот и проверим, – процедил он.

* * *

Дверь лифта открылась в глубоком подвале Зимнего.

Алексу доводилось бывать там. В детстве он искал сбежавшего кота. Кот мог бы запросто улизнуть в Безмирье, но вместо этого бесславно застрял между чугунными трубами парового отопления. Его еле-еле удалось вытащить за шкирку и примерно наказать.

И вот теперь они шли по бесконечным дворцовым анфиладам. Впереди всех вышагивал Волчок, детективы двигались за ним, принц держался в сторонке. Он старался выглядеть как можно более независимым. Получалось плохо. Встречаясь взглядом с мелкой дворцовой челядью, он все равно краснел и бледнел. Но дежурные гвардейцы салютовали в его честь, пажи в белых лосинах крепко сжимали свои алебарды из чистого серебра.

На пороге приемной их встретил доктор Грин.

– Не верю своим глазам! – воскликнул он и даже не соврал. По крайней мере, так показалось Сонечке, а у нее-то нюх на вранье был не хуже, чем у Волчка – на всякую нечисть.

Да, министр двора был удивлен сверх меры, увидев принца Алекса в компании молодых сыщиков. Но при виде Достоевского он стал серьезным и даже подозрительным:

– Вы так скоро вернулись, граф? – спросил он. – Прервали свой… заслуженный отдых? Не припомню, чтобы я подписывал соответствующее распоряжение.

– Я не считаю, что заслужил такую честь, – ответил Достоевский. – Да и некогда отдыхать. Слишком много важных дел.

– Воля ваша, – сказал Грин двусмысленно. – Но как вам удалось… то есть, как вам повезло встретить нашего дорогого цесаревича? Коего я так рад наконец увидеть в родных стенах! Home, sweet home, не так ли, ваше высочество?

По-английски Грин говорил с ужасным акцентом. Алекс презрительно вздернул нос (слово «заносчивый» подходило тут как нельзя лучше).

– Это и было самым важным делом, – сказал Достоевский. – Мы нашли цесаревича Алекса. Вам даже не надо знать, где и как. Главное, что мы нашли его и вернули домой. Представьте его государю, прямо сейчас. Что касается нас, то мы готовы покинуть дворец незамедлительно.

Грин хотел что-то сказать, но не посмел. Просто отворил двери императорского кабинета.

* * *

Петр Павлович стоял у окна.

Руки он сложил на груди и строго смотрел на вошедших.

Детективы потихоньку расступились, Волчок спрятался под стол.

Алексей смотрел на отца исподлобья. Давно не стриженная челка и без того уже падала на глаза.

Он знал, когда тот сердится и когда радуется. Он помнил каждый его жест. Если уж совсем честно, он с детства повторял эти жесты и движения. А потом изо всех сил старался не повторять.

Они с отцом были похожи. Даже слишком.

– И что мне скажет мой сын? – спросил император.

Алекс опустил голову.

– Молчишь? Ты хотя бы понял, что ты натворил? И что могло с тобой случиться?

Алекс кивнул.

– Нет. Ты не представляешь. Ты был в смертельной опасности, Алексей, и вся Империя тоже. Наш мир мог рухнуть, а все из-за твоего безрассудства. Хорошо еще, что я успел принять меры. Ввел в столице чрезвычайное положение. Поднял на ноги всю полицию и спецслужбы. Наконец, я отправил твоих сестер к дяде Максу в Баварию. По крайней мере, они теперь в безопасности. Чего не скажешь о нас.

– Ты не пришел за мной, – вдруг сказал Алекс. – Ты не пришел за мной в Безмирье. Мои друзья пришли, а ты – нет.

Император поиграл желваками на скулах.

– Я не имел права оставить престол в такое тяжелое время, – сказал он.

Сонечка знала, что он говорит не очень-то искренне. Знал и Родик. Даже пес Волчок недовольно засопел под столом.

Алекс поднял глаза на отца:

– Ты отказался от меня. Я знаю. Ты сказал, что я тебе больше не сын. И не наследник. Ты даже объявил об этом всему народу.

– Это не так, – ответил Петр Павлович. – Это всего лишь… политика. Ты бросил вызов установленному порядку. Это недопустимо. Народ должен знать, что выступать против власти не позволено никому. Народ…

– Плевать тебе на народ, – бросил Алекс. – Тебе важно только что твоя Лизка скажет.

Бах! В дверях показалась упомянутая Лизка, или Мария-Луиза Джессика фон Паркер. Она была в ярости. Конечно, она слышала разговор в своих покоях.

– Заткни ему рот, Петер! – взвизгнула она. – Как он смеет так гофорить, твой мерзкий сын! Ты совершенно прафильно лишил его наследства! Ты только посмотри на него. Смотри, как он скалит зубы! Это же просто фолчонок!

Тут и пес под столом тихо зарычал. Нервная дамочка замахала на него руками:

– Опять эта собака! Прикажи ее фыгнать! У меня аллергия на шерсть!

– А у меня аллергия на тебя, – сказал ей Алекс.

– Вот и убирайся отсюда, юный негодяй! Откуда ты опять сфалился на нашу голову? Без тебя было лучше!

– Опомнись, Лиза, – сказал изумленный император. – Мне кажется, ты ведешь себя… некрасиво…

Но принцессу фон Паркер было уже не остановить:

– Некрасифо? О, да! Это некрасифо! Ты тоже некрасифый, старый, скучный! Ненафижу тебя! Ненафижу фсю эту страну!

– Ах, вот как?

– Фот так! К черту это фсе! К черту твоего Алекса! Я-то надеялась, что он сдохнет где-нибудь под забором, тфой поганый отпрыск. Что он никогда не фернется. Он не должен был фернуться! И фот я снова фижу здесь всю эту банду. Но ничего, я найду на фас упрафу! Фы фылетите отсюда, как пробки, фместе с фашим блохастым псом!

Оскорбленный Волчок выскочил из-под гигантского стола и неистово залаял. Тогда Мария-Луиза бросилась к двери в приемную и рванула за ручку:

– Доктор Грин! Где фы? Помогите! Помоги-и…

Определенно, принцессе нельзя было волноваться! С ней происходили странные трансформации: ее фигура на мгновение застыла на месте, как будто зависла, потом дрогнула и мелко-мелко затряслась, как в лихорадке. Она продолжала что-то бормотать, но вместо слов с ее прелестных губ срывались лишь отрывистые звуки и слоги, как если бы она заново училась говорить.

– Она что, робот? – ужаснулся Родик.

Петр Павлович побледнел.

К счастью, многоопытный доктор Грин уже стоял на пороге и готов был помочь. Он мигом оценил ситуацию. Схватил бедняжку за тонкие руки и слегка подергал. Что-то в Лизкиной голове, должно быть, встало на место, а может, блок памяти перезагрузился? Она оттолкнула доктора и заговорила странным металлическим голосом:

– С-собака! Собака! Geh raus! Werft ihn raus!

Грин коротко кивнул. Бесстрашно шагнул вперед и уже хотел ухватить Волчка за ошейник, когда тот поднырнул под его рукой и вцепился ему в ногу – прямо сквозь штанину.

Доктор зашипел от боли.

Прокусив докторскую ногу до крови, Волчок втянул воздух носом и отпрянул, словно обжегся.

– Это же… это же… – хотел сказать он.

Глава 22

Властелин тьмы

Громыхнул гром. Окна кабинета разлетелись сами собой, и стекла посыпались на паркет. Принцесса заверещала, как резаная, и выбежала за дверь.

Ледяной вихрь завертелся вокруг фигуры доктора Грина и окутал ее темным облаком, словно коконом.

Из кокона вышел Черный Человек.

Его огненные глаза сверкали. Голова упиралась в потолок.

– Не ждали? – прогремел Потёмкин.

Достоевский с детективами отпрянули к стене. Император Петр Павлович обнял сына и попробовал закрыть его своим телом, но не слишком удачно. Царевич Алексей был уже с него ростом.

– Оставь нас в покое, демон, – сказал император.

Нет, не сказал. Униженно попросил. Как когда-то, в самый первый раз, в свои шестнадцать.

– Поздно, – объявил Потёмкин. – Я и так терпел слишком долго. Жил в жалком теле этого поганца Гришки, целителя-шарлатана. Кланялся и пресмыкался. Ждал и наблюдал. Но вы сами решили ускорить ход событий, паршивые недоумки! И теперь я, князь Потёмкин-Хтонический, окончательно покину Безмирье. Я стану последним правителем вашей отсталой Империи, ха-ха. А заодно и всего вашего мира. Я его разрушу и перестрою заново, будь уверен… твое бывшее величество.

– Ты не сможешь, – кое-как выговорил император.

– А что мне помешает? Если я захочу, я просто выключу солнце в вашей вселенной, как лампочку в вонючем чулане.

Ко всеобщему ужасу, его слова подтверждались.

Свет за окном померк. Небо затянули тучи. Золотой шпиль Петропавловского собора больше не был виден, и только крылатый ангел нет-нет да и вырывался из тьмы. Но он один никак не мог рассеять туман, что сгустился над столицей Империи.

– Game over, – прорычал Потёмкин все с тем же кошмарным акцентом. – Игра окончена. Я уничтожу вас всех. Медленно, медленно. А начну с этой дворняги из Асгарда. Все-таки ваш мохнатый дружок раскусил меня немного раньше, чем я хотел… вонючая псина…

Родион и Соня от ужаса потеряли дар речи. Достоевский приобнял их и попробовал успокоить, но и он не знал, что делать. И только Волчок не хотел молчать.

– Кому не нравится запах псины, пусть нюхает свои носки, – посоветовал он. – Вот что такое истинное зло. А с демоном я разберусь.

С этими словами Волчок расправил плечи, как атлант на эрмитажном портике. И не просто так расправил: он вырос в холке едва ли не вдвое. Пожалуй, теперь на него можно было усесться верхом.

– Кажется, ты обозвал меня асгардской дворнягой? – спросил он у Потёмкина. – Тебе не откажешь в проницательности. Я – посланник света, и тебе меня не одолеть. И моих друзей ты не тронешь.

Демон приблизился и навис над волшебным псом, как громадный черный вопросительный знак:

– Какая разница. Они все равно сдохнут. Переселенцы из темных миров заполнят их землю, и им некуда будет деться.

– У них есть я. И я найду выход. А чтобы ты про меня не забыл, я… оставлю тебе визитку.

– Что-о?

Вместо ответа Волчок поступил просто и элегантно. Повернулся боком, задрал заднюю ножку и щедро полил черный призрачный сапог Потёмкина.

В самом деле, что еще мог сделать пес, пусть и волшебный?

Демон-разрушитель подскочил и завертелся на месте. Обезвреженная темная энергия обжигала его не хуже кипящей смолы. Но и всем, кто стоял рядом, пришлось худо.

Черный вихрь метался по громадному кабинету. Мебель трещала и рассыпалась. Гобелены корчились на стенах. Ламповый нейроресивер на краю стола вдруг заискрился и загорелся синим пламенем. Помещение наполнилось едким дымом. В довершение всего портрет императора в золотой раме сорвался с крюка и обрушился на пол.

Однако и темнейший князь Потёмкин, казалось, сошел с ума. Он не замечал ничего вокруг – просто крушил и разносил в щепки все, что попадалось под руку. Так действует в темных сущностях древнейшая программа разрушения, которая сильнее разума!

– Уходим, – крикнул император детективам. Вытолкал всех за дверь и сам последовал за ними.

За их спинами рушилась прежняя жизнь.

* * *

Не прошло и получаса, как дворец опустел. Придворных и след простыл. Пажи в лосинах побросали свои алебарды и разбежались. Гвардейцы попробовали занять позиции во дворе, но продержались недолго. Довольно трудно быть смелым, когда враг повсюду и даже внутри твоей собственной головы.

Всех охватил ужас.

Верхние этажи загорелись. В анфиладах залов гулял горячий ветер. Оконные рамы хлопали и теряли стекла. Даже рыцарские доспехи в рыцарском зале скрипели, кренились и выходили из шкафов, как живые. Впрочем, на ногах удержаться не могли и разваливались на куски, не сделав и пары шагов. Темные сущности, которые пыталась их оживить, еще не обладали достаточной силой и плотностью.

Но все эти феномены, в другое время безусловно интересные, мало кто заметил. Каждый спасался как мог.

Петр Павлович вышел из дворца вместе со всеми. Вот странно: его как будто перестали узнавать. Даже придворные прихлебатели шарахались от своего государя, как от прокаженного. Рядом оставались только верные детективы и изрядно подросший Волчок.

Магический пес пригодился и тут. Он лизнул Алекса в нос, и тот очнулся. Чихнул, вытер лицо рукавом и принялся озираться.

– Что вообще происходит? – спросил он.

Никто не ответил. И так было ясно, что происходит небывалое.

Покинув дворец, беглецы пересекли площадь и остановились под аркой Главного Штаба, высотой в три этажа, что вела прямиком на Невский проспект. Там они оглянулись. Огромный дворец уже казался мертвым, покинутым, заброшенным. Какие-то люди рыскали туда и сюда вдоль стен, прячась за деревьями: они явно не прочь были под шумок проникнуть в царскую резиденцию и вынести оттуда все, что попадется под руку. Но площадь оставалась пустынной, и посреди хаоса возвышалась Александровская колонна из красного гранита, величественная и незыблемая, как сама Империя.

Вот только никто не спешил спасать императора.

– И где же наша армия и флот? – спросил Алекс у отца. – Где полиция?

Полицейские мигалки вспыхивали и гасли где-то вдалеке, на пустынной набережной. Кажется, там дежурил и черный «лесснер» Порфирия. Но и он погасил огни, сорвался с места и скрылся.

– Вот тебе и ответ, – сказал царь.

Достоевский попробовал включить нейролинк. Ничего не вышло. Сеть не работала.

– Так уже было в одном из темных миров, – сказал он. – Там случилась революция. Государь отрекся от престола, и никто не пришел ему на помощь.

– Я не отрекался, – строго сказал Петр Павлович. – И не собираюсь. Как бы кому ни хотелось.

Его сын Алексей отвернулся смущенно.

Между тем дела шли все хуже и хуже.

Восточное крыло Зимнего уже охватил пожар. Языки пламени вырывались из окон верхних этажей – как раз оттуда, где были личные покои императора. Черный дым летел к свинцовым облакам и сливался с ними, наполняя небо беспросветной мглой.

Но было и кое-что пострашнее.

Из дворцовых ворот выкатился гигантский столб черного тумана в форме человеческой фигуры. Монстр шатался из стороны в сторону, словно искал кого-то. Рос и наливался силой.

Это был князь Потёмкин-Хтонический. Властелин тьмы. Он вырвался на свободу и был готов сожрать этот мир.

Император оглянулся на своих спутников:

– Я пойду к нему. Попробую его остановить. А вы уходите на Невский, к вокзалу. И уезжайте отсюда подальше.

– Не делайте этого, государь, – сказал Достоевский.

– Увы. Я и так все последние годы вел себя как последняя сволочь. Простите меня.

Алексей смотрел на отца, и непрошеные слезы показались на его глазах. Он вытер их тыльной стороной ладони.

– Не уходи, – попросил и он тоже.

– Говорю вам, бегите. Я его задержу. Жаль, Крылова нет. Когда-то мы с ним вдвоем обвели этого гада вокруг пальца… жаль, не навсегда. Если встретите Ивана Андреича, передайте, что мне очень стыдно за свою вспыльчивость. Он был хорошим другом. Бывшей принцессе фон Паркер передайте, что я… впрочем, ничего не передавайте. И вот что. Алексей… я люблю тебя.

Сказав так, он повернулся к ним спиной и направился прямиком на площадь, навстречу черному смерчу. Клочья сизого тумана лизали его ноги.

На полпути он обернулся.

– Бегите, – повторил он.

Еще мгновение – и Черный Человек материализовался перед ним. Его глаза горели, как угли. Он был вдвое выше Александровской колонны – и продолжал расти. Казалось, он привлекает и впитывает всю тьму этого мира, да и всех других миров тоже.

Фигура императора на его фоне казалась крошечной, будто последняя пешка на пустой шахматной доске.

Родион смотрел на это, не отрываясь. Отчего-то ему не было страшно. Нет, он не врал, когда говорил, что видел многое.

Горящую усадьбу и толпу крестьян с топорами. Всего-то три года назад.

Сонечка крепко-крепко сжимала его руку. В другое время он бы порадовался этому обстоятельству, но не сейчас. Принц Алекс стоял рядом. Когда и он тоже сжал ладонь Родика своими горячими пальцами, тот даже не удивился.

– Безумец, – прогудел голос Потёмкина из-под самых туч. – Ты хочешь бросить мне вызов?

Петр Павлович не ответил.

У Родиона мелькнула безумная мысль: а что, если глаза демона устроены по-жабьи, и он видит только движущиеся объекты? Эта мысль грела его недолго. Потёмкин протянул черную, клубящуюся руку и ткнул пальцем прямо в императора:

– Или ты просто хочешь подохнуть красиво, на глазах у сына? Похвально. У твоего отца так не вышло.

Петр Павлович сжал кулаки:

– Не смей поминать моего отца. Ты убил его бесчестно и подло. И ты за это еще ответишь.

Голос императора едва доносился до тех, кто его слушал. Но каждое слово огненными буквами загоралось в мозгу.

– Я? Отвечу? – загрохотал Потёмкин. – Так слушай мой ответ.

Молния прошила небо, и гром прокатился над площадью. Гранитная колонна приняла на себя удар. Задрожала и окуталась электрическими искрами, как новогодняя елка. Пьедестал треснул, и один бронзовый барельеф отвалился и с грохотом упал.

Потёмкин взглянул на это и зловеще улыбнулся. Его беззубый рот был похож на уродливую трещину в гнилой почерневшей тыкве. Только эта тыква была бы крупнее купола Казанского собора!

Демон надулся и принял суровый вид. Растопырил черные лапищи. Ухватил колонну за середину. Поднатужился и поднял шестьсот тонн гранита над собой. Перехватил поудобнее и взмахнул ею, как палицей:

– Я вколочу тебя в землю! Вот и весь ответ.

И он с размаху ударил своей чудовищной дубиной по плитам мостовой. Бронзовый ангел с крестом оторвался от верхушки колонны и с густым печальным звоном рассыпался на куски.

– Ай-ай-ай, промазал, – лживо огорчился демон.

Колонна снова оказалась в его руках. На месте, где она только что стояла, остался только каменный пьедестал со ступеньками и чугунная ограда. Но и с этим пьедесталом что-то было неладно. Гранитные плиты вспучились, вздыбились, и оттуда внезапно вырвался черный фонтан до самого неба!

– Видел? – прогрохотал Потёмкин. – Здесь когда-то был главный портал в Безмирье. Помнится, царь Николай его запечатал – и думал, что надежно!

– Вот и провались туда, – пожелал император.

– Да нет же. Все случится наоборот. Портал будет шириться и расти. Оттуда придут новые демоны. Они заселят вашу убогую страну. Пусть твои людишки разбегаются, пока могут! Пусть прячутся по своим норам! Но тебе я не дам сбежать. Я буду убивать тебя долго и с удовольствием…

Он опять поднял гранитную дубину. Удар! Снова промах. В каменной мостовой образовалась здоровенная воронка. Оттуда брызнула черная мерзкая жижа, наподобие мазута. Она расползалась по плитам все дальше, пузырилась и отвратительно воняла. Это были все те же темные сущности, пока еще лишенные формы.

– Тьма поглотит ваш мир, – приговаривал чертов демон. – И никто не спасется. Запомни этот день, негодный царишка. Это был последний день для твоей династии…

Еще удар! Крыша Главного Штаба с натужным грохотом обрушилась внутрь. Бронзовые лошади на фронтоне арки поднялись на дыбы, как живые.

– Ты следующий, – пригрозил Потёмкин и перебросил палицу из левой руки в правую.

Принц Алекс словно проснулся. Сорвался с места и бросился вперед – с криком:

– Нет! Нет! Не трогай его!

Поскользнулся на черной жиже, упал и полетел кубарем по камням мостовой, прямо к ногам императора. Тот забыл обо всем и склонился над сыном; Родик и Достоевский тоже поспешили на помощь – поздно, слишком поздно!

Демон поднял свое ужасное оружие. Теперь он мог убить одним ударом всех.

Но раздался еще один голос – звонкий и повелительный:

– Стой, Потёмкин! Стой и смотри!

Сонечка стояла перед разъяренным монстром, смело глядя ему в лицо – как будто только и делала в своей жизни, что сражалась с выходцами из преисподней. Ее глаза сверкали, как у дикой кошки! Но и это было еще не все. В руке бесстрашной девчонки сияла и рассыпала искры самая настоящая звезда – Орден Верного Сердца, с алым рубином посредине.

Потёмкин замер.

– Ах-х, вот как, – прогудел он зловеще. – Магический кристалл? Последний привет от Франца Мармеля? Ну, погоди у меня, папина дочка! Твоего отца я сжег заживо. Тебя же просто прихлопну, как муху.

– Не выйдет! Теперь это мой защитный камень.

– Дурочка! Твой оберег не работает. У тебя не хватит сил им управлять!

– А если так? – воскликнул Родик.

Он подбежал к Соне и встал рядом, так близко, как никогда не осмеливался. Просто обнял ее и взял ее руку в свою. Получалось, что теперь они держали волшебный камень вдвоем.

Нет, не зря эта бриллиантовая звезда называлась Орденом Верного Сердца! Магический кристалл мог помочь только тому, кто готов был отдать жизнь за лучшего друга. Ну, или за лучшую подружку: камень не разбирался в таких тонкостях.

Сонечка и сама вспыхнула ярче рубина. И тут оберег включился.

Больше всего это было похоже на лазерный меч, какие Родик видел в старинных фильмах. Только теперь такой меч был у него в руке – вовсе не киношный, а настоящий, опасный, смертоносный!

Рука у Родика была крепкая. Да и у Сонечки тоже. А за спиной у них всей своей статью возвышался граф Достоевский – и обнимал обоих за плечи, совсем как собственных детишек.

И он улыбался!

Ослепительный световой луч вонзился демону прямо в глаз.

Раздалось оглушительное шипение. Искры рассыпались во все стороны, как от бенгальского огня.

Бывший князь взревел и вздыбился. Отбросил прочь свою гранитную дубину и затрубил, как бешеный слон. А потом оттолкнулся от земли и взлетел, переворачиваясь и со свистом сдуваясь, точно лопнувший воздушный шарик – только этот шарик был размером с дом! Демон бился и метался, с каждым мгновением теряя объем и силу. В нем уже не осталось ничего человеческого – разве что бессильная злоба.

Тяжелая туша шлепнулась на мостовую и зловеще заколыхалась, как гигантский спрут. Черными щупальцами этот спрут потянулся к императору. Но тут вперед выскочил Волчок – и вцепился чудовищу в его жирный лоснящийся бок, как и было предсказано в детском магическом паттерне.

Бах! – и надутый демон окончательно лопнул, разбросав вокруг черные ошметки. И не просто лопнул, а распался на элементы! Низкие сущности брызнули во все стороны и рассыпались, как орехи из лопнувшего мешка. Кого тут только не было! Темные люди и темные звери, мелкие гады и чудища, отвратительные химеры и чертенята с едва пробивающимися рожками, – вся эта дрянь, как в страшном сне, подступала к людям. Злобные твари шевелили жвалами и липкими щупальцами, источали адский смрад и выглядели так мерзко, что беднягу Родика не на шутку замутило. Даже смелый Волчок отступил, поджав хвост. Он был не в силах бороться сразу со всеми.

– Это они, бесы! – сказал Достоевский. – Вот такими я их и представлял.

– В следующий раз представьте что-нибудь поприятнее, граф, – заметил Петр Павлович. – Интересно, что мы будем делать со всей этой нечистью?

– Не знаю, – честно ответил Достоевский.

Он хотел еще что-то сказать, как вдруг Волчок поднял голову и коротко тявкнул.

– Что это с ним? – удивился царь.

* * *

Размашистой походкой кавалериста, в развевающемся длинном плаще из арки Главного Штаба выходил еще один герой.

– Это же та самая старуха, – сказала Сонечка Родиону. – Узнаёшь?

Родик очень живо вспомнил день, когда они летали на угнанном дирижабле. Старая дама с зонтиком попалась им на набережной, и Волчок не очень-то вежливо ее обнюхал.

– Она меня еще бациллой обругала, – вставил пес.

Теперь в руках у бабки вместо зонтика была самая настоящая алебарда на длинной палке, с острой пикой на конце. Конечно, она подобрала эту штуку у ворот Зимнего, где ее обронил какой-нибудь трусливый паж.

Старуха когда-то служила дворничихой в Отделе очистки. И не просто так себе служила. Она боролась с темными силами, и борьба эта была небезуспешной! Она помнила, как по приказу царя Николая главный вход в Безмирье замуровали, а на его месте воздвигли каменную колонну, символ нерушимой императорской власти. Помнила, как метались по городу демоны и прочие зловредные сущности, потеряв связь с темными мирами. Как они визжали и рассыпались в воздухе от ее серебряной метлы. И как лично сам царь Николай повесил ей на грудь медаль за боевые заслуги – и пожал руку уважительно.

При императоре Павле она вышла на почетную пенсию. Петра Павловича помнила несмышленым мальчишкой. Кажется, таковым она считала его и теперь.

– Ох, дурень, дурень, – сказала она ему. – Чего, опять влип в историю?

Петр Павлович разинул рот от изумления. Он ожидал чего угодно, только не такого вот приветствия!

Тем временем гнусные порождения Потёмкина – злобные, черные бесы – на всякий случай отползли подальше, чуя руку профессионала.

– Смотри-ка, – сказала старуха, – сколько погани опять повылазило! Ничего, сейчас мы им устроим…

Дворничиха подбоченилась, выставив алебарду вперед, как заправский гвардеец. Припомнила что-то и прочла вслух надтреснутым голосом:

Из-за леса, из-за гор

наточил мужик топор.

Да не просто наточил —

он им демонов мочил!

Это был русский народный магический паттерн. Говоря проще – невероятно мощное заклинание от темных сил.

Прочитав эти убийственные строки, старуха и в самом деле взмахнула алебардой:

– А ну прочь, гадюки! Нашинкую, как капусту.

Вот что удивительно: темные сущности и вправду потянулись на выход. Некоторые на всякий случай ныряли в яму под пьедесталом колонны и там исчезали. Другие огрызались и упрямились. Но бабка шла за ними широким гренадерским шагом и рубила серебряным топориком, и отшвыривала древком, и попросту топтала сапогами.

– Так вот она какая, бабка с топором, – пробормотал Родик. – А я-то ее боялся… стихи ужасные про нее писал…

– Не болтай ерунды, – одернула его Сонечка.

А старуха оглянулась и прокричала:

– Вы, господа хорошие, лучше уматывайте отсюда подобру-поздорову! Эти гады еще вернутся!

– Пожилая дама права, – сказал Достоевский. – Пора уходить.

Сонечка не поверила своим ушам:

– Как это – уходить? Мы же победили?

– О, нет. На это и не надейся. Если верно то, что я знаю… а я знаю, что это верно… то князя Потёмкина так просто не уничтожишь. Он соберется снова, под этим именем или под каким-нибудь другим возродится заново и довершит свое черное дело. Только лучше пусть это случится без нас.

– Но как же так… – начала Сонечка и не договорила.

Волчок залаял опять. Детективы оглянулись: арка за их спинами начала рушиться, медленно и почти беззвучно, как в подводном царстве. За ней дрогнуло и стало рассыпаться длинное здание Главного Штаба – почему-то последовательно и по частям, слева направо, как костяшки домино в известном фокусе. Воздух наполнился пылью. Ошалевшие вороны носились над деревьями Александровского сада.

В довершение всего там, далеко, Нева без видимых причин забурлила, вспухла и вышла из берегов. Мутные волны перекатывались через гранитную стенку набережной и уже плескались на подступах к площади.

– Пожар, потоп и светопреставление, – пробормотал император. – Империя рушится, как и было предсказано.

– Легенды не лгут, – сказал на это Достоевский. – Хотя иной раз так и хочется, чтобы соврали.

Он прищурился. Посмотрел из-под руки на небо. В небе среди свинцовых туч летел знакомый дирижабль.

– Ну, наконец-то, – сказал граф. – А мы уж заждались.

Воздушный корабль снизился, и в застекленной гондоле открылась дверца. В проеме показалась знакомая фигура в полицейском мундире.

– Господа, скорее на борт! – крикнул сверху Порфирий Петрович. – Нельзя терять ни минуты!

Достоевский обернулся к императору:

– Вспомните, государь, вы же обещали уйти с корабля последним? Сдается мне, это время настало. К тому же многие ваши… соратники… сбежали гораздо раньше.

– Я заметил, – угрюмо сказал царь.

– Тогда и нас никто не упрекнет, если мы эвакуируемся. Не так ли?

Петр Павлович промолчал. Но его согласия уже и не требовалось. Темная бурлящая жижа уже подступала к их ногам.

С дирижабля сбросили веревочный трап.

– Девчонки идут первыми, – сказал Родик, и Сонечка не стала спорить. Ее приятель полез следом. Третьим отправили наследника Алекса. Тот все еще прихрамывал, но ждать себя не заставил. Император более не спорил и эвакуировался тоже.

Магический пес Волчок беспокойно завертелся, и Достоевский взял его под мышку. Взялся свободной рукой за перекладину лестницы. Оглянулся: за ним никого не было.

– Дело закрыто, – сказал он сам себе. – Но это еще не финал.

Глава 23

Последний полет

В гондоле дирижабля было тепло и уютно.

Еще никогда Сонечка не чувствовала себя такой счастливой. Как же мало нужно человеку для счастья: сперва натерпеться страху, а потом разрешить кому-нибудь себя спасти. И сидеть умытой и причесанной в мягком кресле, с усмешкой поглядывая из окна на то место, в котором еще недавно было так страшно. «Подняться над ситуацией», – как советовали не в меру умные гувернантки в Смольном институте. И они поднимались в дирижабле – все выше и выше.

А ситуация внизу была так себе. Петербург тонул во тьме. Изредка во тьме вспыхивали и гасли огни – и тогда была видна старуха, с неубывающей силой размахивающая алебардой, точно веником по мостовой, и разбегающиеся по сторонам мелкие темные сущности.

Иногда в просветы были видны улицы и целые кварталы, и на улицах этих царил хаос. Трамваи застыли на перекрестках: видимо, в столице отключили ток. Автомобили и повозки еще двигались, но бессмысленно и беспорядочно. Сталкивались друг с другом и опрокидывались. То и дело в разных точках ожившей карты вспыхивали мелкие огоньки, будто кто-то зажигал свечки на праздничном торте.

Но это был грустный праздник. Так бывает, когда ты уходишь из дома и сам не знаешь, когда вернешься. И вернешься ли когда-нибудь.

В дирижабле уже сидели Крылов и Блок. Их Порфирий подхватил прямо в Петропавловской крепости, и те сопротивлялись недолго. Сам же бравый полицейский выглядел немного смущенным: не иначе, как до сих пор чувствовал свою вину!

Взрослые разместились у барной стойки, на которой дымились чашки со свежезаваренным зеленым чаем. Цесаревич Алексей сел на диван рядом с отцом. Бог знает почему, но теперь он боялся отходить от него далеко.

Родик не стал присоединяться к ним. Вместо этого он отправился в кабину пилота, к своему другу – нейроиду 2112.

– Куда путь держим? – спросил Родион у пилота.

– Даю справку. Летим на дальний запад. Направление: зюйд-вест, две тысячи триста километров.

Родион пожал плечами. В географии он разбирался слабо, а в интерсеть было не заглянуть.

Внизу же расстилался серый туман.

– Вслепую полетим? – спросил Родик.

– Никак нет. Нейроид 2112 помнит курс. Когда-то я уже вел корабль по этому маршруту. Небольшая авария помешала достичь конечной точки назначения.

Любопытная Сонечка тоже оказалась рядом – в компании с верным Волчком. Услышав все это, она не удержалась и спросила:

– Неужели вы летали за границу? И что там?

– Я не знаю, что там. Мы не долетели. Нас сбили лазерной пушкой. Дирижабль был полностью разрушен, никто из пассажиров не уцелел. Прочность человеческого корпуса оставляет желать лучшего. Меня удалось восстановить, однако моя прошивка была полностью заменена. Нейроид 2112 перестал быть летчиком и получил профессию бармена на прогулочном судне. Устаревшие модули памяти нейрорегистраторов удалены полностью. Полностью.

Холодок пробежал по Сонечкиной спине.

Она безошибочно угадывала, когда люди врут. Или не хотят говорить правду. Но она не думала, что тем же свойством обладают и нейроиды.

Еще мгновение – и она могла читать мысли пилота. В отличие от человеческой, память нейроида устроена иначе: воспоминания можно было мгновенно скачать в виде архива, распаковать и читать все вместе или по отдельности.

– С вами летел один человек… расскажите мне о нем, – попросила она еле слышно.

– Как вам будет угодно. По сохранившейся информации, в списке пассажиров был инженер Франц Теодор Мармель. Главный разработчик платформы «омнилинк», а также программного обеспечения для роботов-нейроидов. Он погиб вместе со всеми. Мне очень жаль.

Сонечка чувствовала, что ее собеседник опять что-то недоговаривает. Среди файлов в его голове попадались и зашифрованные.

– Он… что-то оставил вам? – спросила Сонечка, уже зная ответ.

– Предположение корректное, – сказал пилот 2112. – В моем сознании содержится ряд закрытых фолдеров немалого объема, содержимое которых мне не известно. Их загрузил туда Франц Мармель накануне последнего полета. Я не могу их открыть. Они сохранены не для меня.

– А для кого?

– Для девочки по имени София. Если это действительно вы, я готов дать доступ к этим файлам.

– О боже… – только и сказала Сонечка.

Она так побледнела, что Родик заволновался:

– Что с тобой? – спросил он. – Укачало? Может, водички принести?

Умный Волчок ткнулся носом ей в ладошку:

– Не бойся, хозяйка. В его памяти нет ничего плохого, я знаю.

– Я не могу это расшифровать, – пожаловалась Сонечка.

– У тебя же есть ключ от всех дверей, помнишь?

Сонечка поняла. Достала из кармашка золотую звезду с алым рубином посредине, подарок Крылова.

Не выпуская штурвала, пилот повернулся к ней. Протянул ей ладонь в перчатке. Сонечка вложила магический кристалл в его руку.

Под стеклами летных очков как будто вспыхнули красные огоньки. Вспыхнули и погасли.

Ключ подошел.

И тогда робот-нейроид заговорил – негромко, слегка монотонно и с заметным акцентом:

– Здравствуй, София… если ты это слышишь, значит, меня уже нет среди живых. Доктор Грин так или иначе смог от меня избавиться. С другой стороны, если я сейчас говорю с тобой, это означает, что мой последний эксперимент удался. Молодой и талантливый нейроид номер 2112 любезно согласился разместить на своих модулях памяти базовые паттерны моего сознания. Теперь он – это я. В значительной мере. В нем живет моя память, он может думать, как я, может говорить за меня, даже без помощи нейросети. В этом нет особой магии. Просто мне очень хотелось… еще немного пожить.

Слезы сами потекли по Сонечкиным щекам. Волчок некоторое время размышлял, не надо ли помочь ли хозяйке и облизать ей лицо, но вовремя одумался.

– Ты можешь и не поверить во все сказанное, – продолжал инженер Франц Мармель. – Даже наверняка не поверишь. Ведь ты ничего обо мне не помнишь. Упомянутый доктор Грин постарался стереть из твоей памяти все воспоминания о детстве… и уж точно – любую информацию, связанную со мной. Хорошо еще, что я предпринял определенные меры защиты. И скопировал твою детскую память туда же, куда и свою.

Сонечка слушала сквозь слезы, но внимательно.

– Осталось произвести один простой тест, чтобы ты мне поверила. Я вложил в голову этого нейроида кое-что такое, о чем он никак не мог знать, а могли знать только ты и я. Пусть ты и не помнишь ничего о своем прошлом, но что-то самое важное должно было остаться в твоей памяти. Что было самым важным для шестилетней девочки, спросил я себя? И решил, что знаю. Спроси у робота 2112, как звали твою любимую куклу.

Соня опустила ресницы… как та самая кукла. Старинная немецкая кукла с фабрики в Рауэнштайне.

– Как… звали… мою куклу? – спросила она, глядя в глаза роботу.

2112 на секунду задумался.

– Ее имя было Мария-Луиза, – ответил он. – Но ты звала ее Лизаветой. До сих пор не понимаю, зачем ее забрал у тебя доктор Грин.

Сонечка залилась слезами. Когда-то, давным-давно, она так горевала по своей кукле! Оказывается, она ничего не забыла! Нет-нет, совсем ничего!

В этот миг детские воспоминания вернулись. Вернулись полностью. Картинки мелькали перед ее глазами, и голоса звучали в ее голове – такие родные и знакомые. И слезы текли рекой.

Нужно было как можно скорее остановиться.

Родион гладил ее по плечу, а Волчок лизал в щеку. И только пилот 2112 был спокоен. Он снова взялся за штурвал и сверился с показаниями приборов:

– На этом сеанс связи окончен. Сознание Франца Мармеля временно отключено. Скоро долетим до границы. За это время девочка София сможет рассмотреть получше свое детство… если, конечно, захочет.

– Нет… – Сонечка закрыла лицо руками. – После… после.

Волчок лизнул ее еще раз – теперь в розовое ушко.

Тут Родику пришла в голову самая неуместная и несвоевременная мысль – и конечно, он не смог удержать ее в себе.

– Сонь… – прошептал он. – А как это ты проделываешь такие штуки? Может, ты тоже робот?

Как ни была расстроена Сонечка, но дернула Родика за вихры с превеликим удовольствием! И пояснила коротко:

– Сам ты робот!

* * *

В это самое время в другом конце пассажирского салона император Петр Павлович беседовал со своим сыном. Им давно нужно было поговорить наедине.

Они уселись вдвоем на кожаный диван – конечно, не такой широкий, как во дворце, да и кожа была искусственной. Настоящими были слезы, которые наследник незаметно утирал пальцем.

Алекс только притворялся бесчувственным и наглым. Иногда удачно.

– Я знаю, что ты до сих пор обижен на меня, – сказал отец сыну.

– Ничего ты не знаешь.

– Неправда. Я сам виноват. Я должен был сам вытащить тебя из этого ада… из Безмирья.

– Да, – сказал Алексей. – Но ты думал, что я предатель. Ты правильно думал. Я тебя ненавидел… тогда.

– Я знаю. Когда-то я был таким же. Злым и нетерпимым. И отца я ненавидел. Мы с тобой очень похожи… к сожалению или к счастью.

Тут Алекс опустил глаза смущенно:

– И ты тоже… был знаком… с Тильдой?

– Это к делу не относится, – начал отец. – Хотя… какого черта. Она была такая красивая. Вечно юная. Нечеловечески шикарная. А мне было как тебе сейчас. Что тут еще скажешь? Теперь-то я понимаю: это было дьявольское наваждение. А тогда… тогда мне казалось, что это лучшее, что было в моей жизни.

– В моей тоже, – вздохнул Алекс.

Он помолчал. Смущенно помялся. И спросил:

– Как ты думаешь… она больше никогда не вернется?

Император усмехнулся не без горечи:

– Забудь о ней. Мой тебе совет.

– А ты… ты забудешь о своей Лизке?

Император покраснел.

– Это тоже было наваждение, – сказал он. – Это был обман. Теперь мы знаем, кто его подстроил. Я бы охотно вычеркнул из памяти все эти позорные годы… Жаль, что будущее обещает стать еще тяжелее.

– Но ведь мы вернемся… когда-нибудь?

– Нам некуда возвращаться, сын. Империя развалилась у нас на глазах, как и предсказывали злые языки. Я не хотел им верить, но злые обещания всегда сбываются. Это добро чаще всего остается не у дел.

– Я не хочу, чтобы так было, – сказал Алексей. – Я бы поменял этот закон.

– Тогда будем думать о хорошем. Король Максимилиан примет нас с радостью в своем замке в Швангау. Настя и Маша ждут нас там. А потом мы все вместе отправимся на Борнгольм, на Рюген… или куда захотим. Потёмкин со своей нечистью не скоро туда доберется.

– Значит, мы сдаемся?

– Н-нет. Считай, что мы… устроим себе передышку.

– И мы оставим Россию этим демонам? Бросим всех, кто нам верил?

– Теперь ты считаешь меня предателем? Это жестоко с твоей стороны. Жестоко и несправедливо. Пойми: все это делается ради тебя, Алексей. Для твоей же пользы.

Император и наследник смотрели друг на друга, и обоим было тяжело – тяжелей некуда.

– Тогда я вернусь один, – сказал цесаревич.

* * *

Остальные пассажиры сидели на корме, у стойки бара, где робот-нейроид выдавал всем желающим модный зеленый чай и другие напитки. Приглядевшись, можно было заметить: барменом служил бывший пилот дирижабля, которого так цинично подсидел наш мечтатель 2112. Правда, бармену очень нравилась его новая работа. Он с удовольствием смешивал коктейли и лучезарно улыбался пассажирам, особенно толстому Крылову.

Бармен видел в нем истинного ценителя своего искусства!

– Может, еще чего-нибудь… погорячее? – намекал он.

Но Крылов неизменно отказывался. Он кое-как взгромоздился на барную табуретку и теперь сидел там, как ворона из детской басни. Правда, стакан из рук не выпускал.

– Сыру порезать? – лисьим голосом предлагал бармен.

Если это и был последний полет перед концом света, то не такой уж скучный!

Достоевский ничего не пил. Вместе с Блоком он сидел за столиком у панорамного окна и смотрел вниз, на проплывающие мимо пейзажи. Дирижабль летел теперь над заливом, и море сияло, как разглаженный лист алюминиевой фольги. На западе в водную гладь врезались скалистые острова, а чуть дальше к северу в тумане угадывались берега Финляндии.

Это было красиво и поэтично.

Вот только Блок закрыл глаза и, казалось, погрузился в апатию.

– Не спи, гражданин поэт, – сказал ему Достоевский. – И не грусти. Слезами делу не поможешь. Как это у тебя: живи еще хоть четверть века…

Блок открыл глаза:

– Тебе легко говорить.

– Почему?

– Это твоя история, Федор. Ты здесь как рыба в воде. И не ври, что это не так.

Достоевский легонько побарабанил пальцами по столу, как по клавиатуре заграничной пишущей машинки:

– С чего ты взял?

– Как будто я не замечаю. Мне иногда кажется, ты все заранее предвидел. Точно в книжке написал.

– В таком случае это неоконченная книжка, – сказал Достоевский. – И я не знаю, каким будет продолжение.

– И ты не знаешь, куда мы летим? И что там будет?

– Даже не представляю.

Блок промолчал. На барном стуле завозился Крылов. Оказывается, старый хитрец внимательно слушал их разговор.

Сделав большой глоток из стакана, он проговорил:

– Летим туда – не знаем куда. Огребем то – неведомо что. А все потому, что мы – герои Достоевского.

Граф почему-то смутился.

– Глупости, – сказал он. – Такого не бывает. Это фантастика.

– Ты так думаешь? А не ты ли, любезный мой Федор, всегда зачитывался фантастикой? Даже на моих уроках литературы, лет двадцать назад? Каждый день планшет под парту прятал! Еще и сам сочинял историйки. Про параллельные миры… про всяких там попаданцев… мечтал великим писателем стать? Ну-ка, признавайся!

Достоевский покраснел, как мальчишка, каким он и был когда-то давно. Он и хотел бы увильнуть от ответа, но строгий Крылов просто-таки сверлил его глазами!

– Я… мечтал… – тут голос графа сорвался, как у четырнадцатилетнего подростка. – Ну да, я мечтал стать знаменитым. Всемирно известным. И еще, как это… быть в тусовке. Типа я брендовый автор. Или диджей, или что-нибудь такое. На самом деле мне тогда все равно было, кем быть, главное, чтобы прославиться. Девчонкам автографы раздавать.

Тут он даже усмехнулся, будто припомнил что-то смешное, но немножко стыдное.

– Ну, да… только я еще ничего не умел. Сочинял какую-то чушь. Черновики, наброски. Писал, выкладывал и удалял потом.

Крылов посмотрел на него сквозь стакан – то ли наполовину полный, то ли наполовину пустой:

– Так может, и эта история – тоже твой черновик? В таком случае написано весьма небрежно. Надо же было такое придумать – темный демон, князь Потёмкин-Хтонический… женщина-кошка… бабка с топором… Ну хорошо. Допустим, из этого сюжета мы выкрутились. А что дальше будет?

– Н-не знаю. Я не знаю, о чем дальше писать. У меня творческий ступор. Как будто блок кто-то поставил.

– Ах, блок? – рассмеялся Крылов. – Сан Саныч, слыхал? Про тебя говорим!

Но поэт даже не улыбнулся:

– Мы не выкрутились. Мы только закручиваемся. Все круче и круче. Ох, не надо было вам сочинять князя Потёмкина!

Достоевский вздохнул.

– Никого я не сочинял. Но уж если вы думаете, что все упирается в меня… то будь по-вашему. Я принял решение.

Блок вскинул брови. Крылов поставил стакан на стойку.

– Сюжет будет таким, – сказал граф. – Сейчас мы развернем корабль. Полетим обратно в столицу и вступим в бой с этой дрянью. Все вместе, во главе с императором. Победим мы или погибнем – это уж как повезет. Но это наша история. Нам в ней и жить.

– Ответ засчитан, – пробурчал Крылов.

* * *

Туман стелился над заливом. Без навигатора ни один летчик никогда не нашел бы дорогу обратно, только не пилот-нейроид номер 2112. Курс был заложен в его памяти. Оставалось сделать поправку на ветер и на любопытного Волчка, который так и норовил ткнуть носом в пульт управления.

– Давай, поднажми, – говорил он летчику. – Вдруг эти твари разбегутся?

Он беспокоился зря. Темные сущности не разбегались. Уже захватив город, они поднялись в воздух и роились там, и закручивались в вихри, и метались из стороны в сторону, точно бешеные птицы.

Издали завидев дирижабль, мелкие бесы устремились навстречу. Пытались прицепляться к серебристому корпусу и отваливались. Крошились о лопасти пропеллеров, прилипали к стеклам кабины и растекались по ним, как черные кляксы. Изо всех сил скребли когтями по обшивке.

Это было уже опасно.

Еще опаснее было другое. Через открытый портал из Безмирья поднимались все новые и новые сгустки черной энергии. Они концентрировались. Сосредотачивались. И вот они уже складывались в воздухе в гигантское черное облако с очень, очень знакомыми очертаниями!

Император побледнел, как смерть:

– Это же снова он… Потёмкин…

– Мужайтесь, ваше величество, – шепнул Достоевский. – На вас дети смотрят.

Петр Павлович стиснул зубы и кратко кивнул. С ним случилось что-то небывалое: теперь он слушал других!

Зато летчик, кажется, не сомневался ни в чем. Дирижабль под его управлением неуклонно двигался вперед, как боевой крейсер, над разлившейся рекой прямо к Дворцовой площади. Маяком ему служил шпиль Петропавловского собора. Тот самый, золотой, с крылатым ангелом на самой верхушке. Многие верили, что перед концом времен этот ангел сорвется со шпиля и утонет в свинцовых водах Невы – а может, улетит куда-нибудь, в счастливый светлый мир, откуда и был послан в свое время на помощь первому императору, строителю города. Но ангел-хранитель все еще парил над погибающей столицей; сильной своей рукой он держался за крест – тоже золотой. Увы, другого оружия при нем не было.

Дирижабль замедлился и завис над Петропавловской крепостью. Теперь крылатый ангел, высотой в полтора человеческих роста, мог бы заглянуть прямо в стеклянные окна кабины. Хорошо еще, что он не смотрел в их сторону! И все равно у Родика захватило дыхание от восторга. Да и всем остальным как будто стало легче на сердце: надежда снова зажглась в их душах, словно последний солнечный отблеск на золотых крыльях.

Но Потёмкин тоже ждал их. Его непомерно разросшаяся фигура висела над темной водой, преграждая путь. Черное облако занимало половину неба.

– Вы вернулись? – прошелестел у всех в ушах зловещий голос. – Как символично. Я тоже. Перед вами князь Потёмкин, версия 2.0.

– Ты вернешься, откуда пришел, – пообещал Достоевский. – В небытие.

Темное облако подернулось рябью от беззвучного смеха.

– И не надейтесь, – сказал Потёмкин. – И не пытайтесь мне помешать. Лучше сделайте коллективное селфи… напоследок. Только не тряситесь от ужаса, как сейчас. Фотки выйдут нерезкие.

Граф Достоевский скрестил руки на груди.

– Вечный вопрос, – сказал он. – Твари мы дрожащие… или что-то другое. Ты не учел одно важное обстоятельство, Потёмкин.

– Это какое же?

– У некоторых из нас появилась новая мотивация.

– Что-о?

Достоевский не ответил. Зато летчик под номером 2112 снял свой летный шлем. Его стеклянные глаза опасно сверкнули. Сейчас этот нейроид был как никогда похож на человека – сурового и разгневанного. Но было и еще кое-что. Только слепой мог бы не заметить сходства между ним и юной Сонечкой Мармель.

Потёмкин в ярости зашипел:

– Ч-черт бы вас побрал! Вы все-таки нашли друг друга, папаша и дочка? Тем лучше! Я уничтожу вас обоих.

– А если вот так? – спросила Соня совсем по-мальчишески.

Ей как будто кто-то подсказывал, что нужно делать: она выхватила бриллиантовый орден с алым рубином и ткнула им, как лазерной указкой, прямо в лицо золотому ангелу.

Ангел тяжело повернулся (в сущности, он и был флюгером, и в ногах у него были устроены специальные подшипники).

Протянул руку за камнем.

Стекло кабины отползло в сторону, и Сонечка, недолго думая, положила алый рубин на широкую золотую ладошку.

Ладонь у ангела была вдвое больше человечьей, пальцы – длинные и красивые.

Он сжал камень в кулаке. София на миг пожалела, что вот так запросто отдала орден Верного Сердца: вид у ангела был очень серьезный, и ясно было, что эту ценную вещицу в случае чего обратно не выпросишь.

Но ключ подошел.

Глаза ангела засветились. Золотой шар, на котором он стоял, заблестел еще ярче. Ангел медленно повернулся и устремил взор на Потёмкина.

Тот затрепетал.

Куда делась его дерзость? Его сила и лютая злоба? Демон промычал что-то невнятное, как будто потерял дар речи, и попятился – но не тут-то было.

Ангел нахмурил золотые брови. Нет, его глаза не полыхнули пламенем. Не превратились в лазерные пушки. Он не выхватил из-за пазухи огнемет и не выпустил по врагу струю убийственного напалма.

Он просто посмотрел. Но последствия были неожиданными.

Гигантская черная фигура перед ним вспыхнула и загорелась вся целиком, как облако жидкой нефти.

Никто из живущих не видел ничего подобного! В небе над Невой как будто родилась сверхновая звезда. Она горела ярче весеннего солнышка и разбрасывала по сторонам огненные протуберанцы – но никого не обжигала: кто-то строго следил за этим, и этот кто-то был куда могущественнее темного демона из преисподней. Кажется, этот демон уже и рад был убраться обратно в ад, но и этого ему не разрешали. Наоборот, пылающий шар, который был недавно Потёмкиным, поднимался в небо все выше и выше, продолжая бессильно плеваться пламенем. Он уменьшался и таял на глазах. Наконец мигнул несколько раз и с грохотом взорвался в стратосфере, рассыпавшись разноцветным фейерверком.

Огненный дождь пролился на город. Это было красиво, но уже совсем не страшно. Над водой еще некоторое время поднимался мерцающий пар, затем рассеялся и он.

И все кончилось.

Тьма над Петербургом исчезла, как будто кто-то снял пелену с целого города. Солнце засияло в небе, юное и полное сил, как в первый день творения, и море заблестело вдали. Улицы ожили, по мостам и набережным вновь двинулись экипажи, и даже трамвай радостно прозвенел где-то далеко, как старый добрый будильник на тумбочке у кровати! Город и вправду проснулся от тяжелого кошмара – и никто даже не знал, кого за это благодарить.

Пилот 2112 взялся за штурвал и тихонько увел дирижабль подальше от золотого шпиля. Теперь стало видно, как ангел улыбается. Да, он определенно улыбался своими золотыми губами!

Потом пошевелил пальцами, будто забыл что-то важное. Щелк! – и орден Верного Сердца прилетел обратно к Сонечке. Она еле успела его поймать.

Граф Достоевский зааплодировал первым. Подхватили все, включая его величество Петра Павловича. Юные детективы и Алекс – те и вовсе засвистели и заверещали на разные голоса, а Волчок залаял так, что в баре зазвенели стаканы и, кажется, что-то разбилось. Крылов всплеснул руками и поспешил туда. Некоторые последовали за ним. Что ни говори, повод был веским: не так уж часто приходится спасать мир.

И только Достоевский остался в кабине пилота вместе с юными сыщиками. Наследник Алексей переминался с ноги на ногу и кусал губы. Он уже несколько раз порывался что-то сказать, но все никак не решался.

– Не тяни уже, – сказала ему Сонечка. – Мы все равно знаем, что у тебя на уме.

– Ах, ну да. Я просто хотел спросить… хотел попросить: можно, я теперь с вами буду? Примите меня в свою банду. То есть, в детективное агентство.

Сонечка наморщила нос, чтобы не засмеяться, и сказала:

– Принять-то можно. Только тебе и платить придется по-царски, а у нас денег нет.

– Денег у фон Визина займем, – легко решил Алекс. – Я договорюсь.

Достоевский только головой покачал:

– Уже занимал однажды, все помнят. Сперва первый кредит верни.

– Я верну. А вам папа в любом случае премию заплатит… за Потёмкина…

– Не говори глупости, – одернул его граф. – И не повторяй лишний раз это имя.

– А что случится? Уж теперь-то мы точно победили!

– Все повторяется, – сказал Достоевский загадочно. – Будут и новые войны.

Алекс беззаботно махнул рукой:

– Ну и пусть будут. Вы же мне поможете?

Эпилог

С чистого листа

В Зимнем дворце царила праздничная суматоха. В обширном дворе играл народный оркестр с электрическими балалайками, нейрогармошками и деревянными ложками. Говорили, что это новое музыкальное течение придумал сам придворный капельмейстер Глинка. Жизнерадостные переборы и переливы, умноженные гигантскими ламповыми усилителями, возвращались эхом с той стороны Дворцовой площади.

В двухсветном тронном зале собрались гости, и медовый торт чудовищных размеров красовался посредине, словно это именно он, торт, был именинником. По всему видно, это произведение кондитерского искусства о шестнадцати свечах тоже считалось предметом государственной важности.

Для торта не нашлось подходящего стола, поэтому пришлось разместить его прямо на полу, на специальном поддоне. Его угловатые бока повторяли очертания бастионов Петропавловской крепости. Любопытные гости могли посмотреть в окно и сравнить копию с оригиналом!

В самом центре торта воздвигли и собор с высоченным золотым шпилем, и даже царскую усыпальницу.

А живой самодержец – высокий, в парадном кафтане зеленого сукна с золотыми пуговицами – восседал на широком троне бок о бок с супругой, миловидной женщиной, к своим годам сохранившей удивительную красоту. Царица была одета в белое шелковое платье без особых изысков. Разве что нитка великолепного средиземноморского жемчуга украшала ее шею.

Ждали только именинника. Царевич Алексей до сих пор скрывался у себя в покоях, в дальнем флигеле дворца. Кажется, он гляделся в старинное зеркало и пытался пригладить непокорные вихры, которые, к слову сказать, его ничуть не портили.

Сестры наследника, Анастасия и Мария, держались в сторонке. Конечно, легкомысленным принцессам хотелось, чтобы официальные церемонии поскорее закончились и начались танцы.

В толпе гостей можно было заметить самых разных героев.

Иван Крылов на правах старого друга стоял шагах в десяти от трона. Безупречный белый костюм (фрак, атласный жилет и панталоны) облегал его плотное тело – разве что слегка полнил. Но это его ничуть не заботило.

Глава полиции Порфирий Петрович держался поодаль, в углу зала, в компании молодых подчиненных, Петрова и Иванова. Те с важным видом делали записи в своих планшетах. Впрочем, если бы кто-то заглянул им через плечо, то обнаружил бы, что они просто рисуют стилусом забавные рожицы.

Под колоннами маячил авангардный музыкант Yessenin. На него с неудовольствием косился поэт-символист Александр Блок. Тут же был замечен и его приятель, граф Достоевский (импозантный, с холеной бородкой, доброжелательный и в то же время слегка отстраненный). Иногда он доставал из кармана помятый блокнот и что-то в нем писал, а может, редактировал.

По бокам от трона стояли навытяжку пажи в белых лосинах, в мундирах с золотым шитьем и с настоящими булатными саблями. Можно было подумать, что именно этими саблями они будут рубить торт.

Наконец по сигналу императора двое особых лакеев поочередно поднесли к свечкам газовые зажигалки на длинных рукоятках. Сразу шестнадцать огоньков затрепетало перед глазами гостей, и от них совершенно невозможно было оторвать глаз.

Вслед за этим и свет в зале притушили. Вечернее небо розовело в окнах, и золотой ангел летел над крепостью на том берегу Невы, и выглядело все это на редкость романтично.

Но вот двери зала распахнулись, и цесаревич Алексей показался на пороге – высокий, долговязый, еще по-мальчишески худощавый. Это отчасти скрывал его удивительный костюм, похожий на маскарадный: широкие дерюжные штаны из Америки, пробитые во многих местах медными заклепками, черная кожаная куртка и белые кеды, которые буквально светились в лиловом сумраке зала! Длинные темные волосы, устав с ними бороться, он откинул назад и, кажется, закрепил специальным воском.

Гости синхронно вздохнули. Принц был настоящий красавчик.

– Добрый вечер, господа, – сказал Алексей. – Прошу простить за опоздание.

Никто не прощал, но никто и не обижался: все знали, что это его вечер.

Алекс расцеловал обеих сестренок. Проходя мимо Крылова, отвесил церемонный поклон. Но у подножия трона он и вовсе, как говорится, преклонил колена – будто ожидал, что его станут посвящать в рыцари.

Должно быть, это было отступлением от ритуала. Но цесаревичу было на это наплевать. Он поднял голову и взглянул на царскую чету:

– Здравствуй, мама. Привет, папа. Как же я рад вас видеть… вдвоем…

Эти слова прозвучали бы странно, но не для них троих. У императрицы на глазах блеснула слезинка, а сын не выдержал и тоже шмыгнул носом.

(Достоевский что-то подправил в своем блокноте).

– Мы тоже рады, – сказал император. – Мы теперь всегда будем вместе. И ты… не теряйся.

Алексей кивнул. Улыбнулся.

Поднялся на ноги и спросил весело:

– Ну так что, пора свечки задувать?

Не дожидаясь разрешения, он приблизился к помосту, на котором был выстроен праздничный торт. Шестнадцать огоньков синхронно дрогнули, будто и они тоже волновались при виде именинника.

Царевич примерился и дунул.

Дул он сильно. Свечи затрепетали и разом погасли – и в этот самый миг за окнами загрохотало, и над Петропавловской крепостью вспыхнули разноцветные фейерверки!

– Ур-ра! – закричали гости и наперегонки бросились обнимать беднягу принца. Кто-то из заморских королевичей додумался облить принца шипучкой. Тот с визгом вырывался. Стало весело и липко.

Обойдя торт сбоку, Алекс подобрался прямо к сладкой Петропавловке и ухватился за марципановый шпиль собора. Помахал гостям рукой:

– Эй! Народ! Кто тут против Империи? Тому торта не дадим.

Подхватил на лету большую зеленую бутыль. Хлопнул пробкой и окатил первые ряды пенной струей:

– А хотя ладно. Лопайте все, кто хочет. Да здравствует революция!

И сам же подал пример: зачерпнул ладошкой здоровенный кусок торта и проглотил. Запил шипучкой из бутылки. Чуть не подавился при этом. И все равно сказал с восторгом:

– Это мой лучший ДР за всю жизнь!

Тем временем над Невой продолжали стрелять пушки, и оконные стекла мелко-мелко звенели. В темнеющее небо взлетали целые букеты разноцветных мигающих светлячков, гигантские огненные хризантемы, вертящиеся подсолнухи – и просто одиночные ракеты, которые запускали с корабликов. Что уж тут стесняться: день рождения наследника был государственным праздником!

Временами, когда смолкали пушки, с набережной доносился рев мотоциклов.

Но вот шум понемногу утих, и тогда император Петр Павлович встал со своего трона. Все взоры обратились на него.

– Сегодня у нас особый праздник, – сказал император. – Двойной праздник. Моему сыну исполнилось шестнадцать. Но это еще не все. Сегодня – день рождения новой империи. И нового императора. Подойди ко мне, Алексей…

Ошеломленный Алекс вытер лицо рукавом. Пошатываясь, приблизился к трону.

Император спустился ему навстречу. Крепко обнял.

– Не надо революций, – сказал он тихо. – Не надо терять головы. Мы с твоей мамой уходим на каникулы. Тебе же еще учиться и учиться. Но теперь все зависит от тебя…

Он добыл откуда-то тонкий золотой обруч, украшенный самоцветами. Говорили, что это была корона легендарного конунга Рюрика – наверное, преувеличивали. Но это явно была очень древняя вещь. На лохматой голове Алекса она заблестела и засветилась, как новогодняя гирлянда.

Но в этой короне его было не узнать.

Он и вправду стал взрослым.

– Теперь этот мир твой, – сказал ему отец.

Первым нового императора расцеловали сестрички. Нет, они вовсе не обижались: им предстояло стать королевами в далеких и удивительных странах! За ними к Алексу подошел толстяк Крылов. По-медвежьи обхватил его руками, приподнял над полом и покачал, как делал это, когда Алекс был еще маленьким. За ним поздравлять потянулись и все остальные. Поэт Блок преподнес новую книжку с автографом, а Yessenin откуда-то приволок модную нейробалалайку. Кажется, этот подарок понравился Алексу больше других.

Отец погрозил ему пальцем:

– Не отвлекайся на побрякушки! И от этих… клоунов… держись подальше. Я прослежу.

Граф Достоевский наблюдал за ними со странной улыбкой.

– Вот так всегда, – сказал он как бы про себя. – Не ценят у нас творческих людей.

Он спрятал свой блокнот в карман. Незаметно покинул зал. Спустился по широкой мраморной лестнице в галерею – как когда-то давно, в другой истории.

Родион Раскольников и Сонечка ждали его внизу. При его появлении они спешно поднялись со скамеечки. Родик при этом уронил с колен кожаную папку, из которой выскользнула зеленая тетрадка со стихами.

– Поедемте отсюда, друзья мои, – сказал Достоевский. – Делу время, потехе час. К тому же у нас много дел. Вы еще не забыли, что у нас – детективное агентство? Кстати, где вы потеряли нашу знаменитую ищейку?

– Мы Волчка привязали на улице, – признался Родион. – Во дворец его охрана не пустила. Он за это обещал все углы пометить, чтобы дворец по кирпичику рассыпался…

Достоевский округлил глаза:

– Какая страшная месть!

Иллюстрации

Content

Александр Бертич
Достоевский. Дело о пропавшем наследнике

Пролог Уже не торт

Глава 1 Петербургские тайны

Глава 2 Агентство детективов

Глава 3 Дело государственной важности

Глава 4 Хроника происшествий

Глава 5 Ищейка

Глава 6 Продолжение происшествий

Глава 7 Дом с привидениями

Глава 8 Не надо бояться огня

Глава 9 Хозяева города

Глава 10 Тоннель в Безмирье

Глава 11 Ночная гроза

Глава 12 Деньги на ветер

Глава 13 Недоброе утро

Глава 14 Засланцы

Глава 15 Выход наследника

Глава 16 Инкогнито

Глава 17 Черный человек

Глава 18 Большие проблемы

Глава 19 Домашняя магия

Глава 20 Орден Верного Сердца

Глава 21 Вниз и вверх

Глава 22 Властелин тьмы

Глава 23 Последний полет

Эпилог С чистого листа

Иллюстрации