Ся Цзя

Далекое лето

夏笳

Xia Jia

遥远的夏天

A SUMMER BEYOND YOUR REACH

Copyright © 2020 by Clarkesworld Books Individual stories are copyrighted to Xia Jia and translated with her permission Published in cooperation with Storycom

© В. Андреев, перевод на русский язык, 2025

© К. Батыгин, перевод на русский язык, 2025

© А. Чигадаев, перевод на русский язык, 2025

© К. Балюта, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Фантастика Ся Цзя соединяет фольклор и науку, личное и общественное, память и воображение – это Китай, но в то же время совсем другое место.

Кен Лю

Предисловие

Кен Лю

Ся Цзя – один из первых авторов, над переводом которых мне довелось работать. И по сей день она остаётся для меня одним из любимых – и самых сложных – авторов в переводе.

Сложности эти не того порядка, через которые неизбежно проходишь, когда работаешь с выдающимся автором (а Ся Цзя – точно выдающаяся писательница, достаточно посмотреть список её достижений на «Википедии»). Проблема даже не в её эрудированности (а мне действительно частенько приходится сверяться с ней, чтобы удостовериться, что я не упустил какую-то тонкую аллюзию или технический момент). И дело здесь не в том, насколько умело Ся Цзя формулирует занимательные сюжеты, создаёт ярких персонажей и прибегает к оригинальным риторическим приёмам (а ей всё это удаётся успешно).

Всё дело в голосе Ся Цзя.

Авторский голос Ся Цзя глубоко тронул меня с первого знакомства с её работами. Тяжело обозначить, что именно он собой представляет (а уж тем более передать его в переводе), но вы никогда его не забудете после прочтения хотя бы одной из её историй. Ся Цзя умеет и создавать в нескольких предложениях эпические сцены, полные мифологического пафоса («Сон в вечное лето»), и передавать все эмоциональные полутона однократной встречи («All You Need Is Love»). С поразительной достоверностью Ся Цзя вплетает в тексты технические детали и потрясающие образы, которые позволяют нам понять не только, как это всё работает на научном уровне, но и почему должно вызывать в нас эмоции (анафоры в «Игре в психе́», роза ветров в «Острове тепла»). Ся Цзя, в равной мере преисполненная ликования и меланхолии, призывает себе на помощь поэзию, чтобы сокрушить прозаичность нашего сознания («Ночная прогулка коня-дракона»). Ся Цзя демонстрирует безграничное сочувствие и в каждом сюжете, никогда не впадая в сентиментальность, делает всё, чтобы мы сопереживали героям.

Вероятно, нет более подходящего голоса для повествования о многоплановых и неоднозначных реалиях жизни в современном Китае. Китай – и очень новая, и очень древняя страна, которая руководствуется и революционным пылом, и тяжёлой памятью о прошлом. Литературный реализм зачастую оказывается бессилен перед сонмом противоречий, которые сопровождают опрометчивое погружение большой державы в неравномерное развитие. В фантастике, где наука метафорически сплетается в единое целое с волшебством, Ся Цзя обнаружила возможности передать ощущение того, что значит быть китайцами в настоящее время.

«Дела минувшие на праздник Весны» – один из лучших образчиков китайского футуризма. Шесть кратких зарисовок из жизни обычных людей в период самого важного для китайцев праздника где-то в ближайшем будущем показывают читателям не только микрокосм воображаемого Китая, который будет существовать через несколько десятилетий, но и разыгрывают перед нашими глазами мини-драмы, которые творятся в сердцах людей, идущих против течения в меняющемся обществе. Голос Ся Цзя придаёт глубину каждому из противопоставляемых чувств и гиперреалистично отображает людей отважных и малодушных, достойных и подлых, красивых и устрашающих.

«Ночная прогулка коня-дракона» рассказывает о дружбе двух существ, переживших апокалипсис и обретающих успокоение в компании друг друга. Конь-дракон – китайское мифическое существо, ставшее реальным благодаря французским технологиям, – сталкивается с вопросами о пути и принадлежности. Гидом коню становится летучая мышь, живущая «между ночными грёзами и рассветом». Эта парочка путешествует в ночи, беседуя, в сущности, о ключевых для современной китайской идентичности темах: традиция и современность, технологии, поэзия и любовь к Родине, которую иногда бывает сложно описать, а уж тем более понять. Как и герой-химера, рассказ не подпадает под какой-то конкретный жанр, а существует сам по себе. Голос Ся Цзя придает невозможной экспозиции живость и вес, позволяя читателям покориться чарующей песне бытия.

В «Свете прошлого» Ся Цзя представляет нашему вниманию технологию, которую вполне можно реализовать доступными техническими средствами: воспроизведение эпизодов из жизни наших бабушек и дедушек. В Китае, как и везде, стремительные технологические и социальные преобразования создают иллюзию, что наш мир столь же далёк от мира, в котором прошла молодость наших прародителей, как Земля далека от Марса. И в Китае, вероятно, больше, чем где-либо, это привело к тому, что молодые люди воспринимают переживания старших поколений как неприменимые к ним самим. Психологический разрыв между людьми разного возраста оттого становится ещё более непреодолимым. Фантазия Ся Цзя – метафора на тему эмпатии. Одновременно беспристрастно и пылко голос писательницы призывает молодых распознать общность со старшими поколениями, чтить жертвы бабушек и дедушек, которые сделали настоящее возможным, и всегда помнить, что все мы связаны неразрывной цепью. Возможно, технологии изложения и переживания историй изменятся, но сами истории будут жить вечной жизнью.

Как читатель я часто покидаю истории Ся Цзя со слезами на глазах. Как переводчик я вхожу в её сюжеты с благоговейным трепетом. Голос писательницы – источник мощи её произведений, деликатный инструмент со сложным устройством, который тяжело подстраивается под слова другого языка, но вознаграждает наши усилия, когда мы справляемся с этой задачей.

И я завидую вам, тем, кто в первый раз приобщается к голосу Ся Цзя.

Дела минувшие на праздник Весны

春节旧事

[1]

1

Жребий

Когда сыночку старины Чжана исполнился годик, пришлось разыграть целый спектакль по заведённому обычаю.

Разумеется, никоим образом нельзя было обойтись без застолья. Пригласили всех родных и близких, и на банкет накрыли аж тридцать столов. Жёнушку Чжана всё это несколько удручало. Она заметила, что даже собственную свадьбу они не играли с таким размахом. Чжан же отозвался, что такое большое событие происходит лишь раз в жизни, нельзя его отмечать кое-как. Когда они только поженились, у обоих в карманах было пустовато. Они на несколько лет погрузились в работу и наконец-то скопили немного денежек да ещё с трудом произвели на свет малыша. Так что настало время сделать всё, как надобно. Всё для поддержания «лица» семьи. Да и к чему вообще люди так мучительно зарабатывают деньги? Первую половину жизни – для себя. А вторую – разве не для своих крох? Сколько раз ещё в жизни выпадет случаев, когда денег у них будет так много?

В тот день явилось, естественно, много народу, все совали родителям красные подарочные конверты с деньгами, рассаживались и начинали пить да кушать. Информатизация общества, конечно, достигает всё новых и новых высот, но конверты по-прежнему заполняются самыми настоящими бумажными деньгами. Старые обряды более изысканны. По такому случаю старина Чжан с женой заблаговременно одолжили у знакомого счётчик банкнот. Приятный это звук: вставляешь стопочку, и она давай себе жужжит.

Наконец, все заняли места, и старина Чжан принёс сынишку на руках. Мальчика обрядили целиком в красное да ещё румянами намалевали красную точку между бровками. Все начали расхваливать, каким здоровым растёт мальчишка, какая у него круглая и большая головка, ни грамма в нём нет бездарности. Скоро возмужает, как взмывающий ввысь дракон или вырывающийся вдаль тигр. Безгранично широкая открывается ему дорога в будущее. Сынок старался держаться молодцом: не плакал и не кричал, а сидел со степенным видом на высоком стульчике именинника и улыбался, всем своим видом напоминая малышей в обнимку с рыбками с новогодних картинок[2].

Чжан попросил:

– Мальчик мой, скажи что-нибудь хорошее дядям и тётям.

Сынок, собрав розовые ручки в кулачки, пролепетал, растягивая звуки:

– Тятя! Тётя! Новым годам! Пусте сластливы!

Все захохотали и стали восхвалять дитя за сметливость и природный талант, а Чжана с супругой – за умелое воспитание сыночка.

Настал заветный час, и старина Чжан поспешно включил проектор. Всю честную компанию ослепило белым светом, будто бы пролившимся с небес. Появилось множество иконок, в центре которых оказались Чжан с сыном. Чжан протянул руку и подтащил к себе одну из иконок. Мальчик тоже нетерпеливо вытянул ручки. Красный луч прошёлся по его пальчикам, считывая отпечатки. Система завела сыночку личную учётную запись.

Сначала выскочили большие красные символы, сложившиеся в поздравление мальчишки с первым днём рождения, а потом запустился клип. Орава ангелочков громко спели «С днём рождения тебя!». Когда песня стихла, снова зашелестели мелкие символы, собираясь в строчки, записанные старомодным каллиграфическим шрифтом ещё танских времен:

«На правобережье реки Янцзы есть обычай. На первый год после рождения ребёнка его омывают и наряжают в новёхонькую одежду. Для мальчиков выкладывают обыкновенно лук, стрелы, бумагу и кисти, для девочек – ножик, линейку, иглу и нить. Добавляют к тому всякие лакомства и безделушки. Кладут всё это перед малышом и смотрят, что он или она возьмёт в первую очередь, чтобы понять, насколько дитя алчно или бескорыстно, глупо или умно. Называют эту церемонию предсказанием судьбы ребёнка»[3].

Старина Чжан читал это всё, запрокинув голову. Вдруг его сердце охватили неясные чувства, он подумал: «Сынок, ведь с этого момента начинается твоя славная жизнь». Стоявшая подле Чжана жена в чувствах прижалась к нему, они крепко взялись за руки. Обидно, но, несмотря на недурной пренатальный курс обучения, мальчик их ещё не знал некоторых слов и глупо размахивал ручонками, пропуская много страниц. Когда текст кончился, пришло время определиться со жребием. За столами все сразу притихли.

Сначала выскочили пёстрые таблички с рекламой сухого молока, медленно опавшие вниз, подобно цветам, которыми небесные девы осыпают счастливцев. Старина Чжан чуял, что все эти бренды недешёвые да к тому же импортные. Некоторые виды молока были совсем натуральными и без добавок, другие – с добавлением ферментов или белков, третьи – с обещаниями повышения активности головного мозга, четвертые – с множеством рекомендаций от специалистов, пятые – с разными сертификатами. От такой картины у любого кожа на голове занемеет, а ноги станут ватными. К счастью, малыш не медлил: протянул ручку, слегка дёрнул, и выбранная дощечка, прозвенев, опустилась в заготовленную заранее шкатулку из чёрного дерева, очень старую, на вид точно антиквариат.

Следом появилось прочее детское питание: для стимулирования пищеварения, ускорения всасывания, предупреждения болезней, восполнения недостатка кальция, цинка, витаминов и микроэлементов, повышения иммунитета, от ночного плача… Смышлёный малец мгновенно всё выбрал, и цветастые иконки, звонко позвякивая, полетели вниз россыпью крупного и мелкого жемчуга. Далее надо было выбирать ясли, детский садик, кружки по интересам… Сынок блестящими чёрными глазками долго присматривался и наконец отдал предпочтение довольно непопулярным увлечениям: резьбе по дереву и гравировке печатей. У старины Чжана сердце ёкнуло, а ладони покрылись горячим потом. Ему захотелось протянуть руки и удержать сына, помочь ему выбрать заново. Но жена незаметно ухватила муженька, придвинулась и тихонько прошипела ему на ухо:

– Ему же не деньги этим зарабатывать, оставь, пусть играет.

Чжан пришёл в себя и взволнованно кивнул. Сердце продолжало ходить ходуном.

Потом надо было выбирать группу подготовки к школе, начальную школу, репетиторские курсы к начальной школе, среднюю школу первой ступени, репетиторские курсы к средней школе первой ступени, среднюю школу высшей ступени, репетиторские курсы к средней школе высшей ступени[4]… Далее выскочила опция подать заявку на обучение в зарубежном вузе. Снова сжалось сердце у старины Чжана. Путь это, конечно, был правильный, но денег на него нужно немерено. К тому же, кто знает, какие удачи и беды ждут за тысячу вёрст от родного дома. На счастье отца, сынок не замешкался с выбором. Ручка сразу отбросила иностранный университет в сторону. Теперь предстояло выбрать вуз с дальнейшими опциями остаться в аспирантуре, сразу начать работать, отправиться путешествовать по миру, подыскать место работы, найти место проживания, спроектировать дом, облюбовать машину, определиться с женой, выбрать свадебные подарки, организовать свадебный банкет, спланировать медовый месяц, выбрать, в какой больнице рожать детей и в каком сервисном центре ремонтировать автомобиль. После этого всё уже было не столь детализировано, оставалось только понять, на какой год следует сменить место жительства, когда стоит поменять машину, куда съездить в отпуск, в какой фитнес-центр купить абонемент, во что инвестировать сбережения, какой авиакомпанией летать. Наконец, высветились варианты с домами престарелых и кладбищами. И на том всё окончилось. Отложенные в сторонку иконки какое-то время ещё мерцали, но постепенно побледнели и затухли, подобно звёздочкам на небосводе. А с потолка вдруг посыпались яркие цветы и разноцветные конфетти. Заиграла оглушительная музыка, и собравшиеся зааплодировали, крича «браво!».

После долгого оцепенения старина Чжан наконец-то пришёл в себя и только тут понял, что весь взмок от пота. Отца будто бы вытащили из бассейна с горячей водой.

Чжан посмотрел на жену. Та совсем растворилась в слезах. Чжан понимал, что женщины сверх меры эмоциональны, и потому дождался, когда она почти выплакалась, и сдавленно проговорил:

– Такой хороший день, а ты нюни распустила…

Жена неохотно вытерла слёзы и сказала:

– Да посмотри на сынка нашего, такой ещё маленький человечек, а уже… – Потом её слова перекрыл новый всхлип.

Старина Чжан не понял, что имела в виду супруга, но и у него в носу защипало. Покачав головой, он заявил:

– Так-то лучше, нам меньше думать.

Сказал это старина Чжан, а сам про себя стал подсчитывать суммы. Получалась цифра, которую и в страшном сне не представишь. 60 % они с женой должны были покрыть в рассрочку в течение ближайших тридцати лет, а оставшиеся 40 % придётся выплачивать из заработков и сыну, и сыну сына, и сыну сына сына… Сознавая цели, к которым надо будет неустанно стремиться в ближайшие десятилетия, Чжан ощутил, как на него с головы до ног накатывает ещё один водопад пота.

Старина Чжан перевёл взгляд на сына. Кроха как сидел, так и остался сидеть на почётном месте именинника, кушал за обе щеки из плошки перед собой с пылу, с жару лапшу долголетия[5], и улыбался подобно бодхисатве будущего Майтрее[6].

2

Канун Нового года

Глубокой ночью шёл малой У один по совсем опустевшей и притихшей улице. Изредка доносились резкие щелчки хлопушек. Был канун Нового года, так что все семьи собрались за новогодним столом, включили новогодний гала-концерт[7], ели и веселились каждая у себя дома.

Незаметно для себя малой У добрался до парка неподалёку от дома. Это было совершенно пустынное место, не было видно ни старичков, ни молодняка, которые в обычные дни здесь ходили на прогулки, занимались боевыми искусствами, делали гимнастику и устраивали представления. Одна лишь студёная на вид озёрная вода трепетала в полутьме, куда не пробивался лунный свет. Слушая заунывный звук то вздымающейся, то опускающейся влаги, У чувствовал, что каждая пора его тела продувается холодным ветерком. У повернулся, думая отправиться в одну из беседок у берега, как вдруг увидал чёрную как смоль тень.

Малой У от страха чуть не подпрыгнул и громко поинтересовался:

– Кто здесь?

В ответ прозвучало:

– А ты кто?

Голос показался малому У смутно знакомым, и, собравшись с духом, он сделал несколько шагов вперёд, пока не обнаружил жившего этажом выше старину Вана.

Малой У выдохнул, приложив руку к животу под ложечку:

– Старина Ван, вы меня чуть на тот свет не отправили.

– Малой У, а чего это ты тут шляешься, пока праздник идёт? – отозвался тот.

– Да так, захотелось развеяться. А вы почему здесь?

– Дома слишком шумно, – заметил старина Ван.

Они снова обменялись взглядами и рассмеялись без лишних слов. Всё и так было понятно. Старина Ван, похлопывая по каменной скамье, предложил:

– Присаживайся.

Малой У протянул руку и ощупал сиденье, которое ему показалось до жути ледяным.

– Я не против постоять, объелся, стоять после еды – лучше для здоровья.

Старина Ван выдохнул:

– Как-то бессмысленно год уходит.

– Да-да-да, – поспешил вставить малой У. – Полопал еды, поглядел в телик, стрельнул петарду, вернулся к себе, и в койку. Вот и ушёл кое-как ещё один год.

– И главное, скучно, а всё равно, как назло, всё это делать приходится. Все так встречают праздник, чего уж тут сам изобретёшь.

– Вы правы. Вот наша семья, как время пришло, от мала до велика уселись смотреть новогодний концерт. Думал я заняться чем-то другим, а настроения нет. Вот и пошёл прогуляться от нечего делать.

– Давно уже не смотрел новогодний концерт.

– Вот это вы даёте.

– Раньше он был лучше, проще, поглядел чуток, порадовался, и ладно. А теперь вон как изворачиваются каждый год.

– Так технологии и наука продвинулись. Сейчас много всего появилось, о чём раньше и подумать боялись.

– Да покажите народу звёзд, пусть споют, да и хватит. Нет, они там, понимаешь ли, «национальный праздник» закатывают!

– Так мы ж все остальные 364 дня в году смотрим на тех же звёзд. Хочется же чего-то нового! Вот и делают эффектное представление.

– Мне весь этот цирк и не нравится. Не дают справить Новый год спокойно, по-тихому.

– Так простым людям ведь самое оно, чтобы было пошумнее. Ведь они не бессмертные, которые на Небесах могут обойтись без дыма и огня из мира людей.

– Такого гама никакой святой бы не вынес.

И снова оба вздохнули, прислушиваясь к журчанию воды во тьме. Через какое-то время старина Ван спросил:

– У, а ты бывал на самих новогодних концертах?

Малой У ответил:

– А как без этого? Два раза. В первый раз выбирали счастливчиков в живую аудиторию, и жребий пал на нас – всей семьей отметили праздник за весь китайский народ. Во второй раз у одноклассника по начальной школе нашли смертельную болезнь, вот его и отправили на программу. Постановщики опасались, что он окочурится в одиночестве, вот и взяли весь наш класс с учителями ему в поддержку. И ведущие, и зрители рыдали на все голоса. Хороший был отклик. К сожалению, я мало попадал в кадр на том концерте.

– А я вот никогда не бывал.

– Как это вы умудрились?

– А я всякий раз отключаю телевизор и где-нибудь прячусь. Какая мне разница-то, что там на этом вашем концерте происходит?

– Зачем уж так-то? Разве случится что, если разочек сходить?

– Я лично предпочитаю спокойствие, терпеть не могу, когда беспокоят.

– И чем это вас беспокоит?

– А ты сам представь, что тебя втягивают в такое, держат на мушке, показывают твою старую физиономию на экранах по всему миру. Вот тебе и беспокойство.

– Так это же дело двух минут. Посмотрят на вас, повеселятся, и всё. Никто и не вспомнит потом.

– А мне на сердце тяжко будет.

– Будто убудет с вас, если поглядят разочек.

– Да дело не в том, что на меня поглядят, а в том, охота мне это или нет. Если бы была охота, я бы давал на себя глядеть хоть двадцать четыре часа в сутки. А если охоты нет, ради чего выставляться на всеобщее обозрение.

– Старина Ван, вы, конечно, думайте, как хотите, но общество уж нынче не то. Камеры повсюду, разве можно всю жизнь избегать взглядов посторонних?

– Вот я и прячусь в месте, где нет людей.

– Как-то в крайности вы уходите.

Старина Ван засмеялся:

– Столько лет прожил, и меня никому ещё не удалось втянуть во что-либо.

Рассмеялся и малой У:

– Вот она, самостоятельность и независимость.

Старина Ван заметил:

– Да хрень это всё, чего уж там…

Не успел он договорить, как из ниоткуда возникло ослепительно-белое сияние, преобразившееся в несметное множество человеческих лиц. В центре скопления появилась сцена, сверкающая золотом и яшмой, а старина Ван и малой У вдруг очутились на ней. Оглушительная музыка единой волной вознеслась до небес и разлилась по земле. По бокам показались искрящиеся с головы до пят ведущие и давай с обеих сторон теснить Вана и У прямо к центру.

Ведущий взволнованно заявил:

– Уважаемые зрители, дорогие друзья, рядом со мной – Ван из жилого комплекса «Лунъян». Целую ночь мы разыскивали этого господина, который чудесным образом оказался последним во всей стране человеком, никогда не бывавшим на концерте по случаю праздника Весны.

Ведущая с тем же ликованием сообщила:

– Благодарим за помощь нашего постоянного зрителя У. Именно благодаря ему мы смогли привести господина Вана к нам на сцену, чтобы он в канун Нового года, в момент, когда исполняются все желания и все собираются вместе, наконец-то встретился с товарищами со всех концов Китая.

Старина Ван от изумления остолбенел. Спустя несколько мгновений он пришёл в себя и взглянул на малого У. От косого взгляда У почувствовал себя совсем не в своей тарелке. Хотелось сказать что-то в своё оправдание, но ему не дали и рот открыть.

Снова затараторил ведущий:

– Уважаемый Ван, вы впервые на нашем празднике. Расскажите, что вы сейчас ощущаете.

Старина Ван без единого звука поднялся, всем телом устремился вперёд и – «бултых!» – спрыгнул со сцены прямо в студёную воду.

Малой У вздрогнул, почувствовав, как каждая клеточка тела омывается потом. У обоих ведущих кровь отлила от лица. С ночного неба вниз устремилось в поисках тени старины Вана несколько микрокамер. Толпа зрителей загалдела на все лады.

Вдруг поверхность иссиня-чёрного озерца озарилась сиянием, будто бы под водой закипел огненный шар. Прогремел сильный взрыв, от которого, вероятно, опало небо, затрещала земля, горы и реки утратили все цвета, а на сотню ли вокруг всё залило алым и белым. Малой У повалился на пол с воплем резаной свиньи, всё его тело горело огнём. Наконец, он через силу поглядел сквозь свернувшиеся в щёлочки глаза, но только и увидел, как среди ало-белого зарева вихрем полетел вверх, к заоблачным далям, сноп золотистого света. На сколько вёрст он растянулся – одним высшим силам было известно.

«Неужто старикан понёсся искать тишину к себе, обратно на небо?» Такая мысль промелькнула у малого У в голове. И оба его глаза тоже загорелись, обращаясь в раскалённый синий дымок.

На следующей день в сети поднялись споры. Все камеры на месте происшествия сгорели, и осталось всего несколько поломанных объективов. Многие зрители концерта загремели в больницы с головокружением и звоном в ушах. Однако все наперебой расхваливали этот номер как самый успешный за всю историю новогодних концертов в Поднебесной.

3

Смотрины

Сяо Ли в этом году стукнуло двадцать семь лет, а после праздника Весны должно было исполниться аж двадцать восемь. Видя, что дочь всё ещё не нашла свою половинку, мать принялась уговаривать её сходить на смотрины.

– Не пойду ни на какие смотрины! Чем позориться перед другими, лучше уж сразу сдохнуть на месте, – воскликнула Сяо Ли.

Мать ответила:

– А чего в этом такого-то? Если бы я сама не сходила так разок, то как бы мы встретились с твоим папой? И где была бы ты?

– Кривые арбузы и треснутые финики мне ни к чему.

– Сама ты лучше себе никого не подберёшь.

– А тебе почём знать, что мне нужно?

– На то существуют наука и техника.

– Значит, только наука и техника заслуживают доверия?

– Хватит препираться! Ты пойдёшь или нет? – спросила мать.

Умылась, причепурилась и накрасилась Сяо Ли и пошла вместе с матушкой в один центр сватовства с отличной репутацией. Управляющий заведения оказался человеком радушным. Только услышал, что они пришли на смотрины, – сразу предложил Сяо Ли пройти аутентификацию.

Охоты заниматься всем этим у Сяо Ли не было от слова совсем. Попа её сразу заёрзала по стулу.

– Это сложно? – спросила она.

Управляющий хихикнул:

– Совсем не сложно. У нас же здесь высокие технологии. Всё очень быстро делается.

Сяо Ли это не обнадёжило. Она на всякий случай уточнила:

– А безопасно вам сдавать все мои личные данные?

Управляющий снова засмеялся:

– Не волнуйтесь, мы работаем уже много лет, и ни разу у нас не было с этим проблем. Ни одной жалобы от клиентов за всё время!

Сяо Ли снова стала придумывать, чего бы ещё спросить, но тут матушка не выдержала и поторопила её:

– Давай уже, не копайся!

Сяо Ли дала терминалу считать отпечатки пальцев, отсканировать радужку глаз, загрузить на сервер всю информацию по личному аккаунту. По окончании регистрации надо было сделать полный скан самой себя сверху-донизу. Через три минуты управляющий сообщил, что всё готово, и, выхватив портрет из интерфейса терминала, направил его в пол. Из пола вверх взметнулся белый как снег свет, в котором стояла фигурка высотой с вершок, точь-в-точь воспроизводившая Сяо Ли во внешности, комплекции, одежде и манере держаться.

Малышка осмотрелась по сторонам и прошла в дверцу рядом. За дверкой оказались столик, пара стульчиков и уже поджидавший девушку человечек. Молодые люди поприветствовали друг друга, посидели, быстренько поговорили такими тонюсенькими голосками, что ничего и не разберёшь. Не прошло и минуты, как другая Сяо Ли встала, и человечки обменялись рукопожатием на прощание. Фигурка Сяо Ли пошла к другой дверке.

Рядом послышался шёпот мамы:

– Такими темпами она повидается с шестьюдесятью парнями за час, а уж за целый день…

Управляющий вновь захихикал:

– На это не обращайте внимания, это была всего лишь демонстрация. На деле же всё будет ещё быстрее. Можете идти по своим делам, самое позднее завтра точно будет результат.

Управляющий поднял руку и помахал перед собой. Человечки на земле стали ещё меньше, превратившись в красненькие точечки, заключённые в клеточки, которые складывались в некое подобие пчелиных сот. В каждой клеточке носилось по красной и зелёной точечке, от которых исходили разнообразные жужжащие звуки.

Свою точечку Сяо Ли обнаружить не смогла и немного занервничала. Она поинтересовалась:

– Точно подберёте подходящего мне человека?

Управляющий хохотнул:

– У нас более шестидесяти миллиардов пользователей. Среди них точно найдётся тот, кто вам нужен.

Сяо Ли снова уточнила:

– И на этот результат можно будет положиться?

Управляющий разразился очередным смешком:

– У нас досье на каждого пользователя, все проходят тщательную проверку, так что никакой подделки быть не может. И ПО, отвечающее за свидания, у нас в новейшей версии, программа всегда подбирает так, как надо, никто ещё не оставался недовольным. Девушка, вы не беспокойтесь. Даже если вам не в радость будет наш избранник, что маловероятно, то мы полностью возместим вам всю сумму.

Сяо Ли хотела ещё какое-то время понаблюдать за своим двойником, но снова встряла мать:

– Всё, всё, на выход, теперь только ждать.

На следующий день у Сяо Ли действительно состоялся видеосозвон с управляющим центра. По результатам первого отборочного раунда удалось выявить 438 подходящих кандидатов: людей здоровых, привлекательных, уравновешенных и надёжных, схожего положения и общих интересов с Сяо Ли.

Она призадумалась. Четыреста с лишним человек… Чтобы уделить хотя бы по дню каждому из кандидатов, и целого года не хватит.

И снова управляющий засмеялся:

– Давайте поступим так: советую вам опробовать наше ПО для многопоточных свиданий. Это позволит вам параллельно выйти на углублённый контакт сразу со всеми перспективными партнёрами и лучше понять друг друга. Не зря же говорят, что коня испытывают дальней дорогой, а человека – временем. Во всяком случае, чем больше контактов, тем лучше поймёшь, твой это человек или нет.

Вот и создали они десять резервных копий Сяо Ли, которые отправились на свидания со всеми многообещающими претендентами.

Прошло два дня, и управляющий снова набрал Сяо Ли. Десяток альтер эго уже успели встретиться по десять раз с каждым из этих четырехсот с лишним кандидатов. Специальная программа всё фиксировала и подсчитывала баллы на каждом свидании. Управляющий посоветовал Сяо Ли проранжировать все оценки от высшего балла к низшему и отобрать первую тридцатку имён. Про всех остальных покуда можно было забыть. Недурная идея, решила Сяо Ли, и у неё немного отлегло от сердца.

Минуло ещё три дня. Управляющий доложил Сяо Ли, что по результатам углублённых контактов и наблюдений отсеялись семь из тридцати ухажёров, ещё пятерых поставили на паузу. По оставшимся восемнадцати претендентам степень удовлетворённости обеих сторон отношениями была сравнительно высокой, восемь из них уже высказывали намерения сочетаться браком, другие четверо показали себя не с самой лучшей стороны в бытовых или иных вопросах, но пока что оставались в пределах допустимых параметров.

Заметив, что Сяо Ли притихла, управляющий предложил девушке:

– А может быть, уже пора подключить к процессу вашу матушку?

Сяо Ли очнулась и в тот же день привела маму в центр. Опять аутентификация, снова оформление резервной копии личных данных. И далее уже десять мамочек стали давать наставления десяти Сяо Ли.

Благодаря материнским советам удалось выбрать семь потенциальных женихов с наивысшей степенью надёжности.

Управляющий заметил:

– Знаете, у нас ещё есть ПО, которое моделирует ситуации в браке. Можно его попробовать. У многих пар как раз во время подготовки к свадьбам возникают проблемы. Нет более важного дела в жизни человека, чем брак, так что надо быть начеку.

И тогда семеро Ли начали обсуждать с семью партнёрами перспективы совместной семейной жизни. Тут с обеих сторон добавилось ещё множество родственников разной дальности, симуляция которых раскочегарила программку до предела. С двумя семьями разговоры зашли в тупик, и все разошлись, хлопая дверцами.

Управляющий вновь выступил с предложением:

– А ещё у нас есть пакет моделирования медовых месяцев. Как заявил один великий писатель, если супруги за месяц в пути умудрились не перессориться, то, значит, можно быть уверенным, что брак не распадётся[8].

Запустили модели с медовыми месяцами, затем – с беременностями, после – с рождением детей, дальше – с декретными отпусками. Сразу отсеяли тех супругов, которые хоть и заботились о детишках, но совсем забывали про своих Сяо Ли.

На следующем этапе разыгрались сцены с воспитанием детей, интрижками на стороне и успокоением нервов после менопаузы. Ещё апробировали всевозможные перипетии: ДТП, паралич, смерть детей, тяжёлые болезни родителей… Наконец, дошли и до домов престарелых, где пары в мире и согласии вместе доживали свои деньки.

И – поразительно – до конца добрались всего два человека!

Сяо Ли посчитала, что уже пришла пора и ей лично встретиться с избранниками. Управляющий переслал ей контакты первого претендента. С сердцем, колотящимся так, будто бы оно было готово вырваться из груди, Сяо Ли начала было открывать материалы, как вдруг завыла сирена, и на экране всплыло лицо управляющего:

– Вы уж простите меня, но с прискорбием вынужден сообщить: подобранного для вас кандидата параллельно моделировали на отношения с другой клиенткой, и он буквально полминуты назад показал с ней такой же отличный результат. Чтобы избежать дальнейших накладок, рекомендую вам пока что не встречаться с ним.

Ли растерялась, будто бы носом уткнулась в тупик:

– Что же вы раньше молчали?

– Весь процесс контролирует алгоритм, а мы – обычные сотрудники, у нас недостаточно компетенций в него вмешиваться. Но вы не беспокойтесь, у вас ведь ещё осталась одна опция.

Про себя Сяо Ли возликовала. Всё-таки на высокие технологии можно было положиться.

Она открыла данные по второму кандидату. Глянула в лицо на фото – и всё перед глазами закружилось. Перед ней будто бы в единый миг промелькнули все последующие месяцы и годы, сливаясь в единое месиво, точно кровь с молоком, и блистая огненным красным заревом. Сяо Ли почувствовала себя невесомым облачком, готовым вознестись в небеса и обернуться дождём.

До неё донёсся голос управляющего:

– Ну как вам? Довольны? Организовать вам очную встречу?

– Думаю, ни к чему, – проговорила Сяо Ли.

Она переслала снимок управляющему, и у того глаза тоже полезли на лоб.

Просидев с ошарашенным видом целую вечность, Сяо Ли, вся красная, наконец произнесла:

– Ну и как мне теперь вас величать?

– Нам церемонии уже ни к чему. Зовите меня просто Чжао.

Через месяц Сяо Ли и Чжао справили свадебку.

4

День всех влюблённых[9]

Ни у Чэня, ни у Чжэна девушек не было. И когда на День всех влюблённых приятели увидели, как товарищ по общаге Хуан, принарядившись и зализав волосы, собирается на свидание, у них обоих на душе стало тяжко. Встали они по обе стороны от Хуана, взяли его под локотки и заявили:

– Братец, а, братец, с друзьями надо делить и радости, и невзгоды. Может, постримишь нам своё свидание?

Хуан смутился:

– Так мы поесть и погулять. Что там стримить?

– Ну если только поесть и погулять, то и бояться нечего, – заметил Чэнь.

– Мы только посмотрим, мешать тебе точно не будем, – добавил Чжэн.

Чэнь поспешил вставить:

– Да к тому же мы совместными усилиями сможем так всё продумать и организовать, что пташка твоя сама тебе в руки бросится!

Чжэн предусмотрительно заметил:

– Товарищам же надо помогать!

Хуан почувствовал себя неловко, они так его заболтали, что оставалось только согласиться. Хуан вставил в глаза видеолинзы и врубил режим трансляции. И всё, что он видел собственными глазами, высвечивалось кристально-чётко на стене общаги. Когда всё отрегулировали, было уже пора, и Хуан пулей вылетел на свидание.

Парочка встретилась на выходе из кампуса и решила сначала сходить в недавно открывшийся поблизости ресторан западной кухни. Заведение это было с высокими претензиями на изыск и заоблачными ценами. Хуан днём ранее долго приценивался к меню и – не без скрежета зубов – всё же забронировал столик. Парочка рука об руку подошла ко входу, где с охранником как раз препирались несколько тучных щёголей, одетых по-европейски.

Один толстяк заявил:

– Мы здесь завсегдатаи, всё время у вас бываем. Какого лешего вы нас не пускаете?

Охранник, придерживая дверь, вежливо пояснил:

– У нас нет мест. Сегодня действует акция по случаю Дня всех влюблённых, у нас всё забронировано. Будем рады обслужить вас завтра.

Один из пухляшей залился румянцем и было собрался ринуться в бой, но его остановил приятель:

– Незачем с ним препираться. У этих ресторанов в последнее время свои законы, так что спорь, не спорь, а всё равно не пустят. Пошли в другое место.

Хуан проводил взглядом удаляющихся рассерженных мужчин и посмотрел на спутницу. В сердце разлилось чувство собственного превосходства, и, взяв девушку за руку, он потащил её внутрь.

Сели, заказали. Только закончили с закусками, как к столу подошёл сомелье при полном параде и с безукоризненными манерами, держа в руках бутылку красного. Не проронив ни слова, мужчина принялся откупоривать вино. Хуан догадался, что бутылочка обойдётся ему в кругленькую сумму, и тотчас же выставил руку вперед:

– А мы вина не заказывали.

Сомелье заулыбался:

– На вас всё заведение не может налюбоваться. С того момента, как вы зашли, у нас забронировали ещё тридцать с лишним столиков. Вино по личной рекомендации и скидка в 20 % – подарок вам от нашего шефа.

Объяснение Хуана поставило в тупик. Он уточнил:

– «Налюбоваться», говорите?

– А вы зайдите в интернет. Сами всё увидите, – отозвался сомелье.

Хуан достал телефон и полез в сеть. Оказалось, что стрим свидания с Сяо Цин транслировали в прямом эфире. За короткое время собралась аудитория в несколько десятков тысяч человек. Строка комментариев шелестела всё новыми и новыми сообщениями.

Кто-то писал: «Хороша, повезло парню».

Вторая добавила: «Чем хороша-то? Ладно ещё, когда сидит с закрытым ртом. Только откроет – видны зазоры между зубами. Смотреть страшно».

Третий вставил: «А я знаю тех мужичков, что были в дверях. Они с нами через стенку работают, ха-ха-ха».

Четвёртая заметила: «А какого бренда у девчушки обувка? Эй, дорогой, голову опусти, чтобы всем было видно».

Были комментарии и похлеще, от которых Хуан залился краской.

Послышался озадаченный голос Сяо Цин:

– Что-то стряслось?

При всём своём смущении и стыде Хуан, поразмыслив, пришёл к выводу, что лучше признаться во всём без утайки. Он рассказал об уговоре с друзьями в мельчайших подробностях и ещё, сжав руки Сяо Цин в своих, прошептал:

– Только умоляю: не злись. Я сейчас их всех отключу.

Сяо Цин вздохнула:

– Ладно уж, чего тут злиться? Этим одиночкам можно даже посочувствовать. Им не с кем поужинать и повеселиться на День всех влюблённых, вот они и смотрят чужие свидания. Ничего предосудительного в этом нет. Даже если продолжат на нас смотреть, ничего страшного. Погалдят и перестанут.

Хуан и представить не мог, что Сяо Цин так быстро и легко поймёт ситуацию, и настолько расчувствовался, что его чуть не прошибла слеза. Он вырубил и контактные линзы, и телефон и сконцентрировался на ужине с Сяо Цин.

Когда пришло время десерта, к ним подошёл парень лет двадцати и, опершись обеими руками о столик, заявил:

– Слышь, приятель, дело есть. Один чувак только что пообещал вознаграждение гостю, который подойдёт и чмокнет твою девушку. Как-то все переполошились из-за вас в сети. За полчаса донат вырос до десяти тысяч юаней. Деньги мне особо не нужны. Дело не в деньгах, а в том, что это прикольно. Если вы не против, то мы с вами разделим выигрыш пополам. Моя девушка только «за».

Хуан бросил взгляд на столик по соседству. И действительно – нарядно одетая девчушка махала им с улыбкой во весь рот. Хуан оглядел все столики. Все влюблённые парочки глядели в их сторону. Кто-то снимал сцену на телефоны. Хуан поднял глаза на подошедшего парня и заметил, что у того левый глаз слегка мерцает красным. Тоже стримит. Хуана вдруг охватила тоска. Показалось, будто каждый сантиметр вокруг него забит людьми, которые только и знали, что тянули шеи, чтобы получше рассмотреть их. От этих вездесущих взглядов у него всё внутри сжалось.

Сяо Цин встала и, смерив парня взглядом, заявила:

– Пошёл вон.

Несколько секунд они глядели друг на друга. Наконец, парень пожал плечами и ретировался. Сяо Цин потащила Хуана за собой.

– Нам пора, – сказала она.

Они расплатились, вышли и какое-то время быстро шагали прочь рука об руку. Остановились Сяо Цин и Хуан, только миновав один квартал и завернув за угол. Встали, переводя дух и вдыхая в себя прохладный весенний воздух.

Через некоторое время Сяо Цин поинтересовалась:

– Ну, и куда мы?

Хуан поднял голову и осмотрелся по сторонам. Перед собой он увидел череду стеклянных витрин, ряды рекламных плакатов и множество пар глаз прохожих, в каждой из которых будто бы мелькали тревожные красные огоньки. С удручённым видом он на какое-то время задумался. И вдруг его осенило!

– Пошли в кино, – предложил он.

В кинотеатре обычно кромешная тьма, так что никто им не помешает.

Сяо Цин заулыбалась.

– Молодец! – проговорила она.

И они, взявшись за руки, зашагали в кино.

На День всех влюблённых в кинотеатре было много народу. Хуан и Сяо Цин выбрали первый попавшийся фильм, который начинался в ближайшее время, и купили снеки и напитки. Когда погасили свет, зал сразу стал непроглядно чёрным, так что никого уже не было видно. У Хуана сразу отлегло от сердца.

Сеанс длился уже около десяти минут, и тут Хуан почувствовал, как Сяо Цин медленно придвигается к нему и укладывает ему голову на плечо. У парня в груди поднялся сладостный трепет. Хуан склонил голову и посмотрел, как сиял милый профиль Сяо Цин в тёмно-голубом мерцании экрана. Губки девушки налились соком, подобно готовящемуся распуститься бутончику. Хуан засомневался: стоит ли воспользоваться моментом и поцеловать её в эти губки? Не будет ли это бестактным? Напереживавшись про себя вдоволь, парень наконец-то собрал волю в кулак и пошёл ва-банк.

И вдруг серебристый экран перед ними потух. Хуан не понял, что стряслось. Он сидел в темноте, не осмеливаясь даже шелохнуться. Внезапно у него в ушах поднялся звон бесчисленных колокольчиков. Экран снова воссиял. Сначала показалось, будто бы возобновили показ фильма, но вскоре стало понятно, что это было никакое не кино. Перед ними промелькнуло множество младенческих мордашек. Некоторые из них рыдали, другие – улыбались, какие-то выглядели мутноватыми, какие-то – предельно чёткими. Физиономии, бурля и растекаясь, складывались в подобие киномонтажа, словно документальный фильм о некоем семействе. Постепенно до Хуана дошло, что девочка на экране – Сяо Цин. Из малышки в пелёнках она доросла до взрослых лет, превратившись в стройную и изящную особу. Музыка всё нарастала. То хмурое, то улыбчивое личико Сяо Цин, красивое настолько, что дух перехватывало, искрилось и гасло на экране. Когда отыграл последний кадр, под прелестные отголоски мелодии из темноты выплыли крупные буквы, сложившиеся во фразу:

«Милая Сяо Цин, я люблю тебя всю целиком и буду любить тебя каждый год, каждый месяц, каждый час, каждую минуту, каждую секунду».

И ещё четыре слова:

«Выходи за меня замуж».

Хуан повернулся и увидел, что у Сяо Цин глаза на мокром месте. Слёзы лились ручьями. У неё спёрло дыхание. Дрожащим голоском она начала:

– Ты…

Хуан ничуть не менее дрожащим голосом проговорил:

– Это не я…

Во всём зале включили свет. Разом всё озарилось. Под экраном оказался маленький силуэтик, который стал медленно приближаться к ним сквозь ослепительный свет прожекторов. Чёрный костюм, девяносто девять алых роз у груди. Все черты его лица размывались, ничего нельзя было рассмотреть.

Наконец, силуэт встал перед Сяо Цин на одно колено и объявил:

– Уж прости, что я так бесцеремонно. Хотел сделать сюрприз.

Сяо Цин трясущимся голосом сказала:

– Но я вас совсем не знаю.

А тот отозвался:

– А это и неважно! Ведь все мы когда-то бываем не знакомы друг с другом! Я сегодня с тобой впервые познакомился онлайн. Сам не знаю почему, но ты меня с первого взгляда потрясла до глубины души. Ты сказала: «Пошёл вон!», и я сразу понял, что ты – та самая девушка, которую я искал всю жизнь. Я наспех собрал все фото и записи о тебе, подготовил всё, как получилось, и поспешил сюда просить твоих руки и сердца. Кто бы там рядом с тобой ни оказался, что бы у тебя ни было на сердце – хочу просто сказать тебе от души: милая Сяо Цин, если нам не суждено быть вместе в этой жизни, то я всё равно буду тебя любить и оберегать. Дай только шанс осчастливить тебя!

Хуан ощутил, как похолодела рука Сяо Цин, рыбиной соскользнувшая с его ладони. Сам Хуан весь взмок. Вновь основательно засосало где-то под ложечкой. И снова вокруг замерцали красные огоньки. Весь зал в этот момент разглядывал, обступал и снимал только их одних. Хуану показалось, что всё вокруг стало каким-то ненастоящим, будто не день влюблённых, а первое апреля.

Хуан повернул голову к Сяо Цин. Та сидела вся бледная. Губы её дрожали, как бабочка, трепыхающаяся в предсмертной агонии. Наконец, Сяо Цин потянулась, схватила с сиденья рядом попкорн и стала бешено кидаться им в парня во фраке, визжа во весь голос:

– Больной, больной…

Хуан проводил Сяо Цин до общаги. Они, вялые и подавленные, остановились у входа. В редкой чаще позади них виднелись обхватившие друг друга за шеи парочки, которым не хотелось расставаться.

Сяо Цин встала на ступеньки и улыбнулась ему:

– Не бери в голову. Всё пройдёт.

Хуан покивал. В голове у него было тускло. Одно жужжание.

Сяо Цин продолжила:

– И на товарищей не злись. Вам ещё долго быть вместе.

Хуан снова кивнул.

Сяо Цин добавила:

– И пусть все эти неудачники говорят, что им вздумается. Пройдёт день, и они не вспомнят, что сегодня было.

Хуан снова согласился.

Сяо Цин снова заговорила:

– А нам с тобой пока лучше не встречаться. Пускай каждый займётся своей жизнью. Подождём, пока утихнет, – и потом посмотрим, что будет.

Хуан на этот раз не кивнул. Да и Сяо Цин больше ничего не сказала, а развернулась и вошла в общежитие.

Над кронами деревьев только-только всходила новая луна. Подул вечерний ветерок, листья зашелестели. Хуан постоял ещё немного, разглядывая луну, и медленно побрёл к себе в общагу.

5

Встреча выпускников

Ян взял отпуск на праздник Весны, чтобы съездить в родные места. С ним связался одноклассник по средней школе по фамилии Лю. Дескать, лет десять уже прошло после школы, надо бы организовать встречу выпускников.

Отложив телефон, Ян не удержался от тяжёлого вздоха:

– Быстро же пробежали десять лет.

В намеченный день землю окутал плотный туман. За окном всё слилось в серую мглу. Ничего не было видно. Яна это немного обеспокоило, и он позвонил Лю, чтобы свериться, что всё в силе.

Тот заверил его:

– Всё по плану. Не зря же говорят, что цветы надо разглядывать в тумане. Так даже интереснее.

Ну Ян и поехал. Сквозь туман его вёл навигатор, проецировавший на лобовое стекло машины улицы, по которым он ехал, вкупе с динамично обновлявшимися изображениями других автомобилей и пешеходов. Путь преодолели без происшествий. Ян добрался до ворот школы. Там уже выстроилась вереница машин. Некоторые авто были поскромнее, чем у Яна, некоторые – чуток подороже. Ян нацепил маску с антитуманным покрытием и только тогда отворил дверцу машины. Маска была снабжена в районе носа мембраной, очищающей воздух. В проёмах для глаз так же, как и в машине, транслировалась картинка окружающего мира, так что у него перед глазами появилось всё, что туман скрыл из виду. Ян осмотрелся по сторонам и увидел, что школа была такой же, как он помнил. Всё так же возвышалась металлическая ограда, рядом с которой на кирпичной стенке по-прежнему отсвечивала золотом табличка с названием школы. Не изменились ни здание, ни деревья за забором. Подувший ветерок вызвал едва слышимое шуршание листочков бирючин во дворике.

Ян миновал знакомый главный корпус и дошёл до спортивной площадки, на которой они когда-то поднимали флаг и делали утреннюю разминку. На поле оказалась тьма народу. Люди разбились на группки по двое-трое и болтали друг с другом. Кажется, все уже были на месте, и хоть на каждом была такая же маска, сверху на них мерцали изображения лиц. По большей части это были старые фотокарточки с тех времён, когда они были школьниками. Ян про себя подивился такой находке и быстро отыскал в собственной базе данных старое фото, которое и разместил на своей маске. Скоро его окружили несколько человек – прежние товарищи по играм. Ян разговорился с ними: закончили ли вуз, куда устроились на работу, нашли ли вторую половинку, обзавелись ли домом… Разговор, обильно приправленный смехом, тёк свободно и легко.

И вот на самом пике обсуждения до Яна вдруг донёсся голос, будто бы вещающий с высоты. Ян поднял голову и обнаружил, что Лю каким-то образом успел занять почётное место на сцене, причём с таким солидным выражением лица, которому бы позавидовал прежний директор школы. У Лю в руке был микрофон, и товарищ с озабоченным видом завёл речь:

– Уважаемые одноклассники, приветствуем всех в нашей альма-матер. Этой зимой в школе проводится капитальный ремонт. Многие здания снесли, поэтому мы и вынуждены были предложить вам собраться на поле.

У Яна ёкнуло сердце. Теперь он понял, что за массив их встречал на входе. Это были всего лишь образы прошлого. Не снесли ли классы, где они тогда занимались, и столовую, где их кормили, и крышу, на которую они залезали подремать на большой перемене?

Лю продолжил:

– Впрочем, ведь для нас, друзья, это поле необычное. Не знаю, помнит ли об этом кто-то, кроме меня…

Толпа затихла, никто не порывался что-то сказать. Лю с загадочным видом достал откуда-то вещицу, прикрытую сверху тканью. Высоким взволнованным голосом он заявил:

– Когда взялись за переустройство площадки, прораб обнаружил под землёй коробочку с воспоминаниями, которую наш класс закопал здесь в тот самый, последний год. Мы проверили, и она прекрасно сохранилась. А вот и она!

Лю театрально отдёрнул ткань, из-под которой показалась серебристо-белая квадратная коробочка. Собравшиеся загудели на все лады, как пчёлы в улье. В груди у Яна всё перевернулось. На него разом нахлынули красочные воспоминания. В тот год, когда они выпускались из школы, кого-то озарила гениальная идея: собрать с каждого человека по портретику, подгрузить их все на трёхмерный проектор, который закопали под развесистым деревом у спортивного поля, чтобы по прошествии десяти лет его откопать. Так вот к чему Лю всех собрал.

Лю объявил:

– Думаю, вы помните, о чём мы договорились: каждый должен был напоследок сказать, кем он хочет стать в будущем. Прошло десять лет, и настало время посмотреть, у кого из нас сбылись мечты.

Все ещё сильнее обрадовались и бурно зааплодировали. Лю добавил:

– Раз уж коробочка оказалась у меня в руках, то с меня и начнём.

Лю уложил всю пятерню на серебристый предмет. Тускло засияла одиноким глазком синяя лампочка. Из коробочки ринулся вверх моток света, который, подрагивая краями, сложился в фигуру восемнадцатилетнего Лю.

Все задрали головы и уставились на фигурку Лю и все те записи, которые были сняты за время обучения в средней школе. Вот Лю избирают старостой класса, вот Лю демонстрирует исключительные нравственные и интеллектуальные качества, вот Лю играет в футбол за школьную команду, вот Лю забивает гол, вот Лю организует кружок и ведёт участников на олимпиаду, вот Лю проваливается на выборах в школьный совет, вот Лю при поддержке преподавателей и одноклассников продолжает неустанно трудиться, вот Лю со слезами на глазах прочувствованно заявляет: «Милая моя школа, ты навсегда останешься в моей памяти. Ты обязательно будешь мной гордиться». И добавляет: «А ещё хочу, чтобы через десять лет у меня был офис с видом на море».

Сияние потухло и отступило, подобно прибою. Лю вытащил мобильник и спроецировал картинку в воздух. На фото Лю предстал уже человеком зрелым, в щегольском западном костюме. Он сидел с улыбкой во весь рот за рабочим столом. А за окном позади него действительно виднелось море, синее-пресинее небо и белые облака – открытка, да и только.

Все вновь захлопали, поздравляя Лю с осуществлённой мечтой. Похлопал ему и Ян, но в душе у него пронеслись чувства, которые тяжело было облечь в слова. Показалось, что как-то не очень всё это тянет на встречу выпускников. Скорее, какое-то реалити-шоу.

Лю уже спрыгнул со сцены и вручил коробочку другому человеку. И снова вверху над головами людей вспыхнули лучики света, и Ян невольно поднял голову вместе со всеми.

Закружились всевозможные воспоминания: уроки, экзамены, поднятие флага, зарядки, опоздания, каникулы, самостоятельные занятия, прогулы, драки, сигареты, несостоявшиеся влюблённости… Их дополняли столь же разнообразные мечты: любовь, работа, путешествия, какие-то названия, какие-то места, какие-то вещи. Наконец, перед Яном предстал он сам – паренёк с коротко остриженной головой, мрачноватый и хилый. Повзрослевший Ян даже несколько смутился. Он услышал собственный сипящий голосок: «Я хочу стать интересным человеком». Яна эта мечта изумила и оставила в недоумении. Как это его угораздило такое сказать? И как он мог запамятовать о таком желании? Тут его настиг гром аплодисментов. Все захохотали, поражённые неординарным – и в высшей степени занимательным – пожеланием Яна самому себе.

Ян передал коробочку соседу. Он почувствовал, как сыроватым туманом на висках проступает пот. Ему вдруг захотелось бросить всё это, забраться в машину, поехать домой, стащить маску и забраться в пенистую тёплую ванну.

До него донёсся показавшийся слегка знакомым девичий голос. Он снова поднял голову и – вот совпадение! – увидел перед собой Сяо Е, с которой они учились последние три года в средней школе.

Особого впечатления она на него не произвела. Сплошная заурядность – не больно красивая, но и не уродина, не шибко умная, но и не тупая. Ян тщательно прошерстил воспоминания и припомнил, что Сяо Е, кажись, была особо улыбчивой, хотя зубы у неё были не сказать что очень симметричные, поэтому улыбки получались немного дурашливые. Вспомнил он и кое-какие странные проделки, которые она себе позволяла. Всплыло в голове, что она любила писать и рисовать прямо в учебниках. И ещё она время от времени прикрывала глаза, прикладывала руки к вискам и бормотала что-то невнятное себе под нос. Правда, Ян так и не уточнил тогда, что именно она приговаривала.

Послышался голос восемнадцатилетней Сяо Е, тоненький и равнодушный: «А у меня, наверное, и нет мечты. Я не знаю, что со мной будет через десять лет». А потом: «Я по-хорошему завидую всем вам и каждому. Завидую тому, что вы можете вообразить будущее. Многое из того, что у вас есть, мамы и папы подстроили ещё до того, как вы родились. Они вам помогают всё планировать. И если не отступать, то шаг за шагом всё устроится».

Она продолжала: «У меня ещё до рождения нашли генетическое заболевание. Врач сказал, что я вряд ли смогу дожить до двадцати лет, и порекомендовал маме не рожать. А мама взяла и родила. Они с папой по поводу этого не раз ссорились и в конечном счёте разошлись. Мама мне всё это рассказала, когда я была ещё совсем маленькой. Говорила она мне: «Дочурка, кто из тебя вырастет – зависит от тебя одной. Я не буду тебе мешать». И ещё сказала, что вообще ничего за меня решать не будет: с кем играть, с кем дружить, какие книжки покупать, в какую школу записываться. С её слов, она и так уже за меня приняла самое большое решение в жизни: быть мне на свете или не быть. Так что ни в каких других вещах она мне больше не советчица.

Я не знаю, сколько лет мне осталось прожить. Может, умру завтра. Может, продержусь ещё несколько лет. Но я даже сейчас не знаю, что бы я хотела сделать перед смертью. Вот я и завидую людям, которые дольше меня проживут. У них много времени на то, чтобы всё обдумать. Впрочем, иногда мне кажется, что не так уж важно, сколько человек проживёт. Чуточку больше, чуточку меньше – разница небольшая. Если честно, то я мечтаю о многом: слетать в космос; справить свадьбу на Марсе; прожить как можно дольше, чтобы увидеть, каким будет мир через тысячу или даже десять тысяч лет; стать великим человеком, чтобы как можно больше народу помнило моё имя, когда меня уже не будет. Есть у меня и менее грандиозные мечты: увидеть звездопад, один разок лучше всех сдать экзамены, чтобы мама за меня порадовалась, послушать, как любимый парень поёт мне песню на день рождения, увидеть, как воришка выхватывает из машины кошелёк, и вовремя вцепиться в него… Иногда у меня какая-то мечта и исполняется, а я и не понимаю, должна ли я радоваться этому. Не знаю, буду ли я довольна прожитой жизнью, если завтра умру, или буду сожалеть на её счёт».

В конце концов она сказала: «Моя мечта – услышать через десять лет, как исполнилось всё то, о чём мечтали другие».

Договорила Сяо Е и исчезла. Свет потихоньку рассеялся, и в воздухе повисла пауза. Кто-то взволнованно вскрикнул:

– А где она сама?

Ян опустил голову и увидал, что серебристый коробок лежал на земле, среди тьмы ног. Он окинул взглядом всё вокруг себя, но увидел только мерцающие маски поверх лиц. На какое-то время стало тяжело различать людей.

Толпа разразилась возгласами:

– Мистика!

– Кто-то над нами подшутил.

– Три года проучились вместе, и ни разу от неё такого не слышала. Неужели это правда?

– Я такой болезненности у неё никогда не замечал.

Долго все так перебрасывались фразами, но ни к чему толковому не пришли, да и Сяо Е не нашли. На том и разошлись.

Поужинав и выпив, Ян в одиночестве вернулся домой. За окном всё так же стоял плотный туман, через который просвечивали мазки красных и голубых огней. Ян рухнул в постель и отрубился. Проснулся он в глубокой ночи. Его безо всякой причины охватил ужас. Казалось, что он больше не увидит солнце нового дня и что прямо во сне умрёт в своих бестолковых измышлениях. Яну припомнилась вся его жизнь вплоть до этого момента. После выпускного десять лет пронеслись мимо как по щелчку пальцев. Ему подумалось, что жизнь человека, по сути, хорошую, напоминающую красочный свиток на стене, умудрились растянуть в одну сплошную брешь, которая скрывала в себе непроглядно бездонную тьму. А Ян словно упал с небесной выси прямо в эту пропасть, которую наводнял лишь густой туман. Ни зги не было видно. Взгляду открывалась только зияющая за всем пустота. Ян неожиданно для самого себя скрючился и громко разрыдался, изрыгая из себя большую часть съеденного и выпитого за ужином на подушки.

На следующий день туман разошёлся. Ян встал, поглядел на чистое небо за окном и снова почувствовал себя в благодушном и бодром настроении, а потому все произошедшие накануне неприятности были преданы забвению.

6

Многие лета

Бабушке Чжоу вот-вот должно было исполниться девяносто девять лет. Стали домочадцы советоваться, как отпраздновать её день рождения. С приготовлениями было практически покончено, как вдруг почтенную угораздило поскользнуться в ванной и заработать себе трещину на шейке бедра. Разумеется, всё успели подлечить, да и без особого ущерба, но всё-таки ломка костей – происшествие серьёзное. Бабушка Чжоу впала в уныние, только и сидела целыми днями в инвалидной коляске и сокрушённо охала.

Разоспалась как-то ближе к вечеру, когда на небе уже стемнело, у себя в комнате бабушка Чжоу. Вдруг – тяжёлый стук в дверь. Подняла почтенная заспанные глаза, видит – парит в воздухе перед ней тень в белых одеждах, смутный силуэт, словно кто-то из небожителей к ней заявился.

Бабушка Чжоу и спросила:

– Чего тебе, деточка?

«Деточка» была не человеком, а аватаром системы обслуживания дома престарелых. Но у бабушки Чжоу от многих лет на свете всё перед глазами размылось, вот она и не разглядела, кто перед ней. Но по голосу немного напомнило ей это «дитя» внучку по сыну.

«Деточка» отозвалась:

– Бабушка, ваши дети и внуки желают вам многие лета!

Бабушка Чжоу заметила:

– Да какие уж там лета! С каждым годом становится только тяжелее.

– Бабушка, даже не думайте так говорить. Все младшие в семье только и желают, чтобы вы отметили и столетие.

Бабушку Чжоу это вывело из себя, но «деточка» тут же добавила:

– Ну что это вы сидите с каменным лицом! Близкие решат, что я о вас плохо забочусь.

Бабушка Чжоу заключила, что «деточка» очень ответственно подходит к уходу за ней, практически как её собственные кровиночки. На сердце потеплело, а лицо смягчилось.

«Деточка» расплылась в улыбке:

– Вот так-то лучше, сидите себе и радуйтесь.

Из-под пола заструился яркий свет, который разом преобразил комнатку. Бабушка Чжоу оказалась в парадном зале, в котором всё дышало древностью. По стенам висели красные бумажные фонарики и красные же свитки с пожеланиями долголетия. Бабушка Чжоу облачилась в новёхонькие красные рубашку и штаны и села в резное кресло юбилярки. Гости за столами вокруг тоже все были в красном. Из-за слабого зрения бабушка Чжоу не могла разглядеть лица и только внимала тому, как люди галдели, смеялись шуткам и распевали песенки. Снаружи ещё слышались безостановочные щелчки петард и шутих.

Первым бабушку Чжоу подошёл поздравить с днём рождения старший сын со всей своей семьёй. Перед почтенной выстроились в ряд десять с лишним человек. Они встали в порядке старшинства, опустились на колени и стали отбивать земные поклоны. Бабушка Чжоу заметила, что все семьи привели с собой детей. Здесь собрались и мужчины, и женщины, разного цвета кожи, имена некоторых бабушка Чжоу и припомнить не могла. Кое-какие детишки боялись незнакомую старушку и прятались за взрослыми, не смея заговорить и только глядя на неё в упор. Другие ребятишки капризничали. Из их ротиков лилось невнятное бормотание на всех языках мира, за что восторженные старшие награждали их рукоплесканиями и смехом. Был ещё малыш, который змейкой изворачивался на материных руках в попытке уснуть. Мама его с улыбкой заметила:

– По нашему времени сейчас пять утра.

Бабушка Чжоу сразу отозвалась:

– Пусть малыш отоспится. Спящий ребёнок – счастье.

Покружила семья вокруг бабушки каруселькой, и так минуло четверть часа.

Затем настал черёд семей второго сына, третьей дочери, четвёртой дочери… За ними последовали старые одноклассники, боевые товарищи, студенты, которых она обучала в последние годы, родственники всевозможной близости и дальности… Долго сидела бабушка Чжоу, глаза чуток притомились, а в горле слегка пересохло, но она понимала, что люди явились к ней со всех концов мира, с трудом выкроив время, и всеми силами поддерживали её душевно. Всё-таки хороши эти ваши высокие технологии. Сказали, что встретимся, – вот и встретились безо всяких хлопот и усталости. Наблюдая за тем, как колышутся силуэты в зале, бабушка Чжоу вдруг немного расстроилась. Так много людей живут вдалеке друг от друга… И все они ради неё появились здесь. За свою жизнь она успела пройти многими путями, переделала уйму дел и свела вместе массу людей, которые друг о друге слыхом не слыхивали. Собрала, как говорится, все веточки под одной кроной на один день. Девяносто девять лет. Скольким людям выпадает жребий дойти до этого возраста?

К ней поднеслась тень в белом платье. Бабушка Чжоу сначала приняла её за «деточку», но тень села на корточки и взяла её за руку:

– Бабушка, припозднилась я, простояла в пробке.

Бабушка Чжоу пощупала ручки девушки. Немного прохладные, но крепкие и энергичные. Кожа упруго отозвалась на касание. Бабушка Чжоу прищурилась, чтобы приглядеться, и обнаружила перед собой внучку, которая училась за рубежом.

Бабушка Чжоу спросила:

– Какими ветрами ты здесь?

– Приехала вас поздравить, – сказала внучка.

– Ты в самом деле здесь?

– Уж очень мне захотелось вас повидать.

– Ты большой путь проделала.

– Да какой уж там большой. Всего полдня на самолёте, и всё.

Бабушка Чжоу оглядела внучку сверху донизу, увидела её белое личико, утомлённое после разъездов. Но взгляд у девушки был ясный. Бабушка улыбнулась.

– На улице прохладно? – поинтересовалась бабушка Чжоу у внучки.

– Совсем нет. Бабушка, там такая красивая луна. Может, сходим, посмотрим?

– Но здесь же столько народу.

– Ничего страшного.

Девушка махнула рукой и разместила на кресле, где сидела бабушка Чжоу, её копию. Копия бабушки Чжоу так и осталась восседать в новёхоньких красной рубашке и штанах в почётном резном кресле юбилярки. А гости, разодетые в красное и зелёное[10], по-прежнему подходили и поздравляли бабушку на все возможные лады.

– Пойдём, бабушка, – позвала внучка.

Девушка встала сзади и подтолкнула коляску бабушки Чжоу. Так и направились они – одна впереди, другая сзади – вниз по пустому коридору во внутренний дворик. В центре двора росло пышное персиковое дерево. Рядом росло несколько кустарников химонанта, которые распространяли вокруг себя тонкий аромат. В тот же момент облака рассеялись, небо прояснилось, и показался круглый диск луны. Бабушка Чжоу поглядела на растения во дворике и перевела взгляд на внучку. Стройная белая фигурка стояла перед ней разросшимся топольком. Не удержалась бабушка от тяжёлого вздоха:

– Как же вы, детки, быстро выросли, а мы быстро состарились.

Во дворике было ещё несколько старичков. Сидели они себе под персиком, наигрывали на скрипке-хуцинь и напевали бесхитростные мотивы. Увидав бабушку Чжоу, они и ей предложили что-нибудь исполнить.

Бабушка Чжоу раскраснелась, как юная девица, и проговорила, размахивая перед собой руками:

– Нет-нет, я целый век ничего не разучивала, ни петь, ни играть не умею.

Державший хуцинь старичок Сунь предложил:

– Так ведь всего-то праздник Весны. Вот мы, старые, и радуем себя, чем можем. Госпожа Чжоу, покажите нам то, что вам по душе. А мы вам похлопаем. Считайте, поздравим с днём рождения.

Бабушка Чжоу долго думала и, наконец, произнесла:

– Давайте я вам тогда стихотворение, что ли, прочту.

И бабушка Чжоу зачитала всем тот стишок, который ей в детстве рассказал отец, а тот, в свою очередь, узнал его от учителя их сельской школы. В те далёкие времена детишки учили стихи, не читая или декламируя их вслух, а нараспев повторяя их вслед за учителем. Были здесь и красивые чередования звуков, и рифмы. Такой стишок не столько читаешь, сколько поёшь. И оттого он звучит даже красивее, чем если бы его читали с чётко поставленной дикцией.

Старички притихли. Рекой струился лунный свет, мягко омывая людской мир. Внимая этому привольному серебристому сиянию, бабушка Чжоу вспомнила о том, как много дел переделано было с древности до наших времён. Её дыхание замедлилось, и в три вдоха пропела она эти строчки:

Старый год уходит под треск петард.

Весенний ветерок приносит в хижину тепло.

Встречают солнце тысяча дворов,

Сменяя персиковый оберег на новый[11].

Февраль 2013 года

От автора

Эти шесть маленьких историй я написала как бы между прочим дома на праздник Весны. Наиболее очевидным источником вдохновения для меня выступил невероятно популярный в последнее время научно-фантастический сериал BBC «Чёрное зеркало». На мой взгляд, истинный успех «Чёрного зеркала» заключается не только в том, что проект выхватывает действительно странные мгновения из жизни и зазоры под ровной поверхностью повседневной рутины и превращает их в искусные, но лаконичные сюжеты. Более важно то, что сериал содержит глубокие, проницательные комментарии на возникающие в связи с технологическими преобразованиями насущные проблемы в жизни обитателей западных городов: справедливость, нравственность, достоинство, счастье, вера. Именно эти поиски, а не заезженные сюжеты о «супергероях» и «спасении мира», придают научной фантастике литературную и культурную ценность. На этой основе я попыталась написать схожие истории про рядовых китайцев. Смысл этих рассказов вовсе не в том, чтобы показать, как можно предугадывать будущее, а в том, чтобы напомнить читателю: прямо сейчас вокруг нас незаметно происходят глубочайшие изменения – и самые реалистичные, и самые что ни на есть научно-фантастические.

Точно так же, как изобретение часов изменило наши представления о времени, движении и даже образе вселенной, гаджеты, которые нам сейчас доставляют столько радостей, – iPhone, iPad, социальные сети и мессенджеры, беспроводные сети 3G, навигаторы с GPS, смарт-очки – за ближайшие десятки и даже сотни лет неминуемо окажут столь глубокое влияние на развитие человеческой цивилизации, что его пока тяжело вообразить. В будущем много переменных, и потому нельзя сказать, будут ли эти веяния однозначно к лучшему или худшему. Я не знаю, будут ли через несколько десятилетий ещё люди, которым будет известно, как надо декламировать древние стихи. Единственное, что мне известно, – в каждое уносящееся в забвение мгновение так и будут продолжать со смаком жить свои неприхотливые жизни многие семьи, многие мужчины, многие женщины, многие старики и многие дети.

Игра в психе́

心理游戏

Формат реалити-шоу прост: экран делится на две половины, в левой части зрители видят пациента, полулежащего в кресле-кушетке, а в правой части экрана – психолога. Оба участника обработаны графическим приложением с использованием предельно реалистичных 3D-анимированных лиц вместо реальных, чтобы зрители не могли определить их настоящую внешность. При этом вы всё-таки можете уловить контекст разговора во всей его полноте, обращая внимание на выражения лиц, жесты и интонации собеседников.

Пациент и психолог находятся в разных комнатах (а бывает, даже на разных концах Земли), общаясь друг с другом удалённо посредством мессенджера. Их общение транслируется в прямом эфире, а программное обеспечение автоматически маскирует ключевые слова в том случае, если они раскрывают персональную информацию участников. Пациент и психолог участвуют в передаче на добровольной основе: пациент получает гонорар для оплаты дорогой консультации, психолог же участвует в реалити-шоу ради повышения собственной популярности. Хотя к подобному формату многие зрители относятся неоднозначно, рейтинг уже давно держится на высоте.

В этом реалити-шоу вы сможете услышать самые тайные признания других людей. Вы по-настоящему поймёте, что все счастливые люди похожи друг на друга, а все несчастные несчастливы по-своему. Сами того не осознавая, вы сможете вжиться в роль другого и увидите отражение себя в других. Вы найдёте, что они говорят о тех же душевных мучениях, которые трудно выразить словами. Да-да, именно так. Вы будете повторять про себя снова и снова: «А как бы я поступил в той или иной ситуации?»

Вы испытаете любопытство, волнение, отвращение, гнев, беспомощность, сочувствие, сожаление, подавленность, страх, боль, смущение, отчаяние, восторг…

Во время трансляции реалити-шоу в правом нижнем углу экрана показывается растущее число: оно сообщает зрителям, сколько людей, справляющихся с душевными страданиями, смогли найти смелость обратиться к профессионалам в центрах психологической помощи с момента начала передачи.

Фрагмент одной из передач:

Психолог: Значит, что-то вас в некотором роде беспокоит?

Пациент: Ммм… Я думаю, наверное, у меня депрессия.

Психолог: Когда это началось?

Пациент: Где-то месяц назад.

Психолог: Что именно вас больше всего беспокоит?

Пациент: Усталость, нет настроения. Бывает, лежу в постели весь день, не хочу вставать.

Психолог: А как обстоят дела со сном?

Пациент: Каждую ночь просыпаюсь около трёх-четырёх часов ночи, а потом не могу снова уснуть. Это самое трудное время для меня.

Самым спорным моментом реалити-шоу считается начало, что-то вроде торжественной церемонии, когда на экране появляются две таблетки – одна красная, другая синяя, из которых пациенту надо выбрать только одну. Это, конечно же, оммаж «Матрице», классическая сцена из этой картины. С помощью таблеток участники выбирают одного из двух психологов: один – лицензированный профессиональный врач-психотерапевт, другой – чат-бот в роли психолога.

Ни сам консультируемый пациент, ни зрители не знают, кто из них человек, а кто – машина.

Психолог: Что-нибудь ещё вас беспокоит?

Пациент: Ещё бывает, что я в душе зацикливаюсь.

Психолог: В каком смысле зацикливаетесь?

Пациент: Просто… очень тревожно, мысли роятся в голове, каждая мелочь кажется большой, но при этом ничего не хочется делать.

Психолог: Не хочется делать из-за того, что боитесь трудностей?

Пациент: Не из-за трудностей, а из-за… бессилия.

Психолог: Отсутствие интереса?

Пациент: Да. Еда, шопинг, кино… даже к этому никакого интереса.

Психолог: Судя по всему, у вас и в самом деле признаки депрессии.

Хронометраж каждого выпуска – один час. Во время трансляции зрители могут в любой момент поучаствовать в онлайн-голосовании, отдав свой голос за или против психолога. Голоса зрителей влияют на популярность психолога, и тот, у кого популярность слишком низкая, выбывает, теряя возможность продолжать участие в реалити-шоу.

Однако никто не знает, был ли выбывший человеком или машиной. У каждого психолога есть все личные данные, включая дату рождения, семейное положение, образование и опыт работы, так что на первый взгляд всё выглядит безупречно. После каждой трансляции в интернете появляется множество комментариев и статей с резкими обвинениями, выводящими на свет самые подозрительные моменты. Если кто-то из интернет-пользователей утверждает, что он был однокурсником психолога в университете, и выкладывает фотографии с выпускного вечера или вечеринок, тут же появится кто-нибудь другой, кто укажет на признаки подделки на фотографиях. В конечном итоге, правда это или ложь, навсегда остаётся загадкой.

В 1997 году компьютер Deep Blue, разработанный IBM, обыграл чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова. В 2011 году суперкомпьютер Watson, созданный IBM совместно с Техасским университетом в Остине, победил двух человеческих игроков в популярной американской интеллектуальной телеигре «Jeopardy!». В 2025 году документальный сериал «Давай поговорим» о говорящих смарт-игрушках для детей с аутизмом iTalk тронул миллионы зрителей по всему миру. В 2029 году онлайн-трансляция реалити-шоу «Игра в психе́», запущенная Исследовательским институтом азиатского отделения Microsoft и корпорацией Saifer Media, спровоцировала новую дискуссию об искусственном интеллекте.

Психолог: А почему вы решили принять участие в этом реалити-шоу?

Пациент: В принципе из любопытства. Посмотрел несколько эпизодов, стало интересно, вот и зарегистрировался.

Психолог: А раньше вам приходилось бывать на консультациях у психологов?

Пациент: Нет. Возникала такая мысль, но я так и не пошёл.

Психолог: Чувствовали на себе давление?

Пациент: Да. Хоть в наше время говорят, что «выйти за порог без психологических проблем уже неловко», но всё-таки страшновато идти на приём к врачу. Считаешь себя здоровым, а как сходишь, тут же найдётся какая-нибудь болезнь. И родным вроде как-то неудобно сказать: боишься, что начнут беспокоиться.

Психолог: А когда пришли на реалити-шоу, не чувствовали давления?

Пациент: Ну да… смысл волноваться о репутации, раз уж я по телику засвечусь. Тем более, чего стыдиться, там же лица-то настоящего никто не видит, так ведь?

В 1950 году математик Алан Тьюринг в своей статье «Вычислительные машины и разум» предложил проверочный критерий, основанный на принципе имитации, чтобы определить, может ли машина иметь интеллект, сравнимый с человеческим.

Представьте себе закрытую маленькую чёрную комнату, в которой находятся обладающий способностью мыслить человек (B) и машина (A). Снаружи комнаты находится третий человек (C), который имеет возможность задавать различные письменные вопросы тем, кто внутри комнаты, и читать их ответы, напечатанные на машинке. Если после нескольких сессий вопросов и ответов C не сможет отличить ответы A и B, то очевидно, что нам придётся признать, что между ними нет существенных различий.

Краеугольный камень «теста Тьюринга» – как именно определять понятия «мышление / разум / сознание / душа» – представляет из себя вопрос, на который трудно дать однозначный ответ. Поэтому с самого начала Тьюринг обошёл вопрос «могут ли машины мыслить?» и заменил его на более практический вопрос: «Могут ли машины делать то, что делают мыслящие существа наподобие нас с вами?»

Впрочем, разве эти два вопроса взаимозаменяемы?

К примеру, машина может написать сонет даже лучше, чем многие заурядные поэты. Если бы мы определили стандарты и оценивали бы по ним стихотворения, написанные машиной и человеком, то вполне можно предположить появление такой машины, которая стала бы сочинять лучше большинства поэтов. Но разве это имело бы хоть что-нибудь общее с тем, как человек понимает поэзию и умеет наслаждаться ею?

Фрагмент интервью с пациентом после съёмок:

Журналист: Значит, участие в шоу для вас всё-таки не то же самое, что реальная жизнь?

Пациент: Ну, получается так… Что-то вроде выступления на сцене.

Журналист: То есть, по-вашему, все происходящее в реалити-шоу было игрой и происходило понарошку?

Пациент: Я бы не заходил так далеко. По-моему, рассказывая о себе на шоу, я как бы наблюдал себя со стороны. Хотелось понять, почему этот человек не смог разобраться в собственных проблемах, что с ним не так. Особенно если речь заходит о душевных страданиях… О чём-то, о чём никогда и никому ещё не получалось рассказать. И вдруг до тебя доходит, как же всё бестолково и ужасно, и зачем было держать всё это в себе столько лет, жалко становится. А потом вдруг плачешь, и слёзы ручьём.

Журналист: Да, я тоже видел этот фрагмент.

Пациент: Я ведь ни о чём таком не собирался рассказывать и уж точно не думал, что заплачу. Вышло это совсем нечаянно.

Журналист: Чувствуете ли вы себя лучше после того, как дали волю слезам?

Пациент: Разве всё так просто? Доктор же сказал, что это только начало, сперва надо научиться справляться с эмоциями.

Журналист: Как вы считаете, эти советы вам помогли?

Пациент: Мне кажется, что он озвучил одну важную вещь: порождённые эмоциями мысли важнее, чем сами эмоции.

Журналист: Как вы это понимаете?

Пациент: Вот, например, тот случай, который я описал в программе. У каждого в жизни бывают трудные моменты, верно? Но я не позволял себе раскисать. Ведь считается, что мужчина должен держать себя в руках, а если нет, то хотя бы делать вид. Вот и я так поступал, а на самом деле чувствовал себя виноватым.

Журналист: Это то, о чём вы говорили, когда сказали про мысли, порождённые эмоциями?

Пациент: Да, внутри я всё время чувствовал, что я неудачник, но приходилось делать вид, что всё в порядке. Поэтому даже сейчас, хотя окружающие считают меня успешным человеком, я часто чувствую, что бездарно проживаю жизнь.

В 2013 году на международной конференции исследователь из университета Торонто по имени Гектор Левеск предложил альтернативу «теста Тьюринга», который он подверг критике в своём докладе. Он высказал мнение, что подобные игры человека и машины не могут полноценно отражать уровень разумности искусственного интеллекта. Для ИИ настоящим вызовом будут следующие вопросы:

Кейт сказала Анне «спасибо», потому что её тёплые объятия помогли ей почувствовать себя лучше. – Определите, кто почувствовал себя лучше?

Вариант А: Кейт.

Вариант Б: Анна.

Подобные вопросы базируются на анафоре в лингвистическом понимании этого феномена. Для определения, кто является антецедентом местоимения «её», потребуется не учебник грамматики, не словарь или энциклопедия, а здравый смысл. Как искусственный интеллект сможет понять, в какой ситуации один человек говорит другому «спасибо»? Как искусственный интеллект увидит, какие действия помогут другому «почувствовать себя лучше»? Именно эти вопросы связаны с социолингвистикой и социальным взаимодействием. И как раз в этих областях искусственный интеллект сталкивается с наибольшими трудностями и более всего ограничен.

Не так трудно создать робота, который будет играть с человеком в шахматы, и намного труднее сделать такого робота, который поймёт проигравшего шахматиста, озвучившего свои ощущения после игры.

Журналист: Вы думаете, что вашу проблему удастся решить?

Пациент: Доктор так считает, да, но на это потребуется время.

Журналист: Значит, вы хотели бы продолжить консультации?

Пациент: Да, наверное. Честно говоря, до участия в реалити-шоу я не слишком понимал, как проходит консультация у психолога. Думал, кто-то попытается забраться мне в голову, разобраться, как там всё устроено. Так что сначала я внутренне сопротивлялся. Но вообще-то у психологов никаких суперспособностей нету. Мыслей они читать не могут, так что приходится рассказывать им о собственных ощущениях.

Журналист: Вы хотите сказать, что теперь прежнего неприятия больше нет?

Пациент: Да, я начинаю разбираться, что к чему.

Журналист: Значит, участие в шоу было вам полезно?

Пациент: Да, и, признаюсь, я этого не ожидал.

Журналист: Позвольте спросить, когда состоится ваша следующая консультация?

Пациент: Мы уже договорились встречаться раз в неделю, начиная со следующего вторника.

Журналист: У того же самого психолога?

Пациент: Да, у него.

Журналист: И на этот раз – лицом к лицу?

Пациент: Нет, мы будем общаться по видеочату, как и в реалити-шоу. С изменёнными лицами, как и раньше. Так будет легче.

Во время консультации психолог может выступать в роли непредвзятого слушателя и надёжного собеседника, а иногда от него требуется более деятельное участие в разрешении проблемной ситуации. Иногда важнее рациональный подход для решения проблемы, а порой важнее эмоциональный интеллект.

Машины не способны понимать человеческие эмоции, но всё же могут научиться справляться с проблемами, связанными с эмоциями, примерно так же, как машина, не понимающая, что такое поэзия, может написать неплохой сонет. С этой точки зрения, машины вполне способны выполнять функции психолога, потому как психоанализ изначально зиждется на вере в то, что человеческие эмоции можно эффективно проанализировать.

Тем не менее иногда стремление к решению проблемы само по себе становится её причиной. Взять хотя бы бессонницу, она часто возникает из-за того, что человек слишком хочет спать; обращаясь за помощью к психологу, он на самом деле пытается реализовать желание «хочу спать». Машина может сказать пациенту: «Вы не можете заснуть, потому что слишком хотите спать, просто успокойтесь». Но установка «успокойтесь» не решает парадокс «слишком хочется спать, и поэтому я не могу уснуть», потому что «успокойтесь» по сути является тем же самым, что и «хочу спать».

Машина не способна справиться с этим парадоксом, и человек, привыкший к машинному мышлению, тоже не способен на это. Хотя можно вырваться из этого замкнутого круга, если признать саму проблему несущественной, забыть о причинах и следствиях. В чань-буддизме есть известные строки одного из патриархов, великого наставника Хуэйнэна[12]:

Просветление-бодхи изначально не имеет древа,

А светлое зерцало не имеет подставки.

Коли природа Будды всегда совершенно чиста,

То где на ней может быть пыль?[13]

Журналист: И последний вопрос. Вас не тревожит тот факт, что на месте психолога может оказаться искусственный интеллект?

Пациент: Ну, знаете, как бы это сказать…

Журналист: Мы не будем обсуждать, насколько это обоснованно и должно ли так быть. Просто скажите, вас это не тревожит?

Пациент: Если говорить о тревогах, по-моему, люди не более надёжны, чем машины, так ведь? Раньше мы не верили, что появятся беспилотные автомобили, не верили, что роботы смогут готовить еду или диагностировать людей и прописывать лекарства, но сейчас вряд ли найдётся человек, считающий это чем-то странным? Машины не будут водить в нетрезвом состоянии, не плюнут в вашу еду из-за плохого настроения, не станут назначать дорогие лекарства ради того, чтобы потом получить вознаграждение от производителя. Короче говоря, меня наличие машины на месте человека не тревожит.

Журналист: Но разве психолог не другое дело?

Пациент: По-моему, особой разницы нет. Раньше ведь люди протестовали против того, чтобы роботы диагностировали людей? Говорили, что роботы не смогут понять, что чувствует человек, не знают, что такое боль, что такое комфортная среда, но по факту никакого значения это не имело. Психологи ведь тоже диагностируют, просто методы у них другие. Главное, чтобы они понимали, что не так с человеком. К тому же, честно говоря, у живых людей тоже хватает эмоций и желаний. Если каждый день слышишь уйму неприятных вещей, это же в конце концов начнёт угнетать? Это тоже довольно бесчеловечно, если подумать.

Журналист: Значит, по-вашему, лучше передать это искусственному интеллекту?

Пациент: Зависит от результата, кто лучше сработает. Я уверен, что технологии не стоят на месте, и благодаря прогрессу рано или поздно так и случится.

Быть может, самый важный вопрос заключается вот в чём: живя в эпоху стремительного развития технологий, мы должны раз за разом переоценивать ситуацию, заново определять, какие задачи требуют участия человека, а какие – робота. Задачи, которые мы раньше считали непосильными для машин, роботы могут выполнять не хуже, а порой и лучше. В процессе развития мы, возможно, обнаружим, что «человек» на деле звучит не так уж и гордо, и поймём, что во многих ситуациях присутствие человека для другого человека совсем не обязательно.

Это может вызвать у нас тревогу или уныние, может привести к отчаянию, но при этом заставит задуматься о том, что значит быть человеком по отношению к другим людям. Совсем так, как во время консультации у психолога, когда мы копаемся в собственных эмоциях и мыслях, для нас этот процесс превращается в драгоценную возможность лучше понять себя.

Сегодня роботы так и не могут ответить на древнейший вопрос «что есть человек?». Значит, как бы всё ни менялось вокруг нас, нам придётся снова и снова возвращаться к оставленной две с лишним тысячи лет назад заповеди Дельфийского оракула:

γνῶθι σεαυτόν[14]

Апрель – июль 2015 года

В небесах

天上

Когда Хайди было пятнадцать, она одна жила на корабле.

Корабль был небольшой: всего метров пятнадцать от носа до кормы, и шесть от левого до правого борта. Небольшой, но крепкий, и всё необходимое для жизни в нём было. Он достался Хайди от родителей, десять лет назад они продали дом на острове, купили корабль и с тех пор втроём с дочерью жили там. Тесновато, конечно, было, но хоть не одиноко. Потом родители состарились и один за другим отправились доживать свои дни на остров, а девочка одна осталась внизу.

Раньше здесь был город под названием Сямынь. Так назывался и сам остров, который соединялся с материком тремя мостами. Но море с каждым днём поднималось всё выше, и Сямынь постепенно уходил под воду. Из нескольких сотен тысяч жителей города большая часть переехали, но некоторые так и не смогли с ним расстаться, поэтому жили на кораблях и лодках. Сперва воды было немного, и над морем всё ещё возвышались многоэтажки, похожие на острова из стали и бетона, между которыми курсировали лодки, а кто-то ещё пытался выращивать злаки и овощи на крышах домов. Потом город потонул окончательно, на сотни километров вокруг раскинулось лишь пустынное море, и семьи на кораблях потихоньку исчезли.

К юго-западу от Сямыня раньше располагался ещё один крохотный островок под названием Гуланъюй. Изумительная природа, приятный климат, множество симпатичных стареньких домиков, вековые деревья и диковинные цветы – этот остров привлекал туристов и славился по всему миру. Может быть, как раз из-за его красоты люди не могли позволить ему затонуть вместе с Сямынем, и тогда они подняли остров на воздух – тот круглый год парил в облаках, купался в солнечном свете и дождевой дымке, а все, кто там побывал, говорили, что это просто райское место. Вот только прежним жителям Гуланъюя совсем не довелось этого видеть, всех их согнали вниз, кто-то уехал, а кто-то остался жить в лодках вместе с сямыньцами.

Так всё обычно в мире и бывает.

Хайди привыкла жить на корабле в одиночку и совсем этим не тяготилась. Раз в две недели приходило грузовое судно, можно было купить необходимые вещи и продукты. Не приходилось беспокоиться и о питьевой воде, ведь каждый день шли дожди, и бочка на палубе всегда была полной. Была у Хайди и работа: она ныряла в море и доставала людям вещи из затопленного города. Это, конечно, было опасно, но зато и денег приносило достаточно, сплаваешь раз в недельку-две – и хватит на все бытовые расходы. Нырять Хайди научил отец, раньше он именно так содержал их семью, когда они ещё жили втроём. Теперь же Хайди надо было самой заботиться о себе, но жадностью она не отличалась – хватало бы на еду и одежду, да и ладно. Если везло подзаработать чуть больше, то остаток прятала в шкатулку под кроватью. Она верила, что в один прекрасный день сможет достать эти деньги и отправиться путешествовать далеко-далеко. Но куда именно, она так и не придумала.

Кроме родителей, у Хайди был ещё старший брат. Брат уже много лет как покинул Сямынь, жил в городе где-то на севере, говорили, женился, завёл ребёнка. Как выглядел брат, Хайди не очень-то хорошо помнила, помнила только, что тот хорошо рисовал и учился в Сямыньском университете. Ещё она помнила, что у университета было озеро с каменным мостиком, а у мостика – пара бронзовых статуй. Среди них – изваяние высокого юноши, он стоял, скрестив руки на груди, губы поджаты – не поймёшь, улыбается или нет. Давным-давно брат водил её к озеру рисовать с натуры и, постукивая по голове изваяния, говорил: «Не волнуйся, этого можно и не таким красавчиком нарисовать». Эта сцена глубоко отпечаталась в памяти девочки. И только потом она узнала, что это был студент факультета скульптуры Сямыньского университета, которого просто пригласили стать моделью для памятника благодаря его привлекательной внешности. Вроде бы они с братом дружили, но потом разругались из-за девушки и перестали общаться.

Однажды ночью Хайди разбудил телефонный звонок. Она взяла трубку и долго ждала, пока, наконец, не услышала охрипший уставший голос на проводе, и тогда поняла, что звонил брат.

– Он умер, – два слова и никаких объяснений.

Она было хотела спросить кто, но слова комом застряли в горле, а в голове всплывали знакомые и чужие лица. После долгого молчания снова раздался голос брата:

– Как будет возможность съездить в университет, выпей в его честь за меня. – И тот тут же повесил трубку.

Ей сперва показалось, что это сон, но дождь и волны за окном ревели сквозь тёмную ночь, точно плотная мокрая сеть, вынося на берег воспоминания. Сон не мог быть таким жестоким, таким безжалостным. Она встала, накинула дождевик и вышла на палубу. В бескрайнем мире вокруг не было ни луны, ни лучика света, лишь смутно виднелись зловещие очертания волн, которые свирепо бились о борт корабля, извиваясь, точно хищная стая древних чудищ. Сколько же улиц потонуло под этими громоздившимися друг на друге водяными каскадами, сколько домов, сколько бездонных озер, сколько разбросанных тут и там мостиков. Сколько ещё людей помнят их названия, этих прекрасных покинутых мест.

– Сямынь, – произнесла она мягко, на кончике языка.

Океан всё так же молчал, и слово её, точно тёмная бусина, упало в воду без малейшего всплеска. Она подняла голову и взглянула в ночное небо, затянутое чёрными тучами, совсем непроглядное, лишь бесчисленные нити дождя слегка мерцали во тьме.

Вот и всё, не видать, не слыхать. Места, где она родилась, её Страны персикового источника[15] – больше нет, теперь её половина ушла под воду, другая вознеслась в небеса.

Сколько пения птиц, аромата прекрасных цветов, сколько позабытого прошлого.

Она снова вспомнила друга брата, того высокого юношу, имени которого даже не знала, знала лишь то, что этой ночью его не стало. Кто знает, как он погиб – был ли это несчастный случай, или какая болезнь, или же сам решил спрыгнуть с крыши высокого здания. Она до сих пор помнила высеченное из бронзы лицо, губы поджаты – не поймёшь, улыбается или нет. Каким же красивым оно ей казалось – она только теперь осознала, как обожала его тогда. Теперь он был мёртв, его тело отправили в печь, чтобы там сжечь дотла, а всё, что осталось, – лишь бронзовое изваяние, которое неподвижно возвышалось где-то в толще ледяных вод. А впрочем, что в этом плохого? Разве живопись, фотографию и скульптуру не придумали как раз для того, чтобы искусство переживало людей?

В море – своя жизнь и своё веселье, кто знает, вдруг в него влюбится прекрасная принцесса-русалка.

Эта мысль немного успокоила её, и она вернулась в каюту, чтобы лечь спать. Маленькую кровать покачивало на волнах, но она уснула, словно младенец, во сне не было ни шума дождя, ни ветра, ни рёва волн, только бесконечный золотистый солнечный свет, который сочился наружу будто мёд, густой и сладкий.

Утром по-прежнему шёл дождь, небо окутало низкой завесой из облаков, казалось, протяни руку – и сможешь дотронуться. Хайди встала, вымыла лицо и почистила зубы, набрала воды, чтобы заварить чай. Вода закипела, и Хайди вдруг увидела, что на корабль неуклюже взбирается незваный гость, а в руках у него – мокрый дорожный мешок, точно выловил из моря собаку.

Неужто гости, к ней уже больше месяца никто не заглядывал. Она глядела на посетителя, теряясь в догадках. Лицо, спрятанное под капюшоном, казалось дряхлым, но ещё больше поражал его тёмный цвет, точно старик многие годы провёл под солнцем – привилегия, доступная только богатым, хотя его облик и манера держаться вряд ли выдавали в нем богатея.

Она отыскала хороший чай, который оставил отец, и налила старику чашку дахунпао.

– Хороший чай. – Старик поднёс чашку к губам и выпил одним глотком. – Наверное, непросто на корабле заварить канху-тэ по всем правилам?

Заваривать гунфуча[16] – или канху-тэ, как говорят фуцзяньцы, – её тоже научил отец.

– Откуда вода, дождевая?

– Да, с улицы.

– Похоже, на корабле жить не так уж и плохо, как говорят.

Его говор звучал знакомо. Местные путали «ф» и «х», так что своего земляка было легко отличить от приезжего.

– Скажите, а вы откуда?

Она подумала, что старик, как и брат, должно быть, переехал жить в какой-нибудь город на материке, который ещё не затопило. Но старик указал пальцем в небо. Хайди удивленно ахнула:

– Вы с острова?

– Да, оттуда.

– Вы путешественник?

– Кто? А что, похож? – Старик засмеялся и покачал головой. – Я там работаю.

– А кем?

– Почтальоном.

– Почтальоном? А кто это?

– Ну, кто письма носит.

Хайди наконец вспомнила, что на Гуланъюе и вправду раньше был почтальон, каждый день, закинув на плечо почтовую сумку, он бродил по улицам от одного дома к другому и разносил письма. Улочки шли вдоль и поперёк острова, пересекаясь, точно дорожки в лабиринте, узкие и крутые, ни на машине, ни на велосипеде не проедешь, так что только и оставалось, что ходить пешком. Доставить письмо или посылку вовремя было задачей непростой, поэтому единственный на острове почтальон работал без выходных и в любую погоду.

Что же с ним стало потом? Говорят, почтальону разрешили остаться и продолжить работать на острове, видимо, из любви к диковинкам – так что и сам почтальон превратился в своего рода артефакт, привлекавший туристов, даже в брошюрах о Гуланъюе о нём был целый раздел. Хайди уже очень давно не читала этих буклетов с хорошей печатью.

– А ты, девочка? Ты откуда? – спросил старик.

У Хайди снова перехватило дыхание.

– Я тоже жила на острове.

– Ну да, я так и подумал. – Старик кивнул. – Где был твой дом?

– На улице Справедливости. Улица Справедливости, дом номер два.

– Справедливости… Точно, напротив детского садика «Солнечный Свет», у районного правительства, маленькая улочка в горку.

– Да, именно так.

– Улица Справедливости, два, раньше там был старый дом, а во дворе росли пиростегии, они вились по стенам и перекидывались на улицу.

– Это мой отец высадил.

– Раз так, я его, должно быть, видел. – Старик сощурился, старательно вспоминая. – Невысокий, всегда улыбался… и, кажется, нога у него была плоховата.

– Да, получил травму на производстве.

– Человек хороший.

– Ага.

Вода в чайнике на индукционной плите всё бурлила, белый пар вырывался из-под крышки с ритмичным свистом.

– Там теперь ничего уже нет, да? На Справедливости, два.

– Давно, – ответил старик. – Всю улицу снесли.

– Вилл, наверное, понастроили?

– Вилл, гостиниц, бассейнов… Конца и края не видно.

Гуланъюй, этот остров, вечно купающийся в лучах солнца, эта сказочная страна, парящая в воздухе, он теперь уж вовсе принадлежал туристам. Хайди стало любопытно, как он сейчас выглядит, бьются ли волны клубящихся облаков о песчаные пляжи? Останавливаются ли в порту величественные воздушные дирижабли, набитые туристами? Прячутся ли где-то в лабиринте кривых улочек те закусочные, где подавали суп с рыбными шариками и устричный омлет?[17] Играет ли вечерами рояль в старом концертном зале?

Вот только дома, принадлежавшего ей, больше не было. Улицы Справедливости, 2, дворика, усаженного пиростегиями – лианами с огненно-красными цветами, ничего этого не было. Хайди закрыла глаза, жар цветов пиростегий будто жёг её изнутри.

– Так ты, получается, выросла на острове? – снова спросил старик.

– Да, там.

– А теперь одна живёшь на корабле?

– Да.

Старик сощурил глаза и огляделся вокруг. Маленький кораблик скользил по глади бескрайнего моря, в воду шумно плюхались капли дождя.

– А родные?

– Брат переехал. Родители в возрасте, им было сложно расстаться с домом, теперь они на пенсии там, на острове. – Хайди кивнула на фотографию на стене.

На фотографии было две кошки, одна большая и полосатая, вторая худенькая трёхцветная. Вид у них был уставший, словно они уже всё поняли о мире людей.

– Мы давно не общались, даже не знаю, как у них сейчас дела. А вы их не видели?

Старик внимательно посмотрел на фотографию.

– Кажется, мордочки знакомые, но точно сказать не могу, на острове много кошек.

Хайди кивнула. Когда переселяли жителей Гуланъюя, то всем дали подписать соглашение, что после пятидесяти они смогут вернуться, так сказать, к родным корням, провести спокойную старость. Только вот должны будут отказаться от прежнего тела. Так много людей на маленьком острове не поместится.

– Ну, ничего не поделаешь. Куда уж нам, простым смертным, теперь жить на Гуланъюе. А если так подумать, то кошкой даже и лучше, спокойней: не нужно работать, снимать жилье, каждый день только лениво дремлешь на солнышке, ещё и туристы кормят, не голодно и не холодно, всё равно что святой.

– Наверное, не много там таких, как вы, кто смог остаться и работать всё это время?

– Да, мне, считай, повезло, – вздохнул старик.

Вода вскипела, и Хайди снова встала, чтобы заварить чай. Снаружи всё так же лило как из ведра, капли стучали по палубе.

– Тогда как же вы оказались здесь, внизу? Говорят, спуститься сюда – дорогое удовольствие.

Старик замялся.

– Я… Я в прошлом месяце вышел на пенсию.

– На пенсию?

– Своё отработал, вот и пришлось спуститься.

– То есть… Вы больше туда не вернётесь?

– Не получится.

– Но почему… Почему было не остаться?

– Хоть там и жизнь как у небожителя, всё ж не всякому понравится, – усмехнулся старик. – К тому же, если станешь кошкой, то уже не выберешься с острова, а мне ещё есть куда отправиться.

– И куда же?

Старик протянул руку и указал под ноги:

– За этим я к тебе и пришёл.

– Вы хотите сказать… Сплавать на дно?

– Да, я бы хотел посмотреть, что там.

– Но… Нырять опасно, а вы уже в возрасте…

– Ну и что, что в возрасте. – Старик закатал рукава, обнажив тощие загорелые руки. – День за днём то в горку, то под горку, вечно пешком, жарился на солнце десятки лет, ты ещё поищи такого крепкого, как я!

– Но…

– Послушай, девочка, – перебил её старик, – я вырос здесь, в Сямыне.

Хайди застыла.

– Потом уехал на Гуланъюй работать и почти не возвращался. Когда Сямынь затопило, уезжать я не хотел, но что уж тут сделаешь. Вот и оставалось только ложиться на берегу и сквозь просветы меж облаков смотреть вниз, смотреть, как дом, в котором жил раньше, день за днём уходит под воду. Я столько лет прожил на острове, но не было ни ночи, чтоб мне не снился этот город. Его затопило, но наверняка всё осталось на своих местах. Я постоянно думал, что, когда уйду на пенсию, обязательно сплаваю вниз и взгляну на места из своих снов.

«Места из снов, значит», – подумала Хайди. Оказывается, каждый во сне видит свои места. Ей снился остров на небесах, пока она засыпала в каюте, а старику там, наверху, каждую ночь снился подводный город.

После долгого молчания она ответила:

– Ну хорошо, я сплаваю с вами.

Они переоделись в гидрокостюмы, надели маски и ласты, водрузили на спины тяжёлые кислородные баллоны и вместе нырнули в ледяную морскую воду. Солнца не было, и под водой стоял мрак, будто плывёшь в мутном растворе. Мёртвая тишина непривычно звенела в ушах, привыкших к шуму дождя.

Хайди вспомнила, как много лет назад отец впервые взял её с собой на дно. Это было волшебное чувство, будто порхаешь в тёмно-синем ночном небе, а со всех сторон пустота. Город тогда ещё ушёл не так глубоко, и у отца было много работы, каждый день приходилось нырять к его мрачным руинам, чтобы достать какие-то вещи клиентов. Ключи, старый фотоальбом, помолвочное кольцо, жестяную коробку со стеклянными шариками… Что-то они не успели забрать, когда покидали дома, о чём-то – вдруг вспоминали спустя много лет, иной раз вещи находились легко, а иной – приходилось и потрудиться.

От вида всех этих штуковин Хайди переполняло любопытство: что за люди их хозяева, какие истории с ними связаны? Иногда ей и впрямь хотелось расспросить клиентов, но отец не разрешал. Оставалось только смотреть, как те один за другим забирают предметы, которые раньше им и принадлежали, а их истории, точно невесомые пузыри на воде, поднимаются в воздух в лучах солнца и лопаются, исчезая насовсем.

Ржавый велосипед, книга с вымокшими страницами, одинокая туфля на каблуке, плюшевый мишка, спрятанный под кроватью…

Давление под водой постепенно становилось всё выше, барабанные перепонки болели, грудь сдавливало. Хайди знала, что это значит: они всё ближе к Сямыню, городу, затерянному под водой.

Это было словно смотреть вниз на землю в окошко самолёта, перед глазами скользили холмы и озёра, улочки и дома, вот только морская вода окрашивала их в причудливые цвета – от салатового до синего ультрамарина, от серебряно-голубого до сверкавшего бирюзового, от серого цвета грудки воробья до мышиного, от цвета зелёного чая до яркого травянистого, от красного кармина до ржаво-оранжевого… Деревья, прежде живые, теперь уже умерли, но на мёртвых деревьях, камнях и кирпичных черепицах уже поселилась новая жизнь, вслед за течением колыхались густо-зелёные водоросли, их нечёткие очертания дрожали в воде. Такую картину было не под силу вообразить обыкновенному человеку, и не под силу описать никакими словами.

Мёртвый город, живой город, забытый город, оставшийся в воспоминаниях город.

Подводная страна из грёз тысяч людей.

А может быть, просто общий сон тысяч людей.

На вершине ближайшего к ним холма смутно виднелись каскады загнутых крыш, вздымавшихся вверх одна за другой вдоль склона горы, Хайди узнала храм Наньпутосы. А вот и Сямыньский университет у подножья, бронзовый памятник тому юноше ведь так и стоит там у озера? «Прости, в этот раз не успею повидаться с тобой, – подумала про себя Хайди. – В следующий раз обязательно загляну, ты ведь всегда будешь на своём месте, не правда ли, может, дождёшься, пока море высохнет вовсе».

Пройди немного к востоку от Сямыньского университета, вдоль кольцевой дороги, что идёт по всему острову и огибает университет с юга, и окажешься у Цэнцоаня. Хайди помнила, что раньше здесь был рыбацкий посёлок со множеством улочек, где торговали вкусными и дешёвыми морепродуктами, летними вечерами люди сидели на улицах, пили пиво, закусывая жареным кальмаром, аромат разносился по всей округе. Огромные вывески этих кафешек всё так же торчали вверх, только вот надписей на них уже было не разобрать.

Они опускались всё ниже и ниже, ныряя под козырьки крыш, низеньких и высоких, как рыбки проворно пробирались по узеньким улочкам. Тысячи тысяч дверных и оконных проёмов смотрели наружу, точно пустые глазницы, мелкие и крупные рыбы сновали туда-сюда, будто в замках из кораллового рифа.

Наконец, они задержались у простенького небольшого домишки, и Хайди поняла, что это и есть дом старика.

По стенам, дверям и окнам ползли густые зелёные водоросли, бережно обволакивая весь дом, точно тяжёлая плотная плёнка. Хайди и старик с огромным трудом открыли оконную створку, наружу на свет фонарика испуганно выскочила стая рыб, будто призрак, светившийся в темноте.

Они друг за другом устремились внутрь.

В комнате стоял мрак, предметы с нечёткими очертаниями плавали в воде, так сразу и не поймёшь, что это. Хайди вдруг ощутила печаль, много лет назад отец говорил ей, что дом – он как человек, тоже дышит, растёт, радуется и грустит, рождается, живёт, болеет, стареет и умирает… Этот, похоже, умер уже давно. Последние кусочки его души только что рассеялись вместе с выскочившими рыбками, осталась лишь пустая скорлупка, а внутри её – лишь мёртвая, замогильная тишина.

Старик ступал нетвёрдой походкой, выставляя вперёд руки, точно слепой, ладонями в перчатках от гидрокостюма ощупывал каждый предмет. Сколько же историй теперь покрылось водорослями и ржавчиной, пожалуй, лишь одному ему было известно. Хайди про себя твёрдо решила, что поможет ему унести отсюда столько вещей, сколько сможет.

Пепельницу, чайный сервиз, стул, даже огромный термос…

Наконец, старик остановился посреди комнаты. Он опустил старую дорожную сумку, которую всё это время крепко держал в руках, и достал изнутри какой-то квадратный предмет, похожий на ящик или коробку. Хайди удивилась, но спросить, что это, не смогла, оставалось только молча наблюдать. Старик какое-то время возился с коробкой, аккуратно закрепив её на полу чем-то вроде кронштейна. Затем он махнул рукой Хайди, подозвав девочку к себе.

Она все ещё не понимала, что происходит, но старик уже крепко взял её за руку, а сам потянул за рычаг на боковине коробки.

Та засветилась тусклым сине-зелёным светом, он то вспыхивал, то угасал, от коробки исходили волны гудящей вибрации. Вдруг весь дом вздрогнул от этого жужжания, словно человек, что посреди крепкого сна неожиданно громко вздохнул.

Точно раскаты грома, откуда-то из-под ног доносились волны приглушённого гула. Землетрясение? Хайди хотела было выскочить наружу, но старик крепко сжал её руку. Дрожь становилась всё яростнее, все предметы заболтались в воде. И тут раздался резкий грохот, а затем всё сразу же стихло, слышно было лишь журчание волн. Хайди посмотрела в окно и увидела, что улицы и дома медленно уходят вниз, она тут же, барахтаясь, подплыла к окну и высунулась наполовину. И только немного погодя поняла, что это не город уходит вниз, а дом взмывает наверх.

Словно невесомый пузырь, маленький домишко с ними двумя всплывал всё выше и выше, пока город под ногами потихоньку исчезал вдалеке. Потёртые вывески, узкие улочки, красные крыши, заросшие водорослями и морскими актиниями, холмы и озёра, беседки и павильоны, высокие небоскрёбы и извилистые развязки… Все они уходили из виду, скрываясь в толще воды, в её непроглядных пучинах, превращаясь лишь в тёмные тени, которые дрожали вместе с волнами.

Сверху забрезжил свет – мелкие блики, точно множество мягких ладошек легонько касаются волн. Наконец, дом прорвался сквозь толстую стену морской воды, выскочил на поверхность, а затем и вовсе взмыл в воздух, из окон и дверного проёма наружу хлынули водопады.

Дом скользил над волнами глубокого синего цвета, по крыше стучали капли дождя, всё было похоже на сон.

Хайди помогла старику снять маску и акваланг, и они, словно рыбы, выброшенные на мель, упали на мокрый пол и принялись жадно дышать.

– Э-э-это… – Зубы Хайди дрожали, не давая ей толком выговорить ни слова, она только протянула руку, указывая то на небо, то на чёрную коробку рядом со стариком. Коробка по-прежнему гудела и мерцала.

– Ага, – кивнул старик.

– Вы… купили?

– Сам собрал… Конечно, большую часть деталей купил.

Его морщинистое смуглое лицо посинело от холода, но глаза сияли как у девятнадцатилетнего юноши.

Раз уж людям удалось поднять на воздух целый Гуланъюй, то чего удивляться, что можно и затопленный дом заставить взлететь со дна моря, вот только как он до этого додумался? Как собрал свой механизм?

– Дорого?

– Не то слово! Истратил все сбережения.

И всё ради этого, ради давным-давно покинутого крохотного домика? Откуда ему было знать, что такой старенький дом вообще сможет взлететь на воздух, а что, если бы он развалился, что, если бы весь по кусочкам обрушился в море, что тогда? И что теперь он планирует делать, куда полетит, тоже поднимется в небеса? Отправится в путешествие вокруг света?

Но Хайди почувствовала, что не стоит задавать все эти вопросы. В этот миг она ощутила, что повзрослела, и теперь могла понять многое, что не понимала прежде.

Она снова высунула голову в окно, дождь уже кончился, солнечный свет пробивался сквозь щёлочки меж густых облаков, а водная гладь сверкала золотом. Она даже увидела собственный кораблик, он одиноко качался на безбрежных волнах, точно маленькая песчинка.

Они взлетели уже очень высоко. Хайди снова подняла голову и посмотрела на небо и, хотя так и не увидела Гуланъюй, знала, что он тоже где-то здесь, прячется за низкой завесой из облаков.

Глядя на небо, она вспоминала своих родителей, старый дом на улице Справедливости, два, вспоминала огненно-красные пиростегии, брата и его друга, ту молчаливую бронзовую статую, вспоминала тысячи знакомых и одновременно чужих ей имён, вспоминала тот сон, что снился ей утром. Голова полнилась воспоминаниями, и она вдруг разрыдалась, слёзы лились по губам, точно морская вода, – горькие, солёные, терпкие.

– Не плачь, детка, не плачь. – Старик легонько погладил её мокрые волосы. Девочка зарыдала только отчаяннее, да так, что старик и сам стал утирать слезы.

Февраль 2012 года

От автора

Позвольте мне посвятить этот крошечный рассказ городу Сямынь, острову Гуланъюй, нескольким очень красивым старым домам, тем друзьям, которых я встретила там, а ещё всем кошкам на острове.

А ещё тому парню, что покинул нас молодым, чьего имени я до сих пор так и не знаю.

Пусть каждый сможет поэтически жительствовать на этой земле[18], между морем и небом.

Анна

遇见安娜

Я увидел Анну Су прохладным весенним днём и влюбился с первого взгляда.

Она явилась беззвучным духом. Босые ножки непринуждённо миновали тяжёлые от росы густые заросли. Она была легче самого слабого ветерка. Я же как обычно сидел в углу сада под самым высоким дубом. Слабые солнечные лучи пробивались сквозь листву и падали на густой куст угловатых примул прямо передо мной. При всей внешней обыденности это создавало атмосферу свежести и лёгкости. В руках у меня был угольный карандаш, а на коленях лежала доска для рисования и бледно-жёлтые листы бумаги. Мои руки, от запястий до самых плеч, были покрыты чёрными угольными пятнами. На мне была старая пижама, которую я уже давно не менял. Она была изрядно помята и так заляпана травой и грязью, что уже и непонятно было, какого она цвета. Вот каким, я думаю, меня и увидела в первый раз Анна: погрузившимся с головой в рисование примул худощавым парнем со сгорбленной спиной и в старой грязи.

Она подошла ближе и, тихо ступая по траве, встала между мной и цветочным кустом, будто пристроившаяся рядом ловкая птичка. Я уже и забыл, что обратило на неё моё внимание. Может, запах её тела? Слегка тёплый, слегка влажный, он смешался с ароматом мяты, лавра или же свежего граната. В таком дурмане биение её сердца всколыхнуло мелкие волны, которые одна за одной мягко накатывались на меня. Или это всё было лишь в моем воображении? Я лишь почувствовал, что атмосфера вокруг меня начала меняться. Я глубоко вдохнул и поднял голову. Анна стояла прямо передо мной. Она была одета в свободный, слегка грубоватый, очевидно, связанный вручную тёмно-зелёный свитер. Под косыми лучами солнечного света её щёки окрасились в ярко-розовый цвет, и на мгновение мне показалось, как будто от всего её тела исходит сияние.

Так мы и смотрели друг на друга, долго не произнося ни слова. Тишину нарушал ветер. Он доносил до нас непрерывное гудение бесконечных микрокамер, которые в мельчайших подробностях фиксировали наше положение, движения, выражение лиц, звуки и даже запахи. Данные преобразовывались в голограммы, которые мощным информационным потоком растекались по всему миру на экраны к миллиардам людей. Я всё представлял себе, как они сидят в грязных захламлённых комнатках, едят дешёвые полуфабрикаты из биоразлагаемых контейнеров и наблюдают за тем, как я и Анна смотрим друг на друга поверх примул. Вырывавшиеся из Их ртов влажные и тяжёлые потоки воздуха проходили сквозь наши призрачные образы, заставляя слабые пучки частиц дрожать, как лёгкие огоньки свечей на ветру.

Немного погодя Анна наконец сделала шаг вперёд, и в этот момент словно весь мир затаил дыхание.

– Что ты рисуешь? – слегка наклонив голову, спросила она голосом настолько прекрасным, что сложно описать.

Моё сердце забилось быстрее. Анна говорила, стоя всего в трёх шагах от меня. Так близко, что я чувствовал, как моё дыхание проходит сквозь её грубый свитер и касается обнажённой кожи. У меня захватило дух от одной мысли об этом, и я был не в силах ответить на её вопрос.

Анна даже не изменилась в лице. Наверное, она уже привыкла к самым разным реакциям людей, которые видят её вживую. Она лишь сделала ещё шаг вперёд и наклонилась, положив ладони на свои тонкие и нежные колени. Она вытянула шею, заглядывая в мой альбом, и от удивления широко открыла глаза.

– Так красиво! – В её глубоких глазах под тенью длинных густых ресниц промелькнули искры, и она снова посмотрела на меня. – Ну, то есть я хотела сказать, что я, конечно, знала, что твои рисунки очень красивые, но я не ожидала, что увижу их в реальности, и они будут такие… такие невероятные.

Теперь Анна была лишь в двух шагах от меня, так близко, что было видно каждую костяшку её аккуратных и бархатистых ладоней, которыми она по-прежнему опиралась о колени. У меня снова перехватило дыхание. В ушах гудело, из каждой поры у меня на теле и лице проступали капельки пота. Всё это было очень похоже на чёртову аллергическую реакцию, но в глубине души я знал, что это нервы. Поэтому я взял себя в руки и наконец ответил Анне. Хоть слова и были от всего сердца, но вышло так бледно и скучно, что наверняка Они от злости со всей силы вгрызлись в коробки с едой.

– Хм, ты тоже… невероятная, – сказал я.

И мы снова замолчали. Внезапно всё происходящее стало меня забавлять. Как именно должен продолжаться разговор между мной и Анной? Что хотят увидеть зрители? Как и все скучные и преданные поклонники Анны, я знаю о ней абсолютно всё. День за днём я захожу на её звездецки дорогой канал и круглыми сутками без перерыва слежу за её голограммами, попутно отмечая мельчайшие детали её жизни: от цвета и запаха её лака для ногтей до собачонки размером с ладонь стоимостью в миллионов шестьдесят.

В последние десятилетия Федеральное бюро контроля постепенно монополизировало средства массовой информации: бесчисленные инфлюенсеры появлялись и исчезали, как пена на гребне волны. Каждый день блогеры запускали неисчислимое множество новых каналов, которые бешеными темпами наращивали кликабельность, и их владельцы оказывались в ослепительном фокусе внимания. Затем, конечно же, они давали эксклюзивные интервью, становились амбассадорами брендов и генерировали инфоповоды. Их фолловили и критиковали, смаковали подробности их личной жизни, одновременно любили и ненавидели. Но очень быстро на горизонте появлялись новые звёзды, перехватывавшие Их внимание, а старые звёздочки стремительно затухали до полного исчезновения.

С Анной всё было иначе. С самого рождения ей суждено было стать любимицей целого поколения. Она росла будто внутри невообразимой детской сказки. Каждый её поступок и каждое движение приводили людей в восторг. Когда ей было шесть лет, она упала с пони по кличке Вифлеемская Звезда и вывихнула лодыжку, но не издала ни звука. В сшитых на заказ строгих платьях она исполняла фортепианные концерты, написанные пару веков назад. А ещё она занималась фехтованием, тхэквондо и фламенко. От своего имени она открыла сети кондитерских, цветочных магазинов и кафе, в которых продавалось только всё то, что выращивалось у неё на фермах. И несмотря на запредельно высокие цены, всё это пользовалось бешеной популярностью. Повзрослев, маленькая принцесса вступила в период подросткового бунта, и начались ещё более удивительные приключения. Сначала она отправилась в глушь на край света фотографировать молнии и хижины на антикварную камеру стоимостью в целое состояние. Затем собрала женскую музыкальную группу, которая несколько месяцев гастролировала по крупнейшим площадкам. Они наблюдали за тем, как их любимица одинокой тенью бродит по доисторическим болотам, и параллельно раскупали её новые музыкальные пластинки и сборники фотографий. По последним новостям, Анна закончила двухлетнее кругосветное путешествие, вернулась, наконец, домой и начала писать книгу сказок о путешествиях в разные миры.

И вот сейчас она стояла в моём садике и заглядывала в альбом у меня на коленках. В её присутствии моё лицо пылало, словно охваченное огнём.

– Прошу прощения. – Она поспешно отступила на шаг назад, вдруг осознав что-то. – Я, кажется, тебя смутила?

– Нет. – Я напряжённо покачал головой. – Просто немного непривычно, я думаю.

Анна продолжала смотреть на меня. Её глаза сверкали, как два чёрных обсидиана.

– Хорошо, я встану чуть подальше, – сказала она. – Продолжай рисовать. Я только хотела спросить, не хочешь ли ты сделать несколько иллюстраций для моей новой книги?

Её лицо осенила ярчайшая улыбка, будто бы она знала, что такое предложение уж точно не будет отвергнуто. Как же удивительно… В моей голове беспорядочно бурлил хаос нелепых мыслей, словно я был одержим Анной, словно я знал её всю насквозь. Как и многих других людей, её тоже интересовала моя затворническая жизнь и мои альбомы, которые вызвали столько споров. Три года назад она купила на аукционе за триста пятьдесят тысяч мой этюд с фиалками и повесила этот набросок у себя над кроватью. Но, в отличие от Анны, моя жизнь не была такой яркой. Я был единственным, кто остался в живых после аварийного выброса радиации двенадцать лет назад. Это событие предопределило всю мою оставшуюся жизнь, и я был вынужден жить, как какой-то жалкий гномик, в заключении стеклянного пузырька. Моя ослабленная иммунная система реагировала бунтом едва ли не на всё вокруг: машины, выхлопные газы, продукты с консервантами, частицы пластика, пестициды. Даже запах духов мог вызвать у меня удушье, красноту по всему телу и, в конечном итоге, смерть.

Все эти годы я был вынужден находиться здесь, дыша тщательно отфильтрованным воздухом и питаясь варенными в воде с солью продуктами. Я коротал время, смотря голографические передачи и воображая, как удивительна жизнь за пределами стеклянного купола. Всё вокруг меня было сделано на заказ, от карандашей до бумаги, и стоило всё это баснословных денег. Немногие получили разрешение посетить меня, и среди них было два президента, три первых леди, глава Федерального надзорного агентства и мой лечащий врач. Впрочем, всё это было очень давно.

И только в этот момент я постепенно начал догадываться о настоящей причине визита ко мне Анны. Всё было тщательно спланировано, возможно, после долгих обсуждений у влиятельных людей, а может, это была лишь глупая и злая шутка. «Пусть эти двое, Анна Су и Томас Ян, встретятся», – наверняка заявил кто-то из больших боссов. И вот в один прекрасный день с визитом к гному в волшебном саду прилетела, словно ангел, Анна. Микрокамеры бешено петляли вокруг нас, миллионы и миллионы мужчин и женщин вытягивали шеи, чтобы во всех деталях рассмотреть происходящее. От этой мысли всё моё тело с головы до пят окостенело, а в горле вспыхнуло пламя.

– Эм, прости… – осипшим голосом сказал я.

– Что? – переспросила она.

– Ты закрываешь мне свет.

Анна отошла чуть в сторонку, её лицо выражало смесь замешательства и разочарования. Я не смотрел на неё, но чувствовал её неловкость и раздражение. Никто никогда не говорил с ней так, и я, конечно, знал это. Никто. Однако этот холодный тон был моей единственной защитой, единственной возможностью сохранить нелепое чувство собственного достоинства.

В наступившей тишине я слышал только шелест листьев на ветру и беспомощное дрожание угольного карандаша в моих пальцах. Вдруг Анна сделала шаг вперёд, её щеки вспыхнули от гнева и волнения, делая её ещё краше.

– Ладно уж! Ты же знаешь, у нас не так много времени, – сказала она. – Почему бы нам просто не поболтать?

– О чём?

– О чём-нибудь таком, что мы не знаем друг о друге. – Её яркие чёрные глаза смотрели на меня с вызовом. – Или о том, чего никто не знает. Если у тебя, конечно, хватит смелости.

Я растерянно сидел на месте. Анна раздвинула примулы, подошла ко мне и, обняв колени, присела рядом, разом став гораздо ниже меня. Тёплые солнечные блики мелькали в её мягких волосах так, что черные пряди отливали светло-бордовым оттенком.

Вокруг по-прежнему было тихо. В этом мире не было ни поющих птиц, ни стрекочущих цикад. Только мы двое сидели среди пышной зелени, почти позабыв о вездесущих наблюдателях.

– Допустим. И о чём же говорить? – наконец, жалобно спросил я.

– На самом деле у каждого из нас много секретов, верно? Какие-то из них Они видят, а какие-то нет. Анна смотрела на тени деревьев над головой. Её голос был таким мягким, что походил на вздох. – До восемнадцати лет для меня ванная комната была единственным местом, куда камерам было запрещено проникать. Можно было спрятаться там и делать что угодно. Однажды я заперлась там на целые сутки. Им пришлось подсылать людей, чтобы те попеременно стучали в дверь, а моя мама плакала от тревоги. Но это было очень давно.

– О, я помню! В сети люди делали ставки на то, что ты там делала. Вовлечённость пользователей была невероятно высокой.

– По правде говоря, я спала. Сняла с себя всю одежду, легла в ванну и просто крепко спала. – Уголки её губ слегка поднялись, что можно было принять за лёгкую улыбку.

– И как это было?

– Ве-ли-ко-леп-но.

– Да уж, могу себе представить.

– А ты, маленький принц? – Анна взглянула на меня. – Теперь ты рассказывай.

– Что ж, мне на ум пришёл только один нелепый случай, – сказал я. – Это тоже было в детстве. Однажды я спрятался в ванной с мыслями о том, а не покончить ли мне с собой? Долго думал. В конце концов я принял решение самоубиться и выпил целую бутылку ополаскивателя для зубов.

– Ополаскивателя?

– Я думал, раз эта жидкость убивает бактерии, то она может убить и меня. В итоге, как ты понимаешь, ничего не вышло. Уж не знаю, что там было в составе, вкус был мерзкий, но яда там точно не было.

Анна на мгновение остолбенела, но тут же расхохоталась. Смех её, чистый и яркий, был похож на звук отполированной до блеска новой серебряной посуды.

– Ополаскиватель! Боже, какой ты забавный!

– В тот момент я правда был уверен, что смогу умереть. – Я хотел объясниться. – Во всяком случае, тогда я считал, что если продолжу и дальше пить ополаскиватель, то точно умру. Я рыдал, стоя напротив зеркала, и глоток за глотком продолжал пить.

– Сколько тебе было лет?

– Уже и не помню… Наверное, шесть-семь.

– Ох, дурачок ты! На твоём месте я хотя бы попыталась выйти отсюда и умереть снаружи.

– Сейчас я уже не хочу умереть. Во всяком случае, не тороплюсь…

– А почему?

– Доктор сказал, что я, возможно, проживу ещё десять лет. Десять лет не так уж и много, но и не мало, этого вполне достаточно, чтобы ещё немного посмотреть на этот мир. – Я смело посмотрел ей в глаза. – Так много красивых цветов и листьев, такой богатый мир, и такие разные люди, а вдобавок ещё и красивые девушки-ангелы. Я бы хотел ещё посмотреть на всё это.

Наступила пауза. Анна вздохнула и посмотрела на качающиеся на ветру дубовые листья у себя над головой.

– А помнишь ли ты вечер, когда небо было на редкость ясным, и звёзды сияли будто на бархатно-чёрном фоне? Я смотрела на твою картину с фиалками у себя над кроватью и вдруг очень захотела узнать, что ты делаешь в эту минуту. И включила твой канал.

– И что ты увидела?

– Я увидела тебя, сидящего под жёлтым светом светильника, ты только-только включил мой канал. В тот момент мы были как два шпиона, глядящих друг на друга через плечо, вглядывались в наши маленькие изображения, которые смотрели на нас в ответ, и так до бесконечности. Почти мгновенно мы вместе отключили изображение, и всё исчезло, будто это был сон.

Анна опустила голову, её иссиня-чёрные локоны упали на лоб, скрывая лицо. После долгой паузы она повернулась ко мне и серьёзно спросила:

– Скажи мне, что ты делал после этого?

Я долго колебался, но все-таки ответил:

– Я лежал в траве и плакал, как щенок.

– Понятно. – Анна слегка прикусила губу, как на её месте могла сделать любая другая обычная пятнадцатилетняя девушка. – А я не плачу. Ты можешь драться, плеваться, бегать голышом, принимать наркотики, обрить голову, делать татуировки и ругаться последними словами. Но никогда не позволяй Им видеть, как ты плачешь.

– Ты права, – кивнул я. – Я больше не заплачу.

Откуда-то издалека донёсся бой часов: словно напоминая о том, что спектакль заканчивается, занавес опускается, а там снаружи есть мир больше нашего здесь. Анна встала и начала стряхивать мелкие травинки, прилипшие к свитеру.

– Мне нужно идти, вечером у меня ещё небольшая вечеринка, – сказала она. – Я была рада поболтать с тобой.

– Я тоже.

Я почувствовал, как под её взглядом у меня снова вспыхнул лоб.

– А что всё-таки с твоими иллюстрациями…

– Да забудь ты о чёртовых иллюстрациях, – резко перебила меня Анна, а затем совершенно неожиданно наклонилась и крепко обняла меня.

– Не забывай меня, Томми, – прошептала она мне на ухо влажными губами.

Я колебался лишь минуту. Времени оставалось мало, и я тоже изо всех сил обнял Анну. Её волосы неожиданно пахли берёзами. Чистотой и свежестью.

Не знаю, сколько людей смотрели эту сцену с завистливой ненавистью или полными слёз глазами. К чёрту! Всё это не имело значения.

– Запомни: никогда не плачь, – вот были её последние слова.

Больше она ничего не сказала и ушла, не оборачиваясь.

В тот прохладный весенний день я в последний раз увидел Анну живьём. Она уходила, и край её тёмно-зелёного свитера касался свежих листьев примул, а вскоре она исчезла в мерцающей тени деревьев, словно её никогда и не было.

И в тот момент, как и в последующие долгие годы, я и правда никогда больше не плакал.

Декабрь 2006 года

У реки Мило

汨罗江上

Возможно, это научно-фантастическая повесть. А возможно, и нет. В любом случае, прежде чем начать мой рассказ, позволю себе одну просьбу: читайте помедленнее.

Очень медленно, очень терпеливо читайте. Если вы читаете этот текст в электронном виде, то закройте все остальные окошки и страницы. Если у вас в руках книга – сядьте в какое-нибудь укромное местечко. Если вам некуда торопиться – можно даже часы куда-нибудь убрать. История моя недолгая, и обещаю вам, что от неспешного знакомства с ней вы только выиграете.

Дайте себе возможность почувствовать, будто бы вас это приключение застало врасплох, словно вы не знаете, куда направляетесь, не знаете, что вам попадётся по дороге, не знаете, какие люди вам повстречаются в пути. И всё же, прошу вас, постарайтесь сбавить шаг.

Вот теперь можно начинать.

1

Добрый день, уважаемый господин Сяодин,

Давно я подумывала вам написать и только сегодня наконец-то взялась за это письмо. И всё равно не была уверена, как всё лучше описать.

Не знаю, помните ли вы меня. В июле я имела счастье в качестве начинающего автора сидеть рядом с вами на встрече Союза писателей-фантастов в Чэнду. И я тогда заметила, что мне очень нравятся ваши эффектные, бойкие рассказы. Вы скромно улыбнулись мне. Мне многим ещё хотелось с вами поделиться, но в моменте ничего в голову не пришло.

Перед окончанием встречи я набралась смелости и всё-таки попросила у вас адрес электронной почты. А потом вдруг пробежал целый месяц. Я постоянно себя заставляла садиться и дописывать вам письмо, но успокаивала себя мыслью, что завтра будет новый день.

Здесь письмо моё прервалось. Мрачный курсор не переставая мигал в конце предложения. Я сняла очки, спрятала лицо в руках и через силу сделала глубокий вдох. И всё равно в груди всё сжималось, словно меня придавило сверху чёрным как смоль солидным валуном.

Стояла знойная летняя ночь. Только прошёл сильный дождь, и за окном витал тонкий аромат глины. В тесной комнатке царили беспорядок и темнота. Тусклый свет исходил лишь от компьютерного монитора. Долго просидела я наедине с собой. Наконец, я снова надела очки, размяла затёкшие пальцы и стала вбивать на клавиатуре слово за словом.

Да и думается мне, что все люди так поступают: оттягивают простое дело до последнего момента, а потом оно оборачивается сплошным разочарованием.

Кстати, припоминаю, как на встрече Союза вы заметили, что для написания и научно-фантастического, и любого другого произведения самое главное – дать замыслу, композиции, фабуле, языку, персонажам и многому другому прийти к определённому таинственному равновесию. Вроде бы простые слова, но они для меня оказались необычайно важными. Пока я медленно блуждала в потёмках сочинительства, мне казалось, что вы стоите подле меня и наставляете, как стоит написать тот или иной абзац, чтобы сюжет неизменно продвигался вперёд.

Сейчас я столкнулась с одной проблемой. У меня есть история, история, которую я долгое время обдумываю, но всё не могу понять, как к ней подступиться. Много раз пробовала. И каждый раз, когда я себе представляю вводные строки, то сразу же у меня из сердца грозится вырваться бесконечное число вариантов начала, которые принимаются сталкиваться друг с другом и реагировать друг на друга, как сложносоставные реагенты в баке химикатов. В голове возникают сотни тысяч разных результатов, и у меня сразу опускаются руки.

Такая растерянность и мучает, и будоражит. Это чувство стало одной из причин, по которым я осмелилась написать вам это письмо. Возможно, ваш богатый опыт, подобно действенному катализатору, поможет мне внести во всю эту мешанину ясность.

Моя история называется «У реки Мило». Прикладываю её начало к письму. Надеюсь, у вас найдётся возможность взглянуть на текст. Если возникнет такое желание – буду только рада вашим драгоценным советам. Я долго писала этот отрывок. И, кажется, все герои и детали сюжета у меня так и остались в первозданном хаосе. Из диалогов и действий трудно что-то понять. Я сбилась с дороги и будто бы забрела в густой туман. Вот моя история и застряла на том, что ничего, собственно, и не произошло. И я всё никак не могу сдвинуться с этой мели.

Вероятность – штука такая обманчивая и страшная. Мы, как и герои истории, неуверенно барахтаемся и блуждаем среди множества опций. Как сделать так, чтобы сюжет сам собой развивался? Я до сих пор не могу придумать сносную концовку.

Помогите мне, для вас это капля в море, а для меня – спасение. Может быть, от одного вашего слова изменится вся история, а заодно и всё вне её.

Заранее благодарна за ответ.

С уважением,

Помешанная на научной фантастике Х

23 августа 2006 г.

Я ввела в строку получателя «Xiaoding2006@Tmail.com». И письмо ушло.

Приложение 1

У РЕКИ МИЛО

С воды дул ветер. Струящийся влажный туман сначала заворачивался ещё плотнее, а потом рассеивался. На тёмно-синей глади то и дело появлялась рябь, напоминавшая наслоения ртути.

Тихое, мрачное утро. Отзвуки приводимого в движение и закручиваемого волнами тростника заставляли трепетать всё вокруг. Изредка над рекой слышался заунывный глас птицы. Бо Ян, обхватив себя руками, стоял один на сыром ветру и дрожал от холода.

Вроде бы май, и вдруг такой мороз. Про себя Бо Ян обматерил всё старческое стадо, заседавшее в комиссии. Непонятно, из какого материала пошита была выданная ему одёжка. Она была вся шероховатая, а ветер все равно задувал по самое не хочу.

Из тумана показалась узенькая лодочка с черными навесами[19] и безмолвно причалила к берегу.

– Экзаменуемый ТС2047–9? – донёсся из-за бамбуковой шторы сладкий голос.

Все ещё дрожа, Бо Ян сквозь сжатые челюсти признал дребезжащим голосом:

– Это я.

Уголок шторы медленно приподнялся. Бо Ян, опустив голову, запрыгнул в лодку. Лицо его обдало тёплым ароматом чая. От примостившегося на жаровне заварочного чайника с кулак величиной поднимался изумительный белый дымок. Сидевшая подле жаровни длинноволосая женщина в белом одеянии двигалась с той же грацией, которую наблюдаешь у придворных дам с древних свитков.

Слишком уж эта сцена напоминала что-то из исторической дорамы. Бо Ян от неловкости усмехнулся и, подыскав себе уголок, где можно присесть, проговорил:

– Такая рань.

Дама подняла голову и глянула на него. У неё было милое кукольное личико со слегка вздёрнутыми уголками рта, из-за чего тяжело было понять, улыбается она или нет. Из-под рукава платья вынырнули белоснежные пальцы, которые подтолкнули чашку к новоприбывшему.

– А это… – осторожно начал Бо Ян, недоверчиво разглядывая плавающие в фаянсовой чашечке бурые листочки неизвестного происхождения.

– Свежий чай с горы Юйсы, заваренный на воде из Мило. Времени мало, а задание у нас ответственное, пей давай.

Бо Ян поколебался, но потом всё же поднял чашечку ко рту и пригубил напиток. Во рту сразу разлился невероятно терпкий вкус.

– Необычненько… – проговорил он, бросая взгляд на женщину, – но пить можно.

Дама в белом сосредоточенно сдувала пену с чая в собственной чашке. Мгновение спустя она подняла глаза к Бо Яну:

– Время есть, поболтаем пока. Не нервничай.

Бо Ян напрягся и подумал про себя: «Ну, чёрт бы побрал, как тут не нервничать». Но вслух проговорил:

– Да, конечно.

– Я твой экзаменатор. Кодовое имя – У-56. – Дама блеснула запястьем, продемонстрировав цифровой идентификатор. – Позволь сначала поинтересоваться, насколько ты осведомлён о своей задаче?

– Да нормально, – Бо Ян почесал в затылке, – читал кое-чего…

– Ты же вроде бы один из лучших студентов на факультете психоистории? Такому юнцу, как ты, тяжело, наверное, приходится.

– Не настолько уж я юный, как вы, – сказал Бо Ян и поспешил добавить: – Когда вы только появились, я немного смутился. Подумал, что как-то не тянет всё это на экзамен. Скорее уж что-то из похождений рыцарей у Цзинь Юна[20]…

– Я как раз об этом тебе хотела сказать. – У-56 легко взмахнула рукой, прерывая поток очевидностей, которые он намеревался ей сообщить. – Это не виртуальный тренинг, смоделированный машиной. В экзаменационных руководствах всё чётко прописано, но многие испытуемые всё равно путаются. Погляди вокруг себя. Всё это – изменчивая погода, смена сезонов, туман над рекой, вкус чая – составляет подлинную историческую картину. Здесь нет места для багов. Мы находимся на вполне реальном отрезке во времени и пространстве.

Бо Ян остолбенел.

– Все действующие лица, которых ты увидишь, – тоже реально существовавшие люди. И это очень важно. – У-56 вытянула пальчик и дотронулась до кончика своего изящно округлого носа. – У настоящего человека всегда есть внутри частичка, которую программе сложно сымитировать и рассчитать. Даже самому сложному алгоритму это не под силу. А нам нужны как раз те кадры, которые способны в реальных обстоятельствах успешно решать проблемы. В программе квалификационных экзаменов для психоисторических аналитиков комиссия решила поставить историческую практику в самый конец испытаний. То, что в конце, – всегда самое важное. Процент сдавших этот экзамен всегда был крайне низким.

– Если всё закончится летальным исходом, то месяцы работы пойдут насмарку. Да, я понял. – Бо Ян вздохнул. – И зачем вы мне тогда говорите не нервничать?

– А мы с тобой просто болтаем, ничего другого за этим не стоит, – ответила У-56 с ослепительной улыбкой. – Может, у тебя есть вопросы?

– Я вот чего не понимаю: раз уж мы с вами по-настоящему преодолеваем время и пространство, то разве всё, что мы делаем, не сказывается на ходе истории?

– Конечно, нет, – сказала У-56, покачивая головой, – весь процесс выверен с предельной точностью. Мы как бы заимствуем из прошлого отдельный участок времени и пространства. И ты можешь сколько угодно раз к нему обращаться. Это как с копией. Оригиналу ничего не грозит.

– Ну, допустим, что ничего и не будет, а всё равно нельзя же так бесцеремонно к делу подходить. – Бо Ян поглядел на воду за окном, над которой струился туман. – Наслышан я о диковинных экзаменационных билетах: Гитлер, Наполеон, Сократ, Клеопатра, «Мейфлауэр»[21], Копенгаген… Вам не кажется, что Старцы, которые предлагают такие темы, сами немного не в себе?

– Тот билет, который тебе достался, никто раньше не сдавал. Нулевой результат. – У-56 подпёрла руками щёки, всё ещё хранившие прежнюю искрящуюся улыбку. – Не повезло тебе.

У Бо Яна из горла вырвался болезненный стон. Обеими руками парень молча схватился за голову.

Чайник продолжал себе кипеть на жаровне, распространяя вокруг уютные запахи. За окном зазвучала доносящаяся издалека смутная песня.

– Это он? – Бо Ян поднял голову и глянул наружу.

Туман над рекой всё крепчал, так что берег был уже едва виден.

У-56 кивнула головой:

– Ну что, готов?

– Сейчас увидим… – с горьким смешком отозвался Бо Ян.

– Хорошо, отсчёт пошёл.

По лёгкому знаку У-56 из ниоткуда появились большие песочные часы, в которых мелкой струйкой начали перетекать чисто-белые песчинки. Зыбкое равновесие.

После затянувшегося замешательства Бо Ян пришёл в себя и ринулся к дверце, но остановился и недовольно бросил:

– Да, и как вас звать?

У-56 сладко улыбнулась:

– Сюньцин.

– «Бамбуковая роща у омута»? Ну, разумеется, у красавицы и имя должно быть под стать, – вставил, кивая головой, Бо Ян. – Ладно, скоро увидимся.

Весь трепеща, он откинул бамбуковую шторку и полез наружу. В спину прозвучал смутным аккордом голос У-56:

– Удачи, и да пребудет с тобой Гэри Селдон[22].

«Со мной – так со мной», – подумал Бо Ян. В голове у него был полный сумбур. Парень вылетел из каюты.

Сквозь туман лилась древняя незнакомая песня. А вместе с ней из дымки приближался высокий, худой силуэт.

Уважаемая X, добрый день,

Вы не подписались, поэтому я только так и могу к вам обратиться.

Если откровенно, то не могу сказать, что я до конца понял вступление к вашему сюжету. Разве в период Сражающихся царств[23] сдавали экзамены по психоистории? Это как-то связано с Цюй Юанем[24]? Интересный замысел. Подозреваю, что вы – студентка, переживаете по поводу сессии. Верна ли моя догадка?

Пока что мне непонятно, какую тему вы хотите раскрыть в вашей истории. Диалоги в первой части занимательные, мне понравилась вставка «да пребудет с тобой Гэри Селдон». Но догадаться, как будет дальше развиваться сюжет, я не могу.

Что касается чувства неопределённости, о котором вы пишете, то оно и мне знакомо. На самом деле не бывает вообще произведений, где всё, выходящее из-под вашего пера, сразу само по себе «встаёт на места». Всегда приходится думать, сравнивать, пробовать и даже терпеть неудачи. И только тогда можно будет достигнуть того самого сокровенного баланса. Попробуйте побольше читать и писать черновиков, показывайте их друзьям. Можно даже всё отложить на какое-то время и почитать что-нибудь ещё, сходить проветриться. Реальная жизнь иногда приносит нам неожиданное вдохновение.

Вы, скорее всего, – человек тонко чувствующий, постоянно возвращаетесь к размышлениям о вещах, которые не сразу удаётся понять. Но мы живём на свете, где далеко не все вопросы можно решить одними помыслами. У великого учителя Конфуция есть фраза: «учиться, но не размышлять – бремя; размышлять, но не учиться – погибель». Невозможно продумать все детали, прежде чем садиться за сочинительство. Возможно, стоит дать себе передышку. В жизни не бывает совершенных вещей, и это тем более касается коротких сюжетов, не находите? Главное – до конца расписать ваш замысел и дать посмотреть результат другому человеку, чтобы можно было определиться с тем, куда дальше направлять усилия. Вы же ещё, наверное, молоды?

Надеюсь на продолжение общения. Удачи 2047–9 и У-56!

Ваш друг Сяодин

2 сентября 2006 г.

2

Уважаемый Сяодин, добрый день,

Меня очень взволновало ваше письмо, я практически всю ночь не спала. Впрочем, вам, наверное, и нужды нет представлять себе, каково значение этого письма для меня. Вероятно, нет кого-то другого, кто это может себе вообразить, кроме меня самой.

Ваши рекомендации крайне уместны. Позволю себе высказаться несколько резковато: когда я писала вам первое письмо, я вообще не ожидала получить от вас такой честный, бьющий в самое больное место ответ. И это хорошо. Возможно, прежде я слишком волновалась. Не вылезала днями и ночами из душной комнаты и только и делала, что думала. Для меня это не обычная история, и мне важно изложить её надлежащим образом, но чем больше я так думаю, тем тяжелее мне писать. Столько времени утекло, а я всё ещё вспоминаю этот сюжет, много раз подступалась к его началу и столь же много раз забрасывала его. Однако благодаря вашему ободряющему посланию я утвердилась в желании постараться писать дальше. Вы правы: надо сначала написать историю, а остальное оставим на потом.

Я отправилась на прогулку поздним вечером, долго блуждала, молча разглядывала открывавшиеся передо мной виды. Стояла духота, и вроде бы должен был пойти дождь. На дорогах практически никого. А когда вернулась – обнаружила ваше письмо, прочитала – и сразу почувствовала, будто бы меня обдуло свежим ветром. Немедленно уселась за компьютер и на едином порыве написала ещё один фрагмент. Он – в приложении. Надеюсь на ваши дальнейшие наставления.

Незаметно для меня наступила ночь, снаружи блистают молнии и слышится гром. Ливень барабанит в окно, гранатовое дерево во дворике безостановочно трясётся под дождём на ветру.

Приятных вам сновидений.

P.S. 2047–9 и У-56 – просто маленькая шутка в знак уважения к вам и вашему творчеству. Надеюсь, вы не возражаете против этого.

С уважением, ваша читательница X

5 сентября 2006 г.

Приложение 2

Под бьющим в лицо холодным ветром Бо Ян, как был босой, выпрыгнул на морозный берег и увидел, как к нему вдоль реки медленно направляется Цюй Юань.

Человек этот несколько отличался от поэта, которого рисовало воображение. Мужественность в нём уже иссякла, но выражение лица оставалось мягким и спокойным. Из-за преклонного возраста и истощения щёки Цюя слегка впали. Глаза его отличались туманным блеском, за которым скрывались бездонные глубины. Цюй тоскливо глядел перед собой, в какую-то отдалённую точку.

– Не сановник ли это трёх усадеб[25]? – окликнул его ещё издалека Бо Ян.

Благодаря волнам специального корректирующего устройства его голос автоматически преобразовался в ласковый говор тех мест и времён.

Цюй Юань остановился.

– Собственной персоной. У тебя ко мне дело?

– Дела нет, увидал вас на дороге, вот и окликнул, – учтиво поприветствовал чиновника Бо Ян. Всё в нём, от облика до речи, теперь выдавало вышедшего прогуляться от безделья поутру рыбака. – Какой ветер вас к нам занёс?

– Какой ветер? Дурной ветер, носящийся в мире, – проговорил Цюй Юань. На бледном лице всплыла горькая усмешка. – Весь мир погряз в пороке, и только мне открывается чистота, все люди пьяны, и лишь я трезв[26]. Велик свет между Небесами и Землёй, но полон он одних злых духов, что рыщут по горам, водам, деревьям и скалам, среди грязи, смуты, вони и проказы. Куда ещё мне направить стопы, как не к этим водам?

– Если вы так будете говорить, то я вас понимать не буду. – Бо Ян с подчёркнуто озабоченным видом схватил поэта за рукав. – Чужие люди вам чужды, так будьте наедине с собой. Если вам кто-то нелюб, то стоит ли опускаться к нему на дно? Мы, работяги, книг не читаем, только и знаем, что ловим рыбу да смотрим в выси. Разве человеку дано когда-нибудь вымахать так, что он сможет добраться до Неба? Надо плыть по реке времени. Вы – совершенный мудрец, вам ли не знать эту прописную истину?

– «Чужие люди вам чужды, так будьте наедине с собой». Недурно сказано. – Цюй Юань перевёл взгляд на ряженого рыбака. Глаза пятидесятилетнего с хвостиком мужа по-прежнему оставались прозрачными, как у юноши. – Вот ты с восходом солнца отправляешься на реку, а с заходом солнца идёшь отдыхать. А в моих хоромах мимо меня проносятся и дни, и ночи. Мне не дано узнать покой сна. Твоё прекраснодушие мне нелегко даётся. Впрочем, и ты не способен ощутить мои страдания.

– Я имел в виду…

Цюй Юань, покачивая головой, прервал его. Голос поэта зазвучал ещё мрачнее:

– Несчастен Цюй Юань, рожденный в лихое время. И с каждым утекающим годом всё больше любит он его, всё больше понимает его и всё больше отдаляется от него. И постольку так заведено, всё ощущаю я, что время есть время, а я есть я. И если я оставлю это смутное время, то после меня останутся мои чистые душа и дух. Если же время оставит меня, то по-прежнему будет существовать беспорядочно движущийся мир. Разве несправедливо, что мы со временем ужиться не можем? И если это так, то может ли всё пребывать в довольстве и радости?

– Что вы… говорите… – У Бо Яна на висках проступил горячий пот. – Вашему превосходительству стоит посмотреть на всё под другим углом. Давайте о людях поговорим. Вот к чему живёт человек?

– На этот вопрос я не смогу ответить. Если опустить пропитание и размножение, то, вероятно, это вопрос о том, к чему были созданы Небеса и Земля.

– Ага, на него за всю жизнь ответа не сыщешь. И, боюсь, не найдёшь, даже если проживёшь тысячу или десяток тысяч лет. Но вы же пожили на этом свете, искали правду повсюду несколько десятков лет. Вам ли не знать, что тревожиться об этом совершенно нет смысла?

– В сущности, не столь уже велика разница между миллионом лет и несколькими десятками лет. – Лёгкая улыбка тронула губы Цюй Юаня, от чего кожу у уголков рта пересекли глубокие морщинки. Посетило уныние и неверие светлый разум, который по Небу скорбит и о народе тревожится. – А ты умный человек, и я рад, что с тобой поговорил. Как тебя зовут?

– Я лишь простой рыбак, только и всего, – подавленно отмахнулся Бо Ян.

– Отлично, тогда иди своей дорогой. – Во взгляде Цюй Юаня вновь разверзлась бездна. Глаза устремились к необъятной водной глади. – Позволь мне остаться одному.

Простояв некоторое время, Бо Ян со вздохом повернулся и ушёл.

У-56 продолжала медленно потягивать чай в лодочке. Насквозь промокший в тумане, Бо Ян молча вошёл и сел, чтобы просушиться.

– Ну как?

– Так вы же сами всё видели.

– Я спрашиваю, как ты? В порядке?

Бо Ян озабоченно свесил голову и не ответил. У-56 снова налила и пододвинула к нему чашку чая. Поколебавшись, Бо Ян осушил её залпом.

– Вот скажите, почему некоторые люди так упрямы? Что бы мы им ни говорили, всё равно дадут от ворот поворот…

У-56 задумчиво подпёрла голову рукой.

– Наверное, потому что восточная философия преимущественно выстроена по принципу круга. Всё живое одновременно содействует и противодействует всему остальному. Единичное порождает бесконечность, чтобы потом всё равно обратиться в единичное. Подобные методики ведения споров и расспросов сильно отличаются от того, чему нас учат в школе. Это софистика от школ древнегреческих мудрецов. Но, по итогу, все эти теоретические построения – просто упражнения на риторику.

– Судя по тому, что вы говорите, с таким человеком болтать можно хоть до того, что язык счешешь, а толку ноль.

– Если бы одной беседой можно было решить все проблемы, то разве нужны были бы мы, психоисторики-аналитики? Вспомни: чтобы по-настоящему убедить человека изменить себе, надо полагаться на…

– Знаю, знаю. – Бо Ян отставил пустую чашку. – Много мы говорили о человеческих чувствах на занятиях. Возвращаемся. Ещё раз попробуем.

У-56 усмехнулась и, вытянув руки, три раза хлопнула.

В следующее мгновение лодочка беззвучно понеслась вперёд, наперерез замершей подобно ртути водной ряби, откатывая назад временную ось. Собирались и расступались воды реки Мило, продолжая нестись к грядущему будущему.

Приветствую, X,

Читать ваши письма – что смотреть сериал, каждый раз – понемногу, это так увлекательно.

Очень рад, что ваша история имеет продолжение. Отрывки у вас небольшие, но производят неожиданный эффект. Продолжайте писать. Мне не терпится узнать о дальнейшем развитии сюжета. Жизнь или смерть – вот в чём вопрос. Впрочем, догадки по поводу финала строить ещё слишком рано.

В последнее время навалилось много дел, я, возможно, не смогу вам отвечать сразу, но обязательно всё прочитаю.

P. S. Это не замечание, но У-56 что-то уж кажется слишком суровой, не находите?

Ваш друг Сяодин

28 сентября 2006 г.

3

Приветствую, X,

Давно от вас не было новостей, всё ли у вас в порядке, получил ли сюжет продолжение? Как поживают 2047–9 и У-56?

Сегодня у нас зимнее солнцестояние, дома лепят пельмени, и вдруг жена вас помянула (она тоже читала ваши весточки). Вот я и решил вам написать.

Холодно на улице, берегите здоровье!

Ваш друг Сяодин

22 декабря 2006 г.

Добрый день, господин Сяодин,

Спасибо вам за заботу! Так много времени утекло, я уже и не думала, что вы мне напишете. У меня не всё хорошо со здоровьем, слишком уж морозная выдалась зима. Я практически не переставая болею, колени и руки ледяные с утра до вечера.

Сижу у окна, гляжу на улицу. Вдалеке за жилыми домами пробивается солнце. Иногда лучи кажутся чарующими, иногда – мутными. Дует такой жестокий ветер, что всё, что только может издавать звуки, шелестит и гудит. Изредка виднеются стайки голубей, отливающие жемчугом. Кружатся птицы беспорядочно вокруг какого-нибудь окна, замирают вертикально в пустоте, хлопая крылышками. И красиво, и печально, ведь это значит, что они разлетаются по гнёздам.

Мне часто думается в такую морозную погоду: какое же счастье, что голуби могут сгрудиться кучкой в узенькой голубятне, потереться друг о дружку пёрышками да надышать вокруг себя плотное, густое облако тепла.

Повесть продвигается всё медленнее, но я стараюсь её не бросать. Прикрепляю для вас ещё один отрывок и по-прежнему надеюсь на ваши рекомендации.

Персонаж сестрицы Нюйсюй мне всё больше напоминает маму. Сами понимаете – кровь не водица, и это замечательно! Разумеется, мы разные люди, большую часть времени о взаимопонимании между нами даже говорить не приходится. Однако её тревога и забота безоговорочные, а любовь ко мне крепчайшая. Эти узы вызывают и страх, и стыд, на сердце чувствуешь печаль, потому что знаешь, что никогда не сможешь отблагодарить человека по заслугам.

Иногда мне кажется, что у отчаявшихся людей практически всегда есть в сердце один такой голосок, тихий, но вкрадчивый, который служит им единственной привязкой к этому холодному миру.

И вам доброго здравия!

С уважением, X

25 декабря 2006 г.

Приложение 3

Технологии всесильны. Пока Бо Ян наворачивал круг, он даже слышал, как с мягким шелестом трутся юбки.

– Тебе идёт. – У-56 выдала натянутую ухмылку. – Только настрой пока не совсем тот. Не надо смотреть так, будто бы ты пережил великое горе и испытываешь ненависть к своим обидчикам. Улыбнись. Не так устрашающе! И зачем сразу скалить зубы?

Бо Ян долго думал и, наконец, принял решение. Изобразив улыбку, тронувшую губы Будды, прозревшего при созерцании цветка у себя в руке, он заявил:

– Если провалюсь, то только молю, чтобы вы меня не наказывали.

– Получится или нет, зависит от того, как ты исполнишь роль. Форма следует за содержанием. – Склонив голову, У-56 отступила на три шага и, придав одеждам и поясу соответствующий вид, добавила: – Ладно, пора.

Прелесть голографической рентгенографии заключается в том, что всестороннее реалистическое моделирование образов, звуков, света и цвета по всем углам – удовольствие дорогое, достигаемое нескончаемо долго, зато полученный эффект точный и надёжный. В реальном мире любой человек может, подобно овладевшему семьюдесятью двумя перевоплощениями Царю обезьян[27] или же как герой RPG, быстро и легко изменить свой облик, выдавая мнимое за истинное.

Особенно в утро со столь густым туманом.

Бо Ян вышел на берег, мурлыкая себе под нос неизвестную древнюю детскую песенку голоском женщины средних лет, низким, мягким, таящим в себе и покой, и твёрдую силу. Мелодия по мере дробных шажков рассеивалась в тумане, вздымавшемся и опускавшемся над берегом подобно бледным цветам тростника. Бо Ян чувствовал себя воином во всеоружии, подсматривающим из-за плотно пригнанных доспехов за тем, что творилось снаружи, и шаг за шагом приближающимся к цели.

Тот самый высокий и худой силуэт выступил вперёд, поглядел на Бо Яна недоверчивым взглядом и, отступив на три шага, остановился.

– Сестрица… – тихонько позвал Цюй Юань и больше ничего не сказал.

Так и стояли они, уставившись друг на друга.

На мгновение охватившие Бо Яна замешательство и робость улетучились. Он вдохнул и шёпотом спросил:

– И куда это ты направляешься?

Неожиданно Цюй Юань, точно ребёнок, который так сильно заигрался, что забыл дорогу домой, отвёл взгляд. И только через некоторое время рассмеялся поэт, будто бы над самим собой, и пробормотал:

– Куда иду? Сам не знаю.

«Куда дальше направить разговор?» – задумался Бо Ян. Заговорить о делах в стране? Войне? Погоде в родных местах? Детских воспоминаниях? Все материалы по этим вопросам он заранее подготовил и последовательно проштудировал. Однако в данной ситуации, при исполнении такой роли, у него в мыслях зиял большой пробел.

Бо Ян сделал ещё шажок вперёд, сократив дистанцию настолько, что легко мог выдать себя с головой.

– Давно не виделись. – Он выдавил из себя печальную улыбку. – Рассказывай, как тебе живётся.

– Плохо. – Цюй Юань вдруг и сам расплылся в улыбке, которая, правда, получилась такой же горькой.

– Даже хуже, чем раньше?

– К чему сравнивать, когда всё плохо сейчас? – Цюй Юань снова усмехнулся. – По молодости в моём сердце всё роптало от чувства несправедливости. Никак не мог усвоить те вещи, которыми ты, сестрица, делилась со мной по поводу человеческих взаимоотношений. А теперь все людские проявления, которые во мне когда-то вызывали злобу и возмущение, ушли в прошлое. Потихоньку ушла и малая доля недовольства на сердце. Когда вспоминаю твои слова, думаю, что в них действительно был смысл. Вот только понял я его слишком поздно.

– Ты по-прежнему слишком много думаешь. – Бо Ян и покивал, и покачал головой. – Как это «поздно»? Понял – и хорошо, никак опоздать здесь нельзя.

Цюй Юань выдохнул и плавно, но непреклонно покачал головой:

– Поздно.

– Что же ты такое говоришь и что прикажешь сестрице с этим делать?

Голос задрожал, и Бо Ян сам не понимал, была эта дрожь наигранной или нет. Он просто ощущал смятение и в сердце, и в мыслях, будто бы пытался рукой ухватиться за что-то, но тщетно.

– Так ты же сама мне говорила: у каждого – своя доля, и с этим ничего не поделаешь, как ни старайся, – заметил Цюй Юань. – Такая у меня судьба.

– И тут-то ты уверовал в судьбу. – Бо Ян поднял глаза и смерил поэта выразительным взглядом. – Разговоры излишни. Пойдём домой. Считай, что это моя последняя просьба.

На лице у Цюй Юаня проявилась нерешительность. Встали они, не готовые уступить друг другу, и стояли так долго. Наконец, поэт снова улыбнулся.

– Хорошо, послушаюсь тебя, – тихо проговорил он, – но и у меня к тебе просьба.

– Что за просьба?

– Испачкался у меня платок. Тот самый, который ты мне сшила, он всегда со мной. Найди в верхнем течении заводь почище и выстирай его для меня, – и он достал из рукава халата повязку, наподобие тех, которые обыкновенно украшают головы учёных мужей. Та настолько полиняла, что уже нельзя было рассмотреть, какого цвета она была изначально. – Это моя последняя просьба к тебе.

Бо Ян принял головной убор и на время онемел. Это что, ловушка? Или же искренняя просьба? И если это отговорка, то что ему делать? Вопреки прохладной погоде Бо Ян ощутил, как у него на висках выступил слой пота, начавший густой пеленой сползать по лицу. Вокруг стояла жуткая тишина, которая прерывалась лишь монотонными накатами одной волны на другую. Вода лилась медленно, но неуклонно.

Вдруг у него в ухе раздался тихий голос У-56:

– Всё!

– Что? – спросил он как можно мягче, зажимая мини-коммутатор.

– Продолжать не имеет смысла. Снова неудача. Даже я со стороны это вижу, – отозвалась У-56.

– Ты что-то сказала? – с недоумением поинтересовался Цюй Юань.

Бо Ян стиснул зубы и придал лицу ласковое и трогательное выражение:

– Нет, нет, говорю только: дожидайся меня здесь.

И, подхватив пропитанную потом повязку, Бо Ян развернулся и зашагал широким шагом вдоль берега. В спину ему сквозь туман устремился едва различимый вздох. А потом – только тоскливое журчание воды.

Так Бо Ян понял, что снова провалил экзамен.

У-56 по-прежнему сидела всё на том же месте и заваривала чай, и каждое её размеренное движение, как и прежде, отличалось красотой и мастерством.

– Недурно сыграно, с чувством.

– Да каким там чувством, мне до цели ещё далеко, – проговорил Бо Ян, удручённо свешивая голову. – Как же так? Я всё про него знаю: характер, увлечения, гороскоп… А в его внутренний мир пробиться не могу.

– В нашем мире каждый человек – отдельный микрокосм, не зависимый от других и самодостаточный. Кто может по-настоящему проникнуть в сердце другого человека? Отдохни немного, не мучай себя, не надо так глубоко погружаться в роль. Не сдашь экзамен – ничего страшного. А то я опасаюсь, как бы тебе самому после него не пришлось записываться на психотерапию. Каждый год у нас так.

– Кто сказал, что не сдам? Я в ваше «не сдам» не верю. – Бо Ян вскинул голову. – Ещё одна попытка, благо время есть!

– Решительный ты, – сказала с кивком У-56.

Три мягких хлопка, и лодочка снова скрылась в вертевшемся у берега реки тумане.

Приветствую, X,

От чтения такого текста в холодную погоду немного расстраиваешься. Да и к тому же этой зимой много всего произошло.

Не знаю, случилось ли с вами что-то нехорошее (это только догадка). Сюжет стал заметно печальнее. Пишущим повести и рассказы людям нередко оказывается сложно погружаться в переживания собственных героев, я частенько с таким сталкиваюсь. Говорят, что в тот вечер, когда Флобер убил Эмму Бовари, он ощущал, будто бы прикончил самого себя. Надеюсь, вы не впадёте в такие настроения.

У меня в последнее время ухудшилось зрение, врач велел мне поменьше сидеть за компьютером, поэтому есть вероятность, что я не смогу сразу уделять внимание вашей повести. Но желаю вам много радостей и здоровья! К чему печалиться по поводу человека, который умер тысячу с лишним лет назад? Важны те люди, которые ещё с нами.

Счастья вам в новом, 2007 году. Нас ждёт ещё больше вещей непредвиденных и прекрасных.

Ваш друг Сяодин

28 декабря 2006 г.

4

Добрый день, господин Сяодин,

Снова некоторое время не писала вам, подумалось, что неправильно будет отвлекать вас от радостного праздника Весны затянувшимся, скучным рассказом.

Правильно вы пишете в прошлом письме, память о давно ставшем частью истории человеке по большей части – западня, через которую, если позволишь себе, легко впасть в тоску или даже апатию.

С прошлым уже не поспоришь, и живущим остаётся отважно идти вперёд, чтобы история продолжалась и дальше.

Дописав повесть до этого момента, я потихоньку приободрилась. У героев уже сложились характеры, мне не приходится ломать голову над тем, как их описывать, они живут на бумаге собственной жизнью, а я за ними только наблюдаю со стороны. Бывает так, что пишу, пишу – и вдруг осеняет чудная мысль, побуждающая пройти туда, куда я и предугадать не могла, что пойду. Это одно из благ сочинительства. Как и вам, мне очень интересно, чем закончится этот сюжет.

Скоро весна, с прошедшим праздником Весны вас, пускай все желания исполняются, здоровье остаётся крепким, а дом ваш всегда будет полон счастья. Всё это, конечно, заезженные слова, но надеюсь, вы примете мои искренние поздравления.

С уважением, X

22 февраля 2007 г.

На этот раз я ввела новый адрес – «Xiaoding2007@Tmail.com» – и нажала кнопку «Отправить».

Приложение 4

Неизвестно, в который раз едва отогретые ноги снова опустились в студёную речную воду. Песня, пробивавшаяся сквозь извечно неотступный туман, казалась и отдалённой, и близкой. Бо Ян просто встал, не двигаясь, сложив руки под широкими рукавами.

– А ну-ка стоять! – ледяным тоном окликнул он путника и не без злорадного блаженства полюбовался тем, как взволновалось лицо идущего и как задрожали его плечи.

По сердцу Бо Яна разлилось удовольствие от собственной проделки.

«С ума сошёл, – сказал он про себя. – Я, видать, совсем сбрендил».

– Давай поспокойнее. Ты что, правда хочешь угодить в закуток? – тихонько вставила У-56.

Под «закутком» подразумевалась, конечно же, приёмная психотерапевта. Поговаривали, что у Старцев были средства, которыми можно было поиграться с мозгом так, что ты становишься сам не свой.

Бо Ян так и остался стоять с той же улыбкой. Усмешка врезалась в тонкие, но притягательные уголки губ. В них читалась угроза, которая может исходить только от человека, правящего всем миром.

– Государь… – проговорил дрожащим голосом Цюй Юань.

В глазах его мелькнули и испуг, и сомнение, и чуточка упоения. В то же мгновение Бо Ян подумал, что и человек перед ним в той или иной мере умалишённый, и оттого улыбка на его устах заиграла ещё ярче.

– Что с тобой? Разве не меня ты хотел увидеть? – безразлично спросил он. – Всё плакался и ныл, что я тебя не соглашаюсь выслушать. Сейчас мы здесь с тобой вдвоём, и нам никакие церемонии не нужны. Говори, что пожелаешь.

– Хорошо, выскажусь. – Цюй Юань закивал, его взор воспылал огнём. – Государь, а вы кто: человек или демон?

– Скучный это вопрос. Какие люди? Какие демоны? Ты целыми днями беседуешь и странствуешь с бесами и богами. Что же ты меня пугаешься?

– Верно подмечено, Ваше Величество. Тогда осмелюсь поинтересоваться: если вы здесь, то, значит, вы почувствовали, что у Цюй Юаня на сердце?

– Почувствовал, почувствовал. – Бо Ян нетерпеливо кивнул. – То, что у тебя на сердце, известно всему миру. Но что значит понять? Почувствовать не значит уразуметь, уразуметь не значит сопереживать, а сопереживать не значит разделять помыслы. Цюй Юань, ты – чудак, а чудакам плохо живётся в их времени. Ты – чувствующий человек, а чувствующих людей ранят чувства. Ты – хороший человек, а хорошим людям издавна жилось плохо. Разве оттого, что я тебя выслушаю, судьба твоя изменится?

Цюй Юань задумался. На лице его проступило лёгкое изумление.

– Государь, всё, что вы говорите… Откуда это взялось?

– От тебя же, от тебя самого. Но много чего можно сказать. Я выскажусь в двух словах. – Бо Ян потоптался на месте. – А впрочем, нет, давай-ка я сначала тебя спрошу. Скажи, как так получилось, что властитель и сановник, скитаясь без дела, в конечном счёте встретились здесь?

– Пути Неба непостоянны, за пределами нашей державы – коварные разбойники и вредоносные царства, внутри – мелкие людишки и неустроенный двор. И все это ведёт государство наше к краху, а народ – к гибели.

– Ты говоришь о непостоянстве, а я – о постоянстве пути Неба. Законы природы обыденны, всё вертится не вокруг славных правителей и жестоких деспотов. – Бо Ян холодно усмехнулся. – История течёт себе, как эта река, из верховий в низовья, то расходясь многими ответвлениями, то соединяясь в единый поток, и течёт она так с незапамятных времён, чтобы в итоге излиться в океан. И мы с тобой, и два града, и даже любые два царства существуем для того, чтобы погибнуть. И будет ли до нас дело людям, которые будут жить тысячи и десятки тысяч лет после нас?

– Ваше Величество… – Цюй Юань, нахмурив брови, собирался что-то сказать, но Бо Ян остановил его взмахом руки.

– По моему мнению, царство Чу рано или поздно должно пасть, – продолжил он, уже заранее смирившись с провалом. – И не только оттого, что у царства Цинь имеется коварный замысел вобрать в себя остальные шесть царств. Здесь другое – правитель Цинь видит намного дальше нас. Ему надобно не захватить пару крепостей и выиграть несколько сражений, не подмять под себя собственный народ. Он хочет увидеть Поднебесную, где все читают одни письмена и говорят на одном языке, чтят одного правителя. Он лишь следует течению истории. Понимаешь, о чём я?

– Мне… Мне страшно…

– Тебе не столько не дано понять, сколько не хочется понять. – Бо Ян вздохнул. – Умный ты человек. Ещё тебя спрошу. Если бы ты мог откатить всё обратно на сорок лет, что бы ты выбрал? Смогли бы мы с тобой устроить всё так, чтобы это Чу, а не Цинь, поглотило остальные царства?

– Об этом… – Цюй Юань слегка склонил голову, – об этом я никогда не думал…

– Потому-то и побуждаю тебя об этом подумать сейчас! Ты долго рассуждал о том, что вселенная состоит из противостоящих друг другу тёмного и светлого начал, восьми дальних краёв, а равно зенита, надира и четырёх сторон. Но задумывался ли ты когда-нибудь о том, что составляет материю времени и пространства?

– Осторожно, – снова зазвучал в ухе у Бо Яна слегка охрипший голос У-56, – нельзя поднимать темы, связанные с путешествиями во времени и пространстве. Это нарушает правила.

– Тихо! – шёпотом отрезал Бо Ян. Цюй Юань озадаченно посмотрел на него. Бо Ян в ответ мрачно улыбнулся. – Не смотри на меня, а говори, что думаешь.

– Ваше Величество, при всём уважении к вам, у меня нет ответа на этот вопрос. Так полагает Цюй Юань.

– Как это нет?

– Если мы с вами начнём сначала, то разве и у царства Цинь не будет возможности начать всё сначала? А у его последователей? Так чьи же достижения в конечном счёте будут приняты во внимание?

– Ладно уж, будем считать, что это ты быстро отреагировал. – Бо Ян протяжно выдохнул. – Такой хитроумный ответ и мне не придумать.

Он поспешно обернулся, чтобы одним глазком посмотреть на реку. Утренняя дымка начинала постепенно рассеиваться. Вечно времени не хватает.

– А теперь ответь мне на последний вопрос. – Он устремил пристальный взгляд прямо перед собой и заговорил крайне серьёзным тоном: – При данных обстоятельствах, куда ты намерен держать путь?

После краткой паузы владыка услышал ответ:

– Вместе с вами, – произнес Цюй Юань, – вместе с вами отправлюсь в мир бесов и духов.

– И что ты ответил? – проронила У-56 сквозь плотно сжатые губы, сдерживая приступ смеха. Пышущий жаром чайник булькал на плите.

– А я и говорю ему, ну и пошёл ты на все четыре стороны! – злобно объявил Бо Ян. – Сдаюсь, задолбал он меня.

– О манерах не забывай. – Надув губы, У-56 смерила взглядом экзаменующегося и успокаивающе продолжила: – Не тревожься, в этот раз ты показал недурной результат. Вот только историческими личностями прикидываться у тебя плохо выходит.

– Только вы мне это в деле не отмечайте. – По спине Бо Яна неожиданно пробежал холодок, он недоверчиво посмотрел на собеседницу.

У-56 ещё слаще улыбнулась:

– А как же, разве не в этом суть работы инспектора-экзаменатора?

– И потом ещё всем будете рассказывать, чтобы посмеяться?

– Экзаменационные протоколы надо запечатать и передать на рассмотрение комиссии. – У-56 выдохнула. – Но экзаменаторы тоже люди, нам же надо разбавить скучные будни.

– Я очень вас прошу, если кто-то узнает, то я же никогда не смогу добиться успеха в профессии… – простонал Бо Ян.

У-56 вытянула хрупкий пальчик, напоминавший по цвету наливающуюся луковку, и потрогала стоявшие рядом песочные часы. Пространство и время вокруг постепенно смыкались, и только песок беззвучно утекал, не зная передышки ни на секунду.

– Чем волноваться об этом, ты бы лучше на время посмотрел. Экзамен ещё продолжается. – На лице женщины появилась таинственная ухмылка, точно у ведьмы.

Бо Ян вяло кивнул. Он ни слова не проронил, пока они отматывали время вспять.

Приветствую, X,

В первую очередь позвольте поблагодарить вас за поздравления.

Человек – поистине удивительное животное. Возьмём, к примеру, меня. Раньше я постоянно жаловался, что перегружен работой и что у меня совсем нет времени, чтобы читать и писать книги. Я мечтал о дне, когда заработаю достаточно денег, чтобы можно было со всеми удобствами разместиться дома и чувствовать себя вольготно, писать, что хочу. Но за эти каникулы, когда я по-настоящему был предоставлен самому себе, я вдруг осознал, что не могу и слова из себя выдавить. Я выбрал пару давно прочитанных книг, сложил их грудой у изголовья кровати, а потом брал по одной – пролистаю пару страниц и зависну, просижу так долгое время, потом снова пару страниц, а потом уж и спать хочется. Притомившись, я засыпал, проголодавшись, брёл к холодильнику в поисках съестного.

Заниматься литературой – дело сложное, и ни в коем случае нельзя верить лукавым писателям, кто громко заявляет, что просто взял ручку, и всё – текст сам собой пишется. Сочинительство требует, чтобы человек долго копил в себе замысел, думал, пробовал, правил, сжигал неудачные главы, скрежеща зубами проклинал себя, заявлял сквозь горькие слёзы, что готов всё бросить, а потом продолжал писать и сносить муки, идя дальше, когда дальше идти уже нет сил. И в какой-то момент ты ощущаешь, что писательство стало неотъемлемой частью твоей жизни. И что для того, чтобы жить дальше, ты обязан писать, не пишешь – нет и жизни. И как же мучительно – но в то же время отрадно – это чувство!

Я завидую вашему упорству и тому, что вы неустанно трудитесь над одной и той же повестью. Вне зависимости от того, что у вас получится в итоге, этот процесс сам по себе очень важен для жизни, для того, чтобы расти над собой. Продолжайте в том же духе!

У Джеффри Ландиса есть рассказ «Рябь на море Дирака», и там тоже речь о путешествиях во времени и смерти. Это одно из лучших фантастических произведений, которые я когда-либо читал, и перевод красивый. Может, вы и сами читали эту работу. Если нет – поищите.

И вас, пускай запоздало, с праздником Весны!

Сяодин

5 марта 2007 г.

5

Добрый день, господин Сяодин,

Пишу вам это письмо, а уже наступила весна.

В детстве меня всегда раздражала весна, ведь у нас на севере так быстро всё меняется, что даже и насладиться не успеваешь – многие вещи пропадают так же стремительно, как появляются. К примеру, розовые, как пудра, и чисто-белые цветы персиков и слив, или множество полевых цветов, названий которых не упомнишь, или затмевающий небо ивовый пух, или зыбкий жёлто-зелёный цвет только что раскрывшихся почек фирмианы, или же аромат софоры.

За окном с каждым днём все больше света, который обильными лучами пробивается между кончиками ветвей. Поспешно заливается цветом, словно красочной акварелью, и тут же опадает весь сад. И только гранатовое дерево по-прежнему стоит как ни в чём не бывало. Будто бы ни единого следа не оставил на нём только недавно минувший затяжной мороз.

По весне все люди томятся и ленятся, вечно спят и не приходят в сознание. Я же здесь сижу и продолжаю слагать мой сюжет, выписываю слово за словом и всё думаю, моё тело становится как-то легче, будто я немного пьянею под этим солнечным дурманом, и меня в любой момент унесёт ветром. Герои уже полностью вышли из-под моего контроля и невозмутимо продвигаются навстречу какой-то заранее заготовленной развязке. Я пишу в упоении, сочиняю то ли в дрёме, то ли наяву, точно сторонний наблюдатель, не сознающий происходящее, или же прорицатель, теряющийся в смутных догадках. Во сне иногда мне является концовка этой повести. Но она покидает меня по пробуждении.

Скажу так: раз уж всё идёт своим чередом, то к чему вообще беспокоиться о том, какой будет развязка?

За окном снова пошёл дождь. И в плотном отзвуке ливня маячит вперемешку с ароматом пыли дыхание свежей травы. Это весенний дождь. Элиот в начале «Бесплодной земли» пишет: «Апрель – жесточайший месяц, пробуждающий фиалки из мёртвой земли, смешивающий воедино память и желание, тревожащий весенним дождём заснувшие корни».

Всё колеблется между чаянием и отчаянием. Хочу поскорее дописать историю, но боюсь потерпеть крах и погрязнуть во множестве вероятностей, которые меня настигнут по окончании. Как бы не остались от меня одни пепел да дым.

Всего наилучшего вам!

P. S. Согласна с вами по поводу «Ряби на море Дирака». С моей точки зрения, это действительно одно из лучших произведений, которое я когда-либо читала в жанре фантастики.

С уважением, X

24 апреля 2007 г.

Приложение 5

– Что ты задумал? Ничего не понимаю.

– Так и надо.

– Что надо?

– Ничего, просто хочу кое-что попробовать.

– Только веди себя прилично.

– Да какие уж там приличия, времени мало осталось, верно? Пора идти ва-банк.

– Ладно, – У-56 кивнула, – удачи тебе.

И снова они встретились с Цюй Юанем.

– Кто вы?

– Хм, не признал меня. А ты кто такой?

– Ваш покорный слуга Цюй Юань, сановник трёх усадеб в царстве Чу.

– Чу? А разве Чу уже давным-давно не сгинуло? Где это во всей Поднебесной найдётся клочок земли, который бы не принадлежал Цинь?

– Вы… Так вы…

– Несравненный государь всея земли, первый владыка, объединивший всё под верховными сводами со времён, когда Пань Гу создал Небо и Землю. Передо мной склоняют головы тьмы-тьмущие народов. А мои потомки будут из поколения в поколение верховодить этими реками и горами. Ха! А ты меня не узнаешь, потому что умер рановато!

– Я… Не верю… Если я умер рано, то как же я вас вижу? Получается, вы – фальшивка!

– Это башка у тебя дубовая! Поддельный или настоящий – велика ли разница? И всё, что я тебе сейчас поведал, ты никогда не увидишь! Ха-ха!

– Умалишённый!

– Умалишённый? Так это само собой! Только помешанные и вершат историю! Лучше на самого себя погляди: уверился, что все под Небесами – дурни, и только ты один – нормальный? Как раз наоборот, подлинный умалишённый – ты один, а потому изволь издохнуть!

– Все мы умрём. И смерть Цюй Юаня в этот день и час не будет срамом для Небес и Земли!

– Правильно излагаешь, всех нас не станет. И через десятки лет будут умирать, и через сотни. И первейшие наши императоры обратились в гнилые кости, и последние наши тираны обратятся в те же гнилые кости! А ты знаешь, как я умру?

– Вы?

– Сорок лет я буду возводить себе огромную гробницу, уверовав, что смогу и после смерти сиять наравне со светилами в небе и многие поколения здравствовать и преуспевать. А по итогу сдохну внезапно в повозке, и будут вяленой рыбой перебивать смрад оставшегося от меня зловонного мешка.

Из уголков рта перевоплощённого в Цинь Шихуанди вырвался угрюмый, диковатый смех. Упав назад на отмель, он обратился в смердящий до небес труп.

– И как это понимать?

– Да никак. Возвращаемся. Ещё раз.

Снова берег реки. На этот раз там предстал убелённый сединами старик с осунувшимся лицом и обнажёнными руками в шрамах.

– Старый хрыч, ты видал океан? Боролся когда-нибудь в открытом море с волнами и акулами? Охотился на львов в африканской саванне? Таскал мёртвых под градом пуль? Знаешь, что такое, когда у тебя голова раскалывается, а сон не идёт? Знаешь, что значит потерять один глаз? Охватывал тебя ужас смерти? Читал собственный некролог в больнице? Да, всё то, что я говорю, тебе непонятно, непонятно совсем. Я уже предостаточно повидал. А ты? Что ты видел в жизни? Послушай меня, старикашка, не давай трудностям перемолоть тебя, не давай опозорившим тебя вещам наваливаться на тебя мёртвым грузом. Надо бороться со всем, что хочет тебя уничтожить, биться с тем, что тебя валит оземь. В том числе с самим собой!

Объявив это, старичок достал инкрустированный серебром дробовик, сунул дуло себе в рот и спустил разом двойной курок[28].

И снова там же. Явился на этот раз в облике пригвождённого к распятию мученика.

– Отче! Прости им, ибо не ведают, что творят, – заявил он, вздымая голову к небесам.

– Сегодня же ты окажешься со мной в райском саду, – произнёс он, опуская голову к апостолу.

– Мать, вот твой сын! – проговорил он, переводя взгляд на Марию. А затем, обращаясь к Иоанну: – Сын, вот твоя мать!

– Eli, Eli, Lama Sabachthani? – бессильно воззвал он.

– Хочется пить. – Он прикоснулся губами к смоченной уксусом губке, привязанной к кончику ветви иссопа. – Вот и всё.

Последним, что он сказал, было следующее:

– Отец, я отсылаю дух мой в твои объятия!

И тогда он склонил голову и отдался мучительной, но вечной смерти.

– Хочу, чтобы перед лицом моря по весеннему теплу открывались цветы, – зачитал он строчку из стихотворения, трижды хлопнул в воздухе и дал колесу скорого поезда размозжить себе череп[29].

– Быть или не быть, вот в чём вопрос, – объявил он.

– Света! Чуть больше света![30]

И вновь и вновь пересекал он густой туман и ступал на берег реки, то в образе Джона Леннона, то в образе Вирджинии Вульф, то в образе Авраама Линкольна, то в образе Винсента Ван Гога, то, наконец, в образе Сиддхартхи Гаутамы.

6

Добрый день, господин Сяодин,

Концовка повести – извечный повод для головной боли. Будто бы сидишь одна посреди погружённого в мрак кинозала, а на экране медленно проступают крупные, бледные буквы: «THE END» или «FIN». В такие моменты всегда ощущаешь себя потерянной. Тешила я себя когда-то мечтами о Небесном царстве, где никогда не выпьешь до дна все запасы превосходного вина, все красавцы никогда не состарятся, все дороги и тропы никогда не исходишь до конца, все истории никогда не постигнет развязка.

Впрочем, Небесное царство существовало лишь в моих грёзах.

Я всё ещё помню первое письмо, которое вам написала. Тогда я была на том ещё распутье. Я не знала, как поведать мою историю, не знала, как мои спутанные и неясные чувства обратить в слова. Тогда я себе всё приговаривала: бросай уже, хватит! И только с вашей поддержкой и помощью я добралась до сегодняшнего дня. Гегель как-то заметил, что творчество – применение человеческого потенциала к какому-то объекту для создания чего-то абсолютно нового и для созидания самого человека. Наконец-то я дописала свой рассказ и чувствую, что обрела новую жизнь. И вы выступили непосредственным участником этого творческого процесса. Настоящим передаю вам развязку истории. Только так она может закончиться.

Надеюсь, вам понравится.

С уважением, X

13 мая 2007 г.

Приложение 6

– Времени мало.

У-56 обеими руками сжимала огромные песочные часы. Кончики пальцев и щёки побелели. Чистый белый песок пролетал прямо перед её лицом тонкой спиралькой.

– Это последний раз?

– Да, пожалуй, последний.

– Ладно, я пошёл, – выдохнул Бо Ян. – Пожелайте мне в последний раз удачи.

У-56 склонила голову и скрестила пальцы.

– Удачи, да пребудет с тобой Гэри Селдон.

В последний раз он вышел на место действия, теперь уже приняв собственный облик. Стоял Бо Ян один-одинёшенек на берегу, ожидая предначертанную судьбой случайную встречу.

– Доброе утро, вот мы и снова встретились, – поспешно сказал он, притрагиваясь к пересохшим уголкам рта. Голос у него от усталости был трескучий, как гравий под ногами. – Наверняка тебя удивляет, что я говорю «снова». Но это всё мелочи. Послушай меня, а то времени мало. Принимай меня за кого хочешь, бога или демона. Но всё, что я тебе скажу, – чистая правда…

Сел он там и стал непрерывным потоком пересказывать, как он в первый раз вступил в это роком ему назначенное место, как они в первый раз встретились, первый их разговор, первые детали, первые слова… И так фраза за фразой, пока не рассказал всё с исчерпывающей откровенностью.

Я – начало. Я – конец. Я – альфа. Я – омега. Я – правитель Хуай из царства Чу. Я – первый император и последний Сын человеческий. Я – поэт. Я – совершенномудрый. Я – умалишённый. Я – тот заурядный рыбак, которого ты увидал в первый раз. Прошлое, настоящее и будущее едины здесь в вечности.

И с тем Бо Ян исчез, не оставив после себя, как и во все прошлые разы, ни следа.

– Что ты ему такого наговорил? – У-56, вытаращив глаза, глядела в сторону берега.

Высокий и далёкий силуэт всё ещё стоял там, будто окаменевшее изваяние.

Бо Ян забился в уголок и свесил голову, прикрывая чёлкой глаза.

– Устал, – прохрипел он. – Спасать человека поутомительнее будет, чем убивать.

– Расскажи, а то я не смогу подготовить отчёт.

– Да к чёрту все эти отчёты, – процедил сквозь зубы Бо Ян. Помолчав, он продолжил: – Простите.

– Прекрасно понимаю, – откликнулась У-56. – Я и сама в своё время пережила нечто подобное. Но всё-таки мне хотелось бы понять: почему?

– У каждого человека, обитающего в перекрёстных параллельных временах и пространствах, остаются более или менее смутные обрывки воспоминаний об этом, – медленно, утомлённо сказал Бо Ян. – Дежавю каждый из нас так или иначе переживает. Думаешь, где-то я такое уже видел. И в какой-то момент вдруг ощущаешь, что происходящее у тебя перед глазами уже когда-то произошло, хотя ты явно оказался в абсолютно не знакомой тебе обстановке или общаешься с совершенно не знакомым тебе человеком. А эти знакомые чувства – проявления других линий времени. Это знание – особенность по-настоящему талантливых людей, и это не то же самое, что заново поставить кассету или продолжить сохранённую компьютерную игру. Вот я и пересказал нашему поэту всё то, через что он прошёл. Да и он сам припомнил куда больше. Из прошлого, будущего, настоящего, иллюзорного. Нет ничего более чудесного, чем мозг человека. В тот момент его осенило многое, он ощутил нечто далеко за пределами эпохи, в которую жил.

– И что мы имеем в результате?

– Он теперь уже сам не свой, не тот сановник трёх усадеб при царстве Чу и не тот тоскующий по родине поэт. Любопытство к этому миру превозмогло небытие и безнадёжность. Я ему предложил совершенно иной путь. Может, он теперь потратит отведённое ему время на дальнейшие поиски. – На юном лице Бо Яна всплыла горькая улыбка. – Ведь его путь уходит далеко в вечность и конца не имеет.

У-56 повесила голову и какое-то время молчала. Перед ней неспешно упала последняя песчинка в часах, и всё стихло, как после вздоха из глубины души.

– Ладно! – прервала У-56 с кивком затянувшуюся паузу. – Поздравляю тебя, экзамен ты выдержал.

– Да какие там экзамены! – Бо Ян по-детски сжал руки в кулачки. – Вы понимаете, что я сделал? Что мы с вами здесь делаем? С какой стати это мы должны решать судьбы людей? Можно ли вообще выбирать между жизнью и смертью?!

– Сбавь обороты…

– И не подумаю! – Бо Ян глубоко вздохнул и поглядел прямо в чистые глаза У-56. – Я просто не думаю, что продолжать влачить одинокое существование – большое счастье для человека, который опередил свою эпоху.

– Возможно, ты прав. – У-56 избегала его взгляда. – Как бы то ни было, мы закончили.

– Да, закончили. – Бо Ян немного помолчал, ошарашенный, а затем тихо продолжил: – В уже зафиксированном историческом времени его судьба всегда будет повторяться, верно? Когда мы откатим всё на стартовую точку, то будет так, будто бы ничего и не произошло. Время застынет.

– Ты слишком много думаешь. – У-56 помотала головой. – Помни: это только начало. У тебя и потом будет уйма времени обо всём этом подумать. А пока что – отбываем.

Бо Ян склонил голову и прикрыл тяжёлые веки.

Прозвучало три звонких хлопка, от которых во влажном, плотном тумане всё задрожало.

Следом за этим во все стороны ринулись, проносясь над стихшими водами, потревоженные серовато-белые стаи птиц.

И, словно реагируя на что-то внешнее, отдалённое, наконец-то двинулась в путь и было застывшая на берегу реки фигура.

Конец

Приветствую, X,

Поздравляю с окончанием работы над вашим шедевром. Отличная получилась история. У вас, конечно, ещё будет много возможностей её подкорректировать, чтобы она стала изящнее, совсем филигранной. Но сюжет сам по себе любопытный, и не просто любопытный, а весьма глубокий.

Попробуйте дать знакомому редактору посмотреть текст, это поможет вам сделать ещё один шаг вперёд. Так всегда бывает в писательстве: кто-то продвигается быстрее, кто-то – медленнее; важно – иметь храбрость идти дальше, пускай на полшажка, но каждый день.

Никаких других слов у меня, собственно, для вас и нет, но я и прежде так много успел написать вам. Спасибо за доверие, за то, что вы поделились со мной тайнами вашего творческого процесса. Для любого из нас такое дорогого стоит. Ещё раз благодарен вам за всё!

Меня скоро должны на какое-то время положить в больницу, поэтому я, вероятно, не смогу вам отвечать незамедлительно. Надеюсь, когда я вернусь в строй, то увижу ваш текст уже в печати.

К сожалению, я до сих пор не могу припомнить ваше имя. Может быть, получится встретиться на заседании Союза писателей в этом году. И тогда мы с вами обязательно наговоримся вволю.

Удачи.

Сяодин

28 мая 2007 г.

7

Добрый день, Сяодин,

Это моё седьмое и последнее письмо тебе.

Я долго колебалась, перед тем как сесть за его написание. И не только потому, что я опасаюсь попасть под проверку админа. Или из-за того, что боюсь, как бы утёкшая по моей вине информация не повлияла необратимо на ход истории. Нет, я лишь беспокоюсь, что если я честно признаю истину, то моё собственное слабое сердце не выдержит всего этого.

Думаю, твоё состояние здоровья уже крайне тяжёлое. Вероятно, даже если у тебя будет возможность прочитать это письмо, оно тебе покажется нелепым. Впрочем, уже без разницы. Прямо сейчас я хочу только продолжать писать, излить в письме всё, что я прежде не могла сказать тебе. По крайней мере, теперь у меня есть на это время.

Моя история не подошла к концу. И я должна самолично довести её до точки.

Вскоре после случившегося, после события, от которого любой человек испытает потрясение и душевную боль, мне приснился сон. Во сне я пересекла время и вернулась в прошлое, в надежде, что смогу тебя вызволить в критический момент. Как и всегда бывает в научно-фантастических рассказах, эта «я», вернувшаяся в прошлое, узнала, что всё подстроила злонамеренная корпорация. Во сне я дала им бой, всех перебила, прорвалась через все Небеса и всю Землю, прыгнула, наконец, с вышки в несколько тысяч метров в воду. Всё вокруг меня закрутилось. Когда меня вывезли из операционной, я увидела, что ты лежишь на больничной койке неподалёку от меня. Лицо твоё было прикрыто марлей. Ты безжизненно молчал, но в тебе ещё угадывался проблеск сознания. Да, у меня получилось, я спасла тебе жизнь, сберегла тебя от безжалостной, холодной смерти. И решилась я так и остаться в прошлом, чтобы заботиться о тебе. В самом конце сна мы оказались в заполненной солнечным светом чистенькой больничной палате. Ты лежал с безмятежным видом, а я сидела рядом, читала тебе книгу.

Долго я не могла успокоиться после пробуждения. Очень хотелось, чтобы мир из грёз стал явью. Я даже близким не могла поведать о том, что увидела во сне. Только открываю рот – начинаю лить слёзы.

Как-то в один погожий день я приводила в порядок написанные по юности дневники и обнаружила запись о том сне. И, схороненный у меня глубоко-глубоко в сердце почти на всю жизнь, сон в одно мгновение вернулся ко мне, и я увидела перед собой саму себя полвека с лишним назад, наивную, добрую девчушку двадцати лет от роду, которая не могла отделаться от скорбной складки меж бровей. Я сделала шаг вперёд и крепко обняла её, дрожащим голосом поклялась, что постараюсь в оставшиеся мне годы претворить в жизнь её мечту.

В наше время ещё не придумали технологии, для того чтобы путешествовать во времени. Но у нас есть вещь, которую ты предвосхитил в одном рассказе. Да, Tmail. С помощью платформы можно отправлять сообщения в любой момент во времени. Правила и принципы работы этой системы очень сложные. Здесь и «парадокс убитого дедушки»[31], и определённость прошлого, настоящего и будущего, которая сковывает наши слова и дела в текущем времени. Я никоим образом не полагаю, что моё письмо как-то поменяет развязку той истории, которая уже произошла. Но и не лелеять в себе эту надежду я не могу.

Письмо, которое ты сейчас читаешь, пришло к тебе из 2077 года и написано трясущимися руками старухи за девяносто лет. Так я с августа прошлого года по настоящий момент, уже почти год, поддерживаю с тобой связь. Шесть писем и одна кое-как дописанная повесть соединили тонкой, но податливой ниточкой два конца времени.

Начало первого письма я написала ещё летом 2006 года, а начало повести – и того раньше, но и то, и другое оставила неоконченными, обрывочными файлами. Сберегла я их вместе с дневником на стареньком жёстком диске. Я всё пеняла на себя за нерадивость и небрежность, с которыми я предала все это вечной тишине, давая материалам медленно тлеть и потихоньку уходить в забвение. Но теперь, теперь, когда минуло столько лет, эта «я», уже на склоне лет, снова взялась за эти фрагменты и, из последних оставшихся сил, сплела их воедино слово за словом.

Может быть, в потустороннем мире всё уже давно за нас организовали. Возможно, наши с тобой времена находятся под контролем каких-то невидимых рук, которые уже довели нашу с тобой историю до логического завершения.

Переписываться с тобой было для меня большой радостью, я будто бы снова вернулась в те годы, когда мне было двадцать с чем-то лет. Тогда будущее казалось таким отдалённым, и всё было подёрнуто очаровательным флёром неведения, подобно длящимся вечность летним ночам. Даже смерть представлялась одинокой, далёкой и спокойной падающей звездой, случайно рассекающей ночное небо, непроницаемой головоломкой.

Я всю ночь не могла уснуть после твоего первого ответного письма. Время рекой разделило твоё будущее и моё прошлое на два берега, между которыми завис насыщенный утренний туман. Я стала усердно писать письма, одно за другим, иногда ликуя всем сердцем, иногда замыкаясь в печальной неопределённости. Иногда отбрасывала я от себя клавиатуру и неожиданно для самой себя рыдала.

Но какой всё это смысл имеет для тебя, да и для меня? У меня нет ответа на вопрос, можно ли изменить то, что уже произошло. Перед лицом утекающего времени все мы, как те люди у реки: из раза в раз заходим в студёные воды, но каждый раз остаёмся лицом к лицу с одной и той же рекой.

И если это так, то что же мы имеем в остатке?

Наверное, мы заступаем в неистощимые волны лишь для того, чтобы издалека увидеть мельком уже покинувших нас близких по ту сторону реки.

Много слов и мыслей у меня в голове, и не все их я могу передать в письме.

Воспоминания постоянно возвращают меня в то лето 2006 года, на ту многолюдную конференцию, к тебе, сидящему подле меня и кивающему мне со скромной улыбкой. Мимолётной, но продержавшейся вечность улыбкой.

Для меня большая честь, что на исходе жизни появилась возможность снова повстречаться с тобой и пообщаться, пускай самое незначительное время.

Какой бы тяжёлой ни была дорога впереди, прошу – не оставляй надежды. В будущем мир принесёт нам ещё столько всего замечательного, гораздо более фантастичного, чем вся эта научная фантастика, и гораздо более прекрасного, чем любое Небесное царство, которое мы можем себе вообразить.

Заранее благодарна за ответ.

Очень, очень жду твоего ответа.

С уважением, X

4 июня 2077 г.

Дрожащими руками я ввела адрес: «Xiaoding2007@Tmail.com».

Нажала кнопку «Отправить», положив начало затяжному ожиданию.

Так и осталась я ждать.

Как утомительны летние ночи.

1

В ожидании прошёл весь июнь, а я так и не получила ответа.

Возможно, моё послание заблокировали админы. Может, я нарушила какие-то правила по пересылке информации во времени. Или во время пересылки в спутанной как паутина системе произошёл сбой. Или, возможно, письмо моё легло в единую кучу со множеством других и ещё не дождалось того дня, когда его откроют.

Дождь лил две недели с лишним. Только в июле наконец-то распогодилось, и на гранатовом дереве за окном снова запели цикады. Единым пучком расцвели ярко-красные бутоны. Под лучами пленительного света дня я стала выхватывать новостные сюжеты семидесятилетней давности.

Это было непросто. Столько лет веб-ресурсы менялись, обновлялись, ломались. Данные утрачивались, сжираемые вирусами, и выстраивались заново из осколков.

Оставшиеся с того времени материалы можно было по пальцам пересчитать. После долгих поисков я, к своему удивлению, не обнаружила никаких материалов, которые свидетельствовали бы о том, изменился ход истории или нет.

Возможно, из-за моего вмешательства мир уже раздвоился. И, вероятно, в этом, моём, мире тот круглолицый, пухленький мужчина средних лет уже перескочил роковой миг в июле 2007 года и продолжил жить счастливо, работал, зарабатывал, писал, иногда публикуя труды, которые вызывали всеобщее восхищение, и так до истечения жизни.

Или же этот человек обернулся котом Шрёдингера и теперь колеблется меж двух противоположных состояний в ожидании прибытия более основательного наблюдателя.

«Нет, это уж фантастические бредни», – подумала я с горькой улыбкой в свой адрес. Время – та ещё загадка, и за всю жизнь её не разгадаешь.

Такова и смерть.

Я снова села за компьютер, открыла аккаунт Tmail и ввела в поле получателя: «Xiaoding2006@Tmail.com».

Воды реки Мило обтекали меня, закручивая в себе и унося в далёкое прошлое воспоминание. А я, подобно одинокому рифу, стояла посреди этого потока, окутанного плотным, непробиваемым туманом.

Добрый день, уважаемый господин Сяодин, – вывела я трясущимися пальцами. В ушах звучали строки Хаусмана:

Издалека, от вечера и утра,

А равно неба на двенадцать ветров,

Дух жизни для слияния в меня

Прибыл сюда. А вот и он – я.

И на единый вдох я задержусь,

Прежде чем распасться вновь, —

Возьми меня за руку и скажи,

Что у тебя на сердце…[32]

– Время, – пробормотала я, вглядываясь в колыхавшиеся в солнечном свете тени гранатового дерева, – так много времени осталось.

– И мне его довольно, – отозвался издалека с улыбкой знакомый голос.

Конец

Август 2007 года

От автора

Я никогда не писала писем Сяодину. Я только по воле случая пересекалась с ним пару раз. Посредством нескольких ничего не значащих коротких сообщений кое-как затесалась к нему на форум, один раз прислала свой материал. Мне не посчастливилось поговорить с ним о сочинительстве, о бытии, о времени и научной фантастике, о жизни и смерти. Тот он, которого я знаю и воображаю себе, – дядечка среднего возраста, человек простодушный и надёжный. Если кто-то действительно писал ему, обращаясь за наставлениями, то могу вас заверить – он добросовестно отвечал на сообщения. Благодаря изумительному таланту и прекрасному чувству юмора он в нескольких бесхитростных словах мог выразить что-то особо проникновенное. На тысячу читателей приходится тысяча Гамлетов. Вот я и описала того Сяодина, который остался в моем сердце. Не более и не менее[33].

И я хотела ещё заметить, что сон из последнего письма – подлинный. Летом 2007 года я постила его у себя в блоге. Главное имя я скрыла за чёрными квадратиками. Тем самым в сообщение закралось ощущение гнетущей тишины, и читателям это не понравилось. Я просто не хотела приводить имя. По крайней мере, тогда мне казалось, что это было не к месту.

Тот сон я до тех пор не могла поведать посторонним. Только собиралась произнести его имя – у меня непроизвольно сжималось горло.

Повесть я начала писать в июле 2007 года, сочиняла её урывками целое лето и целую осень и, наконец, отправила в журнал Science Fiction World. Я терпеливо ждала, пока история, которую младший редактор раскритиковал и назвал слишком «литературной», слишком печальной, требующей от читателя слишком большого бэкграунда, не прошла наконец скрупулёзную проверку у главного редактора, господина Яо. И не подумала бы, что официально моя история увидит свет, когда на дворе будет октябрь уже 2008 года. В тот заветный день я, проходя по дороге мимо газетного киоска, привычно задержалась и вытянула шею, чтобы прочитать названия публикаций. На глаза сразу попалось: «У реки Мило». Мне тут же показалось, что я вижу сон.

И ещё хочу сказать вот что: несмотря на то что по большей части я сочиняю, будто играю в игру, только эта повесть далась мне так мучительно, так тягостно, и только её я неизменно хотела увидеть в печати. Слова, хранившиеся в глубине сердца, с трудом обратились в текст, и я не хочу, чтобы они рассеялись по ветру, я хочу, чтобы как можно больше людей их услышали или прочитали. Я себе напоминаю скитающегося по свету артиста XVIII века. Сажусь я на улице и запеваю мою бесхитростную песенку на три гроша. Люди добрые, спешащие мимо меня, я для вас пою и, надеюсь, вы меня услышите.

А потому прошу вас: читайте медленнее, не стоит наспех пролистывать повесть, устремляясь к самому концу, не надо спешить, мне не хочется, чтобы мой скорбный труд был стремительно предан забвению.

А тем из вас, кого моя история тронет, я хочу сказать, что нам нужно делиться подобными воспоминаниями и чувствами, такая эмпатия многократно важнее моего сочинения. Писать в одиночку подобные сюжеты в глубокую ночь – занятие сиротливое и даже отчаянное. Река времени течёт стремительным потоком, убывая без остановки, и всё, что я могу сделать, – сесть посреди этой реки и наблюдать за тем, как постепенно уносится вдаль всё, что было при мне. Но остаются воспоминания, сохраняется тоска, есть и сочинение, и скорбь, которые позволяют скрепить вместе осколки того, что ушло в прошлое, и которые связывают меня с Сяодином, каждого из вас со мной и всех нас вместе друг с другом.

Это и фантастика, но и не такая уж фантастика, потому что в сравнении с куда более фантастическим 2077 годом, будущим, которому мы адресуем бесконечные надежды, это ещё более отдалённые от нас блуждания где-то на линии горизонта. И если до конца моей жизни Tmail действительно станет явью, то я обязательно напишу письмо Сяодину.

Недосягаемое для тебя время

你无法抵达的时间

1

Улитка и иволга

Я никогда не спрашивала, как ты узнал, что не такой как все. Наверняка ты понял это раньше меня.

Ребёнком особо не задумываешься над тем, что такое время. Сидишь себе под деревом, наблюдаешь за переселением муравьёв в новый муравейник и не заметишь, как – вжух! – день пролетел. А бывает, вечером сидишь перед телевизором, смотришь мультики, и секунды рекламы вдруг покажутся чересчур тягучими. Не успеешь моргнуть, как стакан падает со стола, и вот уже на полу валяются осколки и повсюду капли воды. Но никогда не бывает так, чтобы стакан сам запрыгнул обратно на стол и снова стал целым.

В том городке на юге страны, где мы родились, время тянулось медленно. День за днём солнце поднималось из-за горных кряжей на востоке, высвечивая лёгкую-лёгкую утреннюю дымку. Первыми вставали петухи, кричали раз, другой, а за ними раздавались щебет птиц, лай собак и журчание реки. Но люди спали в своих домах, пока солнце не выкатывалось высоко-высоко, тогда только все вяло просыпались, не спеша одевались, умывались и чистили зубы, стряпали завтрак, начиная с этого новый день.

В то время я жила в старом дедушкином доме. В гостиной стоял часовой шкаф, поставленный туда в незапамятные времена, но по-прежнему блестевший лаком, и стёкла в нем были такие чистые, совсем как новые. Латунный маятник казался ужасно тяжёлым и при этом так легко раскачивался: тик-так, тик-так, тик-так.

Оставшись дома одна, я всегда брала стул и садилась рядом. Лучи солнца падали сквозь стекло, заставляя сиять стрелки и заводной механизм, будто шкаф таил в себе волшебную силу. Что жило в нём, почему он вечно тикал, не обращая внимания на происходящее вокруг? Отчего, прислушиваясь к его ходу, вглядываясь в него, можно было уловить равномерный перестук механизма, но стоило отвлечься, и я вдруг понимала, что ход его то ускоряется, то замедляется, будто какие-то магические силы играют со мной? Мне всегда страшно хотелось разгадать эту загадку самой, как подвернётся момент, я садилась рядом и наблюдала. И каждый раз, не отдавая себе в этом отчёта, опускала голову на колени и засыпала. Проснувшись, обнаруживала, что уже сумерки, и пустую комнату наполняет только это раздражающее тиканье, будто бы назло насмехается над моей глупостью.

А ты? С тобой такое бывало? Сидел ли ты когда-нибудь один в уголке, пристально вглядываясь в тикающие часы?

Я до сих пор помню нашу первую встречу. Хотя прошло уже много лет, эти воспоминания бережно хранятся у меня, точно катушки киноплёнки. Изображение всё такое же чёткое и яркое. Бывает, я достаю их, чтобы проиграть в потаённом уголке своего сознания. Я и оператор, и единственный зритель. Расписание киносеансов, время, место в зале – всё это решаю я сама. Могу смотреть целый день, если захочу.

Обычно я выбираю самые яркие моменты и прокручиваю их кадр за кадром в самом медленном темпе, чтобы рассмотреть каждую деталь. Если после просмотра мне всё равно мало увиденного, то я умоляю оператора:

– Ну пожалуйста, ещё разок?

– Хватит и этого, на сегодня достаточно.

– Ну последний раз, пожалуйста, пожалуйста!

– …Ладно, только последний раз.

А бывает, чтобы сэкономить время, я прокручиваю фильм в разы быстрее, просматриваю его на одном дыхании от начала до конца. В таком темпе трагичные моменты становятся комичными, персонажи бегают взад-вперёд, машут руками и ногами, как в немой кинокомедии. Сцены эти всегда вызывают у меня приступы смеха, давая повод задуматься о том, что мы с тобой видели мир совершенно по-разному.

Смех смехом, а из глаз слёзы текут.

В тот год мне исполнилось десять лет, тебе, кажется, семь. Я была в четвёртом классе, а ты ещё сидел на домашнем обучении. Каждый день после уроков я выходила за ворота школы и шла во Дворец молодёжи, что неподалёку, где вместе с другими ребятами брала уроки на скрипке. Преподавателем по скрипке был мой отец. Говорят, в молодые годы он был оркестрантом в небольшом симфоническом оркестре, даже немного известном. А потом, отправившись на гастроли, влюбился в танцовщицу из одного художественного ансамбля, которая и стала моей мамой.

Жаль только, что я не унаследовала его таланта. Интонация, ритм, передача эмоций, у меня всё это выходило фальшиво, что доказывало тривиальную истину: когда нет врождённого дарования, его ничем не восполнишь, как ни старайся. Но в то время я была простым ребёнком, чей талант ещё не раскрылся, не понимая и малой толики этого. День за днём после уроков я послушно брала футляр и шла во Дворец молодёжи, водила смычком по струнам, прилагая все мыслимые усилия, чтобы только заслужить хоть слово похвалы. В нашей группе были ребята младше меня, которые уже пробовали играть целиком концерты, я же по-прежнему сидела на последнем ряду, как заведённая пилила инструмент, повторяя одни и те же гаммы. Изредка я чувствовала на себе отцовский взгляд, прилетавший ко мне мимо ровного строя десятка смычков, а потом улетавший обратно. Будто увидел что-то невыносимое.

Однажды я услышала, как отец сказал маме: «Послушная-то она послушная, только с реакцией у неё плоховато, всё время на полтакта позже остальных».

Спустя много-много лет я наконец-то поняла: я и вправду с рождения медленнее других людей, говорю медленнее, хожу медленнее, учусь медленнее. Другие за десять минут схватывают урок, а у меня уходит минут двадцать или даже полчаса; другие уже всё сделали и смело гуляют, я же весь вечер должна корпеть над каждым словом, выводя черты иероглифов. На занятиях в школе даже при всём внимании не получалось успевать за скоростью, выбранной преподавателем. Иногда меня вызывали к доске, и я отзывалась только с задержкой в пару секунд, понимая, что зовут именно меня. При разговоре я ничего не понимала, если говорящий хоть немного ускорялся, но вынужденно кивала после большого отрезка сказанного, притворяясь, что всё поняла. Мало-помалу желающих общаться со мной не осталось, и на переменах я сидела в одиночестве, слушая весёлые речи других учеников и чувствуя себя аквариумной рыбкой, которая с вытаращенными глазами сиротливо глядит на мир за стеклом.

В общем, я всегда запаздываю на полтакта. Или, лучше сказать, другие люди живут в ритме бойкого аллегро, лишь я одна застряла в замедленном анданте. Такую разницу не восполнить, проживи хоть целую жизнь, так ведь?

Если бы в это время не встретила тебя.

В тот день было занятие на скрипке. Отец разговаривал с несколькими учениками, оставшимися после занятия, кажется, речь шла о подготовке к конкурсу провинциального уровня, и я как всегда крутилась рядом, вытирала доску, подметала пол, собирала ноты. После уборки отец, ещё не закончив разговор, повернулся ко мне: «Ступай-ка к дяде Линю, подожди меня там». Дядя Линь был другом отца, служил в городском полицейском участке. Он был своеобразным и остроумным человеком, любил играть в шахматы, а после работы обязательно приходил во Дворец молодёжи, вёл кружок по игре в го. Бывало, если отец был занят, дядя Линь отводил меня домой.

Я послушно кивнула, взяла футляр и вышла из класса.

Наступил вечер, в коридоре не было ни души, раздавался только стук моих шагов. Комната кружка го была на втором этаже, до неё идти по коридору до самого поворота. Я шла, опустив голову и еле волоча ноги, отсчитывала про себя шаги по квадратной плитке. Оставшись одна, я любила идти и считать шаги.

Раз, два, три, четыре…

Досчитав до половины, я вдруг услышала звуки фортепиано где-то рядом, беспорядочные обрывки мелодий, как будто ребёнок занимался. Меня испугали эти неожиданные звуки, я подняла голову и взглянула на настенные часы. В такое время занятия по фортепиано уже давно должны были бы закончиться.

Класс для занятий на фортепиано был в другом конце коридора, я заходила туда всего один раз. Подражая пианистам, я опустила пальцы на клавиатуру с черными и белыми клавишами, нажала пару раз и прислушивалась к доносящимся из-под тяжёлой крышки звукам. А ещё туда приходила учительница в чёрной бархатной юбке с по-лебединому тонкой шеей. Когда я видела, как её пальцы летали по клавишам, моё воображение всегда рисовало её в образе колдуньи, магией заставляющей стоящего перед ней исполина издавать божественные звуки.

Теперь же, подойдя к классу, где играли на фортепиано, я обнаружила, что дверь была приоткрыта, солнечный свет лился сквозь узенькую щель двери, разрезая тёмный коридор пополам. Заглянув туда с опаской, я увидела, что закатное солнце окрасило занавески в цвет как бы золотых слитков, так что внутри от всех вещей остались лишь силуэты. В этом беспрестанно колеблющемся свете я увидела тебя. Ты сидел перед инструментом, хоть и спиной к окну, но лицо озаряли отблески от клавиш из слоновой кости, даже крохотную родинку на переносице было ясно видно. Сохраняя серьёзное, сосредоточенное выражение, ты казался статуей, а вовсе не семилетним ребёнком.

Оттуда, где я стояла, не было видно, что за ноты раскрыты перед тобой, слух улавливал только беспорядочные ноты, похожие на разбросанные тут и там бусинки, катившиеся по дубовому паркету. Видно было, что ты не знал даже, какими пальцами играть, просто отстукивал двумя указательными пальцами по разным клавишам в одну сторону, потом в другую. Несмотря на детскую позу, движения были так ловки и точны, словно ты подбирал все эти разлетевшиеся по полу бусинки, одну за другой, и снова возвращал их на свои места такт за тактом, чтобы потом с той же лёгкостью разбросать и, дождавшись момента, столкнуть их с другими бусинками в другом такте, объединяя в несколько более законченную мелодию.

Так я и стояла возле двери, долго прислушиваясь, пока хаотичные фразы не стали более аккуратными, будто огромный пазл мало-помалу обретал форму. Вдруг все ноты разом остались без движения лежать на полу, ты протянул обе руки, молча уставился на нотные листы перед собой, слегка нахмурив брови. Вокруг настала тишина, и только еле слышно за окном на вечерней заре чирикали птицы.

Чистые, прозрачные ноты снова зазвучали, и вот, наконец, я услышала законченную мелодию.

Вначале несколько простых восьмидольных аккордов, потом другие ноты одна за другой стали приводняться, точно сливаясь с водным потоком, журча, бурля, то поднимаясь, то опускаясь, подпрыгивая, кружась и падая обратно. Эта текучая, как вода, музыка захватила меня, понесла вперёд, и всё вокруг точно замедлилось, совсем как в кино, мелькая кадр за кадром. Летний ветерок раздувал занавески на окне, облака клубились, капли дождя падали на землю, травы шептались. Ты один шёл по дороге, тихой и длинной дороге, вдоль которой распускались цветы, распускались и вяли, где-то на краю света, и река шумно лила свои воды, и не было ни начала, ни конца, ни прошлого, ни будущего.

Я тихо стояла и слушала твою игру. Иногда мелодия казалась знакомой, но вспомнить название не получалось. В эту минуту снаружи совсем стемнело, я невольно шагнула вперёд, всего несколько шагов, хотела получше рассмотреть твои руки. Они были ещё такие маленькие, но пальцы уже длинные и вытянутые, как у взрослого, два тоненьких указательных пальца поднимались и опускались, как пляшущие в цветах колибри, как барабанящие по траве капельки дождя, как роса, как молния, как яркие огни. В это самое мгновение у меня закружилась голова, и казалось, что я ненароком увидела настоящее волшебство.

Когда ты доиграл это произведение, когда последние ноты легко коснулись земли и канули в её недрах, после затянувшейся паузы я обнаружила, что в моём теле снова побежала кровь.

Ты вдруг повернул голову, улыбнулся мне, как будто и не было прежней серьёзности, от неё осталась только улыбка семилетнего мальчика, крохотная искорка беззвучно распускающегося цветка. Потом ты заговорил о чём-то, а я ни слова не понимала, не знаю, то ли ты говорил слишком быстро, то ли я слишком нервничала.

И тогда я в ответ тоже улыбнулась тебе.

Позади меня раздался тик-так шагов. Чья-то тень из-за спины вплыла в класс, оставляя за собой шлейф едва заметного аромата духов. Я растерянно подняла голову: к тебе подошла учительница в чёрной бархатной юбке, у неё по-лебединому тонкая шея, волосы аккуратно собраны на затылке. Уже потом я узнала, что она была твоей мамой. В последнем отблеске заката мерцали её жемчужные серьги.

Она подняла тебя со стула, посадила в стоящую рядом инвалидную коляску, и только тогда я заметила, что на одной ноге у тебя гипс. Толкая коляску перед собой, она прошла мимо меня. Всё произошло так быстро, что я ничего не успела сказать или сделать, только обескураженно провожала тебя, сидящего, взглядом. Одно короткое мгновение. Я даже не могла бы с точностью сказать, посмотрел ли ты на меня хоть искоса. Даже если и посмотрел, с моей замедленной реакцией я бы это вряд ли заметила. Помню только, что в то мгновение, когда мы миновали друг друга, ты как раз снизу вверх глядел на маму и что-то говорил ей, и уголки губ слегка приподнялись, и у тебя был до надменности гордый вид. В твоих глазах было так много света, он всё время изливался во все стороны, как будто озаряя этот ничтожный мир.

Я смотрела, как вы исчезаете в конце коридора, там, где я уже не могла вас видеть. И тогда по-настоящему стемнело.

Тем вечером мелодия, сыгранная тобой, не переставала звучать у меня в голове, то прерываясь, то продолжаясь снова, то скрыто, то явно, она капала и капала, точно вода из неплотно закрытого крана. Я пыталась протянуть руки и закрутить этот кран, но неосторожно повернула не в ту сторону, и звуки музыки залили ночную темноту, каждая нота зажглась ярким сиянием. Это наверняка не простая мелодия, думала я, лёжа в кровати, ты наверняка прибегнул к какому-то волшебству.

Никому, ни единой душе я не рассказывала о случившемся. Ты стал моей сокровенной тайной. Кто ты? Откуда ты? Почему ты казался таким загадочным, точно принц из другой вселенной?

На другой день, когда пришло время урока игры на скрипке, я не могла думать ни о чём другом и даже не попадала в простые созвучия. Не прошло и пол-урока, как я не выдержала, притворилась, что мне надо выйти в туалет, и улизнула из класса. В коридоре было по-прежнему тихо и безлюдно, только из дальнего конца смутно доносилась фортепианная музыка, лилась изменчивым водным потоком. Сердце застучало часто-часто, и вдруг я одним махом подбежала к классу фортепиано и, брякнув дверью, заглянула внутрь.

Внутри горел свет, и сидящий за фортепиано человек повернул голову, глядя на меня. Это была учительница в чёрной бархатной юбке, а рядом несколько учеников моего возраста, среди которых тебя не оказалось.

Тяжело дыша, я держалась за дверь, вовсю краснея лицом, и со всех сторон на меня устремились удивлённые взоры, будто покалывая тоненькими шипами. Я еле слышным голоском выдала какие-то извинения, плотно закрыла дверь и бросилась прочь.

Каждый день после урока по скрипке я старалась найти повод, чтобы заглянуть в класс, где играли на фортепиано, но так и не увидела тебя снова. Ты стал почти что бесплотным духом, явившись из ниоткуда и исчезнув в никуда. Осталась только та волшебная мелодия, ночь за ночью она разливалась эхом в моей голове.

Примерно через неделю я снова увидела тебя. Ты все так же сидел в инвалидной коляске, которую учительница фортепиано медленно везла по коридору. В груди застучало, точно меня, бабахнув, поразила пуля, и я украдкой пошла следом.

Учительница завезла тебя в класс фортепиано и, оставив одного, торопливо вышла, а затем спустилась по лестнице. Я подождала, когда стихнет стук её шагов, и на цыпочках подошла к классу. Там было тихо, из-за двери не было слышно ни звука. Я робко приблизилась и заглянула внутрь. Ты сидел, как в прошлый раз, за фортепиано, но взгляд твой был обращён не на ноты, а в окно. Мягкий свет раннего лета озарял твоё лицо, струился по клавишам и дубовому паркету.

Вдруг в открытое окно влетела бабочка, грациозно танцуя в воздухе над клавишами фортепиано. Её черные крылья украшали светло-лазоревые чешуйки, сверкающие на свету, точно призрачные видения. Ты поднял голову, пристально наблюдая за её полётом. Наконец, бабочка села на клавиши, шелестя крыльями, словно лепестками, опавшими от дуновения ветра. Ты медленно протянул руку, раз – и поймал бабочку в ладони.

Я стояла, затаив дыхание, поражённая тем, как легко тебе удалось поймать бабочку, ведь я ни разу в жизни не смогла поймать ни одной.

Ты держал руки вместе и долго смотрел в щёлочку между пальцами, пока наконец не поднял руки и не раскрыл их. Бабочка у тебя на ладонях затрепетала, делая неровные взмахи крыльями, и улетела.

Много лет спустя я помнила эту сцену, будто она случилась только что. Ты всегда так протягивал руки, чтобы поймать мимолётную красоту, будь то молодость, любовь или жизнь, легко удерживая и так же легко отпуская её.

Прошла ещё неделя, я опять торопилась из школы во Дворец молодёжи. Как я и надеялась, ты был в классе фортепиано, с кислым от скуки видом постукивая по клавишам. Я так хотела, чтобы ты снова исполнил ту мелодию, но ты не стал играть её.

Наконец я не стерпела, медленно подошла к тебе, но ты даже не обратил на меня внимания, нахмурившись, барабанил по клавишам. В полнейшем беспорядке звуки неслись несдержанной гурьбой и тут же обрушивались с грохотом.

– А что ты играешь? – робко спросила я.

– Сама не видишь? – холодно ответил ты.

Я осторожно приблизилась и взглянула на ноты. «Улитка и иволга», простая детская песенка. Я даже не поняла, зачем тебе понадобилось её разучивать.

– Умеешь петь? – вдруг спросил ты.

– Что?

– Ты пой, а я тебе подыграю.

С этими словами ты начал выстукивать указательным пальцем вступление. У меня загорелись щеки, но я, собравшись с духом, запела:

За калиткой виноград

Зеленеет – просто клад.

Домик на спине везу,

По шажочку вверх ползу.

Не успела я допеть песенку до конца, как звуки фортепиано вдруг оборвались. Ты по-взрослому тяжело вздохнул и произнёс:

– Надоело.

И я, кажется, поняла.

А потом ты двумя руками взялся за колёса с двух сторон и сам покатился вперёд, прямо за дверь. Я бестолково застыла на месте, но спохватилась и торопливо выбежала за тобой.

В коридоре стало сумрачно, отовсюду летел гул разных музыкальных инструментов. Держась далеко позади, я пошла за тобой, не издавая ни звука. Впереди поскрипывали колеса. Уже в конце коридора ты остановился, поднял голову и посмотрел на огромные настенные часы. Золотая секундная стрелка тикала в косых лучах заходящего солнца. Шесть, урок по скрипке вот-вот начнётся.

Надо бы поскорее вернуться в класс. Если папа заметит, что я опоздала, страшно подумать, что он скажет. Пока я колебалась, ты вдруг заговорил:

– Эй!..

– Что? – оторопела я.

– Отвезёшь меня вниз по лестнице? – повернув голову, чётко произнёс ты.

– На первый этаж?

– Тут такая духота, я хочу проветриться.

Я медленно подошла, взялась за ручки коляски, ладони вспотели и стали холодными.

– Пойдём, – по-императорски приказал ты.

Я осторожно покатила инвалидную коляску по длинному пандусу к холлу на первом этаже. Коляска оказалась тяжелее, чем я ожидала, и хотя наклон был не слишком крутым, у меня все равно спина стала мокрой.

Мы вышли из главного входа Дворца молодёжи, и тёплый ветерок, какой бывает в начале лета, обдувал нас. Из холла донёсся бой часов, означавший круглый час. Сейчас отец, наверное, как обычно, вошёл в класс в белой рубашке, с очками в золотой оправе, сжимая под мышкой футляр и ноты. Интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем он заметит, что я не пришла на занятие?

– А куда? – робко спросила я.

– К речке, – даже не думая, ответил ты.

Небо по-прежнему было прозрачно-голубым, только на западе, где заходило солнце, уже алела пара золотисто-пунцовых облаков, словно выписанных полупрозрачной акварелью. Я покатила тебя к этим облакам. По дороге мы не встретили ни души, лишь тёплый ветерок тихо дул. Я думала о том, как лучше спросить тебя про ту мелодию.

Мы шли довольно долго, пока я наконец не набралась смелости:

– Тебе нравится играть на фортепиано?

– Чего?

– На фортепиано… играть нравится?

– Не нравится, – ни секунды не раздумывая, ответил ты.

Щёки горели всамделишным жаром.

– Почему… Я же видела, что ты каждую неделю приходишь играть…

– А что мне ещё делать.

– Хм, вот как…

Ты вздохнул, глядя на облака вдали, а правая нога в гипсе качалась из стороны в сторону вместе с коляской.

– Надоело все дни вот так сидеть, никуда не ходить.

– А что у тебя с ногой?

– Сломал.

– Как?

– Подрался с одним негодяем, – ответил ты. – Мы так сильно подрались, но и я тоже его отделал будь здоров. Если бы не пощадил, он бы точно коньки отбросил.

Верилось с трудом, но я не стала расспрашивать дальше. Хоть и не видела твоего выражения лица, но в голосе у тебя появились свирепые нотки.

– Вот ногу вылечу, смогу опять постоять за справедливость, если понадобится.

Закат приближался медленно, алея в вышине, удлиняя за нами наши тени, тонкие и вытянутые.

Мы перешли мост, прошли ещё немного, пока не оказались на краю косогора. Внизу бежала речка. Вечернее небо отражалось в речной воде, мерцающей бликами, из травы чуть слышно донеслось несколько отрывистых звуков, похожих на кошачий плач.

Ты резко обернулся, тонкими горячими пальцами вцепился в моё предплечье.

– Давай скатимся туда, вниз!

– А?

– Толкни меня посильнее, а потом запрыгивай на коляску, и мы вместе скатимся вниз по склону!

Я обалдело застыла, не понимая, как можно съехать с такого крутого склона? Это же так опасно, ведь можно и в реку свалиться, что тогда будет?

– Толкай быстрей! Это же так здорово, быстрей! Скорей! – Ты подгонял, сгорая от нетерпения, а глаза возбуждённо светились.

Я сжала ручки коляски, не зная, что предпринять, и ладони снова вспотели, ещё больше, чем раньше. Твои тонкие пальцы раскалёнными паяльниками выжигали на коже ямки.

Видя, что я не решаюсь, ты вдруг повернулся обратно, двумя руками взялся за колёса и со всей силы рванул вперёд. Коляска выскользнула из моих рук, ты с громким криком устремился вниз.

Я осталась на месте и спустя несколько секунд вспомнила, что надо пуститься следом, вдогонку, но, как я ни старалась, тебя было уже не догнать. Ты стремительно ускорялся, раскручивал колёса, не разбирая дороги, так что колёса вовсю скрежетали, завывая, как шальная колесница, и летя к золотистым облакам, тонущим на горизонте. Я, спотыкаясь, неслась за тобой, крича во всё горло:

– Стой, подожди меня!.. подожди меня!..

Слышал ли ты меня, когда я кричала тебе? Я так и не узнала об этом. Ты точно лишился рассудка, издавая громкие «вау, вау!» – то ли от восторга, то ли от страха. Ветер дул с реки, неся наши крики в обратную сторону. Я бежала лицом к ветру, на носочках по земле, чуть ли не воспаряя, и кончилось это тем, что раздался хлопок, со всего размаху ты разбился о чёрный асфальт.

Мир вокруг завертелся, твой силуэт становился всё дальше, растворяясь в ярком сиянии.

Я вся горела, будто охваченная огнём, ощущая во рту только вкус земли, а потом зарыдала, уже лёжа.

Не знаю, сколько продлились мои рыдания, пока наконец чьи-то руки не подняли меня. Это был дядя Линь.

– Что случилось? – спросил он меня, помогая мне вытереть слёзы с лица.

От плача я никак не могла унять дыхание, тщетно пытаясь выговорить хоть слово.

– Будь умницей, не плачь. Дядя отведёт тебя домой.

Как мы вернулись потом, как ругали меня папа с мамой, как помогли мне умыться и переодеться, промыть рану на губе, – почти всё это улетучилось из памяти.

Сколько раз в жизни я рыдала, но именно тот раз запомнился ярче всего. С тем ударом о землю весь мир, будто мечта, разлетелся на осколки, мелкие-мелкие, искрящиеся в последних лучах заката.

После этого я много лет не встречала тебя. Дни проходили за днями, я мало-помалу взрослела, окончила сначала шесть лет начальной школы, потом три года средней школы первой ступени, а там и три года повышенной средней школы. Я, как и прежде, была нерасторопна, медлительна, делала всё на порядок дольше других, медленно ходила, ела, читала, делала домашнее задание, медленно жила.

Уже в средней школе первой ступени папа сказал, что мне больше не надо заниматься на скрипке. Наверное, боялся, что это плохо повлияет на остальную учёбу. Я почти перестала ходить во Дворец молодёжи. Футляр с инструментом без дела пылился на шкафу. В те бестолковые дни я одна неспешно гуляла по берегу речки, а вокруг стояла тишина, и почти никого не было, кроме меня. Я поднимала руки перед собой, словно держала невидимую скрипку, извлекая беззвучные мелодии.

Ветер прилетал откуда-то издалека, принося с собой сладость и горечь, а ещё белые и лиловые лепестки. Они лениво парили, словно их ничуть не заботило, куда они направляются. Я подолгу стояла, снова и снова исполняя одну и ту же мелодию, ту самую, которую ты когда-то играл. Теперь я даже не хотела знать, как она называется, точно так же, как не знала названия речки передо мной. Я медленно вела невидимый смычок, давая мелодии слиться с ритмом воды, и казалось, сама уносилась вслед за музыкой на край света, в место, где нет прошлого и будущего.

Жизнь протекала однообразно и одиноко. Помимо уроков и домашних заданий, моими единственными увлечениями были чтение и бесцельное созерцание. Рядом со школой была маленькая библиотека, и я любила сидеть в уголке на втором этаже, у окна. Там меня никто не беспокоил, не слышно было даже тиканья часов. Порой я не замечала, как пролетали несколько часов подряд.

В одной книжке я вычитала, что человек воспринимает время особой областью мозга. Там прячутся незримые часы, которые контролируют наше сердцебиение и пульс, частоту дыхания, сообщают нам, сколько времени утекло из тела. Но ход этих часов не бывает точен раз и навсегда. Писатели древности не зря придумали выражения «один день что три осени» или «сон просяной каши[34]», убедительно показав, что само наше восприятие времени меняется с возрастом. Небеса, создавая людей, бывает, делают это на скорую руку, кому-то ускоряя, кому-то замедляя часы. Получается, что все от рождения делятся на шустрых и копуш, на сообразительных и тугодумов, на первопроходцев и отстающих, на рубящих сплеча и разводящих канитель.

Значит, всегда найдутся те, кто обитает совершенно в ином времени, нежели другие, совсем как улитка и иволга.

2

Между нами бегущий поток

Когда мне исполнилось восемнадцать, я покинула родные места и уехала на север учиться в университете в большом городе. Родители много совещались, стоит ли отправлять меня одну в университет, но я настояла, что для меня никакой проблемы тут нет. В душе я понимала, что поступаю в самый лучший во всей стране университет, невообразимое даже для них событие. На вокзале мы долго прощались, и когда мама закончила давать утомительные наставления, папа, утешая её, сказал: «Не бойся, эта девочка знает, что делает. Даже если не добьётся успеха, ничего страшного не случится». Я улыбнулась и покорно кивнула. С того летнего дня в нашем городке, если в какой-нибудь семье речь заходила об «усердии, которое восполняет недостаток талантов», то меня неизменно приводили в пример.

Когда попадаешь в новое окружение, первое ощущение – кажется, что время побежало быстрее. Бурлящие толпы, бесконечный поток машин, переливающиеся огни, нестройный гул. Все несутся в спешке, бегут, толпятся, кричат, не умолкая ни на минуту. В толпе незнакомцев кто-нибудь то и дело толкнёт меня и бесследно исчезнет в мгновение ока. Всегда найдутся галдящие по-своему, на непонятном наречии, отпускающие шутки, которых я не понимаю. От железнодорожного вокзала до университета всего-навсего час езды, но этот час показался мне таким же бесконечным, словно целое сражение. Когда я наконец дотащила свой чемодан и, спотыкаясь, вошла в ворота кампуса, я почувствовала себя рыбой, плывущей против течения. У меня будто иссякли силы, накопленные не за одну жизнь.

Смогу ли я привыкнуть к университетской жизни?

Оказалось, что эта жизнь не так уж сильно отличалась от того, что я себе представляла. День за днём я, как и раньше, вставала, шла в столовую, в аудиторию, в библиотеку, ела, слушала лекции, занималась и возвращалась в общежитие. Кампус хоть и был большим, но я так и не научилась кататься на велосипеде, так что по-прежнему медленно бродила по университетским аллеям, мимо площади и вдоль озера, окружённого зелёными деревьями. Жизнь по-прежнему протекала однообразно и одиноко: без друзей, без увлечений. После занятий я всё так же убивала свободное время, сидя в библиотеке и думая ни о чём.

Мне хотелось измениться, и однажды я тайком собрала кипу листовок с информацией о клубах, а потом вечером, прячась за прикроватной занавеской, изучала их одну за другой. Студенческих клубов было хоть отбавляй, можно было заниматься музыкой, рисованием, танцами, альпинизмом, боевыми искусствами, спортом, настольными играми, театром, кататься на роликовых коньках… Клубы и секции на любой вкус, о чём только мог подумать молодой студент. Я изучала эти листовки несколько вечеров, но так и не смогла выбрать подходящий клуб. Физкультура была моим слабым местом: в повышенной средней школе я много раз пробовала пробежать стометровку, но смогла сдать норматив с большой натяжкой, да и то потому, что учитель смягчил требования. Что касается музыки, мне тоже давно стало ясно, что музыкального таланта у меня нет. Может, в чём-нибудь другом? Но я такая нескладная и неуклюжая, что мне, кажется, нигде не светило ничего, кроме позора… Так я мялась-мялась много дней и в конце концов пропустила все сроки подачи заявок на участие в клубах, так что забросила эту идею.

В конце сентября в университете была традиция устраивать бал для первокурсников. Все мои соседки по общежитию подбивали пойти вместе с ними, и надо же мне было согласиться. Это был вечер субботы. Я вымыла длинные волосы, высушила их, распустила на плечах, надела своё единственное платье, попросила у кого-то серебристо-серые туфли на низком каблуке. Девушки, идущие со мной, разрядились в платья всех мыслимых цветов и расцветок. Когда мы вошли в актовый зал, в приглушённом свете я увидела пары, держащиеся за руки, они кружились в танце. И тут у меня ноги вдруг стали ватными, как будто я могла в любой момент рухнуть на пол и превратиться в лужу.

Я спряталась в самом дальнем уголке зала, пока вокруг меня мелькали фигуры, похожие на светлячков в ночной полутьме. Девушек, с которыми я пришла, одну за другой приглашали потанцевать, и каждый раз я вздыхала с облегчением. Вот так, тихонько сидеть в полном одиночестве тоже было неплохо.

Настенные часы монотонно тикали. Не знаю, сколько прошло времени, пока меня опутывали танцевальные мелодии, а я сидела одна, потягивая апельсиновый сок из стаканчика. И как раз в этот момент передо мной невесть откуда возник чей-то силуэт.

– Может, потанцуем?

Я подняла голову. В темноте краснело лицо. Это был мужчина средних лет, невысокого роста, с блестящим от пота лбом. Я как-то вся сжалась, собираясь отказать ему, но не смогла заставить себя открыть рот.

Мужчина подождал немного, увидел, что я не двинулась с места, и тогда протянул ко мне руку. Не дожидаясь моей реакции, холодная и скользкая рука коснулась моей ладони. Я испугалась и отпрянула, случайно задев рукой стол и опрокинув стакан с апельсиновым соком. Холодная жидкость разлетелась дождём и попала на платье, ноги и чужие туфли.

Мужчина опешил. Я вскочила и начала извиняться, а потом, опустив голову, в сильном смятении выбежала из зала.

Ночной ветерок веял прохладой, шелестя листьями белых тополей по обе стороны дороги. Я одна бежала по тёмной аллее, апельсиновый сок в туфлях становился всё более липким. Вдруг сзади раздался странный скрежет, я попыталась обернуться, ноги запутались, и я упала на землю.

Жгучая боль сковала ноги, но я изо всех сил стиснула зубы. Только не плакать, как бы ни было больно, не плакать.

– Эй, ты в порядке?

Я в панике обернулась. Под тусклым светом уличного фонаря стоял парень в белом, держа велосипед.

– Эй, я же не сбивал тебя, да? Ты ещё так медленно бежала… – В его голосе слышались растерянность и смущение.

Стиснув зубы, я покачала головой, и вдруг мне захотелось рассмеяться. Конечно, это не ты в меня врезался, это я сама так неуклюже упала.

Поставив велосипед, парень подошёл ко мне и наклонился рассмотреть. Под красно-оранжевым светом уличного фонаря я увидела такое знакомое, но в чем-то чужое лицо. Это был ты. Даже не видя ту крохотную родинку на переносице, я узнала тебя. Это ты. Ты сильно изменился: заметно вымахал, черты лица стали выразительнее, скулы заметнее. Выглядел ты даже более зрелым, чем обычные первокурсники. В том, как ты слегка нахмурил брови, всё равно было что-то детское.

Минуло столько лет, и надо же было повстречать тебя здесь!

Я тупо уставилась на твоё лицо, не зная, что сказать. Узнаешь ли ты меня? Хотя прошло восемь лет, я ведь почти не изменилась – такая же круглолицая, как кукла. Узнаешь ты меня или нет?

Ты смерил меня взглядом, почесал голову:

– Тебе не больно? Хочешь, отвезу тебя в больницу?

Я так растерялась, но всё-таки замотала головой. Значит, ты меня не узнал.

– Или хочешь в общежитие?

Помявшись, я кивнула.

– Встать можешь?

Я схватилась за протянутую руку и, шатаясь, поднялась с земли. Твоя рука была такой же обжигающей и сильной, тонкие пальцы грациозно легли на моё предплечье, оставив на коже жгучий отпечаток.

Я боком уселась на заднее сиденье велосипеда. «Держись крепче!» – сказал ты и принялся крутить педали. Велосипед мчался, разбивая немую темноту, ветер вовсю свистел в ушах, от испуга я крепко вцепилась в края твоей куртки. Я и представить не могла, что спустя столько лет ты остался таким же неугомонным.

– В каком ты корпусе?

– Тридцать первом.

– Ого, первый курс?

– Да.

– На балу была?

– Да.

– Ну и как, весело?

– Так себе, – через силу ответила я.

Ты усмехнулся и затих, только ветер раздувал твою куртку так, словно это большая белая птица хлопала крыльями.

Я не удержалась и спросила:

– А ты? Не ходил на бал?

– Надоело.

Мы на удивление быстро доехали, хотя дорога была неблизкая. У общежития ты резко затормозил и протянул руку, помогая мне слезть. Я пошла, отчаянно прихрамывая и всем телом дрожа на холодном ветру. Перед входом в общежитие кроны зелёных деревьев колыхались, парочки влюблённых там и тут обнимались в тени, прощаясь друг с другом.

Кажется, тебе стало неловко, потупившись, ты тихо усмехнулся:

– Вдруг почувствовал себя настоящим добряком.

Я тоже не смогла сдержать улыбку.

– Спокойной ночи, – пожелал ты. – Сладких снов!

Вернувшись в комнату, я переоделась, промыла рану, обработав антисептиком. Жгучая боль показалась такой знакомой. Я встретила тебя снова и снова ушиблась; откуда мне было знать, на счастье это или к беде.

После того случая я нечасто тебя видела, но твоё имя всё время было на слуху. В университете ты стал настоящей звездой, тебя знал практически каждый. Рассказывали, какие отличные у тебя оценки, какие успехи на спортивных соревнованиях, о том, что ты никогда не занимаешься, а готовишься в ночь перед экзаменами и при этом получаешь максимальный балл. Говорили, что во всех играх ты настоящий мастер. Ходили слухи, что один сложный экзамен ты написал в десяти вариантах и абсолютно незаметно раздал их другим, причём каждую экзаменационную работу написал разным почерком. Когда результаты объявили, вся группа носила тебя на руках по спортплощадке, восторженно выкрикивая твоё имя и добавляя: «Ура! Ура! Ура!»

Стоило кому-нибудь назвать твой настоящий возраст, почти никто не мог поверить: ты выглядел таким мужественным, таким высоким, что никак не походил на пятнадцатилетнего. Каждый раз, когда проходили баскетбольные матчи, площадку осаждали девушки, и все они приходили только ради тебя. Ты за считаные секунды прорывался от задней линии до кольца соперников, оставляя далеко позади запыхавшихся бедолаг, и возгласы болельщиков гремели так, что, даже сидя в классе, я их слышала.

Ты участвовал в дебатном клубе, в конкурсах красноречия на английском, выступал от имени первокурсников перед всем университетом и даже избирался председателем студенческого совета. Везде, где только можно было себя проявить, ты всегда оказывался в центре внимания. В моменты, когда свет софитов озарял тебя, я всякий раз вспоминала тот тихий полдень, когда ты сидел за фортепиано и играл ту мелодию – мелодию, которую я не могла забыть ни одно мгновение своей жизни.

Свет был невыносимо ярким, и я закрывала глаза, глубоко вдохнув. Это ты, сияющее светило. Как же мне приблизиться к тебе, хоть чуть-чуть, чтобы ты смог меня увидеть?

На второй год ты собрал рок-группу. Все билеты на первое выступление раскупили за неделю. Я не смогла протиснуться к сцене, только из дальнего угла смотрела на тебя. Обнимая электрогитару, ты заиграл соло так, что весь зал заревел в экстазе. Мне практически ничего не было видно, зато я слышала, как сыпались разноцветными искрами ноты, зажигая воздух.

«Надоело».

Я вдруг вспомнила, как много лет назад, сидя в инвалидной коляске, ты по-взрослому тяжело вздохнул.

А помнишь тот семестр, когда мы записались на один курс по политологии? Я приходила в аудиторию пораньше, чтобы занять место на последнем ряду у окна. Оттуда можно было наблюдать за тобой со спины, куда бы ты ни сел. Но ты так редко появлялся на лекциях; иногда в перерывах между парами ты заходил, чтобы минут через десять ускользнуть через заднюю дверь. Один-единственный раз, войдя в аудиторию, я увидела, как ты спишь, опустив голову на парту. Хотя ты уткнулся лицом в сложенные перед собой руки, я сразу же тебя узнала.

Мягко ступая, я прошла, боясь потревожить тебя, осторожно села за парту, медленно-медленно, стараясь, чтобы стул не заскрипел и ненароком не разбудил тебя. Вытащила книжки, тетрадки, делая вид, что повторяю конспекты прошлой лекции. Но я всё время украдкой косилась на тебя. Ты тихонько спал, растянувшись, без движения, только крепко сложенные плечи под рубашкой чуть заметно поднимались и опускались. Ты даже во сне дышал так быстро, что я, тайком нащупав свой пульс, удивилась, ведь получалось, что у тебя сердце билось в несколько раз быстрее.

Вдруг ты пришёл в движение, я решила, что ты проснулся, но ты всего лишь повернулся на бок и продолжил спать. Как я была счастлива, что на этот раз ты повернулся лицом ко мне, и я могла как следует рассмотреть тебя. За всё время, что я тебя знала, у меня редко появлялась возможность увидеть тебя так ясно, ведь ты слишком редко оставался в состоянии покоя. Я увидела твоё немного уставшее лицо, на подбородке и вокруг губ уже проступала щетина, ресницы слегка дрожали, веки сильно подрагивали – кажется, ты видел какой-то яркий сон.

Полуденное солнце по чуть-чуть сдвигалось, мимо меня сновали люди, аудитория из пустой сделалась заполненной до отказа. Но все это, казалось, творилось в каком-то другом мире, а между мной и тобой время замедлилось, остановилось. В воздухе едва слышно витала знакомая музыка. Лишь краткое мгновение, но такая вечность, что могли бы состариться и небо, и земля.

Вот так и остановись, про себя молилась я. Пусть ты будешь так спать, пусть я буду так смотреть на тебя. Если всё вокруг могло бы замереть в стоп-кадре, я молюсь о том, чтобы это случилось именно в этот момент.

Но вот прозвенел звонок, и ты открыл глаза.

Застигнутая врасплох, я поймала твой взгляд. Ясные глаза лучились таким светом, что дыхание захватило, а лоб стал горячим.

– Что, уже началось? – спросил ты сиплым голосом.

Я кивнула. Ты снова меня не узнал, конечно, не узнал.

– Дашь конспект посмотреть?

Я снова кивнула.

Ты протянул руку, схватил мою тетрадку, зашуршал страницами. Как же мне хотелось, чтобы ты замедлился, чтобы не проглатывал по десять строк зараз. Может, ты захочешь взять конспект с собой, сделать копию и вернуть потом, и тогда на следующей лекции я снова увидела бы тебя. Но пока все эти мысли проносились у меня в голове, ты уже всё прочитал.

– Спасибо.

Бросив тетрадку обратно на стол, ты с молниеносной скоростью собрал вещи, забросил рюкзак на спину, легко перепрыгнул через спинку стула и, сделав всего пару шагов, ускользнул через заднюю дверь, убежал прочь, скрылся из виду.

Целую лекцию я слушала, не понимая ни единого слова преподавателя. В желудке бурлила холодная и в то же время тёплая вязкая жидкость, поднимаясь к горлу. Ты опять берёшь и убегаешь, а я не могу тебя догнать.

Что мне сделать, чтобы ты заметил меня? Как набраться смелости и заговорить? Как сесть рядом с тобой и поболтать о родных краях? Как заставить тебя запомнить меня? Бессчётные ночи без сна все эти вопросы терзали мою душу, причиняя боль и оставляя ощущение тоскливой пустоты внутри. Как же мне, такой медлительной, угнаться за тобой, сделать так, чтобы ты остановился, обернулся и посмотрел бы на меня повнимательнее?

Я не могла заставить тебя задержать взгляд, я знаю, я чересчур обыкновенная, чересчур медлительная, совсем как невзрачный придорожный камень. Не знаю, сколько раз я видела, как ты едешь по кампусу на велосипеде с какой-нибудь студенткой с яркой внешностью, с длинными или короткими волосами, субтильной или стройной, обаятельной или обольстительной, и она смущённо склоняет голову или, наоборот, смело обнимает тебя за талию. Ты мчишься, вихрем проносишься мимо толпы студентов, за собой оставляя восхищённые присвисты. Но вскоре все они исчезают одна за другой, уступая место новым. Одни остаются на месяц, другие – всего на несколько дней. Ты менял девушек с такой скоростью, что побил все рекорды. Само собой, твою легенду должны оживлять яркие моменты, чтобы она стала законченной.

Как-то раз я вышла на улицу, и мне навстречу попалась одна девушка из нашего общежития. Она только что спрыгнула с заднего сиденья твоего велосипеда и уже собиралась взбежать по ступенькам, как вдруг ты схватил её за руку, притянул к себе и нежно поцеловал в лоб. Вышло так чисто и прекрасно, будто кадр из романтического фильма. А я так и стояла за деревом, не в силах оторвать от вас глаз, пока ты не попрощался с ней и не уехал прочь. Это было в мае, повсюду носился белый, чуть ли не прозрачный тополиный пух, летящим снегом припудривая дворы и скверы.

В те дни я всё время тайком наблюдала за твоей избранницей: за её выражением лица, голосом, движениями и манерами. Переполняла ли её радость? Излучала ли она счастье? Каждый вечер, когда она возвращалась в общежитие, я гадала, куда вы с ней могли ходить и что делали. Я завидовала ей, старалась не разговаривать с ней, но, заметив её улыбку, странным образом сама улыбалась вместе с ней, будто бы её сладость и её счастье исподволь проникали в меня, пускали корни и давали всходы, пробиваясь листочками и распускаясь цветами.

Спустя неделю я увидела тебя из окна комнаты, ты стоял под сиренью, расставив ноги по обе стороны велосипеда. Я понимала, что ты ждёшь эту девушку, но она всё ещё крутилась перед зеркалом, причёсывалась и тихо напевала. Я невольно встревожилась за неё. Неужели она не понимает, что ты её ждёшь? Чего она разводит канитель? Ты ведь такой нетерпеливый, так жаждешь её увидеть, разве ей ничуть не важно?

Наконец я не стерпела и чуть слышно проговорила:

– Твой парень, кажется, внизу тебя ждёт.

Когда я произнесла слова «твой парень», то лицо чуть ли не раскалилось. Девушка мельком взглянула на меня через зеркало и тихо сказала: «Правда?» А потом продолжила накладывать тушь. Я молча сидела в стороне, украдкой поглядывая на часы. Секундная стрелка перескакивала с деления на деление то быстро, то медленно. Ты по-прежнему ждал под сиренью, зажав в пальцах невесть откуда взявшуюся сигарету – это был первый раз, когда я заметила, что ты куришь.

А когда она закончила с макияжем, то спокойно вышла. Я скорее прижалась к окну, наблюдая, как она подошла к тебе. Ты, кажется, ничего не сказал, только затушил сигарету и повёз её прочь на велосипеде. Я глубоко вздохнула, но не могла понять, от облегчения или от разочарования.

С того самого дня ты больше никогда не появлялся под окнами нашего общежития. В душе у меня зрело предчувствие, но я всё равно не осмеливаюсь спросить. Пока в один из дней, за обедом в столовой, кто-то не заговорил о том, с кем ты сейчас. Я украдкой посмотрела на лицо той девушки напротив. Закипая гневом, она брякнула палочками о стол и злобно произнесла:

– Да он больной!

В тот момент я опешила, как будто в полной тишине услышала раскаты грома. Так и есть, твой независимый характер и молниеносная быстрота, совсем как моя инертная медлительность и косный ум, тоже могут считаться болезнью. Наши внутренние часики по недосмотру Творца идут в неправильном ритме. Мы живём среди людей, но всё равно общаемся и совершаем поступки, находясь с ними на разной частоте. В этом бурном потоке времени, где люди, наступая на пятки друг другу, шумной весёлой толпой шагают к общей цели, только мы оказались отделены ото всех, попав в два малюсеньких ручейка, и в тоске уныло-одинокой / лишь телу тень сопутствует[35].

Жаль только, что для меня твоё время останется вечно недосягаемым.

Между нами бегущий поток, молча взглядами встретимся только[36].

После этого я старалась не обращать на тебя внимания, не замечать твою яркость, твоё сияние. Смотрела, не видя, и слушала, не вслушиваясь. Не смотреть, не видеть, не думать – в этом искусстве мне не было равных. День за днём общежитие, столовая, библиотека, лаборатория составляли всю мою шедшую по чёткому расписанию жизнь. А если я проходила мимо стадиона, то опускала голову и ускоряла шаг, притворяясь, что не слышу радостных возгласов и криков.

Я снова спряталась в своём маленьком мире.

Не успела оглянуться, как была уже на четвёртом курсе. Я успешно прошла отбор на магистратуру, на собеседовании все преподаватели единогласно одобрили мою кандидатуру, говорили даже, что таких трудолюбивых студентов, как я, трудно найти. Теперь дни проходили спокойнее. Я по просьбе старшекурсника начала ходить на радиостанцию. Работать было легко: каждый вечер в шесть я ставила музыку, а потом читала заранее подготовленный текст. Никакой особой креативности не требовалось, не допускать ошибок, только и всего.

«У тебя голос что надо, – сказал старшекурсник. – Самое главное, что ты говоришь медленно. А то несколько первокурсников к нам в этом году поступили такие, все тараторят. И кто разберёт, про что они в эфире говорят?»

Не думала, что медленная речь окажется моим достоинством, я даже немного растерялась от такой похвалы. В общем, я решила работать на радио дальше. Говорить в микрофон оказалось даже легче, чем я думала.

Радиостанция помещалась у западной границы кампуса в старинной усадьбе с уютным двориком. В мае расцвела глициния, её цветущие лозы спускались по стенам каскадами, как в сказочном сне. Каждый день, проходя мимо, я останавливалась и подолгу глядела вверх, рассматривая цветы. Вся эта красота, от цветения до увядания, продлится всего одну-две недели, и кто знает, останется ли она ещё здесь, когда я приду сюда в следующий раз.

Деревья в роскоши цветов.

Повсюду яркость красок прикрывает

Руины стен, заброшенность двора…

Ведь ради вас, прекрасной как цветок,

Чья юность утекает как вода…[37]

– Выпускной не за горами, – сказал старшекурсник. – Я вот думаю, хорошо бы взять интервью у выпускников, мне нужны интересные темы и яркие личности. Каждую неделю к выходным будем записывать по выпуску, а ты станешь ведущей. Что скажешь?

Я собиралась отказаться: одно дело – разговаривать с микрофоном, а другое – с реальными людьми. Но он первым же именем назвал твоё.

Так что я всё-таки кивнула.

В день твоего прихода я сильно заранее дожидалась тебя на радио. Свежим утром встало солнце, высушив капельки росы на листьях. Пчёлы с жужжанием исполняли свою партию в цветущих зарослях, а из-за ограды как будто доносился радостный детский гомон. Уличный кот вальяжно ступал по двору, собираясь чем-нибудь поживиться.

Солнце понемногу смещалось, согревая воздух своим теплом, и ты, наконец, появился. Я сидела у окна второго этажа, ожидая твоих шагов, когда высокая тень проскользнула во двор.

– Извини, что опоздал, немного задержался, – начал ты. – Долго ждала?

– Да нет, ничего страшного. – Я поставила чай на стол.

– Угу, – кивнул ты, озираясь по сторонам.

Я выдвинула ящик и достала оттуда пепельницу. Ты закурил, а потом протянул мне пачку со словами:

– Куришь?

– Спасибо, не курю.

– На каком ты курсе? – спросил ты, выпустив дымное колечко.

– На четвёртом.

– Надо же, а по фигуре не скажешь, такая миниатюрная. А факультет?

– Биоинженерии и информационных технологий.

– Что, и такой факультет есть? – усмехнулся ты. – Раньше тебя не видел.

– А я видела.

Ты снова усмехнулся, докурил сигарету в пару затяжек и смял её в пепельнице.

– Так, может, начнём?

Интервью пошло как по маслу: я задавала вопросы по заранее подготовленному списку, ты отвечал, даже не раздумывая, легко и непринуждённо, слова лились красноречивым потоком. На четвёртом курсе ты успел очень много, и какую бы историю ты ни рассказывал, все они были яркими. Я сидела рядом и слушала с улыбкой. Тикала стрелка настенных часов.

Мы записывали примерно час, пока наконец не кончились все заготовленные вопросы. Я встала, чтобы разогреть чай, а ты закурил ещё одну сигарету.

– Может, поставить музыку? – спросила я.

– Давай.

Я повернула ручку. Еле слышно зазвучали ноты, капельками воды падая в затихшее время, сливаясь в замысловатую, журчащую мелодию.

– А, эта.

– Ты слышал?

– Очень знакомая, как там она называется…

– «Канон»[38], – ответила я. – Переложение для фортепиано и скрипки.

– Здорово. – Твои пальцы легко отстукивали ритм по коленям. – Тебе нравится классика?

– Не то чтобы нравится, просто люблю эту мелодию.

– «Канон»?

– Да.

Скоротечный вечер пытался пробраться сквозь звуки музыки. Всё вокруг, казалось, замедлилось. Тёплый мягкий ветерок доносил аромат увядающих глициний.

– Ты такая молчаливая. Я думал, что ведущие на радиостанции все говорливые.

– Я лучше тебя буду слушать, ты же главный герой.

– Больше всего на свете боюсь неразговорчивых людей.

– Правда?

– Когда начинают молчать, время тянется ужасно медленно, мне от этого не по себе становится. Так что у меня всегда найдётся что сказать. Если другой закончил говорить, я сразу же перехожу к новой теме, заполняю тишину.

– Когда вдруг все замолкают, в таких случаях говорят: «тихий ангел пролетел».

– Да? Выходит, я убийца ангелов. – Ты сделал жест, выстроив пальцы пистолетом.

Я улыбнулась.

– Сейчас в сто раз лучше, а в детстве я столько болтал, да ещё и быстро, и никому вокруг не хватало терпения выслушать меня. Как открою рот, взрослые делают вид, что заняты, уходят, а я разговариваю сам с собой. Потом мама сказала мне: чтобы люди меня услышали, я должен говорить помедленнее, и тогда меня поймут. Мне пришлось много лет тренироваться.

– Тише едешь, дальше будешь.

– Вот-вот. Тише едешь, дальше будешь, – кивнул ты. – Как ты, спокойно и медленно, даже лучше.

В груди у меня как будто что-то кольнуло. Ушедшее время, невесть откуда взявшееся, разлилось, журча.

– Вспомнила одну историю.

– Расскажи давай. – Ты закурил уже третью сигарету.

– Слышал историю про одинокого кита?

– Про кита?

– Да. Реальная история, – начала я. – В 1989 году американские океанографы обнаружили в Тихом океане одного кита. Много лет они следили за ним, и вот странное дело – за десять с лишним лет у этого кита не нашлось ни родни, ни друзей, он вечно был один-одинёшенек. Когда он пел, никто не слышал его, поэтому он не мог найти себе друзей или примкнуть к стае. Знаешь почему?

Ты покачал головой, улыбаясь с сигаретой в зубах.

– Потому что этот кит пел на частоте в 52 герца, а нормальная частота для китов от пятнадцати до двадцати пяти герц.

– Да?

– Он все время звал других не на той частоте.

Внутри было слишком темно, чтобы разглядеть мелькнувшее на твоём лице выражение. Мне показалось, что ты устал.

Музыка стихла, ты потушил сигарету.

– Так, интервью записали, а какие планы у тебя дальше?

– Никаких.

– Может, нам подкрепиться?

– Хорошо!

Я не стала мяться. За четыре года это первый раз и, скорее всего, последний.

– Пойдём. Я тут знаю одно местечко.

Мы вышли на улицу. Аромат глицинии в сумерках стал ещё крепче. Ты подошёл к припаркованной неподалёку машине, открыл дверь и сел.

– Это твоя машина? – удивилась я.

– Конечно. Знаешь эту марку?

– Нет. – В машинах я совсем не разбиралась.

– Стоит только разогнаться, просто кайф. Сейчас поймёшь. – Ты легко улыбнулся.

В тот момент в твоих глазах я снова увидела проблеск света.

Я неуклюже забралась в машину.

– Не забудь пристегнуть ремень.

Ты взялся за руль и выехал из кампуса. Оказавшись на третьем кольце, ты помчался на всей скорости. Я вцепилась руками в дно сиденья, намертво прихватив края юбки, все ладони стали влажными… Слишком быстро, намного быстрее, чем я могла выдержать, но жалеть было уже поздно. Я боялась повернуть голову и взглянуть за окно на проносящийся пейзаж, так что сидела как зомби, неподвижно уставясь перед собой. Огни фонарей по обеим сторонам дороги налетали золотисто-красными всполохами. На мгновение мне даже показалось, что я в машине времени и несусь куда-то в прошлое, а может, в будущее.

Когда я выходила из машины, меня так укачало, что вырвало бы, если бы изо всех сил не сжала руки. Поблизости виднелись редкие огоньки, как будто мы были уже за городом.

– Страшно проголодался! Пойдём подкрепимся! – громко объявил ты, выпрыгнув из машины.

Следом за тобой я прошла в сельскую усадьбу. Навстречу вышел здоровенный чёрный пёс, дважды прогавкав. Завидев тебя, он лениво улёгся на землю. Хозяйка была очень гостеприимна, провела и усадила нас в беседку, увитую виноградом, заварила чаю. Хотя лето только начиналось, уже слышалось жужжание насекомых, доносился аромат цветущих трав и овощей с фруктами.

Главным блюдом была рыба. По словам хозяйки, такую в городе не отведать. Из одной полуторакилограммовой рыбины сделали четыре блюда: тушёные рыбные ломтики с грибами, жареные рыбные стейки в перечном соусе, тушёные рыбьи хвосты в соевом соусе, а ещё рыбья голова с тофу в керамическом горшочке. У меня сводило желудок, но я всё-таки взяла в руки палочки, чтобы не испортить ужин. Твоему аппетиту можно было только позавидовать, за один присест ты съел всё до последней крошки, да ещё заказал две бутылки пива.

– А ты разве не за рулём?

– Да что тут пить, подумаешь. – Ты сам наливал и сам пил, явно в своё удовольствие. – Даю гарантию, что привезу тебя обратно целой и невредимой.

Да уж, всерьёз задумываться о таких вещах было не в твоих правилах.

Сама я пить не умела, так что дала тебе одному прикончить две бутылки.

– Не думала, что у меня такой аппетит, да? – Ты улыбнулся по-мальчишески задорно, и я вспомнила о том, как ты ещё молод.

– Ну, как-то не обратила внимания.

– У меня ускоренный обмен веществ, вот и ем я много. В детстве даже пять раз в день мог, всё равно не хватало. Температура тела у меня тоже выше, чем у остальных.

Говоря так, ты протянул руку. Раскалённые пальцы накрыли мою ладонь, и чувство было такое, как будто вот-вот прожгут кожу.

– Руки у тебя и правда холодные.

– Ну, я ведь хладнокровное животное.

– Ты точно спорт не любишь и медленная как черепаха. – Ты улыбнулся и убрал руку, чтобы достать сигареты. – Черепахой быть хорошо, она живёт долго. А вот такие, как я, скорее всего, долго не протянут, раньше других умрут.

Я снова почувствовала, как в груди что-то кольнуло.

– Да шучу, не сердись. – Ты опять закурил. – Как тебе ужин?

– Замечательно.

– В этом городе только здешняя рыба ещё съедобная, в других местах совсем не то. В детстве рядом с нашим домом была река, я вырос на этой речной рыбе. Мы ловили её и варили прямо в речной воде, вот это был свежайший, настоящий вкус. С тех пор как переехал на север, ни разу больше такой рыбы не ел. А ты откуда?

– Я тоже на юге выросла. – Я не стала вдаваться в подробности, зная, что ты не станешь расспрашивать.

– Мой папа любил рыбачить, а у меня не выходит, терпения не хватает. Зато я часто купался в реке. На берегу был косогор, мне нравилось с него сбегать вниз, а когда добегал до берега, не мог остановиться и прыгал прямо в воду. Странно, но в детстве мне казалось, что это своего рода испытание: если смогу остановиться на берегу, значит, я победил. Но всякий раз я не мог удержаться, чтобы не прыгнуть. В тот самый миг, когда падал в воду, испытывал и кайф, и какое-то чувство вины – вот так соревновался сам с собой.

Я кивнула в темноте и вдруг почувствовала, как защипало в носу. Блестящая поверхность реки сияла ослепительно-ярко, точно наваждение, словно мираж.

– Правда я слишком много говорю, когда выпью? – Ты снова потушил сигарету.

– Ты и без выпивки говоришь много.

– Да уж. – Улыбаясь, ты поднялся из-за стола. – Уже поздно, давай отвезу тебя.

Мы вышли, ты впереди, я сзади. Первые летние ночи такие ясные, вот и в ту ночь на синем небе ярко светили звёзды. Такую красоту сейчас можно увидеть только за городом. Мы оба стояли, смотрели на звёзды. Вдруг вдалеке на небе вспыхнули огромные фейерверки, как позолоченные цветы всех цветов радуги, они распускались один за другим, и только спустя мгновения до нас издалека долетали гулкие звуки.

– Смотри! – тихо сказал ты.

Я кивнула:

– Да.

Только в этот момент, безо всяких слов, я смогла понять, о чём ты думаешь. Эта мгновенная красота, неважно, в твоих или моих глазах, она была одинаково мимолётной. Она приходит и уходит, рождается и исчезает, и никакое это не наваждение.

Ты повернулся ко мне, колдовской румянец играл на твоём лице. Вдруг золотой взрыв света озарил всё вокруг, даже крохотную родинку на переносице. Я пошире раскрыла глаза, боясь упустить этот миг. Лишь в эту секунду мы оба стали эфемерными существами, которым суждено родиться и умереть в течение одного дня. Будущее и прошлое показались бесконечными, память способна была ухватить только миг настоящего. Ты поднял мой подбородок горячими кончиками пальцев, губами коснулся губ. Я вся напряглась, стиснув зубы, но так и застыла на месте. Этот поцелуй я в любом случае заслужила.

Ещё мгновение, ты поднял голову и вдохнул всей грудью. Я не знаю, был ли этот поцелуй долгим или коротким, но тепло между губами не спешило пропадать в небытие.

– Вдруг почувствовал себя негодяем, – усмехнулся над собой ты.

Фейерверки на горизонте отгорели, вокруг воцарилась тишина.

– Хочешь ещё куда-нибудь сходить?

– Не надо. – Голос мой прозвучал сипло.

– Ладно, поехали обратно.

Только поехали обратно, заморосил дождь. Дворники качались, размывая огни города и превращая их в мокрую акварель. Ты включил музыку, зазвучала песня Пу Шу[39], по-мальчишески сиплым голосом он пел:

Не знаю, сколько в темноте я спал

и как сумел открыть глаза.

Я к вам пришёл издалека.

Вас мир пленил, а я по ней схожу с ума.

Я – тот сияющий миг,

та вспышка на краю небес.

Придя к тебе, забыл весь мир

и утону во тьме, чтоб больше не воскреснуть.

Ты стал отбивать ритм пальцем по рулю, разгоняясь под музыку. Я крепко держалась за ремень безопасности, прижавшись лбом к холодному стеклу. Ночь слишком длинна, а то мимолётное сияние никогда и ничем не восполнить.

И вот я здесь,

Здесь, в этом миге.

Встревоженный лебедь,

ослепительный летний цветок.

Машина остановилась под окнами общежития, ты погасил фары. Это был сезон грустных расставаний, и множество пар по-прежнему нежно обнимались под зонтиками. Кто знает, сколько осталось тех, кто обнимался здесь четыре года назад.

– Говорят, в мгновение перед смертью вся жизнь проносится как кино перед глазами, – вдруг сказал ты. – Через много лет ты вспомни этот вечер. Надеюсь, что ты вспомнишь его, потому что к тому времени меня уже не будет в живых.

Я сказала, что вспомню.

Но знала, что ты забудешь.

– Спокойной ночи, – сказал ты. – Сладких снов!

А потом был выпускной, но тебя на нём не было. Говорили, что ты уехал за границу, но никто не знал, куда именно.

В актовом зале заиграли торжественный марш, кто-то из выпускников вышел на сцену. Говорили, что ты должен был выступить, и даже прочитанная со сцены речь была слегка изменённым вариантом написанного тобой текста. Твоя легендарная история завершилась так же легендарно, загадочным знаком препинания.

Я стояла в мантии среди толпы, мой взгляд метался по незнакомым лицам. Губы вокруг шевелились, произнося слова на языке, который я не понимала. Вспышки фотоаппаратов временами озаряли всех, стоп-кадром фиксируя позы и выражения. Неужели четыре года вот так пролетели? Но ведь я не успела сделать ещё столько дел, не успела сказать столько слов. В голове снова зазвучала твоя мелодия, тот самый «Канон». Почему именно сейчас, в этот момент, в этой обстановке? Почему? Я не могла понять. Мне казалось, что я её забыла, но она снова вернулась.

Ты не знаешь, сколько раз я слушала эту мелодию в разных переложениях: для фортепиано, для струнного квартета, для духового оркестра, для ансамбля народных инструментов и, конечно, для фортепиано и скрипки. Ты не знаешь, как много лет я репетировала на берегу реки с той невидимой скрипкой, прекрасно понимая, что, скорее всего, в этой жизни не будет шанса сыграть вместе с тобой.

Ты не знаешь, что в старших классах, когда я ходила на дополнительные занятия к одному учителю, то увидела у него дома на полке фотографию с несколькими учениками и сразу узнала тебя. Ты держал сертификат и смотрел вдаль, в твоих глазах было так много света.

«Этот мальчик настоящий вундеркинд, – гордо проговорил учитель. – В пятнадцать лет, и уже без экзаменов зачислен в Пекинский университет!»

Тогда я впервые услышала твоё имя. Ты учился в лучшей школе провинции, обо всех твоих достижениях говорили в нашем маленьком городке, и я часто слышала о тебе, но никак не могла связать твоё имя с тем мальчиком, играющим на фортепиано в инвалидной коляске.

Ты не знаешь, что именно из-за этих слов учителя я решила поступать в этот университет. Не знаешь, как я выкладывалась в старших классах, как одна отправилась в чужой город и незнакомый университет, лишь для того, чтобы снова увидеть тебя.

Ты не знаешь, что на балу для первокурсников я глупо надеялась, что ты придёшь. Ты не представляешь, как долго я тренировалась в безлюдном углу, мечтая, чтобы мы танцевали вместе, а вместо этого так неловко упала перед твоим велосипедом.

Ты не знаешь, как я любыми способами пыталась узнать, куда ты записался, и потом приходила на лекции, садясь на задние ряды. И в те редкие дни, когда ты приходил, я радовалась так, точно у меня над головой загорался нимб неземного света.

Ты не знаешь, как я тайком следила за тобой, читая каждую твою запись на BBS[40]. Я посещала все студенческие клубы, где ты занимался, пробовала всё, что тебе нравилось. Когда ты создал свою группу, я записалась на уроки игры на гитаре в музыкальной студии рядом с домом и, мучая свои бедные пальцы на жёстких струнах, пыталась выучиться играть. А когда на подушечках пальцев появились толстые мозоли, вдруг пришла новость о распаде твоей группы.

Ты не знаешь, что я всё-таки заставила себя пройти весь курс игры на гитаре, хотя даже мой учитель сказал, что мне не хватает таланта.

Ты не знаешь, что во время весенних соревнований я, отбросив всякий стыд, стала помогать в спортивной ячейке вашего факультета, только для того, чтобы самой взять тебе форму и кроссовки.

Ты не знаешь, что летом, когда сильный дождь застал тебя у дверей библиотеки, я обрадовалась и побежала под дождём за вторым зонтом, но ещё не успела я решиться предложить тебе помощь, как ты снял куртку и, накрыв ею голову, убежал.

Ты не знаешь, что, когда осенью ты каждую ночь играл на гитаре под нашим общежитием, я не спала целую неделю. Пока одним вечером вы с ней не поссорились и она при всех не дала тебе пощёчину. С тех пор ты больше не приходил, а я забралась на кровать и проспала целые сутки.

Ты не знаешь, что зимой, когда ты катался на коньках на пруду, я тоже пошла кататься, в итоге подвернула ногу и пролежала в общежитии целый месяц.

Ты не знаешь, сколько бессонных ночей я провела, готовясь к тому интервью два месяца назад.

Ты не знаешь, что той ночью, когда ты уехал на машине, я одна гуляла по тёмному кампусу и плакала, как маленький ребёнок, утирая слезы и всхлипывая. Мелкий дождь падал с неба, а уличные фонари светили бессчётными золотыми лучами.

Посреди ночи дождь прекратился, раздавались лишь тихие звуки насекомых и редкие птичьи трели, мало-помалу сменившись радостным чириканьем. На рассвете я медленно вернулась в общежитие, решив, что больше никогда в жизни не заплачу.

Выходя из актового зала, я увидела яркое летнее солнце и ясное небо, а облака будто бы занялись таким ослепительным пламенем, что я глаз не могла открыть. Воспоминания о юности, о зелени и золоте, о снежной белизне и персиковом цвете, о прохладных утрах и печальных ночах, о лунном свете в отблеске фонарей и свете фонарей в отблесках луны – всё это мало-помалу блекло под этим ярким светом, исчезало беззвучно, всё уносила вода.

Цветы опали. Их река умчала.

Всё свой конец имеет изначала[41].

Я опустила голову и пошла вперёд одна. Это было тихим летним днём, в мой двадцать второй день рождения.

3

Ночью глубокой мне юность припомнилась вдруг

И вот пролетело восемь лет.

Окончив аспирантуру, я осталась в университете на исследовательской работе. Жизнь шла своим чередом, по кругу, и ничего примечательного не случалось. Родители стали торопить, чтобы я поскорее вышла замуж, чуть ли не ежедневно предлагая мне встретиться с новым кандидатом.

Я послушно ходила на эти свидания с незнакомцами, сидя за столом, слушала их бесконечную болтовню. Иногда скрывала непонимание улыбкой или опускала голову, делая глоток из стоявшей передо мной чашечки с травяным чаем.

В конце концов, все они первыми давали отказ. Причины, которые передавали мне знакомые, сводились к тому, что я «слишком скучная», «бесхарактерная», «недостаточно зрелая, вряд ли умеет жить». А кто-то прямо говорил: «Ты ведь некрасивая, чего притворяешься принцессой!» Я, опешив, взяла паузу, чтобы понять логику этих слов, а когда до меня дошло, я так и не придумала, как ответить.

Первые отношения у меня начались, когда мне исполнилось двадцать пять или около того. Мы встречались больше двух лет и, казалось, подошли к моменту, когда пора заводить разговор о браке. А он взял и ушёл к другой. «Физиология даёт любить человека не больше восемнадцати месяцев» – вот его объяснение. Я долго колебалась, а потом просто плеснула воду из стакана ему в лицо, встала и ушла.

Как-то раз пошла на встречу бывших однокурсников. Там все обсуждали покупки машин, квартир, замужество и детей, а я сидела одна в углу, уплетая за обе щеки. Позже ко мне подошла одна одногруппница, чокнулась и, с чувством взяв мою руку, с улыбкой проговорила: «Как же я тебя завидую, столько лет прошло, а ты всё такая же». Я подумала, что в её словах мог быть скрытый сарказм, но всё же улыбнулась в ответ.

Мне нравится одной смотреть фильмы, особенно фильмы о дороге и побегах. Когда смотрю, как герои мчатся по пустыне и исчезают под безоблачным небосводом, меня охватывает чувство какого-то невероятного счастья. Если же они попадают в ловушку или погибают, я и расплакаться могу. Часто пересматриваю «Леона», «Бешеных псов», «Прирождённых убийц» и классику – «Бонни и Клайда».

Каждый день, прожитый в одиночестве, исполнен спокойствием воды.

В один из июльских дней я заехала на заправку. Наполнив бак, решила купить холодный апельсиновый сок в автомате неподалёку. Стояло жаркое лето, воздух был густой, как бензин; хватило бы искры, чтобы всё загорелось. Я бросила монету и нажала кнопку, но сок не выходил. Как я ни трясла, как ни стучала по автомату – ничего не происходило. И вдруг из-за спины раздался звук: кто-то сильно бахнул по металлическому корпусу. Банка с апельсиновым соком послушно грохнулась в лоток.

Я наклонилась, чтобы поднять холодную банку напитка, и, обернувшись, увидела перед собой лёгкие спортивные кроссовки, походные штаны и чистую белую футболку – наряд типичного путешественника. Огромные солнцезащитные очки скрывали половину лица, а вторая половина терялась в ярком солнечном свете, но я всё равно сразу тебя узнала. Ты одной рукой опирался на стенку автомата, от тебя исходило тепло, которое обжигало моё лицо.

– Спасибо, – тихо сказала я, отворачиваясь.

Прошло восемь лет, я недавно сделала короткую стрижку, вот ты меня и не узнал.

Ты кивнул, достал купюру, купил бутылку минералки и пачку сигарет. Мы вместе зашагали к парковке.

– Твоя машина? – Ты остановился рядом с моей синей «Порше».

– Да.

– Ну ты и гоняешь на ней.

– С чего ты взял?

– Видел тебя несколько раз по пути и только здесь наконец-то понял, что за рулём сидела девушка.

– Не смейся, я недавно получила права.

– И сразу на «Порше»? Машина вроде не новая.

– Я напрокат взяла.

– Ого? – Ты наклонил голову, разглядывая меня из-под тёмных очков. – Что, решила прокатиться на спортивной машине?

– Просто захотелось попробовать, как быстро смогу ехать.

– Ага? Интересно. Знаешь, как ты только что разогналась?

– Ты что, полицейский?

Уголки губ слегка приподнялись, и за очками я увидела до боли знакомый блеск в глазах.

– Куда едешь?

Я назвала место.

– Надо же, нам по пути! – Ты кивнул: – Ну, пока, может, ещё увидимся по дороге.

Я запрыгнула в машину и завела мотор. Кондиционер заработал, потихоньку охлаждая распалённую меня. Ты проехал мимо на своём явно прошедшем тюнинг «Форде Мустанге», любимой машине героев и отчаянных головорезов из кинофильмов.

– Жара, будь осторожнее на дороге. – Ты опустил окно и улыбнулся мне.

В тот же вечер я и вправду снова встретила тебя. Ты сидел за столиком у окна в небольшом ресторане, наливая себе вино. Увидев меня, поднял бокал в знак приветствия.

Я зашла и села напротив. В ресторане хватало посетителей, нашедших здесь укрытие от душной ночи, люди сновали, приходя невесть откуда и исчезая невесть куда.

– Целый день в дороге, не устала? – Ты вынул сигарету и закурил.

– Ничего, выдержала.

– А поесть успела? Если нет, давай вместе перекусим.

– Давай.

Ты подозвал официанта, сделал заказ и попросил принести ещё один комплект столовых приборов. За окном сгущались сумерки.

Я смотрела на тебя: ты снял тёмные очки, на лице отразилась усталость стареющего. Щёки сильно впали, на вид тебе можно было дать почти сорок. Кажется, если бы тебя увидел любой другой, то не решился бы позвать тебя по имени.

Отложив меню, ты спросил:

– Куришь?

– Спасибо, не курю.

– А выпить?

– Не пью.

– А ты точно совершеннолетняя?

Я улыбнулась и кивнула. Я по-прежнему была круглолицей, как кукла, но вообще-то месяц назад мне стукнуло тридцать.

– Одна путешествуешь?

– Угу.

– Отчаянная!

– А ты разве нет?

– Я-то? – Ты выпустил дым. – Ну, я другое дело.

– А «Мустанг» у тебя ничего, свой собственный?

– Вроде как. Тебе машины нравятся?

– Так, интересуюсь иногда.

Еду принесли быстро: жареная кукуруза с зелёным перцем, тофу по-домашнему, жареная свинина под сычуаньским соусом, ягнятина с луком-пореем, тыквенный суп с тефтелями. Все оказалось на удивление вкусным. Как и в прошлый раз, ты за один присест съел всё до последней крошки, несколько раз попросив добавку риса, совсем как голодный дух сразу после реинкарнации.

– Сколько лет ничего похожего во рту не держал, – сказал ты. – Ты тоже налегай, когда в дороге, лучше есть до отвала, чтоб хватило сил развлекаться.

Ты, кажется, принимал меня за маленького ребёнка.

Я и правда была голодна, но не могла ничего есть: проведя целый день за рулём, я чувствовала, как желудок крутило, и меня снова и снова подташнивало.

Когда ты поднял руку, чтобы попросить счёт, то нарочно задел полупустую бутылку пива. Я инстинктивно схватила её, прежде чем она упала на пол, и поставила обратно на стол. Ты притворился, что не заметил, только что-то лезвием промелькнуло в глазах. Официант, ничего не подозревая, протянул счёт. Ты опустил голову, читая.

– Тут ошибка. Должно быть девяносто восемь, а вы насчитали на семь юаней больше. Пересчитайте.

Я почувствовала себя как на иголках.

Когда мы вышли, ночной ветер ударил мне в лицо, и я уловила лёгкий запах воды. Ты спросил меня:

– Где будешь ночевать?

Я назвала тебе гостиницу, которую забронировала заранее через интернет.

– Звучит неплохо, может, покажешь? Там, по идее, должны быть свободные номера.

Мы разошлись по машинам и поехали. Городок был небольшой, так что доехали быстро. Это была простенькая сетевая гостиница, но в этих краях ничего приличнее не было. Ты пошёл спрашивать, но администратор за стойкой ресепшен ответил, что на сегодня свободных номеров нет.

Не дожидаясь, пока на твоём лице появится недоумение, я спокойно предложила:

– Если не против, можем поделить номер. В любом случае, у меня стандартный номер.

Ты с интересом разглядывал меня, наклонив голову, а я нарочно не обращала на тебя внимания. Заполнила регистрационную форму, получила ключ, потом поднялась по лестнице. Ты следовал за мной с отставанием в пару секунд, наши шаги эхом раздавались в длинном тёмном коридоре.

Я вошла в номер, положила чемодан, достала туалетные принадлежности и комплект чистой одежды. После целого дня под палящим солнцем всё тело липкой плёнкой покрывал пот.

– Пойду приму душ, – сказала я.

– Окей. – Ты уже потянулся к пепельнице, собираясь закурить.

Когда я открыла кран, несколько ярко-красных капель вдруг упали на пол ванной и, смешавшись с горячей водой, распустились в форме цветков. Я резко подняла голову и проглотила солоноватую тёплую жидкость, подступающую к горлу.

Стало тошнить, поплыло перед глазами, в ушах зазвенело, сердце сбилось с ритма. Я протёрла зеркало от пара и с ужасом уставилась на своё отражение: глаза все покраснели, лицо стало бледным, как у призрака. Сколько ещё я смогу продержаться? Не знаю. За дверью послышался звук телевизора.

Когда я высушила волосы и вышла из ванной, то увидела тебя с голым торсом. Ты курил, полусидя на кровати, и с улыбкой на устах смотрел какое-то шоу вроде «Свидания вслепую».

– Ты уже?

– Ага. А ты?

– Сейчас.

Потушив сигарету, ты встал. Номер был настолько маленьким, что мы наткнулись друг на друга прямо посередине прохода. Свет не горел, только голубоватое мерцание телевизора скользило по твоему лицу и телу. Я заметила, что той маленькой родинки на переносице у тебя больше нет. Видимо, сделал операцию и удалил её. Теперь ты казался более чужим. Интересно, много ли осталось от прежнего тебя?

– Я встречал тебя раньше? – сипло проговорил ты.

– А как по-твоему?

– Может, и встречал. Память у меня та ещё.

– Вот и я никак не вспомню.

– Кажется, не встречал.

– По-видимому, нет.

Улыбнувшись, ты повернулся и боком зашёл в ванную, оставив в воздухе обжигающий жар от кожи. На плече у тебя я заметила татуировку, но в полутьме всё слилось чёрным клубком, не разобрать.

Пока ты мылся, я наспех проверила свои вещи. Так и есть, чемодан открывали, но, кажется, ты так ничего и не нашёл. Я хорошо подготовилась, даже опытный детектив не смог бы ничего отыскать. Тебе я отплатила тем же, точно так же проверив содержимое твоей сумки, а потом аккуратно уложив вещи на свои места. Женщине вообще привычней такое проделывать, и ты, скорее всего, даже не заметишь.

Выйдя из ванной, ты ещё немного посмотрел телевизор. Судя по лицу, ты подустал. Я нащупала пульт и выключила телевизор. В номере воцарилась непроницаемая тишина.

– Доброй ночи, сладких снов! – пожелала я шёпотом.

Ты произнёс что-то вроде «ага», перевернулся на другой бок и накрылся одеялом.

В четыре часа утра я открыла глаза, привстала, послушала твоё мерное посапывание. Стараясь не шуметь, слезла с кровати, достала из-под подушки бархатный мешочек с увесистым содержимым и чистое полотенце, а потом босиком вышла за дверь.

В коридоре не было ни души, только тишина. Пройдя весь коридор, я толкнула маленькую дверь с ярко светящейся табличкой «Аварийный пожарный выход» и начала подниматься по лестнице. Воздух был тяжёлым и затхлым, временами слышался шорох бегающих мышей. Добравшись до последнего этажа, я открыла дверь и, как и ожидала, увидела крышу. Редкие огоньки мерцали в сумерках, смешиваясь с жиденьким светом от звёзд. Небо было подёрнуто облаками.

Я вытащила из бархатного мешочка то, что на первый взгляд напоминало обычный MP3-плеер, только чуть крупнее и потяжелее. Это был доработанный аппарат, собранный из деталей, тайком вынесенных из лаборатории. Технология была ещё несовершенна, но уже давала нужную мне функцию – создавать биотоки с помощью звуковых волн, вводя мозг в заблуждение и временно ускоряя или замедляя биологические часы. Сама по себе технология вовсе не нова: ещё во времена Второй мировой нацисты проводили аналогичные эксперименты, а в наше время многие магазины и рестораны используют её в фоновой музыке, принцип тот же. Просто старые методы были слишком кондовыми, всё равно что пытаться настроить точные швейцарские часы, используя грубую силу.

Все эти восемь лет я занималась этой темой. По сути, наш мозг напоминает музыкальный инструмент: если с известной долей терпения прислушаться к его уникальному звучанию, можно разобраться, как вступить с ним в диалог. К примеру, у каждой скрипки есть свой отклик, определяемый частотными резонансами, и по-настоящему талантливый лютьер знает, как и что надо сделать с деками и струнами, чтобы изменить звук.

В лаборатории я записывала мозговые волны белых мышей, использовала программу для создания подходящих форм и частот, а затем воспроизводила их на сверхнизкой громкости. Результаты превзошли все ожидания: скорость, с которой мыши проходили лабиринт, увеличилась в три-четыре раза по сравнению с контрольной группой. Вот только вместе с тем и темпы деградации были пугающими: всего через тридцать-сорок часов они возвращались к исходному состоянию.

Самое страшное было в том, что большинство мышей, прошедших ускорение, внезапно умирали в течение недели, а выжившие испытывали негативные последствия вроде агрессии или слепоты. Вскрытие не находило никаких видимых причин, лишь следы лёгкого мозгового кровоизлияния. Решить эту проблему до сих пор так и не удалось.

Я надела наушники, нажала кнопку воспроизведения. Музыка зазвучала тихо, будто с другого конца земли. Это были записанные мной волны: безмолвные, извивающиеся танцующими под луной белыми змеями, ползущие лозой к губам покойника. Я нажала на клавишу ускоренного прослушивания: два, три, четыре раза. Музыка заиграла путанее, мощнее.

Не знаю, сколько в темноте я спал

и как сумел открыть глаза.

Я к вам пришёл издалека.

Вас мир пленил, а я по ней схожу с ума.

Я – тот сияющий миг,

та вспышка на краю небес.

Призвав тебя, я забыл весь мир

и утону во тьме, чтоб больше не воскреснуть.

Перед глазами пестрели яркие огни, кружились вихрем тени, как в бешеной пляске демонов. Это был опыт на грани смерти – без начала и конца, погружение в бездонный ад, из которого не выбраться. Сознание отделялось от тела и одиноко парило в этом аду.

И вот я здесь.

Здесь, в этом миге.

Встревоженный лебедь,

ослепительный летний цветок.

Поначалу даже одна секунда казалась мне невыносимо долгой, как целый год. Во время экспериментов именно в эту секунду живые объекты, как правило, просто не выдерживали. К счастью, эта секунда наконец-то миновала.

А дальше прошло три месяца.

Потом неделя.

Затем день.

Час.

Минута.

Наконец, все стабилизировалось. Я ускорила себя раза в четыре.

Музыка смолкла. Открыв глаза, я поняла, что валяюсь лицом вверх на шершавом цементном полу кучкой мягкой глины. Я судорожно стиснула зубами полотенце, обагрённое жидкостью, текущей изо рта и из носа.

Минуту-другую я не могла пошевелиться, только тихо лежала, глядя в небо. Теперь мир был не таким, как прежде. Отдалённые звуки автомобилей доносились медленным протяжным гулом. А ещё барабанные перепонки улавливали все возможные низкие звуки и инфразвуковые волны, которые обычно люди не воспринимают. Вот только цвет звёздного неба не изменился: световые волны это небольшое ускорение едва затронуло.

Ощущения собственного тела мало-помалу возвращались. Теперь скорость кровотока, сердцебиения и биотоков, проходящих через клеточные мембраны, увеличилась в четыре раза. Конечности не поддавались, будто каждая мышца и каждый нерв рассыпались на части, были перемолоты и стёрты в кашицу. Стиснув зубы, я глубоко вздохнула, изо всех сил концентрируясь на том, чтобы по кусочкам собрать себя обратно.

Раз, два, три, четыре…

– Ты… чего здесь… делаешь?

Моё сердце пропустило удар. Я с усилием подняла голову. Слава богу, это был не ты. Я увидела молодого парня в форме охранника. Он стоял поодаль, у пожарного выхода, на лице читалась смесь недоумения и настороженности.

– Тебе говорю… чего припёрлась на крышу… посреди ночи?

Произнесённые медленно и как бы с задержкой, фразы давали мне время, чтобы придумать стремительный ответ. Он как раз потянулся к висевшей на поясе рации. Если позовёт старшего дежурного, будут проблемы. Ночь на дворе, а кто-то на крыше себя довёл до такого состояния, подозрений не оберёшься. А если сообщат в полицию, то жди чего похуже. Оглушить его? Но рано или поздно это заметят, тем более камеры наблюдения в коридоре, тут даже если быстро-быстро вернуться в комнату, всё равно попадёшь в кадр, к тому же любую съёмку можно замедлить. Сейчас меньше всего нужны лишние неприятности.

Охранник не спеша поднёс рацию ко рту…

– Мне не спится, – вдруг произнесла я.

– А… – опешил он.

– Бессонница, – я медленно выдавила улыбку, – из-за проблем в личной жизни. Так переживала, что решила найти такое место, чтобы побыть одной.

Он всё ещё недоверчиво смерил меня заторможенным взглядом. Я спрятала окровавленное полотенце за спиной.

– У тебя бывала бессонница?

– У меня…

– Это когда всю ночь ворочаешься на кровати, думаешь о ком-нибудь, глаза никак не можешь закрыть и уснуть не получается, даже если закроешь. Единственный способ – выйти на свежий воздух, пройтись, куда-нибудь повыше забраться и на город полюбоваться.

Я сидела, не двигаясь с места и глядя на него, внезапно у меня из глаз полились слёзы. Не думала, что у меня такие актёрские способности. Надо было мне в университете в театральной самодеятельности участвовать.

Взгляд охранника медленно менялся. Присмотревшись к его лицу, я поняла, что он совсем молоденький.

– Ну это… ладно, иди… – наконец он открыл рот. – Только это… больше не делай… так… в таком месте опасно…

Я вздохнула с облегчением, подняла с пола все свои вещи и пошла к себе. На обратном пути в номер зашла на этаже в общий туалет, умылась холодной водой и выбросила в мусорное ведро грязное полотенце.

Открывая дверь номера, я осторожно повернула ручку, толкнула дверь и вошла. Только что я плотно закрыла дверь, но вдруг из-за спины меня обдало сквозняком. Ну вот, плохи дела, подумала я, но было уже поздно.

Ты барсом ринулся ко мне, закрыл мне рот, а другой рукой схватил запястье и лёгким движением опрокинул меня на кровать. Холодный и твёрдый металл прикоснулся к шее, это был нож. Моё лицо оказалось вжато в подушку, я начала задыхаться.

– Только без криков, – пробасил ты, – а то умрёшь тут, никто и не заметит.

Конечно, если бы меня убили прямо тут, никто не узнал бы, кто это сделал. Особенно при нашем случайном знакомстве, ты ведь даже не зарегистрировался на стойке ресепшен.

– Куда ходила?

Сердце забилось быстрее, на лице выступил румянец, изо всех пор хлынул пот.

– Говори, быстрей! – Лезвие давило сильнее.

– Я не сообщала в полицию! – хрипя, прошептала я. – Я даже мобильника с собой не взяла!

И тут же пожалела о сказанном: выражение «сообщать в полицию» вообще нельзя было говорить в такой ситуации. Всё-таки я такая тугодумная.

Не прошло и полсекунды, ты наклонился и прошептал мне на ухо:

– Я спрашиваю, куда ходила?

Горячее дыхание обжигало лицо. Каждой клеточкой тела я ощущала намерение убить. Я же была невинной добычей, которую вот-вот разорвут клыками хищники. Одно случайное движение, и превращусь в бездыханное тело.

Судорожно хватая воздух, я пальцами нащупала под матрасом прохладный и твёрдый предмет. Потом чуть слышно застонала, чтобы отвлечь тебя, и молниеносным движением направила его на тебя. Это был пистолет, твой пистолет. Вчера вечером, пока я мылась, ты спрятал его под кроватью, но я это заметила.

– Ты?! – Ты сначала опешил, а потом вдруг улыбнулся. – Как снять предохранитель, не знаешь?

Я щёлкнула предохранителем, руки перестали дрожать. В тир я ходила стрелять раз или два, мне этого вполне хватило.

Ты медленным движением отбросил нож и поднял вверх руки, по-прежнему улыбаясь. Типичный отъявленный головорез.

– Кто ты такая? – спросил ты, растягивая каждое слово.

Я глубоко вздохнула, выщелкнула обойму и опустошила её. Вставив её обратно, отдала тебе пистолет. Золотистые пули тяжело упали, рассыпались по кровати и зажглись в полутьме яркими звёздочками. На всё ушло не больше трёх секунд.

– Такая же, как и ты, – ответила я.

Ты взял пистолет, глаза засияли ярким блеском.

Мы отправились в путь ещё до рассвета. Забросили багаж в машину, уселись рядышком на ступеньках гостиницы, съели на двоих большую пачку печенья, запили минералкой.

Спозаранку воздух наконец-то стал чуть прохладнее. На восточной стороне неба – почти прозрачные бело-голубые волнистые полосы.

Перед отъездом вчерашний охранник с крыши теперь привидением маячил в холле первого этажа. Я чуть улыбнулась ему немой улыбкой через стеклянную дверь. Но у него лицо осталось безучастным, как бывает, когда смотрят слишком закрученную дораму. В рассветных лучах он казался таким же юным. Ему, наверное, не было и двадцати, и только из-за одного этого факта стоило ему позавидовать.

Мы сели каждый в свою машину, завели моторы и поехали навстречу восходящему солнцу. «Порше» и «Мустанг», словно две птицы, одна впереди, другая следом, парили вплотную к поверхности дороги. Сегодня путь предстоял неблизкий.

Вдоль дороги зеленели рисовые поля, уходя вдаль широким простором, из-за облаков одно время пробивались лучи солнца, то появляясь, то исчезая снова. Хотя меня всё ещё мутило, я не отставала от тебя, мало-помалу разгоняясь. После обеда тёплый асфальт дороги курился паром, напоминая речные волны. То и дело в лобовое стекло ударялись насекомые, беззвучно оставляя после себя темно-зелёные следы. Когда на полпути мы сделали остановку, я плеснула на стекло воды и включила дворники, чтобы избавиться от них. Вода быстро испарилась, но на стекле по-прежнему виднелись блеклые пятнышки, как будто от множества неуступчивых душ безвинно погибших.

Ты сидел далеко в своей машине, смотрел, всё так же пряча лицо под солнцезащитными очками, и выражения лица было не разглядеть.

К вечеру мы наконец-то добрались до точки назначения: тихий, удалённый от всего южный городок, где мы с тобой родились и выросли. Ты сам свернул к Восточной горе, туда, где на полпути к вершине было кладбище. В это время года тут бывало безлюдно. Вокруг гулял ветер, обдувая стройные сосны и кипарисы. У подножия горы раскинулся городок, тоненькие улочки, игрушечные домики, а на западной окраине текла река, тихо неся свои воды в лучах заката.

Ты нёс подношения, поднимаясь по заросшей кустарником тропе, выложенной из серых камней, и остановился перед чисто убранным белым надгробием. Я про себя прочла незнакомое имя, выбитое на нём.

– Моя мать, – сказал ты. – В первых числах месяца ушла, только что, скоропостижно. Инфаркт миокарда.

На фото – изящные линии стройной шеи, аккуратно собранные на затылке волосы, миниатюрные жемчужные серёжки в ушах. Старше, чем запечатлела её память, но по-прежнему женщина пленительной красоты.

– Ты приехал ради неё?

– Да. Столько лет не был дома, всё никак не мог приехать. А теперь вот какая встреча получилась.

Я долго молчала, а потом произнесла:

– Твоя мама… очень красивая.

– Родители развелись, когда я был маленьким, она растила меня одна. Звучит как сюжет из романа, да? – усмехнулся ты. – Она зарабатывала на жизнь, играя на пианино, и больше не выходила замуж. Был, правда, один, хотел жениться на ней. У него был бизнес в другом городе, человек вроде богатый, но я не хотел, чтобы они были вместе, и всё время устраивал сцены. Я тогда был страшно упрямым.

– А что потом?

– В конце концов дошло до абсурда. Мать заперла меня в туалете, чтобы тайком пойти на свидание с ним. А я выпрыгнул в окно и сломал ногу – это был третий этаж. После этого три месяца провалялся дома, умирал со скуки. Но больше про свадьбу и речи не было.

– Сколько тебе тогда было?

– Шесть или семь вроде. Я с детства был плохишом.

– Так хорошо помнишь, что было в семь лет, а ещё говоришь, что у тебя плохая память.

Ты снял солнечные очки и потёр глаза, лицо выражало спокойствие.

– В жизни всего несколько событий, которые помнишь до самой смерти, а остальное само забывается.

Помолчав, я ответила:

– Да.

– Ну а ты? – Ты снова достал сигарету. – Я тебе рассказал свою историю, а про тебя так ничего и не знаю.

– Мне нечего рассказывать.

– У тебя точно должна быть своя история, я это вижу. У таких, как мы, всегда есть какая-нибудь история.

– Я обычная. Может, потом расскажу.

– Окей, я запомню. Только не вздумай податься в бега.

Как я хотела бы, чтобы на этот раз ты действительно запомнил.

Выкурив сигарету, ты бросил ритуальные бумажные деньги в железную урну и поджёг их. Потом размотал связку из ста петард, промасленная красная бумага в закатных лучах выглядела как запёкшаяся кровь.

– Отойди-ка, – сказал ты и бросил петарду в ещё горящее пламя.

Раздался жуткий треск, я подпрыгнула и прижалась к тебе спиной, зажимая уши. С детства я боялась взрывов; глухой звук резал барабанные перепонки, казалось, откуда-то издалека.

– Не бойся! – Ты загородил меня своим телом. – С чего это ты так струсила?

Ты-то, конечно, по-прежнему ничего не боишься.

Когда петарды взорвались, вокруг воцарилась тишина, но эхо ещё отдавалось в ушах. Ты наклонился перед надгробием, трижды поклонившись, и я тоже склонила голову.

– Ну, мы пошли, мам, – тихо произнёс ты. – Больше не вернёмся, так что ты сама как-нибудь, береги себя.

Мы съехали с горы и притормозили на опушке леса.

– Куда дальше? – спросила я.

– Хочу прогуляться по городу.

Мне как раз хотелось того же.

Вечернее небо прояснилось, редкие облака медленно уплывали, как пёрышки. Мы шли бок о бок, в одном ритме, шум наших шагов сливался в единое звучание. Куда бы мы ни пришли, ты начинал что-нибудь рассказывать:

– А на этой улице раньше была кондитерская, маленькая такая, кажется, уже переехала.

– Это большое дерево, я в детстве часто сидел на нём, видно было далеко-далеко, до другого берега реки.

– Здесь старый колодец. Вода в нём ледяная. В детстве все говорили, что в нём водятся призраки.

– А это дом, где я раньше жил.

– Тут детский сад нашего городка, куда я ненавидел ходить – другие дети со мной не играли, а учительница меня не любила, считала меня проказником.

– Здесь была книжная лавка, где давали комиксы напрокат. Я, бывало, читал по тридцать книжек за день.

– А это начальная школа. Я в начальной школе не учился, пару лет учился дома, а потом сразу поступил в среднюю школу.

– Это Дворец молодёжи, моя мама раньше тут преподавала фортепиано.

Не заметили, как прошли большую часть городка.

– Как же здесь тихо! – сказала я.

– Да, и время тянется медленно-медленно.

Мы прошли через мост и остановились на вершине склона. Вдалеке вода в реке блестела на солнце. Совсем как двадцать лет назад, почти ничего не изменилось.

Мы перешли мост, прошли ещё немного, пока не оказались на краю косогора. Вдалеке вода в реке блестела на солнце. За двадцать лет почти ничего не изменилось.

– Этот косогор… – начал ты, но, помолчав немного, вдруг улыбнулся и сказал: – Пошли к реке.

Закат медленно скользил к другому берегу, оставляя наши тени позади – две тонкие длинные фигуры. Я обернулась, глядя на пройденный путь, и взглянула вперёд. Всё осталось таким же, каким запечатлелось в памяти, только теперь ты рядом ослепительно сиял наваждением.

Река громко журчала, на берегу зеленела трава и белел камыш, покачиваясь на ветру. Мы сели на траву, ты достал сигарету, закурил, и дым, окрашенный в золотисто-красный цвет, поднимался в воздух, завиваясь против света.

Невесть откуда раздался звук, похожий на кошачий плач.

– Тебе нравится эта река? – спросила я.

– Не знаю. Иногда нравится, иногда надоедает, а иногда… даже не знаю, как описать. Вот смотришь, как она течёт, и не важно, сколько лет прошло, а она всё равно течёт. А ты приходишь и уходишь, но для неё это вообще ничего не значит. Она просто течёт и в мгновение ока забывает про тебя.

– Как время.

– Да, как время. – Ты кивнул. – Ты никогда не сможешь войти в одну и ту же реку дважды.

– Даже один раз не получится.

Солнце, наконец, село в реку. Небо стало золотисто-оранжевым, розовым и фиолетовым, потом облака начали рассеиваться.

Когда стемнело, мы вернулись в город и зашли в ближайший ресторан поужинать. Ты заказал рыбу и стал с чувством мне её расхваливать.

Эта рыба живой варится в речной воде, мясо такое белоснежное, на вкус свежая-свежая, а уха густая, как молоко, с горкой зелёного лука сверху.

– На вкус совсем как раньше, – довольно заметил ты.

Я вдруг поняла, что уже и не помню, какой эта рыба была на вкус раньше.

Наевшись, мы решили заночевать в гостинице. Комната оказалась узкая и тесная, зато из окна открывался вид на Дворец молодёжи. Ночью он казался размытым. Только одно окно ещё светилось одинокой звездой.

Я сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела в темноту. Ты вышел из ванной, полотенцем вытирая капли воды на волосах. Я указала тебе на тот огонёк. В ночном воздухе смутно витала знакомая мелодия, словно кто-то жалобно плакал.

– Ха, надо же, кто-то там ещё торчит, – с улыбкой сказал ты, открывая банку с холодным пивом.

Это было окно класса игры на фортепиано.

– Ты в детстве туда ходил? – спросила я, и мой голос слегка задрожал.

– Нечасто, – ответил ты. – Как-то не нравилось мне это место. Все эти родители, которые отправляют туда детей, притворяясь, что там их чему-то учат, а кто-нибудь хоть раз спрашивал детей, что им на самом деле интересно?

– Ты учился играть на фортепиано?

– Не-а, у меня и интереса особо не было. Но если бы захотел, то легко научился бы, просто не хотел. Теперь, понятное дело, в курсе, что у меня это было что-то вроде подросткового бунта.

– Ни одной мелодии не умеешь играть?

– Так, простое что-нибудь умел, но давно забыл, – сказал ты.

В груди у меня как будто что-то кольнуло, стало трудно дышать. Я выхватила у тебя банку с пивом и залпом выпила. Холодная горькая пена скользнула по языку, временно утихомирив вкус крови в горле.

– Что, напиться хочешь? – усмехнулся ты.

Я снова сделала большой глоток и, повернувшись, глянула в окно. Ватага ребятишек пробежала по улице со звонким смехом.

Ты больше не говорил, просто молча стоял рядом.

Мгновение, и одной банкой пива стало меньше, и мир стал размытым, словно глаза затянул лёгкий туман.

– Всё выпила? – спросил ты.

Я кивнула.

Ты выхватил пустую банку и выбросил её в окно. Горячие пальцы сжали мои запястья, и ты, прижав меня к стене, поцеловал.

С улицы ещё доносились радостные голоса, где-то даже запускали фейерверки, яркими вспышками они расцветали в ночи, и искрящийся свет заливал всю комнату, а на выцветших стенах плясали тени. Я крепко держала тебя за плечи, боясь, что если отпущу, то потеряю. Прошлого и будущего уже не было – только этот момент существовал в вечности.

А может, тот момент и был всего лишь видением.

Твоя кожа горела, губы жглись, как ярко-красные петарды, что, разрываясь, обжигали всё тело. За то, чтобы следовать за тобой в твоём ритме, я отдала всё – каждую клеточку, каждый волосок, каждый орган, каждую косточку, каждый зуб, каждую вену, каждую каплю крови. В полутьме искрами кружилось сияние, музыка то возникала, то таилась; ты указательным пальцем касался чёрно-белых клавиш, а я, обняв невидимую скрипку, всё-таки нашла с тобой один и тот же ритм, и мы слились в гармонии во веки веков.

Посреди ночи ты прижался головой к моей груди и тихо сказал:

– Ты такая тихая.

Я не знала, что ответить, поэтому сказала:

– Разве это плохо?

– Очень даже хорошо. Просто я ещё не привык к тишине. – Ты улыбнулся. – Как только становится тихо, время тянется ужасно медленно.

– Ну и что, что медленно?

– Ты ещё молода, тебе не понять, как быстро сгорают те, кто живёт, как мы. Как фейерверк: раз – и сгорел дотла, либо взлетит в небо, либо зароется в землю, и тогда всё кончено. Так что молчать нельзя.

Я вспомнила, как ты говорил, что в момент смерти я должна вспомнить тебя, потому что к тому времени тебя уже не будет в живых.

– Не бойся, – я провела пальцами по твоим волосам, – умереть не так просто.

Быстро ли, медленно ли, долго ли, коротко ли – кто из нас не живёт с мыслями о смерти?

– Когда ты собираешься рассказать мне? – Твоё дыхание становилось всё ровнее.

– Что рассказать?

– Свою историю.

– Так хочешь послушать?

– Сгораю от любопытства.

– Давай завтра, – сказала я. – В дороге будет много времени. Сейчас я устала.

– Ладно, спокойной ночи. – Ты поцеловал меня в лоб. – Сладких снов.

В четыре утра я снова проснулась. В последние дни я рано вставала и уже не могла заснуть. Он по-прежнему спал рядом, в тусклом ночном свете его черты были видны так отчётливо: и брови, и глаза, и ресницы, нос и губы. Он не был видением. Я вспомнила, как много лет назад смотрела на него, когда он спал на парте, и молилась, чтобы время остановилось в тот момент. Тогда я не знала, что после того момента будет ещё один.

Быть может, сценарий был написан давным-давно, иначе откуда бы взялись все эти предчувствия, неожиданные повороты судьбы, разные совпадения и случайности?

Через некоторое время он открыл глаза, в них был свет мириад звёзд. Я отвела взгляд, боясь, что не выдержу.

– Мне сон приснился, – сонным голосом проговорил ты.

– Какой?

– Не помню, длинный слишком и запутанный. – Ты протянул руку и прикрыл ею глаза. – Не люблю такое чувство, во сне всё так реально, и когда просыпаешься, делается так тяжело, как будто умирал в каком-то другом мире.

– Может, и впрямь прошлая жизнь вспомнилась?

– Да нет, скорее, детство, – пробормотал он. – Приснилось, что я знал тебя с самого детства, мы росли здесь вместе, гулять ходили вместе, играли вместе, уезжали из дома куда-то вдаль, как два крылатых существа, странствовали по жизни, старели вместе, держались за руки и умерли в одной постели в один миг, ни раньше, ни позже.

Меня опять больно кольнуло в груди – это же мой сон, с какой стати ты его украл?

– А может, и впрямь было бы лучше встретиться пораньше, а не жить одиноко, – вздохнул ты. – Но мир такой большой, попробуй найти кого-нибудь на той же частоте, это великая удача. Хотя лучше позже, чем никогда, так ведь?

Само собой, лучше позже, чем никогда.

Потому я и отдала свою жизнь, лишь бы встретиться с тобой.

Робкий свет упал на твоё плечо. Я коснулась пальцами пятачка гладкой кожи.

– Что это?

– Чего?

– Твоя татуировка.

– А, ну, и как тебе?

– Не рассмотреть как следует, на вид чёрная клякса.

– Это кит.

– Кит?

– Никогда не видела такую татушку?

– Нет.

– Я её сделал в маленькой студии в Нью-Йорке. Там любую могут сделать татушку. А у тебя есть?

– Нет.

– Да, ты же хорошая девочка, – усмехнулся ты. – В другой раз я тебя тоже туда свожу сделать татуировку.

– Не хочу. Лучше сделай себе ещё одну.

Так они не будут одиноки.

Эта ночь длилась долго. Вдруг я услышала, как у тебя в животе заурчало.

– Голодный?

– Чуток. Ты же тоже, да? – улыбнулся ты. – Печенья у тебя в сумке не осталось?

– По дороге все съела. Давай выйду купить что-нибудь?

– Сейчас? Куда ты в такую ночь собралась?

– Ну, может, круглосуточный магазин поблизости. Вчера по дороге вроде видела один.

– Правда? Я не заметил. Ну да, столько лет прошло, вон как всё поменялось.

– В общем, давай выйду и посмотрю. – Я встала и начала одеваться.

– Я с тобой.

– Не надо, лучше ещё полежи, утром рано вставать.

Ты прищурился, посмотрел на меня и вдруг с улыбкой протянул руку и потрепал мне волосы.

– Вот шальная… Там темно, смотри не потеряйся!

Я вышла одна. Ночной воздух пах едва уловимым ароматом гардении. Я подняла голову и оглядела ряды тёмных окон, завешанных изнутри шторами. За одной из таких штор ты, наверное, опять спал как ребёнок, и тебе снилось, как ты бежишь в лучах солнца по бескрайнему простору первозданной земли. Если бы я могла оказаться в том сне, как это было бы прекрасно: за одну короткую ночь прожить с тобой бок о бок целую жизнь, чтобы больше никогда не просыпаться.

Жизнь мимолётна словно сон. Открываем и закрываем глаза, вот и всё наваждение, которое мы называем жизнью.

В памяти отложилось, что в городке была круглосуточная закусочная быстрого питания, где подавали паровые пельмени с куриным бульоном, а ещё суп с говядиной и соевой лапшой. Вот только знать бы, открыта ли она ещё. Я решила не брать машину, а пойти пешком. Звуки шагов разлетались по безлюдным тёмным улочкам и возвращались эхом. Я засекла время и заметила, что теперь мои шаги сильно замедлились. Может, до рассвета придётся ещё раз ускориться. Что-то вроде наркотиков: чем чаще пользуешься, тем меньше эффект. Не способен отказаться, хотя знаешь, что в любой момент можешь упасть замертво, потеряв и душу, и тело.

Подойдя к закусочной, я увидела, что свет ещё горит, хотя посетителей не было видно. Я прошла к прилавку, взяла меню и стала его изучать. Вдруг за спиной тренькнул дверной звоночек. Кто-то вошёл и теперь стоял рядом. Я невольно взглянула: мужчина среднего роста, в тёмной футболке и выцветшей клетчатой рубашке, коротко стриженные седоватые волосы придавали ему вид человека решительного и энергичного.

Он повернул голову, и я сразу его узнала.

– Дядя Линь!

– Сяо Мань, – он улыбнулся, но почему-то вздохнул, – и в самом деле ты.

– Что ты здесь делаешь? – Я так удивилась, ведь прошло много лет с тех пор, как я видела его в городке.

– Долгая история. – Он прищурил глаза. – Сяо Мань, садись-ка, давай поговорим.

Внутри у меня завыла полицейская сирена. Я вспомнила, что он служил в полиции.

Мы сели за столик у окна. Я украдкой осмотрелась. Два подавальщика, которые только что дремали за прилавком, куда-то исчезли. За окном в ночи едва угадывались одна или две тени, беззвучно стоящие на углу. Кажется, всё это время за мной вели слежку, а я даже не подозревала об этом. Ну ещё бы, с моей-то неисправимой тугодумностью.

Дядя Линь придвинул к себе пепельницу и закурил, точь-в-точь как это обычно делают в фильмах полицейские. Опустив голову, я молчала, обеими руками вцепившись под столом в края юбки.

– Когда вернулась?

– Вчера только приехала.

– Так. С родителями увидеться?

– Они пару лет назад переехали в город, здесь уже не живут.

– А ты… зачем тогда вернулась?

Я поняла, к чему он клонит, и решила поддерживать разговор, не форсируя события. В голове мгновенно закрутились факты и выдумки, они складывались, распределялись, отсеивались, выстраивались заново.

– Да я просто… решила вернуться посмотреть…

– И всё?

– Ммм, ну да.

Дядя Линь молчал целую вечность. Кольца сигаретного дыма вились друг за другом и уплывали вверх.

– Ты ведь не одна вернулась, правда? – внезапно спросил он.

– Я…

– Ты вернулась с одним человеком.

Он решительно кивнул, достал из кармана фотографию и эффектным движением хлопнул ею по столу прямо передо мной. Я посмотрела вниз и наткнулась на свет холодных звёзд, исходивший из твоих глаз. В груди как будто забила барабанная дробь.

– Он кто?

Я впала в ступор.

– Кто это?

– Мы… однокурсники… – промямлила я. – Его семья тоже отсюда, мы встретились на дороге…

– Когда?

– Позавчера.

– Раньше не общались?

– Нет. Он уехал за границу сразу после университета, мы много лет не виделись.

– Значит, ты… – Его голос на мгновение стал хриплым, но потом он сказал: – Вы, похоже, очень близки.

Мои щеки вспыхнули, и я чувствовала, что могу расплавиться и растечься по полу.

– Он… мой первый парень… – произнесла я тихо. – Мы встречались в университете, но скоро расстались. Тогда молодые были, неопытные.

Дядя Линь слегка кивнул. У тебя было столько девушек в университете, что он, понятное дело, не стал бы проверять их всех.

– Значит, он вернулся, и вы встретились на дороге?

– Да. – Я медленно подняла взгляд. – Он… что-то случилось?

Дядя Линь долго молчал, потушив окурок.

– Вообще-то, это не должно было тебя касаться, но в данной ситуации понадобится твоё участие. Сяо Мань, ты росла у меня на глазах, и я не хочу тебя обманывать, но и другим не позволю тебя обманывать.

Затем он рассказал мне о том, что случилось с тобой за эти годы.

На четвёртом курсе, в том самом мае, ты ночью ехал по второму пекинскому кольцу, разогнался и сбил пешехода, переходившего через дорогу. Он погиб на месте, и экспертиза показала, что скорость автомобиля в момент наезда превышала двести пятьдесят километров в час.

Может быть, твоя вина могла бы быть признана частичной, ведь тот пешеход оказался пьян, но превышение скорости было налицо, потому что тело погибшего выглядело просто ужасно. Никто не знал, что ты делал той ночью, испытывал ли угрызения совести, думал ли о чистосердечном признании. Но тебя, скорее всего, больше пугала перспектива провести остаток жизни в тюрьме – это было бы хуже смерти. В итоге ты сбежал. На твоё счастье, поблизости не было свидетелей. Лишь на следующее утро, когда проезжала уборочная машина, полиции стало известно о происшествии.

Следствию пришлось попотеть, чтобы найти виновника этого страшного инцидента. О ходе расследования много писали в новостях. Круг подозреваемых постепенно сужался, и в него попали подростки, уже отличившиеся участием в уличных гонках, почти все из богатых и влиятельных семей. Тебя рано или поздно вычислили бы – надо было только проследить покупку каждого дорогого спорткара, отследить поездки и, в конечном итоге, выйти на автомобиль, сбивший пешехода. Но расследование шло с большими трудностями, и ты воспользовался моментом, чтобы оформить документы на выезд за границу. У тебя уже имелось приглашение от престижного университета, всё получилось лучше не придумаешь, никто ни о чём не подозревал.

Что касается твоей жизни за границей, это другая история, и дядя Линь об этом не рассказывал. Зато я кое-что знала. У тебя была страничка в соцсети с ником lonely whale – «одинокий кит». Когда я первый раз её увидела, интуиция подсказала, что это ты. Ты редко выкладывал свои фотографии, в основном делился снимками природы и еды, время от времени рассказывал о мелочах жизни. Сколько бесчисленных ночей я просидела за компьютером, собирая кусочки информации о тебе из этих отдельных фраз и замечаний. Именно тогда я почувствовала приближение какой-то опасности. Твоя жизнь за границей не была такой простой, какой казалась на первый взгляд, хотя детали мне и не были известны. Я могла только догадываться, что все существующие правила и ограничения казались тебе какими-нибудь мелкими речушками, через которые ты мог легко перескочить. Ещё в тот вечер, когда я вышла с радиостанции и увидела, как ты запрыгнул в ту новенькую спортивную машину, мне следовало насторожиться. Разве ты мог позволить себе такую машину, когда твоя мама подрабатывала игрой на фортепиано?

Но только когда я обнаружила пистолет – холодный и тяжёлый, спрятанный под матрасом, – все мои подозрения подтвердились.

Какой же я была глупой, видя только твоё ослепительное сияние и не замечая у тебя за спиной чёрную-пречёрную тень.

А той ночью ты написал в статусе о том, что решил сгонять в родной город. Всего несколько слов, и вся история приняла иной оборот. Я выключила компьютер, с твёрдой решимостью собрала вещи, взяла отпуск, устроила кошек и собак на передержку, отрезала длинные волосы, сняла деньги в банке, арендовала машину и, на рассвете, одна, сидя на крыше, надела наушники и нажала на кнопку ускорения, увеличив свой темп.

Как мотылёк, летящий на огонь, я была готова рискнуть жизнью ради встречи с тобой.

Голова кружилась, в ушах звенело, дыхание зашлось, слёзы капали на стол.

Дядя Линь вздохнул и протянул мне салфетку.

– Назад пути нет. Мы всю ночь готовились, нам нужно поймать его здесь. Мы медлили, потому что боялись, что он возьмёт тебя в заложники. Посиди тут, здесь ты под защитой, не бойся.

Я стиснула зубы и выпрямила спину. Но успокоиться не получалось, стоны вырывались откуда-то из самой глубины меня. Та обиженная девочка, всегда плачущая в одиночестве. У тебя никогда не было случая увидеть её слезы.

– Не плачь, будь умницей, – мягко сказал дядя Линь, похлопывая меня по плечу.

Но я только сильнее разрыдалась.

Вдруг зазвучала музыка. «Канон» для скрипки и фортепиано. Мелодия звонка у меня на мобильнике.

Я вытащила телефон. Звонил ты из гостиницы.

– Тсс, подожди, успокойся и только потом говори. – Дядя Линь крепко сжал мои плечи. – Не давай ему повода для подозрений.

Я вытерла слёзы, попыталась выровнять дыхание и вернуть голос в норму. Этот звонок нельзя было пропустить.

– Алло.

– Алло, это я, – раздался твой голос из трубки.

– А почему звонишь с этого телефона?

– У меня же нет мобильного. – Ты рассмеялся. – Хорошо хоть у тебя есть.

– Как спал? Ещё что-нибудь снилось?

– Да, ещё один долгий сон. Расскажу, когда вернёшься. Ты где?

– Я нашла маленькую закусочную, тут много всякого. Что хочешь, я возьму тебе.

Дядя Линь с одобрением кивнул, быстро написал что-то на салфетке и передал мне:

«Пусть ждёт тебя в номере».

– Хммм… – протянул ты, совсем как капризный ребёнок.

Я прикрыла трубку ладонью и тихо сказала:

– Беги. – Проговорила быстро на редком диалекте этого городка.

Дядя Линь был северянином, к тому же покинул эти места много лет назад, он не понял бы. Только ты мог понять, что я имела в виду.

Ты на секунду-другую замялся, но это мгновение для обычного человека прошло бы незамеченным.

– Ну, говори-и, ты ведь такой голодный, да-а? – Я тоже стала растягивать слова.

Одновременно из телефона донёсся твой голос, с такой же скоростью и на том же диалекте:

(«Кто ты?»)

– Что там есть в меню, давай, прочитай!

(Я: «Тут полицейские, беги!»)

– Дай-ка посмотреть сначала… в меню тут паровые пельмени с куриным бульоном, а ещё суп с говядиной и соевой лапшой, суп с выдержанными в вине рисовыми шариками юаньсяо с адзуки, цзунцзы с медовыми финиками и красными бобами, пельмешки хуньтунь с креветками, пряные яйца, сваренные в чае, а ещё соевое молоко свежего приготовления. Пить будешь что-нибудь?

(Ты: «Где ты? Что случилось? Что говорят полицейские? Они ничего с тобой не сделали?»)

– Звучит все очень вкусно. Выбери что-нибудь попроще и тащи всё, что сможешь, я тыщу лет не ел южных закусок.

(Я: «У меня все в порядке, быстро уноси ноги».)

– Хорошо, жди меня в номере, я скоро.

И завершила вызов.

Дядя Линь сидел рядом, прищурив глаза, смотрел на меня. Могла ли такая неуклюжая актёрская игра обмануть его? В этом я совсем не была уверена.

Прошла целая вечность, пока он снова достал сигарету, засунул в рот и прикурил.

– Ты уж прости, что заставил тебя пережить это, Сяо Мань, – сказал он хриплым голосом. – Как всё закончится, отвезу тебя домой.

Настенные часы тикали, показывая четыре сорок пять. Время стало невообразимо тягучим. Вдруг лежавшая на столе рация загудела, и дядя Линь ответил. Я отчётливо услышала шипящие голоса:

– Место происшествия очищено… снайпер на позиции.

Как ножом по сердцу.

– Вы собираетесь его схватить?

– Будет лучше, если он сам сложит оружие и выйдет. – Дядя Линь затянулся и выпустил дым. – Этот парень умён, как крыса. Американская полиция пару раз пыталась его поймать, и ничего не вышло. Но на этот раз всё должно пройти гладко. Мы за ночь вывели людей из гостиницы, там сейчас остался только он, всё здание заняли наши люди. Никуда не денется, будь у него хоть крылья за спиной, не упорхнёт.

Так вот почему, когда я выходила и оглянулась, ни в одном окне гостиницы не горел свет. Если бы я заметила это раньше…

– Позвольте мне стать приманкой, я смогу его выманить, – тихо умоляла я.

– Нет, это слишком опасно! – Дядя Линь нахмурился. – Мы не в кино. Ты просто тихо посиди здесь, никуда не ходи.

Рация снова ожила:

– Все на позициях, полная готовность!

– Спросите у снайпера, видит цель или нет. Может, ему подождать, чтобы посветлее стало.

Короткая, но такая тягучая тишина.

– Снайпер говорит, видимость хорошая.

– Хорошо, действуйте!

У меня даже дыхание замерло.

– Первая группа вошла в гостиницу, всё в норме!

– Заняли все коридоры и выходы, всё в норме!

– Подошли к двери номера!

– Ломайте дверь! – приказал дядя Линь.

Раздался оглушительный грохот. Я чуть не подпрыгнула от внезапности.

– В номере никого!

– Как?!

Ещё мгновение тишины.

– Все проверили, цель пропала!

– Вот гад! – Дядя Линь проскрипел зубами, на шее выступили вены.

Долгое молчание. Я встала и еле слышно проговорила:

– Мне нужно в туалет.

Дядя Линь стоял у окна, торопливо щёлкая кнопками рации и что-то бормоча. Он только кивнул мне.

Я взяла свою поясную сумочку и незаметно вышла.

В туалете стояла полутьма, воняло чем-то дезинфицирующим. Я зашла в кабинку, заперла дверь, достала из сумочки тот бархатный мешочек. Надела наушники, включила, ускорила – голос Пу Шу снова заполнил всё вокруг и зазвучал в два, четыре, восемь раз быстрее.

Что за мир прекрасный и печальный,

где мы смеёмся, плачем, обнимаем.

Издалека стремился я, чтоб встретиться хоть раз.

Пусть мир пленил, но лишь по ней схожу с ума.

Я – тот сияющий миг,

та вспышка на краю небес.

Придя к тебе, забыл весь мир

и утону во тьме, чтоб больше не воскреснуть.

Я утону во тьме, погаснув навсегда, в разных мирах нам не встретиться больше. Но только не сейчас, мне нельзя умирать прямо сейчас. В любом случае, мне надо вырваться отсюда, чтобы снова увидеть тебя.

Это было не зря,

это было не зря!

Встревоженным лебедем

раскрылся в твоих зрачках.

Когда я открыла глаза, весь пол был залит темно-коричневой слизью, источающей кислый запах разложения. Знать бы, чем меня вырвало.

Дядя Линь снаружи стучался в дверь, его голос звучал отдалённо и медленно, будто с зажёванной кассеты.

– Сяо Мань… в порядке… Сяо… Мань…

Я в спешке плеснула на лицо холодную воду, собрала свои вещи и открыла дверь.

– Что там… с тобой…

Физиономия у него была ужасно нервная и нелепая. Примерно такая, какая бывает в кино у героев остросюжетных и серьёзных полицейских детективов, если замедлить воспроизведение раз в восемь.

– Ничего, дурно стало. – Я старалась замедлить свою речь, насколько могла, но хотелось расхохотаться.

В этот момент лицо у меня наверняка было как у психопатки.

Я медленно-медленно пошла за дядей Линем и села на прежнее место. Вокруг всё выглядело каким-то нереальным, как через линзу, искажалось и кривилось. У меня здорово кружилась голова, в глазах всё слегка расплывалось, но теперь никому не под силу было меня остановить.

Я потихоньку огляделась по сторонам. Неподалёку от входа, метрах в ста, стояла полицейская машина. Ключи, видимо, были у дяди Линя. Вырубить его, забрать ключи и пистолет, выйти отсюда, прыгнуть в машину, завести мотор, тронуться, десяти секунд должно хватить. Брать его в заложники смысла нет, он меня только затормозит, к тому же не хочется ему навредить.

Решено. Я схватила со стола бутылку с соевым соусом и хотела встать. Подумав, снова села. Написала на салфетке «Прости!» и положила перед ним. Когда до него, наконец, дошло и он поднял на меня обалдевшие глаза, я зашла ему за спину, осторожно замахнулась и жахнула вниз.

Грузный дядя Линь качнулся и стал оседать на пол, совсем как в замедленной съёмке. Я успела подхватить его, уложила лицом вниз, пощупала шею, пульс был в норме. Расстегнула рубашку и нашла пистолет с ключами, а когда уже побежала к дверям, вдалеке неожиданно бабахнули выстрелы.

Я подняла лицо и увидела в робких рассветных лучах, как твой чёрный «Мустанг» возник в конце улицы, словно ласточка, легко скользя по асфальту. Я толкнула двери и выбежала из закусочной. Ты сбавил скорость, открыл боковую дверь, высунул голову и прокричал:

– Прыгай!

Я стояла, ошарашенная, пока «Мустанг» медленно проезжал передо мной, так приятно и красиво, будто это ехал принц в карете из тыквы, чтобы пригласить Золушку на бал.

– Чего стоишь, быстрей!

Я наконец спохватилась и, напрягая все свои силы, бросилась следом за машиной: один шаг, два шага, три шага давались мне с таким трудом, будто под ногами вот-вот загорится земля.

Подожди меня, только подожди, пожалуйста, в этот раз, в первый раз, в последний раз, подожди меня…

Преодолев сгустившуюся волну жара и дыма, я всё-таки схватилась за твою обжигающую руку и в одном прыжке нырнула прямо в машину. «Мустанг» рванул, обгоняя всё вокруг, и только спустя какое-то время я услышала полицейские сирены и выстрелы.

– Вот, держи пистолет. – Ты вложил мне в руку оружие. – Гляди в оба, пали по всем, кто пальнёт по нам.

– Я… не умею… – выдохнула я, как будто вот-вот лопну.

– Да чего там уметь, смотри!

Ты левой рукой оперся на руль, наполовину высунувшись в окно, поднял руку и выстрелил из пистолета. Преследовавшая нас полицейская машина, будто игрушечная, медленно завертелась в воздухе, поднимая клубы дыма и пыли, и криво застыла как вкопанная прямо посреди дороги.

– Бей по колёсам, если не хочешь никого покалечить! – Ты снова передал мне пистолет. – Давай! Патронов хоть отбавляй, так что не стесняйся!

Сама того не желая, я крепко сжала в руке пистолет, другой рукой не выпуская твою руку. Твой пульс и температура передавались мне волна за волной. Не страшно. Теперь, когда я в твоём мире, я ничего не боюсь. Быстрее нас в этом мире никого нет.

Как ты прорвался, для меня до сих пор остаётся загадкой. Наверное, получилось, как в детской игре: обходишь их сзади одного за другим, а потом убегаешь, прежде чем они оглянутся и заметят. Я тоже играла в такую игру после первого ускорения. В этом медлительном мире мы вольны делать всё, что захотим, словно невидимки.

– Я же сказала, чтобы ты уносил ноги. Зачем ты вернулся?

– Что за ерунда, как я мог тебя бросить? – Стиснув белые зубы, ты холодно усмехнулся. – Куда мне одному, без тебя?

– Ты и раньше всегда один появлялся и исчезал, разве нет?

– Так это же раньше! Теперь другое дело, вдвоём уносим ноги! – пробасил ты. – Куда я, туда и ты. Даже не думай удрать!

Не знаю почему, но мне вдруг захотелось громко смеяться.

Вместе уедем отсюда далеко-далеко?

Вместе будем скитаться по свету, парить крылом к крылу.

Вместе будем жить, вместе умрём.

Совсем как в твоём сне этой ночью.

– А дальше куда ты? Столько полицейских.

– Положись на меня. И не из таких переделок выбирался.

– Но… эта трасса… они перекроют дорогу…

– В пять ноль семь будет поезд, – перебил ты меня, – товарный, идёт без остановок, но сбавит скорость. Мы подождём у железной дороги и, когда поезд будет проходить мимо, запрыгнем в него. Так и выберемся. Поезд идёт на северо-восток, остановок не будет, да и не надо: соскочим где захотим. Лучше какое-нибудь захолустье, где никто новостей не знает. Переждём там немного, и нас точно не найдут.

Я была потрясена.

– Когда всё уляжется, я придумаю, как забрать тебя отсюда. Не бойся, мир огромный, по-любому найдётся место, где нас ждёт свобода.

Свобода?

Вот здорово, свобода!

Вольные, как ветер.

Предоставленные самим себе, как облака.

Я схватилась за ремень безопасности на груди. «Мустанг» с рёвом мчался навстречу горящему ярче и ярче рассвету. Звуки полицейских сирен позади нас делались всё тише и тише, пока наконец совсем не затихли.

Мы переехали мост через реку и оказались рядом с железной дорогой. Ты нашёл укромное место, чтобы оставить машину. Мы выскочили из неё. Перед самым восходом солнца сквозь мрачный воздух просвечивало небо, оно казалось прозрачным, как яшма. Вокруг рельс всё заросло травой, она колыхалась на ветру, а неподалёку где-то чуть слышно журчала вода.

Я шла за тобой. Мы зашли в траву под откосом, уселись бок о бок. Посмотрев на часы, я увидела, что до поезда осталась всего минута.

Эта минута показалась мне такой долгой и при этом такой короткой.

– Холодно? – Ты обнял меня за плечи.

Я покачала головой. Моя кожа горела, совсем как твоя.

– Да, я же принесла тебе еду, – вспомнила я, доставая из рюкзака мятый пакет. – В закусочной взяла лепёшек, ещё горячие.

– Ну ты даёшь, – улыбнулся ты и потрепал мне волосы. – Погоди, ещё успеется, в поезде поешь, давай пока уберём.

– Ты пока возьми.

– Хорошо.

Я осторожно положила голову тебе на плечо. Стук сердца эхом отдавался в ушах.

– Теперь можешь мне рассказать, – тихо произнёс ты.

– О чем?

– Кто ты?

– Правда хочешь знать?

– Ещё бы. А ты собиралась и дальше скрывать от меня?

– Ну ладно, только пообещай мне кое-что.

– Что?

– Бросить курить.

– А?

– Не пообещаешь, тогда не скажу.

– Окей. Брошу.

– Вот так просто?

– А я что, похож на балабола?

– Сказано – сделано?

– Сказано – сделано.

– Ладно. Сейчас в поезде я тебе расскажу.

Ты кивнул, и разговор стих. Время, медленно и плавно, ускользало секунда за секундой.

Я протянула руку в сумку, нащупала увесистый бархатный мешочек и достала наушники.

– Что слушаешь? – спросил ты.

– Тсс, не говори. – Я сжала твою руку.

– Хочу запомнить этот момент.

Я нажала на кнопку воспроизведения, и знакомая мелодия зазвучала сладко, горько, нежно, жестоко, горячо, холодно, мгновенно, вечно.

Я закрыла глаза, слезы, наконец, хлынули из глаз.

Я – тот сияющий миг,

та вспышка на краю небес.

Придя к тебе, забыл весь мир

и утону во тьме, чтоб больше не воскреснуть.

Я открыла глаза и взглянула на тебя, и у меня на лице застыли слёзы. Ты сидел, точно статуя, неподвижно: брови, ресницы, нос и губы вырисовывались так отчётливо, что казалось, их можно коснуться. Твоя рука в моей, твой взгляд в моих глазах, твоё сияние собралось в одном этом миге, сфокусировалось на мне. Мне больше никуда не хотелось, и я долго-долго смотрела на тебя в этом давно позабытом мгновении.

Весна освещает путь,

везде терновник.

Встревоженный лебедь,

ослепительный летний цветок.

Смотрела на тебя год.

Смотрела на тебя три месяца.

Потом неделю.

Потом день.

Потом час.

Потом минуту.

Потом секунду.

В этом мире не задержаться.

Надолго не задержаться – так суждено.

Вдалеке послышался гудок поезда, ты потянул меня за собой.

– Вот он, бежим!

Последняя слезинка с моей щеки ударилась оземь.

Ты помчался, как молния на краю пропасти, как ветер в буйном пламени, а я, спотыкаясь и падая, неслась за тобой, снежинками в зимнее утро, лепестками сакуры, которые ветер разносит по переулкам в конце весны. Поезд громыхал, проносясь мимо, его стальная масса и жар заполняли собой всё вокруг. Ты лёгким прыжком вскочил на последнюю ступеньку. Обернувшись, потянул меня за собой:

– Ну давай же!

Я улыбнулась тебе, а потом отпустила твою руку.

Твоё обалдевшее лицо застыло, как на холсте, вместе с одеревеневшей в воздухе рукой, держащей помятый пакет. Чёрный вагон поезда казался картинной рамкой, в которой светлело небо.

Я думаю, что перед смертью непременно снова переживу то, что запечатлела эта картина.

А ты? Ты ведь тоже вспомнишь меня, правда? Эту оставленную тебе тайну, надеюсь, ты не разгадаешь за всю свою жизнь.

Поезд унёс тебя вдаль, гудки звучали один за другим, невероятно протяжённые и мрачные. Я всё сбавляла шаг, пока не остановилась на путях, махая рукой тебе на прощание, задыхаясь, но улыбаясь. Твой силуэт ещё мелькал в моём поле зрения, а потом совсем исчез.

Ну что ж, прощай. Прощай.

Чем смачивать друг друга слюной и увлажнять жабрами, подобно рыбам у высохшего пруда, лучше забыть друг о друге в вольных просторах рек и озёр.

В твоём мире мне больше не остаться долее.

Я столько гналась за тобой, но теперь наконец-то пришла пора остановиться и передохнуть.

А там возвратиться в свой собственный мир.

Возвратиться в недосягаемое для тебя время.

Я достала увесистый бархатный мешочек, подержала его в руках, глянув напоследок, а потом с разбегу закинула в реку. В пока ещё неярком свете только и услышала, как он с глухим бульканьем ушёл под воду. Никаких других звуков больше не было слышно.

Повернувшись, я медленно зашагала по путям в обратную сторону.

Вокруг всё стихло. Я шла и сиплым голосом напевала ту знакомую, но все-таки такую далёкую детскую песенку, ту самую, которую много лет назад не допела:

За калиткой виноград

Зеленеет – просто клад.

Домик на спине везу,

По шажочку вверх ползу.

А на ветке – иволга

Весело щебечет: «Ха-ха-ха!

Виноград так быстро не созреет.

Брось, улитка, раннюю затею!»

Зря ты, иволга, веселишься,

Доползу – созреет, вот удивишься!

Ветер задул с другого берега реки, унося слова моей песенки невесть куда. Вдалеке вроде бы послышался вой полицейских сирен, но я не оборачивалась.

Солнце наконец-то взошло.

Май 2011 года

Сон в вечное лето

永夏之梦

Вся жизнь, одна ли, две ли ночи?

А. С. Пушкин.

Разговор книгопродавца с поэтом,

1824 год

Встреча с ненавистным[42]

Никогда не стоит полагаться на память.

Это произошло шумной летней ночью примерно в 2002 году, когда свет уличных фонарей пробивался сквозь влажный воздух, словно россыпи звёзд, затерявшихся в густом тумане. На оживлённой улице в маленьком ресторанчике сидела в одиночестве Ся Ди, попивая кисло-сладкий сливовый коктейль со льдом. Вдруг откуда-то послышались звуки древней свистульки-сюнь[43].

В ночном воздухе происходило нечто неведомое и одновременно знакомое, будто что-то собралось воедино и уже через секунду рассеялось. Этот звук шёл от чёрных городских стен сквозь утихающие и вновь нарастающие волны смеха, сквозь крики продавцов, сквозь музыку скрипки-баньху[44] и напевы шэньсийской оперы, сквозь клубы дыма от больших кусков жареного мяса. Это была мелодия «Су У пасет овец»[45], прекрасная в своей простоте и древности, похожая на всхлипывания холодного зимнего ветра. Ся Ди подняла голову и увидела силуэт человека на стене. Он словно был вырезан из блёклого листа бумаги. Последняя печальная нота, ослабевая, разбилась о землю, а человек всё так же стоял, всматриваясь куда-то в даль.

Он заметил её, он искал её в своих воспоминаниях, в своих бесконечно тянущихся воспоминаниях. Память Бессмертного размыта и хаотична, лишена чётких временных границ, но для Путника время – то, что нужно беречь. Ся Ди вскочила и побежала. Опыт не раз подтверждал, что спасти жизнь может только бег. Недалеко позади раздался всплеск воды, сразу смешавшийся с шумом улиц. От звука волосы встали дыбом. Это был он. Это был тот, кто спрыгнул с десятиметровой городской стены прямо в ров. Это мог быть только он.

Она бежала, опустив голову, и в мгновение ока преодолела две улицы. Ветер свистел в ушах, кроссовки пылали. И да, куда бы она ни пошла, она всегда надевала лучшую обувь, чтобы быть готовой к бегству. Пешеходы по обе стороны смотрели на неё с удивлением и затем равнодушно переводили взгляд на что-то другое. В такую длинную летнюю ночь могло произойти что угодно. А тень продолжала преследовать её, и звуки её шагов становились всё ближе.

Побег был бессмысленным. Ся Ди понимала, что, сколько бы она ни бежала, противник всегда будет следовать за ней. Бессмертные не подчиняются правилам времени и не знают усталости. Тем не менее она продолжала бежать изо всех сил, не желая так легко сдаваться. Они бежали и бежали, пересекли утопающую в огнях площадь с фонтанами, перепрыгнули спрятанные в кустах низкие уличные фонари, испугали играющих у стен диких кошек. Впереди над дорогой навис пешеходный мост. Добежав до его середины, она резко остановилась и развернулась, высматривая преследователя. Чёрные глаза, чёрные волосы и чёрная футболка, с которой капля за каплей стекала вода. На молодом лице виднелись лёгкие морщины, уголки рта были опущены вниз в подобие холодной, угрожающей улыбки. Ноги Ся Ди слегка задрожали. Под нею и Бессмертным стремительно нёсся непрерывной поток красных и жёлтых фар, поднимая волны горячего воздуха.

– Ты в самом деле жива, – тихо сказал мужчина в чёрном. В его речи слышался намёк на какой-то говор, но в остальном он почти ничем не отличался от остальных жителей этого города.

Ся Ди сжала губы. Мужчина в чёрном терпеливо ждал. Влажный ночной ветер бесшумно дул над мостом.

Прошла ещё целая вечность, и он снова спросил:

– Давно ты здесь?

Не успел он договорить, а Ся Ди одним рывком, как кошка, ловко вскочила на перила моста. Однако мужчина в чёрном, будто предвидя её действия, без малейших колебаний бросился вперёд и схватил её за ногу. Город и улицы развернулись вверх дном, и Ся Ди повисла вниз головой в воздухе среди мерцающих на горизонте огней.

– Попалась, – глухо прозвучал голос мужчины в черном.

Ся Ди из последних сил подняла голову и посмотрела вверх, увидев одновременно юное и старое лицо, обрамлённое лёгким сиянием багрового небосвода. Черты его были непроницаемыми, как у каменной статуи, – никак не понять, о чём человек думает.

– Хорошо. Считай, что победил, – с трудом произнесла она, криво улыбаясь и сжимая кулаки.

На каменном лице мелькнула тень удивления и разочарования. В следующий момент она напрягла каждый сантиметр кожи, каждую мышцу, каждую жилку и, не раздумывая, оттолкнулась в неизвестность, в поток мерцающих огней.

И исчезла, испарилась среди шумной летней ночи 2002 года, оставив после себя лишь несколько пропитанных потом вещей, полетевших вслед за ночным ветром под мост, да горячую кроссовку, стиснутую в руке мужчины в чёрном.

Болезнь

В 468 году чума распространялась вдоль рек и дорог, захватывая всё подряд, и Великая Китайская равнина погрузилась в хаос.

Ся Ди пожалела о прыжке в тот же момент, как приземлилась тут. Это был довольно безрассудный поступок. Без тщательной подготовки любое перемещение во времени может стоить человеку жизни. Линия времени напоминает бурлящий поток, полный вихрей, и малейшая ошибка может привести тебя к забвению. Тем более когда прыжок во времени настолько существенный и требует огромных затрат. Решение было принято в спешке, в тот момент она даже не успела решить, куда именно хочет попасть, просто пыталась наобум сбежать в прошлое.

Этот прыжок перенёс её на полторы с лишним тысячи лет назад, истощив столь тщательно накопленные запасы энергии, и теперь она была заперта в столь ужасном времени.

Чанъань[46] был полностью опустошён. Стояло лето, а на пыльных дорогах лежали груды тел. Из открытых ртов стекала кровь, на которую слетались полчища мух, отливающих на солнце зеленоватым блеском. Оставленные без присмотра коровы и овцы бесцельно бродили по улицам, дикие собаки грызлись между собой, заливаясь монотонным, сумасшедшим лаем.

Из городских ворот выкатилась и поехала на север по заросшей густыми бурьянами дороге потрёпанная упряжка, запряжённая осликами. Выживших было немного, и от их лиц и взглядов несло мёртвым смрадом. Никто не знал, когда настанет их черед и куда бежать, чтобы уберечь себя от опасности. Ся Ди села в повозку и уставилась в лазурное небо, где безостановочно хлопали крыльями стаи ворон, которых вовсе не было слышно. Мир стал настолько тихим, что в этой тишине люди забыли все страхи.

Ся Ди побывала в разных эпохах, видела множество смертей и страданий. Ей было с чем сравнивать, и она знала, что благополучие и стабильность мимолётны. Поэтому ей постоянно приходилось убегать и перемещаться во времени и пространстве в поисках узких промежутков, где можно было бы ненадолго укрыться. Такие передышки всегда были короткими. Раз за разом наступал очередной форс-мажор, вынуждавший её снова и снова совершать скачок в неизвестность, а затем вновь искать подходящий временной отрезок и вновь прыгать. Жизнь Путников очень хрупка. Иногда ей казалось, что она подобна кузнечику на самой верхушке травинки: прекрасно знает, что не проживёт дольше одного лета, но всё равно продолжает бесконечно прыгать, подчиняясь какому-то неизвестному инстинкту.

Старая женщина, управлявшая повозкой, невнятно прохрипела что-то. Ся Ди не поняла ни слова. Скорее всего, местный диалект сильно изменился под влиянием кочевников с севера. Ся Ди несколько мгновений глядела на старуху, не зная, что делать, прежде чем поняла, что та предлагает ей воды. Ся Ди кивнула. Старуха достала из-за пояса бурдюк, сначала передала его детишкам на повозке, от малышей до подростков, в глазах которых ещё теплилась жизнь, у кого-то побольше, у кого-то поменьше. Первый ребёнок взял бурдюк, отпил немного, затем передал его следующему. Сбившись в кучку, как стая притихших зверят, ребята не ссорились и не пытались выпить больше остальных.

Старуха взяла бурдюк последней. Но как только она поднесла его к губам, её скрутила судорога, словно всё тело охватило огнём. Дети, ещё плотнее сбившись вместе, с ужасом наблюдали эту сцену. Вскоре её иссохшее тело упало на землю, а из глаз и носа потекла бледно-красная жидкость.

Ся Ди вскочила. Привычное желание бежать охватило каждую её клетку. Неважно куда, лишь бы прочь отсюда, даже если это лишь пара месяцев вперёд или назад. Возможно, это спасёт ей жизнь. Она спрыгнула с повозки и уже собралась умчаться прочь, когда внезапно услышала за спиной пронзительный крик. Старуха с усилием села. Верхняя часть её тела тряслась, как тростник. Широко раскрыв пустые чёрные глаза, она протянула вперёд костлявую руку, но больше не смогла выдавить из себя ни звука.

Ся Ди замерла. Грудь старухи вздымалась и опускалась, как кузнечные мехи. С каждым выдохом из её горла выходили и стекали к уголкам рта чёрно-красные пузыри. Собрав последние силы, она повернулась, указала на детей на повозке и безжизненно рухнула на землю.

Дети по-прежнему неподвижно сидели вместе, не понимая, что произошло. Ся Ди, поколебавшись, подошла ближе и, наклонив голову, взглянула в лицо старухи, испещрённое морщинами, словно скорлупа грецкого ореха. Оно так исказилось, что было непонятно, плакала она или смеялась. Лишь кроваво-красные глаза, будто бы готовые в любой момент вспыхнуть пламенем, пристально смотрели на неё. Тяжело вздохнув, Ся Ди отвернулась и прошептала:

– Обещаю.

Тело умершей обернули в последнюю соломенную циновку и оставили в кустах на обочине. Вскоре над ним слетелась полакомиться плотью стая ворон, издали походивших на чёрное облако. Ся Ди повела повозку дальше. У неё не было ни выбора, ни цели. Только вперёд. Вода в бурдюке быстро закончилась, затем закончились сухие лепёшки, но дети в повозке не плакали и не капризничали, а лишь беспробудно спали весь день и всю ночь.

На третий день ближе к вечеру они увидели деревню. Ся Ди спрыгнула с повозки и понеслась по тропинке среди колючих кустарников. Ветра не было, но заросли по обеим сторонам дорожки всё равно шуршали, и кроме этого звука ничего больше не было слышно. Ся Ди изо всех сил кричала и звала на помощь, но в ответ слышала только эхо, разбегавшееся волнами на все четыре стороны.

В центре деревни нашёлся колодец, Ся Ди подошла к нему, но почувствовала резкий неприятный запах. После долгих колебаний она опустила ведро и вытащила его наполовину заполненным водой. Вода выглядела вполне чистой, хоть и слегка красноватой. Она уже собиралась уйти, как вдруг за спиной раздался молодой голос:

– Выпьешь – умрёшь ещё быстрее.

Обернулась она – и ведро выскользнуло из её рук, укатившись по траве куда-то далеко. Прошла ещё целая вечность, прежде чем она вспомнила, что их первая встреча произошла более пятисот лет назад.

На плите стояли два глиняных горшочка: в одном бурлил тёмно-коричневый лекарственный отвар из трав, в другом – золотистая пшённая каша. Юноша стоял рядом, время от времени опуская палец в кипящий отвар и пробуя его на вкус, добавляя ещё щепотки листьев или корней из корзинки сбоку. Ся Ди сидела внизу на корточках и поддерживала огонь. Вокруг кучились дети, с нетерпением наблюдая за кипящими горшками.

– Каша готова, – тихо сказала Ся Ди. Аромат еды щекотал нос, в животе заурчало.

Юноша даже не посмотрел на Ся Ди и, не отрывая взгляда от горшка с отваром, сказал:

– Отставь пока кашу в сторону. Лекарство нужно принять натощак.

Ся Ди подняла голову и посмотрела на его маленькое лицо. Чёрные глаза и брови скрывались в клубах пара, делая его более чуждым, чем при их прошлых встречах.

Ся Ди спросила:

– Как тебя зовут?

– Моя фамилия Цзян, а зовут Сяошань: сяо как «маленький», а шань как «гора», – ответил юноша не раздумывая.

Ся Ди оцепенела на секунду, но тут же поняла, что это его имя в этом времени. Каждый Бессмертный вынужден периодически переезжать с места на место или скитаться как бродяга, постоянно меняя имя, чтобы не привлекать к себе слишком много внимания. Этим Путники и Бессмертные, несомненно, были похожи.

– А тебя? – спросил юноша, наклоняясь к ней. – Как тебя зовут?

Ся Ди откашлялась, быстро вытерла глаза, покрасневшие от жара, и пробормотала:

– Ся. Ся Сяохуа. Сяо как маленький, хуа как цветок.

Они выпили лекарство и съели кашу, после чего все как попало разлеглись на стоге сена и крепко уснули. Посреди ночи Ся Ди внезапно проснулась. Вокруг было слишком тихо и одновременно слишком шумно. Непрерывным потоком нёсся стрёкот хора насекомых. Она осторожно поднялась и увидела фигуру во дворе. Юноша, назвавшийся Цзян Сяошанем, сидел в одиночестве под лучами лунного света и вглядывался чёрными глазами в небо, полное звёзд. Время от времени жучки садились к нему на лицо или волосы, но он оставался неподвижным, как камень.

Ся Ди внезапно почувствовала невыразимую тоску за него. Бессмертные чаще всего одиноки. На протяжении долгих и пустых лет они копаются в бесконечных, беспорядочных воспоминаниях в попытке найти ответы. Он не мог, как она, легко заглядывать в будущее, ему оставалось только ждать, а ожидание – самая тихая боль во всём мире.

Сияние луны, как вода, разливалось по траве. Ся Ди подошла ближе, и забытое давно имя невольно сорвалось с губ:

– Цзян Лешань?

Юноша обернулся и посмотрел на неё без удивления или радости. Он пережил так много всего, но это имя, казалось, пробудило в его памяти какие-то воспоминания.

– Мне кажется, я уже давно не пользовался этим именем, – сказал он. – Мы встречались раньше?

Ся Ди немного помедлила, но ответила:

– Да, мы встречались раньше.

– Кто ты? – спросил юноша.

– Не могу сказать, – ответила Ся Ди.

– Ты такая же, как я? – спросил он.

– И этого я тоже не могу сказать, – повторила она.

– Почему?

– Не могу, – вздохнула Ся Ди. – Но поверь мне, однажды ты всё узнаешь.

Юноша подумал и сказал:

– Ты, наверное, небожительница?

– Небожительница? – удивлённо улыбнулась Ся Ди. – Ты видел их когда-нибудь?

– Не помню. Может быть, и видел, – сказал юноша. – А может быть, это был сон.

– Ты не можешь отличить сон от реальности? – спросила Ся Ди.

– Если однажды я проснусь, то, возможно, тогда и смогу, – ответил он.

Договорив, он снова поднял голову и взглянул ввысь. Ночной небосвод был таким ярким, что казалось, вот-вот загорится. Иногда звёзды внезапно вспыхивали и падали, оставляя за собой длинные серебристые следы.

Ся Ди села рядом с ним и, тихо вздохнув, проговорила:

– Тогда этот сон, возможно, будет длиться ещё очень-очень долго.

Той медленно текущей ночью они больше не сказали друг другу ни слова. Просто смотрели на звёзды. А вокруг – лишь дыхание трав и деревьев. Незаметно для себя, они оба уснули прямо на траве.

Во сне она снова увидела ту самую тёмную ночь без луны. Маленькая девочка, полностью обнажённая, сидит одна в диком поле, слушая печальные завывания волков на холодном ветру. Пошёл дождь, и девочка заплакала.

Никто не услышал её. Она потерялась в незнакомом времени и не понимает, где находится и какое сейчас время. Она начинает прыгать. Один раз, и ещё раз, вперёд, назад, слепо и бездумно, как напуганное дикое животное, но всегда возвращаясь на то самое дождливое поле.

С первыми лучами утреннего света она наконец проснулась.

Ся Ди вскочила и огляделась. Её волосы и одежда были прохладными от ночной росы. Юноша открыл глаза и посмотрел на неё.

– Я ухожу, – сказала она.

– Куда? – спросил юноша. – Или ты опять не можешь сказать?

– Пока не решила, но мне нужно уйти, – ответила Ся Ди. – Ты сможешь присмотреть за детьми?

– Зависит от того, что им судьбой начертано.

– Спасибо, – кивнула Ся Ди. – Спасибо за лекарство.

Она повернулась, шагнула в ещё не рассеявшийся утренний туман и, постепенно ускоряя шаг, побежала. Утренний воздух был слегка сладковат и разбавлял горечь вчерашнего отвара во рту и остатки ночных кошмаров в голове. Она мысленно утешала себя, что память Бессмертных ненадёжна, и, возможно, всего через пару сотен лет он забудет эту встречу.

Старость

Она сделала ещё несколько осторожных прыжков назад и, наконец, оказалась в 490 году до нашей эры. Это было тихое и знакомое время. Тут она иногда навещала Старика, который зажил отшельником в землях царства Цинь[47].

Откуда возникла такая близкая связь между ними, она и сама не могла объяснить. Может быть, каждый из живущих в этом мире неизбежно к чему-то привязывается? Тот пожар поглотил всё: кроватку, игрушки, родителей и дом. Лишь маленькая Ся Ди вырвалась из пламени и оказалась в диком поле, переместившись в прошлое на тысячу лет назад. В ту вечно дождливую ночь она выплакала все слёзы, пока тёплая большая рука не погладила её по голове. Сквозь капли слёз и дождя она различила дедушку с белыми-пребелыми волосами, бородой и добродушным выражением лица. Он будто уже не принадлежал этому бренному миру. В другой руке у него была грубая шерстяная накидка и испечённая на пару булочка.

– Дитя, не бойся, – сказал он. – Ты такая же, как и я, мы – Путники.

Каждому юному Путнику нужен наставник. Вместе они сквозь время и пространство находят таких же, как и они, напуганных и потерянных детей и берут их с собой в путешествия, пока те не научатся всему, что необходимо для выживания: бегать, прыгать, определять направления прыжка в разные эпохи. Узнают основные языки и письменность разных времён, освоят полезные навыки, вроде плавки металлов, приготовления лекарств из целебных трав, гадания, предсказания, воровства и умения постоять за себя.

– Воровство, хм… Воровство не есть добродетель, – сказал он, по её воспоминаниям, однажды будто сам себе. В диком поле дул холодный ветер, а она была укутана только в одно одеяло и дрожала от холода, но выражение лица у неё было очень серьёзное. Старик сидел у костра и запекал картошку, тихонько улыбаясь про себя.

– Но что есть мораль, а что есть добродетель? – медленно проговорил он. – Вопрос этот я обдумываю целую жизнь и до сих пор не нашёл исчерпывающего ответа.

К вечеру предзакатные лучи постепенно рассеивались в долине. Ся Ди лёгкой походкой шла вдоль звонко журчащего горного ручья, по которому плыли красные и розовые лепестки диких роз. В последние годы Старик всё больше внимания уделял цветам и травам. На десятки ли вокруг его хижины, будто напрямую из царства небожителей, разносились в воздухе самые разные ароматы.

– Старец Пэн! – крикнула Ся Ди издалека.

Сейчас они были в княжестве Пэнь, и здесь он был известен под именами Лао Пэн, или «Старейшина из Пэня», и старец Пэн Цзу, или «Пэньский патриарх». Кроме этого, его называли Ли Дань, Ли Жань, Ли Ян-цзы, Ли Лай, Ли Боян, Ли Даэр или просто: Лао-цзы. Под какими-то из псевдонимов он был известен своим современникам, другие имена ему дали потомки.

Посреди цветочных кустов вдруг появился Старик, настолько старый, что, казалось, старше его уже и быть невозможно. Однако выражение его лица и манера держаться ничуть не изменились с их первой встречи. Ся Ди подбежала к нему и, как ребёнок, схватила за рукав.

Старик только улыбнулся:

– Вот ведь оголтелая! Снова пришла?

– Ты вечно прячешься и не хочешь выходить! Только и остаётся бегать и искать тебя, – протянула Ся Ди детским голосом. – Какое сейчас время года? Новый урожай чая собрали? Я так хочу пить.

– Ты в совершенстве овладела искусством приходить в нужное время в нужное место, юная особа! Каждый раз приходишь именно в это время, – протянул старик, направляясь в дом.

Ся Ди всё ещё держала его за рукав и, широко улыбаясь, возразила:

– Да где же я выбираю! Просто вот так совпадает, представь себе! Не притворяйся, Старина Пэн, ты должен радоваться, когда к тебе приходят попить чая, ведь ты живёшь в такой глуши, что даже поговорить не с кем.

– Кто сказал, что не с кем? – медленно ответил Старик. – Сейчас у меня в доме как раз гость.

– Гость? – Ся Ди остановилась. – Кто?

Старик улыбнулся и, повернувшись, взял её за рукав.

– Раз пришла, то заходи – посидим вместе.

В доме действительно был кто-то. Женщина. Несмотря на простую одежду, её ослепительная красота озаряла всю комнату. Ся Ди встречала многих красавиц, но при первом же взгляде на даму невольно замерла.

– Кто это? – Ся Ди тихонько потянула Старика за рукав, но он лишь улыбнулся и ушёл заваривать чай.

Женщина подвинулась ближе к столу, приглядываясь к Ся Ди. Выглядела она спокойно и беззаботно, словно облачко.

– Ты, должно быть, та девочка, о которой Лао Дань так часто говорит. – Она тихо засмеялась. – Как же тебя зовут? Сейчас уже и не вспомню.

Ся Ди украдкой посмотрела на Старика, но не ответила.

– Зови её А Ся, – сказал Старик, не поднимая глаз от чайника.

– А Ся? Хорошее имя, – улыбнулась женщина. – Когда-то меня тоже так называли.

Ся Ди всё ещё была в замешательстве, а Старик уже подал чай и протянул ей соломенную подстилку.

– Вовремя ты решила меня навестить. Поведай нам, где была и что видела.

Ся Ди подняла чашку и сделала большой глоток. Горячий чай обжёг язык, и уже забытый аромат вновь наполнил грудь. Она с облегчением выдохнула.

– Всё те же места, куда ты меня водил. Ничего особенного.

– Перед ней открыты тысячи лет истории, а всё говорит, что особенного. Как можно быть такой неблагодарной? – засмеялась женщина.

Её длинные тонкие брови и глаза, будто нарисованные тушью, скрывались за лёгкой туманной дымкой.

– Да просто неинтересно, – сказала Ся Ди. – Столько тысяч лет истории, а всё одно и то же: войны и убийства, слёзы и смех, рождение и старость, болезнь и смерть, радости и печали. Как будто всё один большой спектакль. И пока другие шумят и суетятся, я всего лишь смотрю со стороны, как они сменяют друг друга.

– Если так, то почему бы не вернуться в свою эпоху? – сказала женщина. – Жить, как обычный человек, спокойно и размеренно, и пусть все твои путешествия останутся просто сном.

– Но тогда было бы совсем скучно. – Ся Ди подпёрла щёку рукой, нахмурив брови.

– Это и есть принцип равновесия: покой порождает желание двигаться, а движение – желание покоя, – улыбнулся Старик. – Сейчас ты этого не понимаешь, а убедить тебя в этом не получится.

Ся Ди посмотрела на него и, запинаясь, сказала:

– Боюсь, что теперь уже не смогу вернуться.

– Почему?

– Я встретила Цзян Лешаня.

– Цзян Лешаня? – Он задумался. – Того самого Цзян Лешаня, от которого ты пряталась?

– Да, он думал, что я умерла. – Ся Ди с тоской уткнулась в стол. – И вот мы снова встретились. Есть ли в мире ещё большая неудачница, чем я?

– Цзян Лешань… Имя будто бы знакомое, – сказала женщина. – Не тот ли это человек, который известен как огненный император Янь-ди?

– Именно, – ответил Старик. – Он тоже из рода Цзян, имя его – Лешань, что значит «огненная гора». Он тоже Бессмертный.

– Этот парень непрост, – сказала женщина, улыбаясь. – Когда он стал наследником клана правителя Шэньнуна, он был ещё совсем ребёнком. Но после битвы при Чжолу о нём больше ничего не слышно. Видимо, он всё понял и решил больше не высовываться.

– Со времён династии Чжоу[48] божества начали уходить в тень, и, пожалуй, в этом есть смысл, – сказал Старик. – Истории деяний, которые они совершили, передавались из поколения в поколение и со временем превратились в мифы.

Женщина внезапно рассмеялась и спросила:

– Известно ли тебе, что пишут обо мне?

– Отчасти, – ответил Старик.

– Тогда ни в коем случае не говори мне, – сказала женщина. – Я дождусь дня, когда это превратится в миф.

Ся Ди немного растерялась и спросила у женщины:

– Кто же вы?

– Кто я? Сложный вопрос, – ответила женщина. – Меня звали Нюйва, я – любимая наложница последнего правителя династии Шан по имени Да Цзи. У меня сотни и тысячи имён. Я была богиней в древние времена и стала легендой в мире людей. Я – Бессмертная.

Ся Ди испуганно вскочила. Бессмертные и Путники – вечные враги, природой им уготовано существовать на разных полюсах. Тысячелетиями они шпионили друг за другом, сражались и убивали друг друга. Бессмертные охраняют человеческую историю, подобно пугалам, стоящим веками на диких полях, в то время как Путники снуют между временами, оставляя за собой бесконечные бреши. Старик когда-то учил её: если ты столкнулась с Бессмертным – тебе остаётся только бежать, прыгать в прошлое и никогда не возвращаться. Возможно, они забудут о тебе, а возможно – нет, но у них всегда будет достаточно терпения, чтобы бесконечно долго расставлять силки в будущем, чтобы поймать тебя.

Женщина засмеялась, глядя на её лицо.

– Глупое дитя, до чего же ты напугана, – сказала она. – Не принимай так близко к сердцу, я – подруга Лао Даня.

– Подруга? – не поверила Ся Ди. – Как вы можете быть друзьями?

– Когда мы познакомились, тебя ещё и в помине не было. – Женщина всё ещё улыбалась.

Бессмертные всегда выглядят как дышащие статуи. Выражение их лица превращается в маску, которая почти не меняется с годами.

– Но зачем ты здесь? – Ся Ди всё ещё была напряжена.

– Ты можешь прийти, а я не могу? – сказала Нюйва. – Лао Дань скоро покинет этот мир, и я пришла его навестить.

Эти слова прозвучали неожиданно, и Ся Ди застыла на месте как вкопанная. Спустя мгновение она почувствовала руку Старика на своём плече. Его костлявые пальцы, как сухие ветки, сжимали плечо сквозь одежду.

– Ты умираешь? – Её голос прозвучал сухо.

Старик кивнул:

– Похоже, я не доживу до осени.

В доме было тихо, только чайник на глиняной плите шумел.

– Я уже очень стар, – сказал он. – Человек стареет, и заветный день неизбежно наступает. Когда ты постареешь, то тебе, возможно, как и мне, захочется вернуться в эпоху, где ты прожила свою первую жизнь, и тихо дожить там оставшиеся дни.

– Ты давно это знал? – спросила Ся Ди. – Знал, когда умрёшь?

– Нет, Путники не видят своего будущего, – ответил он. – Но когда живёшь так долго, начинаешь чувствовать грядущий конец.

– Почему ты не сказал мне раньше? А вдруг я больше никогда тебя не увижу?

– Не забывай, ты – Путница, как и я, – улыбнулся Старик. – Мы всегда можем встретиться в каком-то времени и месте.

– Но…

– Помнишь, что я тебе говорил? Есть вещи, которые нельзя изменить. Можно убежать от времени, но от судьбы не уйдёшь.

Во сне она вновь увидела то дождливое поле. Маленькая девочка бродит одна, как заблудшая душа, всё ещё источая вокруг себя запах огня. Сотни раз она пыталась прыгнуть в момент до большого пожара, надеясь, что всего одно слово, одна фраза сможет всё изменить и спасти семью от гибели. Но в одном отрезке времени может существовать только одна Ся Ди, и это непреложный закон. Юная и наивная Ся Ди отрезала её от самой себя.

Безумный пожар охватил небо и землю, и случилось то, что должно было случиться.

Путник может убежать от времени, но от судьбы не уйдёшь, как уже сказал Старик, стоя у неё за спиной.

Не бойся, дитя.

Не бойся своей судьбы.

Когда она проснулась, в мире стояла тишина, и только снаружи доносился слабый стрёкот насекомых. Ся Ди долго лежала с открытыми глазами, затем наконец встала и нащупала на столе узкую бамбуковую дощечку, на которой написала лишь пару строк: «Прости, что ухожу, не попрощавшись. Когда я по-настоящему буду готова, то обязательно вернусь в это время и в это место, чтобы проводить тебя. Ся Ди».

Она положила дощечку на стол и оглянулась в последний раз. Нюйва, всё ещё обмахиваясь веером, сидела у изголовья кровати, а Старик, свернувшись калачиком и положив голову ей на колени, спал как младенец. В хижине эхом отдавалось их тихое дыхание, сливаясь в единое целое.

Она тихо вышла. Снаружи звёзды ярко светили, словно точки белого инея на траве.

Смерть

На протяжении тысячелетий люди жили на этой земле, неторопливо, молчаливо и стойко. Языки и обычаи их почти не менялись. Возможно, именно это так привлекало Ся Ди. Сколько бы веков она ни пересекала, все возвращалось к этому истоку.

Она родилась в колыбели богов и смертных, на обширной равнине в восемьсот ли между рекой Хуанхэ и горным хребтом Циньлин.

Накануне праздника Поминовения усопших прошёл дождь, почва стала мягкой и влажной, и от неё пошёл слегка горьковатый и терпкий аромат. Высоко над землёй поднимались, уносясь в ослепительно-синее небо, тонкие струйки дыма. Ся Ди взбиралась по неровной каменной лестнице к заброшенному старому кладбищу с разбросанными в траве серыми надгробиями, о которых, казалось, все уже давно забыли.

Она шла по тропинке среди дикой травы, как вдруг из-за могильного камня появилась серая тень. Ся Ди испугалась и уже собралась бежать, но тут поняла, что перед ней всего лишь обыкновенный дедушка.

– Пришла проведать кого-то? – Старик прищурился и посмотрел на неё.

Его лицо было морщинистым, как испещрённая глубокими бороздами скорлупа сухого грецкого ореха. Ся Ди успокоила бешено бьющееся сердце:

– Да.

– Раньше тебя здесь не видел, – сказал старик.

– Я не отсюда, – ответила она.

– Из города?

– Да, из города.

– Ты чьих будешь? – Старик всё не успокаивался, желая всё разузнать.

Ся Ди подумала и спросила:

– Здесь похоронена Ся Циншу?

– Ся Циншу? – Старик поднял веки и внимательно присмотрелся к ней. – Кем ты ей приходишься?

– Вы её знали? – Сердце Ся Ди снова застучало.

– Знал, – медленно произнёс старик. – Это было много лет назад, она преподавала в нашей деревне. Времена поменялись, а тогда… Да где же это было видано, чтоб женщина преподавала? Её имя разнеслось по всей округе, все о ней знали, от беззубых стариков до малышей, которые и иероглифы-то не видели. Все хотели поглядеть на неё. Кто ж её не знал?

– Вы видели её лично? – Голос Ся Ди дрожал.

– А как же! Она даже учила меня писать. Ты видела парные надписи в нашем деревенском храме предков? Она же их и составила.

Ся Ди была немного ошеломлена и смущена. Смотря на это морщинистое лицо-скорлупу, она уже не могла различить черты тех детей из прошлого. Её собственная внешность совсем не изменилась, а вот постаревший малыш её не узнавал. Память людей ненадёжна. Умерший и исчезнувший много лет назад человек оставляет в сердцах лишь расплывчатые обрывки воспоминаний. Даже если бы она сейчас сказала старику, что она и есть та самая Ся Циншу, он бы, скорее всего, лишь недоверчиво покачал головой.

Но всё же той ночью Цзян Лешань с высоты городской стены узнал её.

Ся Ди охватила холодная дрожь, словно грудь пронзила острая ледышка, вызывая судороги по всему телу.

Старик продолжал идти вперёд, заложив руки за спину, и всё время что-то бормотал:

– Её могила прямо впереди, маленькая такая. В этой земле похоронены чужестранцы, многие из них даже не имеют имён. Ся Циншу умерла молодой, так жаль.

– Что жаль?

– Младший сын семьи Бай хотел на ней жениться. Если бы она вышла замуж за него, то уж стала бы местной, и её не похоронили бы здесь.

Ся Ди на мгновение замерла, затем ей стало смешно, и она не удержалась:

– Да она и не стремилась к этому.

– А ты откуда знаешь? – Старик с презрением поднял веки и зыркнул на неё. – Тогда скажи, к чему она стремилась!

На мгновение наступила тишина. Спустя некоторое время Ся Ди тихо пробормотала:

– Я и сама не знаю.

Кладбище было небольшое, но они долго блуждали среди могил. Вдруг старик остановился и сказал:

– Здесь.

Перед ними была маленькая могильная плита из серого камня, почти скрытая в густой траве. На ней была вырезана надпись «Могила Ся Циншу», и больше ничего. Перед плитой на траве, как крылья серых мотыльков, лежали кусочки не полностью сгоревших ритуальных денег. Ся Ди склонилась и подняла одну купюру, отметив, что бумага была новая и ещё влажная от росы. Она спросила у старика:

– Кто-то приходил сюда?

– Да, утром был гость, но уже ушёл.

– Кто?

– Не знаю, тоже, мол, из города приехали.

Ся Ди почувствовала, как сердце снова с силой забилось.

– Это, случайно, был не молодой человек, одетый во все чёрное?

– Не помню, во что он был одет, но по возрасту уж точно не старый.

– А раньше он уже приходил? – Ся Ди вскочила. – Он приходит сюда каждый год? И выглядит так, как будто никогда не стареет?

– Вроде бы приходил раньше. – Старик прищурился, пытаясь вспомнить. – Лицо не помню, но точно не прям уж взрослый.

Не дожидаясь, пока он додумается, Ся Ди резко развернулась и побежала как ветер. То и дело она спотыкалась о каменные плиты, падала и поднималась снова. Только пробежав около десяти ли, она остановилась. Полуденное солнце ослепительно сияло. Ся Ди тяжело дышала, лоб её был покрыт капельками холодного пота. Можно сказать точно, в этом времени Цзян Лешань не знает, что она жива, и уж точно не знает, что она навещает свою могилу. Она даже немного посмеялась над собой.

Но он всё-таки приходил к её могиле. С тех пор, как он решил, что она умерла, каждый год на праздник Поминовения усопших он приходил сюда почтить её память. Если бы не та летняя ночь много лет спустя, когда он увидел её с городской стены, он, возможно, продолжил бы год за годом сжигать бумажные деньги перед маленькой могилой, в которой была захоронена только ложь.

Ся Ди бесцельно брела по бескрайним землям. Вокруг простирались поля зелёной пшеницы и розовой гречихи. Время от времени попадались яркие маки с прелестными лепестками, и вдруг ей в голову пришла озорная мысль: «Если ты приходил поклониться моей могиле, то позволь и мне разок почтить твою память».

В главе «Речи царства Цзинь» из древнего трактата «Речи царств» сказано: «Хуан-ди возвысился на берегах реки Цзишуй, а Янь-ди – на берегах реки Цзяншуй. Возвысившись, они обладали различными добродетелями, поэтому, согласно названиям рек, где они прославились, Хуан-ди принял фамилию Цзи, а Янь-ди – фамилию Цзян». Ли Даоюань из династии Северная Вэй в комментарии к «Канону рек» подробно исследовал расположение реки Цзяншуй. В исторической хронике династии Мин от 1461 года записано: «Река Цзяншуй находится к югу от уезда Баоцзи». К югу от уезда располагался оплот клана Цзян. В эпоху династии Тан здесь был построен храм бога-покровителя земледелия Шэньнуна. К югу от храма, у входа в долину Мэнъюй, возвышалась гора Чанъян, на которой был возведён мавзолей Янь-ди. Однако в настоящее время храм разрушен, мавзолей заброшен, и его следы затерялись среди густой травы.

Ближе к вечеру Ся Ди, сидя у воды, зажгла стопочку бумажных денег. Яркое пламя казалось особенно тёплым в сумерках. Порыв ветра подхватил ещё не потухший пепел, который, медленно кружась, полетел к другому берегу. Стоявший неподалёку рослый лодочник долго и с любопытством наблюдал за Ся Ди. Наконец, не удержавшись, он спросил:

– Девушка, а по ком вы сжигаете деньги?

– По Янь-ди, – ответила Ся Ди.

– Да как можно богу огня и солнца приносить жертвоприношения в такое время? – рассмеялся здоровяк.

– А когда нужно?

– Одиннадцатого дня первого лунного месяца, в день рождения Янь-ди. Тогда все идут на поклон к Источнику девяти драконов, – объяснял лодочник. – Янь-ди ведь – бог, а не твой родственник, чтобы на праздник Поминовения воздавать ему славу. Да и бумажные деньги по нему не жгут.

Ся Ди, заглядевшись на мерцающее пламя, вдруг улыбнулась:

– Ничего страшного, главное – благие намерения. Да и я, скажем так, лишь отвечаю взаимностью.

Лодочник, хоть и не совсем понял её, кивнул и спросил:

– Ты собираешься переправляться? Все другие лодочники уже разошлись, осталась только моя лодка.

– Очень хорошо, – ответила Ся Ди, – значит, я поплыву с тобой.

Она запрыгнула, и крепкий лодочник, размахивая мощными руками, взялся за вёсла. Лодка качалась на волнах, как лёгкая тростинка. Выгребая, здоровяк затянул протяжную песню:

Брат-дракон, что в небе парит,

Сестра-цветок, что на земле растёт.

Дракон не махнёт – дождь не польёт,

Дождь не польёт – цветок не расцветёт.

Песня плыла по реке, удаляясь и возвращаясь обратно. Ся Ди, обняв колени, слушала, и в её сердце вдруг возникло множество странных и чётких образов прямиком из далёкого прошлого и вечного будущего. Время и пространство постепенно переплетались, пока не стали единым целым.

Она осталась у реки и прожила тут до осени, когда здесь началась война. После Ся Ди вновь загадочно исчезла.

Рождение

Она пересекала эпоху за эпохой против течения реки человеческой цивилизации, внимательно следя за известиями о Цзян Лешане. Он появлялся всякий раз, когда люди сталкивались с очередной эпидемией или неурожайным годом, пробовал травы и лечил людей, терпеливо обучал и распространял древние искусства: изготовление керамики, мастерство обращения с луком и стрелами, живопись, игру на музыкальных инструментах, письменность и ведение календаря. В периоды процветания он скрывал истинное лицо, но чем более дикой и древней была эпоха, тем ярче оно сияло.

Она перескакивала через их раз за разом повторяющиеся встречи-прятки-догонялки, перепрыгнула через битву при Чжолу, через славные годы Цзян Лешаня в качестве императора Янь-ди и, наконец, дошла до начала времён.

Четыре тысячи лет до нашей эры эта земля ещё не имела названия. На обширной плодородной равнине протекала река, а у реки расположилась скромная деревня, окружённая густыми полями проса. Тут-то жили и множились наши дальние предки. Ся Ди вошла в деревню, и несколько пока ещё не полностью приручённых полуволков-полусобак залаяли, выскочив ей навстречу. За полупсами вперёд ринулись мужчины с каменными топорами и луками. Ся Ди попыталась сымитировать их простой язык и жестами показала, что не несёт им зла.

Любопытно, что если бы не её более светлая и гладкая кожа, то с этими людьми у неё было бы не так уж и много различий. Они приняли её и поселили с другими молодыми женщинами. Условия жизни в эту эпоху были крайне суровыми: не хватало пищи, не было лекарств, и даже укус комара мог привести к недугу и быстрому концу.

Тем вечером вместе с женщинами она пошла за границы деревни. Сняв простую одежду из звериных шкур и льна, они весело прыгнули в прохладную реку, смывая слой за слоем грязь с загорелой кожи цвета старой меди. Ся Ди села на мягком илистом берегу. Река то поднималась, то спадала, становилась то прозрачной, то мутной, омывая девушке ноги снова и снова.

Она взяла в руку горсть жёлтой глины и начала мять её, незаметно для себя слепив фигурку человека. Хотя та получилась грубоватой, у неё были чётко прорисованы ноги, руки и лицо. Вместе с приливом всплыли в памяти Ся Ди древние легенды о сотворении мира и людей, и она улыбнулась. Сложив ладони вокруг глиняного человечка, она поднесла его к губам и нежно дунула на него.

Вдруг послышался женский крик.

Ся Ди встала и увидела женщину, упавшую на берег реки. Она громко кричала, держась за большой живот. Её вопль словно сигнал привлёк остальных женщин, купавшихся в реке. Они вынесли женщину на берег и окружили её, сомкнув круг. Все это напоминало мистический ритуал. Закатное солнце падало на их обнажённые крепкие тела, окрашивая их в тёмно-золотистые тона, какие бывают только у самых насыщенных масляных красок. Одна из женщин начала тихо напевать незнакомую мелодию, и вскоре к ней присоединились остальные. Это был сочный древний напев, похожий на извивающуюся реку, иногда бурную, иногда тихую, где каждая капля исполняет свой танец, и в то же время все капли составляют единое целое. Крики и стоны роженицы то затихали, то раздавались, вплетаясь в песню, пока вдруг не достигли своего пика, прозвучав словно мощный рог.

Стая птиц с шумом взлетела с песчаной отмели.

Одна из женщин подошла к Ся Ди, держа на руках хилого младенца. Маленький, он слегка двигал тонкими, как тростник, ручками и ножками, но не плакал и не кричал. Женщина радостно показала ребёнка Ся Ди, звуками и жестами объясняя, что ребёнок родился в день её прихода, и они надеются, что она даст ему имя.

Ся Ди взяла ребёнка на руки и заглянула в его большие чёрные глаза. С этого момента перед ним развернётся долгая и трудная жизнь: его бросят, потому что «он приносит неудачи», его примут дикие звери, его подберёт другое племя, его ожидают скитания из одной земли в другую. Дети, с которыми он будет играть, вырастут и станут взрослыми мужчинами и женщинами, будут охотиться, сражаться, рожать, стареть и умирать, а он останется таким же худосочным, но стойким. Время и пространство поставят перед ним бесчисленное множество неразрешимых вопросов, и ему придётся шаг за шагом идти вперёд без конца, надеясь лишь на себя.

Величайшая печаль Бессмертных заключается в том, что они никогда не смогут выйти за рамки своего времени. Они живут как обычные люди, переживают войну и мир, радость и горе, рождение и смерть, трудные расставания и радостные встречи, по крохам собирая общую для всего человечества память, добавляя новые факты в свою длинную и беспорядочную биографию. Когда ещё не было языков и письменности, они собирали каждую вещь, которая несла на себе отпечатки их прошлого, как больной амнезией расклеивает стикеры с названиями вещей вокруг себя, чтобы все их упомнить. Некоторые Бессмертные десятки, а то и сотни лет пытались вести записи на панцирях черепах, бамбуковых дощечках, деревянных пластинах, шёлке или бумаге, пока им это не надоедало, и они не сжигали всё дотла. Затем они уходили туда, где их никто не мог найти, и жили отшельниками, забывая о мирской суете и о течении времени, пока однажды, не выдержав одиночества, снова возвращались к людям.

Они были одиноки. Когда встречались два Бессмертных, они безмерно радовались, днями напролёт не спали, рассказывали друг другу о приключениях и обсуждали совместные путешествия. Но у времени нет конца, поэтому рано или поздно они уставали друг от друга. И тогда они, невозмутимо улыбаясь друг другу, прощались и отбывали по своим маршрутам сквозь океан людей.

Странно, но будучи Путницей, Ся Ди всё это понимала. Она и малыш у неё на груди встретились в бесконечной реке времени, встретились совершенно случайно, но это воспоминание теперь отпечатается в каждом из них как доказательство смысла их существования. Ся Ди вдруг вспомнила тот яркий полдень, который настанет лишь спустя пару тысяч лет. Сидя на дереве, она с гордостью сказала мальчику внизу:

– А давай на спор!

Тогда ей было всего двенадцать-тринадцать лет, и она ещё не понимала всего одиночества и упрямства Бессмертных.

И эти слова, как длинная гибкая лоза, связали два совершенно непохожих эпизода её жизни.

Ребёнок продолжал тихонько лежать у неё на руках, его большие глаза словно пытались запечатлеть в ещё юной, но глубокой душе всё вокруг. Ся Ди положила грубую глиняную фигурку ему на грудь, подняла голову и, посмотрев на женщин, указала на далёкие зелёные горы.

– Шань, – медленно и отчётливо сказала она. – Я назову его Шань, это означает «гора».

Женщины взяли ребёнка, начали передавать его друг другу, укачивая и играя с ним под негромкий радостный смех. Ся Ди повернулась и пошла вверх по течению реки. Она очень устала, её ноги вязли в мягком иле и песке, но она собралась с силами и стремглав побежала. Когда солнце опустилось за реку, она прыгнула, отправляясь в самое долгое и грандиозное путешествие в своей жизни.

Страдания разлуки

Это была одинокая, пустынная и жаркая планета. Последний из оставшихся на ней людей сидел в комнате. Вдруг послышался стук в дверь с улицы.

Он кивнул, и дверь открылась, словно весь дом подчинялся его воле. Бесшумно ступая босыми ногами по мягкому полу, вошла Ся Ди, небрежно обёрнутая в странную ткань.

– А здесь действительно жарко, – сказала она. – Что, и правда конец света?

– Ну, скажем так: почти, – ответил Цзян Лешань на привычном им обоим языке. – На Земле остались только мы вдвоём.

Они внимательно смотрели друг на друга. Многие-многие годы отпечатались на лице Цзян Лешаня намного сильнее, чем на её собственном, но он всё равно выглядел молодым. Бессмертные не живут вечно. Это история человечества заканчивается быстрее, чем они успевают состариться.

– Куда все делись? – спросила Ся Ди. – Другие люди на Земле?

– Кто-то умер, кто-то погиб в войнах, кто-то переезжает или бродяжничает, кто-то спешно эмигрировал в другие звёздные системы. В общем, все покинули это время и место, – ответил Цзян Лешань. – Солнце продолжает расширяться, и вскоре Земля превратится в раскалённое облако газа.

– Хорошо, что в этот раз я не прыгнула слишком далеко, – сказала Ся Ди и высунула язык. – Значит, всё кончено?

– Можно сказать, что и конец, и новое начало, – сказал Цзян Лешань. – Бессмертные поведут человечество в космос искать новый дом. Впервые за миллионы лет мы выйдем из тени и встанем бок о бок со смертными. Как-никак без человечества наша долгая жизнь потеряет всякий смысл.

– Великое дело, – с лёгкой иронией сказала Ся Ди.

Из-за страха неизвестности мало кто из Путников осмеливался на длинные прыжки в будущее, а те, кто достигал этой точки, обычно возвращались назад и ничего не рассказывали об увиденном. Путники не бессмертны и не осилят долгие межзвёздные путешествия. Оказавшись в космосе, они уже не смогут вернуться на Землю. А вот Бессмертные могут сопровождать человечество на космических кораблях. Исход вечной борьбы между Путниками и Бессмертными был предрешён.

– Почему ты ещё не улетел? – спросила Ся Ди.

– Я ждал тебя здесь.

– Ждал меня?

– Так между нами условлено, – ответил Цзян Лешань. – Когда-то мы с тобой – я из прошлого и ты из будущего – договорились встретиться в последний раз перед концом света. Ты всегда высмеивала меня за плохую память, но это обещание я не забыл.

– Ты из прошлого и я из будущего? – Ся Ди нахмурилась. – В каком времени и месте это было? Я всё ещё не понимаю.

– Да какая разница. Важно то, что сейчас, не так ли? – Цзян Лешань улыбнулся.

– Как долго ты здесь ждал?

– Трудно сказать, около двухсот лет с тех пор, как улетел последний космический корабль.

– Ты ждал здесь один двести лет?

– Да.

– Почему?

– Потому что не хотел проспорить тебе!

– Проспорить?

– Ты забыла?

– Конечно, нет. – Ся Ди внезапно почувствовала, как лицо начинает гореть. – Я думала, что это ты давно забыл.

– Нет, я никогда не забуду. – Цзян Лешань встал, глядя на вспотевший нос Ся Ди сверху вниз. – Ты сказала, что если я смогу поймать тебя, то ты расскажешь мне смысл жизни и ответишь на все вопросы о будущем.

Ся Ди невольно отступила на шаг.

– Разве у тебя еще остались вопросы?

– Да, я многого так и не знаю. Прошло столько лет, такая долгая жизнь, а я всё ещё как ребёнок, ничего не знаю и ничего не понял. Поэтому я остался на этой планете, ждал тебя.

Капли пота горошинами скатывались с её лба и падали на раскалённый пол. Ся Ди снова повернулась, чтобы убежать, но Цзян Лешань схватил её за запястье.

– Не убегай, – прошептал он ей на ухо. – Не бойся, я не буду силой заставлять тебя говорить. Может быть, я и сам когда-нибудь всё пойму. Жаль лишь, что я не смогу вернуться в это время и место, чтобы поделиться ответами с тобой.

Ся Ди замерла на мгновение и вдруг почувствовала огромную печаль, медленно поднимающуюся из маленькой раны в сердце. Прошлое, будущее… Казалось, все вопросы и ответы смешались воедино на бьющейся в агонии планете в момент, когда ничего ещё не закончилось.

– Ты тоже улетишь? – Её голос вдруг задрожал.

– Да.

– Куда?

– Остался ещё один, последний, корабль. Полечу в космос догонять остальных, – сказал он. – Это моё предназначение.

– Ты бросишь меня здесь одну? – Ся Ди закусила губу. – Ты ждал меня двести лет, чтобы сказать это?

Цзян Лешань положил руки ей на плечи и тихо, чеканя каждое слово, произнёс:

– Я остался, чтобы попрощаться.

– Я не хочу никаких прощаний! – Ся Ди упрямо вскинула подбородок, как обиженный ребёнок.

– Да, ты всегда предпочитала уходить, не попрощавшись, – по-прежнему мягко сказал он с лёгкой улыбкой. – Не забывай, время для тебя открыто. В прошлом ты всегда сможешь найти меня, а вот я больше не смогу тебя увидеть.

– Тогда почему ты не останешься? – сказала Ся Ди. – Земля не исчезнет прямо сейчас, я смогу приходить к тебе.

– Это слишком опасно. – Цзян Лешань покачал головой. – Ты можешь прыгнуть слишком далеко и оказаться в раскалённом огненном шаре. И я не могу больше ждать. Запомни: это наша последняя встреча на этой планете, больше не приходи сюда.

Он наклонился и обнял её за талию, руки его были тёплыми и сильными. Ся Ди стояла неподвижно, как деревянный истукан. Цзян Лешань тихо сказал ей на ухо:

– Однажды ты поймёшь всё, что произошло сегодня, так что будь терпелива. Это то, что ты часто говорила мне в прошлом.

Ся Ди всё ещё стояла в оцепенении. Спустя долгое время она хрипло сказала:

– Когда я это говорила? Почему я не помню такого?

– Теперь и запомнишь на будущее.

– Но я хочу знать сейчас.

Цзян Лешань не ответил, а отпустил её и, ещё раз улыбнувшись, отступил назад. Пол под его ногами начал подниматься, стены вокруг – сжиматься, меняя форму. Последняя створка медленно закрылась, и голос Цзян Лешаня прозвучал приглушенно:

– До встречи, Ся.

Ся Ди растерялась на мгновение и бросилась вперёд, но створки перед ней уже закрылись. Она изо всех сил стучала и громко кричала:

– Какой встречи! Кто с тобой встретится?! Открывай дверь! Выходи!

Никто не ответил, шум двигателей заглушал её слабые крики. Космический корабль, словно пронизанная светом капля воды, медленно поднялся и исчез, ускользая бесследно по сине-фиолетовому небу. На этой пылающей, пустынной и умирающей планете осталась только она одна.

– Цзян Лешань! – задрав голову, изо всех сил крикнула она в небо.

И этот пронзительный крик дрожал в воздухе, распространяясь во все стороны. В следующую секунду она, переполненная яростью, тоже исчезла, прыгая в прошлое в поисках ответов.

Невозможность достижения цели

Стоял 2002 год. Шумной летней ночью Ся Ди спрыгнула с балкона дома и побежала без остановки.

Она пробегала сквозь знакомые улицы, мимо чёрных городских стен, мимо высоких городских ворот, мимо ярко освещённых лавок. Пешеходы расступались и уступали ей дорогу, удивлённо глядя на запыхавшуюся девушку. Её цветастая рубашка и шорты были на несколько размеров больше, чем нужно. К тому же она была босая. Её волосы, заметно отросшие и давно не стриженные, в беспорядке развевались на ветру.

Человек, которого она искала, не мог исчезнуть бесследно. Цзян Лешань обязательно должен быть в этом городе. Сейчас, в следующую секунду, в будущем. Только бы хватило времени, и она обязательно его найдёт.

Внезапно в небе вспыхнули ослепительные и хаотичные фейерверки: ярко-красные, тёмно-зелёные, серебристо-белые и светло-пурпурные. Люди восторженно задрали головы, чтобы посмотреть на это зрелище, и дороги вокруг оказались перекрыты. Ся Ди остановилась и, тяжело дыша, оперлась о колени.

Именно в этот момент она заметила на земле едва заметные влажные следы.

Чёрные волосы, чёрные глаза, мелкие морщины на молодом лице, опущенные вниз уголки губ. Возможно, это накопившееся за долгие годы одиночество так сложилось в едва заметную улыбку.

На лице Цзян Лешаня появилась лёгкая тень удивления. Он многое повидал, но никогда не мог понять, что у этой девушки в голове. Минутой раньше она отчаянно вырывалась из его рук, а в следующую появилась вновь, как светлячок в летнюю ночь, мерцающий без остановки.

– Откуда ты пришла? – спросил он.

– Прямиком с конца света, – ответила она. – Там до смерти жарко.

– Что ты там делала?

– Не твоё дело, – нетерпеливо топнула ногой Ся Ди. – Цзян Лешань, мне нужно тебе кое-что сказать.

– Так говори.

Она открыла рот, не зная, с чего начать. Линии времени пересекались и сходились, образуя одна за другой узкие круги. Мужчина напротив терпеливо ждал, его чёрные глаза были спокойны как вода. Если бы время позволило, он продолжил бы ждать вечно.

Спустя долгое время она тихо сказала:

– Ты помнишь наш спор?

– Спор?

– Я обманула тебя. О будущем я знаю не так уж и много. И уж точно я не смогу поведать тебе никаких конечных истин.

– Да? – Цзян Лешань улыбнулся. – Так я и думал.

– Как ты так и думал?

– Я сам к этому пришёл. Если бы будущее можно было предсказать заранее, то какой тогда смысл в настоящем моменте? За будущим всегда будет ещё будущее, и выходит, что даже Путник не может знать конечного будущего.

– Если ты это знал, зачем тогда пытался поймать меня?

– А если ты этого не знала, тогда зачем убегала при виде меня?

Ся Ди промолчала несколько секунд и наконец, сжав зубы, сказала:

– Ладно, в этот раз ты победил. Я ухожу. Мы ещё встретимся.

Она уже собралась бежать, когда Цзян Лешань медленно произнёс:

– Я тоже знаю кое-что о будущем, чего ты не знаешь.

– Что? – Ся Ди не обернулась.

– Ты когда-то сказала, что у меня впереди так много времени, а у тебя его слишком мало, и поэтому ты не можешь долго оставаться рядом со мной. Ты боялась, что однажды умрёшь, а я останусь жить, жить вечно и, в конце концов, забуду тебя. А забыть – страшнее смерти. А ещё ты сказала, что продолжишь прыгать во времени, чтобы в каждой эпохе видеть меня, и чтобы я мог видеть тебя в каждую эпоху своей жизни.

– Я говорила… такое?

– Если ты не помнишь, то, вероятно, это была ты из другого будущего, которая сказала это мне в прошлом, – ответил Цзян Лешань. – Тогда я не понял, что ты хотела этим сказать, но сейчас начинаю догадываться.

Ся Ди стояла, задумавшись, долгое время.

– Почему ты не сказал мне этого раньше?

– Ты тоже никогда не рассказывала мне о будущем.

Они смотрели друг на друга. Над головой взрывались разноцветные фейерверки, рассыпаясь и падая, а вокруг волнами раздавались радостные крики.

– Как долго мы знакомы? – спустя некоторое время спросила Ся Ди.

– Не помню, а ты как думаешь?

– По моему времени пару десятков лет, по твоему – больше шести тысяч.

– И каждая наша встреча так коротка, – улыбнулся Цзян Лешань. – По сравнению с этим шесть тысяч лет кажутся сном.

– Слушай, – сказала Ся Ди. – Время – это то, чего у тебя навалом, и у меня так же. Может, с этой минуты попробуем побыть друзьями?

– Давай, – ответил Цзян Лешань. – Только ты ещё не назвала мне своё имя.

– Ся Ди, – ответила она. – «Ся» как лето, и «Ди» как тростник.

– Ся Ди, – повторил он. – Запомню, прекрасное имя.

Долгие века они были вместе, встречались и расставались, снова находили друг друга и снова теряли. Она называла его разными именами: Сяошань, Лаонун, А Янь. А он звал её А Ся.

Май 2008 года

Примечание

Янь-ди был вождём племени Цзян в древние времена, его также называли Лешаньши или Лишаньши, и, по легенде, он был потомком Шэньнуна. В моей повести Бессмертный Цзян Лешань использовал разные имена в разные эпохи, а прозвища, которые Ся Ди давала ему, происходили от этих имён.

В языке национального меньшинства мосо, проживающего в провинциях Сычуань и Юньнань, «а ся» означает «навеки любимая».

От автора

Идея написать такую историю появилась у меня как минимум десять лет назад. Бессмертный и Путница встречаются и снова находят друг друга в разные эпохи и в разных местах, разыгрывая новые и новые истории, которые никогда не заканчиваются.

Подобный замысел открывал для меня безграничные возможности. Это похоже на океан пустоты, где непонятно, с какого места можно подступиться к работе. И поэтому я забросила рассказ в дальний угол на много лет. И вот в какой-то момент роман «Жена путешественника во времени» стал бестселлером, а научно-фантастический фильм «Человек с Земли» добился успеха на киноэкранах. Тогда я вновь поняла всю силу закона Мёрфи: «Все хорошие идеи уже написаны мастерами». К счастью, истории можно писать бесконечно.

Поэтому, не пытаясь продумать историю в мельчайших деталях, я начала придумывать сюжет.

Первоначально история называлась «Война Улисса», и в эпиграфе была цитата из рассказа Борхеса «Бессмертный»: «Я был Гомером; а скоро стану Никем, как Улисс; скоро стану всеми людьми – и умру». Главным героем был человек по имени Наасс, как в рассказе Лондона «Северная Одиссея». Фоном сюжета служила западная культура: Сан-Франциско 1960-х годов, Константинополь времён Древнего Рима, Содом, викторианская Англия… Эти завораживающие названия свалились в одну большую кучу, и в итоге мне приходилось гуглить по полдня, чтобы не ошибиться даже с названиями блюд.

Я вспылила и в бешенстве снесла все наработки, задав себе два вопроса, над которыми давно размышляла:

1) Почему действие научно-фантастического романа не может происходить на Востоке?

2) Почему не сделать женщину главной героиней?

И вдруг в мою одержимую думами голову потоком хлынули новые названия: культура Банпо, цивилизация императоров Янь-ди и Хуан-ди, божественный земледелец Шэньнун, Цзян Лешань, местечко Сяньян, древний дворец Эпангун, Лао-цзы, равнина Белого оленя, река Хуанхэ, один из очагов китайской цивилизации Гуанчжун и мой родной город, долгое время называвшийся Чанъанем, а теперь более известный как Сиань.

Мужчина, неподвижный, как гора, и женщина, теряющаяся в летней ночи, как светлячок в траве, тысячелетнее ожидание и встречи, пересекающиеся временны́е линии и круги, круги, сплошные замкнутые круги. Это рассказ, который я всегда хотела написать, в духе притчи, магического реализма, исторического эпоса и научной фантастики.

Я думаю, что пока на этом и стоит закончить.

Остров тепла

热岛

Летняя ночь, вечная летняя ночь. Сквозь окно задувает влажный ночной ветер, который не даёт заснуть.

В такие моменты я всегда пытаюсь самой себе рассказывать истории, простенькие сюжеты о чём угодно. Времени хоть отбавляй, да и вся моя аудитория, молчаливая и преданная, – я сама. Только и надо, что придумать начало, а потом терпеливо выжидать, пока в голове станут неторопливо всплывать воспоминания, сами по себе сложатся в историю и тихонько зашелестят у меня в ушах.

Вы и сами это можете попробовать со мной вместе. Погасите свет, отключите мобильник, вырубите все испускающие свет приборы, спрячьте часы под подушку, укладывайтесь в кровать и негромко скажите прохладным стенам: «Давным-давно»…

Давным-давно я оказалась на острове, откуда нельзя было сбежать. Там было жарко и влажно, и каждый вечер случался ливень…

Речь пойдёт о прошлогоднем лете, но оно кажется столь же далёким, как воспоминания о жизни наших бабушек и дедушек.

В июне каждому будто бы было о чём похлопотать: заняться написанием диссертации, напиться и объесться, пофлудить на форумах. Немного пофлудил – немного пописал диссер. Я всё время проводила в лаборатории: пересекала с каждым днём становившийся всё более необъятным кампус, взбиралась на пятый этаж, доходила до комнатки без окон в конце коридора. Лабораторные компьютеры не отключали круглый год, так что громоздкие машины вечно гудели заодно с кондиционерами. Электрических мощностей не всегда хватало, и нередко случались отключения. На столах высились шаткими горками книги и неизвестно как долго дожидавшиеся нас бытовые вещи, вроде подушек, одеял, ракеток и кед. Из открытых нараспашку упаковок из-под еды распространялись разные запашки. Была у нас ещё большая коробка с запасом быстрорастворимого кофе всех известных марок.

Я работала за самым изношенным компьютером в самом тёмном углу лаборатории. Видеокарта у машины была настолько древней, что даже самые базовые графические программы отказывались на ней запускаться, что уж говорить о том, чтобы резаться в онлайн-игры. Вот на таком аппарате я каждый день боролась с массивом данных. Результаты летних наблюдений Пекинской метеовышки за десять с лишним лет кучковались холмиком, укрытым толстым слоем пыли. Моя работа заключалась во вводе этих данных, внесении корректировок для сглаживания кривых, в фиксировании узловых точек, расчётах разнообразных средних величин, выведении по осям времени, составлении всевозможных таблиц, графиков, диаграмм, устранении цифровых шумов и повторной корректировке таблиц и чертежей.

Месяц с чем-то я каждое утро поднималась, снимала с зарядки MP3-плеер, выходила на улицу купить завтрак и, пока ещё было прохладно, шла в лабораторию, включала компьютер, вносила, считала, пересчитывала, снова вносила данные под странные русские песни в ушах, пока мысли у меня в голове уносились на все восемь сторон света. В полдень я заказывала себе по телефону еду навынос, ела и резалась в «Сапёра», один за другим обновляя давнишние рекорды на лабораторном компьютере.

С наступлением июня из лаборатории стали призраками исчезать один за другим аспиранты, пока не осталась одна только я да ещё какой-то бакалавр. И хоть научный руководитель у нас на двоих был один, мы друг друга знали не особо хорошо. Мой напарник по лаборатории был легендой в Институте физики – на занятиях вообще не появлялся, но стипендию получал, как и все, а со второго курса начал помогать нашему научнику с подготовкой заданий. Справочники у него на столе были сплошь на иностранных языках. Мир, в котором крутился мой коллега, отличался от моего ровно настолько же, насколько различались его новёхонький, сверхмощный компьютер непроизносимого бренда и моя допотопная, видавшая виды развалюха. Совершенно разные измерения, как ни посмотри.

Я до сих пор даже не могу чётко вспомнить имя того парня, слишком уж много парней в Институте физики, да и по манерам все они в целом схожи. Помню только, что в первый раз мы обменялись приветствиями как-то днём в мае, когда лил затяжной дождь. И, разумеется, знакомство наше случилось в той самой лаборатории без окон в конце коридора на пятом этаже. Мы сидели лицом к лицу и, как принято у естественников, сдержанно улыбнулись и кивнули друг другу.

– А я тебя помню, – сказал он. – Я всегда сидел на последнем ряду на военной теории, ты садилась прямо передо мной.

Я неловко рассмеялась:

– Ну, естественно, на таких занятиях надо отсаживаться подальше, чтобы можно было клевать носом.

– Но ты всё время задумчиво глядела в потолок. Или писала и рисовала в тетради.

В глубине души я ощутила глубочайший стыд и увела разговор в сторону:

– Над какой темой работаешь?

– «Моделирование эффектов и анализ релевантности регулируемых переменных острова тепла города Пекин», – нарочито медленно проговорил он.

– «Острова тепла»? – Я попыталась представить, что это такое.

Наградив меня типичной улыбочкой естественника, он пояснил:

– Пекин – мегаполис с явно выраженным эффектом острова тепла. Незначительный уровень растительного покрова, но высокий уровень отражения. Если проанализировать циркуляцию воздуха между городом и прилежащими районами, то обнаружится что-то вроде бриза, как там, где суша встречается с морем. А город – сам по себе неравномерный источник тепла. И вот характеристики такого микроклимата меня и интересуют.

Благо я всё-таки отучилась парочку лет, а то бы ничего и не поняла из того, что он сказал.

– То есть ты строишь модель? – уточнила я. – Модель острова тепла.

– Да, так будет проще проводить исследования потом.

– Какие исследования?

– Это… Этого я не могу говорить. Оборонный проект.

– Метеооружие? Потрясающе! – Я искренне восхитилась.

И он снова наградил меня их типичной улыбочкой.

За лето много всего произошло: парочка новых знакомств, парочка расставаний, куча мероприятий и тусовок – вот ты в очередной раз напиваешься на вечеринке, а вот уже снова рыдаешь по тому или иному непредвиденному поводу в каком-нибудь укромном местечке. Старый фильм, несколько снов, пара телефонных звонков издалека, затяжная простуда, а ещё один незабываемый день рождения…

А так я продолжала свою рутину, покуда ноги позволяли карабкаться, захаживала в лабораторию, уединялась в своём мрачном углу, садилась перед немощно мигавшим экраном компьютера, вводила данные и рассчитывала вводные, полностью изолируя себя от внешнего мира, где стоял невыносимый зной и беспрерывно стрекотали цикады.

На следующий день после моего дня рождения солнце потускнело, а зной достиг новой точки кипения, будто бы воды в нашем омуте вот-вот должны были забурлить. Я выудила из аппарата в дверях здания Института физики холодную баночку апельсинового сока и, приложив её ко лбу, чтобы охладиться, отправилась в лабораторию. Там я пошелестела изрядно пожелтевшими листами с метеоданными и обратила внимание, что в июне 1989 года фиксировалась такая же душная и влажная погода. Я попыталась представить, как наше здание выглядело тогда. Стучался ли в окна буйно разросшийся плющ? Переговаривались ли столь же невнятно на ветру тополя? Спешили ли с охапками документов на руках вниз по коридорам и прочь, вон из дверей, бледные как привидения студенты? Слышны ли были уже тогда отдалённые выстрелы?

Минуло десять с чем-то лет, но изменился ли столь уж разительно наш мир?

Я удручённо улыбнулась и, понурив голову, вдруг обнаружила затесавшийся среди хаотичного скопления книг горшочек с кактусом размером с ладошку.

– Это тебе подарок, – обратился ко мне напарник.

Подарок меня невероятно растрогал. Сморщенный зелёный малыш выглядывал из тёмно-красного горшочка. Кактус переливался и блестел, как жемчужинка. Получить подарок в такой испепеляющий и безнадёжный день казалось чем-то нереальным.

– Спасибо, – ответила я.

Напарник лишь коротко улыбнулся.

Через какое-то время он снова заговорил:

– Подготовил первичную модель. Хочешь посмотреть?

Я подкатилась к его компьютеру. Если по правде, то я не совсем помню, что там увидела. Кажется, слившиеся в один комок кривые и цветовые обозначения, которые действительно напоминали остров.

– Это ещё только схема, здесь показаны вариации уровней тепла и сырости в Пекине.

Он защёлкал мышкой, и тут только я поняла, что это была 3D-модель. Голубые изобары и красные изотермы складывались в крупные и мелкие хребты колеблющейся высоты, громоздясь и накладываясь друг на друга. И когда мой напарник подтащил к себе мышку, чтобы сменить угол обзора, вся картинка изящнейшим образом преобразилась в подобие трёхмерной карты. И, естественно, о её изяществе я могла судить лишь с эстетической точки зрения.

– Вот где мы сейчас находимся, – сказал он, переключая модель на вид сверху и указывая мне на какую-то точку.

Я увидела перед собой карту Пекина, на которой закручивались красные и голубые линии. Зрелище очень напоминало метеорологические графики, которые мы рисовали на занятиях, когда анализировали прогнозы погоды.

– А это данные за какой период? – спросила я.

– С вечера позавчера по вчера.

– Ага. – Я пододвинулась, чтобы получше всё разглядеть. Голубые изобары и красные изотермы давили и выталкивали друг друга. Следовало ожидать возникновения ложбины – области пониженного давления. – Тогда сегодня вечером, получается, ждём дождя?

– Вероятно, – проговорил он, кивая головой. – Зонтик взяла?

– Нет, да и ничего, пережду дождь и пойду домой. Всё равно мне ещё работать и работать над данными.

– Угу, да и ливень долгим не будет.

Он снова поколдовал с клавиатурой, и кривые на графике поменялись, а в правом верхнем углу появилась, утекая, клеточка за клеточкой, временная координата.

– Это динамическая модель? – От изумления у меня глаза на лоб полезли. – Значит, прогнозы будут точными?

– Да. Модель покрывает только Пекин, но с точностью у неё всё отлично. – Он остановил цифры на карте и, повернувшись ко мне, добавил: – Максимум польёт часов до одиннадцати. Так что никуда не спеши, я тебя потом провожу.

– Даже не думай, – замотала я головой. – Заканчивай со своей моделью и уходи пораньше, пока дождь не начался.

– А мне спешить некуда, дел у меня нет, – заметил он. – Занятия уже закончились, по вечерам в общежитиях пьют и играют в карты, а мне товарищей не перепить и не переиграть. Так что лучше уж я приведу материалы в порядок и посижу над диссертацией.

– Ты ещё не написал диссертацию?

– Ну да, ни единого слова. Потратил всё время на создание модели. А ты как, начала уже?

– Да уж давно. Но надо построить кучу графиков, а до защиты уже меньше месяца. Иной раз думаю, может, и помереть лучше.

– Помощь нужна?

Поразмыслив, я сказала:

– Я не могу у себя установить графический редактор. Можешь мне отрисовать розу ветров? Данные я тебе дам.

– По рукам.

Роза ветров – диаграмма, которая показывает частоту возникновения ветров по направлениям. Обычно эта «роза» представляет собой светло-зелёную окружность с красным центром, от которого веером расходятся шестнадцать разных секторов, похожих на пышные светло-голубые лепестки. Смотрится это очень красиво.

У меня даже был написан стишок про серебристо-голубую розу, который я предпочла захоронить в забытой за ненадобностью папке на компьютере, воображая, как мои строфы случайно обнаружит через много-много лет другой студент, когда сядет за этот компьютер обрабатывать данные. Восхитится новичок и будет гадать, кто это развёл тут такую романтику.

Я представляла, как он или она посреди тонны данных откроет моё стихотворение, молча – но с выражением – прочитает его про себя и вдруг устремит глаза с навернувшимися слезами за окно, к тёмно-зелёным теням деревьев.

К середине июня погода стала даже ещё более влажной и знойной. Я начала страдать бессонницей и из-за непереносимой погоды, и из-за приближавшейся защиты. К тому же я умудрилась подхватить тяжёлую простуду. Выходила я на службу пораньше, а возвращалась к себе попозже, днями просиживала под колпаком холодного воздуха от кондиционера, укутавшись в толстенное одеяло и то и дело запуская руку в салфетницу. И писала, считала, чертила, сводила таблицы, составляла автореферат.

Напарник, как и я, был завален делами, и я даже в какой-то мере завидовала его по-скотски немому, но неукротимому подходу к работе. К тому же тема у него была глубже и многограннее, а исследование – обширнее и актуальнее. У этого парня бы точно вышла полноценная, высокотехничная диссертация, а у меня – одни таблицы и диаграммы с показушной библиографией из китайских и английских источников, позаимствованной из электронных изданий. Так мы и сидели, спина к спине, с головами уйдя в работу. Затемнённую комнату эхом оглашали перестукивания клавиатур. Потупить я себе позволяла лишь для того, чтобы подлить воды кактусу, и тогда поворачивала голову и бросала взгляды в сторону коллеги. У него на экране расцветали, подобно пышным лотосам, непредсказуемые сочетания цветных линий.

В последнюю неделю перед защитой на Пекин, словно разом проклятый город, обрушился яростный ливень. Дождь бил по нам каждый день ровно с семи часов вечера до часа ночи. Осадки были крайне пунктуальны, будто бы кто-то врубал и вырубал рубильник. После каждого ливня дорожки по всему кампусу уходили под накатывавшую волнами мёрзлую воду. Вышагивая одной ночью в шлёпках по дороге в общагу, я подслушала, как девушки, у которых с диссертациями уже всё было решено, жаловались, что не могут сходить поесть чего-нибудь на сон грядущий. Изрядно намочив ноги в дождевой воде, я сразу забралась в кровать и заснула, провалившись в нескончаемую череду сновидений. По пробуждении я обнаружила за окном светлое небо и редкие лужицы, в которые ветром надуло кучки опавших листьев. От земли шли обильные клубы пара, в которых ощущалось дыхание тлеющих трав и деревьев.

В лаборатории начались частые отключения электричества, словно для местной энергосистемы поддерживать два компьютера, четыре лампы дневного света и один кондиционер было пределом всех возможностей. И с каждым отключением я теряла наработанные за полдня, а то и за целый день объёмы работы. После нескольких приступов безнадёги и прострации я просто стала носить с собой в лабораторию ноутбук и продолжила свой безумный бой с данными, так что вопрос свёлся к бесконечному циклу борьбы за мои душевные силы. Из раза в раз среди всеобщего жужжания доносился вдруг странный звук, и вмиг лампы гасли, а кондиционер, дрожа, медленно затихал. А я пользовалась моментом, чтобы сглотнуть накопившуюся слюну, помассировать скручивавшиеся от боли запястья да попялиться без слов в потолок.

И каждый раз мой напарник вставал и, шелестя тапочками, быстро проходил в коридор, чтобы врубить рубильник. По возвращении мы переглядывались друг с другом под бледным светом загоравшихся ламп и под аккомпанемент снова запускавшегося кондиционера. И на лице парня проступала та самая улыбочка естественника.

Ночь накануне защиты – насколько помню, это было 19 июня – стала для меня мёртвой и бессонной. Мне рассказывали, что множество лабораторий и общежитий на кампусе в ту ночь сияли всеми огнями. Все корпели над работами в последней агонии. Под водопадом с небес разливалась атмосфера полной тоски и измученности.

Я сидела у ноутбука, последний раз меняла шрифты и форматы в презентации и погружалась в тотальную неопределённость. Всё вокруг меня – тесная, мрачная лаборатория, гудящий кондиционер, хаотично обустроенные рабочие места, замолкшие компьютеры, уже до невозможности изгвазданные подушка, одеяло и салфетница, а равно и водружённый на груду книг маленький кактус – выглядело таким фальшивым. Я пробыла в этом месте более месяца, и оно выглядело для меня одновременно и знакомым, и лживым.

– Всё готово? – спросил, оборачиваясь, напарник.

– Готово, а у тебя? – Я тоже повернулась к нему.

Наши голоса и лица казались чуждыми, я даже не могла припомнить, когда мы последний раз заговаривали.

– Модель ещё надо подлатать, но и её хватит, чтобы защититься. – Глаза у него впали, а тело усохло до плотной хворостинки.

В мерцании компьютера его лицо окрасилось в скорбно-зелёный цвет. Допускаю, что в тот момент я и сама выглядела точно так же.

– Молодчина! – Я рассмеялась и свернулась калачиком у себя в кресле. Показалось, что тело стало невесомым, а голова, напротив, потяжелела.

Мы вдруг не нашли, что сказать друг другу. За окном журчал дождь, сверкали молнии и звучал гром.

– Можно было бы сходить промочить горло, отметить как-то, если бы не этот треклятый дождь, – заметила я. – Каждый вечер уже неделю с лишним. Это всё остров тепла?

– Ага, остров тепла.

Вспомнила я старичка, который преподавал нам физику атмосферы. Вставал он у доски с сознанием полной уверенности в себе и размашисто заполнял всю поверхность формулами ветров и облаков. Днём городской воздух прогревается, температура повышается, а ветер ещё приносит с берегов водоёмов пары. К вечеру же происходит резкое похолодание, воздушные массы ожесточённо сталкиваются, и поднимающиеся грозы высвобождают скрытую теплоту. Просачивающаяся под землю вода запускает цикл локальной циркуляции, устойчивый, но замкнутый. Непостижимая стабильность.

– Вот скажи же, какое совпадение, – вставила я, – каждый вечер над городом будто бы кто-то устраивает дождепад. Даже люди не бывают настолько пунктуальны.

Улыбка оставила лицо моего естественника. Он молча, изнеможённо посмотрел на меня, словно выжидая чего-то.

– Последний день, – проговорил он чуть погодя, почти что обращаясь к самому себе.

– Последний день чего? Ливней? Или работы над диссертацией?

– И то, и другое, вот и конец.

– Ну да, вот и конец. – Я расслабленно откинулась в кресле и вытянула ноги перед собой. – От нахлынувших воспоминаний даже не знаешь, что сказать. Отучились в универе четыре года, и вот уже всё.

– Угу, четыре года, – отозвался он, кивая головой. Голос его прозвучал тускло.

Некоторое время мы вообще не заговаривали друг с другом. Проведя языком по потрескавшимся от сухости губам, я повернулась к напарнику и спросила:

– Хочешь перекусить? Я могу сбегать к автоматам внизу.

– Я схожу. – Он встал.

– Да не надо, я сама предложила, ты же меня так выручил.

– Темно на лестнице, давай всё-таки я схожу.

Он не дождался ответа. Толкнул дверь и вышел. Звуки шагов постепенно рассеялись в длинном коридоре. Ливень не прекращался, и я не знала, когда он стихнет. Может, за ночь пройдёт, а может, весь год будет идти.

И в этот самый момент снова вырубилось электричество.

Комната погрузилась во мрак. Замолкли кондиционер и лампы дневного света, и только силуэты деревьев яростно качались за окном. В кромешной тьме я завернулась с головой в мягкое одеяльце, свернулась в кресле и так и осталась сидеть неподвижно, словно птичка с взлохмаченными перьями.

Был слышен лишь протяжный звук моего собственного дыхания.

Компьютер напротив упорно сиял. На экране всплыла та самая мудрёная модель, походившая на дело рук художника-сюрреалиста. Я медленно придвинулась прямо в кресле к компьютеру и, боязливо взявшись за мышку, пригляделась к изображению.

За две недели модель стала ещё более головокружительно пёстрой. Я осторожно сменила режим обзора и будто бы перенеслась в громадный город, который сверкал люминесцентно-зелёными координатами и коэффициентами. Небо было сплетено из горизонтальных изотерм, походивших и на громоздкие пики, и на утонувшее под горами и облаками туманное озеро. Беспрестанно двигались, складываясь в единое полотно, многоцветные мелкие стрелочки: поля течений, поля температур, дивергенция, завихривание, переносы скрытой теплоты и потоков – все эти факторы оказались завязаны друг на друге многочисленными неизведанными путями, которые были скреплены строжайше выверенной, слаженной и упорядоченной системой уравнений. От такой грандиозной и величественной гармонии посреди хаоса я даже задрожала. Здесь всё было настолько прекрасно, что и я, затесавшаяся в рядах научников художница, затаила дыхание.

За окном облака продолжали яростно толкаться друг с другом. Точь-в-точь как предписывал бездонный океан проносившихся калейдоскопом передо мной цифр и линий. Вдруг я приметила время в углу: «2008/6/20/2.00». Разворачивающаяся передо мной модель претворялась в жизнь над городом в тот же самый момент.

Трепещущей рукой я сдвинула курсор, стала рыскать по карте, скорректировала масштаб, продолжила искать, снова увеличила обзор, пока не увидела до боли знакомый студенческий городок и столь же привычное здание. Поле течения образовало на малой высоте накрывшую собой всё вокруг зону сдавленного низкого давления, напоминавшую и громадный водоворот, и вылупившийся глаз.

И в том глазочке мелким шрифтом значилась надпись:

«Испытательный полигон № 1.

Контролируемая область

частично замкнутого низкого давления.

Время действия:

10 июня 2008 года по 20 июня 2008 года».

Тут же врубился свет.

У меня перед глазами всё побелело. Я выставила перед собой руку, разворачиваясь к двери. Там с двумя баночками апельсинового сока стоял мой напарник.

– Ты… всё видела? – пробурчал он после долгого молчания с необычайной хрипотцой в голосе.

Я не ответила, но глаз с него не сводила. В голове у меня зияла безбрежная пустота, клокочущая, подобно облакам за окном, а я всеми силами пыталась её преодолеть. Таща за собой ставшее неожиданно тяжёлым тело, я медленно выкарабкалась наружу.

– Это и есть твой «оборонный проект»? – тихо спросила я.

Каждое слово, холодное и грубоватое, вылетало из меня проржавевшим лезвием, постепенно утрачивая остроту во влажном воздухе.

– Да… Я сейчас изучаю…

– Метеооружие, так?

– Я…

– И из-за тебя всю неделю по вечерам лил дождь, правильно?

– Я… на самом деле…

– На самом деле что?

Голова у него опустилась ниже некуда, он замолчал. Внезапно я ощутила слабость во всём теле, беспомощность того же рода, которая наступает, когда тебя окатывают с головы до ног мёрзлой водой и ты чувствуешь, как холод извне просачивается внутрь тебя, а тепла ждать неоткуда.

– Мне пора.

Я неспешно выбралась из кресла. Ноги задубели. Слишком уж долго я просидела, до полной утраты всех ощущений.

– Дождь ещё льёт, – в недоумении сказал он.

Под мерцанием ламп дневного света его лицо казалось полностью бескровным.

– Мне надо идти.

Я нацепила шлёпки и принялась отключать компьютер, поднимая вокруг себя волну щелчков, треска и хлопков. Напарник подошёл ко мне, поставил на стол баночки с соком, которые уже начали покрываться капельками конденсата. Выражение лица его стало очень суровым. Я старалась не поднимать голову.

– Ещё час – и дождь закончится. Не торопись, – чем дальше, тем глуше звучал его голос. – Что будешь делать, если завтра сляжешь с простудой?

Подхватив сумку с ноутбуком, я решительно выскочила за дверь. Я всегда была упорной, и никто был не в состоянии меня остановить, если я хотела уйти. А напарник остался стоять как вкопанный под беспрерывное гудение кондиционера.

Всё, что было дальше, я помню не слишком отчётливо, события проносятся передо мной невразумительным коллажем изображений: защита, болезнь, полная сумятица в мыслях, потом – выпускной, формальности, общие фото, еда под выпивку, выпивка под еду, крупные и мелкие сходки.

Единственное, что задержалось в моей памяти, – со дня защиты дождей больше не было, каждый день сияло солнце.

На последнем прощальном ужине все дали себе волю повеселиться. Когда допили пиво, взялись за водку; когда и водка закончилась – снова потребовали пива. Голова у меня кружилась до смерти, но я так и сидела в своём уголке с гораздо более трезвым видом, чем остальные. Вдруг я поняла, как вокруг меня много незнакомых лиц – мы четыре года провели вместе, а всё равно остались чужими друг другу.

Напарник мой занял другой уголок. О его существовании я будто бы забыла. Позже он стал обходить столы и чокаться со всеми сокурсницами, чествуя их не самыми удачно подобранными словами. Скажет своё – и сразу пьёт.

Я с улыбкой подняла бокал:

– За сотрудничество, коллега.

Он улыбнулся в ответ:

– Тебе лучше?

– Ещё нет, голова кругом, – сказала я, – и физикой я заниматься не собираюсь. Буду переквалифицироваться в писательницу.

– Отлично. Главное – чтобы тебе нравилось.

– А ты? Останешься в Пекине?

Он поколебался, но все-таки ответил:

– В Сычуань поеду.

– Зачем? – Я правда удивилась. – Тебя продолжить обучение не пригласили?

– Я из целевого набора. Теперь буду работать в Девятой академии, продолжать исследования. Всё тот же остров тепла.

– Ага. – Я прикинулась, будто всё поняла.

Девятая академия, читай – Китайская академия инжиниринговой физики[49].

– Академия инжиниринговой физики – бюджетное научно-исследовательское учреждение, которое преимущественно занимается развитием стратегического вооружения и передовых технологий для целей национальной обороны. Академия обеспечивает исполнение ответственных и трудоёмких задач в области государственной безопасности, готовит для страны высококвалифицированных специалистов в сфере высоких технологий. В декабре 2001 года Пекинский университет подписал «Соглашение о совместной таргетированной подготовке бакалавров» с Академией инжиниринговой физики. С 2002 года при вузе реализуют четырёхгодичную программу подготовки студентов-бакалавров для академии.

Я припомнила его мощный компьютер, вспомнила и сложнейшие диаграммы на мониторе, подумала и о бесконечном ливне, под низким давлением которого глаза привычно закрывались сами собой.

– Метеооружие? – с улыбкой спросила я.

Он выдал немного озадаченную усмешку естественника. Я подняла бокал. Холодная пена струилась у меня между кончиками пальцев.

– Ну что ж, напарник, трудись и дальше на благо страны.

Мы чокнулись.

– В тот вечер… – начала я.

Он посмотрел на меня.

– Спасибо, что в тот вечер проводил меня до общежития.

Он кивнул. Затем, под воздействием хмеля, приобнял меня. И, прежде чем кто-то успел из-за этого поднять шум, отстранился и чокнулся со следующей студенточкой.

В тот вечер дождевая вода уже достигла входных дверей и затопила коридор на первом этаже. Сжимая сумку для ноутбука, я стояла на внешней лестнице. Он подъехал на велосипеде и остановился передо мной.

– Давай подвезу.

Я пристроилась сзади и подняла единственный зонтик над нашими головами. Дождинки жемчугом скатывались с краёв зонта, смачивая ему волосы и одежду. От его плотной спины исходил едва заметный пар.

– Честно… – донёсся сквозь пелену дождя скрипучий голос. Звучал он мрачно. – Если честно, я…

– Не надо, – сдавленно отрезала я.

Он остановил велосипед и через силу повернул голову, чтобы посмотреть на меня. Мокрые волосы прилипли ко лбу. В свете уличных фонарей глаза его отливали сыроватым золотисто-красным блеском.

– Что ты сказала?

– Сказала, нечего говорить, – повторила я уже громче. – Я всё знаю!

– Знаешь? Что ты знаешь…

– Так или иначе, но знаю.

– А, ну раз знаешь, то ладно. – Он улыбнулся и продолжил сосредоточенно крутить педали.

Я всматривалась в бесчисленные нити дождя, упорядоченно сверкающие подобно мелким лезвиям поверх пунцового ночного неба. Мои голые ступни скользили по водной глади.

Ах, напарник, язык у тебя не слишком хорошо подвешен. Четыре года мы проучились вместе в универе, долго воевали бок о бок с наукой в одной лаборатории, а ты так ничего мне и не сказал.

Но ты помогал мне чертить, учил меня обрабатывать данные, бегал врубать рубильники, когда в лаборатории отключалось электричество, вспомнил о моём дне рождения и подарил мне кактус. И тебе под силу сделать так, чтобы в этом городе десять дней подряд, ровно с семи часов вечера до часа ночи лил дождь.

– Вот же, – я тихо засмеялась, – как-то же додумался до этого.

Сквозь проливной дождь мы проносились меж затопленных улиц. Колеса велосипеда рассекали студёную и бездонную воду, оставляя после себя эхо поднимаемых одна за другой волн. Как запомнившееся с детства плавание на лодочках в парке.

Хороший звук.

Всё последующее я вспоминаю как в тумане. Собрала вещи, продала то, что можно было продать, выкинула то, что следовало выкинуть. Сходила в лабораторию, забрала махровое одеяло, подушку, шлёпанцы, чашки, салфетницу, недопитый кофе и всё ещё зеленевший кактус, запихнула всё это в картонную коробку и забрала с собой.

В тот день, когда я покинула Пекин, на небе не было ни облачка. И я подумала, что никогда ещё не видела в жизни такого голубого неба.

Я ехала в поезде одна. Постепенно за окном рассеялись свинцово-серые жилые массивы, улицы и развязки. За городом открылись бескрайние нивы, пышущие зеленью. Под знойным летним солнцем веяло ароматами цветения. Так уходил июнь и зачинался июль. Сквозь зелень унеслась я прочь из оставшегося позади города, одинокого, пылающего острова тепла, всех оставшихся там воспоминаний в ожидании дня, когда мне снова будет дано туда вернуться.

С концом моей истории на небе забрезжила заря. Закончились сразу и шум, и жара. И наконец я заснула тяжёлым сном, сжимая уголок одеяла, под безостановочное жужжание вентилятора. Но во сне я внимала непрерывному журчанию дождя.

Июль 2007 года

Тик-так

滴答

Он

В темноте он считает, сколько отмерила стрелка часов.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Шестьдесят секунд – это минута.

Большой палец левой руки скользит по фалангам указательного от кончика до сустава.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Шестьдесят минут – это час.

На левой руке счёт пошёл заново, на правой загибается палец.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Дин-дилинь-дин-дилинь…

Звонок будильника, и он пробуждается из мрака.

Ветер приподнимает занавеску, и в комнату проникает луч света. Снова новый день.

Он встаёт, умывается, чистит зубы, заваривает кофе, жарит яичницу, подогревает хлеб, завтракает, переодевается в костюм и рубашку, повязывает галстук, спускается, заводит машину, едет.

Сегодня хорошая погода, солнце и лёгкий ветерок, в чистом небе проплывает парочка белых облаков, прямо как в кадре из мультфильма. Держась за руль, он небрежно проглядывает сегодняшний план работы. Задач больше, чем он думал.

Дел в последнее время было так много, что каждый вечер приходилось задерживаться на работе. Вот кто сделал так, что он так искренне любит эту профессию? Теперь только и остаётся держаться из последних сил, идти и делать, даже если уже валишься с ног от усталости.

Он паркуется у школы, открывает багажник, отыскивает ящик с маркировкой № 1, достает костюм и реквизит.

Переодевается в школьную форму, достаёт уголок рубашки из-под ремня, чтобы смотрелось небрежно, надевает замызганные кроссовки, ерошит волосы, будто только вылез из кровати, брызгает лицо тоником, чтобы освежить кожу и выровнять тон, подкрашивает брови, чтобы они были гуще, подводит глаза, делая взгляд более ясным, – ведь именно так выглядит молодость.

Довольный собственным отражением в зеркале, вылезает из машины и делает на улице пару упражнений, чтобы размять ноги и суставы. В утренней прохладе откуда-то доносится аромат османтуса.

Всё как надо. Он хлопает в ладоши, чтобы приободриться.

Приготовились – начали!

Он со всех ног бросается в школу. Я сейчас опоздаю, что же делать, что же делать, бегом, бегом, бегом… Воздух врывается в лёгкие, волосы треплет ветер, полы пиджака хлопают на ветру, подошвы начинают гореть. Он размахивает руками, отчаянно рассекая воздух. Быстрее, быстрее, быстрее…

Бац!

Он врезается в человека на повороте и от огромной силы удара валится лицом вниз, раскинув ноги и руки.

Боль, голова кружится, искры из глаз, земля вертится кругом. Он лежит на земле, не в силах подняться.

– Ой-ой-ой-ой-ой! – слышит он женский голос.

Он поднимает голову и видит белые кроссовки, белые носки, гладкие голени, колени и бёдра, подол школьной юбки…

Девочка с короткой стрижкой под мальчика садится на корточки рядом с ним, смотрит на него широко распахнутыми глазами. Лучи утреннего солнца падают ей на лицо, освещая крохотные веснушки на носу и щеках, делая их очень чёткими.

– Ты в порядке? – спрашивает девочка.

Что-то тёплое струится по подбородку, и он только теперь понимает, что из носа идёт кровь.

Ну хорошо, на сегодня, пожалуй, хватит, стоп.

Он садится и вытирает кровь краем рубашки, проигрывая в голове эту сцену. Достаточно натурально? Не слишком перестарался? Нормально упал? Ведь так и должен вести себя неопытный старшеклассник при первой встрече с девочкой, в которую влюблён? На самом деле, не так уж и важно, насколько это было правдоподобно, главное, чтобы сцена могла пробудить во взрослом нежные воспоминания о молодости и первой любви. Успех сериала будет зависеть только от этого.

– Что-то не так? – обращается к нему девушка, голос у неё робкий, как у невинного котёночка.

Такая молоденькая. Он тяжело вздыхает про себя. Вот она – настоящая юность, и никаким макияжем её не подделаешь. Глядя на лицо девушки, купающееся в лучах рассветного солнца, он вдруг ощущает нахлынувшую волну сладости, смешанной с горечью, как это и бывает при первой любви.

Сыграем ещё раз, наконец решает он.

Всё перематывается назад, кровь исчезает с рубашки, девушка отходит назад за угол улицы, сам он возвращается на место, с которого стартовал пару минут назад.

Подправляет макияж, глядя в зеркало заднего вида, разминает ноги, хлопает в ладоши, чтобы приободриться.

Приготовились – начали!

Он снова со всех ног бросается в школу.

Бац!

Стоп.

В этот раз вышло лучше. Сравнив в голове два дубля, он остаётся доволен.

Уже пора, он садится в машину и отъезжает от школы, направляясь к следующей локации.

Тоненькие облака на горизонте потихоньку рассеиваются, солнце светит всё ярче, тени деревьев пёстрыми пятнами ложатся на улицы.

Он ставит машину на подземной парковке, достаёт ящик № 2, переодевается в тёмно-серый рабочий комбинезон, застёгивает ремень на поясе, прикалывает бейджик, аккуратно зачёсывает волосы назад. Поднимается вверх на лифте, повторяя реплики про себя.

Приготовились – начали!

Двери лифта открываются, и он с гордо поднятой головой вышагивает по направлению к мостику, члены экипажа с обеих сторон отдают ему честь.

– Товарищ капитан, прогрев варп-двигателя окончен, – громко докладывает старший помощник.

– Вперёд! – Он взмахивает рукой, отдавая приказ.

Ты

В темноте ты считаешь, сколько отмерила стрелка часов.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Шестьдесят секунд – это минута.

Большой палец левой руки скользит по фалангам указательного от кончика до сустава.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Шестьдесят минут – это час.

На левой руке счёт пошёл заново, на правой загибается палец.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Дин-дилинь-дин-дилинь…

Звонок будильника, и ты пробуждаешься из мрака.

Загорается свет, освещая бардак в комнате без окон, снова начинается новый день.

Ты наливаешь в стакан холодную воду из кувшина и выпиваешь, идёшь в ванную, принимаешь душ, вытираешься насухо, переодеваешься в чистое, завариваешь быстрорастворимый кофе, достаёшь сэндвич из холодильника и, держа его в зубах, садишься за свой рабочий стол.

Листаешь почту, проглядываешь рабочий график. Задач много, но потихоньку справимся. Ты вздыхаешь.

Ты загружаешь первое задание: романтическая история в школе. Локацию можно взять из базы готовых макетов, всё равно школьные истории о любви, в общем и целом, похожи, даже кампусы почти одинаковые. Ты открываешь на рабочем столе 3D-модели корпусов школы и близлежащих улиц, слегка правишь парочку вывесок магазинов, добавляешь машины и прохожих. Настраиваешь световые эффекты, цвета и фильтры, делаешь голубое небо с белыми облаками чуть ярче, чтобы оно больше трогало душу. По сюжету должен быть сентябрь, надо добавить утренний ветерок, лёгкий аромат османтуса. Прекрасно.

Затем ты принимаешься за дизайн главной героини. Рост, вес, параметры, одежда, причёска, черты лица… Выбираешь несколько мальчишескую короткую стрижку, смугловатую кожу, добавляешь немножко светло-коричневых веснушек, длинные стройные ноги, как у оленёнка. Так похожа на ту девочку, которая когда-то тебе втайне нравилась.

Ты знаешь, что главный герой в неё влюбится, потому что ты и есть он, а он – и есть ты. Ты создал его. Нет, точнее, ты создал свою копию в виртуальном мире. У него точно такой же интеллект, эмоции и характер, как у тебя. Сделав его протагонистом, ты сочиняешь истории, а игроки будто сами проживают их, примеряют их на себя, глядя на мир его глазами. Остальные персонажи, включая главную героиню, всего лишь NPC (non-person character), сгенерированные алгоритмом, они тоже могут плакать, смеяться, петь и танцевать, но на этом, пожалуй, и всё. И лишь главный герой – RPC (real-person character), и лишь он один может реагировать на происходящее искренне, как живой человек из плоти и крови.

Он появляется на перекрёстке, по сюжету ему надо поменять костюм и причёску. Ты заодно подкручиваешь параметры персонажа, повышаешь скорость, ловкость и гибкость. В конце концов, сейчас будет сцена, где ему пригодятся физические навыки.

RPC, сделанному по образу и подобию реального человека, нельзя произвольно менять внешность, как NPC, иначе у него может случиться кризис идентичности. Поэтому нужно наделить его какой-нибудь ещё ролью, придумать ему другую жизнь, не связанную с этим сюжетом. Ты делаешь так, что он верит, что он актёр, и каждый день просто играет во всех этих разнообразных сценариях, что он горячо любит свою профессию и отдаёт все силы, чтобы прочувствовать каждого персонажа.

Люди по натуре склонны к самообману. RPC, существующий в виртуальном мире, сам будет активно сверять информацию, сконструировав непротиворечивое и цельное мировоззрение, сам же потом поверит, что всё, что с ним происходит, – логично и обоснованно. Это как видеть сон – каким бы абсурдным он ни был, ты вряд ли заподозришь неладное.

Интересно, а он в своём виртуальном мире тоже видит сны? – иногда задумываешься ты.

А ведь это и правда интересный вопрос: какие сны снятся человеку, который и сам живёт во сне? Никто не знает. Впрочем, тебе и самому-то сны, кажется, уже давным-давно не снились.

Всё как надо, ты кладешь палец на кнопку Start.

Приготовились – начали!

[Место действия] У ворот школы – раннее утро

Он со всех ног бросается в школу.

(Я сейчас опоздаю, что же делать, что же делать, бегом, бегом, бегом…)

Бам!

Он от огромной силы удара валится лицом вниз, раскинув ноги и руки.

(Больно…)

Голос девушки:

Ой-ой-ой-ой-ой…

Он поднимает голову и видит белые кроссовки, белые носки, гладкие голени, колени и бёдра, подол школьной юбки…

Незнакомая девочка с короткой стрижкой смотрит на него широко распахнутыми глазами, лучи рассветного солнца падают ей на лицо.

Девочка:

– Ты в порядке?

Что-то тёплое струится по подбородку, и он только теперь понимает, что из носа идёт кровь.

Ты жмёшь на кнопку Pause.

Достаточно натурально? Не слишком перестарался? Нормально упал? В конечном счёте, понравится игрокам или нет, зависит от того, получится ли заставить игрока вжиться в роль персонажа, создать между ними крепкое чувство общности, будто игрок испытывает всё на себе. Даже в выдуманном сюжете чувства и переживания должны быть искренними и правдоподобными.

Возможно, он и сам недоволен этой сценой. Он – это ты, ты – это он. Часто у тебя и у самого вдруг возникает чувство, что вы понимаете друг друга без слов.

Попробуем ещё раз.

Ты зажимаешь кнопку на линии прогресса и тащишь её в обратную сторону, перематывая всю сцену назад. Кончик пальца снова опускаешь на Start.

Приготовились – начали!

Я

Звенит будильник, и я пробуждаюсь ото сна.

Свет медленно загорается, освещая узкую спальную капсулу, где помещается всего один человек, я по-прежнему лежу тут, вспоминая сны, что увидел прошлой ночью. Такие яркие, такие красивые, такие причудливые, щекочущие нервы, изобилующие эмоциями, совершенно правдоподобные. В них я оказываюсь то нелюдимым детективом, который ищет зацепки, пытаясь выследить преступника в большом мегаполисе; то умным и отважным капитаном корабля, который ведёт экипаж в глубины бескрайнего космоса; то благородным рыцарем без страха и упрёка, который скитается по свету и бросает вызов прекрасным, но строгим леди-рыцарям; то возвращаюсь в пору робкой юности и первой любви, и сердце выпрыгивает из груди каждый раз, когда прохожу мимо окон соседнего класса…

В каждом из них мне снится жизнь, такая желанная, но такая далёкая. Я просыпаюсь – и я снова я, ничем не примечательный офисный работник в большом городе, который день ото дня просто делает, что требуется, не нарушает никаких правил. Но в мире грёз я купаюсь в деньгах и роскоши, поступаю, как заблагорассудится, бесстрашно скитаюсь между мирами, наслаждаясь своим всемогуществом. Я могу стать, кем захочу, оказаться, где захочу, делать, что захочу, окунуться в безрассудства, не зная предела.

Монитор передо мной загорается, на нём появляется рекламный слоган в сопровождении знакомой мелодии:

DREAM WORKER

DREAM YOUR DREAM!

Приятный женский голос мягко шепчет мне на ухо:

– С добрым утром! Понравились сны?

На экране загораются два варианта: Yes и No. Я нажимаю на Yes. Сразу же выскакивает окошко с оплатой.

– Подтвердить оплату?

Yes           No

Оплата проходит, и сумма остатка на банковском счёте моментально снижается. Сновидения дороги, а цифры реальны, так что хорошее настроение после яркого сна несколько портится.

– Большое спасибо! Хорошего дня!

Пора вылезать из кровати и встречаться с реальным миром. Идти в офис работать, зарабатывать деньги, бороться за следующий сон.

Во сне время воспринимается мозгом иначе. Десяти минут в фазе быстрого сна хватит, чтобы отправиться в блаженное путешествие в страну муравьёв под большой софорой[50]. Так что хватало бы только денег – тогда и за короткую, но прекрасную ночь я смогу провести пару веков в довольстве и изобилии, в богатстве и славе.

А раз так, то кому вообще будет дело до жизни, которую проживаешь днём? И что с того, что работа унылая, и пусть, что ничего не добился, ведь теперь нищета, унижение, одиночество и отчаяние – не более чем поводы для минутного беспокойства. Стисни зубы и терпи, всё, что подавляется днём, ночью вернётся на своё место.

Помогая себе руками и ногами, я вылезаю из шестиугольной капсулы для сна и вслед за жильцами соседних отсеков иду по узкому коридору вдоль стены. На одной такой стене помещается более трёх сотен таких вот одиночных капсул, в каждой живёт такой же ничтожный маленький человек, как я. Стены рядами стоят в огромном помещении, прямо как стеллажи в библиотеке. Кто знает, сколько в этом здании таких помещений. Мы как рабочие пчёлы в улье, весь день носимся, чтобы заработать на пропитание, а ночью засыпаем каждый в своей камере, видим сны, полные ярких красок и свободного полёта фантазии.

Сновидения – это топливо, машинное масло этой эпохи, совсем как нефть и уголь в прежние времена. Откуда-то спереди вдруг раздаётся странный звук. Я останавливаюсь и вижу, что люди прижимаются к стенкам, уступая кому-то дорогу. Двое в белых одеждах, точно призраки, идут по направлению к нам. Я вижу, как они забираются в камеру и вытаскивают оттуда увесистый труп.

Это ведь человек из соседней капсулы, а мы были совсем не знакомы, почти не здоровались даже. Когда же он умер, неужели прошедшей ночью? От мысли, что утром я, как оказывается, лежал через стенку от трупа, у меня по спине побежал холодок.

– Умерла во сне, повезло… – прошептал кто-то рядом.

– Да ну тебя, – холодно усмехнулись ему в ответ.

Мне уже не раз доводилось видеть тех, кто умер во сне, на их лицах всегда было странное выражение, точно при смерти они пережили запредельное счастье. Сон – точно драгоценное зеркало ветра и луны[51], отражает подлинные людские соблазны. Эти люди безудержно, точно в наркотической зависимости, без устали гонятся во снах за предельной стимуляцией органов чувств, пока их совсем не поглотит пучина страстей.

Двое в белом надели на труп мешок и унесли. В тот миг, как застегнулась молния, я увидел лицо покойницы. Это была женщина с чёрными волосами, худая и в возрасте. Веки плотно сомкнуты, лицо исказила гримаса, так что и не разберёшь, как она выглядела при жизни. Лицо не описать словами – и не наслаждение, и не страх, и не мука, какое-то нечеловеческое выражение. Я увидел его лишь мельком, но оно всё равно крепко отпечаталось в памяти, и, возможно, я никогда уже его не забуду.

Боюсь, сегодня ночью мне приснится кошмар. Так думал я, медленно шагая вперёд за людьми. Впрочем, если каждый раз будешь смотреть только приятные сны, то неизбежно испытаешь эстетическое перенасыщение, иногда не помешает и разнообразие. Я чувствовал, как от этой мысли меня охватывает странное предвкушение.

Мы

Свет в кинотеатре медленно гаснет, зал заполняет приятный запах попкорна. Я тянусь, чтобы взять немного, но случайно касаюсь чужой тоненькой ручки. Меня словно пронзает током, всё тело от кончиков пальцев немеет. Чувство первой любви, которое я давным-давно уже не испытывал.

Рука бесшумно отскакивает. Я смотрю на девушку рядом, она делает вид, что не смотрит, в темноте едва виднеются веснушки вокруг носа. Это наше первое свидание вдвоём. Я знаю, что она предназначена мне, рано или поздно настанет день, когда мы окажемся в укромном месте и я медленно сниму с неё школьную форму. Я знаю и то, что это всего лишь сон, потому что в реальном мире уже давно нет кинотеатров. Но всё равно стараюсь всем своим существом прочувствовать эту роль, насладиться прекрасным мигом зарождения первой любви.

Я набираюсь смелости и беру её за руку. Маленькая ручка немного сопротивляется для виду, но потом тихо сжимается в моей, точно крохотная птичка. Получив негласное одобрение, я сжимаю её покрепче. Не волнуйся, не стоит торопиться, напоминаю я себе. В игре надо делать всё постепенно, тогда будет интересно.

В кромешной тьме на экране вспыхивает картинка, появляется белая надпись:

РАЗОБЛАЧЕНИЕ ЗАВОДА СНОВИДЕНИЙ!

Это что, реклама?

Меня охватывают сомнения, но фильм уже начинается.

Крупным планом: лицо мужчины, он крепко спит.

Голос за кадром:

Каждую ночь вы ложитесь в постель и забываете всё плохое, что произошло с вами за день, предвкушая красочный и увлекательный сон, который пришлёт корпорация Dream Worker. Но знаете ли вы, как делаются эти сны?

Знакомые рекламные ролики, постеры, записи с презентаций новой продукции, самоуверенная улыбка на лице технического директора.

Рекламный слоган:

Dream your dream!

Голос за кадром:

Корпорация Dream Worker обещает каждому пользователю сон по индивидуальному заказу. Все запросы будут удовлетворены, хочешь – станешь супергероем, будешь наслаждаться роскошью и богатством, хочешь – предавайся разврату и пьянству, безжалостно убивай сотни людей… Эти желания, которые прежде только мельком проскальзывали в голове, как пустые мечты, теперь воплотятся почти как в жизни, каждый пользователь сможет прожить их так, будто бы это происходит с ним наяву.

Быстрая нарезка из видео, романтические монологи, средневековые одеяния, мистика и волшебство, перестрелки, хоррор, эротика…

Главный герой всегда один – тот же спящий мужчина.

Голос за кадром:

Корпорация Dream Worker заявляет, что собирает все данные о вас – историю просмотров, покупки, каждый опубликованный статус, информацию о прочитанных книгах, просмотренных фильмах, прослушанной музыке, а потом настраивает алгоритм под пользователя – под его вкусы и предпочтения, желания и мечты, а тот, основываясь на этих данных, выбирает шаблон для истории, комбинирует несколько шаблонов, создавая оригинальный сон.

Так, например, пользователь, которому нравились фильмы про Агента 007, увидит во сне, как сам отправляется на остров выполнять секретную миссию, а местом назначения окажется как раз то место, куда он недавно так страстно желал отправиться в отпуск. А тем временем во сне появятся и популярные звёзды, о которых он фантазировал днём, еда, спортивные автомобили, брендовая одежда, которую он видел в рекламе…

Вся работа выполняется алгоритмом, будто это волшебный ящик, где автоматически генерируются сновидения. Никакой угрозы утечки персональных данных, никто, кроме вас, не узнает ваших маленьких нелицеприятных секретов.

На экране запускается ролик: все впечатления пользователя из его повседневной жизни – одежда, еда, транспорт, жильё – превращаются в карточки и падают в чёрный ящик. Наконец, из ящика выскакивает разноцветный плакат, в самом центре – лицо главного героя, а все остальные элементы окружают его со всех сторон, как звёзды.

Голос за кадром:

На самом деле всё совершенно иначе.

В ящике, где генерируются сны, каждый день усердно трудятся люди. Именно они тщательно прорабатывают каждую деталь твоего сна от начала и до конца, каждую минуту и каждую секунду. Они знают, что ты любишь и что тебя раздражает, чего ты боишься и о чём мечтаешь, чему радуешься и о чём грустишь, они знают, как удовлетворить тебя.

Они и есть ты сам.

Экран вдруг гаснет, а потом в самом центре загорается белая точка. Объектив медленно надвигается сверху, точка превращается в сетку ячеек, в каждой из которых сидит мастер сновидений в серо-синей униформе, он занят работой. Объектив продолжает приближаться и фокусируется на одном из них, его лицо освещает экран компьютера.

Снова то же лицо.

Голос за кадром:

Dream Worker собирает твои данные, чтобы создать в виртуальном мире твою копию, множество копий. Они и есть рабочие твоего личного Завода Сновидений.

Они думают, что они живые люди из плоти и крови, думают, что генерирование сновидений – просто работа. Каждую ночь, когда ты погружаешься в сон, они начинают свой день, создают красочные и разнообразные сны для единственного зрителя – для тебя.

Камера приближается дальше и фокусируется на рабочем столе мастера сновидений. На нём – поле боя, всё в грязи и пыли, два войска противников по очереди делают ход. Вдруг пространство точно молния рассекает белая лошадь и в один прыжок оказывается в тылу врага, всадник взмахивает длинным мечом, и голова вражеского генерала одним махом летит с плеч. Камера делает скриншот, показывая крупным планом лицо героя на лошади. Она отъезжает снова – герой замер в эффектной позе, сидя верхом и величественно выхватив меч, а в тени за ним виднеется огромное лицо мастера сновидений, лишённое всяких эмоций.

Одно и то же лицо, но друг на друга они не смотрят.

Голос за кадром:

Мастерам сновидений не нужен ни сон, ни еда, но система заставляет их верить, что они обычные люди, поэтому они думают, что должны есть, пить, ходить в туалет. Но по-настоящему спать они не могут – да и незачем. Каждое утро, когда ты просыпаешься, они просто отключаются и проваливаются в бескрайнюю темноту, точно душа покидает тело, они не могут ни говорить, ни двигаться, только отсчитывают время секунду за секундой, пока их не разбудят снова.

Мастерам сновидений никогда не снятся сны.

Экран снова гаснет, и остаётся лишь тиканье часов. Снова и снова.

ТИК-ТАК, ТИК-ТАК, ТИК-ТАК…

Что, чёрт возьми, происходит?

Я сижу на месте, не в силах понять увиденное. Это была реклама? Или это всё тоже сон? Конечно, сны всегда немножко абсурдные, но этот – уж слишком, нарочно не придумаешь. Неужели это правда?

Я невольно вспоминаю распространённую шутку, что в каждом умном электроприборе живёт маленький эльф, который помогает нам звонить по телефону, подогревать попкорн, заказывать доставку, считать, вести машину, убираться дома, предсказывает погоду, записывает жизнь на видео… Конечно, это просто шутка. С развитием технологий роботы заменили человеческий труд, или, вернее сказать, мы всё чаще замечаем, что они могли бы его заменить. Когда появились умные алгоритмы и большие данные, граница между человеком и роботом стала совсем размытой.

Я снова крепко сжимаю руку девушки. Она просто персонаж моего сна, просто строки кода, пара изображений, но вызывает самые настоящие чувства. Я могу полюбить её как живого человека. Нет, даже больше, ведь живой человек никогда не сможет так взволновать и согреть моё сердце.

– Точно! Кто скажет, что это не любовь? – раздаётся голос в ушах.

Я поворачиваю голову и вижу, что крепко сжимаю руку незнакомца.

– Забыл, кто я? – Человек поворачивает лицо ко мне. – Подумай-ка ещё разок.

Я внимательно изучаю его лицо, самое заурядное. И вспоминаю. Это же он, человек из видео, персонаж из моих снов, это я сам.

Я в страхе пытаюсь отдёрнуть руку, но наши ладони как будто срослись.

– Нравятся сны, которые я тебе делаю? – усмехается он.

От этого смеха меня прошибает холод. В его глазах я вижу что-то, что заставляет трястись от страха. Будто бы на меня в ответ смотрит сама пустота, черный мрак, бездна, в которой не видно конца. Человек, который генерировал мои сны, пришел отомстить. Он ненавидит меня, ведь у меня есть то, что он не может получить. Будь я на его месте, ненавидел бы его точно так же. Каждый день, когда я просыпаюсь, он погружается в тягостное безмолвное ожидание во мраке, душу его наполняют отчаяние и обида. Теперь он нашел уязвимое место в системе и просто должен был прийти отомстить.

Всё, что подавляется днём, ночью вернётся на своё место.

– Почему ты так смотришь? – Он всё ещё улыбается. – Страшно? Почему страшно смотреть на другого себя?

Я не знаю, что он со мной сделает. Этот сон сгенерировал он, он имеет абсолютную власть над моей жизнью. Я отчаянно шарю руками в темноте. Нет, это мой сон, я единственный главный герой. Это я решаю, что будет дальше!

В ведре от попкорна я нащупываю твёрдый холодный предмет, эта сцена кажется смутно знакомой.

– Мы ведь даже и не представились. – Он сжимает мою ладонь крепче. – Давай с тобой заново познакомимся.

Я выхватываю заряженный пистолет, приставляю к его лбу и несколько раз подряд спускаю крючок, пока не трачу все пули.

Дым, порох, запах крови.

Я сижу на месте, жадно глотая воздух, жду, когда успокоится сердце. Вокруг кромешная тьма, ни лучика света, в зале никого, никаких визгов и суеты.

Только тиканье часов, снова и снова.

ТИК-ТАК, ТИК-ТАК, ТИК-ТАК, ТИК-ТАК, ТИК-ТАК, ТИК-ТАК…

Я наклоняюсь и пытаюсь нащупать его мёртвое тело. Ничего нет. Кончики пальцев касаются пустоты.

Всё исчезает.

Меня оставили одного в этом бескрайнем мраке.

Я зову на помощь, бегу со всех ног, спотыкаюсь и падаю, качусь кубарем, пытаюсь нащупать что-то вокруг, стучу кулаками, кричу во всё горло, ругаюсь, рыдаю, умоляю меня спасти…

Ничего. Ни звука, ни света, ни границы, ни выхода.

Я съёживаюсь и лежу в темноте, только время утекает секунда за секундой, не знаю, сколько уже прошло.

Может быть, это просто шутка, а может, в системе возник баг. Может, пройдёт пара часов, и я смогу выбраться отсюда, проснусь в своей узкой и тёплой капсуле.

Я вспоминаю женщину, которая умерла днём, вспоминаю её выражение лица, которое нельзя было описать словами. Во сне мозг воспринимает время иначе. Одна лишь прекрасная ночь – а для спящего, возможно, целая вечность.

Чтобы успокоить хаотичные мысли, я начинаю считать.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Шестьдесят секунд – это минута.

Большой палец левой руки скользит по фалангам указательного от кончика до сустава.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Шестьдесят минут – это час.

На левой руке счёт пошёл заново, на правой загибается палец.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Июль 2015 года

All You Need Is Love

В последнее время он часто вспоминал годы своей молодости, когда сердце могло вдруг запрыгать в груди ни с того ни с сего. Вообще-то он и не был таким уж старым, многие бы признали в нем неопытного юнца, ещё мало знавшего об этом мире. Но только он один знал, как безвозвратно утекает время. По дороге в метро на работу и с неё он видел школьников, одетых в мешковатую форму, которые в наушниках забивались в угол, отрешённо глядя перед собой, или же собирались вместе, громко разговаривая и смеясь, – наблюдая за ними, он испытывал зависть. Он завидовал, что их приводили в восторг самые обыденные мелочи, что они могли вот так, не задумываясь, тратить свою драгоценную юность, даже не мучая себя размышлениями, на что её лучше потратить. Ему тоже доводилось так проживать свои дни, казалось, это было будто вчера. Но больше такого не будет. Чем больше знаний и жизненного опыта, тем больше людей и вещей, которые раньше заставляли кровь кипеть, утрачивали свою свежесть. Жизнь стала точно партнёр, постаревший с годами, которого уже нет сил любить, и остаёшься с ним вместе только из чувства долга.

– Пора бы тебе и жениться, – не раз говорили ему друзья.

Сперва предложение казалось ему абсурдным – если уж нет сил полюбить, то откуда их взять, чтоб жениться. Но потом постепенно пришло понимание: когда доживаешь до этого этапа, то, кажется, это остаётся единственным, ради чего стоит тратить свои силы и мучиться. Друзья и родные активно знакомили его с девушками. Он сходил на пару свиданий, и, хотя точно не мог сказать, понравились ему девушки или нет, вот так вот сидеть с незнакомками и слушать, как они болтают о своей работе и жизни, – всё-таки походило на глоток свежего воздуха. Они были точно разноцветные двери, которые манят – открой, загляни – даже когда не знаешь, куда они приведут.

Ему запомнилась одна из девушек с красивыми и правильными чертами лица, но короткой стрижкой под мальчика. На ней были очки в чёрной оправе.

– А кем она работает? – спросил он у друга, глядя на фотографию.

Тот хотел было ответить, но сдержался:

– Вот сам и спроси, когда встретитесь.

Это только сильнее раззадорило его любопытство.

С тех пор прошла примерно неделя. В воскресенье днём они встретились в кафе. Стоял май, погода была пасмурная и хмурая, точно вот-вот пойдёт дождь. Они поздоровались, пожали друг другу руки и обменялись визитками. Увидев должность на визитке, он не смог сдержать удивления:

– Ты… FIXer?

Она слегка кивнула, не пускаясь в пространные объяснения, но и не уходя от ответа. Наверное, привыкла, что люди вечно расспрашивают.

FIX, Fascinated in X – одержимость объектом X, фиксация на объекте, которую теперь легко генерировали с помощью технологий. Говорили, что это очень безопасно, и даже не слишком-то и дорого, но в обычной жизни вам едва довелось бы увидеть того, кто честно признался бы, что прошёл операцию, и уж тем более никто бы не сказал, на каком объекте решил зафиксироваться. Это как пластическая хирургия, все знают, что такие операции существуют, многие тайно об этом подумывают, но никто честно не признается, что уже сделал.

А FIXer – специально обученный человек, который помогает клиентам осуществить фиксацию. Такая профессия в сознании обычных людей всегда полна загадочности. Говорят, изначально словом fixer обозначали наркоторговцев.

– Давно ты в профессии? – Он не смог сдержать любопытства.

– Два с половиной года.

– Что за люди готовы пойти на такую операцию?

– Кого только нет, – ответила девушка. – Одни просто хотят найти новые развлечения в жизни, например, выучить язык или обучиться игре на музыкальном инструменте, но боятся, что не хватит запала, чтобы не бросить, поэтому приходят к нам укрепить свои намерения; кто-то ищет работу и хочет зафиксироваться на компании, куда устраивается, чтобы работать с бо́льшим энтузиазмом и креативностью и повысить шансы, что их туда возьмут; бывают и отчаянные фанаты, которые приходят группками и фиксируются на общем кумире; бывают и пары, которые собираются пожениться и хотят зафиксироваться друг на друге. И тому подобное, у всех свои потребности. Если хочешь, можно зафиксироваться на самом обычном неодушевлённом предмете, например, на картине, висящей дома, или на плюшевом мишке, и тогда каждый раз, как будешь его видеть, на душе будет сладость и покой, как будто он – твоё всё.

– И как, работает?

– Да, в большинстве случаев работает. Конечно, я сама не знаю, но многие клиенты сами приходят и рассказывают, как ощущения после операции.

– И как?

Девушка на мгновение замолчала, коснувшись тонким и белым пальцем краешков губ, словно взвешивая слова.

– Я слышала самые разные метафоры: одни говорят, что это точно прохладный и одновременно горячий источник, который вдруг хлынул в почти что иссохшей пустыне, другие – что это как дождаться рассвета на необитаемом острове, увидеть зелёную вспышку северного сияния посреди мерзлоты, как Земля Обетованная, текущая мёдом и молоком. Как будто просыпаешься от романтического сна, судорожно хватаешь лёгкими воздух, открываешь глаза и видишь, как всё вокруг переплетается в истоме любви, чувствуешь, что весь мир тебя любит.

– Прямо как…

– Как первая любовь, как первые волнующие переживания, как первый цветок, который видит ребёнок. Кто-то после операции сразу же выбегает на улицу и кидается в траву, катается по ней в лучах солнца, прыгает в фонтан в центре улицы, кто-то плачет, обнимает и целует прохожих. Кто-то бросается писать стихи и не может остановиться.

– Но разве это немного не…

– Немного не что?

– Ну, как сказать… механически? Не считаешь? Кто-то всего лишь нажимает на кнопку, и вот ты уже теряешь голову от любви к чему-то, что тебе даже не нравилось.

– Да, это многих беспокоит. – Девушка усмехнулась. – Поэтому перед операцией мы обязательно проводим тщательное психологическое освидетельствование, чтобы убедиться, что клиент идёт на такие изменения исключительно по своей воле. Идеи некоторых людей тяжело осуществить, либо же объект, на котором они хотят зафиксироваться, может быть потенциально опасен для психики – ну, знаешь, эта штука «любовь» в принципе может быть довольно опасной. Поэтому мы как врачи стараемся предлагать им самый рациональный вариант.

– Бывали неудачные случаи?

– Хм, этого я тебе не могу сказать. – Девушка улыбнулась и покачала головой.

– Наверняка бывали, – сказал он уверенным тоном.

– Почему ты так думаешь? – Она слегка наклонила голову. – Неужели ты сам никогда не фиксировался на ком-то или на чём-то? Не с помощью операции, а так, естественным путём?

– Бывало, конечно… Разве у кого не бывает?

– Так вот, это практически то же самое.

– Да как то же самое? Это же как пластическая операция, хоть сколь она будь безупречна, подделка есть подделка.

– Не совсем. – Девушка снова покачала головой. – На самом деле, успешно выполнить фиксацию – это не просто магического зелья выпить, и не как все думают – просто включить мозг, найти там рычажок, тихонько нажать на него, да и всё. Процесс гораздо сложнее.

– Так и как всё-таки это делается? – Он не мог не спросить.

Она опять опустила голову и прижала кончики пальцев к губам, погрузившись в раздумья. Ему вдруг показалось очаровательным это движение.

Поразмыслив, она спросила:

– Ты когда-нибудь всерьёз задумывался, почему люди любят?

Он покачал головой.

– Или же как что-то вне нас вдруг западает нам в душу, трогает наше сердце и становится тем самым «объектом», наделённым особым значением? Об этом ты думал?

Он снова покачал головой.

– Возьмём, к примеру, зрение. Информация, которую видят наши глаза, сначала проходит по зрительным нервам за глазным яблоком и поступает в первичную зрительную кору в задней части мозга. – Она надорвала пакетик с сахаром и стала перебирать маленькие кристаллические песчинки. – Вот, например, ты сидишь здесь и видишь девушку, каждый нейрон твоей зрительной коры получает кусочек информации о ней, будто пиксель за пикселем загружается фотография. Вместе эти кусочки складываются в её образ: её выражение лица, одежда, веснушки на носу, отблески в волосах, игра тени и света на её коже, когда она говорит или двигается, чашка кофе рядом с её рукой и даже обстановка вокруг. Информация, полученная каждым нейроном, это всего лишь часть общей картинки. Если что-то в её внешности изменится, то изменится и состояние этих нейронов.

Она высыпала немного сахара из ладони на стол, будто рисуя какую-то абстрактную картину.

– Потом вся эта информация передаётся в область гиппокампа в мозгу, которая отвечает за функцию памяти. Здесь определённое количество нейронов гиппокампа реагирует только на этого человека, точнее, на «образ» этого человека. Возможно, через час, когда вы попрощаетесь и разойдётесь по домам, ты останешься один и вспомнишь её, вспомнишь её лицо или просто её имя, и тогда эти нейроны активируются. – Она достала из кармана монету и аккуратно положила её на рисунок из сахара.

– Благодаря особым клеткам мозга ты запомнишь девушку. Её внешность, голос, возможно, что-то ещё, связанное с ней. Кто знает, возможно, через пару недель ты вернёшься в эту кофейню, за этот стол, а может, всего лишь увидишь похожие чашки в каком-нибудь другом месте, похожий интерьер. Эти образы всё равно активируют нервные клетки в мозгу, так что ты вспомнишь её, даже если не увидишь снова.

Проблема в том, что мы не знаем, каким образом запрограммированы эти клетки и как в них содержится информация о девушке. Конечно, есть самые разные версии. Если это что-то вроде ящичка и все чувства, опыт и воспоминания хранятся в одном месте, то, возможно, с помощью технологий мы сможем определить его местоположение и изучить его характеристики. Но, скорее всего, как показывают многие исследования, информация распределена неравномерно – одни нервные клетки, содержащие воспоминания, соединяются с другими в непрерывную сеть без начала и конца. Думаю, можно бесконечно следовать по цепочке образов и воспоминаний, но так и не найти конечной остановки, где большими горящими буквами будет написано её имя. И тем более невозможно определить, что всё-таки связывает эти эмоции и переживания о ней воедино. Понимаешь, что это значит?

– Что?

– Это значит, что то, что мы обычно называем «любовью», – это не какая-то реальная сущность, а, скорее, структура, которая сама по себе образуется в процессе установления связи между «я» и «объектом», некоторый эффект. Ты влюбляешься во что-то внешнее и при этом представляешь, что оно тебя любит в ответ. Так называемая «фиксация», на самом деле, похожа на то, что в буддизме называют атма-граха, на упорную концентрацию на осознании своего «я», и именно это «я» здесь ключевое.

– И все же, как именно вы достигаете этого с помощью технологий?

– Сама процедура довольно запутанная, но если провести простую аналогию, то это как копировать картину.

– Картину?

– Сначала мы находим объект, на котором клиент уже фиксировался прежде, например, человека, песню или фильм. Потом с помощью крошечных детекторов исследуем и записываем, как ведут себя нейроны гиппокампа, активируемые этим объектом, а затем используем программное моделирование, чтобы составить многоуровневую топографическую карту. И в конце концов, вживляем в кору головного мозга микроэлектроды, которые копируют эту карту и переносят её на выбранный клиентом новый объект, затем повторяем процедуру один-два раза, чтобы закрепить эффект, и готово.

Она подняла монету со стола, перевернула и положила на прежнее место.

– Так просто?

– Да, в целом вот так.

На улице почти стемнело, а дождь всё не прекращался. Они вышли из кофейни и вместе дошли до автобусной остановки на углу.

– Было интересно с тобой пообщаться, – сказал он.

– Правда? – Девушка улыбнулась. – Мне тоже.

– Если вдруг… Ну, чисто теоретически, – сказал он неожиданно, – если вдруг… мы… если мы вдруг будем вместе, поженимся, – он снова запнулся, – хочешь со мной вместе сделать фиксацию?

– А? – Девушка округлила глаза от удивления.

Он на мгновение почувствовал себя очень неловко и хотел было объясниться, но так и не смог ничего сказать. Ровно в эту минуту подъехал автобус. Их осветили золотистые фары, точно в кадре из фильма.

Каким же долгим было это мгновение.

Девушка зашла в автобус, и они посмотрели друг на друга через стекло. Она открыла рот, будто не зная, что сказать. Автобус тут же, качаясь, поехал прочь.

Тонкие струйки дождя падали вниз.

Вернувшись домой, он достал визитку, которую оставила ему девушка, на ней было напечатано её имя, место работы и номер телефона.

На обратной стороне была лишь одна фраза:

All You Need Is Love.

Он сохранил визитку, но так и не позвонил.

Май 2013 года

Любовный дуэт

爱的二重奏

Уважаемый профессор Вэй,

Добрый день!

Заранее прошу прощения за беспокойство. Меня зовут Ли Юань, я студентка Центра исследований экологии и окружающей среды. В прошлом году я посещала ваш курс лекций «Любовь, брак и деторождение в эпоху постгуманизма». Мне очень понравился курс, а также все книги и фильмы, которые вы советовали, и кейсы, которые мы разбирали на лекциях и семинарах. В качестве итогового проекта я сдавала вам исследование феномена «брака без любви», ставшее в последние годы предметом активной дискуссии.

Я помню, как на одном из занятий вы показывали нам документальный фильм «Взлом пароля любви». В фильме говорилось о серии экспериментов в области нейробиологии, проведённых в начале нынешнего века одной научно-исследовательской группой, в ходе которых удалось проанализировать мозговую деятельность человека на разных стадиях любовных отношений и выявить, что чувство любви связано с системой поощрений человеческого мозга – а именно с разделами мозга, где вырабатывается дофамин, в том числе с префронтальной корой, вентральной тегментальной областью и прилежащим ядром. Иными словами, с точки зрения науки о мозге, любовь вырабатывается точно так же, как зависимость. В последующие десять лет учёным удалось провести ещё несколько экспериментов и найти способ управлять системой поощрений, то есть включать её и выключать. Эта технология, как и сама идея, сначала вызвала горячую международную полемику, однако, в конце концов, была принята широкими массами, а также вошла в систему медицинского обслуживания во многих странах. Теперь дети в возрасте от двух до четырёх лет проходят полномасштабное обследование нервной системы и гормонального фона в медицинских центрах с целью снижения вероятности развития всевозможных психических отклонений и расстройств поведения, таких как аутизм, депрессия, параноидальность, анорексия, переедание и формирование аддикций. В ходе этой процедуры нейронные цепи, отвечающие за формирование любовной привязанности (или так называемые в обиходе «замки́ любви»), перекрываются, и когда ребёнку исполняется восемнадцать лет, он может сам выбрать, разблокировать их или нет. Этот процесс необратим, иначе говоря, как только замо́к будет вскрыт, снова закрыть его уже не получится.

Узнав обо всём этом из фильма, я невольно задумалась о своих родителях и вспомнила, что они множество раз говорили, как трудно было взрослеть во времена их молодости. Раньше я не понимала, что значат эти слова, в конце концов, насколько я помню, то были годы, в которые поощрялось потребление и наслаждение, существовала конкуренция, люди жили в роскоши и транжирили деньги, а проблемы ресурсов и окружающей среды ещё не оказывали такого давления, как сейчас. Дети тогда росли как «цветочки в теплице», и я думаю, что это сравнение подходит как нельзя лучше. В своём тепличном счастье они совершенно не замечали и уж тем более не заботились о цене, что стояла за этим счастьем.

Поэтому мне всегда было трудно понять, о каких таких «трудностях взросления» говорили родители, я думала, что они просто преувеличивают. Но после того документального фильма у меня появился большой интерес к этой теме. Я стала читать книги и смотреть кино тех лет и заметила, что тема трудностей взросления и правда поднимается во многих из них. Главные герои постоянно оказываются в плену у всякого рода вещей, которые явно не приносят им никакой пользы: курят, пьют алкоголь, ввязываются в драки, издеваются над одноклассниками, вступают в романтические отношения, играют в игры, бунтуют против родителей, сбегают из дома и даже преступают закон. Они будто совсем не в силах контролировать свои эмоции и желания, не умеют коммуницировать с людьми, не знают, как просить помощи. Из-за того, что они много времени и сил тратят на бесполезные вещи, большая часть их них не имеют ни цели, ни плана в жизни и не могут найти своё предназначение. Многие остаются такими и во взрослом возрасте и передают эти скверные навыки следующим поколениям. Иногда такие персонажи меня злят, иногда мне становится за них грустно.

Кроме того, отношения детей и подростков между собой тоже выглядели просто ужасно. В те годы не было LINGcloud[52], не было Общественных учебных центров, дети тратили кучу времени на социальную жизнь в так называемой «школе», вынужденные проходить низкоэффективное пассивное обучение. Атмосфера в школе была направлена на их подавление, в частности, существовало намеренное разделение мальчиков и девочек, и это приводило к тому, что мальчики и девочки задирали друг друга и высмеивали на основе дурных гендерных предрассудков. Если мальчик и девочка сближались, то взрослые волновались, что они вступят в «раннюю связь», а одноклассники смеялись над ними и выживали из коллектива. Но странно, что большая часть историй – как раз об этой ранней любви, как по мне, так сюжеты совершенно поверхностные и неправдоподобные. Например, мальчику A нравится девочка B, она об этом не знает, но знают их друзья – друг A, назовём его C, и подруга B, назовём её D, а C и D нравятся, соответственно, B и A, и так далее, и тому подобное, полная чепуха. Как будто бы всем этим юношам и девушкам больше нечем заняться, кроме как по очереди устраивать бессмысленные истерики и лить крокодильи слезы.

Вот я и решила написать вам письмо, чтобы спросить ваше мнение. Учитель Вэй, как вам кажется, насколько эти книги и фильмы отражают реальную действительность того времени? Сколько в них художественного вымысла? Неужели у подростков того поколения и правда всё было так плохо?

С нетерпением буду ждать вашего ответа.

Поздравляю вас с праздником Весны и желаю счастья и благополучия!

Всего наилучшего,

студентка Ли Юань

* * *

Уважаемая Ли Юань,

Добрый день.

Ваше письмо получил. Благодарю, что поделились со мной своими мыслями и переживаниями.

Хоть я и на десять лет старше вас, всё же можно сказать, что мы относимся к одному поколению. Эпоха, о которой вы говорите, для меня точно так же выглядит «первобытной историей». Поэтому я не могу ответить на ваш вопрос, исходя из личного опыта, могу лишь поделиться некоторыми соображениями на основе своих скромных наблюдений.

Как вы и говорите, «трудности взросления» и правда постоянно становились важной темой художественного осмысления в долгие годы прошлого, им посвящено немало классических произведений. Тем не менее это само собой изменилось благодаря технологическому прогрессу. Теперь нам уже сложно понять мир «Сна в красном тереме» так, как понимали его прежде, трудно восхищаться такими персонажами, как Линь Дайюй, которая каждый свой день проводит в болезненной меланхолии. Мы не колеблемся в нерешительности так, как Гамлет, и уж тем более не умираем от приступа сумасшествия так, как Офелия. Мы живём по разуму и достоинству, честно и порядочно, нам знакомы любовь и дружба. Если сказать, что любовные муки юности – лихорадка, то нам повезло обладать иммунитетом против неё. Если так посмотреть, то мы и сами своего рода «тепличные цветочки», просто другого сорта.

Вы спрашиваете, сколько в этих произведениях правды, а сколько художественного вымысла – я бы сказал, что бывает по-разному. Вы спрашиваете, правда ли детям в прошлом так плохо жилось. Всё, что я могу на это ответить, – что у каждого поколения свои счастья и несчастья, поэтому сравнивать очень сложно. Наши с вами родители, наши с вами бабушки и дедушки и правда рано познали вкус любви, но ведь это и помогло им получить свой особенный жизненный опыт, именно это и сделало их собой, а они дали жизнь нам. Мы можем критиковать их с позиций потомков, но ведь эта критика потому только и возможна, что нам посчастливилось стать их потомками.

Согласитесь ли вы с такой точкой зрения?

Если у вас есть возражения, я буду рад продолжить дискуссию.

Счастливого праздника Весны!

С уважением,

Вэй Цзинчжи

Центр исследований постгуманизма

* * *

Уважаемый профессор Вэй,

Благодарю за ваш ответ. Я признаю, что сказанное вами разумно, но всё же хочу выразить некоторые сомнения.

Как вы говорите, рано познать вкус любви – не так уж и плохо. Тогда я хотела бы узнать, а что вы думаете о людях, которые, наоборот, решают отложить вопрос вскрытия любовного замка?

Как я узнала из исследований и научных статей, некоторые по достижении восемнадцати лет решают не вскрывать любовный замок. Затем, раз в год, на свой день рождения, они получают возможность снова совершить выбор, и многие всё так же предпочитают отложить эту процедуру. Оказывается, даже из того поколения, кто впервые получил возможность «повесить замок», ещё не все его сняли. Эта группа людей на протяжении долгого времени сохраняла анонимность и скрывала этот факт от окружающих, иначе на них бы смотрели, как на чужаков. Но в последние годы они стали всё чаще высказываться в публичных пространствах, формируя новый социальный феномен, который теперь уже нельзя оставлять без внимания.

Существует много причин, почему люди откладывают открытие «замка». Некоторые исходят из экономических соображений, из вопросов времени, сил и финансового положения – они хотят поберечь силы в молодости, чтобы сначала продвинуться в учёбе и карьере, и вступить в романтические отношения только тогда, когда финансовые условия станут стабильными. Другие же боятся негативного опыта, который непременно сопряжён с романтическими чувствами, – тревог, разочарований, неудач, необходимости жертвовать собой, они хотят дождаться, когда психика станет достаточно зрелой и устойчивой, то есть как можно лучше подготовиться к тому, чтобы пережить эти чувства. Но есть и те, кто просто крайне негативно относится к самому концепту любви, они считают, что влюблённый человек эгоистичен, его волнует только собственное благополучие, и он не замечает несчастья других, а некоторые даже полагают, что те, кто выбрал посвятить свою жизнь отношениям, просто не нашли занятия поприличнее.

Помимо этого, есть и ещё одна точка зрения, согласно которой люди, возможно, не так уж и нуждаются в любви вообще. Вот как, например, раньше, когда люди ещё не могли контролировать процессы деторождения, считалось, что женщина обязательно должна родить сына, а мужчина не может вступить в брак с себе подобным, сделать это – значило нарушить «законы природы». Но благодаря технологическому прогрессу и развитию общества теперь уже никто в это не верит. И точно так же, как только мы обрели способность «включать и выключать» любовь, наступило время переоценки мифа о ней.

К примеру, раньше считалось, что любовь – залог счастливого брака, но сегодня всё больше и больше людей находят подходящих партнёров, женятся и заводят потомство, не открывая «замка». В итоговом проекте, который я сдала вам в конце прошлого семестра, я как раз попыталась провести сравнительный анализ традиционного брака и вот этого нового «брака без любви», опираясь на исследования предшественников. Данные опросов и анализ конкретных кейсов показали, что брак без любви гораздо стабильнее, чем традиционный, а индекс супружеского счастья в нём гораздо выше, несколько выше оказалась даже удовлетворённость сексуальными отношениями. В одном из рассматриваемых случаев пара супругов, которые вступили в брак без любви, решили на пятую годовщину брака совместно открыть «замок» в надежде добавить в свою жизнь больше романтики и страсти. Но совсем скоро они оба полюбили других людей и в итоге развелись.

Я хотела бы узнать, что вы об этом думаете? Согласитесь ли с последней точкой зрения? Или считаете, что любовь в жизни необходима?

Буду с нетерпением ждать ответа.

Всего наилучшего,

Ли Юань

* * *

Дорогая Ли Юань,

Вы подняли очень интересную тему. Возможно, вы помните, что мы обсуждали на занятиях эволюцию любви в современном обществе. До промышленной революции брак в подавляющем большинстве случаев был связан с экономическими или политическими причинами, тогда как любовь воспринималась лишь как препятствие, а не его причина, супругам было не принято выражать своих чувств друг к другу. С началом эпохи модерна роль любви в обществе претерпела ряд изменений: сперва мечта мелкой буржуазии, она была полностью разрушена вспыхнувшими революциями.

К началу нашего века любовь превратилась в настоящую культурную и лайфстайл-политику, которая окружала нас повсеместно, каждое биение сердца теперь означало наступление нового цикла производства-потребления: прогулки по городу, шопинг, еда, кино, подарки, поездки в отпуск, свадьбы, покупка недвижимости, ремонт и украшение дома, демонстрация всего перечисленного в соцсетях… На бесконечных уровнях этой игры люди стали истощать себя, приходилось только снижать ожидания и отправляться на поиски быстрого удовольствия в других играх, где меньше рисков и больше контроля – благо таких сейчас хватает. И так всё больше из них стали предпочитать вообще не вступать в романтические отношения.

В связи с этим и возник парадокс любви: с одной стороны, она играет главную роль в этой игре, с другой – совершенно из неё вытесняется. Напоминает истории о чувствах при дворе, которые были популярны лет двадцать назад, где все женские персонажи, казалось бы, хотели заполучить сердце императора, но основное драматическое напряжение возникало как раз между ними самими, а к фигуре мужского персонажа не имело практически никакого отношения.

С этой точки зрения так называемая «любовь» действительно превратилась лишь в своего рода идеологическую иллюзию. Тогда как социальные группы, отказавшиеся от неё, равно как и такая практика, как брак без чувств, в свою очередь, смогли предложить альтернативные варианты преодолеть эту иллюзию в практическом смысле.

Позвольте мне наглость поинтересоваться: вы задаёте мне эти вопросы, потому что сами столкнулись с какими-то трудностями в этой области? Если вы будете не против поделиться, я был бы рад об этом услышать.

Всего наилучшего,

Вэй Цзинчжи

* * *

Уважаемый профессор Вэй,

Благодарю за ваш ответ и за последний вопрос. Так и есть, я и правда недавно столкнулась с трудностями в этом вопросе и теперь не знаю, что делать. Дело в том, что 14-го числа следующего месяца, как раз в День святого Валентина, мне исполняется 18 лет, и так совпало, что в этот же день – день рождения моего лучшего друга Чжан Кэ.

Мы с Чжан Кэ выросли вместе, вместе играли, читали, вместе занимались спортом. Конечно, у нас есть и свои личные интересы, и общие увлечения. Мы любим обсуждать различные темы и обмениваться мнениями. Часто спорим, но в этих спорах нам удаётся увидеть альтернативное мнение и другой взгляд на вещи. Мы часто вместе работаем над заданиями Общественного учебного центра. У меня хорошо получается придумывать и проводить эксперименты, а у него – анализировать данные и составлять отчёты, в этом мы идеальные напарники. Как я уже говорила в одном из писем, в прошлом такое едва ли могло быть возможным, ведь мальчики и девочки крайне редко становились лучшими друзьями.

Так как у нас дни рождения в один день, мы уже давно договорились, что, когда нам исполнится восемнадцать, вместе пойдём открывать «замок». Конечно, не из-за этих наивных слухов, что, мол, можно влюбиться в первого, кого увидишь, как только пройдёшь процедуру. Вовсе нет. На самом деле, люди в большинстве своём вовсе не чувствуют ничего особенного в этот момент и лишь спустя какое-то время находят того, кому захотят отдать своё сердце. Но для нас с Чжан Кэ такая договорённость – своего рода ритуал, так мы сможем быть друг рядом с другом в этот важный момент вступления в новый этап своей жизни.

Но в прошлом году летом случилось кое-что, что поставило под сомнение наш уговор. Мы участвовали в исследовательском проекте, посвящённом изучению загрязнения воды в посёлке неподалёку. За неделю экспедиции мы увидели множество шокировавших нас вещей: зловонные берега реки, умирающих в грязных водах рыб и птиц, больных женщин и детей… На обратном пути все молчали. И как раз в этот момент мимо нашего автобуса проехала целая процессия свадебных машин, одна за другой неслись мимо черные автомобили, украшенные цветами и лентами, и всё не было им конца. Мы с Чжан Кэ сидели у окна и смотрели, пока последняя не исчезла из виду. Немного погодя он вдруг тихо спросил: «Мы тоже станем как они?»

Я поняла, о чём он думает, ведь сама думала о том же. Хотя и трудно выразить это чувство словами.

Думаю, что именно с того момента он стал всерьёз задумываться о том, чтобы отложить процедуру. А я с тех пор задаюсь вопросом, какой может выглядеть жизнь без любви.

День рождения с каждым днём всё ближе, а я так и не решила, как поступить. Стоит ли уговорить Чжан Кэ пойти со мной вместе снимать замок? Или пойти одной? Или отсрочить, как и он?

Я бы хотела всю жизнь быть лучшими друзьями с Чжан Кэ, быть идеальными напарниками, вместе стремиться к высоким целям, делать что-то значимое для человечества. Возможно, мы поженимся и заведём детей. Может быть, без любви у нас это получится даже лучше, по крайней мере, лучше, чем у наших родителей.

Мои родители совсем меня не понимают, они говорят, что я странная. Наверное, всё дело и правда в том, что мы выросли в разные эпохи. Поэтому я могу обратиться только к вам.

Есть и другая причина: я знаю, что вы в прошлом году женились, я много раз видела, как вы прогуливались по улице вместе с женой, вы выглядели такими счастливыми. Мне хотелось бы знать, как бы вы ответили на мои вопросы – не только как учитель, но и как человек, который сам испытывает любовь?

Буду ждать вашего ответа.

Всех благ,

Ли Юань

* * *

Дорогая Ли Юань,

Благодарю за ваше доверие. С тех пор, как я стал вести этот курс, я время от времени получаю письма студентов с похожими вопросами и часто не знаю, как на них ответить. Возможно, прямо как Мефистофель сказал молодому учёному у Гёте: «Grau, teurer Freund, ist alle Theorie. Und grün des Lebens goldner Baum». Суха теория, мой друг, но древо жизни пышно зеленеет.

Когда я сам был студентом, меня тоже мучили эти вопросы. Чем больше я изучал любовь, тем больше видел в ней неразрешимых конфликтов и противоречий и тем больше сам впадал в смятение.

Пока однажды я не встретил женщину, которая сказала, что любит меня. Тогда я ещё не открыл замок, но, сам не знаю почему, кое-как произнёс в ответ: я тебя тоже люблю. Так мы и сошлись.

Мы ладили, как любая другая пара. Я изо всех сил старался делать всё как можно лучше, но в глубине души меня постоянно терзала тревога, я осуждал сам себя, будто бы скрывал какие-то постыдные сексуальные наклонности. Но со стороны казалось, что мы образцовая пара, будто бы небеса создали нас друг для друга. Она была страстной и буйной, точно маленькое солнце, а я – застенчивым и замкнутым, чутким и понимающим.

Прошло ещё несколько лет, и мы стали говорить о свадьбе. Вечером накануне свадьбы я пошёл выпить с парой друзей. После посиделок я один шёл домой пешком. Было лето, на мне были сланцы. Возможно, из-за того, что я был немного пьян, я оступился в маленьком переулке, и один из них свалился в канализацию.

Пока я пытался выловить тапочку, меня постепенно охватывало огромное беспокойство. Я будто бы вдруг увидел те глубокие бездонные пучины, скрывавшиеся под блестящей гладкой поверхностью жизни, которые безмолвно и неподвижно ждали, ждали, пока в один прекрасный момент я не угожу в них ногой. У меня вдруг совсем не осталось сил, чтобы встать и пойти в сторону дома.

Тогда я сел на обочину, позвонил невесте и во всём ей признался. Сказал, что не могу любить её, не могу с таким вот обманом жениться. Я попросил её простить меня и понять.

Пока я говорил всё это, она молчала. Спустя минуты тишины она спросила, где я нахожусь и когда собираюсь вернуться. Я сказал, что не знаю. Она спросила, планирую ли я вообще возвращаться. Я сказал, что мне нужно подумать. Она холодно ответила: я буду ждать тебя до семи утра, а затем повесила трубку.

Я зашёл в круглосуточное кафе быстрого питания неподалёку, заказал миску рисовой каши и тарелку пирожков на пару, хотя у меня совсем не было аппетита. Тогда только-только пробило двенадцать, я сидел в углу у окна, глядя на толпы прохожих и несущиеся мимо машины, обдумывая всевозможные решения и их последствия, от самых обыденных до самых безумных, крутил их в голове, складывал в различные комбинации. Время утекало по капле, посетители заходили и выходили, их становилось всё меньше, и в конце концов, остался один только официант, дремавший, положив грудь на стойку. Это была одна из самых мучительных ночей в моей жизни.

К половине седьмого утра я уже был в полном отчаянии, точно загнанный зверь. И тогда я решил отдать всё в руки судьбы. Я сказал себе, если в ближайшие пятнадцать минут мимо меня пройдёт чётное количество людей, то вернусь и женюсь, а если нечётное, то не женюсь.

Уже начинало светать, на улице появлялись прохожие. Я молча стал делать пометки на листке бумаги. Мужчина вышел на утреннюю пробежку – раз; мать ведёт двух детей в школу – два, три, четыре; дворник подметает улицу – пять; несколько стариков вынесли птиц на прогулку – шесть, семь, восемь, девять; двое дежурных полицейских проехали мимо – десять, одиннадцать; мелкий торговец на трёхколёсном велосипеде – двенадцать.

Часы на стене тикали.

На углу улицы появляется ещё один человек на велосипеде. Остаётся пятнадцать секунд. Человек поворачивает за угол и быстро едет по моей улице. Десять, девять, восемь, семь, шесть… Дрожащей рукой я делаю последнюю отметку на бумажке перед собой. Тринадцать.

Со скрипом велосипед тормозит у дверей. Повесив замок, человек входит в заведение. Молодая девушка. Смуглое худое лицо, по лбу течёт пот, глаза блестят. Девочка, говорю я про себя, ты ведь даже не знаешь, что случайно изменила судьбу человека перед тобой.

Девушка подходит прямиком к стойке и трясёт за плечо спящего официанта. Тот поднимает голову, трёт заспанное лицо, это молодой парень. Девушка ставит на прилавок коробку с едой, треплет его по взъерошенным волосам, улыбается, закинув голову набок. Парень улыбается ей в ответ. Оба молчат, просто глядя друг на друга.

Не тринадцать, а четырнадцать. Парень был здесь всё это время. Ответ, который я искал, был здесь всё это время.

Я сидел, наблюдая за этой сценой. Вдруг в глаза мне ударил свет. Рассветный луч показался из-за высотки вдалеке, осветив улицу, подсвечивая всё до мельчайших деталей.

И тогда я ощутил что-то, чего никогда не чувствовал прежде. Я будто бы оказался в телах влюбленной пары рядом со мной, всеми их органами чувств, всем их существом осязал этот мир, залитый утренним солнцем; будто оказался в теле каждого прохожего, который миновал эту улицу, и прочувствовал этот мир; я подумал о своей невесте, все связанные с ней воспоминания нахлынули на меня, проносясь одно за другим наперегонки, и вдруг я, человек, лишённый любви, смог встать на её место, на место той, кто любила меня так глубоко, заново прочувствовать каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду, что мы пережили вместе.

Ален Бадью в книге «Хвала любви» утверждает, что «любовь есть процедура производства истины». В любви есть нечто универсальное. Потому что всякая любовь предлагает новый опыт истины, и истина касается Двоих, а не Одного. Можно встречаться с миром и воспринимать его не только лишь одиноким индивидуальным сознанием, а совершенно по-иному, и всякая любовь может подарить нам этот новый опыт.

В ту секунду я вдруг понял эти слова. В ту секунду я понял, что люблю. Да, я не знал, что именно изменилось в моем сознании, но понял, что люблю.

Я выскочил за дверь и побежал домой. Из глаз лились слёзы. Я бросился к двери и открыл её дрожащими руками. Я увидел, как моя невеста собирает вещи. Я бросился к ней и крепко обнял, стал целовать её заплаканное лицо. Я повторял снова и снова: «Я тебя люблю!» Впервые в жизни я почувствовал магию этих слов. Они преобразили меня и её, превратили нас обоих в новых людей.

Да, это моя история. Возможно, она не послужит ответом на ваш вопрос. Всё, что я могу сказать, – что жизнь полна случайностей и авантюр. Каждое решение – бросок игральных костей, каждый бросок открывает новые возможности и новые времена. Я считаю, что в этом и есть смысл любви.

Желаю вам встретить её честно и смело.

Всех благ

И счастливого Дня всех влюбленных!

Вэй Цзинчжи

Черновая редакция – январь 2019 г.;

окончательная редакция – февраль 2019 г.

Свет прошлого

献给我的祖父母与所有老

Посвящается моим дедушкам,

бабушкам и всем ветеранам

Толпы людей беспорядочно сновали по вокзалу, и вдруг я увидела, как на большом экране промелькнуло лицо моей бабушки.

Это лицо воплощало саму старость. Тёмно-коричневая кожа, сморщенная и иссушенная донельзя на воздухе как шкура дикого зверя, была покрыта пятнами и обнажала глубокие впадины вокруг глаз и рта, на щеках и висках. Жидкие белые волосы плотно прилегали к голове, будто внутри черепа была скрыта сила притяжения особого рода, стремящаяся втянуть в себя всё, что находилось на поверхности. В слегка приоткрытых глазах едва угадывался свет. Трудно было различить на её лице какие-либо эмоции. Это было лицо, находящееся на грани между жизнью и смертью, лицо уже не человека.

Я так и осталась стоять, ошеломлённая. Это была моя бабушка, я, конечно, узнала её, но она так сильно отличалась от образа в моих воспоминаниях.

Лица на экране продолжали мелькать одно за другим вперемешку с субтитрами и комментариями. Восьмидесятая годовщина победы в войне с японцами, последние ветераны. Государство чествует их медалями, СМИ публикуют специальные репортажи. Их истории рассказываются заново, и, возможно, уже в последний раз.

Я долго считала на пальцах, наконец, сообразив, что бабушке в этом году, должно быть, исполнилось 106 лет.

Мой отец – младший сын в семье. А меня он произвел на свет довольно поздно, поэтому у меня много старших двоюродных братьев и сестёр. Долгая и богатая на события жизнь бабушки была излюбленной темой на всех семейных встречах. После пары тостов каждый начинал вспоминать: в том-то году бабушка ушла из дома, в тот год она присоединилась к революции, тогда-то встретила дедушку, в такой-то год родила первого ребёнка, в это-то время поучаствовала в антияпонской войне, вот тогда-то переехала со всей семьёй на новое место, вот тогда-то пережила, в тот-то год родила ещё одного ребёнка, в тот-то год потеряла мужа, нашего деда. Заканчивалось все тем, что все вновь поднимали бокалы, желая бабушке здоровья и долгих лет.

Для меня эти цифры, места и истории всегда были слегка чужими, как огромная и запутанная паутина, бесконечно растягивающаяся в самые дальние глубины истории. Я с трудом могла найти в ней своё место. При таком ракурсе бабушка казалась небывало отдалённой. Нет, скорее, бабушка и была этой паутиной, а пара светлых пятен на ней – это то, что я могла осмыслить и представить себе.

Вдруг я вспомнила, как в детстве мы с бабушкой пошли на рынок. На тележке у уличного торговца я увидела связанные в пучки веточки необычной формы. Заметив, с каким интересом я смотрю на них, бабушка достала деньги и купила один пучок, сорвала сухой плод на конце мясистой плодоножки и дала мне попробовать. К моему удивлению, под серой корой оказалась сладкая и липкая зелёная мякоть. Бабушка рассказала мне, что эта штука называется «конфетным деревом» и что в детстве они часто собирали её плоды в горах. Я с удовольствием продолжила жевать, но невольно думала о том, как эти странные на вид плодоножки похожи на инопланетные растения. Для меня мир, откуда пришла бабушка, был таким же далёким и чуждым, как и чужая для меня планета.

Сегодня, в этот особенный день, когда я увидела мелькнувшее на экране вокзала бабушкино лицо, это чувство снова вернулось ко мне. Победа в антияпонской войне для меня существовала только в книгах и фильмах. Когда я читала об этом, я никогда не думала о бабушке, о той женщине, которая когда-то покупала плоды конфетного дерева у уличного торговца, которая когда-то жила жизнью дочери землевладельца, а потом вступила в армейские ряды.

Новости быстро подошли к концу, и на экране начали крутить красочную рекламу туров. Я развернулась и пошла к кассе за билетом на скоростной поезд домой.

* * *

По вагону разносились плач и крики детей. Казалось, что это никогда не кончится. Сидящая рядом пожилая женщина безуспешно пыталась успокоить внука, но неутомимый мальчик продолжал пинаться и кричать. Ребёнок меня раздражал, а старушке я сочувствовала. Я подумала, что в детстве была такой же непослушной. Когда мои родители уехали на заработки, то я некоторое время жила с дедушкой и бабушкой.

Я нажала на кнопку рядом с сиденьем, и несколько тонких световых экранов опустились сверху, окружив меня со всех сторон. Внешние звуки и свет исчезли, словно я оказалась за плотной стеной. Я коснулась экрана, система считала отпечаток пальца и начала формировать мою персональную подборку новостей и развлекательных программ. В фокусе, конечно, был торжественный парад на площади. На экране рыбками всплывали фотографии и видео, стремящиеся завладеть моим вниманием. Я смахнула всё одним движением пальца и постучала по экрану, вызывая виртуальную помощницу, которая появилась в ту же секунду.

– Приветики! Я – Сяофэн, и я знаю всё. Что мы собираемся тут делать, а? Давай-ка я тебе помогу! – Она говорила в нарочито разговорном стиле, чтобы казаться более милой.

– Я хочу найти информацию о моей бабушке, – сказала я и назвала её имя.

– Твоя бабушка такая старенькая! – протянула Сяофэн. – Ищем какой-то определённый отрезок её жизни?

– Ищем всё, – ответила я. – Мне нужна информация за всю её жизнь.

Текст и изображения начали плавно скользить по экрану. История бабушки была частью большой реки времени, образовавшейся у меня перед глазами.

– Хочешь, чтобы я прочла за тебя? – спросила Сяофэн.

– Не нужно, я умею читать, – нарочно грубо ответила я.

Материалы были самыми разными: новости, старые фотографии, видеоинтервью, сканы писем, архивные записи, отрывки из документальных фильмов, фрагменты мемуаров дедушки, изданных ещё при жизни, и даже школьное сочинение «Письмо дедушке и бабушке».

Я с трудом разбирала корявые иероглифы и вдруг поняла, что это сочинение написала я.

– Где ты это нашла?! – воскликнула я.

– Ты сама сфотографировала и сохранила в облаке, – захихикала Сяофэн. – Память у тебя не очень, конечно.

Я продолжила просматривать материалы и вдруг обнаружила себя как будто в многомерном пространстве. Вокруг меня были бесчисленные стены и окна, и везде я видела бабушку: в разном возрасте, в разной одежде, с разными выражениями лица, в разном настроении. Это был один и тот же человек, но в разных проявлениях, в разных точках огромной паутины. Бабушка безмолвно, но твёрдо и решительно один за одним пересекала исторические отрезки. Она не знала, как каждый её маленький шаг повлияет на будущее.

– А нет ли чего-то, написанного самой бабушкой? – спросила я.

– Похоже, твоя бабушка редко что-то писала, – ответила Сяофэн. – А может, она и писала, но никогда вам не показывала.

Тут же я наткнулась на один из своих старых черновиков. В нём я пыталась придумать историю, где бабушка была бы главной героиней. Рассказ начинался с того, что в один солнечный полдень бабушка сидит одна во дворе и дремлет. Каждый раз, когда она засыпала, она перемещалась во времени и возвращалась в молодость, в годы войны, когда она вместе с товарищами по оружию снова ехала на фронт. Она в замешательстве, рассказывает соратникам, что пришла из будущего, из времени, где победа уже одержана, настала мирная жизнь, о которой они с такой страстью рассуждали, сидя в полях или на тёплых канах. И эта жизнь даже лучше, чем они могли себе представить. Бабушка рассказывает о невообразимых чудесах: о мегаполисах, небоскрёбах, самолётах и автомобилях, которые невозможно описать ни в книгах, ни в пьесах.

Она вспоминает, как сложились судьбы каждого из её товарищей: среди них были погибшие, были и скорбь, утраты и невзгоды, но также слава и мечты, а ещё много того, о чём нельзя и не хочется говорить. А ещё тихие улыбки, которые понятны только им. Товарищи смеются и говорят, что бабушке это всё просто приснилось, настолько живой и реалистичный сон, похожий на явь, ей привиделся. В конце концов, бабушка перестаёт спорить, собирает вещи и снова отправляется в путь, чтобы ещё раз сразиться за великое дело, которому посвятила всю молодость. И вдруг она снова оказывается в тот самый полдень десятки лет спустя. Солнце между листьями и цветами светит всё так же ярко, хоть уже и чуть-чуть сдвинулось.

Бабушка не может изменить историю, как героини фильмов о путешествиях во времени, но её возвращение в прошлое было настоящим. Это была не иллюзия, не фильм, не виртуальная реальность и не игра, а реальность, хотя, кроме бабушки, никто этого не понимал.

Это была одна из тех историй, которые я когда-то обдумывала. Альтернативная реальность для моей бабушки, существующая только в рассказах, которые я не довела до развязки. Возможно, причиной тому был страх глубоко внутри. Я боялась, что не смогу поставить себя на её место и по-настоящему понять те годы, которые пережила бабушка, что не смогу восстановить подлинную картину времени из всех этих разрозненных фрагментов истории. Я не могла описать всю тяжесть ночных маршей или страх перед пулями врага на поле боя, я не хотела строить догадки и пытаться выдать придуманное мной за реальное прошлое. Я не историк и не биограф, я бессильна перед этими грандиозными историческими полотнами. Стоя посреди гигантской паутины прошлого, я могу ухватиться лишь за те фрагменты, которые находятся ближе всего: неровная дрожащая походка бабушки, черты её постаревшего лица, рамы во дворе, на которых рос виноград, и сладкий вкус плодов конфетного дерева на языке.

Бабушка, как и прежде, находится на расстоянии в десять тысяч световых лет от меня, а я собираю и упорядочиваю материалы о ней, но моё воображение не может перенести меня в её времена и её места. И я чувствую глубокий стыд за это.

– Чем сейчас занимается бабушка? – спросила я у Сяофэн.

Менее чем через секунду Сяофэн подключилась к интеллектуальной системе управления в доме престарелых.

– Она вместе с остальными смотрит трансляцию парада. Хочешь поговорить с ней?

– Нет необходимости. – Я проверила время. Уже через полчаса я буду на месте, парад к тому времени как раз закончится.

– Как она себя чувствует в последнее время?

– Всё так же. Не любит разговаривать и редко улыбается.

– Людей ещё узнаёт?

– Иногда узнаёт, а иногда не отвечает.

– Как с аппетитом?

– Её кормит персонал, но ест она меньше, чем раньше.

– А как со сном?

– По ночам не спит, зовёт кого-то. Днём постоянно дремлет.

– А когда не дремлет, что делает? Всё ещё читает газеты?

– Нет, газеты не читает и телевизор почти не смотрит. Иногда сидит с планшетом.

– Планшетом?

– С тем самым, который ты ей подарила в прошлый раз. Медсестра говорит, что планшет вредит зрению, и не даёт ей сидеть в нём целыми днями. Она иногда прячет его, но бабушка начинает волноваться, если не может найти планшет.

– А что она смотрит?

– Не знаю. Наверное, то, что ты загрузила.

Я представила, что бабушка, словно ребёнок, крепко обнимает планшет, не желая с ним расставаться, и невольно улыбнулась.

– Кстати, у меня есть кое-что ещё для тебя, – сказала Сяофэн.

– Что именно?

Сяофэн легким движением руки поместила передо мной на экране чёрные ворота. Над ними висела табличка с четырьмя словами: «Бывалые солдаты живут вечно». Это было мемориальное онлайн-кладбище.

Я протянула руку и толкнула створку. Та с протяжным скрипом открылась, и в лицо мне ударил мягкий зелёный свет.

Кладбище расположилось на морском берегу. Узкая каменная лестница спускалась вниз по склону холма и вела прямо к сверкающим волнам. По обе стороны от лестницы росла зелёная трава. Ровными рядами стояли белые надгробия. Я медленно шла между могил, прислушиваясь к звукам ветра и пению птиц.

Остановившись перед одной из могил, я коснулась фотографии на надгробии. Передо мной появилось изображение пожилого человека в военной форме цвета хаки, в фуражке и с множеством медалей на груди.

– Благодарю, что вы пришли навестить меня, девушка! – Старик энергично взмахнул рукой, отдавая честь.

Я знала, что это всего лишь виртуальное изображение, но всё равно невольно отступила на шаг. Лицо старика было очень старым и реалистичным, я видела каждую морщинку, каждое пятно. Он говорил на не знакомом мне наречии, и я с трудом понимала его, но рядом появлялись субтитры, что вернуло ощущение нереальности и иллюзорности этому чересчур правдоподобному изображению.

– Здравствуйте, дедушка, – тихо сказала я.

– Откуда ты?

– Я из Пекина.

– Пекин – это хорошо, я бывал в Пекине.

– Когда?

– Много лет назад, ездил в Пекин навестить товарищей.

– О! Вы, наверное, хорошо повеселились.

– Какой сейчас год?

– 2025-й.

Старик замолчал. Я не знала, погрузился ли он в раздумья или это просто зависла программа. Спустя мгновение он заговорил снова:

– Позволь, дорогая, рассказать тебе о тех временах.

Я кивнула, и старик стал медленно рассказывать с заметным акцентом свою историю. В этот момент я снова подумала о бабушке, о том лете много лет назад, когда она сидела в плетёном кресле под лозами винограда на заднем дворе, обмахиваясь веером, и рассказывала мне истории о войне, как они ночевали в поле посреди густого гаоляна, как на лодке уплывали в море, спасаясь от врагов. Бабушкин говор я тоже понимала плохо, поэтому слушала её только одним ухом, а сама то считала звёзды на небе, то прислушивалась к сверчкам в углу. И незаметно для самой себя заснула в кресле. Дул прохладный ночной ветерок, а бабушкины истории задерживались во мне как роса, которая скапливается на верхушках листьев и цветов и затем капля за каплей проникает глубоко-глубоко в землю.

Кто-то уже наверняка создал такую же проекцию моей бабушки. И однажды, когда она покинет этот мир, я снова вернусь сюда, чтобы познакомиться с её историями. Может быть, тогда я пойму их немного лучше.

Издалека раздался голос:

– Уважаемые пассажиры, поезд прибывает на станцию…

Я низко поклонилась старику:

– Дедушка, спасибо вам, мне пора. Я навещу вас в следующий раз.

– Счастливого пути, дорогая. – Старик снова отдал честь. – Не забывай нас.

Поезд остановился, я убрала световые экраны, и шум вагона снова заполнил всё вокруг.

Сидевший рядом мальчик свернулся клубком в объятиях бабушки и крепко спал, несмотря на все её попытки разбудить его. День выдался спокойным и хорошим, с безоблачным небом. Солнечные лучи проникали через окно поезда и падали на лицо мальчика. Его густые ресницы мерцали, отбрасывая тени на пухлые щёки, а мясистые губки были такими же нежными, как только что появившиеся почки. Глядя на всё это, мне почему-то захотелось расплакаться.

* * *

Когда я вошла в комнату, то увидела, что бабушка задремала в инвалидной коляске. Её голова тяжело свесилась набок, обнажив редкие седые волосы.

– Бабушка… бабушка… – позвала я тихо, но она не отреагировала.

Я взяла одеяло и укрыла её осторожно. Маленькая ослабевшая рука была слегка прохладной на ощупь. Возможно, бабушка действительно перенеслась в эту минуту туда, где на железном коне неслась по замёрзшей реке на поле битвы?

В кармане сбоку коляски лежали пара газет и разряженный планшет в розовом пластиковом чехле. Я достала из сумки провод и поставила планшет на зарядку, а затем придвинула стул и села рядом. Лето подходило к концу. Тихий полдень. Облака медленно плыли по ясному небу, вокруг царила тишина, и лишь откуда-то издалека, с улицы доносился стрёкот цикад. Мне стало скучно, и я достала телефон, сделав несколько селфи рядом с бабушкой. Потом я нашла в альбоме наши с ней фотографии, сделанные несколько лет назад. Бабушка заметно постарела, но и моё лицо тоже неожиданно для меня изменилось.

Наши родственники и друзья говорят, что я похожа на бабушку в молодости. Наступит день, когда я стану такой же, как она сейчас. А может, и не настанет, может, я умру раньше. Я тоже боюсь старости, боюсь смерти. Когда этот день придёт, как я справлюсь со своим посмертным наследием и обязательствами, накопившимися за целую жизнь?

Цикады за окном становились всё тише.

Я включила планшет и увидела чёрно-белое изображение: под большим деревом стояли молодой парень и девушка. Ветер шевелил листья, и тень от них падала вместе с пятнами света на землю. Вдруг юноша взглянул на девушку и сделал к ней шажок. Девушка молча опустила голову и отступила на шаг в сторону. Парень снова приблизился, а она снова отступила. Он снова сделал шаг вперёд, она снова отошла. Так повторилось несколько раз, пока они не остановились и обменялись улыбками.

Я провела пальцем по экрану. На следующей картинке была группа молодых людей. Они сидели за столом с кружками чая, бумагой и кистями. Выглядели они так, будто собрались для занятий или разговоров. Внезапно один из парней в военной фуражке выхватил у другого газету, перевернул её вверх ногами и вернул обратно. Все рассмеялись. Малый, у которого забрали газету, не обиделся, а продолжил читать её с серьёзным видом, что вызвало ещё больше смеха у остальных.

На следующей картинке была молодая супружеская пара с тремя детьми на берегу озера под плакучими ивами. Белая бабочка пролетела мимо, и младшая девочка было побежала за ней, но мать быстро схватила её за руку. В тот же миг драка случилась у оставшихся двух, и на лице отца отразилась полная растерянность. Я поняла, что эта пара – те самые молодые люди с первой фотографии, мои дедушка и бабушка в молодости.

Я наконец поняла, в чём дело. В планшете, который я подарила, было установлено много бесплатных приложений, среди которых оказалось одно под названием «Свет прошлого». С его помощью можно сканировать фотографии, идентифицировать людей и ситуации на них и «оживлять» картинки, превращая статичные фотографии в короткие трех- или пятисекундные гифки. Бабушка, должно быть, добавила в приложение все старые фотографии, которые я загрузила ей на планшет.

Оказалось, что она целыми днями смотрела именно эти короткие, но вечные моменты.

Я опустила голову, закрыла лицо руками и заплакала. Слёзы текли сквозь пальцы, а я повторяла про себя снова и снова:

– Бабушка, бабушка.

Когда я вытерла слёзы и поднял голову, я увидела, что бабушка открыла глаза и смотрит на меня. На её старом морщинистом лице расцвела улыбка. Такая же чистая и искренняя, как у ребёнка.

Сентябрь 2015 года

От автора

3 сентября 2015 года исполнилось 70 лет со дня победы Китая в войне против японских захватчиков. В этот день моя мама вдруг решила переснять несколько старых чёрно-белых семейных фотографий и загрузить их в одно из мобильных приложений. На этих фотографиях были запечатлены мои дедушка и бабушка в молодости. Приложение оценило внешность моего дедушки на высокий балл, и я невольно задумалась: если бы дедушка был жив, как бы я объяснила ему этот балл? Понял бы он? Обрадовался бы?

В тот же день моя бабушка, живущая далеко от нас, получила памятную медаль в честь семидесятилетия победы. На фотографиях, присланных родственниками, бабушка с орденом на груди выглядит старой. Голову она опустила, но лицо её было строгим, торжественным. Невозможно было угадать, о чём она думает. Сцена вызвала у меня то странное ощущение, которое возникает, когда кажется, будто бы в первый раз видишь что-то знакомое, чувство, противоположное дежавю. Это и побудило меня попробовать написать рассказ.

Рассказ описывает события, происходящие спустя десять лет. К тому времени бабушки, вероятно, уже не будет в живых. Кто-то сказал: «Солдаты не боятся смерти, они боятся быть забытыми». Но я думаю, что, помимо официальных церемоний и лозунгов, есть и другие способы, которые могут помочь нам, живущим в это время, заново понять и осознать мир, из которого пришли ветераны. Вопреки тому, что тот мир всё дальше от нас.

Для древних греков «историями» были точно такие же воспоминания, которые бабушки передавали из уст в уста, сидя под виноградными лозами. Я не считаю себя достойной пересказывать их истории, я могу лишь нечаянно поймать отблески этого света из прошлого.

Как Тунтун провела это лето

童童的夏天

1

Мама предупредила Тунтун, что через пару дней дедушка переедет жить к ним.

После смерти бабушки он жил один. Мама сказала, что дедушка всю жизнь занимался революционной работой, и после выхода на пенсию он не смог сидеть без дела и каждый день ходил в клинику консультировать пациентов, несмотря на преклонный возраст. Пару дней назад шёл дождь, было скользко, и на обратном пути домой дедушка упал и сломал ногу.

К счастью, его вовремя доставили в больницу. Наложили гипс. Через несколько дней дедушку должны были выписать из больницы.

Мама отдельно предупредила:

– Тунтун, дедушка уже в возрасте, и характер у него непростой. Ты уже большая и должна всё понимать. Не серди дедушку.

Тунтун кивнула, подумав: «А я всегда и всё понимаю».

2

Дедушка сидел в инвалидной коляске, напоминающей электромашинку. Под рукой у него был небольшой джойстик, с помощью которого можно было управлять коляской, передвигаясь вперёд, назад или в стороны. Выглядело это здорово.

С детства Тунтун немного побаивалась дедушку. У него было квадратное лицо и длинные белые брови, которые стояли колом, как жёсткие сосновые иголки. Она никогда не видела таких длинных бровей у кого-то ещё.

К тому же Тунтун не всегда понимала дедушкину речь. У него был сильный акцент. Во время ужина мама заговорила с дедушкой о том, чтобы нанять сиделку. Дедушка лишь упрямо качал головой и повторял:

– Всё в порядке.

Эти слова Тунтун как раз поняла.

Когда болела бабушка, в дом тоже пригласили сиделку. Это была тётушка из деревни, маленькая, но очень сильная женщина: она могла поднять тяжёлую бабушку с постели, помочь ей принять ванну, сходить в туалет, переодеться. Всё это Тунтун видела собственными глазами. Когда бабушки не стало, тётушка у них больше не появлялась.

После ужина Тунтун включила видеостену и запустила игру. Мир в игре был совершенно не похож на настоящий: если человек умирает в игре, то он просто умирает – без болезней и инвалидных колясок. Мама и дедушка всё ещё разговаривали рядом. Подошёл папа и сказал:

– Тунтун, хватит играть. Будешь и дальше играть, глаза испортишь.

Тунтун, подражая дедушке, покачала головой и заявила:

– Всё в порядке!

Мама и папа не смогли сдержать смех, но дедушка даже не улыбнулся, его лицо оставалось мрачным и суровым.

3

Через несколько дней папа пришёл домой с глупым на вид роботом: круглая голова, длинные руки с белыми кистями, а вместо ног – колёса, которые позволяли двигаться в любом направлении. Папа зажал затылок робота. На гладкой, как яйцо, голове трижды мигнуло синим очень похожее на настоящее лицо юноши.

Тунтун была поражена и спросила:

– Ты робот?

На лице робота появилась улыбка, и робот ответил:

– Привет, меня зовут А-Фу.

Тунтун снова спросила:

– Можно тебя потрогать?

А-Фу сказал:

– Конечно, потрогай.

Тунтун прикоснулась к лицу А-Фу, потом к его рукам и ладоням. Кожа робота была покрыта мягким силиконовым материалом, тёплым, как человеческая кожа.

Папа сказал, что А-Фу – это новая разработка компании Guoke Technology. Робот всё ещё находится на стадии тестирования. Его главное преимущество заключалось в том, что он такой же умный и сообразительный, как человек: может чистить яблоки, подавать чай, готовить еду, мыть посуду, вышивать, писать и даже играть на пианино… Короче говоря, с А-Фу дедушка точно был бы в надёжных руках.

Но дедушка всё продолжал хмуриться и не говорил ни слова.

4

После обеда дедушка сел на балкон почитать газету и быстро задремал. А-Фу бесшумно подъехал, аккуратно поднял дедушку, перенёс его в спальню, уложил на кровать, укрыл одеялом, закрыл шторы и тихонько выехал, аккуратно закрыв за собой дверь.

Тунтун всё это время следила за А-Фу. А-Фу погладил Тунтун по голове и спросил:

– Почему бы тебе тоже не вздремнуть?

Тунтун склонила голову набок и спросила А-Фу:

– Ты действительно робот?

А-Фу улыбнулся и ответил вопросом на вопрос:

– А что, по-твоему, я не похож?

Тунтун какое-то время внимательно его разглядывала, а потом серьёзно сказала:

– Ты точно не робот.

– Почему?

– Роботы не умеют так улыбаться.

– Ты никогда не видела роботов, которые могут улыбаться?

– Роботы улыбаются жутковато. А когда ты улыбаешься, мне не страшно. Так что ты точно не робот.

А-Фу засмеялся ещё сильнее. Он спросил:

– Хочешь увидеть, как я выгляжу на самом деле?

Тунтун серьёзно кивнула, её сердце забилось сильнее.

А-Фу подошёл к видеостене, и из его головы на стену ударил луч света. На стене появилось изображение захламлённой комнаты, в которой сидел человек.

Человек помахал Тунтун рукой. Одновременно с ним помахал Тунтун и А-Фу. Тунтун заметила, что человек на стене был одет в серую куртку с длинными рукавами, а на руках у него были серые перчатки, на которых светилось множество маленьких огоньков. Он носил большие очки, а лицо под ними было таким же бледным и худым, как у А-Фу.

Тунтун ошеломлённо сказала:

– Так ты и есть настоящий А-Фу?

Человек почесал голову и смущённо ответил:

– А-Фу – имя, которое мы дали роботу. Меня зовут Ван.

Ван рассказал Тунтун, что он студент четвёртого курса и сейчас проходит стажировку в исследовательском отделе компании Guoke.

Ван объяснил, что общество стремительно стареет, и многие пожилые люди не могут самостоятельно справляться с повседневными делами. Их дети тоже заняты и не могут уделять достаточно времени и сил родителям, а переезжать в дом престарелых пожилые люди не хотят, потому что боятся одиночества. И поэтому потребность в профессиональных сиделках становится всё более острой. Если у тебя дома есть А-Фу, то, пока в нём нет необходимости, он может просто стоять без дела, а если вдруг возникает необходимость, то его можно будет активировать по команде. По сети подключится медсестра или медбрат, готовые прийти на помощь. Всё это позволяет сэкономить время и деньги, которые в обычной ситуации были бы потрачены на перевозку, и значительно повышает эффективность ухода.

Ещё Ван сказал, что А-Фу – это бета-версия первого поколения, и всего в стране тестируются три тысячи роботов, то есть в испытаниях принимают участие три тысячи семей.

Ван рассказал, что несколько лет назад его бабушка тоже была больна и лежала в больнице. Так что у него есть опыт ухода за пожилыми людьми, поэтому он и записался на уход за их дедушкой.

Ван добавил, что по чистой случайности они с дедушкой оказались почти земляками, и он понимает всё, что говорит дедушка. Обычный робот здесь бы не справился.

Ван сыпал множеством технических терминов, из которых Тунтун поняла не больше половины, но ей всё равно было очень интересно. Она будто бы оказалась в фантастическом романе.

Тунтун спросила:

– А дедушка знает, кто ты?

Ван ответил:

– Твои родители знают, дедушка ещё не в курсе. Пока не говори ему, расскажем об этом чуть позже.

Тунтун со всей серьёзностью пообещала:

– Поняла!

И они с Ваном рассмеялись.

5

Дедушка не мог сидеть сложа руки и попросил А-Фу вывезти его на прогулку. Вернувшись домой после первой прогулки, дедушка пожаловался, что на улице слишком жарко, и больше не захотел выходить. А-Фу тихо сказал Тунтун, что дедушка не привык, когда его возят в инвалидной коляске, и ему кажется, что все люди на улице смотрят на него.

Тунтун про себя подумала, что все скорее смотрели на А-Фу.

Дедушка не хотел выходить на улицу, но и дома ему было скучно, а выражение лица его становилось всё мрачнее. Он стал чаще срываться и сердиться, иногда даже кричал на папу и маму. Родители молча стояли с опущенными головами и терпели всё это. Однажды Тунтун зашла на кухню и увидела, как мама спряталась за дверью, чтобы утереть слёзы.

Дедушка совсем не был похож на того человека, каким он был раньше. Если бы он не упал тогда, может, всё было бы иначе. Тунтун с каждым днём всё меньше хотела оставаться дома, там теперь было неприятно и душно. Утром она уходила на улицу и возвращалась только к обеду.

Однажды папа принёс домой ещё одну новинку, очередную разработку компании Guoke. Это были очки. Он попросил Тунтун надеть их и походить по дому. Всё, что она видела и слышала, в реальном времени отображалось на видеостене.

Папа спросил:

– Тунтун, хочешь стать глазами дедушки?

Тунтун согласилась. Всё новое вызывало в ней дикий интерес.

6

Больше всего Тунтун любила лето. Летом можно носить платья, есть арбузы и мороженое, плавать, собирать в траве панцири цикад, ходить в сандалиях по лужам, бегать за радугой после дождя. Летом можно играть так усердно, что вся покрываешься потом, но это не беда, ведь можно освежиться под холодным душем, выпить охлаждённый отвар из чернослива, а можно пойти ловить головастиков в пруду, собирать виноград и инжир, сидеть и наслаждаться вечерней прохладой во дворе, смотреть на звёзды, ловить сверчков с фонариком. Да, пожалуй, летом всё хорошо!

Тунтун надела очки и пошла играть на улицу. Очки были тяжёлые и всё время сползали с носа. Тунтун боялась, что они вот-вот упадут. Они играли большой компанией, около десятка мальчиков и девочек. С самого начала летних каникул они каждый день собирались и играли, пока не падали с ног. Всё им было мало. Когда старые забавы надоедали, на следующий день ребятишки уже придумывали новые. Когда они выдыхались или умирали от жары, то целой толпой шли к речке и с разбега прыгали в воду, как пельмешки в кипяток. Светило солнце, но вода была освежающей. Хорошо!

Кто-то предложил залезть на дерево. На берегу реки росла огромная драконовая софора. Высокое дерево с крепким стволом словно стремилось пронзить небо. Наверное, софора та и правда была когда-то драконом.

И тут Тунтун услышала, как дедушка встревоженно кричит ей в ухо:

– Тунтун, не лазай по деревьям, это опасно!

Оказывается, очки работали не только на передачу, но и на приём звука.

Тунтун весело крикнула:

– Ничего страшного, дедушка!

Тунтун лучше всех лазала по деревьям, и даже папа говорил, что в прошлой жизни она была обезьянкой. Но дедушка продолжал бубнить, и его было невозможно понять, что порядком раздражало. Тунтун сняла очки и бросила их на траву, сняла сандалии и почувствовала во всём теле приятную лёгкость, будто она облачко, плывущее по небу.

Дерево как будто было создано для того, чтобы по нему лазали: густые ветви походили на руки, тянувшейся к ней, чтобы поддержать. Тунтун лезла всё выше, оставляя остальных ребят позади, и почти добралась до самой верхушки. Ветер свистел, а солнце, пробиваясь сквозь листву, рассыпало вокруг золотые лучики. Мир стал таким тихим. Она остановилась передохнуть и вдруг услышала, как папа кричит ей снизу:

– Тунтун! Спус-кай-ся!

Она посмотрела вниз и увидела чёрный силуэт размером с муравьишку. Это был её папа.

Тунтун ругали всю дорогу домой:

– Это же опасно! Одна полезла так высоко! Почему ты такая непослушная?!

Она знала, что это дедушка нажаловался папе. Кто же ещё?

Сам не может лазать по деревьям, так и другим не даёт, какой же он зануда! Из-за него ещё перед друзьями опозорилась.

На следующий день Тунтун снова с утра убежала на улицу, но очки надевать уже не стала.

7

А-Фу сказал:

– Дедушка переживал за тебя. А вдруг ты бы упала и сломала ногу? И тебе бы пришлось, как деду, сидеть в инвалидной коляске.

Тунтун надула губы, но промолчала.

А-Фу продолжил рассказывать, что произошло накануне. Через очки дедушка увидел, что Тунтун лезет на дерево, разволновался так, что начал кричать и чуть сам не вывалился из кресла. Но Тунтун всё равно обиделась. Чего тут бояться? Она лазила по деревьям и повыше и ни разу ещё не упала.

Очки больше никто не носил, поэтому их сдали в Guoke. Дедушка снова остался не у дел. Неожиданно для всех он нашёл старую шахматную доску и настойчиво попросил А-Фу сыграть с ним.

Тунтун играть не умела, поэтому принесла стульчик и уселась рядом посмотреть. Ей нравилось наблюдать за тонкими белыми пальцами А-Фу, которые аккуратно брали выцветшие с годами деревянные фигурки и мягко ставили их обратно на доску. Нравилось, как А-Фу стучал пальцами по столу, обдумывая ход. Его руки были красивые, словно вырезанные из слоновой кости. Однако после нескольких партий она поняла, что соперник для дедушки из А-Фу никакой. Сделав всего несколько ходов, дедушка с громким стуком съедал одну из фигур и бормотал себе под нос:

– Зевок!

Тунтун тоже поддакнула:

– Зевок!

Дедушка добавил:

– Далеко ещё тебе до робота, да.

Он уже знал, что А-Фу управляется человеком.

После того как дедушка выиграл несколько партий, он стал более уверенным в себе, его лицо посветлело, и он даже начал что-то напевать. Тунтун тоже не смогла удержаться от радости, и все предыдущие обиды как будто улетучились. Лишь А-Фу выглядел подавленным.

Он сказал:

– Я найду вам другого соперника.

8

Тунтун вернулась домой и сильно удивилась: дедушка выглядел как-то странно!

Он тоже был одет в тонкую серую куртку с длинными рукавами и на нём были серые перчатки, от которых исходили лучи света. На его лице были большие очки, а руки активно махали в воздухе.

На видеостене Тунтун увидела ещё одного человека. Но это был не Ван, а другой человек, не знакомый ей дедушка, седовласый и без очков. Перед ним стояла шахматная доска.

Дедушка сказал:

– Тунтун, это дедушка Чжао.

Чжао оказался старым боевым товарищем дедушки. Недавно он перенёс операцию на сердце: ему поставили коронарный стент. И теперь он тоже скучал в одиночестве дома. И у него был свой А-Фу.

Дедушка Чжао тоже любил играть в шахматы и тоже постоянно жаловался на плохую игру А-Фу. Вану пришла гениальная идея: дедушке Тунтун он прислал комплект сенсорного оборудования и научил им пользоваться. Спустя несколько дней дедушка уже мог управлять А-Фу дедушки Чжао и так играть с ним в шахматы.

Они не только играли в шахматы, но и болтали на родном говоре, отчего дедушка Тунтун выглядел бодрым и радостным, как ребёнок.

Дедушка сказал:

– Тунтун, посмотри-ка.

Он сделал движение руками в воздухе, и белые руки на экране подняли деревянную шахматную доску, плавно повернули её и вернули на место.

Тунтун с удивлением смотрела на экран. Это что, дедушкины руки? Да это волшебнее самого волшебства!

Она спросила:

– А можно мне попробовать?

Дедушка снял перчатки и передал их Тунтун. Перчатки были эластичными, и хотя руки у Тунтун были маленькими, перчатки плотно осели на них. Тунтун попробовала пошевелить пальцами, и руки А-Фу на экране тоже зашевелились.

Дедушка сказал:

– Тунтун, пожми руку дедушке Чжао.

Дедушка Чжао, улыбаясь, протянул руку, и Тунтун осторожно пожала её. Она почувствовала давление внутри перчатки, как будто она действительно держала за руку живого человека и даже ощутила тепло. Ну до чего же это было интересно!

Тунтун потрогала шахматную доску перед А-Фу, фигуры и горячую чашку чая рядом. На кончиках пальцев она ощутила жар. Тунтун испугалась, рука дрогнула, и чашка упала на пол, разбившись вдребезги с громким хрустом. Шахматная доска упала, фигуры рассыпались по полу.

– Ай-я! Ну что же ты! – воскликнул дедушка.

– Ничего страшного, ничего страшного, – успокоил дедушка Чжао, махнув рукой.

Он хотел было взять веник, чтобы подмести, но дедушка Тунтун остановил его:

– Сиди-сиди, старина Чжао! Осторожнее с руками, тут осколки. Давай я. – Он надел перчатки и с помощью А-Фу собрал все шахматные фигуры и подмёл осколки на полу.

К счастью, дедушка не разозлился и не рассказал ничего папе.

– Дети всегда торопятся, – с улыбкой сказал он дедушке Чжао. И тоже засмеялся.

Но Тунтун всё равно почувствовала лёгкую обиду.

9

Папа и мама снова поссорились с дедушкой, но на этот раз ссора была совсем иного плана. Дедушка как обычно повторял:

– Всё в порядке.

В мамином же голосе чувствовалось всё больше стальных ноток. Тунтун слушала, но не очень ясно поняла, почему они ссорились. Кажется, это как-то связано со стентом дедушки Чжао.

В конце концов мама воскликнула:

– Что значит «всё в порядке»? А если что-то будет не в порядке, тогда что?! Хватит уже этих глупостей!

Дедушка сильно разозлился и заперся в своей комнате, отказавшись от еды.

Папа и мама связались по видеосвязи с Ваном, и только тогда Тунтун поняла, в чём дело.

Оказалось, что, пока они играли в шахматы, дедушка Чжао разволновался, и у него случился сердечный приступ. Причина – возможно, неправильно установленный стент. В тот момент в доме никого не оказалось, и дедушка Тунтун с помощью А-Фу оказал первую помощь и вызвал скорую. Благодаря тому, что все действовали так быстро, Чжао остался жив.

Неожиданно для всех дедушка вызвался присматривать за Чжао в больнице. Не сам, конечно, – дедушка и дальше бы продолжил сидеть дома – а с помощью А-Фу, которым он научился управлять дистанционно.

Но дедушка Тунтун сам болел и нуждался в уходе. Кто бы позаботился о нём?

Дедушка настаивал, что как только Чжао выпишут домой, он научит его пользоваться сенсорным оборудованием, и тогда они вдвоём будут заботиться друг о друге безо всяких сиделок.

Чжао согласился, но дети посчитали идею родителей абсурдной. Даже Ван не сразу понял, как реагировать на это. После долгих размышлений он сказал:

– Я должен обсудить этот вопрос с руководством.

Тунтун подумала, что играть в шахматы через А-Фу – хорошо. Но как можно ухаживать друг за другом через робота? Чем больше она об этом думала, тем путанее были её мысли. Неудивительно, что даже Ван растерялся.

Ох, вот что бывает, когда дедушка ведёт себя как маленький. Только и делает, что создаёт проблемы.

10

Дедушка постоянно сидел у себя. Сначала Тунтун подумала, что он всё ещё злится, но вскоре поняла, что происходит что-то важное.

Самое большое изменение – дедушка снова был занят делом. Он, как и раньше, начал принимать пациентов, только теперь он сидел не в клинике, ожидая прихода больных, а использовал сенсорное оборудование, чтобы управлять роботами А-Фу в домах у других пожилых людей. Он спрашивал, что болит, проверял пульс и выписывал лекарства. Дедушка даже хотел, чтобы А-Фу позволили лечить людей традиционными средствами: иглоукалыванием и прижиганием, китайским массажем. И чтобы отработать технику, он даже сам себе ставил иглы при помощи А-Фу!

Ван сказал, что эта идея может перевернуть всю медицину. Тогда в будущем людям не придётся ходить в больницы и стоять в длинных очередях. Врачи смогут обслуживать пациентов на дому. Или можно будет разместить по А-Фу в каждом районе, чтобы облегчить доступ к медицинской помощи.

Ван также добавил, что в их компании уже сформирована команда, которая занялась разработкой новой версии А-Фу для медиков, а дедушка был приглашён в качестве консультанта. Поэтому дедушка стал ещё более занят.

Дедушкина нога ещё не полностью выздоровела, и за ним всё ещё присматривал Ван. Однако Ван заметил, что они с коллегами планируют создать платформу, где все желающие помочь смогут зарегистрировать аккаунт и удалённо управлять А-Фу по всей стране, ухаживать за пожилыми людьми, детьми, больными, домашними животными и участвовать в социальных программах. Это тоже часть всех этих масштабных изменений.

И если всё получится, то будет создано описанное в древних книгах общество Великого единения, где «…люди не ограничивались любовью лишь к своим родителям и заботой лишь о своих детях. Старики получали опеку до конца своих дней, взрослые находили применение своим силам, дети росли, а ко вдовам, сиротам, бездетным мужчинам и ослабленным болезнью проявляли доброту и сострадание. Заботой были охвачены все»[53].

Конечно, это повлекло бы за собой множество различных проблем и рисков, к примеру, по части кибербезопасности, незаконных проникновений в дома, сбоев при эксплуатации роботов и многое другое. Но если уж изменения начались, то всё это точно можно будет преодолеть.

Более того, произошли и совершенно неожиданные вещи.

Ван показал Тунтун десятки видео, на которых роботы А-Фу выполняли разные задачи: готовили еду, заботились о детях, ремонтировали водопровод, сажали растения, водили машины, играли в теннис, учили детей играть в шахматы, каллиграфии, игре на скрипке-эрху и даже вырезанию традиционных печатей из камня…

Все эти А-Фу находились под управлением пожилых людей, которые сами нуждались в уходе. Некоторые из старичков плохо ходили, но сохранили ясный рассудок; у других была плохая память, но они не забыли навыки, освоенные в молодости; а ещё было много людей без серьёзных проблем со здоровьем, которые были просто подавлены и несчастливы. Но теперь они, казалось, обрели второе дыхание и все вместе стремились показать, что списывать со счетов их пока рановато.

Никто не ожидал, что А-Фу можно использовать таким образом. Кто бы мог подумать, что у старой гвардии ещё осталась такая сила воображения?

Больше всего в память Тунтун врезалась история, когда десяток А-Фу сформировали небольшой оркестр традиционной музыки, который играл и пел в парке у пруда. Ван сказал, что оркестр уже стал популярным в сети. Оркестром управляли слепые старики, поэтому его так и назвали – «Оркестром старых слепцов».

Ван с восхищением сказал:

– Тунтун, твой дедушка совершил настоящую революцию!

Тунтун вспомнила, как мама часто говорила, что дедушка – старый революционер и что он занимался революционной работой всю жизнь, а в таком возрасте пора бы и отдохнуть. Но разве дедушка не был врачом? Когда это он занимался «революцией»? Революция – это что, работа такая? И почему ею нужно заниматься всю жизнь?

Тунтун не могла этого понять. Но ей казалось, что революция – это неплохо, ведь дедушка снова стал похож на того, прошлого дедушку.

11

Каждый день дедушка был полон энергии, и, когда у него выдавалась свободная минутка, он начинал петь во весь голос:

За воротами лагеря как гром прогремели три залпа.

Из Тяньбо выдвигается верный защитник Отечества!

Седые виски его укрыл золотой шлем,

Тело его вновь закрыл железный доспех.

Под знаменем главнокомандующей Му Гуйин

В пятьдесят три года снова отправляется он в поход[54].

Тунтун с улыбкой сказала:

– Дедушка, но вам же уже восемьдесят три года!

Дедушка не обиделся, а стал ещё более румяным и полным сил, приняв позу воина на коне с саблей.

Через несколько дней дедушке исполнялось восемьдесят четыре года.

12

Тунтун играла дома.

В холодильнике была готовая еда, и она сама разогрела себе ужин. Вечером небо потемнело, воздух стал влажным и тяжёлым. Цикады безостановочно стрекотали.

Прогноз погоды обещал вечером ливень.

В углу трижды просиял синий огонёк, и к ней бесшумно подъехал А-Фу.

Тунтун сказала:

– Папа и мама повезли дедушку в больницу, они ещё не вернулись.

А-Фу ответил:

– Твоя мама попросила меня напомнить тебе закрыть окна, когда пойдёт дождь.

Они вместе пошли закрывать окна. Вскоре начался проливной дождь. Капли громко барабанили по стеклу, чёрные облака разрывали на части белые и фиолетовые молнии. И вот ещё раскат грома прокатился между небом и землёй, оглушая всех вокруг.

А-Фу спросил:

– Ты боишься грозы?

Тунтун ответила:

– Нет, а ты?

– В детстве я боялся, а теперь нет.

Тунтун внезапно задумалась о том, что ещё никогда не приходило на ум.

– А-Фу, скажи, все люди обязательно вырастают?

– Да, конечно.

– А когда вырастут, что потом?

– А когда вырастут – стареют.

– А когда постареют, что потом?

А-Фу не ответил.

Они включили видеостену и стали смотреть мультики, Тунтун выбрала свой любимый «Деревня радужных медвежат». Каким бы сильным ни был дождь снаружи, в деревне медвежата всегда счастливо живут вместе. Возможно, всё это лишь понарошку, и, может, только мир медвежат и есть единственное, что не понарошку.

Под мультфильм Тунтун начала засыпать. Капли дождя журчали, словно убаюкивая. Она положила голову на А-Фу. А-Фу аккуратно перенёс её в кровать, накрыл одеялом и задвинул шторы. Его руки были тёплыми, как у настоящего человека.

Тунтун пробормотала, словно сквозь сон:

– Почему дедушка ещё не вернулся?

Едва слышно раздался голос:

– Спи, Тунтун. Проснёшься – дедушка уже будет дома.

13

Вернулись папа и мама, но лица у них были грустные, казалось, что они ужасно устали.

К тому же они стали ещё более занятыми, пропадали днями из дома. Тунтун сидела одна дома, играла и смотрела мультфильмы. Иногда А-Фу готовил ей что-нибудь поесть.

Спустя несколько дней мама позвала Тунтун к себе.

Она рассказала, что у дедушки в голове обнаружили опухоль. В прошлый раз он упал из-за того, что опухоль передавила ему нервы. После обследования в больнице врачи настоятельно рекомендовали как можно скорее сделать операцию. Учитывая возраст дедушки, операция была рискованной, но откладывать её было ещё опаснее. Папа и мама проконсультировались со специалистами во многих больницах, ночами напролёт обсуждая, как лучше поступить. Наконец, сжав зубы, решили – нужно делать операцию.

Операция длилась целый день и прошла успешно. Удалённая опухоль была размером с голубиное яйцо.

После операции дедушка находился в коме и до сих пор не пришёл в сознание.

Рассказывая об этом, мама внезапно обняла Тунтун и разрыдалась. Она плакала так сильно, что скрежетала зубами, а тело тряслось, как рыба, оставшаяся без воды.

Тунтун обняла маму, заметив у неё на голове несколько седых волосков. Всё вокруг казалось нереальным.

14

Тунтун пошла с мамой в больницу.

Стояла ужасная жара, солнце слепило. Тунтун и мама шли по улице под зонтом. Мама несла банку красного-прекрасного сока, который только достали из холодильника.

На улицах было безлюдно, и лишь цикады не умолкали. Лето было уже на исходе.

В больнице стояла прохлада. Они немного подождали в коридоре. К ним подошла медсестра и сообщила, что дедушка очнулся. Мама велела Тунтун зайти первой.

Дедушка выглядел иначе: седые волосы коротко подстрижены, лицо немного опухло, один глаз закрыт повязкой, а другой прикрыт. Тунтун взяла дедушку за руку. Она совершенно растерялась, и ей вдруг вспомнилась бабушка. Вокруг были только трубки и приборы, которые издавали неприятные ритмичные звуки.

Медсестра окликнула дедушку по имени:

– Просыпайтесь, внучка пришла вас навестить.

Дедушка открыл глаз и пристально посмотрел на Тунтун. Когда Тунтун отступала в сторонку, его глаз следовал за ней. Но дедушка не мог ни говорить, ни двигаться.

Медсестра тихо сказала:

– Скажи что-нибудь дедушке, он тебя слышит.

Тунтун не знала, что сказать. Она крепко сжала дедушкину руку и почувствовала, что дедушка тоже сжал её руку в ответ. «Дедушка, – позвала она его в мыслях. – Дедуля, ты меня узнал?» Его глаз всё так же следил за её движениями. Наконец, она вслух произнесла:

– Дедушка!

Слёзы упали на белоснежное покрывало. Медсестра тут же начала её успокаивать:

– Не плачь, не надо, дедушке будет тяжело видеть тебя плачущей.

Тунтун вывели из палаты, и она расплакалась в коридоре.

15

Пришло время отдавать А-Фу. Папа собирался упаковать его и отправить обратно в компанию Guoke.

Ван сказал, что хотел бы лично попрощаться с семьёй Тунтун, но он жил слишком далеко. К счастью, благодаря современным технологиям видеозвонки становятся всё более и более удобными.

Тунтун сидела одна у себя в комнате и рисовала. А-Фу тихо въехал внутрь. На бумаге Тунтун нарисовала много маленьких медвежат и раскрасила их восковыми мелками в разные цвета. А-Фу смотрел на рисунки какое-то время. Он заметил одного медвежонка, самого большого, раскрашенного сразу во все цвета радуги. На лице медвежонка была чёрная повязка, закрывающая один глаз.

А-Фу спросил:

– Кто это?

Тунтун не ответила. Она крепко сжала мелок, продолжая усердно раскрашивать медвежонка всеми цветами сразу.

А-Фу обнял Тунтун сзади, его корпус слегка дрожал. Тунтун поняла, что А-Фу заплакал.

16

Ван прислал Тунтун видео.

Он спросил:

– Тунтун, ты получила посылку, которую я тебе отправил?

В посылке был пушистый медвежонок, раскрашенный, как радуга, во все цвета и оттенки, с чёрной повязкой на одном глазу. Как раз как тот, которого нарисовала Тунтун.

Ван объяснил, что датчики внутри медвежонка связаны с медицинскими приборами в больнице. Они отслеживают сердцебиение, дыхание, пульс и температуру дедушки. Если медвежонок спит с закрытыми глазами, значит, дедушка тоже спит. Когда дедушка проснётся, то и медвежонок откроет глаза.

Ван сказал, что всё, что видит и слышит медвежонок, будет проецироваться на видеостену в палате. Можно разговаривать с ним, рассказывать ему истории, петь ему песни, а дедушка всё это увидит и услышит.

Ван добавил, что дедушка точно может видеть и слышать. Да, его тело не может двигаться, но он в сознании. Поэтому нужно как можно больше говорить с медвежонком, играть с ним, радовать его смехом и улыбками. Так дедушка не будет чувствовать себя одиноким.

Тунтун прижала ухо к груди медвежонка и услышала тихие, медленные удары сердца. Грудь у медвежонка была тёплая, поднималась и опускалась в такт дыханию. Он сладко спал.

Тунтун тоже захотелось спать. Она положила медвежонка рядом с собой, укрыла его одеялом и подумала: «Когда завтра дедушка проснётся, я поведу его гулять на солнышке, лазить по деревьям, ещё пойдём в парк слушать, как бабушки и дедушки поют песни из оперы. Лето ещё не закончилось, впереди ещё много интересного».

– Все в порядке, дедушка, – прошептала она. – Когда ты проснёшься, всё будет хорошо.

Август 2013 года

От автора

Я хочу посвятить этот рассказ моему дедушке. Август – месяц его поминовения. Я навсегда запомню дни, проведённые с ним.

Я также посвящаю этот рассказ дедушкам и бабушкам, которые каждый день в парке занимаются ушу, играются с мечами, поют, танцуют, выгуливают птиц, рисуют, занимаются каллиграфией и музицируют на аккордеоне. Вы показали мне, что жить с осознанием скорой смерти не так страшно.

Хотя повествование идёт от лица ребёнка, на самом деле главный мотив этого рассказа – «революция». На мой взгляд, революция – это не про то, как пить вино большими стаканами, есть мясо огромными кусками и делить громадную добычу между своими. Революция – это не когда кто-то взбирается выше остальных и собирает вокруг себя криками толпу. Революция – это смелость слабых и потерявших надежду изменить существующее положение дел. Революция – это возможность показать миллионам обычных мужчин и женщин, слабым, больным, инвалидам, вдовам и вдовцам, одиноким старикам, сиротам, что жизнь может и должна быть лучше и они могут этого добиться. Для этого нужны воображение и смелость, нужно действовать, нужно объединяться, нужно любить и надеяться, нужно относиться с пониманием и сочувствием к родным и незнакомым. Это ценные качества, которыми каждый человек обладает с рождения и которые научная фантастика помогает нам лучше раскрыть.

Ночная прогулка коня-дракона

龙马夜行

1

Конь-дракон Лунма в одиночестве пробудился в свете луны.

Ледяные капли ночной росы капали ему на лоб и стекали по изогнутой стальной переносице.

Кап.

Он с усилием открыл глаза, заскрежетали заржавевшие веки и ресницы. В тёмно-красных огромных зрачках отражались крохотные серебристо-белые блики. Сперва ему показалось, что это лунный свет. Но, присмотревшись повнимательнее, он увидел перед собой белые цветы, проросшие сквозь трещину в бетоне, их увлажнила капля росы, упавшая с кончика его носа, и они распустили бутоны.

Не устояв, он глубоко втянул носом воздух, точно хотел понюхать цветы, но ничего не почуял – ведь он не был сделан из плоти и крови и никогда не знал никаких запахов. Воздух ворвался в ноздри, со свистом пронёсшись сквозь щели меж механических деталей. Он почувствовал, что всё тело будто зудит, будто каждая чешуйка вибрирует на своей частоте, и, не сдержавшись, чихнул, из ноздрей вырвалось две струйки влажного воздуха. Крошечные цветы с шелестом задрожали под его дыханием, капелька росы упала с полупрозрачного лепестка.

Конь-дракон медленно поднял голову и оглядел мир вокруг.

Мир будто давно опустел, вовсе не та картина, которую он помнил. Он помнил, как стоял в центре залитого огнями просторного зала, кивал головой и вилял хвостом, приветствуя китайских и иностранных туристов, так что они охали от восторга. Помнил, как обитатели музея говорили друг с другом, когда на ночь гасили свет, незнакомые языки со всего света тревожили его сон. Он не помнил, сколько проспал. Главный зал был разрушен, стены покосились и пошли трещинами, в которых проросли лианы, их зелёные листья шелестели на ветру. В стеклянном потолке стебли растений проделали множество мелких и крупных отверстий, капли дождя пробирались в них вместе со светом луны и шумно падали вниз, точно крупных и мелких жемчужин град гремел на нефритовом блюде[55].

Большой зал музея превратился в разрушенный двор под открытым небом. Лунма огляделся вокруг, остальные обитатели подевались куда-то, один только он остался в руинах и проспал неизвестно как долго. В дыру в потолке он увидел ночное небо. В чернеющей синеве тут и там сияли звёзды, точно распустившиеся серебристо-белые цветы, такого он тоже не видел неизвестно как долго. Он вспомнил о родных местах, о крохотном городке Нант на берегах спокойной Луары, где сверкающие звёзды отражались в воде, точно на картине, написанной маслом. В этом мегаполисе, что был так далеко от дома, небо вечно было затянуто серым, днём нависало точно толстая плёнка, а ночью окрашивалось грязными багряно-зелёными огнями.

Теперь это звёздное небо и свет луны напоминали ему о доме. О маленьком островке посреди реки, о крохотной мастерской, о месте, где он появился на свет. Искусные мастера нарисовали эскиз тонкими, как волоски, штрихами, затем тщательно изготовили детали по образцу, отполировали до блеска, покрасили распылителем, собрали из них его тело. Огромное тело весом в сорок семь тонн из десятков тысяч деталей, связки из стали и железные кости, деревянная чешуя, когда он вставал во весь рост – вид у него был устрашающий. Шестерёнки, катушки, моторчики и тросики вместе работали как часы, словно вдыхая душу в его механическое тело, он твёрдо держался на мощных ногах, шагал так легко, будто порхающий лебедь, двигался ловко и проворно, точно затаившийся тигр, поступь мягкая, но уверенная, как у величественного дракона.

Лунма обладал телом лошади, головой и шеей дракона, длинными усами, рогами, как у оленя, и глазами из тёмно-красного стекла, на золотистой чешуе по всему телу были вырезаны иероглифы «конь», «дракон», «поэзия», «сны», воплощавшие в себе романтические представления искусных ремесленников о древней цивилизации, существовавшей за тысячи миль от них. Он прибыл на эту землю давным-давно в год Лошади. «Крепок духом и телом, точно конь-дракон Лунма», как говорили здешние, – именно эта счастливая присказка и вдохновила его создателей, так он и обрёл облик мифического животного.

Он помнил, как выступал на площади с представлением, гордо вышагивал, подняв голову, пробираясь сквозь толпы людей, помнил, как у детей горели любопытством глаза, помнил их восторженные возгласы и их радостные визги, когда брызгал на них водой. Он помнил прелестные звуки музыки, разливавшиеся вокруг, в них переплетались и западные симфонии, и китайские народные напевы, помнил, как переставлял изящные ноги им в такт, грациозно продвигаясь вперёд. Он помнил, как улочки и здания далёкой страны раскладывались перед его взором, точно на шахматной доске, окутанные серым туманом. Помнил своего партнёра по выступлениям – гигантского механического паука, ростом с него самого, как тот со зловещим видом выставлял вперёд восемь длинных ног. Вместе они выступали три дня и три ночи, разыгрывая сюжет из китайских мифов. О том, как отправила богиня-прародительница Нюйва коня-дракона Лунма в мир людей присмотреть за ними, но встретил тот паука, что сбежал из небесных чертогов и творит вокруг зло. И вступают они в ожесточённую схватку, но в конце, как говорится, «сменяют оружие на шёлк и нефрит», и бой их оканчивается дружбой. И воцаряется мир на земле, и приходят четыре моря в гармонию, да наступают на всём свете покой и благость.

После окончания выступления паук вернулся на родину, оставив коня-дракона одного охранять эти незнакомые земли.

Но разве не здесь его вторая родина? Ведь он был создан в честь долгой дружбы двух стран, поэтому от природы – полукровка. Его породили мифы и грёзы этой земли, что долгие века передавались из уст в уста, переводились на незнакомые наречья, записывались заморскими письменами, отправлялись за океаны в чужие края и возродились в нём силой магии и электричества, точно в непостижимых роботах и величественных космических кораблях. Преодолев тысячи ли, он прибыл сюда и стал новым чудом света, память о нём сохранится в веках. Традиция и современность, мифы и технологии, Восток и Запад. Что же считать ему родиной, что называть чужбиной?

Лунма не нашёл ответа на этот вопрос, только медленно опустил тяжёлую голову. Он спал слишком долго, так что мир уже превратился в руины. Живут ли здесь ещё люди? В холодном свете луны конь-дракон осторожно поднял копыто и шаг за шагом ступил во внешний мир, проржавевшие суставы металлического тела скрипели. Он увидел собственное отражение в потрескавшемся стекле на стене, тело его тоже заметно потрепалось. Годы промчались мимо, утекли, словно вода. Чешуя местами отвалилась, точно у старого бойца, вернувшегося из сражения, и только лишь в стеклянных глазах всё ещё мерцал тусклый свет.

На широком проспекте, где некогда неслись потоки машин, пышно зеленели деревья, упиравшиеся в небеса, пускались в пляс на ветру. Стоило стихнуть шелесту их листвы, как запевали песню птицы и насекомые, от их пения мир казался ещё пустыннее.

Лунма сосредоточенно осмотрелся, не зная, куда держать путь, и побрёл, куда глаза глядят.

Тихая поступь, точно листья, падала на пустынную улицу. Тень его одинокой фигуры длинно тянулась по земле в лунном свете.

2

Лунма не знал, сколько времени провёл в дороге.

Звёзды и луна беззвучно скользили по небосклону, но без часов ему неоткуда было узнать, который час.

Улица, по которой он шёл, некогда была знаменитой в этом городе и очень оживлённой, а теперь превратилась в глубокое ущелье, по обеим сторонам отвесные скалы – сложное соединение кирпича, стали, бетона и деревьев, из органического и неорганического, жизни и распада, снов и реальности, мегаполиса и природных ландшафтов из древних трактатов, слившихся воедино.

Он помнил, что где-то рядом была площадь, ночью загоралась огнями, точно во сне длиной в тысячу лет. Но свет всё же погас, сон закончился. Ничто в этом мире не живёт вечно.

В долине, что когда-то была площадью, он увидел что-то, ещё больше повергшее его в смятение: тысячи металлических обломков кучей громоздились друг на друге, точно белоснежные звериные кости, покуда хватало глаз. Громадные и крохотные автомобили, всевозможных моделей и марок, проржавевшие до каркаса, сквозь зияющие оконные проёмы проросли ветви, торчащие к небу, точно когти в напрасной попытке что-то схватить. От этой картины Лунма обуяла необъяснимая волна горя и страха. Он опустил голову и взглянул на копыта, усеянные пятнами ржавчины. А чем он отличался от этих машин, неужто и ему стоит остаться здесь, погрузившись в вечный сон?

Но никто не мог ему ответить.

Деревянная чешуйка сорвалась с груди и покатилась по груде металлических обломков, гулкое эхо прокатилось в воздухе, залитом лунным светом. Сверчки вокруг тут же затихли, а потом снова принялись петь свою радостную песнь, точно упал ничего не значащий мелкий камешек.

Коню-дракону стало ещё страшнее, оставалось только ускорить шаг.

Из груды развалин донёсся какой-то писк. Скорбный и тоненький, не похожий ни на чириканье птицы, ни на стрёкот сверчков. Лунма пошёл на звук, кончиком носа роясь в диком бурьяне. И тут вдруг взглядом встретился с парой маленьких чёрных глаз из зияющей тёмной пещеры.

– Ты кто? – со скрежетом спросил он.

Он так давно не слышал собственного голоса, что тот казался ему чужим.

– Не узнаёшь меня? – ответил тоненький голосок.

– А кто ты?

– Я летучая мышь.

– Летучая мышь?

– Наполовину птица, наполовину зверь, днём прячусь, а ночью выхожу, порхаю между ночными грёзами и рассветом.

Конь-дракон внимательно оглядел собеседника. Остренький клювик, крупные ушки, весь в тоненькой серой шёрстке, скрюченное маленькое тельце, а по бокам тонкие перепончатые крылья, сверкающие под светом луны.

– А ты кто? – пискнула летучая мышь.

– Я кто? – повторил Лунма.

– Ты что, не знаешь, кто ты?

– Может быть, знаю, а может, не знаю, – ответил Лунма. – Меня зовут Лунма, я конь-дракон. Я родом из мифов Китая, но появился на свет во Франции. Я не знаю, робот я или животное, жив я или мёртв, а может, никогда и не был живым. Не знаю, во сне или наяву брожу в эту лунную ночь.

– Как все поэты, чьи сны точно лошади, – вздохнула летучая мышь.

– Какие-какие поэты?

– Да так, просто вспомнила строчку из стихотворения, которому уже много лет.

– Стихотворения? – Это слово казалось коню-дракону смутно знакомым, но он всё равно не совсем понимал, что оно значит.

– Да, мне нравятся стихи, – кивнула летучая мышь. – Когда исчезают поэты, их стихи как будто становятся ещё ценнее.

– Исчезают поэты? – аккуратно переспросил Лунма. – Ты хочешь сказать, что никто больше не пишет стихов?

– А что, не заметил? В мире же уже давно нет людей.

Конь-дракон не поднял головы. Он знал, что летучая мышь говорит правду.

– И что же нам теперь делать? – помолчав, спросил он.

– А что хотим, то и делать! – громко пискнула летучая мышь. – Человечества больше нет, а мир по-прежнему существует. Посмотри, как прекрасен лунный свет этой ночью. Если хочешь спеть песню – пой, а не хочешь петь – так лежи в тишине. Когда поёшь, мир тебя тихонечко слушает, а когда молчишь, слышно, как все существа поют свою песенку.

– Но я не слышу, – честно признался Лунма. – Слышу только, как стрекочут в обломках сверчки, аж жутко становится.

– Эх, бедный ты, со слухом не так хорошо, как у меня, – с сочувствием сказала летучая мышь, – но ты услышал меня, вот что странно.

– Почему странно?

– Обычно летучих мышей слышат только летучие мыши. Но мир так огромен, из каждого правила найдётся исключение, – пожала плечами летучая мышь. – Куда ты идёшь?

Конь-дракон не задумываясь сказал правду:

– Я не знаю, куда я иду.

– Как, даже этого не знаешь?

– Просто иду. Да и потом, ничего я больше и не умею.

– Вот я знаю, куда направляюсь, просто задержалась на полдороге, – грустно сказала летучая мышь. – Я летела три дня и три ночи, но тут за мной решила погоняться сова, чуть крыло мне не поцарапала, негодяйка.

– Ты ранена? – спросил Лунма обеспокоенно.

– Я же сказала, чуть не! Думаешь, за мной так легко угнаться?! – заверещала летучая мышь, но тут же закашлялась.

– Ты в порядке?

– Пить хочу, столько летела, что горло пересохло, точно пустыня. Но здесь вся вода отдаёт металлом, не могу пить.

– У меня тут есть немного, – ответил Лунма, – но это для представлений.

– Дай мне немножко, всего глоток, – сказала летучая мышь.

Конь-дракон склонил голову, из огромных ноздрей вырвались две струйки водянистого пара. Туман обволок маленькую фигурку летучей мыши, на мохнатой шерсти осели капельки воды. Мышь распахнула крылья и довольно слизала капли.

– Ты хороший, – пропищала она, – теперь мне гораздо лучше.

– Теперь тебе пора, куда ты там собиралась?

– Да, этой ночью у меня важная миссия, – ответила мышь. – А ты что будешь делать?

– Не знаю, наверное, просто пойду дальше.

– Может, подвезёшь меня немножко? Всё-таки я устала, нужно отдохнуть, но боюсь, что не успею долететь, куда надо.

– Но я иду медленно, – смущённо ответил конь-дракон. – Меня таким сделали, могу только потихоньку одно за другим переставлять копыта.

– Ничего.

Летучая мышь проворно захлопала крылышками и приземлилась рядом с его правым ухом, коготками ухватилась за длинный драконий рог и повисла головой вниз.

– Смотри, так мы сможем идти и разговаривать. Есть ли что-то веселее, чем ночью гулять и болтать?

Конь-дракон вздохнул и аккуратно выставил вперёд переднюю ногу. Летучая мышь была такой лёгкой, что он совсем не ощущал её веса. Только слышал, как над ухом доносится тоненький, как паутинка, шепоток:

– Перед бурной рекой я стыжусь. Мои годы пусты, в пустоте лишь усталость для тела…

3

Они миновали зловещее кладбище машин. Дорога становилась неровной. Луна спряталась за тонкими облаками, но сквозь мрак то и дело пробивались лучи.

Конь-дракон осторожно ступал, больше всего боясь упасть и сломать ногу. Суставы скрипели от каждого шага. Шестерёнки и винтики отваливались от его тела и падали, то стукаясь об обломки кирпичей и камня, то глухо приземляясь на заросший пустырь.

– Тебе не больно? – с любопытством спросила летучая мышь.

– Я не знаю, что такое боль, – честно ответил Лунма.

– Как круто. Я бы на твоём месте уже умерла от боли!

– Что такое смерть, я тоже не знаю. – После этих слов конь-дракон замолчал, его снова обуяла волна горя и страха.

Если он был живым, то где находилась его душа – понемножку в каждой из десяти тысяч деталей или в каком-то одном особенном месте? Если все винтики отвалятся и попа́дают вдоль ущелья, то останется ли в нём жизнь, как он будет осязать мир вокруг?

Время промчалось мимо, утекло, словно вода. Ничто в этом мире не живёт вечно.

– Молча идти скучно, может, расскажешь мне что-нибудь? – предложила летучая мышь. – Ты родился в далёком прошлом, наверняка знаешь много историй, которые я не слышала.

– Историй? Я не знаю, что это, да и не умею рассказывать.

– Но это ведь так просто! Повторяй за мной: давным-давно…

– Давным-давно…

– Ну что, о чём ты подумал? Или увидел что-нибудь, чего никогда не существовало?

И Лунма правда увидел, перед глазами будто провернулось колесо времени – и вросли обратно в землю деревья, и вытянулись ввысь небоскрёбы, разойдясь перед ним на две стороны, точно море, уступая место для большого прямого проспекта.

– Давным-давно жил-был один большой процветающий город.

– Там жили люди?

– Много-много людей.

– Можешь разглядеть их лица?

Образы перед глазами Лунма стали ещё чётче, будто развернулось полотно на свитке, будто ожили перед ним эмоции на лицах каждого персонажа. Он увидел и радости встречи, и горечь разлук, и луну, а она то ясна, то на убыли круг[56].

– Давным-давно был один большой процветающий город, и жила-была в нём одна девушка…

И стал он рассказывать их истории:

Об одной старшекласснице, что познала чувство первой любви и влюбилась в незнакомца, с которым переписывалась в мессенджере на телефоне, а потом обнаружила, что он был лишь идеальным персонажем дейтинг-симулятора. Но кто бы мог подумать, что парень из приложения тоже влюбится в неё и они заживут долго и счастливо. Когда она умерла, каждая чёрточка её лица, каждая эмоция, каждое движение и привычку загрузили в облако, и стала она богиней для человечества и искусственного интеллекта.

Об одном набожном монахе, что отправился на завод молитвой отвести беду от рабочих-андроидов, с которыми в последнее время часто случалось короткое замыкание, но цифровой призрак рабочего вселился в него. И когда правда вот-вот уже готова была вскрыться, монах умер внезапной смертью в одиночестве в номере маленькой гостиницы, его голое тело было выпачкано в крови женщины. Посмертное вскрытие показало, что он и сам был андроидом.

Об одной непревзойдённой и великой театральной актрисе, чьи перевоплощения ошеломляли зрителей. Папарацци подозревали, что она тоже всего лишь голограмма, вскрыли замок и ворвались в её фешенебельные апартаменты, неприступные, точно крепость, но увидели лишь остывший женский труп на сверкающей золотом и камнями роскошной кровати. Самое страшное – сколько бы на неё ни смотрели невооружённым глазом, сколько бы ни снимали различными камерами, каждый видел своё, у каждого в кадре труп принимал разный облик. А ещё страшнее то, что много лет спустя призрак непревзойдённой актрисы по-прежнему жил на киноэкранах.

Об одном слепом ребёнке-вундеркинде, который с пяти лет играл в шахматы с компьютером. Он рос, а его талант всё крепчал, вслед за ним развивался и соперник-компьютер. Спустя много лет слепой шахматист принял финальный бой от заклятого врага всей жизни, лёжа на больничной койке. Но ему было неведомо, что, пока разворачивается партия, его череп вскроют и отсканируют мозг слой за слоем, чтобы сделать электронный модуль, на котором искусственный интеллект продолжит учиться. И последняя игра станет такой сложной, что её будет не под силу понять ни одному смертному.

Дослушав истории коня-дракона, летучая мышь прыгала и танцевала от радости и принималась сама писклявым голоском рассказывать ему на ухо о том, что слыхала и видывала:

О часах, что били один раз в сто лет и были забыты в тёмном подвале галереи искусств в центре города. Но когда наступал час, срабатывал магический эффект резонанса, и их бой разносился по всему городу, точно играл оркестр органов, так что всё живое вокруг замолкало.

Об одном беспилотнике, что каждое утро летал в синем небе в сторону солнца, медленно огибал весь город по часовой стрелке, подзаряжая солнечные батареи. Поздней весной стаи желторотых птенцов вместе с ним учились летать, рисуя на небе восхитительную картину, точно расцветали разноцветные облака.

Об одной старинной библиотеке, где круглый год поддерживали температуру 62 градуса по Фаренгейту, а внутри громоздились стопки бумажных книг, которые много лет никто не читал. Компьютер, управлявший библиотекой, знал поэзию разных эпох, и китайскую, и зарубежную, и если кому везло найти туда дорогу, то его обязательно ждал удивительно тёплый приём.

Об одном музыкальном фонтане, который умел сочинять музыку, стоило опустить туда монетку, как он проигрывал новую оригинальную мелодию. Под вечер вокруг него собирались бродячие собаки и кошки, отыскивали монетки в куче мусора и кидали их в воду, а затем блаженно купались и пили, внимая прекрасным композициям, которые никогда не повторялись.

– Что, правда? – спрашивали они друг друга снова и снова. – А потом что?

Так они и шагали всё дальше, а блики луны пускались в пляс по земле.

До них донёсся плеск воды, точно в ущелье раздавалось эхо от горного ручья. До того как здесь вырос город, тут и вправду был горный ручей, но год за годом человечество размножалось, и ручей обуздали, сделав из него озеро, наземный канал и подземные сточные воды. Теперь же ручей снова обрёл свободу, сам себе тёк, где вздумается, падая вниз и забираясь на скалы, напевал свои песенки, напитывая всё живое вокруг.

Конь-дракон остановился. Дорога упиралась в огромный пруд диких лотосов. Ему не было видно ни конца, ни края, кувшинки густо громоздились друг на друге до самого горизонта. Стоило дунуть ветру, как листья лотосов вздрагивали, и по пруду проходили тёмно-зелёные и серо-белые волны. Меж листьев виднелись красные и белые бутоны, точно скопления лунного света, зрелище просто завораживало.

– Какая же красота, – шёпотом произнесла летучая мышь, – аж на сердце тяжело делается!

Лунма украдкой охнул от удивления, потому что тоже это почувствовал, хотя совсем не был уверен, что у него есть сердце.

– Идём дальше? – спросил он.

– Я перелечу это озеро, – ответила мышь, – а вот ты не сможешь дальше идти. Ты ведь из металла и электричества, если вода попадёт, то будет короткое замыкание.

– Наверное, – с сомнением в голосе сказал конь-дракон. Он никогда раньше не погружался в воду.

– Тогда, похоже, придётся нам здесь попрощаться. – Мышь захлопала крыльями, и ветерок пощекотал уши Лунма.

– Ты полетишь дальше?

– Да, мне нужно торопиться.

– Ну, в добрый путь!

– И тебе того же, береги себя! Спасибо тебе за рассказы!

– И тебе спасибо!

Конь-дракон стоял у кромки воды, глядя, как крошечная фигурка летучей мыши удаляется и исчезает в ночи.

Он снова остался один. Яркий свет луны освещал всю землю.

4

Он увидел в воде своё отражение, ещё больше исхудавшее с тех пор, как он отправился в путь. Чешуя почти вся отвалилась, как и один из рогов. Металлический скелет в пятнах ржавчины опутывали провода, торчащие во все стороны.

Куда теперь мне отправиться? Назад, откуда пришёл?

А может, пойти в противоположную сторону? Земля круглая, если просто идти в одном направлении – всё равно придёшь, куда надо, неважно, куда повернуть.

Он подумал, что стоит вернуться, но, сам того не осознавая, сделал шаг вперёд.

Ледяные волны коснулись копыт.

Листья лотосов шуршали под его брюхом, бесчисленные сверкающие бусины стекали по листьям, некоторые, прокатившись, замирали на месте, другие собирались в одну большую каплю, точно ртуть, и затем падали в воду.

Как же прекрасен мир. Я не хочу умирать.

Эта мысль его напугала. Почему он вдруг подумал о смерти, неужели это конец?

Но бескрайний лотосовый пруд по-прежнему его манил, он неустанно шёл вперёд, желая добраться до противоположного берега, который не видел.

Вода залила его ноги, поясницу, живот, спину и шею.

Копыта увязли в тине, дальше идти он не мог. Он попробовал покачнуться, но чуть не упал. Последний кусочек чешуи со скрежетом отвалился.

Золотистая чешуйка плюхнулась в тёмную плотную воду, точно фонарик в виде лотоса. Тихо поплыла прочь.

Лунма ощутил усталость, но тяжесть со всего тела ушла. Он закрыл глаза.

Плеск воды напоминал о доме. Перед ним будто снова пронеслись все воспоминания, которые давно позабылись, он будто снова оказался в море, после долгого странствия на корабле прибыл в Китай. Казалось, что всё, что он пережил за многие годы, просто привиделось во сне в долгом странствии.

Драконьи усы взъерошил лёгкий ветерок, точно чьё-то едва уловимое дыхание.

Конь-дракон открыл глаза и увидел крошечную фигурку летучей мыши, которая лежала на кончике его носа.

– Ты вернулась? – сказал он с ноткой радости в голосе. – Успела?

– Я заблудилась, – тяжело вздохнула мышь, – слишком большой пруд, не долететь до конца.

– Жаль, я тоже не могу больше двигаться, не смогу тебя отвезти.

– Нам нужен огонь.

– Огонь?

– Если будет огонь, то будет и свет. Я всем укажу путь!

– Кому это всем?

– Духам, что блуждают впотьмах, одиноким неприкаянным душам! Всем, кто не может найти себе места, я всех их возьму с собой.

– Тебе нужен огонь?

– Да. Но где же его найти посреди огромного пруда?

– У меня есть, – ответил Лунма. – Немного, но, надеюсь, тебе хватит.

– Где?

– Подвинься.

Мышь перелетела на лист лотоса рядом. Конь-дракон открыл пасть, высунул чёрный язык, из щели под языком заструился чистейший керосин. На кончике языка вдруг мелькнула голубая электрическая искорка, керосин вспыхнул, и струя пламени брызнула в воздух, превратившись в яркий столб золотисто-алого пламени.

– Не знала, что ты так умеешь! – восторженно воскликнула летучая мышь. – Чудесно, давай ещё чуть-чуть!

Конь-дракон распахнул пасть пошире, извергнув наружу ещё больше пламени. Керосин хорошо горел, хотя и хранился уже много лет. Он не мог вспомнить, когда в последний раз дышал огнём на представлении, кажется, ещё когда сражался с пауком. Но каким же тёплым и красивым был тот огонь, точно перевоплотившееся божество!

– Десять тысяч людей хотят затушить пламя, я один поднимаю его высоко. – Голосок летучей мыши чётко раздавался в ухе Лунма, резонируя с каждой деталью его тела.

Великое пламя.

Раскрывшись, цветы опадают, засыпав

священную родину.

Как все поэты, чьи сны точно лошади,

полагаясь на пламя, я проживаю безбрежную

чёрную ночь.

Он чувствовал, что всё тело потихоньку загорается, точно спичка, вот только боли совсем не было.

Со всех сторон их стал окружать танцующий свет, точно собирались вместе множество светлячков.

Так вот что это были за духи и оборотни! Самых разных форм, из самого разного материала, причудливых цветов и очертаний.

Расписанные вручную статуи Будды и боги – хранители ворот, абстрактные граффити на стенах заводов, роботы размером с пальчик, сделанные из электронных деталей, механические статуи Гуань Юя, собранные из старых деталей грузовиков, полуразрушенные каменные львы, стоявшие у ворот старой усадьбы, говорящие мишки Тедди высотой с целый дом, глупые маленькие роботы-собачки, автоматические коляски, которые умеют сами убаюкивать ребёнка…

Как и он, они все были полукровками, соединением традиции и современности, мифа и технологии, сна и реальности, вышедшими из-под умелых рук искусных мастеров, сделанными человеком, но при этом совершенно живые, естественные.

– Время пришло! – радостно закричала летучая мышь. – Пойдёмте с нами!

– Но куда? – спросил Лунма.

– Куда захотим. Этой ночью во снах и стихах ты обретаешь свободу и вечную жизнь!

Она вытянула остренький коготок и потянула его на себя, легонько подняв в воздух, превратив его в порхающую бабочку. Тёмно-красные глаза, на золотистых крылышках узоры из чёрных иероглифов. Он опустил взгляд и увидел, как тяжёлое тело коня-дракона по-прежнему полыхает в бескрайних водах лотосового пруда, будто величественный факел.

Вместе с товарищами он взлетел в небеса, силуэт разрушенного города с торчащими небоскрёбами становился всё дальше. В ушах по-прежнему раздавалось писклявое бормотание летучей мыши:

Через тысячу лет, если берег реки родины

вновь примет меня,

Через тысячу лет я вновь обрету рисовые поля

Китая и снежные пики Чжоу Тянь-цзы,

небесные кони гарцуют.

Прощайте, прощайте. Он тихонько вздохнул.

Крохотный огонёк пламени совсем скоро исчез.

Они всё летели и летели и добрались до конца мира.

Куда ни глянь, везде мрак, и только мерцал в темноте огромный светящийся поток, протянувшийся между небом и землёй.

Тёмно-голубая река, то ли пламя, то ли ртуть, то ли звёздная пыль, то ли алмазная. Она искрилась, колыхалась волнами, разбрызгивалась в кромешной тьме. Кто знал, сколько река была в ширину, кто знал, сколько в длину.

Призраки захлопали крыльями, бросившись к противоположному берегу.

Река была словно мерцающий туман, словно скопление облаков, словно радуга, словно мост, соединяющий вместе два мира.

– Ты тоже поторопись, – подтолкнула его летучая мышь.

– А ты?

– У меня ещё есть дела. Когда взойдёт солнце, я вернусь отдыхать в свою пещеру, буду ждать наступления следующей ночи.

– Получается, снова прощаемся?

– Получается, так. Но мир так огромен, мы обязательно встретимся снова.

Они обняли друг друга маленькими крылышками. Конь-дракон полетел прочь, а мышь провожала его стихами:

Верхом на фениксе пяти тысяч лет

и драконе, названном «лошадь»,

Я обречён потерпеть поражение,

но самая поэзия именем солнца обречена победить.

Он полетел к противоположному берегу и летел неведомо как долго. Звёздная речная вода струилась вокруг его тела.

На другом берегу оказалось место, где он родился, тихий островок под названием Нант. Механические звери уже много лет крепко спали. Карусель с обитателями подводного мира высотой в двадцать пять метров, огромный слон весом в пятьдесят тонн, устрашающие огромные змеи и насекомые, пассажирская серая цапля с восьмиметровым размахом крыльев, причудливые механические муравьи, горбатки и растения-хищники…

Он увидел своего старого напарника – паука, который, подобрав под себя восемь длинных ног, спокойно отдыхал в льющемся свете луны. Он тихонько приземлился на голову паука, сложив крылышки, точно свалившаяся сверху капелька росы.

Если запоёшь, то мир тебя тихонечко будет слушать, а когда замолчишь, будет слышно, как все существа поют свою песенку.

В ночи всё вдруг загрохотало, застукало и заскрежетало. Он почувствовал запах машинного масла, ржавчины и электрических искр. Друзья проснулись, чтобы отпраздновать его возвращение, наверное, устроят торжественный пир.

Но он крепко заснул.

Декабрь 2014 года

От автора

Если хотите побольше узнать о жизни механического коня-дракона, смотрите следующие материалы:

https://www.youtube.com/watch?v=Vw5ABzWWCW4

https://ria.ru/20141017/1028806832.html

Летучая мышь цитирует стихотворение китайского поэта Хай Цзы «Родина (или сны точно лошади)»[57].

Об авторе

Ся Цзя (г. р. 1984, настоящее имя – Ван Ао) – писательница, которая работает в жанрах научной фантастики и фэнтези. У неё докторская степень по сравнительному литературоведению и мировой литературе. Ся Цзя многократный лауреат китайской премии «Иньхэ» в области научной фантастики («Млечный Путь»), многократный лауреат премии «Синъюнь» за научную фантастику и фэнтези на китайском языке («Туманность»). Её произведения выходили в таких изданиях, как Nature, Clarkesworld Magazine, Year’s Best SF, SF Magazine и «Кэхуань шицзе» («Мир научной фантастики»), и публиковались на английском, русском, итальянском, китайском, немецком, польском, чешском, французском и японском языках.

Примечания

1

Здесь и далее подразумевается Новый год по китайскому лунному календарю, или праздник Весны (Чуньцзе). Не имеет фиксированной даты. Отмечается на второе новолуние после зимнего солнцестояния, между 21 января и 20 февраля. Китай тем интересен, что страна, взаимодействуя по григорианскому календарю со всем миром, фактически продолжает жить по традиционному календарю. – Прим. перевод.

2

В китайском языке слова «рыба» и «достаток» созвучны, поэтому на традиционный китайский Новый год рыба фигурирует и как главное блюдо на праздничном столе, и как изображения на всевозможных картинках. – Прим. перевод.

3

Описывается ритуал чжуачжоу – буквально «хватать на годовщину». Особая процедура вытягивания судьбоносного жребия у китайцев. Вещи, в первую очередь выбранные малышом, предположительно указывают на дальнейшие наклонности и судьбу ребёнка. – Прим. перевод.

4

В Китае выделяется неполная средняя школа (7–9-й классы, с 12 по 14 лет) и полная средняя школа (10–12-й классы, с 15 по 17 лет). – Прим. перевод.

5

Длинная лапша из пшеничной муки, которую подают по особым случаям. Считается, что её лучше есть, не надкусывая и не надрезая, чтобы жизнь была долгой и не смогла неожиданно оборваться. – Прим. перевод.

6

Почитаемый бог будущего, которого называют прямым преемником основателя буддизма Шакьямуни. – Прим. перевод.

7

«Чуньван» или буквально «Весенний вечер» – масштабный аналог советского «Голубого огонька». Программа передаётся по Центральному телевидению Китая и, как и в России, представляет собой важную часть празднования Нового года. Одна из самых популярных развлекательных программ по количеству просмотров в мире. – Прим. перевод.

8

Наиболее вероятно подразумевается несколько сокращённый фрагмент из романа «Осаждённая крепость» авторства Цянь Чжуншу (1910–1998). – Прим. перевод.

9

С учётом дат подразумевается именно День святого Валентина, который в Китае, как и в России, широко отмечают, хотя он не считается официальным праздником. У китайцев есть и свой День влюблённых, но он празднуется на седьмой день седьмого месяца по лунному календарю, то есть примерно через шесть с половиной месяцев после завершения всех празднеств по случаю Нового года. – Прим. перевод.

10

Традиционное для китайцев благоприятное сочетание цветов. – Прим. перевод.

11

Стихотворение государственного деятеля эпохи Сун Ван Аньши (1021–1086). – Прим. перевод.

12

Хуэйнэн (яп. Эно, 638–713) – патриарх китайского чань-буддизма, также почитаемый в Японии и Корее, автор «Сутры помоста». – Прим. перевод.

13

Пер. В. Абаева. – Прим. перевод.

14

Познай самого себя (греч.).

15

«Персиковый источник» – название поэмы китайского поэта Тао Юаньмина (365–427). В ней говорится о рыбаке, который на лодке уплывает далеко от родных мест и оказывается в неведомой стране, где люди живут в мире и согласии, отрешившись от зол внешнего мира. Рыбак восхищается этим прекрасным местом и хочет туда вернуться, но во второй раз найти его уже не удаётся. Поэма считается самой ранней китайской утопией, в сюжете обыгрывается метафора утраченного рая, а словосочетание «персиковый источник» прочно закрепилось в китайском языке как метафора райского места, страны грёз. – Прим. перевод.

16

Гунфуча (также канху-тэ) – традиционный способ заваривания чая, распространённый на юге Китая (в провинции Фуцзянь, регионе Чаошань провинции Гуандун и на Тайване). – Прим. перевод.

17

Традиционные закуски провинции Фуцзянь. – Прим. перевод.

18

Скрытая цитата по М. Хайдеггеру из статьи «Гёльдерлин и сущность поэзии». Приводится по переводу Н. Ф. Болдырева. – Прим. перевод.

19

Подразумеваются распространённые в городе Шаосин провинции Чжэцзян лодочки-упэнчуань с лакированными покрытиями, под которыми устроены сиденья. – Прим. перевод.

20

Популярный писатель из Гонконга (1924–2018), автор множества приключенческих романов-уся, в которых часто фигурируют боевые искусства. – Прим. перевод.

21

Торговое судно, на котором пересекла в 1620 году Атлантический океан группа англичан, основавшая Плимутскую колонию – одно из первых британских поселений в Америке. – Прим. перевод.

22

Герой научно-фантастических романов Айзека Азимова (1920–1992). – Прим. перевод.

23

Период противостояния различных царств за право единения Китая, который продолжался с V века до 221 года до н. э., когда Поднебесная объединилась под эгидой империи Цинь, основанной Цинь Шихуанди. – Прим. перевод.

24

Древнекитайский поэт и государственный деятель (340–278 до н. э.). Совершил ритуальное самоубийство на фоне падения столицы родного царства Чу, бросившись в воды реки Мило. – Прим. перевод.

25

Титул в царстве Чу. Такой человек занимался делами дальних родственников правителя. – Прим. перевод.

26

Цитата по прозаическому отрывку «Рыбак» из сборника III века до н. э. «Чуские строфы», где пересказывается встреча находящегося в ссылке Цюй Юаня с титульным героем. Рассказ традиционно приписывают Цюй Юаню, однако маловероятно, что именно он его автор. Фактически в этом отрывке Ся Цзя обыгрывает весь этот эпизод. – Прим. перевод.

27

Речь об умении героя романа «Путешествие на Запад» Сунь Укуна принимать различные обличья. – Прим. перевод.

28

Обыгрываются обстоятельства смерти Эрнеста Хемингуэя (1899–1961). – Прим. перевод.

29

Аллюзия на стихотворение и обстоятельства гибели китайского поэта Хай Цзы (1964–1989). – Прим. перевод.

30

Предполагаемые предсмертные слова Иоганна Вольфганга фон Гёте (1749–1832). – Прим. перевод.

31

Временной парадокс из рассказа Натаниэля Шахнера «Голоса предков» (1933) и романа Рене Баржавеля «Неосторожный путешественник» (1943), где герои возвращаются в прошлое и убивают при разных стечениях обстоятельств своих биологических дедов, при этом сами оставаясь жить. – Прим. перевод.

32

XXXII стих из сборника «Шропширский парень» английского поэта Альфреда Хаусмана (1859–1936). Последняя часть произведения опущена:

Говори немедля, и я отвечу.

Скажи, как должен я тебе помочь.

Прежде чем по двенадцати чертогам ветра

Я продолжу мой бесконечный путь. – Прим. перевод.

33

Рассказ посвящён китайскому фантасту Лю Вэньяну (1970–2007), который скоропостижно скончался 1 июля 2007 года от опухоли головного мозга. Сяодин – его псевдоним. Идея Tmail, а также имена персонажей – отсылки к творчеству Лю. – Прим. перевод.

34

В танской новелле «Волшебная подушка» Шэнь Цзицзи (ок. 750–800) бедному студенту по имени Лу Шэн однажды приснилось счастливое будущее, но радужные мечты целой жизни пригрезились ему за считаные минуты, так что даже каша не успела свариться. – Прим. перевод.

35

Строки из оды Чжан Хэна (78–139), философа и поэта Ханьской эпохи. – Прим. перевод.

36

Цитируются «Записки из Соломенной читальни» цинского учёного Цзи Юня (1724–1805). Речь идёт о разлучённых Млечным Путём (досл. «Серебряной рекой») влюблённых: Пастухе и Ткачихе. – Прим. перевод.

37

Строки из десятой сцены пьесы «Пионовая беседка» выдающегося драматурга Тан Сяньцзу (1550–1616). Русский перевод, выполненный Ли Иннань, приводится с изменениями. – Прим. перевод.

38

Речь идёт о «Каноне в ре мажоре» немецкого композитора Иоганна Пахельбеля (1653–1706), одном из самых известных произведений барочной музыки. – Прим. перевод.

39

Современный китайский певец и автор песен. Песня «Живу как летний цветок» написана в 2003 году. Пу Шу вдохновлялся поэтическими строками Рабиндраната Тагора: «Пусть жизнь будет прекрасна, как цветы летом, а смерть, как осенние листья». – Прим. перевод.

40

BBS (от англ. Bulletin Board System) – онлайн-форум для общения и обмена информацией среди студентов, особенно популярный в начале 2000-х годов в университетах в странах Восточной Азии. – Прим. перевод.

41

Строка из стихотворения танского поэта Ли Юя (937–978) «Волна, омывающая песок». Пер. М. И. Басманова. – Прим. перевод.

42

Здесь и далее название каждой части рассказа к одному из восьми типов страданий бытия в китайском буддизме, включая рождение, старость, болезнь, смерть, разлуку с любимым человеком, встречу с ненавистным человеком, невозможность достижения цели и душевные и физические страдания. – Прим. перевод.

43

Флейта в виде яйца. – Прим. перевод.

44

Струнный смычковый инструмент с двумя металлическими струнами. – Прим. перевод.

45

Древняя песня рассказывает историю дипломата династии Хань по имени Су У, который был захвачен кочевым племенем сюнну и провёл почти двадцать лет в плену, пася овец, прежде чем смог вернуться домой, до конца оставшись верным родине. – Прим. перевод.

46

Буквально «Долгое спокойствие». Древняя столица нескольких китайских государств. Во времена династии Мин Чанъань переименовали в Сиань. – Прим. перевод.

47

Примерно IX век – 207 год до н. э. После масштабных реформ в IV веке до н. э. царство Цинь стало одной из доминирующих держав на территории Китая и смогло под руководством Цинь Шихуанди объединить семь государств Китая в 221 году до н. э. Это была пускай недолговечная, но первая империя в истории Китая. – Прим. перевод.

48

Около XIX века до н. э. по 256 год до н. э. – Прим. перевод.

49

Реально существующий исследовательский центр, учреждённый в 1958 году. Долгое время назывался Девятой академией Народно-освободительной армии Китая. – Прим. перевод.

50

Отсылка к танской новелле Ли Гунцзо (778–848) «Правитель Нанькэ». По сюжету главный герой во сне попадает в другое царство, где проживает целую жизнь, становится правителем и женится на принцессе. Пробудившись, он понимает, что заснул рядом с муравейником под деревом софоры, который походил на большой город, – именно он и привиделся во сне герою. В китайском языке закрепилась идиома «сон о царстве Нанькэ», которая обозначает пустые грёзы и несбыточные мечты. – Прим. перевод.

51

«Повествование о зеркале ветра и луны» – ещё одно название классического китайского романа «Сон в красном тереме» Цао Сюэциня (1710–1765). Часть событий романа происходит в стране грёз, в нём обыгрывается метафора сна как страны сокровенных иллюзий, которые отражаются во сне, точно в зеркале. – Прим. перевод.

52

LINGcloud – вымышленная технология ближайшего будущего, основанная на применении углеродных наноэлементов, которые соединяют молекулы воды из воздуха в облачное скопление, которое может свободно перемещаться, произвольно менять цвет и текстуру и таким образом осуществлять передачу любой информации. Технология принесла масштабные изменения в сферу образования. Более подробно см. рассказ «В ожидании облака» в серии «Китайская энциклопедия». – Прим. авт.

53

Цитата по «Книге обрядов», которая в I веке н. э. вошла в конфуцианское «Пятикнижие». – Прим. перевод.

54

Отрывок из китайской оперы «Му Гуйин принимает командование», где легендарная героиня в возрасте пятидесяти трёх лет снова берётся за оружие и возглавляет армию, чтобы защитить страну. – Прим. перевод.

55

Образ из стихотворения «Пипа» танского поэта Бо Цзюйи (772–846). Цитируется по переводу Л. З. Эйдлина. – Прим. перевод.

56

Вольная цитата романса в жанре цы сунского поэта Су Ши (Су Дунпо, 1037–1101) «Песня на водный мотив». Приводится по переводу А. Алексеевой. – Прим. перевод.

57

Цитаты в рассказе приводятся по переводу И. А. Алексеева, пунктуация изменена. – Прим. перевод.

Content

Ся Цзя
Далекое лето

Предисловие Кен Лю

Дела минувшие на праздник Весны 春节旧事

Игра в психе́ 心理游戏

В небесах 天上

Анна 遇见安娜

У реки Мило 汨罗江上

Недосягаемое для тебя время 你无法抵达的时间

Сон в вечное лето 永夏之梦

Остров тепла 热岛

Тик-так 滴答

All You Need Is Love

Любовный дуэт 爱的二重奏

Свет прошлого 献给我的祖父母与所有老

Как Тунтун провела это лето 童童的夏天

Ночная прогулка коня-дракона 龙马夜行

Об авторе

Примечания