Михаил Чумалов

Без времени и места

© Чумалов М., текст, 2025

Без времени и места

Железнодорожная повесть

Вспомнишь разлуку с улыбкою странной,

Многое вспомнишь родное далёкое,

Слушая ропот колёс непрестанный,

Глядя задумчиво в небо широкое.

И. Тургенев

Что-то с памятью моей стало:

Всё, что было не со мной, помню.

Р. Рождественский

Время, место и прочее

Чтобы написать более или менее приличный рассказ или повесть, нужно не так уж и много: единство места и времени, герой и сколько-нибудь внятный сюжет.

Но скажите на милость, где я возьму всё это в скором поезде? Где я найду место в раскачивающемся на стыках вагоне, который мчится со скоростью сто двадцать километров в час? Сейчас он здесь, а не успеешь чаю попить, как за окном уже совсем другие края. Вчера ты заснул в субтропиках, сегодня проснулся среди донских степей, позавтракал, покурил – и поезд уже в сердце среднерусской равнины.

Где я, чёрт побери, возьму вам в поезде нормальное время? Здесь оно не течёт, как везде, от прошлого к будущему, а топчется на одном месте или колеблется, как кисель в чашке. В дороге время разбивается не на часы и минуты, а на промежутки от одной остановки до другой. Здесь спят и едят не тогда, когда положено, а когда надоедает пялиться в окно.

Мало того, что моё прошлое закончилось безвозвратно, а будущее настолько призрачно, что и говорить о нём нечего, так и настоящее ведёт себя причудливо. Я просто увяз в безвременье, как древняя муха в янтаре.

Разве можно говорить о сюжете там, где ровным счётом ничего не происходит? Где прогулка через гремящие тамбуры в вагон-ресторан или покупка малосольных огурцов на полустанке составляют содержание целого дня.

А что касается героя, так это вообще курам на смех. Небритая помятая личность, очнувшаяся от похмельного сна на третьей багажной полке плацкартного вагона – не герой, а чёрт знает что. У него и билета-то нет, и лишь по милости получившего мзду проводника оказался он здесь. На бёдрах у него синяки от жёсткой полки без матраца, в голове – туман и смятение, вызванное полной потерей идентификации, а в душе – недоверчивое изумление из-за открытия в себе чувств, о которых раньше и не подозревал. Кризис среднего возраста, видите ли, застал его на излёте третьего десятка лет – всё не как у нормальных людей. Нет, на роль героя этот тип не сгодится. Герой – это субъект решительного действия. А этот только лежит на своем ложе, предназначенном не для людей, а для чемоданов, под самым потолком купе да грезит об иных местах и временах, где возможно счастье.

Впрочем, это и есть я, автор. Познакомимся. Героем этого рассказа быть не претендую, здесь я только наблюдатель.

– Ну тогда наблюдай, – говорю я сам себе. – Рассказ-то надо продолжать, раз уж взялся. Посмотри вокруг: в этом поезде – шестьсот мест и столько же пассажиров, не считая проводников, машинистов и официанток вагона-ресторана. Неужели не найдется среди них кого-то, кто достоин быть героем твоего рассказа?

Вот, погляди: едет рядом молодой человек, похожий на тебя самого лет семь назад. На нём модная в интеллигентских кругах бородка а-ля Хемингуэй и в руках книга Курта Воннегута, выражение лица многозначительное, – всё выдаёт столичного студента или аспиранта. При этом вид у него мужественный, лицо загорелое и обветренное, широкие плечи и сильные руки в мозолях, пропылённые джинсы. При нём видавший виды брезентовый рюкзак. Не иначе как археолог. Чем тебе не герой? Поговори с ним и – я уверен – найдётся тебе тема для рассказа.

Или вот ещё: каким образом оказался здесь, в плацкартном вагоне, этот задумчивый мужчина в строгом костюме при галстуке, лакированных туфлях и с чёрным «дипломатом» в руках? Он нелюдим и будто напуган. Не скрывается ли тут интрига?

Обрати внимание и на эту загадочную личность, лежащую на верхней боковой полке лицом к стене вагона. За полдня езды этот человек ни разу не повернулся к людям и не издал ни одного звука. Кто он? О чём печалится, какие страсти его обуревают? А ещё лучше: поройся в своих воспоминаниях. Тысячи людей встретились тебе в жизни, и у каждого есть история, достойная рассказа.

Хотя и нет у меня сейчас настоящего, и будущее неясно, но прошлое-то осталось, и оно живёт в моей душе, терзает её и рвётся наружу, как шаловливый щенок. Стоит закрыть глаза, как полузабытые тени прошедшего обретают формы, краски, запахи и голоса. Времена смешиваются и путаются, наползают друг на друга и обрастают деталями, которых быть в них не должно. Огромный мир съёживается и вмещается в купе поезда. Оживают те, кого уже нет на этом свете, а те, кто далеко, оказываются рядом – только руку протяни. Они живут своей жизнью, говорят, спорят, любят и враждуют, совершают большие дела и мелкие глупости. И уже не разберёшь, что из этого было на самом деле, а что придумалось мне, когда я лежал на третьей багажной полке плацкартного вагона, уставившись глазами в потолок.

Симферополь. Вокзал

Четвёртого октября 1982 года скорый поезд № 8 «Нева» сообщением Севастополь – Ленинград прибыл на симферопольский вокзал точно по расписанию в 12 часов 39 минут. Локомотив притащил из режимного города морской славы восемнадцать полупустых вагонов. Зато на платформе было оживлённо: здесь ожидали посадки три сотни пассажиров.

У открытых дверей двенадцатого плацкартного вагона, где молоденькая проводница проверяла билеты, собралось два десятка отъезжающих. Андрей, подошедший к вагону последним, пристроился в конец небольшой очереди и принялся разглядывать своих попутчиков.

Пляжный сезон закончился, и курортников, заполнявших симферопольский вокзал в летние месяцы, было немного. Ленинградцев и москвичей Андрей определил сразу. Вот пожилой седовласый мужчина болезненного вида, худой и сутулый, одетый в длинное, не по погоде пальто. Целительный отдых на южном побережье, похоже, не пошёл ему на пользу: мужчина выглядел измождённым и явно чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Он ёжился и прятал лицо за поднятым воротником, словно пытался быть незамеченным кем-то, находившимся здесь же, на перроне. Вот молодая пара с большим чемоданом, которая ничем не привлекла внимания Андрея. В нашем рассказе они участия не примут. Да ещё прогуливались по перрону, покуривая, два мужика за пятьдесят с загоревшими и испитыми лицами. Эти двое, видимо, отбыли полный срок профсоюзной путёвки в одном из санаториев Южного берега, где оздоровительным процедурам и минеральным водам предпочитали массандровские вина и карточные игры. Их лица не выражали ничего, кроме усталости.

В остальных пассажирах угадывались крымские аборигены. Первым у двери стоял мужчина средних лет, выделяющийся среди других своей одеждой. На нём был строгий чёрный костюм, белая рубашка с галстуком и отчаянно блестевшие на солнце чёрные лакированные туфли. В руках он держал чёрный же «дипломат». В спальном вагоне такой наряд не вызвал бы никаких вопросов, но здесь, среди разноцветной и небогато одетой толпы обладателей плацкартных билетов, этот «чёрный человек» выглядел белой вороной.

Мужчина нервно подёргивал плечом, и этому была причина. За его спиной стояла женщина неопределённых лет и столь же неопределённой внешности, державшая за руку мальчика лет десяти. Ребёнок выглядел и вёл себя, мягко говоря, странновато. Уставив взгляд в стену вагона и совершенно не обращая внимания на окружающих, мальчик громко пел, но песня его ограничивалась одной только фразой.

– Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам… пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам… – монотонно повторял он эти слова опять и опять, как испорченная пластинка. Заевший Мальчик – так назвал его про себя Андрей, который привык давать встреченным им людям прозвища, понятные ему одному.

Следом дожидался своей очереди аккуратно одетый поджарый молодой мужчина с восточным лицом и прямой осанкой, держащийся гордо и как бы отстранённо. В нём Андрей узнал представителя обиженного Сталиным национального меньшинства, которое когда-то было здесь национальным большинством и до сих пор не может смириться с этим фактом.

Дальше мужчина постарше и покрупнее в потрёпанной матерчатой куртке, с зычным голосом, большими руками и усами цвета спелой пшеницы – представитель национального большинства, которое ещё недавно было здесь меньшинством и тоже не может смириться с этим. У Андрея он получил прозвище Пшеничные Усы.

Наконец, по-южному дородная и румянощекая хлопотливая тётя – переспелый плод благодатной земли – с бесчисленными сумками и авоськами и что-то жующим дитём мужского пола, таким же дородным и румянощёким.

Быстро оглядев остальных и не найдя для себя ничего интересного, Андрей переключил внимание на проводницу. Весёлая хохотушка с живым лицом, приятно налитым телом и звонким голосом выгодно выделялась среди вялой толпы. Было ощущение, что девушка уже приняла на свою рвущуюся из-под форменной куртки грудь нечто такое, что придало её природной живости дополнительную энергию. Ей было лет двадцать, не больше, и, судя по стройотрядовской куртке с нашивками, какие назывались тогда «бойцовками», проводница была студенткой какого-нибудь украинского вуза или, скорее, техникума, подрабатывающей в летний период на железной дороге.

Андрей не раз ездил по южной трассе, и такой типаж был ему знаком. За месяц-другой поездной жизни, ошалев от внимания пассажиров и щедрых чаевых, студентки-проводницы забывали строгость своих провинциальных мамаш, привыкали пить, курить, драть нещадно деньги с безбилетников и зарабатывать всеми многочисленными уловками, изобретёнными на железной дороге, а главное – становились доступны для проезжих ловеласов разных возрастов.

Андрей с удовольствием пропел про себя: «Она стоит королевой, машет ручкою левой, в синем кителе она хороша – её важное дело, её нежное тело и до ужаса большая душа… Проводница! Ламца-дрица!». Так девушка, которую звали Оксана, тоже обрела прозвище в этом рассказе – мы вслед за Андреем будем звать её Ламцадрица.

Тут внимательный читатель вправе укорить меня за небрежность: эта песня впервые прозвучала лет через пятнадцать после описываемых здесь событий. Я знаю это, дорогой читатель, но поделать ничего не могу. Дело в том, что времена в наших воспоминаниях ведут себя своенравно: они обмениваются деталями, не спрашивая ничьего разрешениия. Впрочем, хорошая песня уместна всегда. Да и проводницы во все времена те же.

Конечно, в других обстоятельствах Андрей заметил бы и некоторую грубоватость лица проводницы, и излишнюю, не по возрасту, тяжесть в талии, и плохо прокрашенные волосы, выбивающиеся из-под засаленного синего берета. К тому же, на вкус москвича, держалась она вульгарно. Но стоило ли обращать на это внимание?

Сентябрь Андрей – аспирант-историк – провёл в степи возле Евпатории на археологической базе Московского университета, помогал друзьям-археологам как подсобный рабочий, землекоп. Сам Андрей археологом не был, а обязательную для всех студентов практику прошёл ещё первокурсником, так что особой необходимости тратить время каникул на тяжёлый труд не было. Но он любил экспедиционную жизнь: любил спать на нагретой за день земле под безбрежным южным небом, ловить ноздрями терпкий степной воздух и стряхивать по утру росу с палатки. Ему нравилось, обливаясь потом под злым крымским солнцем, долбить киркой окаменевшую, спекшуюся на жаре землю, отгребать её лопатой, срывать мозоли и чувствовать, как тело наливается крепкой мужской силой.

Больше городских ночных развлечений он ценил вечерние посиделки при свете самодельных ламп – их делали из свечей и пустых бутылок с выбитым дном – песни под гитару, неспешные разговоры за стаканом вина. Ему нравилось встречать приезжающих из Москвы новичков с чуть усталым видом бывалого копателя. Даже каждодневные хлопоты о том, где бы достать немного денег на вечернюю выпивку, оставляли приятные воспоминания. Словом, он любил всё, что составляет сумбурную экспедиционную жизнь: кто её знает, поймет, а кто не знает, тому всё равно не объяснишь. Поэтому уже третий год подряд Андрей приезжал сюда, но не летом, когда на раскопе учат азам археологической работы первокурсников, а в сентябре, когда остаются только свои, сильные и бывалые, когда работают на износ, без выходных, не за запись в зачётке, а за идею и интерес.

В этом году работали особенно упорно. Ещё летом начали расчистку скифского могильника, который казался неразграбленным, и потому торопились, чтобы вскрыть его до окончания полевого сезона. Так что о девушках пришлось на время забыть. Да и где их взять – сезон закончился, отдыхающие из окрестных посёлков поразъехались, до города добираться неблизко, и сил к вечеру уже не оставалось. Так что даже будь проводница постарше и подурнее, скорее всего, она всё равно бы показалась Андрею привлекательной.

Пассажиры уже прошли в вагон, и Андрей остался у дверей один на один с проводницей. Протягивая билет, он поднатужился и выдал девушке такой неуклюжий и двусмысленный комплимент с претензией на галантность, на какой бы при других обстоятельствах не отважился. Что-то о том, что поездка в этом поезде обещает быть весьма приятной, потому что здесь такие замечательные проводники, которые так любезны с пассажирами, но не все могут это оценить по достоинству, а те, кто могут, те… Тут он окончательно запутался и закруглил фразу, нимало, однако, не смутившись. Андрей знал, что его низкий бархатистый баритон производит куда более сильное впечатление, чем слова, которые он им произносит.

Ответом был кокетливый взгляд и сдавленный смешок, из чего Андрей понял, что нужный эффект произведён. Он достал сигарету, закурил и стал лихорадочно придумывать следующую фразу, чтобы закрепить успех.

– До отхода поезда осталось пять минут, – хрипло объявил репродуктор. И тут за спиной Андрея раздался топот и детские голоса. По перрону, волоча за собой сумки и рюкзаки, накатывала небольшая, человек пятнадцать, но шумная толпа подростков в одинаковых белых рубашках и пионерских галстуках.

– Здесь… Сюда… Двенадцатый… – пронеслось по перрону, и пионеры сгрудились у дверей вагона, толкаясь и нетерпеливо притоптывая. Из толпы выдвинулись и насели на проводницу две фигуры постарше: девушки за двадцать, невысокая блондинка в такой же, как у детей, белой сорочке и красном галстуке и стройная брюнетка в джинсах и чёрной свободной блузе. Обе загорелые, дышащие молодостью и свежестью недавнего отдыха. «Вожатые, ленинградки, – понял Андрей, – везут детей со смены в ”Артеке“ домой».

Только успели запихнуть детей в вагон, поезд тронулся. Как ни старалась проводница загнать туда Андрея вслед за пионерами, но тот был твёрд: сначала помог войти ей самой, галантно подтолкнув под талию, и только потом шагнул сам в ускоряющий ход вагон.

Симферополь – Джанкой

В вагоне было сумрачно и душно, пахло потом и какой-то кислятиной. Проталкиваясь между полками к своему месту, Андрей старался не задевать лицом человеческие ноги, тут и там торчащие в проход с верхних полок. Вдруг на его пути выросла невысокая фигура в расхристанном кителе с сержантскими погонами и в фуражке набекрень, из-под которой выбивался отросший не по уставу русый чуб. Дембель стоял на ногах нетвёрдо, но рукой крепко сжимал початую бутылку. Лицо его покрывала трёхдневная щетина, подворотничок был сер от грязи.

– Здорово, брат! – Дембель кинулся к Андрею так, будто они были закадычными друзьями. – Как дела?

– Дела у прокурора, – отшутился Андрей и сделал попытку протиснуться между сержантом и переборкой. Но тот жаждал общения.

– Откуда будешь? Из какого города?

– Из Москвы, – пришлось ответить Андрею.

– Земе-е-ля! – Лицо дембеля расплылось блаженной улыбкой. – Я ж сам с Ярославля! Земе-е-ля!… – Он заговорщически придвинул лицо к Андрею и, указывая на бутылку, добавил тихо: – Кирнём, братан? Водка есть… Ну выпей со мной, земеля… Я ж, понимаешь, один пить не могу. А тут, – он махнул рукой, – одни, бля, трезвенники и дети…

– Не сейчас, – вежливо, но твёрдо ответил Андрей и уже без церемоний отодвинул сержанта в сторону. С этого момента дембель обрёл имя, под которым он и будет выступать до конца нашего рассказа – Земеля.

Отбившись от навязчивого солдата, Андрей тут же забыл о его существовании. Но ты, читатель, не упускай его из виду. С ним мы ещё не раз встретимся в этом поезде. Этот нелепый человечишка станет немаловажным, а в чём-то даже одним из главных персонажей этой повести. Почему – это ты, читатель, узнаешь в конце.

Андрей занял верхнее место номер 16 в четвёртом отсеке. Забросив рюкзак на багажную полку, он присел внизу и стал изучать обстановку. Пионеры разместились в первых трех отсеках вагона, а две девушки-вожатые оказались соседками Андрея по купе – они занимали нижние полки. Позже Андрей узнает, что обеих зовут Наташами, и назовёт их про себя – Наташа Светленькая и Наташа Тёмненькая. На второй верхней уже ехал парень лет двадцати пяти с сильно загорелым и обветренным лицом. Его мускулистые руки и мозолистые ладони выдавали привычку к физическому труду. Занятой оказалась и верхняя боковая полка. На ней, лицом к стене, лежал какой-то человек, с головой накрытый простынёй, из-под неё виднелись только рыжего цвета вельветовые брюки. Разобрать, мужчина это или женщина, было невозможно. Человек, видимо, крепко спал: посадочная суета в вагоне не заставила его или её даже пошевелиться. На нижнюю боковую присел тот самый молодой мужчина восточной внешности, что стоял в очереди вслед за Заевшим Мальчиком.

В соседний, пятый отсек заселился сам Заевший Мальчик со своей мамашей. Песню он не прерывал ни на минуту. «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам… пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…» – неумолимо раздавалось из-за перегородки, и этот бубнёж стал уже изрядно Андрея раздражать. Туда же проследовал загадочный мужчина с чёрным дипломатом. На верхнюю боковую в пятом отсеке взгромоздился Пшеничные Усы, а нижнюю заняла хлопотливая тётка со своими авоськами и дитём. Сутулый мужчина в пальто поселился на нижней полке в следующем, шестом отсеке. Компания, в которой Андрею предстояло проделать путь до Москвы, определилась.

– Сейчас придет тётя в форме, билеты будет проверять, – говорила женщина своему румяному сыну шёпотом, но Андрей, сидевший в метре от неё, слышал каждое слово, – так ты скажи ей, что тебе пять лет.

– Мама, мне шесть уже.

– Но ты скажи ей, что пять. Так надо… Посиди здесь, я сейчас вернусь. И никуда не отходи. Здесь все наши деньги. Украдут – нам кушать будет не на что. – Она с подозрением оглядела соседей. – Порисуй пока.

Она сунула мальчику книжку-раскраску и ушла в конец вагона, где были туалетные комнаты. Спокойно посидеть мальчику не удалось – рядом нарисовался Земеля, изнывавший от жажды общения.

– Здорово, малец. Доложи-ка дедушке дембелю, как звать тебя?

– Боря… – ребёнок был в восторге, что с ним разговаривает человек в военной форме. – А погоны у тебя настоящие? Ты генерал?

– А то! Гвардии сержант! А ты кто?

– Я солдатом буду, – гордо заявил Боря.

– Молодец! И сколько ж тебе лет, боец?

Боря насупился, подумал немного, но ответил, как велела мать:

– Пять.

– Так ты дух бесплотный!.. Я-то думал, ты – боец, а ты салабон, оказывается.

– Как это «салабон»?

– А так! – Земеля охотно пустился в объяснение неуставной военной терминологии. – Вот я, видишь, – «дембель». Главней меня никого нет. Только командиры.

– Ух ты! – сомлел от восторга Боря.

– А ещё есть «деды» и «черпаки» – это тоже нормальные пацаны, солдаты. А «слоны» и «чижи» или «духи» по-другому – это ещё не бойцы. Салабоны, короче. Понял?

Мальчик был готов расплакаться:

– Я не салабон. Я солдат. Мне шесть уже, я неправду сказал.

– Так это другое дело, боец! – Земеля расплылся улыбкой. – Шесть – это не пять, уважаю. Хотя до дембеля ещё далеко… Расти скорее, братан, – и Земеля ушёл в поисках достойного собутыльника.

В проходе появилась мама мальчика.

– Мама, – радостно закричал Боря, – деньги никто не украл. Вот они… А ко мне генерал приходил! С погонами! Он сказал, что я – боец!

– Тише ты! – буркнула мамаша и села, заслонив сумку с деньгами своим внушительным телом. Вскоре пришла и Ламцадрица. Проверив у женщины билет, она спросила:

– Мальчику сколько лет?

– Пять, – быстро отвечала мама.

– Не-ет, не пять, – вдруг вмешался Боря, – мне шесть уже.

– Как же так, Боренька? Что же ты говоришь? – затараторила мамаша. – Не слушайте вы его. Он сам не знает. Пять ему.

– Не-ет, знаю, – упорствовал Боря. – Знаю! Шесть! Я не салабон, я боец. Вот!

– Женщина, надо билет купить детский, – устало сказала Ламцадрица.

Земеля вертелся поблизости, и Андрею показалось, что он увидел на лице сержанта довольную ухмылку.

* * *

Человеком в рыжих вельветовых брюках на верхней боковой полке была Алёна. Весь путь от Севастополя она пролежала лицом к стене, накрыв голову простынёй и уткнувшись носом в подушку. Она беззвучно рыдала. Алёна переживала крушение первой любви, да и всей своей короткой девятнадцатилетней жизни, и никто не мог ей в этом помешать. В Симферополе вагон наполнился людьми и шумом. Вновь прибывшие тащили по проходу свои чемоданы и баулы, задевая головами Алёнины ноги, спотыкаясь и матерясь, с грохотом закидывали кладь на багажные полки, рассовывали её под сиденья. Но ни эта посадочная возня, ни грубые окрики проводницы, выгонявшей из вагона провожающих, ни даже противный детский голос из соседнего отсека, который монотонно напевал одну и ту же фразу «Пусть бегут неуклюже», – никакие силы мира не смогли бы заставить Алёну пожалеть наконец свой затёкший левый бок и повернуться лицом к людям. Сейчас она ненавидела весь человеческий род, всё это проклятое богом племя предателей и мучителей.

Едва месяц прошёл с того дня, когда Алёна пришла получать студенческий билет иняза и тогда, в курилке первого этажа, впервые увидела Славу. За этот месяц её неторопливое и беззаботное прежде существование сначала разогналось до скорости экспресса, а затем рухнуло под откос.

Иначе и быть не могло. У девушки, стоящей на пороге взрослой жизни, не было шансов не попасть под сокрушительное мужское обаяние Славы. Мало того, что он носил редкое имя Мстислав, он был старше и опытнее Алёны, в меру загадочен, начитан, успешен и красив той самой беспроигрышной в любовных делах красотой, когда уже обретенная мужественность сочетается с ещё не утерянными юношескими прелестями: гладкостью кожи, ясностью глаз и припухлостью губ. Слава был аспирантом. Он легко летел по жизни, сопровождаемый восхищёнными женскими взглядами. О своих достоинствах он знал и охотно ими пользовался. Случилось так, что в тот самый день Алёна впервые в жизни не пришла домой ночевать.

Увлечения случались у Алёны и раньше, были и страстные поцелуи, и вполне откровенные ласки, и даже нечто большее произошло дважды, пока родители были на даче. Но всё это оказалось полудетской вознёй в сравнении с тем взрывом неведомых раньше эмоций, которые Алёна испытала со Славой. Всего одной ночи, расцвеченной бессчётными фейерверками и трепетом плоти, оказалось достаточным, чтобы Алёна забыла обо всём другом. Выражаясь языком бульварных романов, она с отчаянием жертвы бросилась в омут всепоглощающей страсти. И когда Слава предложил ей провести вместе месяц бархатного сезона в его родном Севастополе, она не колебалась ни секунды.

К началу занятий в институт Алёна не явилась, и это грозило ей исключением. Вместо лекций она три дня провела в очередях, добывая себе достойные купальники, юбочки и босоножки. Ночами кроила и крутила ручку швейной машины: так на свет появились эти сногсшибательные, последней моды вельветовые брюки клёш. Алёна так и не решилась признаться родителям, что вместо учёбы она уезжает с любовником на курорт. Уходя из дома, оставила записку на обеденном столе. И теперь, лёжа лицом к дребезжащей стене вагона, она с ужасом представляла себе неизбежное объяснение с отцом.

Сказать, что поездка, в которую Алёна отправилась с ожиданием прекрасных чудес, не удалась, было бы слишком деликатным. Отдых обернулся кошмаром. Неприятности начались сразу, в поезде. Слава беззастенчиво флиртовал с соседкой по купе, часто выходил с ней курить в тамбур, кокетничал с официантками в вагоне-ресторане. Таков был его привычный стиль жизни, но Алёна оказалась к этому не готова. Нельзя сказать, что Слава не обращал на неё внимания. Вовсе нет, он был с ней нежен и игрив, но при этом смотрел на неё несколько снисходительно и даже высокомерно, как смотрит хозяин на красивую и удобную вещь, прихваченную с собой в поездку. Алёна молча кусала губы, но в объяснения не пускалась, опасаясь спугнуть зыбкую надежду на счастье.

Первые дни у моря прошли для Алёны спокойно. В Севастополе ей всё было ново. Слава показывал ей корабли, катал по бухте на катере, по вечерам они вместе любовались закатами. Но затем всё пошло кувырком. Природа взяла своё: Слава не обходил вниманием ни одной симпатичной девушки, и едва заметный сначала холодок в его отношении к Алёне с каждым днём становился всё более очевиден. Ночью, прижимаясь к тёплой спине любимого, Алена наслаждалась тихим счастьем, но дни были отравлены ядом ревности. Частенько Слава оставлял её одну на пляже, ссылаясь на какие-то дела. Всё разрешилось, когда, возвращаясь однажды в гостиницу через прибрежный парк, Алёна застала Славу на скамейке в обнимку с какой-то незнакомой девицей. Объясняться не было ни сил, ни желания. Алёна наскоро покидала в сумку самое необходимое, оставив в гостиничном номере свои замечательные новые купальники и сарафаны, и пешком отправилась на вокзал. И вот она здесь – на верхней боковой полке двенадцатого вагона – наедине с опустошённой душой и чёрными мыслями.

* * *

Сергей Ильич – тот самый мужчина в лакированных штиблетах и с чёрным «дипломатом» – занимал верхнее место номер восемнадцать в соседнем от Андрея отсеке, а именно в том, где ехал со своей мамашей Заевший Мальчик. Но его нескончаемая песня не беспокоила Сергея Ильича, погружённого в тревожные думы. Тяготило его совсем другое. Сергей Ильич готовился впервые в жизни получить взятку и по этому поводу нервничал. Ехать ему предстояло до Белгорода.

Сергей Ильич служил директором небольшого завода в Симферополе, и волею судьбы в его распоряжении оказался заводской профилакторий на Южном берегу у самого моря. В том самом профилактории нашёлся неиспользуемый участок, который в свою очередь приглянулся председателю богатого белгородского колхоза в видах устройства там дачи. От Сергея Ильича требовалось немного. Это и нарушением-то назвать можно только с натяжкой: всего лишь подписать с колхозом договор о сотрудничестве и оформить участок как сельхозугодья для подсобного заводского хозяйства. С благородной целью кормить рабочих выращенными там витаминами. Но за это «немногое» колхозник предложил солидную по меркам Сергея Ильича сумму.

Деньги ещё только ждали Сергея Ильича в Белгороде, но страх расплаты уже сковывал его нежную душу. Ещё сильнее терзала её моральная сторона предприятия. Дело в том, что Сергей Ильич был честным человеком. До сих пор не то что в криминальных делах, но и просто в сколько-нибудь неблаговидных поступках он не был замечен. Сказывалось родительское воспитание, а родители Сергея Ильича имели сталинскую закалку и соответствующие принципы. Положить свою жизнь на алтарь государственного блага, не требуя ничего взамен, было для них единственно возможным выбором. Так и сына воспитывали. Отец Сергея Ильича, в прошлом главный инженер большого и важного предприятия, за всю жизнь ни разу не воспользовался своим положением в личных целях. Потому они с матерью, бывшим районным терапевтом, и остались, как любил приговаривать папа, «с голым задом», то есть с обычной советской пенсией и без накоплений, сожранных денежной реформой. Сергею Ильичу и представить было страшно, что будет с папой, если тот узнает, что его сын – взяточник.

Сам Сергей Ильич к своим сорока пяти годам капиталов тоже не скопил. Не нищенская вроде бы зарплата разлеталась неведомо куда: Сергей Ильич воспитывал троих лоботрясов переходного возраста и соответствующих запросов. Семья требовала авто, но накопить на него никак не удавалось. А в жизненных планах Сергея Ильича значился ещё и маленький домик у моря, чтобы достойно встретить старость. Поэтому семь тысяч наличными, предложенные овощеводом – цена новенькой «копейки», – оказались слишком большим искушением. И Сергей Ильич решился: «Будь что будет, один раз возьму – и всё».

Бедный Сергей Ильич! По чистоте душевной он ещё не догадывался, что в карьере взяточника главное начать, а дальше она сама пойдёт. И что приводит она чаще всего не в собственный домик на взморье, а на лагерную шконку. Ничего этого Сергей Ильич пока не знал, потому и купил билет в Белгород.

Передача денег была назначена на утро следующего дня, но это мероприятие уже нанесло удар по семейному бюджету будущего взяточника. Требовалось одеться сообразно случаю. Приличный костюм и галстук в гардеробе нашёлся, а вот с обувью вышло неладно. Выходные туфли Сергея Ильича стоптались и покрылись трещинами. Чувствуя себя уже почти богачом, Сергей Ильич счёл зазорным ехать за деньгами в такой обуви. Пришлось срочно купить у спекулянта пару новеньких лакированных туфель. Они немного жали, вскоре Сергей Ильич натёр себе пятку, и это ухудшило и до того неважное состояние его души. Куплен был также большой чёрный «дипломат» – ну не везти же в самом деле такие деньги в хозяйственной сумке! Лишь в самый последний момент Сергей Ильич подавил в себе искушение дополнить свой облик дымчатыми очками. В них он безусловно являл бы собой персонаж шпионского фильма. Впрочем, и без таких очков в дурно пахнущей полутьме плацкартного вагона Сергей Ильич выглядел столь же чужим, как чиновник в парадном костюме для торжественных заседаний, оказавшийся вдруг на нудистской вечеринке.

На этом траты не закончились: пришлось выкупить два билета в спальном вагоне на обратную дорогу из Белгорода. По понятным причинам будущий нарушитель советских законов в особо крупном размере желал ехать в купе один. А вот на дороге «туда» Сергей Ильич, потративший уже почти всю зарплату, решил сэкономить. Так он и оказался одним из героев нашего повествования.

* * *

В четвёртом купе вагона номер семь играли в карты. Два закадычных приятеля Виталик и Валера – те двое с уставшими и испитыми лицами, которых Андрей приметил на перроне, – сели в поезд в Севастополе. Они возвращались домой после месячного отпуска на Южном берегу Крыма.

Валера и Виталик были неразлучны уже много лет. Их объединяла тайная страсть, носящая французское название. Не подумайте ничего плохого – речь идет о преферансе. Эта игра составляла главное содержание жизни каждого из них. Валера был завхозом одного из ленинградских театров, Виталик служил там же реквизитором, и почти всё свободное от работы время друзья проводили за карточным столом. Там они с успехом бомбили ушастых лохов, выкачивая из тех лишние деньги.

Нет, они не были профессиональными игроками, но слыли матёрыми любителями, каковых в преферансном мире называют «зубрами». Секрет успеха приятелей на зелёном сукне был непритязательно прост: Валера и Виталик играли «на одну руку», то есть сообща против партнера. В особых случаях, когда игра шла по-крупному, не брезговали и простейшими шулерскими приёмами вроде «забитых», то есть заранее подготовленных колод карт. Требовалось только в нужный момент вбросить такую колоду в игру незаметно для других игроков: друзья быстро освоили такой трюк. Эта тайная жизнь давала хорошую прибавку к зарплате, но дело было не только в деньгах. Азарт и удовлетворение от удачно проведённых комбинаций наполняли существование приятелей эмоциями. Так они оба дожили до пятидесяти и менять modus vivendi не собирались.

Раз в год Виталик и Валера вместе проводили отпуск на курортах черноморского побережья. Их влекли туда не южное солнце и ласковое море и даже не крепость массандровских вин, а повышенная концентрация «ушастых». Расслабленные бездельем, разморённые солнечными ваннами, лохи особенно охотно отдавали заработанное. Однако нынешний сезон не удался. Курортники играть не хотели, а если и садились за карты, то «по маленькой». Валера и Виталик возвращались домой почти без прибыли, едва окупив расходы на поездку. Оставалась ещё небольшая надежда поправить дела в поезде. Друзья открыли пошире дверь купе, раскинули на столе карты и принялись неспешно перекидываться в «гусарика». Играть друг с другом было неинтересно, да и незачем, но они всё равно усердно стучали картами по столу: приманивали лоха «на живца».

В Симферополе к ним в купе подсел третий.

– Георгий, – так представился вошедший, и Валера внимательно оглядел его с ног до головы. На роль перспективного лоха тот явно не тянул: в немодных очках, затрапезной матерчатой куртке, с видавшим виды чемоданом из искусственной кожи, он являл собой типичный образчик советского инженера или мелкого служащего, который живёт от зарплаты до зарплаты.

– Валерий. А это Виталий. Куда путь держите, Георгий?

– В Харьков. Домой еду.

– Отдыхали? – поинтересовался Валера.

– Нет, работал. В командировке был, – ответил Георгий и почему-то усмехнулся. А затем спросил, кивнув в сторону стола с разложенными картами: – Преферансом развлекаетесь?

– Да так… От делать нечего, – уклончиво ответил Валера. Всё стало ясно: как партнёр Георгий им не интересен.

Разговор затух. Георгий залез на свою верхнюю полку, и оттуда наблюдал за игрой, время от времени подавая реплики по поводу происходящего в ней и отпуская понятные только преферансистам прибаутки. Всем своим видом Георгий показывал, что и сам не прочь присоединиться к играющим. Валера и Виталик его намёки игнорировали: дожидались более денежного партнёра. Так прошло ещё два часа.

* * *

Итак, Сергей Ильич закинул пустой пока «дипломат» на верхнюю полку, сам сел внизу напротив Заевшего Мальчика и застыл, погрузившись в свои тяжёлые мысли. А тем временем песня мальчика не прерывалась ни на минуту:

– Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам… Пусть бегут неуклюже пешеходы… – и так бесконечно.

В окружающих мало-помалу копились нехристианские чувства. Если поначалу на ребёнка поглядывали с сочувствием – что, дескать, взять с ущербного, – то по прошествии часа сочувствие сменилось раздражением, а потом и злобой. Даже Сергей Ильич, всерьёз, казалось, застрявший в иных мирах, стал подавать признаки жизни: заёрзал по скамье, прокашлялся и наконец осмысленно и в упор стал смотреть на мучителя. На мальчика, впрочем, это не произвело впечатления.

Пшеничные Усы, возлежавший в тренировочных штанах и мятой рубахе на верхней боковой полке, не выдержал первым: пригрозил вызвать милицию, если мать мальчика немедленно не успокоит ребенка. Но та только молча вздыхала, и Пшеничные Усы сдался, отвернулся к стене и закрыл голову подушкой.

Некоторое облегчение наступило, когда пришло время обедать. Неутомимый певец и за едой ещё пытался мычать с набитым ртом, но потом всё же умолк, и обитатели вагона получили десятиминутную передышку.

После обеда концерт продолжился. Правда, мальчик сменил репертуар, но и новая пластинка оказалась испорченной:

– Любо, братцы, любо… любо, братцы, любо… любо, братцы, любо… – без остановки голосил мальчик.

Тут уж и Андрея, обычно очень сдержанного, стали охватывать чёрные мысли. От этой монотонной долбёжки по ушам у него разболелась голова. Казалось, ещё немного, и он сам сойдет с ума. И тогда совершит что-нибудь ужасное. Например, выкинет этого мерзкого мальчишку в окно, а там будь что будет!

Андрей встряхнул головой, чтобы отогнать эту мысль, и вышел покурить. За окном тянулся степной пейзаж, однообразный, как песнь Заевшего Мальчика. Торчать в тамбуре часами было глупо, и Андрей решил отвлечься чтением.

Впрочем, та единственная книга, которая лежала у него в рюкзаке, мало для этого подходила. Это было дореволюционное, 1915 года, издание кантовской «Критики чистого разума» в переводе Лосского. Андрей нашёл этот раритет в куче старых газет, книг и прочего бумажного хлама в макулатурной палатке. Соседка Андрея, приёмщица этой самой палатки, время от времени позволяла ему по-соседски рыться в сданной макулатуре в поисках букинистических изданий. Если Андрей что-нибудь из палатки забирал, то взамен честно приносил связку старых газет: для соседки ценность бумажного издания определялась исключительно его весом.

Зачем Андрей взял эту книгу с собой в поездку, – он и сам не знал. В экспедиции было не до метафизики, и Кант месяц пролежал на дне рюкзака. Но теперь выбора не было. Андрей раскрыл пожелтевший переплёт и прочитал первую фразу предисловия: «На долю человеческого разума в одном из видов его познания выпала странная судьба: его осаждают вопросы, от которых он не может уклониться, так как они навязаны ему его собственной природой; но в то же время он не может ответить на них, так как они превосходят возможности человеческого разума».

Читать дальше было лень. Андрей поднял глаза от книжки и увидел Борину мамашу, впившуюся зубами в крымский персик. Сладкий сок тёк по её подбородку. «Интересно, – подумал Андрей, – осаждают ли эту женщину вопросы, от которых она не может уклониться? Или старик Кант выдаёт желаемое за действительное? Беспокоят ли её размышления о смысле жизни или о связи реальности с сознанием?» Как знать. Сейчас её явно беспокоит то, что всё-таки пришлось заплатить за детский билет.

Или вот Земеля, например. Навязаны ли ему самой природой вопросы о свободе воли? О добре и зле? Вряд ли. Солдатская жизнь не даёт почвы для трансцендентных размышлений. Подъём и отбой – по расписанию. Одежда – по уставу. Проштрафился – накажут. Велят бежать – беги. Прикажут стрелять – стреляй, не размышляя, в кого и зачем. И всё же интересно знать, как этот человек определяет для себя, что есть добро и что есть зло? Что такое «хорошо» и что такое «плохо»?

Андрей вспомнил, что ещё несколько минут назад он и сам был готов бить Заевшего Мальчика по голове, чтобы прекратить его песню. И – вот что интересно – большинство окружающих явно этот его поступок бы молчаливо одобрили. Получается, что Кант прав, что и для него, Андрея, понимание границ между добром и злом – это тоже вопрос, выходящий за пределы возможностей разума.

Да, читатель, представь себе: такие мысли иногда забредают в голову двадцатитрехлетнего парня, особенно если до этого он прочитал несколько умных книг. Но они забредают только тогда, когда рядом нет весёлой компании сверстников. И ненадолго. Стоит появиться на столе стаканам с вином, а в руках гитаре, стоит присесть рядом красивой девушке – и мысли эти тотчас уходят в глубины сознания и дремлют там до следующего подходящего случая.

– Любо, братцы, любо… – раздавалось из соседнего купе. Пока Андрей думал о высоком, Заевший Мальчик так ни разу и не перешёл за пределы первой строчки этой замечательной песни. Спасение пришло, откуда не ждали. Оно явилось в облике нетрезвого дембеля. Земеля возник в отсеке неведомо откуда, плюхнулся на сиденье рядом с Сергеем Ильичом, отдавив тому ногу, поставил бутылку на стол и минуту-другую внимательно слушал речитатив мальчика, одобрительно кивая в такт головой и прихлопывая ладонями, а затем принялся подпевать вполголоса:

– Любо, братцы, любо… Любо, братцы, любо…

Мальчик уставился на Земелю с тревогой, придвинулся поближе к матери, но пение не прекратил.

– Нам тут ещё хора имени товарища Пятницкого не хватало, – пробурчал с боковой полки Пшеничные Усы, но ни мальчик, ни Земеля не обратили на него внимания. Дуэт продолжился.

– Хорошо поёшь, боец, – произнес наконец дембель, и запах ядрёного перегара обдал находящихся в купе. – В армии запевалой будешь. Только слова выучи… А эту знаешь: «Идёт солдат по городу»?

Заевший Мальчик вопроса будто и не слышал. Он продолжил талдычить своё «любо, братцы», но глаз с дембеля не спускал. Тот сдаваться не собирался:

– Конфету хочешь? – Он достал из кармана кителя леденец в засаленной обёртке и протянул Заевшему Мальчику. Тот ещё плотнее прижался к матери, но петь не бросил. Тогда Земеля выкинул фортель, какого не ожидал никто. Дождавшись нужного момента, он вдруг запел неожиданно красивым голосом:

– …Любо, братцы, жить. С нашим атаманом не приходится тужить.

Пшеничные Усы скинул с уха подушку, из-за стенки отсека показалась чья-то всклокоченная голова. Пел Земеля хорошо, не фальшивил и старательно выводил ноты. При первых же звуках его голоса мальчик поперхнулся, будто слова песни застряли в его горле, и испустил взвизг, похожий на тот, что издает игла проигрывателя, соскальзывая с испорченной пластинки. Глаза его наполнились ужасом, он бросился лицом в колени матери и зарыдал. Мать принялась гладить и успокаивать ребёнка. Через несколько минут плач утих, и вагон вздохнул с облегчением. Продолжения концерта не последовало.

Земеля поднялся с видом рыцаря, победившего дракона, сунул бутылку под мышку, подмигнул Сергею Ильичу и двинулся нетвёрдой походкой к тамбуру, задевая плечами переборки.

Напряжение в вагоне спало. Борина мамаша извлекла из многочисленных пакетов гору всяческой снеди и приступила к обеду. Сергей Ильич, который с минуты посадки в поезд не произнес ещё ни слова, тяжело вздохнул. Происшествие несколько отвлекло его от тяжёлых мыслей. Сидеть так до самого Белгорода было глупо. Ещё раз вздохнув, Сергей Ильич снял пиджак, галстук и ботинки и очень аккуратно, чтобы не помять брюки, улёгся спиной на свою верхнюю полку. Вагон покачивало, колёса монотонно отбивали такт, и вскоре Сергей Ильич уснул. И виделись ему разные сны. Но об этом чуть позже.

* * *

Объявление в вагоне-ресторане гласило: «Каждый первый понедельник месяца у нас проводится День качественного приготовления пищи». Был как раз первый понедельник октября, но, несмотря на столь заманчивое предложение, ресторан был почти пуст. Был занят только один столик, за ним сидел мужчина. Он появился здесь вскоре после отправления из Симферополя и с тех пор в одиночестве пил самый дорогой коньяк, который нашёлся в буфете, закусывая только ломтиками лимона.

Официантки Галина и Элеонора уже второй час пребывали в волнении. Причиной его и был тот самый посетитель за третьим столиком. Мужчина, пьющий коньяк, пусть и очень дорогой, не редкая птица в вагоне-ресторане. Но этот был особенным: это был мужчина Элиной мечты, и она ощущала это всем своим нутром. При одном взгляде на этого человека у Эли спирало в груди и начинали дрожать коленки.

Тут надо сделать небольшое отступление и рассказать читателю, кто такая эта Элеонора и почему ресторанный гость произвел на неё столь сильное впечатление.

Раньше Элю звали Леной, а чаще Леночкой, и жила она в Мелитополе. Леночка выросла без отца. Её родитель, родом из закарпатских поляков, ушёл из семьи, когда его дочка пребывала в самом нежном возрасте, и потому не оставил заметного следа в её жизни, как и в жизни её мамы, скромной работницы мелитопольского ОРСа. Красавец Казимир пронёсся сквозь их судьбы стремительно, как комета Галлея проносится через Солнечную систему, лишь слегка зацепив Землю своим элегантным газовым хвостом. Впрочем, небольшое наследство Леночкин папа за собой оставил. Оно включало в себя как вещи приятные и полезные, а именно: роскошные ярко-рыжие Леночкины кудри, горделивую осанку и редкое красивое отчество, так и мало подходящую к нашим вкусам, если не сказать совершенно непотребную, фамилию Гнида.

Напрасно мама объясняла Леночке, что ничего плохого в её фамилии нет и что она означает вовсе не то, что вообразили себе недалёкие люди, а происходит от старого славянского слова «гнiдий», означающего «темно-рыжий», «гнедой». И вообще эту фамилию надо произносить с ударением на второй слог. Все эти уговоры не избавили Леночку от насмешек и порождённых ими комплексов. Фамилия стала её проклятием. По понятным причинам школьные учителя избегали часто произносить фразу «Гнида, к доске», и оставленная их вниманием девочка получила образование более чем поверхностное. То же повторилось и в кулинарном училище, куда Леночка поступила после школы и которое окончила кое-как, «на троечки».

Сверстники мужского пола Леночку игнорировали, несмотря на её привлекательную внешность. Девушка пала духом, замкнулась в себе и лишь мечтала о совершеннолетии, когда советский закон позволит ей сменить фамилию. Целыми днями она листала газеты и журналы, но в содержание не вдумывалась, а лишь отмечала в них редкие и красивые фамилии, выбирала себе будущее. Впрочем, одну статью в журнале «Работница» Леночка прочитала внимательно. Там речь шла о том, как имя влияет на судьбу человека. Рассказывалось о людях, которые, сменив имя, изменили свою жизнь к лучшему. И Леночка решила: менять – так менять, не только фамилию, но и имя. Так вместо Елены Гниды на свет появилась Элеонора Казимировна Желанная. К отчеству у девушки претензий не было, его она оставила прежним.

Перемена имени оправдала себя в полной мере и очень скоро. В душе новоявленной Элеоноры проснулись амбиции, о которых Леночке и не грезилось. Теперь она претендовала на самое лучшее. Вместе с новыми запросами откуда-то появились ясность мышления и деловой подход, в голове сложился план, как это лучшее заполучить. План состоял из одного пункта: как можно скорее нужен мужчина, да не какой-нибудь, а особенный, способный лучшее обеспечить. Тут же сформировался список требований к потенциальному принцу. Он должен быть, во-первых, успешным, во-вторых, похожим на кинозвезду, и, в-третьих, жителем одной из двух столиц. Последний пункт казался Элеоноре наиболее важным: прозябать всю жизнь в Мелитополе она больше не собиралась.

Ожидать, что подобный кандидат сам явится в мелитопольскую заводскую столовку, где кухарничала после училища Элеонора Казимировна, не приходилось. И девушка проявила решительность и смекалку. Она устроилась официанткой в вагон-ресторан поезда, курсировавшего между Москвой и Крымом. Где же ещё ловить столичного мажора, как не там? В первый же рабочий день девушка додумалась прикрепить на грудь маленькую табличку – теперь такие называют бейджами, но тогда таких слов ещё не знали – на которой было аккуратно выведено фломастером её новое имя: Элеонора. На эту приманку должен был клюнуть будущий муж.

Первый месяц работы прошёл впустую. Если в ресторане и появлялись москвичи и ленинградцы без жён, то какие-то невзрачные, до высокой планки, установленной Элеонорой, не дотягивающие. Они пили пиво, ели котлеты и особого внимания не заслуживали. Но вот случилось чудо. В ресторан пришёл он, он был один и в нём трудно было не узнать с первого взгляда представителя того слоя общества, о жизни которого Леночка-Элеонора имела представление только из кино.

Высокий, осанистый, с идеальной стрижкой на голове, в элегантном костюме, сшитом явно не в СССР, в импортной рубашке с запонками, мужчина выглядел в замызганном интерьере вагона-ресторана инопланетным существом. Властное лицо и квадратный волевой подбородок говорили об упорстве и непреклонности. Кто он? – гадала девушка. Начальник? Артист? Партийный чиновник? Высокопоставленный военный? Неважно. Было очевидно, что этот человек – хозяин своей жизни и держит её в строгой узде.

Решительная Элеонора вдруг куда-то испарилась и в теле молоденькой подавальщицы вновь оказалась бедная Леночка, всё естество которой трепетало от магнетической силы, излучаемой альфа-самцом. Подавляя в себе инстинктивный страх, на ватных ногах она принесла мужчине заказанный коньяк, едва не уронив поднос от волнения. Если бы мужчине пришла в голову идея взять её за руку и повлечь за собой, она безропотно пошла бы следом, не спрашивая куда и зачем. Но тот был погружён в свои мысли и не обращал на девушку внимания.

Пил мужчина много, но держался прямо. Галина, женщина куда более опытная в амурных делах, чем Эля, и к тому же видевшая за годы работы в этом ресторане и больших начальников, и даже известных киноактёров, тоже не осталась равнодушной. Обычно с клиентами грубоватая, на сей раз она источала любезность. Не раз подходила она к столику, узнать, не требуется ли гостю ещё чего-нибудь, соблазнительно выпячивала грудь и постреливала в посетителя томными взглядами больших карих глаз.

Увы, все выстрелы отрикошетили в никуда, и все знаки остались без ответа: предмет внимания потребовал ещё коньяку, но вряд ли заметил, что его обслуживает уже другая официантка.

* * *

Из репродуктора поездного радио негромко звучал голос Аллы Пугачёвой: «Жизнь невозможно повернуть назад, и время ни на миг не остановишь», настраивая обитателей вагона на философский лад.

В двенадцатом вагоне наступила тишина и скука. У пионеров был тихий час, и обе вожатые ушли их утихомиривать. Их голоса доносились издалека. Остальные сидели молча. Молодой человек на верхней полке что-то записывал в блокнот. Кто-то спал, другие молча пялились в окна. С посадки в Симферополе не прошло и часа, но Андрею казалось, что вечность. Он следил, как за стеклом непрерывная нить проводов рисует причудливую синусоиду, то поднимаясь к верхнему краю оконного прямоугольника, то срываясь вниз. Это однообразное бесконечное колебание нагоняло тоску. После месяца жизни, наполненной событиями и впечатлениями, сидеть без дела было невыносимо. Андрей подумал, что ещё целые сутки ему предстоит видеть этот нескончаемый бег проводов.

Он представил себя во чреве гигантского животного, бегущего по степи. Ритмичный стук колёс – как мерное биение его железного сердца, которое на стрелках срывается аритмией, а синусоида проводов – кардиограмма. Словно в ответ на его мысли стальной зверь издал призывный вопль – это машинист потянул ручку гудка. Снаружи тянулся унылый и безлюдный степной пейзаж.

Когда-то эти земли были истоптаны тысячами лошадиных копыт. Столетиями орды незнакомцев с суровыми бородатыми лицами, целые племена и народы, приходили в эти степи издалека, с востока и с запада, чтобы оставить потомкам разнообразные искусные артефакты, скрытые сейчас под тонким слоем земли. Все эти люди давно умерли, и их кости гниют в многочисленных курганах под сухими травами.

«Для вас – века, для нас – единый час», – вспомнилось Андрею, и он вдруг подумал, что эти строки обрели сейчас новый смысл. За час, не больше, пробежит поезд сквозь эти пространства, под которыми спрятаны свидетельства многих веков существования человечества. Пройдёт немного времени – полвека или чуть больше – один миг в масштабах истории, и на Земле не будет больше ни Андрея, ни Пшеничных Усов, ни этого спящего человека в рыжих брюках, ни даже Заевшего Мальчика, словом, никого из тех, кто сел сегодня в поезд, а эти степи всё так же будут залиты солнцем, как сегодня и тысячу лет назад. И уже другие бородатые люди будут выкапывать из земли следы прошедших жизней.

Жизнь – это машина времени с неработающей задней передачей. Но мы, современные люди, научились обращаться со временем запанибрата. Мы, чей срок так ничтожно мал, что в большой книге всемирной истории уложится в пару строк, умеем, благодаря книгам, фильмам, музеям и прочим достижениям цивилизации, переноситься мысленным взором на тысячелетия назад и заново проживать судьбы тех, кого давно нет с нами. Мы так привыкли это делать, что и не задумываемся, сколько миллиардов отдельных жизней утекло с тех пор, сколько личных драм, трагедий и комедий кануло в безвестность, и только единицам повезло оставить свои имена в памяти потомков.

А ещё Андрей подумал, что надо бы писать историю не как принято, то есть от древности к современности, а наоборот: начиная от сегодняшнего дня углубляться в прошлое, шаг за шагом докапываться до корней и причин нынешних событий. Может быть, тогда люди научатся наконец извлекать уроки из прошлого.

Всё это Андрей надумал от скуки. Вырванный из привычного ритма и заключенный на сутки в железную коробку, он почувствовал себя брошенным и одиноким. Никто из попутчиков не проявлял желания общаться.

За полтора часа пути Андрей ещё ничего не узнал об этих людях – даже их имён. Кто они? Куда и зачем едут? Знакомство состоится позже. Но тебе, читатель, я уже готов кое-что рассказать о них. Ведь это я, автор, извлек их из тайников своей памяти и собрал в этом поезде.

* * *

Паренька на верхней полке звали Сергей Георгиев. Он имел биографию, на первый взгляд ничем не примечательную. Вырос Сергей в Севастополе в семье морского офицера немалого ранга. Военную карьеру его отца, обещавшую многое, прервал несчастный случай – взрывом на корабле ему оторвало ногу, и теперь инвалид, списанный со службы, доживал свой век, председательствуя в ветеранской организации. Мама Сергея работала стенографисткой при штабе флота. Морское будущее парня было предопределено, и он оправдал ожидания семьи. Отслужив после десятилетки в армии, Сергей нанялся матросом на рыболовецкое судно и каждый год, в путину, выходил на несколько месяцев в море ловить ставриду. Сходя на берег, работал в порту. Так прошло пять лет.

Уволившись с корабля после очередной путины, Сергей получил на руки такую характеристику: «Во время службы матрос Георгиев показал себя хорошим специалистом. Любит выпить и появляться на работе в нетрезвом виде. К спиртным напиткам устойчив. Опрятен, вежлив. Морской болезнью не страдает. К порученному делу относится ответственно. Имеет взыскания за неоднократные нарушения трудовой дисциплины. Участвует в политической жизни судна. Имеет два привода в милицию за драку. Повышает свой культурный уровень. Регулярно пишет статьи для судовой стенгазеты. С положительной стороны характеризуется отрицательно».

Да, читатель, Сергей был обычным советским моряком. Очень далёким от идеала, каким его изображали в книгах и фильмах, но и не безнадёжно пропащим. Пил, волочился за девчонками, дрался иногда, как и все, но на работе не филонил и честно давал стране рыбы. Впрочем, была у него ещё одна, тайная, жизнь, о которой не знало не только начальство, но и близкие приятели. Вышло так, что морские боги по какой-то своей прихоти наделили этого простого севастопольского паренька писательским талантом большой силы. Юношей, прочитав «Морские рассказы» Станюковича, Сергей решил, что будет писать книги о моряках. С тех пор он не расставался с блокнотом и карандашом. Парень оказался сметлив и наблюдателен. Он умел впитывать ощущения жизни, пропускать их через себя, подмечать и точно описывать детали. Для того он и ходил в море – набираться впечатлений и знаний о рыбацкой жизни. Даже самые близкие – отец и мать – не ведали до поры, что их непутёвый сын ночами, после работы в порту, пишет повесть о черноморских рыбаках.

С начинающими авторами такое случается нечасто, но первое же творение Сергея было замечено в литературном мире. Молодому автору помог отец, а точнее – его авторитет в ветеранских кругах. Знакомый со многими военными моряками, отец Сергея показал повесть Николаю Васильевичу Гоголю – редактору журнала «Морской вестник», адмиралу в отставке и полному тёзке классика. Журнал этот беллетристики не печатал, и адмирал не был литератором, но, видно, имя к чему-то обязывало, и он смог по достоинству оценить рукопись Сергея. Старый моряк уловил в ней биение настоящей, не книжной жизни, хорошо ему знакомой по службе. И рекомендовал повесть другу – многократно орденоносному советскому писателю, обласканному властью и осыпанному почестями.

Именитый писатель был главным редактором одного из литературных журналов на Юге России. Незадолго до этого друг-редактор получил Государственную премию за роман-эпопею о династии строителей, героически возводивших жилые дома в условиях Крайнего Севера. Роман назывался «Квадратный метр». В главной партийной газете страны вышла хвалебная статья, в которой писателя называли «мэтром социалистического реализма». Газета советовала молодым литераторам учиться у него мастерству отображения жизни. Лауреату признание заслуг пришлось по душе, но он, конечно, не знал, что подчиненные «мэтра», сотрудники журнала, за глаза окрестили своего патрона Квадратным Мэтром – редактор был мал ростом и очень широк в талии.

Мэтр рукопись Сергея прочитал – и схватился за голову. Отказать заслуженному другу-адмиралу было неловко, но и печатать повесть в таком виде не представлялось возможным. Нет, она не была плоха, это редактор понял с первых страниц. Да и сюжет оказался вполне типичным для советской литературы – моряки, рискуя жизнью, в суровый шторм спасают других моряков, терпящих бедствие. Дело было в другом: реализма в тексте нашлось в избытке, но он был каким-то не социалистическим. В свободное от подвигов время герои повести вели себя неправильно: пили водку, матерились, вступали в случайные половые связи, ссорились, влипали в истории, убегали от милиции и не беспокоились ежеминутно о выполнении плана улова. И главное: в рукописи не было и намёка на руководящую роль партии. Времена «оттепели», когда некоторым авторам позволялось изображать жизнь, как она есть, были далеко в прошлом, а на носу – 65-я годовщина Великого Октября.

Почесав в затылке, редактор принялся, чтобы не обижать друга, лично доводить повесть до ума. Когда Сергей получил на утверждение правленый текст, он не узнал своего произведения. Редактор отшлифовал его до зеркального блеска. Правки превратили живое дерево в телеграфный столб без следов сучков – такой образ придумал когда-то Борис Стругацкий. Герои повести остепенились, прекратили бузотёрить и заговорили языком газетных передовиц. Откуда-то возник новый персонаж – помощник капитана по политчасти, он и стал главным героем. Теперь моряки спасали своих товарищей не безыдейно, но под чутким руководством политрука.

Теперь рукопись охотно взял бы любой литературный журнал Советского Союза. Но из неё куда-то испарился характерный авторский стиль – лёгкий, озорной, с нотками самоиронии: ведь Сергей писал о тех, кем был он сам. Правленый текст стал удушающее серьёзным и тяжеловесным, как фигура самого Квадратного Мэтра. Это была чужая повесть.

У Сергея будто вырвали кусок плоти, отобрали у него часть жизни, которой он жил последние годы. Охолощенный текст он не подписал. Вместо этого он уволился с работы и взял билет до Мурманска. Уйти матросом в штормовое северное море, зимой, когда безжалостный ветер сводит с ума и каждый шаг по обледеневшей палубе это смертельный риск, – только так, думал Сергей, можно пережить жестокое разочарование. Так он оказался в двенадцатом вагоне.

Поезд подходил к Джанкою. Несколько минут до остановки, и есть ещё время сказать пару слов о том молодом брюнете, что сидит молча на нижней боковой и неотрывно глядит в окно.

В отличие от Сергея, чей талант пока оставался невостребованным, Эдуард Айрапетян – так звали этого парня – к своим двадцати пяти годам уже хлебнул славы полной ложкой. Он был спортсменом, да не рядовым, а ни много ни мало чемпионом мира и СССР по парашютизму. Шутят, что если с первого раза не вышло – парашютный спорт не для вас. С Эдиком все случилось наоборот. Ещё подростком он записался в парашютную секцию ДОСААФ, и первый же прыжок окончился для него серьёзной травмой ноги. Но это не отвратило парня от неба. Он сразу понял, что там и есть его настоящая жизнь. Секунды свободного падения наполняли её ни с чем не сравнимыми эмоциями. Шло время, росло мастерство, увлечение переросло в профессию, и чувство восторга от полёта притупилось и стало привычным. Но по-прежнему перед каждым прыжком сердце Эдика сладко замирало от предвкушения чуда.

Несмотря на говорящую фамилию, Эдик был не сыном армянского народа, а скорее, его пасынком. Родился он в Ростове-на-Дону и языком предков не владел, впрочем, как и его отец и дед. Кочевая жизнь профессионального спортсмена дала ему возможность увидеть мир, но до родины своих праотцов, Армении, он так и не добрался. Да и по характеру своему он мало напоминал своих соотечественников, какими их привыкли считать северяне. Поэтому и принял его Андрей сначала за коренного жителя крымских гор. Эдуард был сдержан, даже замкнут, немногословен, экономен в жестах и мимике. Познавший не на словах величие неба на дела земные смотрит несколько свысока. Вот и Эдуард был не обидчив, как истинные южане, снисходителен к окружающим, и вывести его из равновесия стоило многих трудов.

Была в этом парне врожденная, непонятно откуда взявшаяся интеллигентность. В общении он был вежлив и доброжелателен, конфликтов избегал и бранные слова, в отличие от большинства своих сверстников, если и употреблял, то только в чрезвычайных обстоятельствах, когда обойтись без них невозможно. Да и в этих редких случаях он предпочитал посылать собеседника по адресу, известному всем носителям русского языка, исключительно на «вы».

Впрочем, Андрей оказался не так уж далёк от истины. Предки Эдуарда, как и большинства представителей армянской общины Ростова-на-Дону, были когда-то переселены туда Екатериной Второй именно из Крыма. Повзрослев и завоевав главные спортивные титулы, Эдик захотел увидеть землю, вырастившую его род. Сейчас он возвращался оттуда, наполненный возвышающими душу переживаниями. Он неторопливо пил чай и вглядывался в просторы за окном, где в растрескавшейся от зноя почве покоились кости его предков. Поезд подходил к Джанкою.

Джанкой. Вокзал

В Джанкое Андрей вышел на перрон размять ноги. Там его внимание привлек невысокого, если не сказать маленького, роста молодой человек, кативший по платформе огромный, почти с него размером, черный чемодан на колёсиках – редкая по тем временам вещь. Ещё примечательнее был сам парнишка, точнее, его одежда. Он был одет по советским меркам очень дорого, но при этом безвкусно и вызывающе крикливо. Все предметы его гардероба были заграничными и отличного качества, но категорически не сочетались друг с другом. Вельветовые штаны цвета морской волны спорили с оранжевыми ботинками на очень высокой, уже вышедшей из моды платформе. Двубортный пиджак в красно-коричневую клетку никак не хотел гармонировать с батником в лимонных разводах. Всё это увенчивала непривычная ещё в те годы красная бейсболка. Двадцатью годами ранее подобным образом одевались стиляги, но в этом случае ни о каком стиле не могло быть и речи. У Андрея тут же нашлось для парня подходящее прозвище – Фарс-Мажор.

Если бы Сергей Ильич проснулся и выглянул в окно, то он с удивлением узнал бы в Фарс-Мажоре того самого спекулянта, у которого он купил накануне лакированные туфли. Ещё больше бы он удивился, если бы узнал, что в чемодане парня плотно уложены пятьдесят пар таких же штиблет.

В среде крымских фарцовщиков Фарс-Мажор, он же Александр Максименко, был известен как Шурик-Каптёр. С детства парень терпел насмешки сверстников из-за малого роста, но сумел компенсировать этот недостаток выдающейся предприимчивостью и пронырливостью. Призванный родиной исполнять воинский долг, он сумел занять хлебную должность каптёра, и она стала началом его будущей карьеры спекулянта. Уходя на дембель, Шурик сумел прихватить с собой несколько комплектов обмундирования, офицерские фуражки и прочую армейскую дребедень, которая мало полезна в быту, но зато имела хороший спрос у иностранцев. Возле гостиницы «Интурист», незадолго до того открытой в Ялте, начинающий «утюг» обменял армейское барахло на поношенные заграничные шмотки и так приобрёл стартовый капитал. Впрочем, он не любил называть себя фарцовщиком или спекулянтом, а предпочитал именоваться бизнесменом. Это слово наполняло его чувством самоуважения и позволяло забыть про малый рост.

Дело шло хорошо. За полгода Шурик наладил сбыт вещей на рынках Симферополя и Южного берега, заработал кучу денег и приобрёл авторитет в спекулянтских кругах. Он обзавёлся «фюрой», то есть иностранной валютой, модно приоделся, как было описано выше, приобрёл те самые оранжевые ботинки на платформе и стал поглядывать на бывших одноклассников свысока в прямом и в переносном смысле.

Но потом предприятие стало давать сбои. Перед московской Олимпиадой «серые пиджаки» устроили у «Интуриста» облаву. На первый раз Шурик отделался профилактической беседой, но попал оперативникам на карандаш. Когда Шурика «свинтили» с товаром во второй раз, был составлен протокол, и статья 154 УК Украинской ССР «Спекуляция» засветила над нашим героем путеводной звездой. Ему удалось откупиться, дело окончилось пустяковым пятидесятирублёвым штрафом, но предприятие становилось рискованным, и Шурик задумался о бизнесе менее публичном и более солидном. Он стал оптовиком.

Он разыскал в Джанкое подпольный цех, в котором крымские татары шили по западным лекалам мужские лакированные туфли. Шили их из всякой дряни, которая к натуральной коже не имела ни малейшего отношения. Шили плохо: туфли разваливались за две недели. Но зато они были чёрными и блестящими, как лунная ночь, и носили на себе лейбл известной итальянской фирмы. Обыватели охотно брали их по сотне за пару.

Бизнес Шурика снова пошёл в гору. Он скупал продукцию джанкойских умельцев оптом по сорок рублей за пару, продавал её через сеть распространителей на крымских рынках и имел сумасшедшую прибыль. Вскоре слава его торгового дома распространилась за пределы полуострова, и он стал получать заказы издалека. По одному из них Шурик и должен был выехать сегодня из Джанкоя восьмым скорым поездом. С собой он имел товар, купленный у татар за две тысячи рублей, половину из которых он занял под проценты у симферопольских торгашей. Оставалось доставить чемодан в Курск, получить за него пять тысяч наличными и – на свободу с чистой совестью и полными карманами.

Всё это я успел рассказать, пока Фарс-Мажор – пусть уж Шурик побудет Фарс-Мажором в этом поезде – катил свой огромный чемодан к шестому вагону, где он выкупил купе целиком. Но вот он уже погрузился, взгромоздил чемодан на верхнюю полку – никуда больше он не помещался – и поезд двинулся на север.

Джанкой – Мелитополь

Захрипела радиоточка, и из неё сквозь помехи прорезался бодрый голос Иосифа Кобзона: «И Ленин – такой молодой, и юный Октябрь впереди». Страна готовилась достойно встретить 65-ю годовщину революции, а после неё – 76-ю годовщину «дорогого Леонида Ильича». Спустя минуту радио закашляло и умолкло.

После остановки двенадцатый вагон постигла новая беда. Борина мамаша, только что закончившая обед, не удержалась от соблазна и сторговала на платформе джанкойского вокзала огромного размера копчёную рыбину, распластанную на две половины. Разложив трофей на столе – рыба заняла его целиком – женщина принялась неторопливо, с безжалостностью хищника отщипывать кусочки рыбьей плоти и отправлять их в рот. Так ягуар, который смог затащить пойманную антилопу на дерево, удобно устроить её в ветвях и теперь уверен, что жертва никуда не денется, не спеша поедает добычу. Движения женщины были механическими, застывший взгляд не выражал ничего, даже удовольствия, как будто она делала постылую, но необходимую работу.

Вагон наполнился пронзительным рыбным запахом. Он был настолько густым и едким, что сразу вытеснил собой уже привычные запахи человеческих тел, скисшего пива и затхлости. Всё вокруг: одежда, постельное бельё, волосы, багаж, переборки, занавески, стаканы с чаем, казалось, что и пейзаж за окном, – запахло копчёной рыбой. Сергей Ильич заворочался во сне. Ему грезилось, будто он проваливается в зловонную яму, наполненную рыбьими потрохами.

Вновь проснулось радио, наполнив задыхающийся от рыбного духа салон бодрым и звонким голосом. «Птица счастья завтрашнего дня прилетела, крыльями звеня», – пел свой модный шлягер Николай Гнатюк. Звучало это как издёвка.

Андрею приходилось бывать в электричках, шедших в воскресный день из столицы в Ярославль. О таких тогда шутили: «Длинное, зелёное с жёлтой полосой, пахнет колбасой». Но нынешнее испытание оказалось куда суровее. Ламцадрица заперлась в своем купе, два десятка пассажиров ринулись в тамбур. Андрей сунулся было туда же – в тамбуре висел табачный дым такой густоты, что щипало глаза. Андрею пришло в голову, что таким и должен быть один из кругов ада: пусть грешник сам выбирает, задыхаться ему от дыма или от смрада. Временное убежище Андрей нашёл возле туалета. Делал вид, что его интересует инструкция по противопожарной безопасности, висящая на стене. Закачивалась инструкция загадочными словами: «Выполнение правил пожарной безопасности – гарантия возникновения пожаров».

Больше всего Андрей опасался тогда не пожара, а того, что соседка не доест рыбу и оставит часть на потом. Тогда остаток пути всему вагону придётся провести в атмосфере коптильного цеха рыбозавода. Но худшего не случилось: тётка умяла свою пайку целиком, вынесла объедки в мусорный бак, и вскоре воздух в вагоне очистился. Все вздохнули с облегчением, и мало-помалу ажиотаж, вызванный этой ароматической атакой, спал.

Снова накатила скука. Снаружи мелькали километровые столбы. Колёса монотонно отстукивали мгновения этого дня, будто счётчик такси. За окном показались серые гнилые воды Сиваша.

Читать не хотелось, и Андрей достал из рюкзака кубик Рубика – модную тогда в СССР новинку. Минут десять было убито на то, чтобы собрать одну его грань. Потом дело застопорилось: головоломка отказывалась подчиняться.

– Ух ты! – раздалось за спиной. Это Земеля появился, как обычно, неожиданно. – Классная штучка! Дай повертеть.

«Не отстанет ведь», – подумал Андрей и молча сунул кубик сержанту. Тот присел на край полки и быстро-быстро завертел пальцами с обгрызенными ногтями, окаймлёнными чёрными ободками грязи. Андрей делал вид, что читает. Опять потянулись томительные минуты.

Ситуацию спасла – да, да, не удивляйся, мой читатель – дружба народов, главное достижение социалистического образа жизни, как было написано во всех учебниках советской истории. Началось всё с Пшеничных Усов. Их обладатель молча лежал на животе на своей боковой полке, уставившись взглядом на Андрея. Его глаза ржавого цвета, казалось, не выражали никаких чувств, они были пустыми и холодными, как осенняя причерноморская степь. Но это впечатление оказалось обманчивым. Мужчина внимательно рассматривал изображение на футболке Андрея. Эту футболку с принтом картины Шагала отец Андрея привез из заграничной командировки.

– Это что же, евреи летают? – спросил, наконец, Пшеничные Усы. Не стану врать, дорогой читатель, я несколько приукрасил его речь. В действительности Пшеничные Усы употребил слово, которому было не место в лексиконе советского человека. Увы, «кто-то кое-где у нас порой», как пелось в известном фильме, позволял себе, как сказали бы сейчас, неполиткорректные высказывания.

Андрей хотел было возмутиться, но его опередил Сергей.

– Это картина «Над городом» Марка Шагала, французского художника еврейского происхождения, – пояснил он, выказывая неожиданную для простого моряка эрудицию. – Родом он из Витебска. И тут он изобразил своих соотечественников. Они евреи. А ты что, дядя, имеешь что-то против?

– Да нет, – ответствовал Пшеничные Усы, – я не против. Пусть летят. Пусть бы уж они все улетели… А то лезут из всех щелей, – продолжал бурчать со своей полки усатый антисемит. – Был у нас магазин как магазин. А теперь директор – Фельдман, бухгалтер – Фридман. А я, коренной сечевик, должен под их дуду плясать…

– Ты, папаша, Фельдмана-то не трожь, – встрял, не отрывая глаз от кубика, в разговор Земеля. – Служил у нас в полку майор Фельдман, зампотехом. Мужик настоящий, все его уважали. Офицеров мало оставалось, так он сам вызвался в рейд идти, хоть не его это дело было. И когда в засаду попали, погиб геройски, пацанов наших прикрывая. Ему орден дали посмертно. А ты говоришь – «магазин»… Получилось! – вдруг расплылся в улыбке Земеля, сунул Андрею собранный по всем граням кубик и куда-то убежал.

– А у нас в части, – добавил Серёга, – один слон к духу докопался: мол, фамилия у тебя неправильная и нос не тот. Так тут же от дедов в бубен получил и потом неделю по ночам сортир драил. Не любили у нас таких.

Эдик, сидевший до этого с отстранённым видом, тоже не выдержал:

– У нас все нации равны. Вот я – армянин, к примеру, – с гордостью заявил он. Хотя до сих пор о своём армянском происхождении он вспоминал нечасто, сейчас ему показалось важным его подчеркнуть. – К армянам претензии есть?

– К армянам нет, – пробурчал Пшеничные Усы, огорошенный таким дружным отпором. – При чём тут армяне… Армяне, я понимаю… народ полезный… Не то, что… – И он повернулся лицом к стене, давая тем самым понять, что дискуссия исчерпана.

На почве единства мнений по столь деликатному вопросу атмосфера в четвёртом купе изменилась. Холодок отчуждения куда-то исчез. Завязался разговор.

– У нас на судне был кок-армянин, – начал Сергей, обращаясь и к Эдику, и ко всем остальным, – и звали его Гамлет. Так вот он женился. Тоже на армянке, из Феодосии. И как думаете зовут его жену? Не поверите – Офелия.

Все прыснули.

– Да, наши любят такие имена, – усмехнулся Эдик. – Дядю моего друга школьного зовут Шекспир. Это имя, не фамилия. По паспорту он – Шекспир Самвелович Маркаров. Дома его звали Спиря. А я – Эдуард, – представился он наконец, и все обитатели купе тоже.

– А не выпить ли нам за знакомство чего-нибудь? – бросил клич Сергей.

– Заметьте, не я это предложил, – отреагировал Андрей цитатой из популярного фильма, который, правда, выйдет в прокат только через полгода после описываемых событий. С этими словами Андрей извлёк из рюкзака трёхлитровую банку домашнего портвейна, купленную перед отъездом у крымских аборигенов.

Тут бы и закончить этот эпизод мажорным аккордом, но я ещё должен сказать, что был в вагоне один человек, который слушал перепалку молодых людей с Пшеничными Усами с особым чувством. Это тот самый болезненный мужчина в длинном пальто из шестого купе. Фамилия его была Залкинд. Но не только поэтому этот разговор разволновал его и вынудил прибегнуть к валокордину. Почему так случилось и с какой целью он вообще оказался в этом вагоне, я расскажу позже.

* * *

Место номер три в пятом спальном вагоне занимала сорока с лишним лет женщина, примечательная во многих отношениях. Элегантный брючный костюм из джерси обтягивал её крупное, привыкшее к тяжёлому труду тело, более подходящее мужчине, чем женщине. Тонкой работы золотые серёжки спорили с небрежно прокрашенными каштановыми волосами и высокой аляповатой причёской. Золотые же кольца с камнями чужеродно смотрелись на пальцах грубых натруженных рук. Не первой молодости декольте украшали сразу несколько цепочек того же жёлтого металла. Дорогой и даже изысканный наряд выглядел на ней так, словно взят взаймы.

Женщину звали Маргаритой Николаевной. В кругах, в которых она вращалась в последние годы, её за глаза называли Королевой Марго, и тому была причина.

Впрочем, начнём с начала. В юности Марго именовалась просто Ритой. Отец её, кадровый военный, погиб под Смоленском в самом начале войны, а мама и бабушка умерли от голода и холода в блокадном Ленинграде. Вывезенная на большую землю пятилетняя Рита получила воспитание в детдоме. За это тридцать лет спустя государство выделило Маргарите Николаевне небольшую квартирку на окраине Москвы. В остальном жизнь её не складывалась. Мимолётный брак оставил ей маленького сына, но муж затерялся где-то на стройках народного хозяйства и не давал о себе знать ничем, кроме редких и ничтожных алиментов.

Карьера Маргариты тоже пошла не в гору, а под неё. Начала она неплохо – продавщицей молочного отдела в продовольственном магазине рядом с домом. Но в самом начале трудового пути случилась неприятность: внезапная проверка ОБХСС выявила в отделе недолив сметаны, к тому же разбавленной чуть более положенного. Обвешивали в магазине все без исключения, но списали всё на юную Риту – заступиться за неё было некому. За нарушение правил советской торговли её разжаловали в подсобные рабочие, а затем и вовсе определили в уборщицы. От такого труда руки Маргариты огрубели, на лицо легли ранние морщины, тело потеряло привлекательность и обаяние молодости исчезло навсегда.

Выжить вместе с растущим дитём на нищенскую зарплату в стране победившего социализма было непросто. Неизвестно, чем бы всё обернулось, если бы не соседская молодая семья. Аспиранты-гуманитарии, они страдали от извечно присущего интеллигентам чувства вины перед всем миром и возомнили себя народниками. Мать-одиночку они жалели и, презрев классовый барьер, опекали и подкармливали из своих тоже невеликих аспирантских доходов.

Но затем судьба исполнила пируэт и продемонстрировала, что в советской стране для человека труда все дороги открыты. Маргарита устроилась на работу в палатку вторсырья, и это место стало для неё Клондайком, а вторичное сырьё очень скоро обернулось золотом на её ушах, шее и пальцах.

Дело в том – поясняю я для молодого читателя, – что в те годы правительство придумало обменивать макулатуру на книги. В самой читающей стране, наполовину поросшей тайгой, с бумагой была напряжёнка, как говорила героиня фильма того времени. С книгами тоже. То есть магазины книгами были завалены под завязку, хоть печи ими топи, но народ их читать не хотел. А те, что он хотел – детективы, исторические романы, фантастику, литературу вечно загнивающего Запада, – покупали втридорога с рук. Некоторые – чтобы читать, другие – для украшения интерьера. Иметь в румынской мебельной стенке рядом с чешским хрусталём полку дефицитных книг было доказательством того, что жизнь удалась. Двухсоттомная «Библиотека всемирной литературы» стоила на чёрном рынке дороже «Жигулей».

Теперь за сорок килограммов старых газет и упаковочной бумаги давали талон на право покупки одной дефицитной книги. Из таких как раз и была «Королева Марго» Александра Дюма-отца, отсюда и пошло прозвище нашей героини. Макулатурные талоны стали разновидностью валюты: их продавали, покупали, ими обменивались. Нехитрые манипуляции с весом принимаемого и сдаваемого сырья позволяли приёмщикам самим стать обладателями талонов, которые были всё равно что деньги.

В считаные месяцы Маргарита преобразилась и расцвела, как природа весной. Она вошла в избранный круг торговой элиты микрорайона, которая оказалась сплошь библиофилами, и стала уважаемым человеком. Сам заведующий мясным отделом универсама называл теперь её по имени-отчеству. Дом её ломился от яств и шмоток, каковых в магазинах ни за какие деньги не купишь. Сын Риты из зачуханного недокормленного ребёнка превратился в жиреющего нагловатого подростка, способного в один присест сжевать коробку финских шоколадных конфет между обедом и ужином.

Маргарита Николаевна раздобрела, прибарахлилась и почувствовала себя хозяйкой жизни, но, к чести её, душой не очерствела и прошлое добро помнила. Частенько заходила она к соседям с примерно такими словами: «Я тут балычка-сервелатику принесла. Возьмите, покушайте, нам всё равно столько не съесть, пропадёт ведь». И даже позволяла иногда соседу-аспиранту рыться в сданной макулатуре в поисках редких изданий, которые жаждущие Дюма граждане тащили в палатку вторсырья. Но смотреть на соседей стала иначе, свысока, не как на ровню. Жалела их – ерундой занимаются…

Аспирант же был гораздо больше рад вторсырью, чем «балычку-сервелатику». Ему тогда удалось извлечь из Ритиной макулатуры первоиздания Ахматовой, Северянина и Кручёных и даже экземпляр зарубежного репринта скандального альманаха «Метрополь». Не говоря уже о полном комплекте книжек «Нового мира» времён Твардовского. Наверное, внимательный читатель уже догадался – да, этим аспирантом был я сам, ваш автор.

Итак, материальные потребности Маргариты были удовлетворены, и на первый план вышли потребности матримониальные. Иными словами, настало время подумать о муже. Это оказалось непросто. Товарный вид, важный для брачного рынка, был потерян, и даже золото не могло его заменить. Маргарита внимательно рассмотрела местных товароведов, мясников, продавцов из мебельного и прочих воротил теневого рынка, за ними – пожарных инспекторов, офицеров милиции и работников санэпиднадзора. Все они оказались либо безнадёжно женаты, либо столь же безнадёжно примитивны. Всё же общение с нашей семьей не прошло для Риты даром, она не желала опускать планку ниже нынешнего уровня и составила чёткое представление о своем идеале.

Маргарита мечтала о военном, крепком и надёжном, который не только будет хорошим мужем, но и заменит её погибшего отца. С такими мыслями она взяла отпуск и отправилась в Крым. Отдых прошёл впустую. Но на обратном пути, в Джанкое, в её купе явился он – высокий, широкоплечий, с волевым лицом, командирским голосом и идеальной выправкой. Ну «настоящий полковник», как пела Алла Пугачёва, правда лет на пятнадцать позже.

* * *

Интересна ли жизнь закоренелого вора? Казалось бы, на этот вопрос уже дан ответ в известном фильме: «Украл, выпил – в тюрьму!», и добавить к этому нечего. Нет, дескать, в воровской жизни никакой романтики. Так-то оно так, но поездной вор Валентин Горелый будто специально явился на свет, чтобы доказать, что из любого правила есть исключения.

Валентин был необычным вором. С криминальным миром он не имел никаких связей, воровских «малин» не посещал и даже не знал, где они находятся. С перекупщиками краденого не знался и привычного в этой среде «погоняла» не имел. Он был вор-одиночка и при этом весьма ловкий. Своё непочтенное ремесло он превратил в высокое искусство, и жизнь его оказалась полна азарта и приключений. Вопреки своей фамилии за почти пятилетнюю карьеру Валентин не погорел ни разу, хотя ориентировки на него и фоторобот имелись во всех вокзальных отделениях и у всех поездных милиционеров Советского Союза.

Дело в том, что Валентин в своем деле был артистом, и не только в переносном, но и в прямом смысле этого слова. Он обладал удивительными способностями к перевоплощению, и эта особенность, отличающая его от обычного щипача, делала его неуловимым. С одинаковой естественностью он изображал из себя сибирского вахтовика-нефтяника и столичного профессора, узбекского дехканина, везущего дыни на базар, и депутата провинциального горсовета, спешащего на совещание в областной центр. Валентин не просто изображал их, но, как отличный актёр, вживался в очередной образ и на время становился одним из привычных людских типажей многоликой страны. А профессиональное владение гримом, парики, накладные усы и бородки, имевшиеся в арсенале, делали образы совершенными. К этому надо добавить, что Валентин был человеком начитанным и мог поддержать разговор на любую тему: от квантовой физики до особенностей разведения мериносов.

Правоохранители сбивались с ног, разыскивая Валентина, но тщетно. Свидетели и потерпевшие давали разноречивые показания. Одни описывали его как чернявого коренастого мужчину лет тридцати с кавказским акцентом, другие утверждали, что он высокий сухопарый и седой старик, акающий по-московски, третьи и вовсе несли такую чепуху, что милиционеры хватались за голову.

Конечно, Валентин – он был весьма неглуп – понимал, что рано или поздно его поймают и посадят. Но занятие своё не бросал и раз за разом выходил охотиться в различных поездах большой страны. Дурачить благопристойное общество своими метаморфозами стало для него разновидностью наркотика. С этим обществом у него были свои счёты.

С детства Валентин выступал на сцене. Сначала на детских утренниках и школьных спектаклях, потом в драмкружке Дворца пионеров и театральной студии при Доме культуры. В четырнадцатилетнем возрасте он снялся в нашумевшем кинофильме о подростках, и имя Валентина Горелого прогремело на всю страну. Ему прочили блестящее актёрское будущее. Но судьба распорядилась иначе.

Как написали годы спустя в статье о том самом кино, «из всех школьников, участвовавших в фильме, только трое стали артистами кино, остальные по окончании школы стали настоящими людьми».

На собеседование в театральную школу старейшего московского театра Валентин шёл заранее уверенным в успехе. Не заметить его выдающихся способностей мог только слепой, а члены приёмной комиссии все без исключения были зрячими. Но они оказались в неловком положении. Мало того, что в тот год на курс поступали сразу двое сыновей влиятельных театральных деятелей, так ещё и директор магазина «Океан» возжелал, чтобы его дочь обучилась актёрскому ремеслу. Мельпомена, конечно, Мельпоменой, но и балычок с икоркой ещё никто не отменял, знаете ли. Пришлось отказать этому симпатичному и талантливому парню.

Другой бы на его месте не сложил руки и добился бы своего. Но Валентин озлобился на весь свет и решил ему мстить. Он стал искусным и неуловимым вором. Так он доказывал самому себе и окружающим, что в актёрстве он лучший.

Были у вора Валентина и свои принципы. Сшибать кошельки небогатых пассажиров плацкарта и тырить их чемоданы он брезговал. Обитателей купе трогал тоже редко. Валентин предпочитал работать в спальных вагонах, где ездили жирные коты, хозяева жизни. Дело было не только в деньгах, которые у них водились, но и в том, что именно таких людей Валентин считал виновниками несовершенства бытия. Он мнил себя Робином Гудом.

Вот и в описываемый мною день Валентин сел в поезд в Джанкое, имея билет на место номер 4 в вагоне СВ. В этот раз он был в образе полковника в отставке, а может, даже и генерала. Соседкой его оказалась не первой молодости тётка мужиковатого телосложения, с большими сильными руками и огрубевшим лицом, сохранявшим, правда, следы былой миловидности. Женщина была одета вызывающе дорого, обвешана золотыми украшениями, и охотничий нюх Валентина учуял законную добычу. Такое честным трудом не заработаешь, решил он, пощипать барыгу – дело святое. Зверь сам шёл на ловца.

* * *

Ничто так не сплачивает любой коллектив, как разумная доза домашнего крымского портвейна, сладковатого и маслянистого. Когда трехлитровая банка этого волшебного напитка опустела на четверть, от первоначальной скованности обитателей Андреева купе не осталось и следа. Начало положил Эдик. Он произнёс длинный и витиеватый тост, умело копируя при этом кавказский акцент, и закончил довольно смешной шуткой. Девушки засмеялись, а Эдик церемонно заложил руки за спину, ухватил свой стакан зубами за край и так, запрокинув голову, выдул его целиком. Все зааплодировали. Атмосфера в купе теплела с каждым глотком вина. Развязались языки. Серёга сыпал остротами и выдал серию сальных анекдотов. Девушки сначала хихикали смущённо, но вскоре освоились и смеялись уже в голос. Затем инициативу перехватил Андрей – если надо, он умел быть душой компании – и рассказал пару забавных баек из жизни археологов. Обе Наташи, перебивая друг друга, принялись вспоминать весёлые истории из своего артековского лета. Поездная жизнь входила в правильную колею.

Наташа – та, что потемнее – принесла из пионерского отсека гитару и спела песню Новеллы Матвеевой. Пела она тепло, с душой, и Андрей пригляделся к ней повнимательней. Девушка была хороша: её темные локоны красиво обрамляли правильной формы лицо, в глазах мелькали озорные искорки, а лёгкий загар лишь подчёркивал гладкость кожи. Она была мила и оживлённа и поглядывала на Андрея с интересом.

Андрей попросил у неё гитару – дескать, и мы не лаптем щи хлебаем, петь тоже умеем – и исполнил гимн археологов и песню про древнего скифа. Он знал, что глубокий, с лёгкой хрипотцой тембр его голоса действует на женский слух безотказно. Затем, чтобы закрепить эффект, спел «Чай» входившего в моду Гребенщикова. Свидетельством успеха стал брошенный как бы невзначай одобрительный взгляд серых Наташиных глаз, и в голову Андрея вдруг полезли игривые мысли.

Потом Андрей с Наташей пели дуэтом. Остальные слушали, одобрительно кивая и притоптывая в такт. Даже Пшеничные Усы в соседнем отсеке на верхней боковой развернулся лицом в их сторону, чтобы видеть исполнителей.

Не обошлось, конечно, и без Земели. Дембель возник в купе в ещё более расхристанном виде, чем прежде. Пару минут он, привалившись к переборке, слушал пение, затем сделал попытку отобрать у Андрея гитару, чтобы спеть про Афган. Гитару ему не дали, портвейна тоже не налили – и так хорош. Но намечавшегося было скандала не случилось. Земеля на удивление легко смирился с поражением и удалился в поисках других приключений.

На звуки гитары пришла и Ламцадрица. Ей плеснули портвейна, она присела рядом с Андреем и всем своим видом давала понять, что он ей интересен. Андрей почувствовал, как тяжёлое бедро проводницы всё плотнее прижимается к его собственному, и ощутил горячее дыхание возле своего уха. Его это не взволновало. Проводница больше не занимала его воображения, он во все глаза глядел на Наташу и ощутил легкий холодок в шее, который, наверное, чувствует охотник, напавший, наконец, на след долгожданной добычи. В своём обаянии он был уверен и приготовился к решительному натиску. Предстоящая поездка уже не казалась ему скучной.

Эх, молодость! Ты хороша, как вечеринка в прибрежном ресторане. Играет музыка, звучат шутки, красивые женщины бросают на нас призывные взгляды, и лёгкий ветерок с моря доносит прохладу и плеск волны. Вино льётся ручьём, и печень не проявляет признаков беспокойства. Ешь, пей, веселись на всю катушку, не теряй времени и не думай ни о чём – счёт принесут позже.

Тем временем поезд прибавил ход, и, словно подчиняясь ускоряющемуся ритму колёс, спонтанная пирушка в двенадцатом купе набирала обороты. О пионерах вожатые и думать забыли, и те, предоставленные самим себе, устроили какую-то шумную игру с беготнёй по коридору. Время от времени они с криками проносились мимо купе, где вовсю развлекались взрослые, но те не обращали на расшалившихся детей внимания. Сергей не забывал подливать вино в стаканы. Гитара пошла по рукам, и запело уже всё купе, и кто умел, и кто не умел тоже: веселье достигло той стадии, когда это уже никого не смущало. Дружно спели «Пора-пора-порадуемся на своём веку», затем «Пусть бегут неуклюже» – в пику Заевшему Мальчику. С подачи Серёги хором грянули про крейсер «Варяг». Потом ещё что-то и ещё. Андрей пел, пил и веселился со всеми, но теперь все его мысли были заняты другим.

Основной инстинкт, придавленный тяжёлой работой в степи и загнанный в дальний угол подсознания, вырвался на свободу. Невидимые мурашки желания пробежали по позвоночнику, щекоча кожу, и нескромные картинки в воображении Андрея сменились совсем уже откровенными. В глазах сидевшей напротив Наташи он углядел отблеск чего-то такого, от чего совершенно осмелел. Незаметно для окружающих, под столом, Андрей коснулся ногой Наташиной лодыжки и сделал недвусмысленное поглаживающее движение вверх. Наташа не отняла своей ноги, лишь выдохнула глубже обычного.

Не беспокойся, дорогой читатель, я вовсе не собираюсь свернуть этот рассказ в колею чистой эротики. Просто я привык описывать вещи такими, какими они были на самом деле. Не секрет, что многие из тех, кто знает о той эпохе из советского кино и книг, убеждены, что в СССР секса не было, а отношения между мужчиной и женщиной до брака имели исключительно романтический характер. Другого в кино не показывали. Но в моей повести всё будет так, как и должно было быть в таких обстоятельствах. Когда между молодыми людьми, надолго оторванными от дома, пробегала искра нескромного желания, гормоны брали верх над приличиями и традициями.

Я не знаю, как бы повернулся сюжет этой повести, если бы в этот самый момент из конца вагона, где резвились пионеры, не раздались громкие вскрики, а за ними детский плач.

– Это мои! – Наташа Тёмненькая вскочила с места и бросилась прочь из купе.

Выяснилось, что в азарте игры двое подростков столкнулись головами. Теперь у одного из носа текла кровь, на лбу другого набухала шишка, и у обоих слёзы лились ручьём. Девушкам-вожатым пришлось на время оставить вечеринку, чтобы привести подопечных в относительно пристойный вид: назавтра их предстояло сдать на руки родителям.

Пока Наталья сидела рядом, Андреем владело возбуждение. Теперь оно спало, и накатила усталость: ещё вчера Андрей ворочал лопатой землю, и это давало о себе знать. Однако расслабляться теперь он был не намерен – появились интересные планы на сегодняшний день. Взбодрить себя крепким кофе, пока Наташа занята пострадавшими детьми, – вот что стоило сделать. И Андрей отправился в вагон-ресторан.

* * *

Ламцадрица за портвейном уже успела рассказать сотрапезникам, что в поезде едут киношники и вечером, после закрытия вагона-ресторана, они будут снимать там какой-то фильм. Поэтому Андрей не удивился предсъёмочному ажиотажу в восьмом вагоне, где размещалась киногруппа. Коридор был заполнен галдящими и жестикулирующими людьми, и все они чего-то добивались от человека в модной водолазке и белой кепке, похожего как брат-близнец на режиссёра из фильма «Начало». Режиссёр мрачно смотрел в окно, не обращая внимания на подчинённых. Андрей с трудом протолкался через эту толпу в ресторан, который находился сразу за восьмым вагоном.

Почти все столики были свободны, только за одним восседал уже знакомый нам представительный мужчина, и обе официантки хлопотали вокруг него. Андрею не сразу удалось привлечь к себе их внимание. Минут через пятнадцать Эля всё же принесла кофе. Он оказался вкусным и крепким, и Андрей заказал ещё чашечку.

Вдруг распахнулась дверь со стороны восьмого вагона, и в ресторанный зал буквально влетела какая-то девица с озабоченым лицом. Увидев Андрея, она ойкнула и выбежала обратно в дверь, но через минуту вернулась, держа в руках фотокамеру. Следом за ней в ресторан вошёл режиссёр. Он был всё так же хмур.

– Вот, смотрите, Арсений Андреич, – вскричала девица, указывая на Андрея, – вот вам Семён. Ну чем вам не Семён?

И, наведя аппарат на Андрея, она часто-часто защёлкала кнопкой затвора.

Режиссёр стоял, набычившись, широко расставив ноги, и в упор разглядывал Андрея. Тот с удивлением глядел на режиссёра, и оба молчали.

– Может быть, – протянул наконец режиссёр, прервав немую сцену.

– В чём дело? – не выдержал Андрей.

– Извините, – сказал режиссёр и присел за столик, пока девица продолжала фотографировать Андрея во всех ракурсах. – Мы тут кино снимаем.

– Я догадался, – сухо ответил Андрей. – Но я-то тут при чём?

– Видите ли, такое дело… Произошла накладка, – пустился в объяснения режиссёр. – И только вы можете нам помочь. Актёр эпизода, понимаете, позволил себе лишнего…

Режиссёр начал вежливо и спокойно, но накопившееся раздражение взяло верх, и он перестал выбирать выражения:

– Напился, скотина, вдрабадан, с какими-то солдатом посторонним. У нас вечером съёмки, а он, зараза, «мама» сказать не может, мычит только. Вы по типажу подходите. Мы вам заплатим по расценкам.

– Вот как? И что же нужно делать?

– Да почти ничего! Просто сидеть, как вы сейчас сидите, и смотреть в окно. А когда я дам отмашку, вы встанете, положите руку на плечо человеку, который будет сидеть вот здесь, спиной к вам, и скажете… Как скажете – не имеет значения, мы всё равно потом переозвучим. Вы скажете…

Что именно нужно было сказать, Андрей так и не узнал. В дверях появилась чья-то всклокоченная голова и прокричала:

– Арсений Андреич, он это… Очнулся, кажется. Уже разговаривает. Говорит, могу играть. Я ему соды дал. Думаю, оклемается.

Оба – и режиссёр, и девица с фотоаппаратом – буквально выпорхнули из ресторанного зала, даже не взглянув на Андрея. Их появление и поспешное бегство напомнили Андрею о тех внезапных круговых вихрях, которые возникают в степи в хорошую погоду ниоткуда и, мгновенно пронесясь мимо, исчезают никуда. Недавно один из таких смерчей-малюток вырвал из рук начальника экспедиции и унёс в небеса генеральный план раскопа – плод работы всей команды за сезон.

Андрей усмехнулся. Он понял, что больше здесь не нужен, и пора возвращаться в свой вагон. Эля как раз принесла второй кофе. Андрей выпил его чуть не залпом, не почувствов вкуса, только слега обжёгши горячим язык, расплатился и… Но не тут-то было.

Раскрылась дверь противоположного тамбура, и в ресторан вошёл милиционер. Он внимательно посмотрел на мужчину в костюме, затем на Андрея и решительно направился к нему.

– Сержант Федоренко, – представился милиционер, поднеся руку к фуражке. – У вас паспорт с собой?

– Да, – машинально ответил Андрей. – А в чём дело?

– Пройдите, пожалуйста, со мной. Тут рядом, – вежливо, но твёрдо произнёс сержант.

– За что? – удивился Андрей.

– Не беспокойтесь. Всё в порядке. Будете понятым, – сержант говорил отрывисто, тоном, не терпящим возражений.

– Да что случилось? Объясните толком.

– Пассажир пропал. Наверное, отстал от поезда на остановке. Или на ходу выскочил. А может, выпал. Или его… Да мало ли что могло случиться? Чуть не полдня прошло, чемодан его здесь, а сам он нигде не объявлялся, – объяснил милиционер. – Я должен досмотреть багаж. Нужны двое понятых.

– Зачем? – искренне удивился Андрей. – Зачем досматривать?

Год назад, зимой, он сам едва не отстал от поезда. И теперь мысль о том, что, случись такое, кто-то будет рыться в его белье, была ему неприятна.

– Как зачем? А документы! Нужна ориентировка, в розыск объявлять, а кого – неизвестно. Может, человек не в себе… И вообще. А вдруг там что-нибудь запрещённое? Тогда надо запротоколировать.

«А если в чемодане бомба? – подумал Андрей. – Ведь может такое быть? Сам вышел незаметно, а бомбу оставил в чемодане. Каково?»

Андрей задумался. К началу восьмидесятых число терактов в СССР стало пугающе большим. Чаще всего пытались угонять самолёты. Но не только. Москвичи хорошо помнили о недавних взрывах в метро и такси. Слышал Андрей и о подрыве трамвая в Челябинске год назад. О таких вещах не писали в газетах и не говорили по телевизору, но слухи всё равно расползались по стране, да ещё и обрастали выдуманными подробностями. Андрей вынужден был признать, что милиционер, пожалуй, прав – осмотреть багаж пропавшего необходимо.

Больше всего в этот момент Андрею хотелось поскорее вернуться в своё купе, к Наталье и новым друзьям. Он и так уже отсутствал там куда дольше, чем планировал. Да и мысль о возможной бомбе не добавляла желания идти на досмотр каких-то подозрительных вещей. Но делать было нечего – предстать трусом перед самим собой Андрей не мог. И он кивнул в знак согласия. В конце концов, лишние пять минут делу не повредят, решил Андрей.

– Эля, иди-ка за мной, – позвал милиционер официантку, и все трое вышли из ресторана.

* * *

Пятью минутами дело не ограничилось, хотя далеко идти и не пришлось. Сержант привёл понятых в проводницкое купе седьмого вагона. Там на столике лежал потёртый вишнёвый чемодан из дешёвого кожзаменителя, который тогда называли дерматином. Чемодан был закрыт на молнию и обтянут двумя ремнями с пряжками. Прежде чем открыть его, сержант уселся заполнять протокол осмотра, вписывать туда данные понятых. Писал он медленно, аккуратно выводя буквы. Андрей нетерпеливо притоптывал.

Наконец с формальностями покончили, и милиционер расстегнул молнию на чемодане. Андрей инстинктивно прикрыл глаза, вспомнив о возможной бомбе, но, конечно же, никакой бомбы в багаже не оказалось. Документов там тоже не было. А был обычный для советского командировочного набор вещей: бельё, носки, пара рубашек, бритвенный прибор, кусок мыла, рулон туалетной бумаги, кипятильник и прочая незамысловатая ерунда. Единственное, что выбивалось из этого ряда – это лежащая на дне редкая книга: издание 1929 года «Искусства кино» Льва Кулешова. Андрей, конечно же, слышал об «эффекте Кулешова», и в других обстоятельствах это букинистическое издание он с удовольствием полистал бы. Но сейчас ему не терпелось вернуться в свой вагон.

Ещё несколько минут, и потокол был подписан. Андрей вздохнул с облегчением и открыл дверь ресторана. Там его ждало очередное препятствие. К знакомой уже мизансцене с мужчиной в костюме и официанткой Галиной добавился сержант Земеля. Он сидел с расстроенным выражением небритого лица за крайним столиком, вертя в руках какой-то металлический предмет. Галина, уперев руки в бока, нависала над ним, как разгневанная Валькирия, и что-то громко выговаривала. Сразу было понятно, что происходит скандал, и виновник его – дембель.

Выяснилось, что Земеля, блуждая по вагонам, ухитрился так дёрнуть ручку двери ресторанного тамбура, что вырвал её «с мясом». Язычок замка заклинило, и открыть дверь теперь не получалось. Нужны были инструменты. Проход в двенадцатый вагон для Андрея был пока закрыт.

Эля побежала за милиционером. Тот вызвал по рации некоего Алихана. Этот самый невидимый Алихан долго препирался с сержантом, используя неодобряемые в обществе русские выражения, но расцвеченные витиеватым восточным колоритом. Голос из рации упирал на то, что дел у него и так невпроворот, и чинить дурацкие двери, которые ломают безрукие идиоты, не его забота. Потом рацию у милиционера вырвала Галина. Несколько минут она в тех же выражениях, но с добавлением малороссийской специфики, объясняла Алихану, что и как именно она с ним сделает за срыв плана выручки вагона-ресторана. Андрей слушал с интересом, он расширял свой этнографический и лингвистический кругозор.

Вся эта катавасия заняла ещё минут двадцать, пока не пришёл наконец Алихан, злой, как абрек, промахнувшийся в кровника, но с нужными инструментами. Вскоре путь был открыт, и Андрей поторопился покинуть злосчастное заведение железнодорожного общепита.

В коридоре восьмого вагона было ещё более оживлённо. Люди сновали туда-сюда с озабоченным видом. Режиссёр и девица с фотоаппаратом яростно о чём-то препирались. Андрей с извинениями протиснулся между ними, при этом они не обратили на него ни малейшего внимания.

Едва войдя в свой двенадцатый вагон, Андрей услышал звуки продолжавшегося веселья, среди которых выделялись звонкие голоса обеих Наташ. Подхваченный волной воодушевления, Андрей добежал до своего купе, и тут его ждал неприятный сюрприз.

За столом, уставленным стаканами, были всё те же лица: две Наташи, Ламцадрица, Сергей, Эдик, но диспозиция заметно изменилась. Рядом с Натальей Тёмненькой сидел Сергей. Да не просто сидел, а обнимал её за талию. Голова Наташи – той самой Наташи, которую Андрей мысленно уже назвал своей – недвусмысленно покоилась на Серёгином плече. Лицо девушки раскраснелось.

Что произошло за то время, пока Андрей отсутствовал в купе, неизвестно. Он был озадачен и даже почувствовал себя обиженным. Первым его побуждением было – действовать: включить всё своё обаяние, всё своё красноречие, затмить соперника, уничтожить его и вновь завоевать внимание девушки.

Случись такое двумя-тремя годами раньше, он бы ни секунды не колебался. В амурных делах он привык добиваться цели во что бы то ни стало и сметать соперников с пути без раздумий. Чаще всего это удавалось, а редкие неудачи он переживал как болезненный удар по самолюбию. Но в последнее время что-то в его душе изменилось. Возможно, Андрей просто повзрослел. Жизнь уже успела научить его, что побед без поражений не бывает. Победа не даёт ничего, кроме кратковременного чувства удовлетворения. Поражение же заставляет искать новые пути.

Конкурировать с Сергеем ему не хотелось особенно – к этому парню Андрей чувствовал безотчётную симпатию. Почему, он и сам не смог бы объяснить. Столичный аспирант и крымский рыбак, они принадлежали к разным мирам, но было нечто, что делало это различие несущественным. Так люди, имеющие врождённое представление о достоинстве и наделённые способностью не поддаваться общему течению, узнают друг друга в толпе. И Андрей, наверное, впервые в жизни, решил отступить и выйти из боя.

Сюжет этой повести мог повернуться иначе, будь Андрей понастойчивее. А так его место у трона прекрасной Натальи занял Серёга. Эдик же подсел поближе к Наташе Светленькой и выразительно поглядывал на неё своими карими глазами, сияющими и бездонными, как ночное небо. Страсть и печаль бесчисленных поколений армянских предков отражались в этих взглядах.

Короче говоря, Андрей оказался не у дел.

* * *

Блеск красивых Эдиковых глаз не ускользнул от внимания Ламцадрицы, уже изрядно разгорячённой портвейном. Её женское самолюбие грыз червячок досады от того, что Андрей проигнорировал посылаемые ему знаки приязни.

– Эдуард, – промурлыкала она грудным голосом, стараясь копировать бархатистые интонации Татьяны Дорониной, – вы такой загадочный, многозначительный. Молчите, смотрите так выразительно. Как тот человек… из кино… ну, помните, мы в школе про него учили…

– Печорин, – подсказал Сергей.

– Ага, Печорин… Расскажите же что-нибудь о себе. Кто вы, куда едете?

– Я спортсмен, – скупо отвечал Эдик. – Мастер спорта по парашюту. Сейчас в отпуске.

– Вы парашютист? – воскликнула Наташа Светленькая и взглянула на Эдика с удвоенным интересом. – Как романтично!.. И опасно! Расскажите же, что вы там чувствуете. Каково это: парить в небе, как птица!? Смотреть на землю свысока!

– Ничего романтического. Режим, тренировки, укладка… Работа как работа, – пробурчал Эдик и, конечно же, покривил душой. Он и сам был неисправимым романтиком и к своим воздушным приключениям относился с неиссякаемым душевным трепетом. Но это чувство было слишком интимным, чтобы делиться им с окружающими.

– Нет, нет! Ну, пожалуйста, расскажите, – настаивали девушки наперебой.

– А давайте я лучше расскажу историю, которая произошла со мной в поезде, – нашёл как выкрутиться Эдик. – Ну раз уж мы здесь, в поезде, собрались. История загадочная, почти мистическая. Случилась она в Сибири, на станции Зима, это в Иркутской области.

– Знаем. У поэта Евтушенко есть такая поэма – «Станция Зима». Он, кажется, родился там, – вставил Сергей, и Андрей ещё раз отметил про себя, что морячок не так прост, как казалось.

– Вот-вот. Ехал я в прошлом году поездом Москва – Владивосток, – начал рассказ Эдик. – Фирменный поезд, главный поезд страны. Вагоны красивые, вишневого цвета, на борту металлическая надпись «Россия», занавесочки на окнах особенные – короче, этот поезд ни с каким другим не перепутаешь. Я ехал из Красноярска – там сборная тренировалась – в Читу, на чемпионат РСФСР. Ехал за «золотом», я тогда фаворитом был. К тому времени у меня уже были два союзных «золота» и одно мировое, а российских медалей не было. Предыдущий чемпионат я провалил: сорвал прыжок и не попал даже в призёры. И очень хотел это недоразумение исправить. Волновался, всю дорогу в уме предстоящие прыжки прокручивал, спал плохо. Ну, думаю, так ведь и перегореть можно. Надо, думаю, отвлечься как-то, почитать что-нибудь лёгкое. А тут как раз станция. В Зиме поезд по расписанию 23 минуты стоит: есть время сходить в вокзальный киоск.

Эдик отхлебнул портвейна и продолжил:

– Итак, перешёл я через пешеходный мостик с платформы к вокзалу и купил там детективчик и свежий номер «Техники – молодёжи». На всё про всё ушло минут десять. Поднимаюсь опять на мостик и вижу – на тебе! Мой фирменный поезд вздрагивает и начинает медленно отползать. Что такое! Ничего не понимаю! Рассуждать было некогда, бегом скатился я по скользкой лестнице, чуть ноги не переломал, и заскочил в последний вагон. Хорошо, дверь проводник не успел закрыть.

– Такое часто бывает: если поезд опаздывает, стоянку сокращают, – прокомментировала проводница. – Всегда надо на часы смотреть.

– Погодите, это ещё только начало. Итак, отдышался я и пошёл через весь состав в свой третий вагон. По дороге – вагон-ресторан. А время завтракать было. Ну, я и присел за столик, взял кофе с бутербродами, раскрыл журнал, стал читать и увлёкся. У них там есть рубрика «Антология таинственных случаев», и в ней статья была интересная: про поезд-призрак. Был, оказывается, в Италии, ещё в начале века, такой загадочный случай. Поезд с пассажирами заехал в тоннель и исчез бесследно, будто его и не было.

– Точно, – перебил Андрей. – Я тоже про это читал. А потом этот поезд вроде бы видели через много лет то в Мексике, то в Крыму… И даже ещё где-то.

– Ага, там так и написано. И вот в этой статье учёные рассуждали, могло ли такое случиться в действительности, исходя из законов физики. Мог ли этот поезд попасть в пространственно-временную дыру… ну или в другое измерение… и переместиться во времени и пространстве? Два часа я читал, не мог оторваться. Дочитал и пошёл в свой вагон. Открываю дверь купе и – ничего не понимаю! На моей полке спит какой-то мужик лицом к стенке. И сумки моей нет на багажной полке! Там у меня прыжковая форма была и специальная обувь. В купе вроде всё по-прежнему, те же стаканы на столе, газеты, занавески на окне, за стеклом мелькают те же сопки и тайга, а публика другая. До Зимы со мной в купе молодой парень ехал и пожилая пара на нижних полках, а теперь – женщина с сыном-подростком и усатый какой-то мужчина. Смотрят на меня с недоумением. Ну, думаю, вагоном ошибся. Переспросил – всё верно, третий. Мистика какая-то!

Наташа Светленькая ойкнула, а Эдик продолжал:

– Пошёл я тогда к проводнику разбираться, почему моё место занято. Стучу в дверь, открывает незнакомая девица в проводницкой форме. А где проводник? Васильич? – спрашиваю. Какой, отвечает, Васильич? Не знаю, мол, такого. Я здесь проводник, говорит, а вы – кто? Билет, говорит, есть у вас?.. Тут мне совсем дурно стало. Вспомнил я статью из «Техники – молодёжи». А что, думаю, если я попал во временную дыру и переместился непонятно куда. Не то в прошлое, не то в будущее. Тогда всё складывается. Не нашёл ничего лучшего, как спросить у неё: какой сейчас год и число? У проводницы глаза округлились, испугалась, видно, решила, не в себе товарищ. Дверь захлопнула у меня перед носом и, через дверь слышу, по рации бригадира вызывает. А я стою как бревном ударенный и гадаю, куда это я попал.

Эдик замолчал и сполна насладился произведенным эффектом. Девушки, да и Андрей с Сергеем смотрели на него так, как смотрят увлекательное кино в ожидании развязки. Пшеничные Усы тоже навострил уши. Даже Алёна на верхней полке ненадолго отвлеклась от своих переживаний и прислушалась. Выждав нужную паузу, Эдик широко улыбнулся:

– Всё оказалось донельзя прозаично. Надо же такому случиться, что на той станции, в Зиме, одновременно останавливаются два фирменных поезда: номер второй Москва – Владивосток и номер первый из Владика в Москву. Выглядят они как близнецы. Вот я и заскочил впопыхах не в тот. И три часа ехал, сам того не понимая, обратно, на запад.

– А как же чемпионат? – поинтересовался Андрей.

– Да никак. Так я и остался без медали. Видно, не судьба.

– За это надо выпить, – провозгласил Серёга, разливая портвейн. – За то, что не занесло тебя, Эдуард, куда-нибудь в Средние века. Или на Соломоновы острова, к аборигенам на шашлык. А свои медали мы ещё возьмём, правда?

Звякнули стаканы, Андрей взял гитару, и веселье снова покатилось по нужной колее.

Мелитополь – Запорожье

А что же наши искатели чужих денег Валера и Виталик из седьмого вагона? Дождались ли они своего суженого лоха?

Судьба оказалась к ним благосклонна и послала им подходящую кандидатуру. Потенциальный лох явился на свободное четвёртое место в их купе в Джанкое. Войдя, он не представился, поэтому мы будем называть его просто Лохом.

Лох был чудо как хорош. Одет он был в такое, что в советских магазинах не купишь ни за какие деньги. Мягкий кожаный пиджак, водолазка из ангорки, синие американские джинсы и последний писк заграничной моды – замшевые мокасины, – такой прикид тянул на «чёрном рынке» не менее чем на полтысячи рублей. Это промтоварное великолепие в сочетании со жгуче-чёрными глазами и лёгким восточным акцентом Лоха нарисовало в Валерином воображении соблазнительный образ преуспевающего «цеховика».

По короткому, но внимательному взгляду, брошенному вновь пришедшим на карточный расклад на столе, Валера и Виталик поняли: с преферансом Лох знаком. И, судя по пухлому «лопатнику», из которого тот доставал билет, чтобы предъявить его проводнику, был при деньгах. Друзья приободрились, но виду не подали: продолжили метать карты, а Лоха как бы и не замечали. Тот присел рядом и раскрыл газетку, всем своим видом показывая, что происходящее его вовсе и не интересует, но вполглаза за игрой поглядывал. Через полчасика природа всё-таки взяла своё:

– Какой интересный расклад! Давно такого не видел, – подал голос Лох, увидев на столе необычную комбинацию, и Валера понял: клиент дозрел. Он тут же предложил:

– Садитесь третьим. Распишем двадцаточку. – И, видя колебания Лоха, добавил: – По маленькой, только для интереса. Пять копеек за вист. – Лох кивнул в знак согласия.

Правильная работа с лохом требует терпения и выдержки – азы своей науки наши ловкачи усвоили давно. Для начала клиенту надо позволить освоиться, почувствовать себя в своей тарелке и увериться, что удача на его стороне. И только тогда можно с успехом его потрошить.

Всё дело чуть не испортил Георгий: он слез со своей полки и стал проситься в игру четвёртым. В планы друзей-аферистов такой расклад не входил, но и отказать Георгию означало вызвать ненужные подозрения у Лоха.

«Чёрт с ним, пусть играет, – подумал Валера. – С паршивой овцы хоть шерсти клок». И про себя окрестил Георгия «болваном». Для тех, кто не знаком с терминологией преферанса, автор должен пояснить: «болваном» называют отсутствующего третьего игрока при игре вдвоём. В этом случае картами «болвана» играет один из тех, кто за столом. Этим определением Валера имел в виду, что в грядущей партии против Лоха роль Георгия – быть «болваном» в чужой игре.

За пару часов Лоху дали выиграть пятёрочку. Успели бы и быстрее, если бы не Георгий. Тот полностью оправдал данное ему прозвище: подолгу обдумывал простые ходы, тормозил игру. Впрочем, играл он аккуратно, не рискуя, и по итогам остался «в нулях», без проигрыша.

После игры обитатели четвёртого купе пили чай и болтали о том, о сём. Виталик жаловался на маленькую зарплату и дороговизну жизни, Георгий ему поддакивал, Лох снисходительно молчал. Затем трое выходили в тамбур покурить, а Лох читал газетку. Потом все сидели молча, глядя в окно на прекрасные виды Каховского водохранилища. Наконец Валера решил, что пора приступать к главному.

– Не люблю поездов, – начал он издалека, не обращаясь ни к кому конкретно. – Сидишь целый день как дурак, делать нечего. Только карты и спасают. Может, ещё партеечку сгоняем? – этот вопрос адресовался Виталику. Тот подхватил, следуя не раз отрепетированному сценарию:

– По пятачку неинтересно. Нет азарта. Давайте по рублю, я готов.

– По рублю крутовато будет, – возражал Валера.

Далее следовала мастерски разыгранная сцена, в которой Валера от игры по-крупному сначала отказывался наотрез, но затем начинал понемногу поддаваться уговорам Виталика. Лох молча слушал их препирательства: играть он был не прочь, денег у него было предостаточно, но привычка делового человека не позволяла сразу соглашаться на рискованные предложения. Неожиданно в дело вступил Болван-Георгий:

– Я играю по рублю, – заявил он. И в ответ на удивленные взгляды всех троих добавил: – Деньги у меня есть, не сомневайтесь. Премию на заводе получил. Жгут карман, так сказать. – И он извлек из кармана пачку пятирублёвок.

Валера как бы нехотя согласился, и Лоху не осталось выбора: оказаться единственным в компании, кто испугался крупной игры, не позволяла гордость восточного человека.

Лох, как и Георгий, ехал в Харьков. Поэтому играть решили на время: закончить игру за десять минут до харьковской остановки, чтобы успеть подсчитать результат и расплатиться. Лох, конечно, и не догадывался, что главный сюрприз ждёт его в самом конце игры.

* * *

Веселье в двенадцатом вагоне не утихало. Песни перемежались анекдотами и забавными историями из жизни. Банка с портвейном пустела на глазах. Когда устали петь, Серёга достал из сумки колоду карт и научил всю компанию забавной игре «Кукареку». Следующие минут сорок вагон сотрясали смачные шлепки рук по столу, кукареканье и взрывы смеха. Радостно было не только игрокам, но и всем вокруг. Даже Пшеничные Усы не сдержался и прятал улыбку в этих своих усах.

Единственной из окружающих, кого не радовали, а раздражали и пение, и анекдоты, и этот весёлый кавардак за спиной, была Алёна. Она не могла понять, как могут веселиться люди, когда мир полон предательства и боли. Шёл уже седьмой час её добровольного затворничества под простынёй, левый бок её онемел от неподвижного лежания, давно хотелось в туалет, но спуститься к людям было выше её моральных сил. Запас слёз казался неиссякаемым.

Хуже всего было то, что её по-прежнему, несмотря на смертельную обиду, тянуло к Славе на почти животном уровне. В ней оживали прежние ощущения, она почти физически почувствовала мягкость его мальчишеских губ, гладкость шелковистых волос, дурманящий запах кожи, и сладкая волна возбуждения прокатилась по её телу от шеи до пяток. Разбуженная плоть требовала своего.

Никогда, никогда больше она не испытает этих удивительных ощущений – это было Алёне очевидно. Никогда мужская рука не коснётся её тела. Представить кого-то другого на месте Славы мозг отказывался. Впереди серая, постылая жизнь, не расцвеченная радостью физической близости. Тогда зачем она нужна? Не лучше ли закончить её сейчас, на подъеме эмоций, чем обречь себя на мучительное затухание чувств?

Алёна погружалась в мизантропию, как пчела, увязшая в патоке. Из института её, видимо, исключат. Как она оправдается за это перед родителями? Они столько сделали для того, чтобы Алёна туда попала, отказывали себе во всём, нанимая репетиторов. Как они были счастливы, когда она успешно прошла отбор. Нет, объяснения с родителями надо избежать любой ценой. Получается, что выход есть только один. Да, только так…

Решение принято. Но как его осуществить? Выйти на остановке и броситься под поезд, как Анна Каренина? Нет, это слишком театрально. И, наверное, очень больно. Алёна представила себе хруст раздавленных железом костей, и её передернуло. Вскрыть вены в туалете? Бритва у неё с собой… Тоже не подходит. Алёна панически боялась вида крови. Да и не дадут ей закрыться в туалете на долгое время. И тут Алёна вспомнила, что в её сумке лежит нераскрытая пачка снотворного. Вот оно! Нужно только спуститься вниз за водой и – незаметно и без боли уснуть навсегда. Умереть во имя любви – только так можно оправдать своё существование на этом свете.

Всё стало простым и ясным, и у Алёны отлегло на душе. Когда эти бузотёры за спиной успокоятся наконец и лягут спать, она тихонько проскользнёт в тамбур, наберёт воды и примет спасительное лекарство. А пока она закрыла глаза и стала представлять себе, как Слава ласкает её тело. Ей было тепло и спокойно, и она задремала.

…Проснулась Алёна от того, что кто-то дернул её за штанину. Алёна замерла, но неизвестный был настойчив: дёрнул ещё раз, другой, третий.

– Петрович! А, Петрович! – раздался за спиной мужской голос. – Петрович! Просыпайся. Давай кирнём. У меня водка есть.

Алёна не выдержала и обернулась. В проходе стоял Земеля. Одной рукой он вцепился в Алёнин клёш, в другой была неизменная бутылка. Увидев вместо неизвестного нам Петровича девичье лицо, припухшее от слёз, со следом от подушки, обрамлённое прядями нечёсаных светлых волос, но всё равно юное, прекрасное и безмерно удивлённое, сержант окаменел, словно узрел не девушку, а чудовище. Челюсть его отвисла, глаза выкатились, и лицо приобрело выражение до такой степени дурацкое, что Алёна улыбнулась, в первый раз за последние дни. Несколько мгновений эти двое смотрели друг на друга, а затем Земеля, не произнеся ни звука и не спуская глаз с Алёны, с тем же выражением на лице стал пятиться назад и исчез где-то в проходе.

Вся эта сцена выглядела настолько комически, что обитатели четвёртого купе покатились со смеху. Теперь они все смотрели на Алёну, а Алёна на них. Алёна увидела молодые, красивые, смеющиеся от души лица и прыснула сама. Напряжение последних дней разом покинуло её, будто она скинула с себя тяжёлые, сковывающие движения рыцарские латы.

– Спускайтесь к нам, – предложил парень с хэмингуэевской бородкой. – У нас весело. У нас вино есть.

«А он ничего так, даже красив, – подумала Алёна. – Немного похож на Славу, только выглядит постарше и более мужественно». Лежать на полке ей надоело до смерти.

Вскоре Алёна уже сидела за столом рядом с Андреем, отхлебывала портвейн из гранёного стакана, смеялась над анекдотами и вместе со всеми кричала «кукареку» при появлении шестёрки. Мысль о том, что ещё час назад она собиралась отравиться, казалась теперь дикой. В девятнадцать лет трагедии переживаются быстро.

А Андрей, забыв про Наташу, во все глаза глядел теперь на Алёну. Восторгу его не было предела: Алёна без сомнения оказалась самой красивой девушкой в их компании. Она обладала тонкими чертами лица, глубокими голубыми глазами и длинными ресницами, волнистыми светлыми волосами ниже плеч, длинными нервными пальцами, словом, была красива утончённой изысканной красотой, а печать недавнего страдания только оттенила эту красоту.

Что ж, история Славы и Алёны закончена, и началась другая история. Но я, по праву автора, хочу сделать одно заявление. Я хочу обратиться к Славе с такими словами: «Хотя я сам тебя придумал, не могу не сказать: ты, Мстислав, самовлюблённый болван. Пройдёт немного времени – ты сам не заметишь – как исчезнет юношеская припухлость твоих щёк и губ, как плешь проест твою роскошную причёску, как округлится животик, потухнет взор, ослабеют члены, и женщины перестанут бросать на тебя восхищённые взгляды. И тогда вспомнишь ты девушку Алёну как лучшее, что было в твоей жизни. А теперь уходи прочь из моей повести».

Запорожье – Павлоград

К вечеру к Леночке-Элеоноре вернулась способность к осмысленным действиям. Мечта о столичной жизни заставила её собрать волю в кулак, подавить страх, и она решилась подойти к столику, где сидел предмет её вожделения, с твёрдым намерением завязать разговор. Он оказался коротким:

– Ещё триста коньяку и лимон, – не глядя на официантку, властно произнес посетитель, и Элеонора, так и не выдавив из себя ни слова, отправилась в буфет. Когда же она вынесла поднос с заказом, то увидела такое, от чего её сердечко упало куда-то вниз и дыхание прекратилось. За столиком мужчины её грёз уже сидела какая-то девица, а сам он приподнялся, чтобы поцеловать эту особу в щёку. Красивая мечта Элеоноры рассеялась как мираж в пустыне, не оставив следа. Этого она вынести не могла – убежала в своё служебное купе, бросив рабочее место, и разревелась, как девчонка.

На вакантное место тут же заступила Галина. Её, испытанного бойца любовных фронтов, такая мелочь, как неожиданное появление соперницы, ничуть не смутила. Тем более что от внимательных глаз официантки не укрылось: между этими двоими не всё ладно. Оба были напряжены и глядели друг на друга не так, как влюблённая парочка. Галина продолжала вертеться у столика, отпуская томные вздохи в адрес мужчины. Спутницу его она как бы и не замечала.

А зря… Я не Галина, и скажу вам прямо, там было на что посмотреть. Девушку звали Анна, было ей 25 лет, и она была очень привлекательна. Возможно, что в рабочем посёлке Нижние Бодуны её бы не сочли красивой – слишком неявны были выпуклости на её теле и слишком тонки черты лица – но в среде ленинградской богемы она не могла остаться незамеченной. Анна обладала исключительным шармом и была красива изломанной и холодной красотой Серебряного века. Что неудивительно: в четвёртом поколении девушка приходилась внучатой племянницей поэтессе Зинаиде Гиппиус. Прочие ветви родового дерева Анны плодоносили исключительно филологами и искусствоведами. Крону этого дерева изрядно проредили репрессии сталинского периода, но уцелевшие члены семьи бережно хранили культ эстетики эпохи символизма. Жила эта семья в самом центре Ленинграда, на улице Рубинштейна, в большой фамильной квартире.

Анна росла в хрустальном сосуде, наполненном стихами, музыкой, живописью и философией. Проза жизни обошла её стороной, всё низменное для неё будто и не существовало. К двадцати двум годам Анна, уже выпускница филологического факультета ЛГУ, так и не овладела обсценной лексикой. То есть слова такие она, конечно, слышала – не на небесах живём, – но об их значении только догадывалась. Это чуть было не стоило ей диплома.

Дело было так. От сокурсников Аня не раз слышала в адрес уважаемых преподавателей филфака такие слова: «этот старый мудак Петров» или «этот мудак Сидоров». По чистоте душевной она уверилась, что слово «мудак» – похвала и означает «пожилой высокоучёный человек», что-то вроде профессора. Поэтому на защите своего диплома выразилась в отношении оппонента, доктора наук и заведующего кафедрой, так: «Как верно заметил уважаемый мудак Кукушкин…». Председатель дипломной комиссии побагровел, пытаясь не рассмеяться в голос, «уважаемый мудак» подавился чаем, но девушке всё сошло с рук. Дескать, девица не от мира сего, что с неё взять?

Так и жила Аня в своём заповедном мире, почти не соприкасаясь с советской действительностью, пока судьба не свела её с Дмитрием Олеговичем, тем самым холёным мужчиной, который сидел сейчас перед ней за ресторанным столиком. В роли «судьбы» выступила Анина тётя, женщина, хотя и высококультурная, но при этом, в отличие от остальных высококультурных родственников, расчётливая. Её не радовала перспектива иметь в качестве любимой племянницы старую деву с зарплатой младшего научного сотрудника. Хитроумная комбинация знакомства увенчалась успехом: Дмитрий Олегович крепко взял Аню под своё покровительство и спустил с небес на землю.

Дмитрий Олегович был из тех, для кого американский адвокат Генри Клей придумал определение self-made man, что в переводе означает «человек, сделавший себя сам». Наш герой был номенклатурным работником, то есть членом привилегированного класса, своего рода «советского дворянства», и добился он этого исключительно благодаря труду и настойчивому стремлению «выйти в люди».

Дело в том, что вырос Дмитрий Олегович в Красноярском крае, в маленьком рабочем посёлке Кодинский, со всех сторон окруженном тайгой. И посёлком-то он стал совсем недавно, когда туда приехали строители гидроэлектростанции, а раньше был просто селом, местом ссылки для спецпереселенцев. О более или менее приличных людях в Кодинском говорили так: «Он человек интеллигентный – не сидел». Папа Димы в этом понимании к интеллигентам не принадлежал, покидал исправительные учреждения редко и ненадолго, и в воспитании будущего представителя советской элиты никакого участия не принимал. Сына тащила мать, измученная тяжёлой работой и бытовой неустроенностью, а воспитывала улица с её понятиями, мало отличавшимися от уголовных. У мальчика, выросшего в этих местах, было немного шансов не пойти по стопам отца и ещё меньше возможностей сделать блестящую карьеру.

Но Дима обладал волей и плыть по течению не желал. Вопреки всему он окончил десятилетку с хорошими отметками в аттестате и в положенный срок отправился служить по призыву. И судьба подкинула ему шанс. В часть, где Дмитрий отдавал воинский долг, приехал эмиссар из Москвы. Он агитировал дембелей поступать на рабфак МГУ. Дима не колебался ни минуты. Получив нужные направления, он рванул в столицу, и уже в следующем году был зачислен без экзаменов – такие тогда были правила – на экономический факультет.

Учился Дима упорно, даже с некоторым фанатизмом. Презрев соблазны столичной жизни, он жадно впитывал знания и, наверное, стал бы неплохим специалистом нижнего звена, но фортуна сделала ему ещё один подарок. Однокурсницей Дмитрия оказалась дочка большого партийного чиновника. Такую возможность упускать было нельзя, и сразу после окончания первого курса сыграли свадьбу. Затем было свадебное путешествие в Крым – впервые Дима увидел море и вкусил жизни, о которой раньше не мог и мечтать. С этого момента его карьера понеслась галопом. Тесть, который и сам оказался выходцем из низов, Диме благоволил. Это он устроил перевод своей дочери и её молодого супруга в МГИМО, а после его окончания – престижное трудоустройство для обоих. Дима оказался служащим внешнеторгового ведомства, где быстро взобрался по служебной лестнице и к сорокалетию уже сам стал начальником департамента.

Жизнь складывалась как нельзя лучше. У Дмитрия Олеговича было всё, что он желал: должность, статус, служебные машина и дача, большая квартира в центре и гигантская по советским меркам зарплата. К тому же поднадоевшая уже супруга отбыла служить в советское торговое представительство в Вене, забрав с собой их единственного сына, в Москве появлялась редко, мужем интересовалась мало: ничто не мешало Дмитрию Олеговичу заводить краткосрочные романы и интрижки и жить в своё удовольствие.

Но жизнь устроена так, что кризис среднего возраста не щадит никого – даже самых успешных. Маленький червячок неудовлетворённости поселился в здоровом организме чиновника и со временем вырос в проблему. Хотелось чего-то ещё – а чего именно, не мог понять и сам Дмитрий Олегович. Неизжитый комплекс провинциала засел где-то глубоко внутри, время от времени он давал о себе знать и мешал наслаждаться жизнью своему хозяину. В такие минуты блестящий мир вокруг казался Дмитрию чужим, он ощущал себя бедным мальчиком из рабочего посёлка, злой рукой брошенным во враждебную среду. А потом в этом мире появилась Анна.

* * *

Поначалу отношения между Дмитрием Олеговичем и Анной обещали быть взаимовыгодным мезальянсом. Московский начальник часто приезжал по делам в Ленинград и был не прочь иметь там красивую любовницу. Да ещё такую образованную и начитанную, с которой не стыдно появиться на культурных мероприятиях. Анна же отчаянно нуждалась в человеке, который заберёт её из воображаемого мира стихов и научит прозе жизни.

Будучи профессиональным экономистом, Дмитрий сразу увидел в Анне перспективный объект для инвестиций и денег не жалел. Он одел её как принцессу, выполнял любые её прихоти и решал неразрешимые, казалось бы, бытовые проблемы одним движением пальцев. Анина жизнь изменилась решительно. Первое время её омрачали моральные терзания – статус содержанки унижал достоинство девушки аристократического воспитания, – но со временем она привыкла и перестала обращать на это внимание. Надо отдать должное Дмитрию – ни словом ни полсловом он ни разу не намекнул на прагматический характер своего отношения к любовнице, вёл себя с ней уважительно и заботливо. Взамен он получал её молодость и красоту, а также то, чего ему больше всего не хватало в жизни, несмотря на все достижения, – возможность прикоснуться к закрытому для него миру интеллектуальной элиты. Анна стала для него проводником в мир искусства.

Дмитрий стал читать, и это занятие понравилось ему. Он даже выучил наизусть пару стихотворений Аниной двоюродной прабабки и мог теперь блеснуть цитатой в среде своих высокопоставленных коллег. Ему льстило считать себя культурным человеком. Аня водила его на все громкие театральные премьеры обеих столиц, благо доставать дефицитные билеты не было проблемой для Дмитрия Олеговича. В скором времени он уже мог различать режиссёрские манеры Товстоногова и Эфроса и, главное, рассуждать об этом в обществе.

Дмитрий Олегович приезжал в Ленинград почти каждые выходные. Такие отношения устраивали обе стороны. Но вскоре они изменились. Любовь – понятие трудноопределимое и загадочное, и никто не скажет, в какой именно момент между этими двумя пробежала её искра, из которой потом разгорелся огонь чувств. Как-то вдруг оба поняли, что им хорошо вместе и плохо порознь. Ночи любви, к которым Аня поначалу относилась как к неизбежной повинности, стали ей желанны, оказалось, что она ждёт их и торопит. Дмитрий Олегович любил, как и жил, властно, со всей своей природной силой. В моменты страсти он крепко сжимал любовницу в объятиях и вертел её, как куклу, но никогда не переходил ту тонкую грань, которая отделяет властность от грубости и насилия. Неожиданно для себя Анна осознала, что ей нравится чувствовать себя игрушкой в сильных, но нежных руках. Будни стали для неё серыми и томительными, а выходные обернулись праздниками.

Это чувство оказалось взаимным, и вскоре московские подружки Дмитрия Олеговича оказались в отставке. Он, сидя на бесконечных заседаниях и планёрках в своём ведомстве, всё чаще ловил себя на труднопреодолимом желании бросить всё и мчаться на Ленинградский вокзал. Те злосчастные три недели, которые его супруга провела в Москве в отпуске, могли стать адом для обоих любовников, но Дмитрий Олегович исхитрился придумать себе внеплановую командировку в Ленинград. Он стал подумывать о разводе, и даже угроза мести со стороны высокопоставленного тестя уже не пугала его.

Всё складывалось для любовников как нельзя лучше, если бы не одно обстоятельство – алкоголь. Нет, Дмитрий Олегович не был пьяницей. Пить он умел и мог пить много не пьянея – это входило в круг его профессиональных навыков. Даже выпив сверх меры, он держался на людях так, что деловые партнёры и коллеги об этом не догадывались. Но иногда – очень редко, всего два раза за время знакомства с Аней, и исключительно в домашней обстановке, без посторонних глаз – Дмитрий, выпивая, преодолевал некую невидимую черту, за которой его приобретенная интеллигентность куда-то испарялась, и в нём просыпался кодинский уличный пацан с его полууголовными манерами. Он становился груб и заносчив с Анной. Оба раза дело заканчивалось ссорой и временной размолвкой.

Вот и сегодня, придя в вагон-ресторан, Анна по каким-то только ей заметным признакам поняла, что незримый Рубикон уже перейдён, и в воздухе пахнет скандалом.

Станция Зима

В пятом купе девятого вагона не спал только Евгений Григорьевич. Ранним утром его разбудили первые лучи солнца, пробившиеся через покрытое инеем окно. Было семь часов сорок минут утра. Поезд подходил к станции Зима. За окном трещал тридцатиградусный мороз.

– Позвольте, позвольте! – предвижу я возмущенный окрик читателя. – При чем здесь станция Зима? Каким таким мистическим образом поезд, идущий из Крыма в Ленинград, оказался в Восточной Сибири, в четырёх тысячах километров от Симферополя? А не морочит ли нам автор голову? Да и ещё у вас, автор, неувязочка. Когда начинался рассказ, была, кажется, ранняя осень. Откуда тогда взялся у вас мороз? Нет, этому автору доверять нельзя, вот что я вам скажу.

– Вы абсолютно правы, дорогой читатель, – так отвечу я. – Я и сам в некотором недоумении. Но удивляться этому не стоит. Поверьте, в поездах нашей одной шестой части суши и не такое случается. Я же предупредил вас в самом начале рассказа, что место в поезде – понятие относительное, изменчивое. Да и время здесь течёт не так, как положено. Что же до климата, то на станции Зима мороз всегда. На то она и Зима. Так что не задавайте вопросов, на которые я всё равно не смогу дать ответов. Просто поверьте и слушайте дальше.

Итак, Евгений Григорьевич проснулся рано, когда его попутчики ещё спали, но вставать со своей верхней полки не спешил. Под стук колёс и похрапывание соседей он нежился в лучах зимнего солнца и думал о высоком. «А неплохо бы, – думал Евгений Григорьевич, – написать повесть, где всё действие происходит в поезде. Вот едет поезд, скажем, из Владивостока в Москву, долго едет, неделю. А поезд – это целый мир в миниатюре. В нём – люди, сотни людей, каждый со своим характером и биографией. Один, скажем, простой честный человек, другой – преступник, а третий – герой или гений, но окружающие об этом не знают. И вот они знакомятся, ведут всякие разговоры, спорят, рассказывают о своей жизни, выпивают, влюбляются или, наоборот, ссорятся, совершают разные поступки, хорошие или плохие. Если придумать таких историй побольше, то и на роман потянет». От такой перспективы у Евгения Григорьевича закружилась голова.

Дело в том, что Евгений Григорьевич был писателем. Во всяком случае, он считал себя писателям, хотя до тех пор ещё ни одно из его произведений не увидело свет. Но это недоразумение должно было быть исправлено в самое ближайшее время. За этим он и ехал в Москву.

Евгений Григорьевич имел диплом инженера-электрика, но страсть к написанию слов на бумаге терзала его со студенческих лет. Потому и оказался он не в цехе, а в редакции многотиражки иркутского электромеханического завода. В рабочее время он сочинял заметки о передовиках производства и проблемах снабжения, а в нерабочее вёл жизнь непризнанного гения – занимался большой литературой. В его столе лежали рассказы, две повести и даже наброски романа. Кое-что из этого он посылал в издательства и редакции литературных журналов и недоумевал, когда не получал ответов. Время от времени он перечитывал собственные творения и всякий раз находил, что они не хуже того, что публикуют в «Новом мире» и «Звезде», не говоря уж о журналах попроще.

И вот наконец справедливость восторжествовала. Евгению Григорьевичу позвонили из московского журнала, правда, не первого ряда, и сообщили, что один из его рассказов отобран для тематического выпуска, посвященного десятилетию учреждения почётного знака «Победитель социалистического соревнования». Однако – так сказал звонивший – автору надо ещё поработать с редактором, чтобы довести рассказ до соответствия высоким стандартам журнала. Ради счастья увидеть своё творение напечатанным Евгений Григорьевич был готов работать хоть с самим Сатаной, и он взял отпуск и сел в поезд до Москвы.

Это была победа! Правда, выбором редакции начинающий писатель оказался доволен не вполне: в рассказе этом поднималась производственная тема, которая и на работе изрядно надоела Евгению Григорьевичу. Там шла речь о принципиальных рабочих, целой бригаде, которые хотя и были большие молодцы и передовики, но отказались от премии, потому что их завод не выполнил встречный план. Такая коллизия самому автору казалась несколько надуманной и конъюнктурной. Но лиха беда начало, думал он, лежа на полке в купе, дойдёт дело и до более глубоких его произведений.

Евгений Григорьевич и два его попутчика по купе сели в поезд в Иркутске глубокой ночью. Одно верхнее место было уже занято: там спал впечатляющих габаритов детина лет тридцати. Даже подогнув ноги и свесив огромную ручищу вниз, он едва помещался на своём ложе. Вошедшие ему не помешали: едва обменявшись парой слов, они тоже улеглись спать.

Идея написать роман о пассажирах поезда захватила Евгения Григорьевича всерьёз. Он решил не терять зря времени и присмотреться к своим попутчикам. Двухметровый молодец напротив спал в той же позе, что и ночью, и будущий инженер человеческих душ не смог удержаться от того, чтобы тут же испытать свои способности. Кто этот пассажир, чем зарабатывает на жизнь, женат или холост, каков по характеру, за какой надобностью оказался в поезде? Никаких зацепок, чтобы ответить на эти вопросы, начинающий человековед не нашёл. Лицо парня было по-младенчески свежо, выбрито и особых примет не имело. Одет он был просто: тренировочные штаны с лампасами и футболка. Висящие на крючке коричневая куртка-аляска и простая кроличья ушанка, как и тёплые ботинки из кожзаменителя на полу тоже не выделялись чем-то особенным. То же можно было сказать о дерматиновом чемоданчике вишнёвого цвета, выглядывавшем уголком из багажной ниши.

Но нашлась-таки одна вещь, которая не гармонировала с этой стандартной экипировкой советского пассажира. Рядом с чемоданчиком располагался объёмистый саквояж из мягкой светло-коричневой кожи с изящной застёжкой золотистого цвета. Сегодня такой артефакт из прежней жизни назвали бы винтажным, но в те времена это слово было не в ходу. Саквояж был чем-то набит и едва помещался на узкой багажной полке, треть его торчала наружу. Элегантная и, видимо, дорогая вещь не вязалась с обликом парня. Наверное, решил Евгений Григорьевич, это багаж того мужчины лет пятидесяти пяти, что спал на нижней полке. Судя по его дублёнке и пыжиковой шапке, а также по дефицитным чешским сапогам на натуральном меху – на них Евгений Григорьевич обратил внимание ещё ночью, когда садились в поезд – это солидный человек, начальник местного масштаба.

Тем временем состав затормозил и остановился на станции. Молодой человек потянулся, выглянул в окно и легко – эх, молодость! – спрыгнул вниз, натянул ботинки, набросил куртку поверх футболки и вышел из купе. «А не пойти ли подышать воздухом?» – подумал Евгений Григорьевич и последовал за ним. Согласно расписанию, поезд стоит на станции Зима 23 минуты – есть время хорошо размять ноги.

– Далеко не уходите, – предупредила проводница, нёсшая вахту у двери. – Опаздываем. Стоянку могут сократить.

Снаружи сияло утреннее солнце, и мороз кусал за щеки. Соседа возле вагона Евгений Григорьевич не обнаружил, но разглядел его рослую фигуру в коричневой куртке возле киоска на соседней платформе. Стоять было холодно, руки без перчаток сразу замёрзли, ноги тоже. Попрыгав минутку-другую на месте, писатель вернулся в купе и обнаружил, что оба его попутчика уже поднялись.

Обитатели нижних полок оказались иркутянами и примерно одних лет с Евгением Григорьевичем. Один из них назвался Анатолием, второй – обладатель дублёнки – Борисом Ивановичем. Выяснилось, что последний – финдиректор одного из иркутских предприятий и едет в Новосибирск по служебной надобности. Анатолий же оказался капитаном прогулочного судна. Летом он возит туристов по Ангаре до Байкала и обратно, а сейчас у него отпуск, навигации нет, и Анатолий направляется в Красноярск навестить родственников.

Проводница подала чай. За завтраком завязался разговор: говорили о рыбалке, о красотах Байкала, о недавнем повышении цен, о том, как плохо работает в городе транспорт и ещё о многом, о чём могут говорить земляки. Так прошёл час. Поезд подходил к Куйтуну. И только тогда Евгений Григорьевич сообразил, что молодой человек с верхней полки после стоянки в Зиме в купе не возвращался.

* * *

Случалось ли тебе, читатель, отстать от поезда? Если нет, то попробуй представить себе такое. Вот ты выползаешь на остановке из душного вагона, одурев от тряски и безделья, в шлепанцах, пузырящихся трениках и футболке, чтобы подышать свежим воздухом и размять ноги. Вот ты прицениваешься к бабкиным беляшам и покупаешь свежие газеты. Затем увлекаешься листанием книжки в киоске и, выйдя из вокзала на платформу, видишь раскачивающийся последний вагон твоего поезда, неторопливо покидающий перрон. Вместе с твоими деньгами, документами, одеждой, бритвой и вареной курицей. Остановку, видите ли, сократили из-за опоздания.

Если в твоей жизни такого не было, то считай, что ты и не жил. Потому что такую палитру разнородных эмоций ты вряд ли испытаешь в других обстоятельствах.

Поначалу ты глядишь вслед ставшему уже почти родным поезду и пока не в силах осознать безысходность. Первое твоё побуждение: бежать, догонять, кричать, взывать к окружающим – тщетная попытка остановить неостановимое. Вторая мысль – искать такси и мчаться за составом к следующей станции. Поначалу она дарит надежду, но разбивается о реальность: деньги-то остались в вагоне.

И ты стоишь посреди платформы в сланцах на босу ногу и с лицом идиота. Перронные торговки цокают языками и поглядывают на тебя со снисходительным сочувствием. Так глядят на инвалидов, чистеньких бомжей и спившихся интеллигентов.

Затем тебя охватывает чувство незащищённости. Ты, как новорождённый, сильной рукой акушера вытащенный из уютного лона в чужой мир, голенький, бессловесный, ничего не умеющий и способный только плакать. Что делать, куда идти, кому жаловаться? Полуодетый, без паспорта и денег, ты почти и не человек, а так, болванка человека, безымянная и беспомощная.

И только сполна вкусив ощущения собственной никчёмности, ты достигаешь главного. Вдруг накатывает опьяняющее чувство абсолютной, ничем не сдерживаемой свободы. Ты никому не нужен, но и тебе никто не помеха.

Мобильник остался в кармане куртки. Где ты, не звестно никому. Тебя вроде и нет вовсе. Ты можешь делать всё, что захочется. Можешь лечь и плакать, выть на луну – никто тебя не осудит. Можешь горланить песни и ругаться матом, приставать к торговкам и отбирать у них пирожки, переворачивать урны и бить стёкла – пожалуйста, терять всё равно нечего. Худшее, что тебе грозит, это тёплый ночлег в участке и горячая еда.

Ты можешь начать с чистого листа, зачеркнуть прошлое, забыть его. Семья, начальники, друзья-приятели, кредиторы и должники, налоговые инспекторы и судебные приставы, вежливые соседи и взыскательные коллеги, – всё это осталось в другой галактике. А может, ничего этого и не было, а был только долгий зимний сон? Ты никому ничего не должен!

Как мало, оказывается, надо для счастья: просто не быть никому должным. Хлопоты будут потом. А сейчас, в эту минуту, ты просто свободен. Лови это чувство, читатель, насладись им сполна.

Попадал ли я сам в эту ситуацию, спрашиваешь ты? И да, и нет. Я бывал на волосок от такого приключения. Я догонял последний вагон бегом, теряя ручную кладь. Гнался за поездом на такси и на самолёте местных авиалиний. А однажды проехал с полкилометра на подножке вагона, на двадцатипятиградусном морозе, вцепившись окоченевшими руками в перила, пока проводник в ответ на мои крики и стуки не открыл мне дверь на ходу. Случилось это на станции Зима, потому и появилась она в этой повести.

Всё написанное выше я вообразил потом, сидя в тёплом вагоне. Пусть мысленно, пусть в воображении, но я и вправду сполна испытал те чувства, о которых рассказал тебе, читатель. Может, зря я вскакивал на ходу в вагон и мёрз, рискуя жизнью, на подножке? Может, стоило хоть раз в жизни отстать от поезда!

Тулун – Нижнеудинск

Итак, дорогой читатель, если тебя угораздило отстать от поезда, то мой совет таков – не трать нервы на бесполезные переживания. В конце концов всё образуется и через небольшое время ты будешь рассказывать об этом друзьям как о забавном приключении.

Но что прикажете делать попутчикам того, кто отстал от поезда? Бить ли тревогу? Когда поезд миновал Тулун, Евгений Григорьевич забеспокоился не на шутку. Пиджак и шапка молодого человека висели на вешалке, на месте был его чемоданчик, но самого его не было в купе уже три часа. Во время остановки Евгений заглянул в вагон-ресторан – не там ли пропавший? Из посетителей в ресторане оказался только один строгий мужчина в дорогом костюме. Официантка Галина заверила Евгения, что больше здесь с утра никого не было. В углу ресторанного зала, у двери, стояли зачехлённые телевизионные софиты. Галя охотно объяснила: вечером киношники будут снимать здесь сцену для популярного телесериала «Следствие ведут ЗнаТоКи».

– Не морочьте себе голову, – убеждал Евгения Григорьевича капитан Анатолий. – Сидит наш пропавший наверняка в каком-нибудь вагоне с друзьями, в карты играет да чай пьёт…

Евгений соглашался, но воображение писателя рисовало ему неприятные картины. Он вспоминал мороз на станции Зима и представлял себе молодого человека в лёгких тренировочных штанах и куртке, надетой на футболку, без шапки стоящего на перроне, отчаявшегося и продрогшего до костей. Пришлось обратиться к проводнику. Тот вызвал милиционера.

Сержант по имени Василий готовился поступать в Высшую школу милиции, и отрываться от своих занятий по пустякам ему не хотелось. Он читал учебник по профилактике преступности и как раз дошёл до места, где говорилось: «Как показывает судебная практика, 80 % осуждённых за преступления, совершённые в нетрезвом виде, перед совершением преступления употребляли спиртные напитки». Василий пытался сообразить, что же употребляли оставшиеся 20 %, но разгадать глубокий смысл этой фразы не успел – служба есть служба, и милиционер приступил к расследованию.

Проводник девятого вагона пояснил, что пропавший пассажир сел в поезд в Улан-Удэ с билетом до Новосибирска. Билет этот, извлеченный из саше проводника, Василий внимательно изучил, осмотрел на просвет и даже понюхал, но ничего подозрительного не обнаружил. Самым простым способом выяснить это дело было связаться с отделением милиции в Зиме и узнать, не обращался ли туда бедолага. Но связи, как на грех, не было. Сибирь велика, сопки да тайга, и радиоволны теряются в этом пространстве.

Документов в карманах пиджака пропавшего не оказалось. Зато там нашлась стопка визитных карточек на иностранном языке. «German Funk. Assistant director», – было написано на каждой из них.

– Неужели иностранец! – ахнул Василий. Отставший от поезда иностранный гражданин – это уже международный скандал. – Что такое «асистант директор»?

– Кажется, это замдиректора по-нашему, – перевёл Борис Иванович. – А директора чего – тут не сказано.

– Не-е, на иностранца этот вроде не похож, – засомневался проводник. – Разве что болгарин или румын какой-нибудь. По-русски говорил, как мы с вами. Да и выглядел по-нашему, обтрёпанный такой. Может, эстонец?

– Это хорошо, если наш, – вздохнул Василий. – От этих иностранцев – одна морока, особенно если западник. Был тут у нас случай: американец ехал в спальном из Москвы до Владика. Решил, чудила, всю страну сразу посмотреть. Не знаю уж, что он там увидел из вагона: вокзалы да тайгу… И вот он в первый вечер пошёл в ресторан ужинать. Поел-попил, а когда пришло время расплачиваться – вместо денег даёт Галине, официантке нашей, карточку свою, только не такую, как эта, а твёрдую такую, из пластмассы. На ней его имя написано и цифры какие-то. Видно, познакомиться хочет, ехать-то неделю. Галя, может, и сама не прочь шуры-муры с иностранцем замутить, но, говорит, ты сначала заплати, а потом уже подкатывай. А тот не понимает, лопочет что-то по-ихнему. Галя меня позвала. Так он и мне тоже карточку суёт. Принято у них там так, наверное. Я ему говорю: мани, мол, давай. И десятку показал для наглядности. Это он понял: ах, кэш, – говорит, – кэш ол райт. И суёт мне доллары! Ты чё, дебил? – говорю. – Под статью меня подводишь? Это же восемьдесят восьмая, от трёх до вышки! Рублс, – говорю, – рублс давай. А он: ноу рублс, онли долларс… Ну и что с ним делать? Пришлось акт составлять. Списали его ужин ресторану в убыток… А он так и ехал неделю без копейки денег. Его всем поездом подкармливали: кто пирожок принесёт, кто картошечки. Вроде как сын полка был у нас. Ничего – доехал. Джеймсом его звали.

– Это точно, – согласно закивал проводник. – Иностранцы – они все такие, тряхнутые слегка. Как дети малые – простых вещей не понимают. Вот у меня был случай…

Но его перебил Василий. Фраза из учебника засела в голове милиционера, и он спросил, не употребляло ли разыскиваемое лицо спиртных напитков перед совершением преступ… ну, то есть перед исчезновением. Проводник ответил, что да, употребляло, но было это вчера. Вечером он, проводник, приносил в пятое купе чай и застал там это самое лицо в компании какого-то молодого парня в военной форме. Оба были навеселе, но не шумели и общественного порядка не нарушали. Больше этого солдата проводник не видел, вышел, наверное, в Байкальске. Ближе к полуночи – как раз была остановка – в пятом купе свет уже не горел.

– Будем искать, – резюмировал Василий. – От милиции ещё никто не уходил.

И он предложил простой план действий. Поскольку единственным из попутчиков, кто запомнил, как выглядел пассажир, был Евгений Григорьевич, то тому следовало обойти вместе с Василием все вагоны, заглянуть в каждое купе и либо найти пропавшего и успокоиться, либо убедиться, что того в поезде нет.

* * *

Начали с восьмого вагона. Его целиком занимала съёмочная группа. Там царила рабочая суета. В одном из купе гримировались, в другом подправляли съёмочные костюмы, в третьем операторы колдовали с оптикой. Коренастый человек в кепке, в котором трудно было не узнать режиссёра, собрал вокруг себя актёров и давал им указания. Евгений сразу заметил среди них сверхпопулярного Леонида Каневского. Однако никого, похожего на двухметрового парня из девятого вагона, среди киношников не оказалось. Евгений хотел было спросить, не видели ли здесь такого, но на него зашикали, мол, не мешай, времени нет на пустяки.

Проверили и туалетные комнаты. Одна оказалась пустой, вторая была заперта. Василий подёргал ручку, и из-за двери женский голос прокричал «Занято». Василий вздохнул, и они пошли дальше.

В тамбуре седьмого вагона обнаружился дембель Земеля со стаканом в руке, да не один, а в необычной компании. На его плече оплакивала свою никчёмную жизнь официантка Элеонора, и сержант лечил её душевные раны водкой. Василий погрозил ему пальцем – мол, смотри мне, не безобразничай, не то ссажу с поезда – связываться с дембелем не было времени.

В седьмом вагоне действительно играли в карты, но пропавшего среди игроков не оказалось.

– Азартные игры в общественных местах запрещены, – по долгу службы заметил Василий. – Штраф сейчас выпишу.

– Да ладно, командир, – отмахнулся Виталик, не отрываясь от игры. – Мы же просто так, на интерес. Время убить…

Не стану утомлять тебя, читатель, подробностями и скажу коротко: ни в купейных, ни в плацкартных вагонах, ни в ресторане, ни даже в кабине машинистов загадочный Герман Функ обнаружен не был. Удалось наконец связаться с милицией станции Зима. Там пропавший тоже не объявлялся. Исчез человек, будто его и не было.

– Который багаж пропавшего? – спросил милиционер Евгения, когда они вернулись в купе не солоно хлебавши. Тот указал на дерматиновый чемоданчик.

– По правилам я должен сдать его на ближайшей станции, – заявил Василий, – но не буду пока. Чем чёрт не шутит. Был у меня такой случай: ехали мы на восток, и вот один такой чудило отстал в Красноярске. Заявил в милицию, нам сообщили, и я, как полагается, сдал его вещи в Канске начальнику станции. А в Нижнеудинске – нате, пожалуйста! – заявляется он в вагон собственной персоной и интересуется, а где мой чемодан? Самолётом догнал, паршивец, местными авиалиниями. Скандал получился. Я этот чемоданчик у себя подержу, пока этот Функ, или как там его, где-нибудь не объявится.

Василий подхватил чемодан, куртку и шапку пропавшего и ушёл читать учебник. Разговор в купе не клеился. Евгений начал было перечитывать свою же повесть, но ему вскоре наскучило. Заняться было нечем. И тут на глаза ему попался тот самый винтажный саквояж.

– Занятная у вас сумка, – сказал он, обращаясь к Борису Ивановичу, чтобы как-то завязать разговор. – Старинная?

– Какая сумка? – удивился тот. – Эта? Нет, эта не моя.

Евгений взглянул на Анатолия, и тот тоже отрицательно покачал головой.

– Получается, милиционер не все его вещи забрал, – резюмировал Евгений. – Пойду, отнесу ему. – И он стащил саквояж с багажной полки. – Тяжёлый какой!

– Постойте, – перебил его Анатолий, – посмотрим, может, там паспорт.

Он поставил сумку себе на колени, отщёлкнул замок, заглянул внутрь – и тут же замок захлопнул. Глаза его выкатились, лицо побелело, руки дрожали.

– Что там, – поинтересовался заинтригованный Борис Иванович.

– Деньги, – сдавленным шёпотом отвечал Анатолий. – Много…

– Дайте сюда. Деньги – это по моей части, – Борис Иванович решительно взял сумку, распахнул её и присвистнул. – Вот это номер!

Саквояж был плотно набит пачками двадцатипятирублёвок, крест-накрест перетянутых бумажками со штампом «Государственный банк СССР».

– Сколько здесь? – выдохнул Евгений, заглядывая в сумку через плечо Бориса Ивановича.

– Пачек сто пятьдесят или двести, я думаю. В сумме тысяч триста пятьдесят, а то и больше.

Повисла тишина. Пару минут все трое молча разглядывали эту гору денег. Даже Борис Иванович за свою карьеру финансиста такую кучу наличных ещё не видел, а про остальных и говорить нечего. Наконец Евгений вздохнул:

– Тем более надо отнести, и поскорее.

– Погодите, – остановил его Анатолий и запер дверь купе изнутри. – Давайте обсудим ситуацию…

Павлоград – Харьков

Поезд давно миновал Мелитополь, родной город Леночки-Элеоноры, промчался через сухие степи и убранные уже поля, залитые солнцем, затем проехался по самому берегу Каховского водохранилища, показав пассажирам великолепные его виды, постоял в Запорожье, снова свернул в поля, в сумерках проехал Павлоград и уже приближался к ночному Харькову, но ничего этого не видел Сергей Ильич. Он спал, и даже пение в соседнем купе ему ничуть не мешало. Но это не был сон праведника. Сергея Ильича мучили сновидения: странные и цветные.

Сначала ему приснилась вилла на морском берегу со стоящим у входа ярко-синим кабриолетом: такой Сергей Ильич видел в иностранном кино. Затем привиделся белгородский председатель. Он протягивал Сергею Ильичу набитый купюрами дипломат и при этом пел голосом Заевшего Мальчика «любо, братцы, любо, любо, братцы, жить». Его сменил судья в чёрной мантии и напудренном парике под чёрной же квадратной шапочкой – тоже из какого-то исторического фильма. Судья показывал кулак с опущенным вниз большим пальцем – точь-в-точь как римский император, когда тот решает судьбу гладиатора. Под конец Сергей Ильич увидел себя со связанными руками стоящим на краю глубокой ямы, а перед собой молодых папу и маму в комиссарских тужурках, и понял, что сейчас его расстреляют. Папа со свинцовым от гнева лицом поднял маузер, хлопнул выстрел, неодолимая сила бросила Сергея Ильича в яму, и он больно ударился о её каменистое дно ухом и щекой. Вдобавок что-то тяжелое, как надгробная плита, обрушилось на него сверху, отдавив ногу.

Сергей Ильич очнулся от кошмарного сна на полу купе. Поезд отчаянно тормозил, визжали колёса, стонали переборки, и эти пронзительные звуки заглушали раздающиеся отовсюду женские крики, мужские матюки, звонкие голоса пионеров и стуки валящихся с полок вещей. По проходу катились пустые бутылки.

Сильно болело правое ухо – падая с верхней полки, Сергей Ильич ударился о ручку двери. На ногах его лежал огромный фанерный чемодан мамы Заевшего Мальчика. От удара чемодан раскрылся и лежавшее в нём тряпьё – блузки, лифчики, детские шорты и прочая дребедень – разлетелось по полу.

Сотрясшись под конец всем своим железным телом, поезд остановился. Сергей Ильич провел рукой по щеке и обнаружил на ней кровь. Он брезгливо сбросил с себя женское барахло, выбрался из-под чемодана и взглянул в зеркало. Щеку его пересекала длинная кровоточащая царапина. Но самым ужасным было то, что его новая белая рубашка оказалась заляпана красными пятнами. Замены ей у Сергея Ильича не было.

В вагоне царил разгром, будто он только что пережил налёт грабителей. Полы были политы чаем и вином и усеяны попадавшими со столов бутылками, стаканами, остатками еды и книгами вперемешку с багажом и матрасами, упавшими с полок. Но пострадавших, помимо Сергея Ильича, к удивлению Ламцадрицы, не оказалось.

Вскоре нашёлся и виновник всего этого безобразия. Из курительного тамбура милиционер с бригадиром поезда вывели и повлекли по проходу, крепко держа с двух сторон за руки, Земелю: это он, как выяснилось, сорвал стоп-кран. Вид у дембеля был потерянный и покорный.

Короткое дознание, учиненное в проводницком купе, результатов не дало. Земеля не смог дать внятного объяснения своему поступку. Он лишь размазывал по небритым щекам пьяные слёзы и твердил, будто в тамбуре ему явился погибший в Афганистане полковник Лапин и приказал остановить поезд. Полковник, уверял Земеля, был как живой – загорелый лицом, в застёгнутой парадной форме, краповом берете и со звездой героя на кителе. При жизни Лапин славился крутым нравом, и ослушаться его Земеля не посмел, да и не пристало солдату обсуждать приказы. И он сорвал стоп-кран. Было решено высадить Земелю в Харькове и сдать его вокзальной милиции – пусть там разбираются. До остановки оставалось минут десять, поезд к тому времени уже тронулся.

Пока бригадир сторожил проштрафившегося дембеля в купе Ламцадрицы, та оказывала первую помощь Сергею Ильичу: заклеивала пластырем рану на лице. Чувствовал себя пострадавший неважнецки: ухо сильно болело и наливалось синим цветом, отдавленная чемоданом ступня распухала на глазах, состояние духа приближалось к паническому. Как с таким лицом, да ещё и в измазанной кровью рубашке, он явится на главную, может быть, в его жизни деловую встречу – Сергей Ильич старался не думать.

Тем временем Ламцадрица велела ему одеваться. Поезд стоит в Харькове полчаса, – пояснила она, – и за это время Сергея Ильича успеют осмотреть в привокзальном медпункте и принять нужные меры. Тот был готов на всё, лишь бы забыть на время о завтрашней встрече. С трудом натянув лаковый башмак на опухшую ногу и накинув на плечи пиджак, он заковылял к выходу, где милиционер уже держал наготове поникшего головой Земелю.

* * *

Поезд подходил к Харькову. А значит, самое время вспомнить про картёжников и заглянуть в четвёртое купе седьмого вагона. Что там происходит? Как закончилась игра?

А происходило там вот что. «Пулька» близилась к концу. К этому моменту Георгий «сидел в нулях», а Лох выигрывал рублей двести и был доволен собой. Всю игру он был напряжён: чутьё коммерсанта подсказывало, что его непременно попытаются надуть, но как и когда именно, оставалось только гадать. К концу партии Лох начал успокаиваться. Откуда же ему было знать, что главная сдача в этой игре вот-вот наступит?

Сдавать предстояло Валере. Пока он записывал результат предыдущего розыгрыша, колода лежала перед ним на столе. А под правым бедром Валеры была спрятана точно такая же колода, но умело «забитая» под «мизер» для Лоха. Хорошенький такой «мизер», почти чистый на десяти картах, с одной только маленькой «дырочкой». Настолько маленькой, что любой честный фраер такой шанс упустить был не должен. Не знал, конечно, Лох и того, что «расклад» Валера собрал редчайший, один на тысячу. И что из этого расклада вскоре должен был выехать прямо на Лоха, гудя и стуча колёсами, славный «паровоз» о семи «вагонах». В переводе с преферансного языка на общечеловеческий это означает, что Лоху было суждено получить семь «взяток» на «мизере» и потерять по итогам игры рубликов пятьсот.

Сделав запись, Валера подтолкнул шариковую ручку к Лоху, но так неловко, что она упала под стол прямо к Лоховым ногам. В тот же момент Виталик, сидевший у окна, попросил Георгия прикрыть дверь в купе – дует. Тот отвернулся от стола, Лох наклонился поднять ручку – и «забитая» колода мгновенно оказалась на столе, а игровая переместилась под Валерино седалище. Партнёры, конечно же, ничего не заметили. План начал работать.

И опять этот «болван» Георгий чуть было всё не испортил. В самый неподходящий момент его застал приступ кашля. Желая его прекратить, Георгий схватил стакан с остатками холодного чая и сделал жадный глоток. Тут же лицо его побагровело, он захрипел и навалился телом на стол, едва не сметя с него заготовленную колоду: это маленький кусочек лимона перекрыл ему дыхание. Валера с Виталиком принялись попеременно колотить «болвана» по спине. Наконец тот откашлялся, утёр слёзы с глаз, и все расселись по местам.

Тут настала пора рассказать читателю, что Георгий, он же «болван», был широко известен, правда, в очень узких кругах, как Жорик Харьковский. В этих кругах Жорик слыл «каталой» экстра-класса, работавшим всерьёз и по-крупному. Партнёров он не обманул: сейчас он действительно возвращался из «командировки» или, точнее, как принято говорить в тех же кругах, с «гастролей» по Крыму. В силу особенностей своей профессии Жорик остерегался привлекать внимание к своей персоне, поэтому оделся в дорогу скромно. Но в его потёртом чемодане лежал дорогой игровой костюм, пара лакированных ботинок, купленная для этого случая на алуштинском рынке, а также девять тысяч наличными. Третьего дня Жорик сорвал в ялтинском «Интуристе» неплохой банчок на покере, а вчера – ещё один в Бахчисарае. Работать в поезде он вовсе и не собирался – не тот масштаб, – но ритуальные пляски Валеры и Виталика вокруг Лоха не ускользнули от его внимания, и наказать обнаглевших фраеров было делом профессиональной чести. Нет, раздевать их до нитки Жорик не планировал: кто знает, как поведут себя в такой ситуации непрофессионалы. Но снять с них рубликов четыреста-пятьсот – если, конечно, такие деньги найдутся в их кошельках, – следовало непременно: пусть думают в дальнейшем, с кем садиться играть.

Любители и не догадывались, что так тщательно подготовленная ими колода карт уже спрятана в рукаве Жорикова пиджака, а на её месте лежит другая, молниеносно извлечённая Жориком из потайного кармана. Виталик щёлкнул пальцем по колоде, и Валера начал раздавать карты, предвкушая триумф. Жорик же пытался представить себе выражение лица Валеры, когда вместо «дырявого мизера» он увидит на столе нечто другое. Ведь именно ему предстояло разложить Жорику «преферанс», вероятность случайной сдачи которого составляет, как известно, один шанс из двухсот двадцати шести миллионов. Конечно, парни сразу догадаются, что к чему, но расплачиваться-то им всё равно придётся.

Наконец карты сданы, и три руки потянулись к ним, чтобы поднять. На этом месте автор вынужден сделать стоп-кадр для важного заявления. А игроки пусть пока останутся в таком положении – с напряженными лицами и руками, протянутыми к лежащим рубашкой вверх картам.

Автор должен признать, как он был неправ в начале этого повествования, утверждая, будто в поездах не происходит ничего достойного внимания. Сюжет, в котором жулики пытаются надуть друг друга, не может не будоражить воображение. Особенно воображение людей честных – а таких большинство, – которым за всю свою жизнь не удалось надуть никого.

Кто победит в поединке ловкачей? Кто окажется хитрее и изворотливей? Кто сорвёт весь банк? Увы, но я должен огорчить читателя: мы этого так и не узнаем. Потому что в этой истории, как только карты были розданы, произошло событие, обидное для всех картёжников мира. И виноваты в нём не участники игры, и даже не автор этого рассказа – мы честно пытались довести интригу до естественной развязки. Виновником оказался пьяный Земеля. Это он сорвал стоп-кран в двенадцатом плацкартном вагоне.

Завизжали тормоза – и лежащие на столе карты стаей птиц разлетелись по всему купе. Силой инерции Жорика бросило лицом в колени Лоха, и карты из Жорикова рукава просыпались на пол. Та же сила повалила Валеру животом на стол, предательски обнажив спрятанную под бедром колоду. Всем стало ясно всё. Молчаливо была зафиксирована «китайская ничья», и оставшиеся до Харькова минуты прошли в мрачном безмолвии.

* * *

Весь путь от Джанкоя до Харькова Фарс-Мажор наслаждался одиночеством в пятом купе шестового вагона, выкупленном целиком. Он напоминал самодовольного волка, которому таки удалось слопать всех семерых козликов вместе с рожками да ножками. Никто не мешал ему, развалившись на нижней полке и положив ноги в оранжевых ботинках на противоположную, как это принято у деловых американцев, предаваться сладостным мечтам, а именно обдумывать планы расширения ботиночного бизнеса на братские республики Закавказья. Чутьё коммерсанта подсказывало Шурику, что там его блестящий в прямом смысле этого слова товар найдёт хороший спрос, и туфли можно будет толкать на полсотни дороже. Эти грёзы оборвал стук в дверь. За ней стоял милиционер Василий.

Василий был образцовым советским милиционером, будто сошедшим с обложки детской книжки про дядю Стёпу: всегда подтянутый и чисто выбритый, с открытым лицом, располагавшим к доверию, в аккуратной форме, высокий и спортивный. Василий никогда не брал взяток с нарушителей. Не из принципиальных соображений, а потому что взяток ему ещё никто не давал. Сам Василий и не прочь был получить чего-нибудь на руку, как это делали некоторые его коллеги. Он мечтал о новеньком чешском мотоцикле, а накопить на него из скромного сержантского содержания не представлялось возможным. В поезде милиционеру попадались только пьянчуги да безбилетники, взять с которых было нечего. По этому поводу Василий немного расстраивался, но службу нёс исправно, не филонил.

Вот и сейчас в пятое купе шестого вагона его привело служебное рвение. Во время недавнего обхода поезда, когда они с Евгением Григорьевичем разыскивали пропавшего на станции Зима пассажира, Василий уже побывал в этом купе, и его обитатель показался милиционеру подозрительным. Шурик заметно нервничал, отвечая на простые, казалось бы, вопросы. Странным было и то, что он едет один в четырехместном купе в переполненном поезде. Да и выглядел он, как мы уже знаем, экзотически, если не сказать вызывающе, как классово чуждый элемент. Внутренний голос подсказывал Василию: проверь-ка ты у парня документы. А ну как паспорт просрочен? Если это так, то отвертеться от отступного – рубликов тридцать, а то и все пятьдесят – нарушителю не удастся.

– Сержант Федоренко, – представился Василий, стоя в дверях, и приложил руку к козырьку. Следующую фразу – «Предъявите ваши документы» – он сказать не успел. В двенадцатом вагоне сержант Земеля повернул ручку стоп-крана, взвизгнули тормоза, и неодолимая сила инерции повлекла Василия прочь по коридору вагона и ударила его о дверь тамбура. Поэтому милиционер не увидел, как та же сила сбросила Шурика наземь, как слетел с верхней полки огромный чёрный чемодан на колёсиках, как ударился он ребром о стол, как предательски лопнули на нём замки, и содержимое вывалилось прямо на распластанного на полу Фарс-Мажора.

Поезд в судорогах остановился, и Василий, восстановив равновесие и подобрав с пола фуражку, вернулся к дверям пятого купе. Такая картина предстала его взгляду.

Фарс-Мажор лежал на спине на полу и нелепо шевелил поднятыми кверху ногами и руками, будто перевёрнутый жук, пытаясь выбраться из-под груды чёрных лакированных туфель. Они блестели так, что у Василия зарябило в глазах.

Оглядев эту сцену, милиционер посмотрел на пассажира, и взгляды их встретились. В глазах Шурика страж закона прочитал чистосердечное признание. Заманчивые мысли закружились в голове у Василия. Ни о какой пятидесятирублёвке уже не могло быть и речи. Воображение рисовало звёздочки на погонах, новую хлебную должность и красивое фото в газете «Гудок» под заголовком «Сотрудник милиции раскрыл преступление в поезде».

В том, что преступление, считай, раскрыто, не было сомнений. Вот они – вещдоки – нестерпимо сияют в свете ламп! Осталось только выяснить их происхождение и назначение, и тогда станет ясно, за что парень загремит на нары: спекуляция в особо крупных размерах или – бери выше! – расхищение социалистической собственности. По такой статье судили тогда цеховиков.

Несколько секунд длилась эта немая сцена. Слова не требовались. Выражение лица Шурика было столь же красноречиво, как явка с повинной. Василию не терпелось приступить к дознанию.

– Это в двенадцатом! – крик за спиною прервал грёзы Василия. По коридору бежал бригадир поезда. – Стоп-кран кто-то сорвал, сука! Пошли!

Бригадир ухватил милиционера за рукав и увлёк его за собой.

* * *

Получив неожиданную передышку, Шурик первым делом задвинул дверь, запер её на замок и поднял собачку стопора. В зеркале отразился жалкий смешной субъект с каплями пота на лице и глазами, полными ужаса. Шурик утёр лоб, и на нём – так показалось – выступили красные пятна в виде цифр «один», «пять» и «четыре». Цифры сложились в номер статьи УК, по которой Фарс-Мажору предстояло в ближайшие от двух до семи лет забыть о карьере бизнесмена и заняться физическим трудом.

Поезд тронулся. Шурик метался по купе, как по тюремной камере, давя оранжевыми ботиками хлипкий товар. День, начавшийся так многообещающе, заканчивался катастрофой. Но было ещё время что-то предпринять, и тут включился инстинкт самосохранения. «Надо избавляться от товара», – сообразил Фарс-Мажор и кинулся к окну. Руки дрожали и не слушались, защёлки не поддавались. Взвизгнув от отчаяния, Шурик повис на них всем своим тщедушным телом. Замки клацнули, и в купе ворвался свежий ветер и стук колёс.

За окном была темнота. Пятна света выхватывали из неё столбы и деревья, и они через мгновение опять пропадали во мраке. Состав набирал ход, навёрстывая опоздание.

Подобно заводной курочке, клюющей невидимые зёрна – была такая детская игрушка, – Фарс-Мажор загребал с пола по две пары туфель и бросал их в окно. Калькулятор в его голове невольно отсчитывал размер убытка. Вот в темноту отправилось товара на тысячу рублей, вот ещё тысяча последовала туда же… За полторы минуты Шурик засеял семенами красивой жизни пару километров плодородной харьковской земли.

Сложнее обстояло дело с чемоданом – в окно он не пролезал. Обдирая пальцы в кровь, Шурик с трудом оторвал крышку, затем локтями и животом крушил фанерный остов, ломал стойки о колено и вгонял занозы в ладони. Наконец и эти обломки оказались за бортом. Тем временем поезд начал торможение, он приближался к харьковскому вокзалу. Шурик на карачках собирал с пола щепки и труху, оставшиеся от чемодана, когда состав полз уже вдоль платформы. Успел вовремя: поезд вздрогнул и остановился.

Из коридора донеслись голоса и топот: пассажиры выходили на перрон покурить и размять ноги. Затем всё стихло. Фарс-Мажор осторожно, стараясь не щёлкнуть замком, приоткрыл дверь и выглянул наружу. В проходе никого не было.

Спасительная мысль озарила Шурика. Он быстро натянул на себя пиджак и бейсболку, выскользнул из вагона и огляделся. Шёл дождь. Вход в вокзал был рядом. Вдали, у двенадцатого вагона, поверх голов толпившихся на платформе людей, Шурик разглядел милицейскую фуражку. Мгновенно оценив расстояние, он поднял воротник пиджака, опустил плечи, надвинул бейсболку на глаза – наивный, неужели он думал, что в таком виде милиционер его не узнает? – и почти бегом потрусил к выходу.

Не буду томить тебя, читатель, и скажу сразу: Фарс-Мажор скрылся и избежал сурового, но заслуженного наказания. Однако мы не будем негодовать по этому поводу. История в поезде пошла Шурику на пользу: напрочь отбила ему желание заниматься оптовым бизнесом да и торговлей вообще. Полгода ему ещё пришлось, рискуя свободой, потоптать мостовую у «Интуриста» в качестве простого «утюга», но только лишь затем, чтобы вернуть деловым людям занятую на операцию с ботинками тысячу. Расплатившись с долгами, Шурик с фарцовкой завязал, поступил в Текстильный институт и стал дизайнером обуви. А в перестройку открыл свой модный дом. Теперь он – уважаемый человек, не Шурик, а Александр Александрович. Он производит элегантные мужские туфли под брендом «Алесандро Массимо». Вы их легко узнаете: у них очень высокие каблуки.

Милиционер Василий тоже внакладе не остался. Спустя месяц он задержал с поличным поездного вора-рецидивиста Валентина Горелого, которого не первый год разыскивала милиция, и получил повышение. И премию в двести рублей. Об этом написали в газете «Гудок».

* * *

В вагоне-ресторане назревала серьёзная ссора. За окнами вагона сгущалась темнота, и посетители, приходившие днём пообедать и поглазеть на пейзажи, уже разошлись. Занятым остался один столик, где сидели Дмитрий Олегович и Анна. Опытная официантка Галина не могла не заметить, что разговор между этими двумя становится неприязненным.

Разного рода житейские драмы чрезвычайно возбуждали любопытство подавальщицы, изнывавшей от повседневной скуки своего однообразного труда. Время от времени в ресторане случались пьяные скандалы, но сейчас дело явно шло не к этому. Внешне всё выглядело благопристойно. Посетители говорили тихо, и Галина, как ни напрягала свой слух, разобрать слова не могла. Дмитрий Олегович, хотя и прикончил уже две бутылки марочного коньяка и принялся за обычный трехзвездочный, держался так, будто пил только чай. Но взгляды, которыми обменивалась парочка, дрожащие руки Анны и надменное, отчуждённое выражение лица Дмитрия подсказывали официантке, что взрыв эмоций вот-вот произойдёт.

Сказать по правде, Дмитрий был пьян смертельно. Он начал пить с самого утра, и тому была важная причина. Ранним утром в номере гостиницы «Интурист», который они снимали, раздался междугородний звонок. Заместитель Дмитрия Олеговича сообщил, что накануне вечером их департамент посетили два сотрудника КГБ в чине майора. Их интересовали документы, касающиеся контракта на поставку в СССР бразильского растворимого кофе. Эту сделку Дмитрий Олегович курировал лично, и он знал, что при желании там было к чему придраться. Всё это пахло серьёзными неприятностями, если не сказать хуже.

Анне, понятное дело, Дмитрий ничего не сказал – зачем впутывать женщину в мужские дела. Оставив её в купе спального вагона за чтением, он в одиночестве опустошал в ресторане рюмку за рюмкой и гадал, откуда растут ноги, кто из коллег слил комитетчикам информацию и чем это может быть чревато. А чревато это могло быть чем угодно, не исключая уголовного дела – к такому неутешительному выводу пришёл Дмитрий Олегович. Конечно, в крайнем случае придётся обратиться за помощью к тестю – положение того в партийной иерархии позволит отбить любую атаку, откуда бы она ни исходила. Но тогда о разводе придётся забыть. За этими тяжёлыми мыслями Дмитрий и сам не заметил, как изрядно перебрал, и ему стало легче. В нём проснулся уличный кодинский пацан, самоуверенный и гонористый, которому море по колено. Когда Анна, устав от одиночества, пришла за ним в ресторан, за столиком сидел словно не её Дима, а какой-то другой человек.

С первых слов началась пикировка. Финальную её часть мы и наблюдаем сейчас.

– Дима, ты совсем пьяный, я же вижу, – увещевала Анна. – Ну, пожалуйста, заканчивай. Пойдем в купе. Тебе надо лечь. Так же нельзя!

– Ерунда! Ничего я не пьяный… Хочу пить – и буду. Тебя не спрошу… Иди – книжку почитай. Или лучше выпей со мной… Эй, девушка, – крикнул он Галине, – ещё рюмку принесите…

– Я пить не буду. И тебе уже хватит. На тебе лица нет. Пойдем отсюда.

– Да кто ты такая, чтоб мне указывать! Хватит – не хватит… Не хочешь – не пей, а мне не мешай. Не лезь в мои дела.

– Ах так! Ну тогда имей в виду: сегодня ты будешь спать один. И не только сегодня… и вообще…

– Ой, испугала… – осклабился Дмитрий. В нём уже вовсю бушевал кодинский гопник. – Да и чёрт с тобой! Что, я себе бабу не найду? Да со мной любая пойдёт! Эй, как тебя зовут? – спросил он у Галины, которая как раз в этот момент принесла рюмку.

– Галя, – кокетливо откликнулась та.

– Что, Галя, пойдешь со мной в купе? А эта, – он показал рукой на Аню, – пусть книжки свои читает.

– Пойду, – хихикнула Галина.

– Свинья ты! – Побелевшая от обиды Анна вскочила с места и бросилась прочь.

Дмитрий понял, что переборщил, расплатился и последовал за ней. Он испытал нечто вроде угрызений совести. Но пока он добирался до своего вагона, хмель накатил с новой силой, и совесть умолкла.

Анна надеялась, что гигантское количество спиртного, принятое Дмитрием Олеговичем в этот день, наконец, одолеет его, и он, вернувшись в купе, быстро уснёт, дав ей надежду избежать худшего. Но Дмитрий каким-то чудом ещё держался на ногах и желал продолжать неприятный разговор. В воздухе по-прежнему витало предчувствие беды.

Из соседнего второго купе, за стенкой, слышалась возня и женские охи и вскрики, дрожала переборка. Было очевидно, что там, совсем рядом, происходил акт любви. В третьем же купе любовью и не пахло.

– Вот посадят меня в тюрьму… в Сибирь сошлют… – говорил Дмитрий, навалившись локтями на стол и сверля Анну красными от пьянки глазами, – будешь мне передачи носить?.. на свиданья ездить?.. Я тут фильм смотрел… про жён этих самых… как их?… декабристов. Как они на каторгу за мужьями попёрлись… зимой… А тебе слабо?

– Вот ещё! На каторгу!.. Было бы за кем!.. – Аня не считала нужным скрывать обиду за нанесённое ей в ресторане оскорбление. – Они, декабристы, были аристократы, интеллектуалы. Они хотели республику учредить. А ты, наверное, украл что-нибудь, раз о тюрьме говоришь… А как они своих жён любили, как ухаживали за ними… Как благородные люди. А ты – хам. Напился как свинья и меня оскорбил. И даже не заметил, кажется.

Дмитрий набычился. Таким Анна не видела его никогда. Бедный юноша из рабочего посёлка почти целиком вытеснил из его сознания преуспевающего столичного чиновника. Этот юноша жаждал самоутверждения. В нем пробудились инстинкты зверька, дерущегося за место в стае, кусая и терзая слабых. Он испытывал безотчётное стремление унизить Анну, опустить её ниже себя.

– Ну и к херам мне этот ваш аристократизм, – едва ворочая языком, произнес Дмитрий, и лицо его сделалось спесивым. – На хлеб не намажешь… Мы же валенки, вам не ровня… Только сила за нами. А вас, аристократов, интеллектуалов штопаных, мы всегда били, бьём и будем бить… И не только бить… Я вот сейчас поставлю тебя на коленки… прямо тут… и буду пользовать, как хочу… а ты и не пикнешь… вот и утешайся своим аристократизмом. – И он мерзко ухмыльнулся.

Это был удар по самому чувствительному. Лицо Анны побелело от внутренней боли. Боль сменилась яростью. Пальцы сами собой собрались в кулак, и девушка что было силы ткнула им в лицо Дмитрия. Тот повалился на полку и затих. Нет, не от удара, конечно. К этому моменту количество выпитого превысило возможности даже его богатырского организма, и Дима просто отключился, заснул пьяным сном. Лицо его стало некрасивым, рот приоткрылся, показывая кончик языка, щека съехала к носу. Аня смотрела на него и не узнавала своего Диму. Ей вдруг показалось, что перед ней отвратительное мурло самой советской власти, грубой, заносчивой, безжалостной и лицемерной, не изжившей хамских манер своих рабоче-крестьянских прародителей. Всё, что Анна ненавидела в своей стране и эпохе, казалось, воплотилось в этой пьяной спящей харе.

Кровь её многочисленных предков-интеллигентов – изгнанных из страны, расстрелянных, забитых в подвалах, замученных в лагерях, потерявших голос и смысл, – застучала в её висках и застлала зрение. Слепая ярость овладела ею. Раскрытый перочинный нож, лежащий на столе, будто сам впрыгнул в руку. «Ударить в шею, – пронеслось в голове, – а там – будь что будет, пусть расстреливают».

За окном вагона тянулись пригороды Харькова. Если ты, читатель, дошёл до этого места, то ты, наверное, уже догадываешься, что произошло дальше. Да, так оно всё и было. Вот уже в тамбуре двенадцатого вагона материализовался грозный полковник, вот Земеля положил руки на ручку стоп-крана, вот ударили тормоза, и Анну отбросило назад, ударило затылком о переборку, а выпавший нож улетел куда-то под полку. Спящее тело Дмитрия скинуло с полки на пол. Падая, он рассёк лоб о стойку стола, но не проснулся, а только поворочался, устраиваясь поудобнее на ковре. Анна пнула лежащее тело носком туфли, переступила через него и выбежала из купе. Она ещё пылала гневом.

* * *

В коридоре Анна столкнулась с вором Валентином: тот выскочил из соседнего второго купе. Впрочем, о том, что он вор, Анна, конечно не догадывалась: она видела перед собой высокого статного мужчину лет шестидесяти с подстриженными бобриком седыми волосами. Впрочем, Анне в тот момент было не до Валентина, а Валентину не до Анны. Чётким, почти строевым шагом – он хорошо вжился в образ – Валентин проследовал в нерабочий тамбур и там привалился спиной к стене. Ему надо было побыть одному и подумать.

О чем подумать? Чтобы ответить на этот вопрос, надо вернуться на десять часов назад, к тому моменту, когда Валентин сел в поезд в Джанкое и обнаружил здесь соблазнительную добычу в лице Маргариты, и рассказать, что же происходило во втором купе с тех пор.

– Валентин Аркадьевич Горелый, – представился, или, точнее сказать, по-военному отрапортовал наш герой, войдя в купе. Он всегда называл потенциальным жертвам и свидетелям своё настоящее имя. Так Валентин посылал привет правоохранителям: мол, вот он я, ищите меня, всё равно я вас одурачу.

– Маргарита Николаевна, – отвечала Рита.

На этом диалог затух, и это входило в отработанную Валентином годами тактику подготовки жертвы. Надо было дать ей время освоиться, присмотреться к попутчику и вынудить её самой начать разговор. Валентин сел, не теряя выправки, развернул пошире плечи, достал из кармана газету и сделал вид, что углубился в чтение.

Так прошёл час. Маргарита исподтишка разглядывала соседа и думала о своём погибшем отце. Черты его лица стёрлись из детской памяти давным-давно, фотографий не осталось, но сохранилось неясное воспоминание: большой человек с сильными руками в военной форме целует её, совсем маленькую, и колет щёки усами. Рита думала, что сейчас её отец, будь он жив, выглядел бы, наверное, примерно так, как этот человек напротив. Военной формы на соседе не было, но он держался так, что китель и погоны воображение Маргариты дорисовало само.

– Вы военный? Офицер? – не выдержала молчания Маргарита.

– В отставке, – коротко отвечал Валентин, отводя глаза от газетного текста. – Отслужил своё сполна, – многозначительно добавил он и надел на лицо такое выражение, будто перед его мысленным взором сейчас проносились воспоминания о жарких боях и лихих рейдах в тыл врага.

– А вы, Маргарита Николаевна, на каком поприще, так сказать, подвизаетесь? – после короткой паузы поинтересовался Валентин.

– Я?.. Я… по торговой части, – упоминать макулатуру Маргарите почему-то не хотелось.

– Директор магазина, я вижу, не меньше.

– Вроде того… Скучно это: товар, накладные, отчётность… – уклончиво отвечала Марго и, чтобы избежать дальнейших расспросов, перевела разговор на соседа. – Вот у вас, наверное, интересная жизнь была.

– Да, есть что вспомнить, – и Валентин перешёл ко второму действию спектакля: представлению героя. Туманными намёками, не выпячивая особенно своих доблестей, он упомянул о своём военном прошлом – Валентин был настолько глубоко в образе, что и сам почти верил, что это его прошлое, – вскользь обмолвился о наградах. Затем рассказал, как пахли заливные луга на острове Даманский, как бездонно ночное небо в синайской пустыне и как опасны леса далёкой Анголы… Рассказы его были так красочны, что Маргарита будто сама побывала в этих местах. Она восторгалась, удивлялась, ахала, всплёскивала руками, и приятный холодок возбуждения спускался по её спине при звуках бархатистого, хорошо поставленного актёрского голоса Валентина.

А Валентин придумывал, как заставить Маргариту снять с себя золотые украшения – остальное было делом техники. К этому был верный путь, но он требовал несколько больших усилий, чем привычная болтовня. Не прекращая своих баек, Валентин изучал собеседницу, и отвращения она у него не вызвала. Надо сказать, что его всегда тянуло к крупным формам. А в этой, хоть и не молодой уже, женщине чувствовалось что-то особенно мягкое и тёплое. Неподдельное, по-детски наивное восхищение Маргариты его рассказами пришлось Валентину по душе. Так случается в жизни: не только артист покоряет публику своим мастерством, но и благодарная публика, бывает, покоряет артиста своим вниманием.

Валентин сходил в ресторан за коньяком, и дело вроде бы понеслось к финалу по накатанной колее. Но вдруг привычный сценарий дал сбой. Расчувствовавшаяся Маргарита – не последнюю роль тут, конечно, сыграли воспоминания об отце – прониклась безотчетным доверием к этому аферисту – такое в жизни тоже случается – и ощутила непреодолимое желание исповедаться. Неожиданно для себя она выложила всё: о погибших родителях, о мучительном голоде, о страшной дороге под бомбами по льду Ладожского озера, о проваливающихся в полыньи машинах и кричащих от ужаса детях. О том, что много лет потом она вздрагивала при каждом резком звуке. Рассказала о детдоме и о том, как старшие унижали малышей и отбирали их пайки. Рассказала о негодяе-муже, тяжёлой работе, беспросветной нищете, добрых соседях и макулатурной палатке. Закончился этот рассказ слезами и объятиями.

О том, что было дальше, я умолчу. Не из ханжества, нет. Просто мой скромный писательский дар не в силах даже приблизительно передать в словах тот звездопад эмоций, который накрыл Маргариту, истосковавшуюся по мужской ласке, испепелил её, вывернул наизнанку, разложил на атомы и вновь собрал воедино. Впервые в своей практике Валентин оказался не режиссёром сцены, а статистом, но и он внакладе не остался.

К ночи Маргарита, выплеснувшая весь запас добра и нежности, заснула. Золото кучкой лежало на столе. Изрядно ошарашенный Валентин сидел напротив, смотрел то на золото, то на свою случайную любовницу, и непривычные мысли лезли в голову. Скользкий червяк сомнения буравил его сознание. А правильно ли он поступает? Разве виновата эта несчастная женщина, что с ним обошлись несправедливо? Почему она должна расплачиваться за чужие грехи?

Мечущийся взгляд остановился на кучке золота, и Валентин усилием воли выдавил червя прочь. Ничего, – упокоил он себя, – она заработает ещё и даже больше. Никому не позволено унижать его и умалять его талант. Мир должен расплатиться с ним сполна.

Валентин быстро оделся. Поезд подходил к Харькову, и дело осталось за малым: исчезнуть незаметно вместе с добычей. И пусть милиция ищет высокого отставного военного – завтра Валентин будет уже другим.

Наверное, можно уже и не рассказывать, как золото воробьиной стаей выпорхнуло прямо из-под протянутой руки, а самого Валентина приложило головой о переборку. Всё вокруг тряслось и скрежетало, и Валентин ощутил себя так же, как Остап Бендер, когда землетрясение преградило ему путь к заветному сокровищу. Проснулась Маргарита и непонимающе таращила глаза.

– Сейчас узнаю, в чём дело, – крикнул Валентин и выбежал из купе. И вот он в тамбуре в самом встревоженном состоянии. Такого ещё не случалось в его карьере. Это был знак! – как и многие творческие люди Валентин был суеверен. – Это предупреждение свыше! Само провидение подсказывает, что пора завязывать.

Поезд тронулся. Вернуться в купе и начать сначала казалось немыслимым. Едва дождавшись остановки, Валентин выскочил из поезда и быстрым шагом направился к зданию вокзала.

Харьков. Вокзал

В Харькове шёл дождь. Шагнув на перрон, Сергей Ильич оказался в луже, и его новые лаковые туфли сразу же набрали воды. В тщетной попытке сохранить относительно сухим хотя бы пиджак Сергей Ильич затрусил, прихрамывая и загребая воду из луж, ко входу в вокзал. По дороге он обогнал милиционера Василия, влекущего Земелю в том же направлении. Дембель плёлся с видом идущего на эшафот.

Как ни торопился Сергей Ильич под своды вокзала, но обернулся и назидательно погрозил виновнику своих бед пальцем – дескать, получи по заслугам, – и тут его самого едва не сшиб с ног невысокий человечек в надвинутой до самых глаз бейсболке и поднятым воротником. Это был Фарс-Мажор. Он боязливо оглядывался по сторонам, словно опасался погони, и очень торопился: юркнул в дверь вокзала, опередив спешащего туда же высокого седовласого мужчину с военной выправкой, и тут же растворился в его залах.

Обработать рану Сергея Ильича и смазать ему ухо какой-то дурно пахнущей мазью оказалось делом пяти минут. Оставшееся до отхода поезда время потенциальный взяточник слонялся по вокзалу в надежде купить себе новую рубашку, но нашёл только буфет с лимонадом и полузасохшими бутербродами. Все киоски с промтоварами были закрыты ввиду позднего времени. Не солоно хлебнувши, Сергей Ильич вернулся к двенадцатому вагону и с удивлением увидел возле него Земелю, мокрого, но совершенно расслабленного. Тот курил и что-то дружески говорил стоящему рядом милиционеру.

Казнь дембеля не состоялась. В вокзальном отделении милиции ему лишь задали пару вопросов и вытолкали вон, а милиционеру из поезда велели составить протокол и отправить его по месту жительства нарушителя – пусть там разбираются. В дежурке были заняты делом куда более важным, чем выходка пьяного солдата. В этот момент там присутствовало высокое начальство – транспортный прокурор Харьковской области собственной персоной. Вместе с прокурором харьковские милиционеры ломали голову, пытаясь выяснить, куда делся с запасных путей сортировочной станции рефрижераторный вагон с тридцатью пятью тоннами «Одесской» колбасы.

Дело было так. В начале сентября этот вагон был отправлен из Херсона в адрес Ярославского облпищеторга. За три дня он дополз до Харькова и там застрял по неизвестной причине на две недели. За это время ароматная «Одесская» приобрела вид нетоварный: покрылась плесенью и, выражаясь низменным слогом, так неподходящим для описания этого горячо любимого советским народом продукта, попросту протухла. Это подтвердил акт экспертизы, назначенной молодым следователем транспортной прокуратуры Александром.

Знаешь ли ты, дорогой читатель, что такое было тридцать пять тонн полукопчёной колбасы в 1982 году? Нет, ты не знаешь этого, если сам в то время не стоял в продуктовых очередях. Стоило содержимое вагона примерно сто тысяч рублей – зарплату следователя Александра за полвека честной службы, – но дело тут совсем не в деньгах. «Одесская» даже в московских магазинах была нечастым гостем, в Ярославле такого не видывали месяцами, а уж в глубинке Ярославской области, может, и никогда.

Дело было ясным, и виновные в преступной халатности должны были понести неотвратимое наказание. Оставалось выяснить, какой размер ущерба следует вменить подозреваемым. С этой целью Александр направил кому надо соответствующий запрос. Ответ, пришедший через неделю, обескуражил молодого сотрудника. «Ущерба нет», – утверждала официальная бумага. «Как так нет ущерба?» – изумился Александр и ринулся на станцию. Там его ждал ещё один сюрприз: вагона на путях не оказалось. По бумагам выходило, что он ещё неделю назад отбыл по месту назначения.

Назревало ЧП межобластного масштаба. Пришлось доложить прокурору, и тот приехал лично разбираться в этом запутанном деле. Опросы с пристрастием показали следующее. Узнав о назревающем уголовном деле, станционное начальство объявило аврал и выдало подчинённым ветоши и наждачной бумаги. За ночь железнодорожники очистили от плесени все эти тонны колбасы, и она стала выглядеть почти как новенькая. Утром вагон отправили в Ярославль, дав ему зелёный путь.

Пикантность ситуации усугублялась тем, что прокурор – звали его Николай Егорович – и сам был родом из Ярославля. Только год назад его перевели с повышением из этого северного города. Почесав в затылке, прокурор стал звонить на родину. За полчаса переговоров с разными ведомствами выяснилось, что вагон с колбасой благополучно прибыл и – мало того – груз успешно реализован в торговых предприятиях области. Материального ущерба и вправду нет.

Александр сидел за столом в отделении милиции ни жив ни мёртв и гадал, посадят ли его за все эти безобразия в тюрьму или только выгонят с работы. Сидевший напротив прокурор молчал, осмысливая произошедшее. В этот момент в комнату ввели Земелю. Вид у дембеля был жалкий. Не дожидаясь расспросов, он завёл знакомую песню про полковника Лапина и приказы, которые не обсуждаются. Николай Егорович навострил уши: он узнал знакомый, окающий и ёкающий говорок родной земли.

– Откуда ты, сержант? – вмешался он в разговор Земели с дежурным.

– С Ярославля, – понуро отвечал дембель.

– Земляк! – улыбнулся прокурор и хлопнул сержанта по плечу так, что чуть не свалил его с ног. Лицо Николая Егоровича просияло. Решение было принято:

– Нет ущерба! – торжествующе потирая руки, сказал он Александру. – Ущерба нет – значит, и дела нет! Закрывай.

– Но как же?.. А если?.. – замялся тот.

– Что если? Да ты посмотри на этого, – прокурор кивнул в сторону Земели. – Это ж наши, ярославские… Да они что угодно сожрут! И ещё спасибо скажут. Они такой колбасы отродясь не видали! – И, наклоняясь поближе к Александру, добавил: – А водка, она, знаешь ли, хорошо дезинфицирует. – И он подмигнул Александру с улыбкой счастливого человека.

Так Земеля, сам того не ведая, спас от тюремных нар неизвестных ему железнодорожников, а заодно и карьеру Александра.

Тут уважаемый читатель, тот, что постарше, подозреваю, может воскликнуть:

– Да как же такое могло быть?! Что за небылицы рассказывает этот автор! Не случалось подобного в нашей советской стране! Да, были тогда временные сложности с обеспечением трудящихся продуктами, не отрицаю. Но колбасу продавали качественную, не то что сейчас. А если бы и произошла, не дай бог, такая дикая история, то виновные непременно получили бы своё по всей строгости советских законов. Не хочет ли автор этим сомнительным анекдотом опорочить наше прошлое?!

Я отвечу так:

– Понимаю ваше негодование, дорогой читатель. Но дело в том, что всё, о чём я здесь пишу, я видел сам или знаю из заслуживающих доверия источников. Ну разве что я немного расцветил эти истории красками и добавил некоторые несущественные детали. Как и барон Мюнхгаузен, я никогда не вру, только немного додумываю. Но не в этом случае. Историю с испорченной колбасой – слово в слово – да и ещё много интересного рассказал мне друг, служивший в те времена в транспортной прокуратуре. Правда, случилась она не в Харькове, а в Москве, но разве это меняет суть дела? Рассказал он мне и ту историю с тройным убийством, которая будет позже. Так что, уважаемый читатель, не задерживайте своими придирками отправление поезда. У нас ещё много всего впереди.

* * *

Пока харьковская милиция разбиралась с пропавшей колбасой и непутёвым сержантом, Андрей прогуливался быстрым шагом вдоль состава: разминал уставшие от сидения ноги. Несмотря на дождь и позднее время, на перроне было оживлённо: взбудораженные недавним происшествием люди вышли глотнуть свежего воздуха перед сном. Из седьмого вагона вышли двое, стараясь не смотреть друг на друга – это были Лох и катала Георгий – и разошлись в разные стороны. У дверей шестого вагона стоял вполоборота к Андрею долговязый сутуловатый мужчина лет тридцати с окладистой русой бородой и в длинной черной рубахе навыпуск. Красивая молодая женщина в белой блузке выскочила из тамбура пятого вагона и заметалась по перрону, не обращая внимания на дождь. Её сотрясала нервная дрожь, длинные пальцы импульсивно сжимались в кулаки и вновь разжимались. Инстинкт самца, заложенный природой, подсказал Андрею, что девушка – это, конечно же, была Анна – нуждается в утешении и помощи, и он сделал решительный шаг в её сторону. Но в этот момент чья-то рука легла ему на плечо, и за спиной раздался очень знакомый голос:

– Андрюха, ты ли это? Какими судьбами?

Андрей обернулся и с удивлением узнал в долговязом бородаче своего университетского приятеля Лёню. Они не виделись со дня выпуска.

– Лёнчик! Вот это встреча! – воскликнул Андрей и бросился обнимать друга. Девушка на перроне была им тут же забыта. – С раскопок еду. А ты?

Раньше Лёня был студентом физфака и лучшим доигровщиком университетской волейбольной команды, в которой и сам Андрей исполнял функции связующего игрока. С Лёней они приятельствовали не только на площадке, но и частенько проводили вечера в общих компаниях за бутылкой вина или за карточным столом. И каждое лето вместе выезжали на сборы в университетский спортивный лагерь под Пицундой.

Что это было за место! – кто там не был, вряд ли поймёт, о чём я говорю. Недавно я, автор, побывал в тех краях. Специально проделал пешком длинный путь по берегу моря, чтобы убедиться: там, где когда-то было царство юности и веселья, сейчас правят запустение и скука. И даже красивые современные строения, выросшие на месте убогих деревянных домиков в одну доску, не скрашивают картину. На полузаброшенном грязном пляже теперь уныло греют телеса, отбывают срок отпуска лишь немногочисленные отдыхающие предпенсионного возраста. А в те, уже почти былинные времена здесь пульсировала, закипала под южным солнцем, била через край молодая кровь. Ни днем, ни ночью не знали покоя эти прибрежные скалы. Поминутно возникали здесь весёлые авантюры, спонтанные концерты и любовные приключения, чтобы быстро завершиться и уступить место новым. А может, это говорит во мне ностальгия по молодости?

Летом, в лагере Андрей и Лёня были не разлей вода. Вместе вколачивали мячи в деревянный настил волейбольной площадки, вместе ныряли в море за рапанами, вместе спасались от дневной жары, гуляя по мюссерским холмам, поросшим прохладными дубовыми рощами, зажигали вечерами на дискотеках, пили кислое местное вино и знакомились с девчонками. В шуточном соревновании, кто из них охмурит самую красивую девушку смены, побеждал обычно Лёня. Был он бесшабашным, озорным и полным неутомимого юношеского задора. Всё, за что он брался – спорт ли, любовные интрижки, учёба, – давалось ему легко и было отмечено печатью таланта. На курсе он слыл самым перспективным учеником, а его дипломная работа в области астрофизики была оценена преподавателями как далеко выходящая за уровень студенческих работ. Лёне светила прямая дорога в аспирантуру и далее в большую науку.

На последнем курсе дороги Андрея и Леонида разошлись. Андрей уехал на Кавказ собирать материал для диплома, Лёня с головой углубился в расчёты для своей работы. После защиты они встретились разок, отметили окончание университета и больше не виделись. Андрей поступил в аспирантуру, и его завертели новые заботы. Он дневал и ночевал в библиотеках, разрабатывая новую для себя тему. Лёня выпал из его круга внимания и не давал о себе знать.

И теперь, два года спустя, на харьковском перроне Андрей не мог не заметить, что во внешности друга произошли большие изменения. Борода и застегнутая под ворот рубаха сделали его старше своих лет, озорные искры в глазах сменились спокойным глубоким светом. Перед Андреем стоял уже не тот неугомонный юноша, которого он знал, а взрослый мужчина, солидный и степенный.

– Куда ты пропал? – набросился на него Андрей с расспросами. – Сто лет тебя не видел. В волейбол играешь? Диссер готов уже, я надеюсь? Когда защита? Я приду, отметим…

– Диссера не будет, – как-то криво усмехнулся Леонид. – Пока во всяком случае. У меня, Андрюха, сейчас другие интересы. Я опять учусь.

– Учишься? Где? Разве не в аспирантуре?

– Нет. С физикой я завязал. Я теперь слушатель Духовной академии в Ленинграде. Готовлюсь принять сан.

– Какой сан? – не понял Андрей.

– Сан священнослужителя.

– Ты?!. Лёнчик, ты меня разыгрываешь? – Андрей пребывал в оторопи, настолько нелепой казалась мысль, что Лёня может иметь хоть какое-то отношение к религии.

– Нет, Андрей, поверь – это правда.

Стать священником да и просто прихожанином церкви в атеистической стране граничило тогда с нонконформистским вызовом. Семинаристами становились большей частью выходцы из религиозных семей и чаще всего не слишком образованные: в лучшем случае со средним образованием. Были, конечно, среди слушателей духовных учебных заведений и те, кто искал материальных благ: труд служителей церкви, особенно в крупных городах, оплачивался неплохо по советским меркам. Но чтобы физик-теоретик, которому прочат блестящую научную карьеру, да из светской семьи потомственных ученых!.. Такого Андрей даже представить себе не мог.

Сам Андрей, как и большинство его сверстников, выросших в СССР в послевоенную эпоху, о религии имел представление только из книжек и кино. С историей жизни и гибели Иисуса он познакомился старшим школьником благодаря бобине с записью рок-оперы Ллойда Веббера, и история эта взяла его за живое и оставила в душе след, какой оставляют выдающиеся литературные сюжеты. За ночь Андрей переписал от руки в тетрадку либретто оперы – его привёз из Лондона репетитор английского – и по этим текстам учил язык, каждый раз заново переживая эту великую древнюю драму. Но подчинить этим переживаниям его собственную нынешнюю жизнь Андрею и в голову не приходило. Впрочем, интерес остался, и на втором курсе он взялся писать курсовую на тему «Миф о Христе». Для этого ему пришлось проштудировать и Ветхий Завет, и Евангелия, но увидел он в них лишь поле для культурологического исследования, результат переосмысления мифов древности. Религиозный культ оставался для него чуждым. При слове «священник» в мозгу Андрея возникал образ нелепо одетого человека, размахивающего кадилом в полутёмном помещении. Всё это он считал занятием заскорузлым и непродуктивным, чем-то из прошлых времён. Наука – вот религия современности, так думал Андрей.

– Лёня, скажи мне как другу, – смог наконец вымолвить Андрей, – зачем тебе это? Ты же учёный. Ты и вправду веришь в бога?

Леонид усмехнулся в бороду:

– Помнишь, как в фильме говорилось: «Одни верят, что бог есть, другие верят, что бога нет. Ни то ни другое недоказуемо».

– Это не ответ, – не унимался Андрей.

– Ну хорошо. В доброго дедушку, который сидит на облаке, управляет всем, отмеряет каждому его срок и воздаёт по его вере, я, конечно, не верю. Но понимаешь, Андрей… Я долго изучал законы физики. Благодаря этим законам во Вселенной всё вертится. И я вижу, что устроено там всё разумно… Я вот что думаю: раз существуют законы, и они разумны, и они работают, и они универсальны, – значит, кто-то эти законы установил… Кто-то, кто обладает разумом и возможностями, неизмеримо более мощными, чем мы можем представить… Во всяком случае, поверить в то, что всё это, – Леонид обвёл руками вокруг, – что всё это, весь этот сложнейшим образом устроенный мир, включая, кстати, и нас с тобой… возникло само по себе, без заранее продуманного плана… поверить в это мне ничуть не проще, чем принять существование творца. Разве не логично предположить: то, что подчиняется строгим закономерностям, есть продукт разума?

Андрей задумался. Всё это было для него ново и непривычно. А Лёня продолжал:

– Вот и человек, его сложнейший организм, разум, сознание, чувства. Трудно поверить, что всё это возникло из случайного соединения молекул, а не как результат замысла.

Тут Андрей нашёл что возразить:

– А естественный отбор, а эволюция? Ведь она подтверждена ископаемыми останками, ты же сам знаешь. По ним можно проследить, как из простейших организмов возникали более сложные, а из тех – ещё более сложные и так вплоть до человека. Наконец есть ещё генетика. Что ты на это скажешь?

– Да ничего. С теорией эволюции я знаком и в её истинности не сомневаюсь. Я не верю в её спонтанный характер. Почему бы не предположить, что программу эволюции кто-то когда-то создал и запустил, чтобы в результате возникло то, что мы имеем, то есть человек разумный… Хотя, конечно, самонадеянно считать, что мы и есть венец творения, а не какое-то промежуточное звено на пути к более совершенному созданию… Но не в этом суть. Программировать некоторые процессы научились уже и люди. Они создали ЭВМ и роботов. Мало того, они уже умеют вторгаться в генную структуру и её менять, и очень скоро, уже при нашей жизни, смогут создавать новых живых существ. И, возможно, эти существа будут верить, что они появились сами собой.

Андрей не знал, что сказать. Минуту постояли молча. Потом Лёня произнёс:

– Понимаешь, дружище, мне будет очень досадно покинуть этот мир, так и не узнав, откуда всё пошло и куда идёт, как всё устроено и, главное – зачем. В чём смысл происходящего? Что он задумал?

– А наука? Она же для этого и нужна.

– Всё верно. Но не при нашей жизни. Мы ещё в самом начале. Вот представь себе червя, выползшего из газона стадиона во время футбольного матча. Поймёт ли он, что там происходит? К чему стремятся игроки? Вот так и мы, как тот червь, глядим с нашей крошечной планетки во Вселенную, видим её ничтожную часть, видим разлетающиеся откуда-то огни и ни хренашечки не понимаем… То есть мы чуть-чуть понимаем – как, но совсем не понимаем – зачем.

– И ты, Лёня, надеешься, что религия даст тебе ответ на этот вопрос? – догадался Андрей.

– Не знаю. Посмотрим, – дождь пошёл сильнее, и Леонид заторопился в свой вагон. – Будешь в Ленинграде, найди меня – поговорим на эту тему.

– Постой! – Андрей схватил его за руку. Один вопрос не давал ему покоя. – Вот ты говоришь, что во Вселенной всё устроено разумно. Но разве это можно сказать о нас, о человеческом обществе? Если бог создал нас по своему подобию и вложил в нас какие-то качества, то почему люди не следуют его законам? Почему они крадут, убивают, насильничают, лицемерят? Нестыковка получается.

– Не знаю, – ещё раз честно ответил Лёня и повернулся, чтобы уйти, но не ушёл. – Получается, что есть свобода воли. Это как родители и дети. Родители дают нам жизнь, воспитание, стартовые возможности, но дальше мы строим свою судьбу самостоятельно и не всегда родительским советам следуем. Нам, людям, многое дано: разум, сознание, мораль. Ну а дальше – мы как-то сами…

Он ушёл. До отхода поезда оставалось минут пять, и ещё было время после разговоров о вечном заняться делами земными. Фигура Анны по-прежнему маячила невдалеке. Девушка промокла, но возвращаться в купе не торопилась, и Андрей направился к ней.

Харьков – Белгород

– В одном пионерском лагере у входа стояли две скульптуры из гипса – Барабанщик и Горнистка. И все, кто в ворота входил, между ними проходили. А потом в Барабанщика ударила молния и разрушила его, только пьедестал уцелел. Горнистка осталась одна. Скучно ей было стоять так, тоскливо…

Женский голос за перегородкой звучал загадочно и негромко, но в вагоне было тихо, и Сергей Ильич слышал каждое слово. Он лежал на спине на своей верхней полке, уставившись в потолок. Время было позднее, в вагоне многие спали. Позвякивали ложечки в стаканах.

Как только поезд покинул харьковский вокзал, Сергей Ильич попытался замыть в туалете кровавые пятна на рубашке. Получилось это не слишком хорошо. На белой ткани остались розовые разводы. Затем Сергей Ильич проделал ту же процедуру, что и несколькими часами раньше. Он аккуратно повесил пиджак на вешалку, снял и протер промокшие насквозь лаковые штиблеты, задвинул их подальше под полку, чтобы никто, не дай бог, не мог на них наступить, и взгромоздился на своё ложе. Заснуть он боялся, помня, чем закончился его прошлый сон. Земеля всё ещё находился где-то рядом, в поезде, и ожидать от этого неуравновешенного типа можно было всякого. А ну как ещё какой-нибудь покойный командир материализуется в его возбуждённом водкой воображении! Так и пролежал Сергей Ильич без сна до самого Белгорода и волей-неволей слушал, что происходит за перегородкой купе.

– …И с тех пор стала Горнистка по ночам слезать со своего места и по лагерю бродить, – продолжал голос, который принадлежал Наташе Светленькой. – В палату к мальчикам заходила и спящих рассматривала. Если мальчик был на Барабанщика похож, то Горнистка превращала его в камень и на постамент ставила, рядом с собой. А у того, кто не подходит, вырывала сердце.

– Мораль сей басни такова: куда ни кинь – всюду клин. Короче, все беды от баб, – резюмировал Серёга, за что получил шлепок по шее от рассказчицы.

Тут надо вернуться чуть назад – это несложно, ведь время в поезде, как мы уже выяснили, есть категория относительная – и рассказать, как молодёжь в четвёртом купе докатилась до пионерских страшилок.

Выходка пьяного солдата нанесла их вечеринке невосполнимый ущерб. Остатки крымского портвейна – литр, не меньше – из опрокинувшейся банки обильно оросили пол купе, нижнюю полку и модные брюки Алёны. В воздухе разлился густой винный аромат. Он назойливо возбуждал обонятельные рецепторы молодых людей, только вошедших во вкус попойки и желавших продолжения банкета. Выпить было нечего, но это было только полбеды.

Наташина гитара оказалась разбитой. В её деке, изящной, как стан восточной красавицы, зияла дыра. Но и это не всё. Алёна, ещё недавно так уютно располагавшаяся под правой рукой Андрея, сидеть так в мокрых и липких штанах уже не могла. Их пришлось снять, прикрывшись одеялом, и повесить сушиться. Впрочем, сидеть за столом без штанов, против чего Андрей возражать бы не стал, она тоже не пожелала. Девушка осталась на своей верхней полке под одеялом. Андрей был в ярости. Одним движением руки Земеля лишил его и предмета желания, и инструмента соблазнения, не говоря уже о выпивке. Попадись виновник в тот момент под горячую руку Андрея, остатки гитары украсили бы шею сержанта испанским воротником.

Волей-неволей вечеринку пришлось прервать. Вожатые побежали успокаивать пионеров и подсчитывать их ушибы и ссадины, Ламцадрица возилась с раненым Сергеем Ильичом, юноши распихивали по полкам упавшие вещи. Пока поезд стоял в Харькове, все вместе собирали с пола осколки разбитых стаканов и стирали с полок остатки портвейна. Градус настроения в купе понизился. Но молодость есть молодость, и она взяла своё.

Положение спас Серёга. На остановке он куда-то исчез и вскоре вернулся с пятью тёмного стекла «огнетушителями» – так тогда называли бутылки ёмкостью 0,8 литра – «Вермута розового крепкого», ни больше ни меньше. Кто с ним знаком, тот знает, что это вещь сильнее, чем «Фауст» Гёте – так мог бы сказать товарищ Сталин, если бы в его время такое пойло производили. Смесь спирта, сивушных масел и экстракта полыни дурила мозги пьющих советских граждан так, как не под силу даже легендарному абсенту, воспетому французскими живописцами.

– Чтобы встать с больничной койки – пей целебные настойки! – продекламировал Серёга, сгружая бутылки на стол, а затем извлёк откуда-то ещё и бутылку дефицитного египетского бальзама «Абу Симбел». – Это для дам, – торжественно добавил он. Где он ухитрился достать всё это ночью, да за такое короткое время, осталось неизвестным.

Тем временем компания приросла новым членом. Им оказалась филолог Анна из спального вагона. Случилось это так. Оставив Дмитрия Олеговича храпеть на полу двухместного купе, Аня полчаса бродила бесцельно по харьковскому перрону. Прохладный дождик остудил её гнев. Ей стало невыразимо стыдно за те ужасные чувства, которые владели ею недавно. Стыдно и страшно от мысли, что она и вправду готова была поднять руку на этого несносного, но близкого ей человека. Возвращаться в купе Анне не хотелось: она опасалась, как бы чёрные мысли не вернулись к ней при виде безобразно пьяного Димы. Да и ожидать от него в таком состоянии чего-то хорошего не приходилось. Нет, пусть уж проспится как следует, а там посмотрим, решила Аня. На перроне её приметил Андрей. Какие уж там он нашёл слова, чем соблазнял девушку, не знаю, но Анна согласилась на предложение посидеть в весёлой компании. Надо же было ей где-то переждать время.

– А ещё был такой случай, – загробным голосом произнес Серёга, взявший эстафету у Наташи. – Один мальчик выпил литр «Солнцедара» и стал распухать, а потом умер. Мёртвый, а всё равно распухает и распухает. Стали его хоронить, а он ни в один гроб не влезает. Что делать? Пришлось так закопать. На следующий день приходят – а холмик над могилкой в два раза выше стал. Говорят, он до сих пор растёт, уже с девятиэтажный дом вырос. Мораль: не пей «Солнцедар» – пей «Вермут розовый крепкий». – И Серёга разлил вермут по стаканам.

– А у вас, у археологов, были страшные случаи? – спросила Наташа у Андрея. – Вы же с мертвецами дело имеете.

– Да была одна такая история. Очень кое для кого страшная.

Андрей хлебнул вермута и начал рассказ.

* * *

– Это было совсем недавно, меньше месяца назад. Мы работали на греко-скифском некрополе, в степи недалеко от Евпатории, рядом с античным городищем. Целыми днями долбили кирками землю, и между делом – для разнообразия – заучивали древнегреческие пословицы и афоризмы. Наш начальник раскопа Саша, археолог-античник, знал их множество. Заодно он научил меня нескольким фразам на новогреческом, так, от скуки. Ну там «здравствуйте», «как дела», «как пройти в библиотеку» и тому подобное. Сейчас я уже половину не вспомню, но одну фразу не забуду, наверное, никогда. Она звучит так: «По врискэтэ то плисьестеро апохоритирьё?» По-русски это значит: «Где здесь ближайшее отхожее место?» Почему запомнил – сейчас расскажу.

– Некрополь – это типа кладбище? – спросил Эдик.

– Да, там жители древнего города хоронили умерших. Вырубали в скале ниши и делали стены и крышу из больших плоских камней. Получался склеп. Затем склепы засыпали землёй, и так возникали курганы. Таких там, в южных степях, множество. И вот, копаем мы один из таких склепов, снимаем землю и видим, что кладка его верхнего свода – целая. А что это значит? А это значит, что захоронение может быть нетронутым.

– Ой, это же страшно! – это Ламцадрица схватила Андрея за ладонь. – Ведь там же покойники! И вы не боитесь?.. Я вот слышала, что где-то нашли мумию… ну, фараона… а потом все, кто там был, умерли. Говорят, это фараон отмстил.

– Байки всё это, легенда, – сказал Андрей и вытащил свою ладонь из рук девушки. – Пойми, мы же туда лезем не с корыстью. Для науки это один из немногих способов узнать что-то о древних временах. Хотя я знаю одного археолога, который… ну… перед тем, как копать, мысленно просит у покойника разрешения. Мол, прости, брат, что потревожил, но это для дела… Итак. Нашли мы целый склеп. Большинство-то древних гробниц давно уже разграбили – ещё в античные времена – и всё ценное оттуда забрали. Люди ведь во все времена одинаковы: ради наживы готовы на всё, даже духи мёртвых их не пугают. В таких случаях обычно верхние камни убраны или повалены внутрь. Потом их заносит землей, и сразу не поймешь, тронут курган или нет, пока не докопаешься до кладки. А тут – свод целый, и там под ним должна быть погребальная камера, где могут быть интересные находки. Тогда в могилу вместе с покойником часто клали то, что понадобится ему для загробной жизни. Ну, как в египетских пирамидах, вы же знаете.

– Как интересно! – воскликнула Наташа Тёмненькая. – И что вы там нашли? Золото? Украшения? Древнее оружие?

– Вот ты, Наташа, мыслишь так, как и многие, – отвечал Андрей. – Дескать, если скифы – значит, у них золота должно быть навалом. В реальности золотые находки случаются очень редко, это большая удача. Как я говорил, почти всё золото из курганов украли ещё в те далёкие времена. Да и жители этого городка были не так уж богаты, чтобы в золоте ходить и его в землю зарывать. Кстати, сразу скажу, склеп-то этот пустым оказался, грабленым. Но мы тогда этого ещё не знали.

– Вот обида! – сказала Наташа. – Столько сил потрачено – и всё зря?

– Почему же зря? Археологи – не золотоискатели, у них другая работа. Она позволяет понять, как люди жили, откуда пришли, чем занимались, во что верили, как хоронили своих близких. Копают ведь не ради золота и даже не только ради находок. Находки – это что-то вроде бонуса.

Сергей Ильич, который начал было задрёмывать на своей лежанке за перегородкой, прислушался. Всю жизнь он прожил в Крыму, но о его истории знал немного. Сейчас он почувствовал нечто вроде уважительной зависти. «Интересным делом люди занимаются, – подумал он. – Открывают тайны прошлого, выкапывают их прямо из земли, по которой мы ходим. А я…». И червяк совести с новой силой зашевелился где-то внутри него.

– Ладно тебе заливать! – вдруг встрял в разговор Пшеничные Усы со своего места в соседнем купе. – Да кому это нужно: «Как жили, откуда пришли, во что верили»? Какая разница?! Эти люди померли давно. Только деньги народные тратите… А золото – оно золото и есть. Сдашь государству – твои двадцать пять процентов законные. А можно ведь и не сдавать. Кто там видел, что ты нашёл? Ну признавайся, что у тебя там в рюкзачке припрятано?

– Не судите по себе, – сухо отшил его Андрей. В его рюкзачке был припрятан осколок керамического сосуда с узором, подобранный из отвала в качестве сувенира. Таких там были сотни: греки выстилали боем керамики полы склепов. Научной ценности осколок не представлял, но как это объяснить этому куркулю? – Мой рассказ не об археологии, а как раз о золоте, которого не было.

Андрей разлил по стаканам вермут, отпил и продолжил:

– Не знаю, как они узнали, но вскоре по округе пронёсся слух: мол, эти археологи нашли что-то этакое. К раскопу стали приходить разные люди с расспросами: «А что это вы тут копаете?.. А нашли ли чего?.. А как насчёт золотишка?»… и тому подобное. И тогда мы поняли, что раскоп надо охранять. Днём-то мы здесь работаем, а ночью он бесхозный. Ночевали мы в палатках, в лесочке, в километре оттуда. А ну как придут ночью и станут копать? Ничего, конечно, не найдут, но нароют ям и загубят работу всей экспедиции за сезон. Решили ночевать по очереди на раскопе. В одном из склепов, уже расчищенном и пустом, устроили лежанку для дежурного. И даже вырезали из деревяшки нечто, напоминающее пистолет. Так, на всякий случай…

Пшеничные Усы хмыкнул презрительно, но уши держал на макушке. Андрей продолжал:

– Темнеет там рано, вечера длинные, и сидеть одному в склепе посреди степи невыразимо скучно. Поэтому после работы оставались ещё двое-трое, кроме дежурного, и до ночи прямо в склепе мы играли в преферанс при свечах. Затем друзья уходили ночевать, а дежурный нёс вахту до утра один. Всё это ещё больше взволновало жителей окрестных посёлков. Поговаривали, что кто-то видел всполохи света и слышал глухие голоса, доносящиеся прямо из могил. Ночью в степи это выглядит мистически и пугающе. Не иначе как ожили мертвяки, потревоженные этими безбожными археологами!.. И вот наступила ночь моего дежурства. Ребята ушли заполночь, и я остался один.

Поезд раскачивало, звенели стаканы на столе. Вермут начинал оказывать своё волшебное действие, он проникал прямо в мозг и открывал в нём какие-то новые свойства. Андрей ощущал себя одновременно и сидящим в купе и лежащим в спальном мешке на нагретом за день каменном ложе. Крыша вагона будто раскрылась, и бездонное южное небо заблистало над ним мириадами огней. Андрей почувствовал пряный запах степных трав, услышал многоголосие насекомых, шорох ночного ветерка среди каменных плит. Речь его лилась легко.

– Лежу, не спится. Темно, цикады трещат. Вдруг слышу голоса. Выглянул я из склепа: мужчина и женщина, оба лет сорока. У мужика в руках лопата, обычная, штыковая. Вот, думаю, чудак. Это тебе не огород копать. Тут без кирки делать нечего. Тут земля за тысячелетия спёкшаяся, твёрдая, как бетон… Короче, лежу, наблюдаю, а у них спор происходит: женщина ни в какую не хочет к могилам приближаться, боится до слёз, а мужчина её уговаривает, но видно, что и сам побаивается. Несколько минут они препирались, а потом мужик решился. «Ты, – говорит, – здесь постой, а я копну разок-другой. Да не бойся ты никого – они все дохлые давно. Я недолго. Если увидишь кого-нибудь – сигналь». И лопату на плечо закинул… Деревянный пистолет при мне. Но нет, думаю, тут нужна психическая атака. Борода у меня, сами видите, вполне греческая. И плащ на мне брезентовый был с большим капюшоном, который пол-лица закрывает. В темноте он выглядел как наряд инквизитора. Короче, встаю я в полный рост из склепа и фонариком лицо снизу, из-под плаща подсвечиваю, чтобы пострашнее выглядело. И вопрошаю подвывающим голосом: «По врискэтэ то плисьестеро апохоритирьё?» А что? Обычное дело: восставший из могилы древний грек интересуется, где здесь сортир. Две тысячи лет, почитай, терпел. Жаль, что мои гости по-гречески вряд ли понимали. Но впечатление и так оказалось сильным. Через секунду от них только брошенная лопата осталась. Больше уже никто не приходил.

Заключительные фразы Андреева рассказа были произнесены под общий смех пассажиров трех соседних купе. Поезд подходил к Белгороду, и Ламцадрица ушла поднимать Сергея Ильича с его ложа.

* * *

Сергею Ильичу очень не хотелось вставать с постели. Ещё меньше ему хотелось выходить из поезда. Путь на платформу белгородского вокзала казался ему дорогой на Голгофу. Но отступать было некуда, и тяжко вздохнув, он начал сборы. Аккуратно повязал галстук, тщетно пытаясь прикрыть им разводы на рубашке, причесался, затем надел и одернул пиджак, достал дипломат, вынул из-под нижней полки лаковые штиблеты – и обомлел.

Изделия джанкойских мастеров не выдержали испытания водой. Кожа – или, точнее, то, что было там, где должна быть кожа, – сморщилась и совершенно потеряла пристойный вид. Ещё хуже было то, что на левом ботинке образовалась заметная щель между подошвой и верхом.

На горестный вопль Сергея Ильича прибежали Ламцадрица и вездесущий Земеля. Последний всем своим видом выражал раскаяние, скорбь и желание загладить вину перед Сергеем Ильичом. Он цокал языком, причитал что-то невнятное и размахивал руками, как ветряная мельница, походя смахнув со столика бокового места стакан с чаем, которым как раз собирался угоститься Пшеничные Усы. Затем сержант бухнулся на колени перед Сергеем Ильичем и, схватив испорченную обувь, принялся тереть туфлю рукавом своего кителя, словно пытаясь разгладить съёжившуюся кожу. Конечно, это не помогло, но солдат не унимался. Он сунул руку внутрь туфли и – о, ужас! – на глазах у Сергея Ильича подошва отвалилась и упала на пол, а верх остался в руках Земели.

Сергей Ильич сидел и глотал ртом воздух, как рыба на суше. Это была катастрофа! Прийти на встречу с покарябанным лицом и в грязной рубашке – позорно, конечно, но всё-таки это возможно объяснить, чего только не случается в жизни. Но явиться за деньгами босиком – это уже из ряда вон! У Сергея Ильича не осталось даже злых чувств к Земеле, виновнику всех его бед. Единственное, чего он сейчас страстно желал, это проснуться и узнать, что вся эта чудовищная катавасия – этот грязный вагон, этот дурак-сержант, дрянные лаковые туфли, чёрный дипломат, ссадина на лице, да и белгородский председатель с его неправедными деньгами – лишь дурной сон, а сам Сергей Ильич лежит в постели в своей небогатой симферопольской квартирке.

Поезд неотвратимо, как айсберг к «Титанику», приближался к белгородскому вокзалу, а Сергей Ильич пребывал в оцепенении. Надо отдать должное Ламцадрице: она проявила недюжинную энергию, пытаясь спасти ситуацию. Оббегала весь вагон, расспрашивала у мужчин-пассажиров, нет ли у кого запасной пары обуви, которую они могут пожертвовать несчастному. Желающие нашлись – наш народ отзывчив и милосерден – но проблема усугублялась редким, 46-м размером ноги Сергея Ильича. Такой же оказался только у Андрея. Кроме единственной пары запылённых кроссовок у того нашлись лишь резиновые шлёпанцы, именуемые в СССР «вьетнамками» или «сланцами» по названию города, где их производили. Их чуть ли не насильно надели на Сергея Ильича и буквально вытолкали его из вагона.

Оставим его ненадолго на перроне белгородского вокзала. Читатель не простит мне, если я не расскажу ещё об одном инциденте, который произошёл несколькими минутами ранее и который остался незамеченным большинством пассажиров, занятых хлопотами вокруг босоногого директора.

Как я уже упомянул, суетившийся не в меру Земеля уронил на пол стакан с чаем, за что удостоился порции отборных матюгов и тычка кулаком в спину от Пшеничных Усов. Тот к страданиям Сергея Ильича оставался равнодушен. Весь день до этого пролежал он на своей полке голодный, хотя сумка, полная всяческой снеди, стояла у него в ногах. Есть всухомятку не хотелось, а нижняя полка и столик были заняты хлопотливой тёткой и её дитём. По своей натуре Пшеничные Усы был куркулём и жадиной и не без основания опасался, что, обедая за столиком внизу, ему придётся делиться вкусностями с прожорливым мальчишкой. Поэтому терпел до ночи и только отщипывал понемножку от батона. Но наконец путь расчистился: на подъезде к Белгороду тётка собрала свои многочисленные пожитки, подхватила сонное дитя и двинулась к выходу. Пшеничные Усы быстренько организовал чайку, разложил на столике еду и только приготовился вкусить скромных радостей жизни, как всё испортил этот безмозглый клоун в военной форме.

Ни Пшеничные Усы, ни Сергей Ильич, ни сам Земеля даже не догадывались, что в вагоне есть ещё один пассажир, который клянёт незадачливого сержанта самыми распоследними словами. Звали этого человека Пётр Залкинд. Не вслух, правда, а про себя, мысленно, он пожелал Земеле вечной службы черпаком в армейском аду без права на дембель. Из-за неловкости сержанта выстроенный Залкиндом план изощрённой мести летел в тартарары.

А теперь я должен рассказать, кто такой этот Залкинд и зачем он оказался в двенадцатом вагоне.

* * *

Фамилии, даже знаковые, бывают обманчивы. Пётр Залкинд не был евреем по крови. При рождении он получил папину фамилию – Семёнов. Отец служил на Дальнем Востоке в 11-й танковой бригаде РККА водителем-механиком танка БТ-5. Командиром в его экипаже был Иона Залкинд. Водителя и командира связывали не только служебные отношения, и даже не только крепкая мужская дружба, но и общность судеб. Оба были отцами-одиночками. Жёны их умерли родами, оставив обоим детей-одногодков: сына Семёнова и дочь Залкинда.

5 июля 1939 года бригаду бросили в бой: отбить у японцев плацдарм на восточном берегу реки Халхин-Гол. Дело предстояло опасное, и друзья-танкисты дали друг другу клятву: если одного из них убьют, оставшийся в живых возьмёт на попечение ребёнка друга. Танковая атака была сокрушительной. Как пелось в песне того времени, «и летели наземь самураи под напором стали и огня». Но затем произошло, как в другой танкистской песне: «Первая болванка попала танку в лоб, водителя-механика загнала сразу в гроб». Семёнова убило мгновенно. «А третья болванка попала прямо в бак – выбрался из танка сам не знаю как». Заряжающий вытащил из подбитой машины обгоревшего Залкинда. Выйдя из госпиталя, командир исполнил данное другу обещание: взял Петю в свою семью, оформил усыновление и дал ему свою фамилию. Тогда, в тридцать девятом, ни десятилетний Петя, ни его приёмный отец и представить себе не могли, какими напастями обернется в дальнейшем новая фамилия мальчика.

Иону Залкинда убило в 1941-м, но новые родственники Петра – родители его приёмного отца – взяли мальчика на своё попечение. Днём он работал на заводе, делал патроны для фронта, а по вечерам, как хороший еврейский мальчик, не гонял голубей со сверстниками, а читал учебники. После войны Петя сдал экстерном школьные экзамены и поступил в институт. Он выучился на фармацевта и сразу после выпуска получил хорошее назначение. Приёмный дедушка, заведующий аптекой Лечебно-санитарного управления Кремля, человек влиятельный, взял Петра к себе на работу. На этом удачи закончились. В ноябре 1952-го арестовали руководителя Лечсанупра Виноградова. В семье Залкиндов недоумевали и негодовали: как мог такой хороший специалист с безупречной репутацией, лечащий врач самого Сталина, продаться врагу. А вскоре в МГБ забрали дедушку, а за ним и Петра. Раскручивалось небезызвестное «дело врачей».

Следующие полгода обернулись кошмаром и навсегда сломали жизнь молодого человека. Главный следователь Рюмин требовал от Петра показаний, будто его приёмный дед по заданию еврейской организации «Джойнт» вредительски добавлял яды в лекарства для кремлёвских бонз. Арестованный упорствовал, и тогда Рюмин отрядил для работы с ним сотрудника, обученного особым методам допроса. Итогом этой «работы» стали отбитые почки, надорванная селезёнка, неправильно сросшееся ребро и ещё многое такое, что превратило цветущего молодого человека в инвалида.

Лица «специалиста» Пётр толком не запомнил – во время допросов в глаза всегда бил свет лампы – но голос и интонации отпечатались в его памяти навсегда. У того костолома была омерзительная манера обращаться к подследственному, как к малому ребёнку, тютюкать и называть его «мы». «– Тю-тю-тю, нам больно? Неужели? – говорил он, подхихикивая, после очередного избиения. – А сейчас нам будет ещё больнее, если мы не подпишем эту бумагу». И так бесконечно, часами и днями.

Едва ли не больше, чем физическая боль душу Петра калечили унижения. В этом мучитель проявлял большую изобретательность. Зная об отбитых почках подследственного, он не выпускал его в туалет, и тот часами сидел, прикованный к стулу, в луже собственной кровавой мочи. Не вынеся всего этого, Пётр бумагу подписал, и его оставили в покое. А в начале апреля и вовсе выпустили на свободу. Только тогда он узнал, что умер Сталин, и дело закрыто. Спустя год после освобождения он прочитал в газете, что следователь Рюмин расстрелян по 58-й статье УК, которую когда-то вменяли самому Петру и его подельникам. Втайне он надеялся, что и его мучителя постигла такая же участь.

Свобода не принесла Петру счастья. Искалеченный физически и опустошённый душевно, он уже не смог жить полной жизнью, трудиться на совесть и делать достойную его способностей карьеру, не создал семьи. Работал в обычной аптеке на полставки и большую часть времени проводил в больницах и санаториях. Так прошло тридцать лет. Жизнь клонилась к закату. Она стала размеренной и однообразной, в ней не было страстей и взлётов, только мелкие повседневные заботы, да и былая боль со временем притупилась и напоминала о себе изредка. И тогда…

В сентябре 1982-го Пётр Залкинд – из уважения к своим приёмным родственникам он так и не решился сменить фамилию, хотя времена стояли для неё не вполне благоприятные, – лечился в ялтинском санатории. После процедур зашёл в книжный магазин, в букинистический отдел, поискать что-нибудь интересное. При магазине была переплётная мастерская, куда граждане несли в починку потрёпанные книжки. Переплётчик, крупный мужчина с большими рыжеватыми усами, как раз принимал одну из клиенток.

– Тю-тю-тю, – услышал Пётр голос из прошлого. – Что же мы так книжки-то не бережём? Переплёт-то весь скукожился, замаслился. Или мы на него горячую сковородку ставили? Менять надо. Сейчас мы подпишем этот наряд-заказ…

Пётр выбежал из магазина в полном смятении.

* * *

Крымское солнце почернело. Небо раскололось, и над Петром Залкиндом закружились химеры, истошными криками предвещая невиданную бурю страстей. Время остановилось и потекло вспять. Всё, что было до этого, стало неважным. Обычные слова потеряли смысл. Только одно короткое слово засело в голове, распирало мозг, стучало в череп – месть! Этот человек, которого Пётр считал полузабытой тенью прошлого, который являлся ему в ночных кошмарах, жив и, судя по всему, вполне здоров. Он должен заплатить за искорёженную судьбу Петра, его загубленную жизнь – как именно, Пётр ещё не понимал, но знал, что расплата неминуема. Никогда за все эти тридцать лет он не чувствовал себя таким решительным и способным на многое.

Лечебные процедуры пошли побоку. До вечера Пётр просидел на лавочке напротив магазина, и когда переплётчик закончил работу, тайком последовал за ним. Перво-наперво надо было узнать, где тот живёт. Но Пшеничные Усы – как ты уже, конечно, догадался, дорогой читатель, это был именно он – отправился не домой, а в билетную кассу. Там он спросил билет на поезд до Ленинграда. Наш фармацевт слушал его диалог с кассиршей, боясь пропустить слово, и когда билет был оформлен и переплётчик ушёл, сам взял билет на тот же поезд и в тот же вагон. План мести созрел.

«Ты хотел сделать из меня врача-отравителя, – бормотал про себя Пётр. – Что ж, я стану им для тебя».

Нет, убивать Пётр не собирался, не тот он был человек. Но, решил он, этот изверг должен испытать на себе хоть малую толику тех унижений, которые претерпевали его жертвы, сидя прикованными в обмоченных брюках. И знание фармакологии оказалось Петру в помощь. Он приготовил хитрый лекарственный коктейль. Для начала он взял умеренную дозу миорелаксанта, препарата, парализующего мышцы – дозу, рассчитанную так, чтобы не убить пациента, но заставить его в полной мере ощутить беспомощность, неспособность владеть своим телом. «Пусть мерзавец почувствует, – думал Пётр, – каково это – быть в кандалах». А затем, уже не стесняя себя, он щедро плеснул в пузырёк быстродействующего слабительного и мочегонного.

Результат приёма такого «лекарства» должен был быть сногсшибающим в прямом смысле этого слова. Сначала «пациент» почувствует усиливающуюся немощь в ногах, потом они откажут вовсе, и волна слабости пойдёт вверх, охватывая все мышцы тела. Станет трудно дышать, пот выступит на лбу, и негодяй почувствует, что тело не слушается его. Никто из окружающих не сможет понять, что происходит с этим человеком, и как ему помочь. Смертельный ужас и отчаяние от собственной беспомощности завладеют им, такой же ужас, какой он сам когда-то вселял в души пытаемых, ужас, смешанный со стыдом, потому что… Тут читатель и сам догадается, почему. И пусть всё это произойдет прямо в вагоне, на глазах у полусотни пассажиров. Тогда Пётр – решил он – будет считать себя отмщённым хотя бы отчасти.

Решение было принято, и те два дня, которые оставались до поезда, а затем и весь путь от Симферополя до Белгорода Пётр Залкинд жил предвкушением мести. Почти физически он ощущал, что в его руках сейчас здоровье, репутация да и сама жизнь того человека, стоит только немного увеличить дозу, и это чувство оказалось новым и волнующим. Оставалось дело за малым: незаметно влить содержимое пузырька, который лежал у него в кармане, в стакан с чаем. Состав не имел ни вкуса, ни запаха, и переплётчик не должен был заметить ничего подозрительного. Но тот, как на грех, весь день не слезал со своей полки. Фармацевт коротал время, пытаясь читать книжку «Афоризмы великих мудрецов», но строчки расплывались, и умные высказывания не лезли в голову, занятую совсем другими мыслями. Часы тянулись невыносимо медленно, но вот подходящий момент настал. Пока обитатели купе суетились вокруг Сергея Ильича, а Пшеничные Усы рылся в сумке с едой, отвернувшись спиной к проходу, мститель проделал задуманное и, заранее торжествуя, вернулся на своё место и сделал вид, будто и не отрывался от своей книги.

Пшеничные Усы уселся наконец за стол. Расплата близилась неотвратимо, и Петра охватила дрожь возбуждения. И тут произошло то, что читателю уже известно: в дело вмешался рок в облике Земели. Фиаско было полным и окончательным: в пузырьке не осталось ни капли, чтобы повторить попытку. Разочарование Петра не поддаётся описанию. Он оцепенел и прекратил дышать, чтобы не закричать от отчаяния, и только бессмысленно таращился в книгу. И вдруг до его смятённого сознания дошёл смысл цитаты из Махатмы Ганди, которая оказалась перед его глазами: «Принцип “око за око” сделает весь мир слепым».

Несостоявшийся отравитель с шумом выдохнул воздух, пот покатился по лбу, и страшное напряжение разом оставило Петра. В один миг всё вдруг предстало в ином свете. Пётр подумал, точнее, не столько подумал, сколько ощутил раскалёнными нервами, что только что он чудом избежал чего-то совершенно ему не нужного и даже губительного. Он даже взглянул на Земелю почти с благодарностью, но тот колдовал над обувью Сергея Ильича и ничего не заметил. Жажда мести испарилась без следа, и в душе фармацевта воцарился покой. Он впервые задал себе вопрос: а тот ли человек этот переплётчик, хотя и был внутренне убеждён, что именно тот. Сомнение давало хороший повод отступить, не теряя самоуважения.

Тем временем поезд остановился у белгородского перрона, и суета, царившая в вагоне вокруг несчастного Сергея Ильича, сошла на нет. Молодёжь и Ламцадрица отправились выпроваживать упирающегося босоногого мздоимца наружу. Трижды виновник всей этой катавасии Земеля остался сидеть у бокового столика пятого купе с видом кающегося грешника. Одной рукой он прикрывал лицо, словно стыдясь показать его миру, в другой всё ещё держал бесформенный кусок кожзаменителя, бывший когда-то лакированной туфлей. Грузная спина усатого переплётчика, севшего напротив, закрыла сержанта от взгляда Петра Залкинда. Но вот Пшеничные Усы нагнулся к сумке со снедью, и в тот же момент Земеля отнял руку от лица.

Взгляды дембеля и фармацевта встретились. Пётр не поверил своим глазам. Взор солдата был чист и холоден, в нём не было ни смущения, ни суетливости, но было что-то другое, что трудно описать словами. Это был взгляд человека, выполнившего неприятную, противную его естеству, но необходимую обязанность. Так показалось Петру. Впрочем, верить ему нельзя: зрение у него было слабым, да и очки запотели от испарины.

Белгород. Вокзал

Белгородский вокзал встретил Сергея Ильича ночной прохладой и сыростью. Ветер гнал по перрону газетные листы. Босые ноги во вьетнамках мёрзли. Часы показывали без пяти час пополуночи. Поезд, мигнув на прощание красными фонарями, ушёл на север, платформа опустела. Сергей Ильич стоял в одиночестве в конце перрона, на том месте, где он покинул вагон, и пытался собрать разбегающиеся мысли. Встреча со взяткодателем была назначена на семь утра в одной из городских гостиниц, там был забронирован номер. Следовало пройти через зал ожидания вокзала, затем взять на привокзальной площади такси и… Представить себе дальнейшее мозг отказывался. Однако и стоять так столбом на ветру было глупо и холодно. Сергей Ильич поднял дипломат и побрёл ко входу в вокзал.

Две фигуры в форменных кителях – милицейский патруль – не спеша двигались ему навстречу с противоположного конца платформы, и Сергей Ильич запаниковал. Нет, документы его были в порядке, паспорт в кармане пиджака. Но на неизбежное объяснение с милиционерами – как он, директор завода, не последний человек в своём городе, оказался здесь ночью в таком непотребном виде и со следами побоев на лице – душевных сил у Сергея Ильича уже не оставалось, и он предпочёл юркнуть в тень закрытого на ночь киоска со всякой снедью.

Милиционеры остановились у входа в вокзал и закурили. Тянулись минуты. Время от времени начинал накрапывать мелкий дождик. Сергея Ильича трясло мелкой дрожью не то от холода, не то от предвкушения того, как милиционеры, докурив, двинутся не торопясь в его сторону, как увидят его, жалкого, вжавшегося в забор, как осветят фонариком разбитое лицо, положат свои железные руки на его плечи и поведут в дежурку на дознание.

Платформу осветило яркими лучами, раздался скрип тормозов, и огнеглазое железное чудовище втащило на перрон пассажирский состав. Окна его мерцали уютным ночным светом.

– Поезд номер тридцать один «Крым» сообщением Москва – Симферополь прибыл на первый путь, – раздался хриплый голос из репродуктора. – В связи с опозданием стоянка будет сокращена. Просьба пассажирам занять места в вагонах.

Если бы дежурный по вокзалу не произнес эти слова, кто знает, как сложилась бы судьба Сергея Ильича. В тот момент он ощутил, будто что-то постороннее пнуло его пониже спины, вынудив отлепиться от забора. Как сомнамбула, Сергей Ильич шагнул к ближайшей открытой двери, сунул заспанному проводнику две измятые пятирублёвки – всё, что осталось от зарплаты, – и пару минут спустя уже лежал на третьей багажной полке плацкартного вагона, подложив под голову пустой «дипломат». Лежать без матраца было жёстко. Зато Сергею Ильичу было тепло и впервые за весь этот день спокойно на душе. К вечеру он был уже дома. Карьера взяточника не состоялась.

Нижнеудинск – Тайшет

Стрелка часов перевалила за полдень, поезд миновал Нижнеудинск. За окном вагона тянулась бесконечная тайга. Обсуждение ситуации в пятом купе девятого вагона затягивалось. Несколько раз Евгений решительно вставал, чтобы отнести злосчастный саквояж милиционеру, и всякий раз попутчики его останавливали.

– Несите, несите, – говорил Борис Иванович. – Сами же виноваты окажетесь. Я эту милицию знаю. Потом будете доказывать, что вы не верблюд. И что вы все деньги принесли, а не припрятали себе кое-что. Отпечатки-то наши там уже есть.

– А что? Может, и взять по пачечке каждому? – оживился Анатолий. – Всё равно никто не знает, сколько там.

– Это не выход. Давайте рассуждать логически, – солидно начал Борис Иванович. – Такие деньги заработать честно нельзя. Это факт?

– Факт, факт, – подтвердил Анатолий.

– Значит, деньги криминальные, – продолжал финдиректор. – Украл где-то или ограбил кого. Или взятка. Хотя кто ему такую взятку даст… Неважно. А важно вот что – о том, что деньги здесь, в поезде, судя по всему, никто не знает, кроме нас и этого самого Функа. Верно?

– А вдруг у него подельники есть? – забеспокоился Анатолий. – А может, его там, в Зиме, того? – Анатолий сделал характерный жест рукой по горлу. – Из-за этих денег… А вдруг и нас сейчас того!.. – Он посмотрел на закрытую дверь купе и поёжился.

– Да бросьте вы, – ответил Борис Иванович, но и у него самого вдруг засосало под ложечкой. – Нет, если бы так, то давно бы пришли и забрали эту сумку… Четыре часа прошло. Три станции проехали. Забрали бы и вышли давно.

– А если это провокация? – прошептал Анатолий. – ЦРУ там или Моссад?

– Вы что, шпионских фильмов насмотрелись? – усмехнулся Борис Иванович. – Какой тут Моссад, в Нижнеудинске. Фантазии это. Давайте дальше рассуждать. Ну предположим, нашёлся он, этот Функ. Станет он шум поднимать? Сам на рожон лезть? Не станет. Сам дурак – ушёл, оставил без присмотра. Нет – значит, не было.

Борис Иванович не сказал прямо: мол, давайте возьмём деньги себе, но всем присутствующим было ясно, о чём идёт речь. В купе наступила тишина, каждый по-своему старался освоиться с этой мыслью.

– Понимаю, к чему вы клоните, – выдавил наконец из себя Евгений. – Но ведь так нельзя. Это кража.

– А вы считайте, что не кража, а находка, – сказал Анатолий. – Шли по улице, нашли деньги, подняли – и все дела.

– А милиция тоже будет так считать?.. Да и не в этом дело. Нехорошо это, неловко. Не по-людски. – В Евгении говорил писатель, человеколюб по призванию.

– Перед кем вам неловко? Перед преступником? Это нечестные деньги, так пусть лучше они достанутся честным людям. Нам, к примеру. Пусть это будет ему наказанием. Считайте, что это торжество справедливости… Эх, с такими-то деньгами! Брошу эту работу к чёртовой матери, куплю дом в Крыму и катер. Не знаю, как вы, а я всю жизнь пахал, как проклятый. Гастрит себе заработал и ревматизм вдобавок. Неужели мы не заслужили счастливую старость?

Опять наступила тишина. Борис Иванович сидел молча с сосредоточенным лицом, и что он думал, было непонятно. Евгения раздирали противоречивые чувства. Определённая логика в словах попутчиков была. Вряд ли этот загадочный Функ, если он жив, станет заявлять в милицию о пропаже. Да и идея бросить постылую редакцию и полностью отдаться литературному труду была более чем заманчивой. Но как это осуществить? Это дело нечистое и опасное. Как решиться на преступление ему, человеку, ни разу в жизни не нарушившему закон? Воображение писателя нарисовало возможные последствия – разоблачение, суд, несмываемый позор, лагерь – и Евгения передёрнуло. Он приготовился решительно возразить Анатолию, но никак не мог подобрать нужных слов. И тут то же самое воображение показало ему другую картинку: новую жизнь, полную приключений и эмоций, о которых Евгений раньше только читал в книгах. Какие прекрасные произведения напишет он, обогащённый таким опытом!

– Значит, сделаем так, – вдруг заявил Борис Иванович, посмотрев на часы, и в голосе его зазвучали начальственные нотки. – Через пятнадцать минут остановка. Деньги – на три части, сумку в окно. Выходим в Тайшете. Вы, Анатолий, на самолёт, тут есть аэропорт, местные линии, и в Красноярск. Вам же в Красноярск надо было? Вы, Евгений, первым же поездом возвращаетесь в Иркутск или куда хотите на восток. А я следующим поездом на запад, в Новосибирск. У меня командировка. Деньги частями, по пять-десять тысяч, в разные сберкассы на предъявителя. Сберкнижки спрячьте получше, и год, а лучше два, не трогайте. Если будут спрашивать – ничего не знаю, ехал по своим делам, никаких денег не видел, как зовут попутчиков, кто они, не помню.

Евгений возразить не решился. Он словно потерял самость, оцепенел и отдался на волю обстоятельств. Анатолий оживился и подтолкнул ногой сумку с деньгами к Борису Ивановичу.

– Делите. Да поскорее.

* * *

Тут я предвижу, что читатель, если он достаточно молод, может воскликнуть:

– Что за глупость! На что рассчитывают эти люди! Да их найдут моментально по данным паспортов. И деньги отнимут, и в тюрьму посадят за кражу.

Отвечаю:

– Уважаемый молодой читатель, ты живёшь в другом мире. Знай, что в те былинные времена, о которых идёт речь, для посадки на поезд удостоверять личность не требовалось, нужен был только билет. Его мог купить кто угодно и передать его кому угодно. Пассажиры были анонимны. Да и камер видеонаблюдения ещё не было. Милиции, если ей нужно было кого-нибудь разыскать, приходилось довольствоваться описанием со слов свидетелей – инструментом ненадёжным. Найти человека по такому описанию в огромной стране – задача трудноразрешимая. Так что план, предложенный финдиректором, имел все шансы на успех.

И Борис Иванович немедленно приступил к его исполнению. Отщёлкнув замок саквояжа, он запустил в него обе руки и загрёб десяток денежных пачек. Но приступить к дележу не успел. Ручка двери задёргалась, будто кто-то пытался открыть её снаружи, а потом раздался властный стук.

– Кого ещё там чёрт принёс! – зашипел Борис Иванович и, запихнув деньги обратно, защёлкнул замок, ногой задвинул саквояж под полку и прикрыл одеялом.

Анатолий отворил дверь, и в купе вошёл милиционер Василий. Сердце Евгения затрепетало. Плечистый милиционер возвышался над ним, сидящим на полке, как статуя Командора, символ неотвратимого возмездия. Но Василий не удостоил писателя взгляда и лишь посмотрел на пустующую полку Функа или как там звали его на самом деле. Саквояжа он не видел.

– Вот зашёл посмотреть, как тут дела. Вижу, что всё по-прежнему.

– Да уж, – выдавил из себя Борис Иванович.

Евгений всем нутром почувствовал: вот он, подходящий и, возможно, последний шанс рассказать о деньгах и прекратить эту нелепую историю, но не смог произнести ни слова. Его будто парализовало от волнения.

– Странно, – сказал Василий. – Из Зимы тоже ничего. Загадочный случай… – И он вышел, а Анатолий запер за ним дверь.

Время утекало стремительно. Поезд уже начал притормаживать на окраинах Тайшета. До остановки оставалось не больше десяти минут. Анатолий впал в ажиотаж, он упал на колени и, выдернув саквояж из-под полки, трясущимися пальцами открыл замок. Борис Иванович был бледен, на лбу его выступила испарина. Всё повторилось, как в дурном сне: едва финдиректор коснулся денег, снова раздался стук в дверь.

– Чёртов мильтон! – простонал Борис Иванович. – Что ему ещё надо?! – И он пихнул саквояж под полку.

Но в дверях показался вовсе не Василий, а – и кто бы мог подумать – сержант Земеля. Как он очутился здесь – даже не спрашивай, читатель, я объяснить не смогу. Но это исторический факт, и отмахнуться от него невозможно. Увидев незнакомца в военной форме, Анатолий опешил, и Земеля, воспользовавшись его растерянностью, проскользнул в купе и бесцеремонно шлёпнулся на сиденье рядом с Евгением. Угол саквояжа предательски высовывался из-под полки прямо у ног сержанта. Обитатели купе изумлённо смотрели на него. Время было упущено безвозвратно.

– А где Гера? – спросил наконец вошедший, указывая на полку Функа.

– Не знаю, – зло ответил Борис Иванович. – Нет его. Сошёл.

– Как так сошёл? Где сошёл?

– В Зиме сошёл. Видишь, вещей его нет. Шёл бы ты, служивый, в свой вагон. Некогда нам.

Земеля расплылся в нетрезвой улыбке:

– Не-е, не гони фуфло, дядя. В какой такой Зиме? Не мог он сойти. Как это «вещей его нет»? Деньги-то здесь. – И Земеля быстрым движением выдернул из-под полки саквояж и раскрыл его.

Читатель легко представит себе гоголевскую немую сцену, которая последовала за этим заявлением. Впрочем, продлилась она недолго. Распахнулась дверь, которую Анатолий забыл запереть. В проеме её возвышалась двухметровая фигура того самого загадочного Функа, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор. Из-под мышки его выглядывала фигура пониже. В ней Евгений узнал режиссёра.

– А-а, и ты здесь, братишка, – увидев Земелю, воскликнул Функ неожиданно высоким, совершенно женским голосом, который категорически не гармонировал с его габаритами. – А что здесь происходит? – И он указал на раскрытый саквояж.

Вскоре всё разъяснилось. Никаких денег не было и в помине. В саквояже лежали «куклы», как их называют в криминальной среде, имитации денежных пачек, изготовленные реквизиторами телевидения. В этот день в вагоне-ресторане должны были снимать сцену задержания с поличным крупного цеховика и нечестного чиновника при передаче взятки. Герман Функ служил помощником режиссёра. Тем утром он чувствовал себя неважно. После вечерних посиделок с Земелей его настигла медвежья болезнь, и большую часть первой половины дня он провёл в туалете восьмого вагона, где ехала съёмочная группа. Это он отвечал Василию из-за двери голосом, который тот принял за женский.

Съёмки едва не оказались сорваны. Герман Функ рассказал актёрам о приключениях денежного чемоданчика, и заслуженный артист республики Леонид Каневский так смеялся, что долго не мог войти в привычный образ оперуполномоченного Шурика. Что чувствовали остаток пути Анатолий и Борис Иванович, не скажу, не знаю, но Евгений был почти счастлив. Он лишился мифического богатства, но остался честным человеком и приобрёл прекрасный сюжет для рассказа. К концу поездки рассказ был почти готов.

Белгород – Курск

Шёл второй час ночи, и запас вермута в двенадцатом вагоне подходил к концу. Экстракт полыни расширил Андреево сознание до размеров Вселенной. В этой Вселенной вспыхивали сверхновые, галактики вращались и сталкивались друг с другом, наискось проносились кометы и космические корабли. Андрей полулежал на полке и пытался любоваться утончённой красотой Анны, но картинка время от времени расплывалась и подёргивалась рябью, как отражение в воде, и сквозь неё просвечивало звёздное небо. Андрей был уже совершенно пьян. Спать не хотелось, двигаться тоже, и он просто возлежал, как Цезарь на пиру, и впитывал в себя ощущения момента.

Чувства его обострились до предела и стали жить своей, отдельной от Андрея, жизнью. Привычные вещи представали в новом свете. Купе было наполнено звуками, они будто вели диалог и спорили друг с другом. Ложки в стаканах звякали в унисон, и их игривый дискант оттенял густое контральто звенящих бутылок, переборки поскрипывали баритонами, басы ухали под полом, на потолке что-то скрежетало не в такт. Время от времени всё это заглушал громкий стук колёс встречного поезда. Казалось, ансамбль неумелых перкуссионистов взялся исполнять какую-то постмодернистскую композицию, но всё время сбивается с ритма.

Публика жаждала ещё историй. Наташи насели на Ламцадрицу: просили рассказать что-нибудь занимательное из железнодорожной жизни, случаются же в поездах всякие происшествия, будоражащие воображение.

– Происшествий бывало много, – отвечала проводница. – И в мою смену тоже. Только воображение тут ни при чём, обычный криминал: кражи, пьяные скандалы, драки. Изнасилование было в спальном. И даже тройное убийство.

– Вот как? В этом поезде? Кошмар! – всплеснула руками Наташа Светленькая.

– Да, в третьем вагоне, купейном, полтора месяца назад. Там один… не знаю, как его назвать… идиот, короче… допился до белой горячки. Неизвестно, что ему там привиделось, но он ночью проснулся и… у него нож был, так он двух своих попутчиков сонных зарезал. А третий проснулся вовремя и убежал. Этот… убийца за ним по коридору погнался, но не догнал. На шум вышел проводник наш, Иваныч, мужчина пожилой. Так он и его тоже… Потом заперся у себя в купе, где трупы, на собачку закрылся. Ну, конечно, поезд остановили в Синельниково – милиция, туда-сюда… Пришлось им дверь топором выламывать. Пока его брали, он ещё милиционера в живот пырнул – совсем невменяемый был – но тот, слава богу, выжил… Два часа там стояли: всё расписание к чёрту. А Иваныч умер – жалко, хороший мужик был. Вот такая у нас работа опасная.

– Ужас какой! – Наташу даже передёрнуло. – Не надо было это рассказывать. Я же теперь спать не смогу. А вдруг… Так, мальчики, бросайте пить немедленно! А то мне страшно…

– А пить больше и нечего, – Серёга пошарил под столом и убедился, что все бутылки пусты.

– Сами просили, вот я и рассказала, – парировала Ламцадрица. – Не хотите – не буду больше.

– Хотим, хотим. Но не про трупы, – попросила Наташа Тёмненькая.

– Хорошо. Расскажу тогда вам про Пассажира-Призрака. Это можно?

– Призрак – это как? Привидение, что ли? – спросил Эдик.

– Может, и так. Но точно никто не знает… Разное говорят… Только я его своими глазами видела. Летом, в июле. Так это было. Ехали мы в Севастополь, и я его сразу приметила. Странный такой пассажир, не из моего вагона, но всю дорогу он мне на глаза попадался. То пройдет через наш вагон, то в тамбуре стоит, то на платформе во время остановок. С виду приличный, в костюме, в руках портфель кожаный, но какой-то он весь был неухоженный, всклокоченный, помятый, что ли. Будто он несколько дней этот костюм не снимал, не умывался, не брился и не причёсывался. Но главное – лицо бледное как-то неестественно и взгляд отсутствующий, словно он сквозь тебя смотрит и вокруг ничего не замечает. Ну я его приметила, но особого значения не придала – мало ли какие пассажиры встречаются, бывают и со странностями. Закончили мы этот рейс благополучно. А на следующее утро нас перебросили на маршрут в Астрахань, там у них проводников не хватало. А оттуда на рейс Астрахань – Москва. Гляжу – тот же пассажир в поезде. В том же костюме, с тем же портфелем, такой же странноватый, только ещё больше помятый и запущенный. Тут мне интересно стало: как же он в Астрахань попал, если ехал из Москвы в Севастополь? А теперь, значит, опять в Москву… Он что – всё это время в поездах ездил? Хотела я у него билет спросить, чтобы узнать, из какого он вагона, но почему-то боязно стало. Это потом, после рейса, я всех наших проводников расспросила. Все сказали – нет, не мой пассажир, – хотя многие его в поезде видели. Получается, он без билета ехал? А сменщица моя, Люба, и говорит: так, похоже, это Пассажир-Призрак! О таких, мол, ей бывалые проводники рассказывали.

Тут Ламцадрицу позвали из дальнего купе, и она побежала выполнять свои проводницкие обязанности, оставив слушателей заинтригованными. Продолжение последовало минут через пятнадцать.

– Оказалось, что многие проводники, кто давно работает, уже встречались с таким, а кто сам не видел, тем другие рассказывали. Вот что говорят. Он – призрак этот – разным может быть. Чаще это мужчина средних лет, но видели и женщин таких. На первый взгляд – обычные люди, голова, руки на месте, одеты, обуты обычно, но при этом какие-то запущенные и как будто не из этого мира. Смотришь на такого – вроде всё нормально – а какая-то жуть непонятная берёт. Будто мертвец оживший – я в кино такое видела. И ещё вот, – тут Ламцадрица понизила голос до шёпота: – Никто не видел, чтобы он что-нибудь ел или пил.

– Я таких тоже видел, – встрял в рассказ Серёга. – Даже сам таким был. В армии это называется «дух бесплотный». Салага до присяги. Всегда грязный, забитый, задолбанный, засыпает на ходу, чего спросишь – пугается. Ну точно как мертвец оживший. И не ест – «деды» пайку отбирают. А когда сам до «деда» дослужится – так человеком становится.

– Тебе бы всё шутки шутить, – обиделась проводница, – а мне вот не до смеха было. Когда он по моему вагону бродил, меня прямо сковывало всю… И главное – никто не может сказать, на каком месте такой едет. А спросить – страшно. Он как бы нигде и везде. Иваныч наш, покойный, говорил, – Ламцадрица понизила голос до шёпота, – что такого Призрака видели в разных вагонах одновременно. И даже в разных поездах.

– Так что же это – привидение? Зачем ты нас пугаешь на ночь глядя? – Наташа Тёмненькая прижалась теснее к Серёгиному плечу.

– Ерунда всё это! Мифология, – заявил Серёга, кладя руку на талию соседки. – Привидения бывают только за бугром, а у нас, в стране победившего социализма, мертвяки сознательные, по вагонам не шастают.

– Разное говорят, – не обращая на него внимания, продолжала Ламцадрица. – Наши думают, что это покойник, который здесь, при жизни, что-то такое натворил… неправильное… И вот, пока там, – она многозначительно подняла глаза кверху, – решают, куда его определить, он по поездам мыкается… А может, так: ему дают время что-то в этой жизни исправить, что-то сделать такое, чтобы заслужить… – ну вы понимаете.

Ламцадрица умолкла и в купе наступила тишина. Андрей сидел вполоборота к рассказчице спиной к проходу. Вдруг он увидел, как глаза сидящих напротив обеих Наташ округлились и наполнились ужасом. Тёмненькая ещё сильнее прижалась к Серёге, Светленькая вцепилась в руку Эдика, и все они смотрели куда-то поверх Андреевой головы. Андрей обернулся и окаменел.

В проходе стоял Пассажир-Призрак. Он был точь-в-точь таким, каким его описала проводница: словно покойник восстал из могилы вскоре после похорон. Помятое и очень бледное лицо, будто из него выкачали всю кровь, отвисшая нижняя челюсть, опухшие красные глаза, пустой невидящий взгляд, – такой облик дополняла багровая царапина поперек лба со следами запекшейся крови. Красными пятнами был испачкан и воротник белой рубашки Призрака, выглядывающий из-под дорогого, но сильно измятого пиджака. Призрак протягивал вперёд трясущуюся руку и силился что-то сказать, но губы не слушались его.

– Что ты здесь делаешь? – воскликнула Аня и вскочила с места.

Да, читатель, призрак оказался Дмитрием Олеговичем, восставшим отнюдь не из гроба, а с напольного ковра в спальном вагоне, в печальном состоянии тела и духа. Мучимый головной болью и угрызениями совести, он подобно раненому волку, ползущему в своё логово, где ждут дрожащие от страха щенки, проделал трудный путь через раскачивающиеся вагоны, разыскивая Анну, и нашёл её в двенадцатом плацкартном вагоне.

– Уходи, видеть тебя не хочу! – сказала Аня и выставила вперед обе ладони, словно отгораживаясь ими, как стенкой, от своего обидчика.

Дмитрий Олегович опустился перед ней на колени. На окружающих он не обратил никакого внимания.

– Анечка, прости меня, – сиплым чужим голосом заговорил он. – Я тут наговорил всякой ерунды… Это всё неправда. Прости… Я люблю тебя… Не хочу без тебя… не могу… Больше ни капли в рот не возьму! Пойдем со мной.

…Пятнадцать минут спустя Дмитрий Олегович уже лежал на полке в своем купе прямо в костюме и ботинках и спал как уставший ребёнок, свернувшись клубком и причмокивая губами. Голова его покоилась на Аниных коленях, и сон его был светел. Аня гладила его лоб, его волосы, вдыхала их запах, любовалась лицом этого ужасного, невоспитанного и грубого, но такого сейчас беззащитного и такого родного человека и думала: «В Сибирь? На каторгу?.. Пойду!.. Босиком, по снегу, как угодно, куда скажут… Пойду, даже не сомневайся, мой милый!».

* * *

Ушла в своё купе Анна, закончился вермут, а с ним и темы для разговоров, Ламцадрица отправилась подремать часок-другой до следующей остановки. Вечер исчерпал себя. Надо было идти спать, но сил подняться с места и вскарабкаться на верхнюю полку у Андрея не осталось. Тело его сидело за столом, а сознание переместилось куда-то прочь, далеко, в пограничное пространство между сном и явью, туда, где свет заходящего солнца отражается в вечных льдах горных вершин.

Он вдруг увидел себя со стороны, сидящим на полу в незнакомой пустой комнатке. Напротив, тоже на полу, скрестив ноги, сидел невысокий и очень худой человек в белых одеждах, с седым бобриком на голове и в очень знакомых круглых очках. Это был Махатма Ганди – не узнать его было невозможно. Ганди молча и испытующе смотрел на Андрея, будто ждал от него вопросов.

Андрей разволновался не на шутку и весь хмель вылетел из головы. Судьба за что-то дала ему шанс поговорить с самим Махатмой. Это ли не предел мечтаний? Но как обращаться к такому собеседнику, Андрей не имел понятия. После короткого замешательства он решил, что обращение «Учитель» будет кстати.

– Вы живы, Учитель? А говорили, будто вас…

– Не трать понапрасну время, – с усмешкой перебил его Махатма, – у тебя его немного. Спрашивай о главном. Ты можешь задать мне три вопроса, не больше. Таковы правила. Так что подумай хорошенько.

Наличие каких-то правил почему-то не удивило Андрея. В том, что собеседник сможет ответить на любой, даже самый сложный вопрос, он тоже не засомневался. Но о чём спросить – решительно не понимал. Знать хотелось всё. Как возник этот мир? Кто и зачем его создал? Куда он катится и есть ли у него пределы? Откуда взялась жизнь и в чём её смысл? Кто ею управляет? Неизбежна ли смерть и что находится за пределами существования? Наконец, куда девается человеческая личность? Уложить всё это в три простых вопроса не смог бы ни один мудрец. Но медлить было нельзя, и Андрей выпалил первое, что пришло ему в голову:

– Скажите, Учитель, почему человек так несовершенен? Почему им, как и тысячу, и две, и пять тысяч лет назад, управляют вражда, насилие, зависть и ложь? Почему до сих пор существуют войны? Почему люди не извлекли уроков из прошлого и не научились жить в мире и любви?

– Это не один, а сразу четыре вопроса, – строго сказал Ганди. – Я отвечу, но впредь будь осмотрительнее. Мир таков, потому что люди не научились различать добро и зло.

– Но почему? Ведь есть же мораль, правила поведения, религии, заповеди… Не убей, не укради, не обманывай, возлюби ближнего – этому же учат каждого с детства.

– У каждого правила так много исключений, что оно перестаёт быть правилом. Смотри сам. Когда насильник врывается в твой дом, ты бьёшь его чем попало и не испытываешь моральных терзаний. Если враг пришёл к тебе с оружием, ты его убиваешь и не считаешь, что творишь злое дело. Бывает ложь во спасение, и бывает такая правда, что хуже лжи. Шпион крадёт чужие секреты и убеждён, что делает это во имя добра. Наконец, хирург кромсает живое тело ножом и причиняет боль во благо. Преступника сажают в тюрьму, а это насилие, но неизбежное. Грань между добром и злом так зыбка и изменчива, что обычному человеку трудно её распознать. Вот я, например, призывал к миру, ненасилию и милосердию к низшим. За это меня расстреляли из пистолета те, кто и сейчас думают, что сделали это во имя добра. А бывает так: то, что ещё недавно было добром, вдруг становится злом. Уследить за этим трудно. Ведь сами эти понятия придумали люди, а они, увы, несовершенны.

– Получается, Учитель, что нет на свете ни добра, ни зла, и всё это выдумки, химеры сознания?

– Добро и зло существуют, – коротко отвечал Ганди.

– Но что тогда есть добро и что есть зло?

– Ты исчерпал свой лимит: это уже четвёртый вопрос. Но не расстраивайся: я всё равно бы не смог на него ответить. На него нет ответа. Каждый решает его для себя сам.

И философ исчез, как исчезает картинка в телевизоре, если нажать кнопку. А Андрей снова оказался в купе поезда.

* * *

За окном мелькали ночные фонари. Пионеры видели третьи сны, в вагоне почти все уже спали. Спала и измученная недавними переживаниями Алёна. День закончился, и силы Андрея тоже были на исходе. Об амурных делах он уже не думал, просто сидел и смотрел, как Серёга и Эдик флиртуют с Наташами, каждый со своей. Там дело, похоже, шло на лад и близилось к поцелуям.

Андрею было тепло и как-то благостно. В голову лезли разные мысли. Вот ещё один день прошёл, и это был хороший день. Сегодня он познакомился с новыми людьми, и они – Сергей, Эдик, обе Наташи, Аня и Алёна и другие – были ему хорошей компаний, раскрасившей этот день яркими цветами. Они разные люди, каждый живёт по-своему, у каждого свой путь, стремления, надежды, своё будущее, но Андрею оно останется неизвестным. Каждого из них обуревают собственные страсти и искушают собственные бесы. Внутри каждого из них гремит бой со своими пороками, инстинктами, предрассудками, и всё это – крохотные эпизоды великой битвы между добром и злом за души человеческие, которая шла всегда и не закончится никогда.

Андрей представил себе сегодняшний день как большую монету, на которой отчеканены имена встреченных им в этот день людей. Сколько таких монет уже хранится в его копилке! Сколько ещё окажется там в будущем! Десятки, нет, сотни тысяч людей встречаются нам в жизни, но лишь немногие оставляют отметины в наших душах: кто-то вмятины и шрамы, а кто-то едва заметные царапины. Большинство же проходят мимо, не оставляя никакого следа. Через два-три месяца сотрутся из памяти лица людей, с которыми Андрею было хорошо сегодня, забудутся их имена. Но и они будут храниться в копилке – надо только открыть её и выпустить их на волю.

Через пять лет Андрей прочитает в одном перестроечном литературном журнале роман «Молчание в эфире» о жизни рыбаков, промышлявших селёдку в северных морях. Даже не прочитает, а проглотит за две ночи этот объёмистый текст на пятистах страницах. В нём не окажется ни тени назидательности и пафоса, которыми страдала литература социалистического реализма, только пронзительная правда жизни, и Андрей сразу и безоговорочно поверит всему, что там написано, характерам и событиям. Такое под силу написать только тому, кто сам на свирепом ветру тянул окоченевшими руками тяжёлые сети. Имя автора – Сергей Георгиев – ничего не скажет Андрею, и, конечно, он не вспомнит о том, что когда-то пил с этим человеком «вермут розовый крепкий». Примерно в то же время по всему Советскому Союзу прогремит имя Эдуарда Айрапетова – спортсмена, ценой собственного здоровья спасшего множество людей из утонувшего в реке парома. Оно тоже не напомнит Андрею о прошлом.

Всё это будет потом. А в ту ночь Серёга и Эдик оказались близки к подвигам совсем иного рода: оба уже вплотную подошли к той самой незримой границе, которая отделяет ни к чему не обязывающий флирт от решительной атаки на любовном фронте, когда отступать уже некуда. Андрей почувствовал, что в купе он лишний. Он пошарил рукой под полкой, нащупал лежащую бутылку, в которой оставался глоток вермута и…

Курск – Орёл

В этом месте, дорогой читатель, меня озарила прекрасная идея. А что если написать «…и немедленно выпил» и сделать эту фразу самой короткой главой в мировой литературе. Я уже потирал было руки, приговаривая «Ай да автор, ай да молодец», но тут вспомнил, что такую штуку уже проделал Венедикт Ерофеев. Можно было, конечно, пойти дальше и оставить в этой главе один только соединительный союз «и», ну чтобы уж никто и никогда не смог сказать короче… Но нет. Считаю себя недостойным соревноваться с великим Веничкой. Да и повесть моя совсем о другом, хотя в ней тоже не в меру пьют алкогольные напитки. Так что не обессудь, дорогой читатель. Терпеть тебе осталось недолго: дело близится к развязке.

Итак, продолжим. Андрей немедленно выпил и вышел покурить в тамбур. Там уже стоял Земеля.

Сержант не обратил на вошедшего внимания. Он молча курил, глядя в стену вагона, и беззвучно шевелил губами, как будто говорил с кем-то невидимым. Андрей, хотя и был сильно пьян, всё же не мог не заметить, что в облике дембеля произошли разительные изменения. В нём не осталось ничего комического. Дембель уже не казался таким расхристанным и развинченным, как раньше. Воротничок его был так же грязен, китель расстёгнут, фуражка набекрень, но выглядело всё это как-то иначе, словно утомлённый боем солдат вышел с передовой передохнуть перед решающей схваткой. Возможно, дело было в непривычном выражении лица Земели: оно показалось Андрею усталым, сосредоточенным и вместе с тем – Андрею пришло на ум именно это слово – одухотворённым. Удивительно, но дембель вовсе не казался пьяным. Его ещё недавно мутные от водки глаза прояснились и смотрели куда-то вдаль, сквозь стену вагона, будто видели там что-то такое, что недоступно взгляду Андрея.

Пару минут прошли в молчании, и оно стало нестерпимым для Андрея. Он положил руку на плечо Земели и заговорил, пытаясь подстраиваться под стиль речи дембеля:

– Как чувствуешь себя, солдат? Нормалёк?

– Всё в порядке, – будто очнувшись от сна, коротко ответил тот.

– Давно дембельнулся? – Андрею почему-то захотелось завязать разговор.

– С неделю как.

– А где служил?

– В Афгане. Полгода в «карантине», в учебке то есть. А потом туда.

– Ух ты! – Андрей оживился, ему стало интересно. Афганская война шла третий год, и слухов о том, что там происходит, ходило немало. Тому, что говорили по телевизору, Андрей, как и большинство его сверстников, не верил, а вот разговаривать с живым участником событий ему ещё не приходилось. Одноклассники Андрея, те, кто попал под призыв, отслужили раньше, и отправки на войну избежали.

– Долго там пробыл?

– Два месяца и четыре дня.

Андрей замялся: выходило как-то странно. Шесть месяцев в учебке и два на войне – это всего восемь месяцев, маловато для дембеля. Служили тогда два года. Но разбираться было недосуг. Мало ли что, может, там, на войне, у них месяц за пять идёт. У Андрея были более интересные вопросы.

– Ну и как там?

– Да так… обычно… воюют, – сержант отвечал, глядя, как и прежде, куда-то в стену вагона.

– И пострелять пришлось?

– Конечно. Это ж война, – Земеля отвечал коротко и сухо. Андрей понимал, что его вопросы звучат глупо, но ничего другого придумать не мог.

– А убивать?..

– Было такое…

– Расскажи.

Земеля впервые за весь разговор повернулся к Андрею и посмотрел ему прямо в глаза. Ни тени хмеля не увидел Андрей в этом взгляде.

– Зачем тебе?

– Ну так… интересно, – замялся Андрей, не зная, что сказать.

– Хорошо, – сказал Земеля, и взгляд его опять уплыл куда-то вдаль. – В начале сентября, значит, отправили нас из Кабула в командировку, в Панджерское ущелье. Туда сапёры шли разминировать дорогу, а нас к ним в охранение присоединили. У нас с Масудом вроде как перемирие было, но всё равно постреливали там. Три дня шли без происшествий, колонной, медленно, часто останавливались. Сапёры свою работу делали, а мы за окрестностями поглядывали. На четвёртый день сапёров обстреляли из автомата откуда-то сверху, издалека, где было селение. Ничего серьёзного, никого не задело, но командир приказал кишлак этот зачистить. Не хотел оставлять за спиной людей с оружием. Пошли мы вдесятером, отделением. Поднялись в гору, вошли в село и рассредоточились. Я с Макаром шёл. Это фамилия у него была Макаров, а звали Пашкой. Он в Афгане уже восьмой месяц парился, был и в командировках, и в засады попадал, и с «духами» встречался лицом к лицу. А у меня это первое боевое задание. Нервничал я сильно, даже руки тряслись.

Сержант закурил и продолжил:

– На улице никого, тихо, ни звука, будто вымерло село. Ветра нет, слышно, как камешки под ногами шуршат. Подошли мы к крайнему дому, окна открыты, внутри темно, что там – не видно. И вдруг в тишине я слышу, как в доме что-то клацнуло, будто рожок в автомат вставили… Не знаю, что на меня нашло. Испугался я страшно. Представил, как сейчас из окна полоснёт очередью – и прощай… В общем, сорвал я с пояса гранату и кинул в окно, а сам на землю упал. Взрывом дверь вынесло, и мы с Серёгой туда… А в комнате дым, пыль известковая в воздухе висит – ничего не разглядеть после дневного света. Стоим мы на ватных ногах, калаши наизготовку. Чуть пыль осела и глаза привыкли, разглядел я в углу комнаты лежанку, а на ней старик какой-то лежит, «трехсотый», и хрипит. Весь осколками посечён, в животе дыра, кровь кругом. Макар дал очередь ему поперек груди, и старик затих.

Андрей слушал эту исповедь, стараясь не дышать. Он был потрясён: настолько его собственный уютный мир был далёк от того, что рассказывал сержант. А тот продолжал монотонным голосом и как-то отстранённо, словно всё это происходило не с ним, а с кем-то другим:

– Потом Макар калашмат свой к стене прислонил и стал по комнате шарить: нет ли там чего-нибудь ценного. А мне дурно стало, замутило меня – от крови, от дыма этого… да и от мысли, что я только что человека убил… впервые у меня это было. Отвернулся я к стене и блюю, всего выворачивает… Но автомат у меня в руках. Блюю и слышу, как Макар за спиной кричит: «Стреляй! Стреляй, сука!». Обернулся я… Не знаю, откуда он взялся, где прятался… Мальчишка, лет десяти, а в руках у него Пашкин калаш. Он его на Макара навёл и на крючок жмёт, а выстрелов нет: предохранитель-то не снят. Пашка стоит белый весь и кричит мне: «Стреляй, падло!»… Тут на меня опять что-то нашло: не смог я выстрелить. А парень всё жмёт и жмёт на крючок. Тогда я шагнул к нему, схватил за ствол автомат и выдернул у него из рук. Потом взял парнишку за шиворот, выволок за дверь и подтолкнул от души. Убежал он, короче… Вернулся я в дом, а там Макар на меня с кулаками: «Ах ты сука, – кричит, – он же мог меня убить!», и прикладом мне приложил так, что ребро треснуло.

Земеля умолк. Он смотрел в стену вагона, и было очевидно, что мыслями он не здесь, а в тех далёких афганских горах. Молчание затянулось, и Андрей не выдержал:

– А дальше что было?

– Дальше? А дальше вот что: получил я по полной и от командира, и от сослуживцев. Отделали меня капитально, хорошо, живой остался. Но ничего – отлежался. Караван наш четыре дня стоял в кишлаке, пока сапёры путь расчищали, вот я и приходил в себя. Потом дальше пошли. А на другой день попали в засаду там, где ущелье суживается. «Духи» сверху из шайтан-трубы сожгли головной бэтээр и замыкающий. А потом и нашу бэху подбили. Взяли нас в клещи с двух сторон. И перекрёстным огнём всех положили, всё отделение.

– Как это всех? А ты… ты же живой! Не всех, значит.

– Я-то?… Я-то – да, – загадочно усмехнулся сержант и посмотрел в упор на Андрея. – Пора мне, парень. Зовут.

– Кто зовёт? – не понял Андрей.

– Да не парься, братан! – воскликнул сержант и с размаху ударил Андрея по плечу. Тот не поверил своим глазам: перед ним стоял прежний Земеля, развязный, нагловатый дембель в грязном расстёгнутом кителе. – Выпьем на посошок!

В руках Земели откуда-то возник стакан, и сержант набулькал туда водки.

– Пей! – властно произнёс он, и Андрей беспрекословно выпил до дна. Голову его сразу накрыла муть, и сознание уплыло.

* * *

Когда сознание вернулось к Андрею, в тамбуре он был один. Хмельная дурь покинула его голову, будто он только что пил не водку, а какую-то волшебную отрезвляющую жидкость.

Андрей прижал разгорячённый лоб к стеклу, вглядываясь в мелькающие за окном тени, и ощутил холод пространства. Поезд набрал ход, колёса отбивали дробь, и их мерный стук отдавался от стекла, выбивая остатки хмеля из Андреевой головы. Узкая полоса света за окном выхватывала из мрака деревья, столбы, низенькие домишки со слабо освещёнными маленькими окошками. Там жили какие-то люди. Как они жили, что делали, кого любили и о чём думали в тот самый момент, когда мимо них на бешеной скорости проносилась громада поезда с прижавшимся лбом к окну Андреем?

Голова Андрея прояснилась, но одновременно навалилась сковывающая тело и саму душу смертельная усталость. Она давно копилась где-то в глухих закоулках тела – от тяжкой работы, от каждодневного недосыпа и ярких впечатлений – и тут враз вырвалась из своего убежища и накрыла с ног до головы.

Затушив сигарету, он вернулся в купе. Там уже выключили свет. На столе звенели чайные стаканы, пустая бутылка каталась по полу, ударяясь о железные стойки. На нижней полке слева кто-то – один или нет, не разобрать – лежал, накрывшись с головой одеялом, а справа, в углу у окна, происходила возня, и слышались звуки поцелуев.

Андрею уже было всё равно. Даже не взглянув в ту сторону, он молча полез на свою полку и улёгся, закрыв глаза.

Перед его мысленным взором побежали картинки последних недель. Сухая земля разлеталась под ударами калёного железа. Древние камни могильника поднимались из спёкшейся почвы, как острова в океане. Степной ветер выдувал песчинки из швов в стенах городища. Бездонную черноту неба освещали, лукаво подмигивая, бесчисленные люстры созвездий, их наискось пересекали движущиеся огни самолётов. Потом появились какие-то химеры, бородатые греки и среди них – такие же бородатые лица друзей-археологов, подсвеченные всполохами костра, – всё смешалось, закружилось, и Андрей провалился в сон.

Тула – Москва

Проснулся Андрей поздно. Поезд уже миновал Тулу, и до Москвы оставалось всего ничего – час езды. Дождь барабанил по крыше вагона, из окна лился серый свет. Андрей полежал немного, прислушиваясь к ощущениям. После вчерашнего мутило и ныло в висках.

За окном царило отяжелевшее от воды ртутное небо. Локомотив набрал полный ход. Однообразные ржавые поля и перелески уносились прочь. Унылая холодная ширь нагоняла тоску. Поезд неостановимо пожирал пространство. «А может, это только видимость, – вдруг подумал Андрей, – может, это бесконечное пространство пожирает наш поезд вместе со всеми, кто в нём находится, втягивает нас в своё нутро, как хищная рептилия».

Андрей потряс головой, изгоняя из неё остатки сна. В купе было тихо. Все попутчики были на своих местах и заняты своими мыслями. Андрей обменялся с недавними собутыльниками «добрым утром» и на этом диалог угас. От вчерашней лёгкости общения не осталось и следа. Андрей достал сигарету и отправился в тамбур.

За окном красовался всё тот же осенний пейзаж: пожухшие луга и окрашенные в киноварь рощи, низкое, набухшее от влаги небо и стаи птиц, летевших на юг, навстречу поезду. Ветер гнал по земле опавшие листья.

Лето безвозвратно кануло в прошлое. То, что ещё вчера было настоящим, сегодня превратилось в воспоминание. Как будто большая блестящая монета упала со звоном в копилку прожитых лет. И отныне она будет лежать там, поначалу новенькая и сверкающая, такая близкая и заметная. Но скоро придавит её груз таких же, как она, и будут они вместе тускнеть от времени и покрываться патиной до того самого дня, когда неумолимая властная десница разнесёт вдребезги непрочный сосуд, и разлетятся по миру обрывки воспоминаний, мгновенно теряясь в хаосе жизни.

Та-та-та-та, та-та-та-та, – всё быстрее отбивали дробь колёса. Покачиваясь на стыках, поезд рвался в сумеречную осеннюю хмарь, туда, где за порыжевшими полями и лесами ждала Андрея поливаемая дождями Москва. Впереди была ещё долгая жизнь: встречи и расставания, взлёты и падения, новые сюжеты, иные места и другие поезда. А этот маршрут окончен.

КОНЕЦ

2023

Человек и его дракон

Рассказы и сказки

От автора

Один знакомый однажды спросил меня, почему я решил написать книгу о драконах. Мол, драконы – это как-то несовременно, избито и несолидно. Годится скорее для детских сказок.

Отвечаю. На мой взгляд, дракон – это ёмкий и универсальный образ, к тому же глубоко укоренённый в культуре. Существа, похожие на драконов, встречаются в мифах буквально всех народов мира, от Японии до Ирландии и от Австралии до Южной Америки. Некоторые учёные называют архетипический сюжет о битве героя с крылатым змеем «основным мифом», то есть таким, на котором строится вся мифология.

Мифологический дракон олицетворяет нечто загадочное, пугающее и одновременно притягательное. Встреча с ним – испытание, которое нужно пройти герою, чтобы получить вознаграждение, например, бессмертие. Образ дракона – отражение того, что происходит в тёмных закоулках человеческого подсознания.

Дракон – тварь многоликая. Древнерусские Змей Горыныч и Чудо-юдо, белорусский цмок, библейский василиск, средневековые европейские виверны, китайский лун и японский рю, корейский ёр и вьетнамский лонг, румынский балаур и ацтекский пернатый змей Кетцалькоатль – ипостаси того самого Змея, который присутствует в древнейших пластах человеческой культуры начиная с первобытности. Выглядят и ведут себя все эти существа по-разному. И это даёт большой простор для фантазии.

Так, восточноазиатские драконы – носители доброго начала, покровители воды и плодородия, символы мудрой власти. А драконы европейские, напротив, – существа злобные и вредные. Они крадут юных девиц, требуют злата и серебра, жгут посевы, и вообще они – порождение Сатаны.

Знаете ли вы, сколько у дракона голов: одна или три? А ног: две или четыре? Чем покрыта его кожа? Умеет ли он летать и плевать огнём? Способен ли жить в воде? На все эти вопросы сказки и легенды отвечают по-разному. А значит, каждый может сконструировать своего дракона по своему разумению.

Некоторые верят, что животные, похожие на драконов, когда-то существовали на Земле и встречались с людьми. А может, и сейчас обитают где-то в джунглях. Или попадают к нам из параллельных миров. Как бы то ни было, драконы – прекрасный материал для литературной фантазии.

Так я мог бы ответить на вопрос своего приятеля. Но дело в том, что эта книга не о драконах, а о людях. Драконы в ней только помогают людям быть такими, какие они есть. И если драконов никогда не существовало, то стоило бы их выдумать. Чем я, собственно, и занимаюсь. И, поверьте, это очень увлекательное занятие.

Небеса обетованные

Ли Куан, пилот рейса Air Pacific 217, следующего из Сингапура в Сидней, поднял борт по расписанию. Было 10:05 утра 11 ноября 2017 года. Ревя моторами на форсаже, огромный двухпалубный «боинг» легко пробил облака и вскоре превратился в светящуюся точку на экранах диспетчерских радаров.

Тремя часами позже эта точка появилась на мониторе Кетута Карджи, авиадиспетчера балийского Денпасара. АР 217 неспешно пересекал Великий океан. Ничего необычного в небе не происходило, и Карджи, глядя в монитор, с нетерпением дожидался конца смены: в этот вечер у него было назначено свидание.

Вдруг ожила голосовая связь, и из динамика раздался хрипловатый от помех голос Ли Куана:

– Говорит АР 217… Вызываю Денпасар… Вызываю Денпасар…

– Денпасар на связи, – откликнулся Карджи. – Что у вас случилось?

– Похоже, у нас проблема, – прохрипело из динамика.

Надежда диспетчера уйти домой вовремя стала таять, как водяная дымка в небе жарким балийским утром. А голос в динамике продолжал:

– Наблюдаю неопознанный объект… Он преследует нас.

– Тарелка? – не поверил ушам Карджи. – Как выглядит?

– Да нет… Это не тарелка… И вообще не НЛО… Как бы вам сказать… – Голос вдруг замялся, смутившись. – Не так чтоб и неопознанный… К чёрту! Короче, это дракон! Живой дракон!

– Какой дракон?! – совсем опешил Карджи. – Прекратите хулиганить в эфире!

– Какой, какой? Обыкновенный, мать его… Трехголовый. Чёрный. С хвостом!

У Карджи отлегло от сердца. Значит, свидание всё же состоится. Он даже улыбнулся про себя и спросил в микрофон, попытавшись вложить в слова как можно больше сарказма:

– И огнём плюётся?

– Нет, – неожиданно серьёзно ответил пилот, – не плюётся. Просто летит рядом. То слева, то справа.

– Я подам на вас рапорт, – сухо ответил Карджи и отключил связь.

АР 217 перешёл в зону ответственности австралийцев.

* * *

Снова Кетут Карджи услышал про дракона следующим утром. Слова «существо, напоминающее дракона» прозвучали из телевизора – там шла программа утренних новостей. На экране средних лет китаец в лётной форме Air Pacific на фоне самолёта давал интервью толпе окруживших его журналистов. Бегущая строка разъясняла, что транслируется заявление, сделанное накануне капитаном сингапурского воздушного судна, приземлившегося в Сиднее. Начало интервью Карджи пропустил, но и из того, что он услышал, было понятно: дело тянет на сенсацию.

– Девять минут оно летало вокруг самолёта, потом куда-то пропало. Я сообщал на землю, но там не поверили.

Пилот выглядел очень серьёзным и лишь слегка взволнованным, ни тени улыбки не было на его лице. Если то, что он говорил, было правдой, держался он с потрясающим самообладанием.

– Мистер Ли, вы уверены, что это было живое существо, а не летательный аппарат? – прозвучал вопрос журналиста.

– В этом трудно сомневаться. Никакой аппарат не может летать таким образом. По крайней мере, из тех, что мне известны. Если только что-то совсем новое? Нет-нет. Он был живой, точно… Он размахивал крыльями!

– Оно… это существо… проявляло агрессию? Атаковало самолёт? Были ли какие-нибудь столкновения, повреждения?

– Нет, ничего такого. Он или оно… Ну всё-таки он… летел очень ловко. Вертелся вокруг самолёта, но не опасно. Хотя поначалу было страшновато. Знаете, мне трудно выразить это словами, но я бы скорее назвал его поведение дружелюбным. Ему как будто было интересно… ну кто мы, откуда.

Далее в новостях сообщали, что инциденту присвоен статус лётного происшествия и что к делу подключились власти и эксперты по авиационной безопасности. В тот же вечер были опрошены члены экипажа, стюарды и пассажиры авиалайнера, без малого четыреста пятьдесят человек. Все они подтвердили слова пилота.

Из опросов свидетелей по горячим следам сложилась такая картина. Загадочное существо заметили возле самолёта на четвертом часу полёта, когда «боинг» миновал Бали и находился над океаном. Оно имело семь-восемь метров длины, такой же размах крыльев и выглядело точно так, как и должен выглядеть дракон из сказок и средневековых легенд, то есть трехголовым, покрытым крупной чёрной чешуёй, с перепончатыми крыльями и хвостом. Это чудище сопровождало самолёт минут десять, а затем исчезло неизвестно куда так же внезапно, как и появилось.

Летал дракон, по свидетельству очевидцев, с поразительной быстротой и манёвренностью: легко обгонял самолёт и снова возвращался к нему, описывал круги вокруг лайнера, нырял под днище и появлялся у иллюминаторов то с правого, то с левого борта. Внезапно исчезал из зоны видимости, будто таял в воздухе, и так же внезапно появлялся вновь. Некоторые из пассажиров описали его экзерсисы словом «игривый». Судя по их впечатлениям, дракон будто забавлялся, вертясь вокруг самолёта, как дельфин, бывает, играет с проходящим мимо судном.

Возможно, именно по этой причине не удалось сфотографировать или снять животное на видео через иллюминаторы. Хотя многие на борту пытались это сделать, все изъятые следствием записи оказались негодными: на них можно было разглядеть только небо, крылья самолёта и неясные тени. И ни одного чёткого изображения самой летающей рептилии.

В последующие двое суток, пока «боинг» находился в Сиднее, буквально каждый его сантиметр исследовали специальной аппаратурой: нет ли в нём каких-либо излучений или испарений, которые могли спровоцировать помутнение сознания у людей. Ничего такого обнаружено не было.

Изъяли данные самописца, который зафиксировал время обращения пилота к диспетчерам и параметры дальнейшего полёта. Изучили личные дела экипажа, и в первую голову командира Ли Куана. И тут не нашлось к чему придраться. Пилот характеризовался как человек отменного здоровья, исключительной психологической устойчивости и выдержки, высочайшего профессионализма и, помимо прочего, был чрезвычайно дисциплинирован. Ни одного взыскания, ни единого нарушения инструкций, даже самого незначительного, за ним не числилось. Словом, лучший пилот Air Pacific.

Через пару дней разгоревшаяся было мировая сенсация стала сходить на нет. Оказалось, что, кроме слов очевидцев, предъявить миру нечего. Никаких материальных свидетельств дракон не оставил. Да и саму возможность существования такого вида живых существ эксперты-биологи решительно отвергли. В СМИ поговаривали, что вся эта драконья история может быть плодом массовой галлюцинации. Хотя высоколобые эксперты-психологи такую возможность тоже исключали.

Так и осталась бы эта история одним из тех многочисленных фейков, которые время от времени взрывают информационное пространство как сверхновые и так же стремительно угасают без следа, если бы…

* * *

Если бы она не повторилась через несколько дней.

Выполняя очередной рейс в Австралию, экипаж Ли Куана вновь повстречал в небе летающую тварь. Как поётся в старой песне, свидание состоялось на том же месте, в тот же час. В восьмидесяти милях к югу от Бали всё повторилось по уже знакомому сценарию: и десятиминутная игра дракона вокруг лайнера, и попытки снять его при помощи смартфонов, и последующие показания свидетелей австралийским властям, и интервью журналистам. Как и в прошлый раз, ни одной удачной фотографии или видео сделать не удалось.

А когда дракон атаковал самолёт Ли Куана в третий раз, в дело вмешались индонезийские военные. Позволить летающей рептилии, пусть она и сказочная тварь, безнаказанно хозяйничать в воздушном пространстве означало уронить престиж вооруженных сил. Командующий ВВС страны сделал заявление для прессы, в котором объявил о начале войсковой операции под условным названием «Охота на дракона»:

– Мы должны раз и навсегда узнать, с чем имеем дело. Что это: феномен природы, происки врагов, провокация или мистификация? Если выяснится последнее, виновные понесут наказание по всей строгости закона.

Было решено, что следующий рейс лайнера от Сингапура будет сопровождать звено истребителей ВВС. Их оснастят видеоаппаратурой и ракетами «воздух – воздух» – на всякий непредвиденный случай, как было разъяснено в пресс-релизе.

Такого случая не представилось. К очередному рейсу АР2 17 хитрая тварь не явилась. Напрасно потратив горючее, истребители долетели до воздушной границы Индонезии и вернулись на базу. Впустую прошёл и следующий рейс.

Тогда было решено изменить тактику. Истребители разместили на авиабазе острова Ломбок. В назначенное время они стояли с прогретыми двигателями, и лётчики в кабинах ждали на полосе сигнала, который должен был дать Ли Куан, как только возле его самолёта покажется дракон.

Ближайший рейс снова прошёл вхолостую, дракон не появился. Но уже в следующий раз сигнал от «боинга» поступил. Взревев моторами, истребители в считаные минуты на сверхзвуковых скоростях нагнали тихоходную, по их меркам гражданскую посудину. И что же?

Да ничего. Дракона в небе не оказалось. Буквально за минуту до этого, натешившись всласть игрой с лайнером, он исчез неизвестно куда, не попав в поле зрения радаров.

После очередной неудачи главнокомандующий отменил операцию «Охота на дракона». Слишком дорого стала обходиться индонезийской казне эта неуловимая тварь. В преддверии парламентских выборов лишние расходы были нежелательны.

* * *

Дракона оставили в покое. Да и сам он начал уже надоедать глазеющей в телевизор публике. Тем более что объективных доказательств его существования до сих пор не было. Близился чемпионат мира по футболу, и он отодвинул прочие темы на второй план.

Впрочем, это не касалось Ли Куана и его экипажа. Их будничная работа обернулась захватывающим триллером. Теперь всякий раз, вылетая из Сингапура, Ли Куан испытывал новое для себя чувство томительного, но восторженного ожидания: увидит ли он сегодня это чудо природы, этого совершенного летуна, свободно кувыркающегося в воздушных потоках, будто рыба, резвящаяся в воде.

С детских лет Ли Куан был одержим небом и наделён недюжинным упорством. Один бог знает, что стоило ему, пятому ребёнку в небогатой китайской семье, продраться через все тернии и преодолеть все препоны, чтобы получить нужное образование и заслужить лицензию пилота. Восторг своего первого полёта он запомнил на всю жизнь. Ли Куан оказался прирождённым лётчиком, небо стало его второй стихией. Только там он чувствовал себя по-настоящему свободным от земных забот.

Но работа в крупной авиакомпании далека от романтики. Бесчисленные инструкции, правила, тесты и проверки, постоянный самоконтроль превратили таинство полёта в рутину. С годами чувство восторга притупилось, уступив чувствам ответственности и долга.

Всё изменили бесшабашные выходки дракона вокруг «боинга». Они разбудили в Ли Куане почти забытые инстинкты летуна, заставили вновь испытать волнение перед полётом.

Так было и в этот раз. Холодок под ложечкой, ощущаемый с самого взлета, над Бали перерос в легкую нервную дрожь. Наверное, поэтому Ли Куан впервые в жизни нарушил инструкцию. Увидев наконец своего знакомца, парящего в небе с правого борта, пилот импульсивно схватил штурвал, отключив тем самым автопилот, и, сам не осознавая, зачем он это делает, слегка покачал крыльями самолёта. Покачал – и остолбенел от изумления. Дракон сделал точно такое же движение! Он ответил на приветствие!

Ли Куан впился глазами в правое окно кабины. В тот же миг дракон повернул к нему свою левую башку. Пилот мог бы поклясться, что увидел на бугристой чёрной морде подобие лукавой улыбки. Дракон словно говорил: «Мы с тобой одной крови, брат!».

Нет сомнения – всё это было лишь фантазией перевозбуждённого мозга. Возбуждение в этот раз было столь велико, что после внезапного, как и раньше, исчезновения дракона обернулось похмельем. Остаток пути до Сиднея в кабине царило гнетущее молчание. За четыре часа Ли Куан произнёс только положенные по инструкции указания помощнику, когда самолёт пошёл на глиссаду.

На лётном поле их уже ожидали журналисты: публика жаждала новостей о драконе. Но Ли Куан, не обращая внимания на прессу, решительно направился к дверям аэропорта впереди экипажа. «No comments», – только и повторял он, проталкиваясь сквозь наседающую толпу с микрофонами.

Особенно настырничал блондин с бейджем Сhannel 2 на груди. Этот австралийский телеканал с самого начала «драконьей» истории занял скептическую позицию. Буквально в каждом его сюжете о драконе сквозил намёк, что летающий монстр – всего лишь мистификация в интересах Air Pacific и экипаж Ли Куана в сговоре с её инициаторами.

Вот и сейчас блондин ухватил пилота за рукав и буквально прокричал в микрофон:

– Мистер Ли, не пора ли сказать людям правду? Кто придумал этого дракона: вы или ваше начальство?

И тут пилот, всегда неизменно корректный и выдержанный на публике, сорвался во второй раз.

– Идите к чёрту, – прошипел он в лицо журналисту. – Оставьте меня в покое. – Он вырвал руку, оттолкнул плечом блондина так, что тот отшатнулся, и добавил: – И его тоже…

И экипаж скрылся за дверьми служебного входа, оставив присутствующих гадать, кого именно имел в виду Ли Куан в своей последней фразе. Решили, что речь шла о втором пилоте Кенг Чонг Ю.

* * *

Многие знавшие Ли Куана заметили, как изменился он после встречи с драконом. Прежде всегда открытый, улыбчивый и общительный, он стал временами замыкаться в себе, впадать в состояние угрюмой нервозности и избегать контактов с другими людьми. О драконе пилот говорил неохотно, давать интервью отказывался. Короче, на глазах превращался в мизантропа.

Но так бывало только на земле. В небе за штурвалом оказывался прежний Ли Куан. Перед каждым вылетом его охватывало радостное возбуждение, усиливающееся до состояния эйфории при появлении дракона.

В такие минуты он едва сдерживал себя, чтобы не схватить штурвал и не начать закладывать в небе над океаном фигуры высшего пилотажа. Это было подлинное счастье, искупавшее унылое земное существование. Если же по каким-то не ведомым никому причинам дракон не появлялся, мизантропия терзала пилота с особенной силой. Но случалось это редко – дракон сопровождал почти каждый его рейс.

Со временем наблюдательные люди заметили в поведении летающего ящера некоторые закономерности. Он возникал возле самолёта примерно в одном и том же месте, в 80 милях юго-восточнее Денпасара, сопровождал его на протяжении примерно 100 миль, а потом исчезал так внезапно, что никто из сотен наблюдателей не мог точно сказать, в каком направлении он улетел. Однажды из-за сильной грозы Ли Куан был вынужден увести «боинг» западнее. Так вот, с драконом они в тот раз не встретились.

Второй борт Air Pacific, курсирующий по тому же маршруту, внимания дракона ни разу не удостоился. Впрочем, как считали многие, причина была не в самолёте, а в экипаже. Когда Ли Куан и его пилоты уступали места в кабине другим, а такое случалось, дракон эти рейсы игнорировал.

За три месяца, к февралю 2018-го, число пассажиров Air Pacific, воочию наблюдавших дракона через иллюминаторы, перевалило за десять тысяч. На многих из них это событие повлияло почти столь же судьбоносно, как и на Ли Куана. Кое-кто из людей религиозных узрел в драконе ангела ада, посланного на землю, чтобы напомнить людям об их прегрешениях и грядущем возмездии. Такая идея вовсю обсуждалась в интернете. В её пользу говорила наводящая священный ужас наружность летающей рептилии, будто извергнутой из глубин преисподней.

Другие увидели в драконе посланца сил добра, а не зла. Корейский миллионер и по совместительству проповедник Ки Пак Чен, волею судьбы оказавшийся на борту «боинга» в «драконьем» рейсе, вскоре после этого создал в Австралии секту «Свидетелей», число адептов которой прирастало после каждой посадки АР 217 в Сиднее. «Свидетели» верили, что дракон – предтеча Мессии, и, как только число его видевших перевалит за сто тысяч, состоится Второе пришествие и наступит Царство Божие на земле. Чен выкупил у англиканской общины здание церкви в окрестностях Сиднея, и в ней проходили еженедельные собрания драконопоклонников, день ото дня всё более многочисленные.

Не остались в стороне и мусульмане. В мечетях Индонезии и Австралии разгорелась заочная перепалка между проповедниками радикального и традиционного толка. Первые утверждали, что явление дракона – призыв правоверным мусульманам готовиться к священному джихаду. Вторые возражали, что религия должна нести мир и согласие между людьми, а дракон послан Всевышним, чтобы предотвратить раскол исламского мира.

Как бы то ни было, и христиане, и мусульмане, и буддисты верили, что дракон явился в наш мир неспроста, и людям надо готовиться к переменам.

* * *

Впрочем, кроме тысяч свидетелей, других доказательств существования дракона так и не было добыто. И большинство обывателей по-прежнему считали всю эту историю газетной уткой, выпущенной на волю пиарщиками Air Pacific.

И всё же попытки разобраться, что к чему, время от времени колыхали информационное пространство. Выдвигались различные версии происхождения дракона, от вполне научных до конспирологических.

Так, британский таблоид The Sun, ссылаясь на неназванные источники в разведке США, утверждал, что дракон – продукт военных разработок китайских генных инженеров. Это секретное чудо-оружие Поднебесной призвано обеспечить ей господство в воздухе в грядущем глобальном конфликте. Подобные разработки, писал автор статьи, давно ведутся также в России, США и Франции. А оскароносный кинорежиссёр Сидни Уэллс снял нашумевший документальный сериал, в котором доказывал, оперируя многочисленными историческими фактами: то, что принимают за дракона, на самом деле – летательный аппарат инопланетян. Мол, внеземной разум присутствуют на Земле со времён Древнего Вавилона, но люди об этом не догадываются, потому что инопланетные базы спрятаны на дне океана.

Были и серьёзные попытки привлечь к решению этой проблемы научное сообщество. Журнал Science организовал в марте 2018 года круглый стол на эту тему с участием крупнейших учёных мира.

– Надо признать, – так начал своё выступление нобелевский лауреат по биологии Даниэль Родригес, которому посчастливилось быть пассажиром «драконьего» рейса, – что науке ещё не всё известно о фауне Земли. Теперь очевидно, что на необитаемых островах южной части Зондского архипелага сохраняется в неизменности, возможно, с очень древних времен, реликтовый вид летающих рептилий.

Биолог предложил учредить международный проект изучения южной части Мирового океана и даже сделал несколько предположений, где именно следует искать лежбище дракона.

Иное мнение высказал британский физик Джон Белл:

– Земля изучена уже вдоль и поперек, и маловероятно, чтобы такое крупное животное, если оно здесь обитает, ни разу не попалось на глаза людей. Но современная физика уверена: совсем рядом с нами существуют миры, о которых людям пока ничего не известно.

По мнению Белла, где-то в южной части Тихого океана находится портал в параллельную Вселенную, и существо из этой Вселенной, принимаемое нами за дракона, каким-то образом получило способность преодолевать барьер, непроницаемый для нас. Это объясняет, в частности, внезапные исчезновения и появления дракона. Находясь на границе двух миров, он оказывается то в нашем, то в параллельном мирах, подобно дельфину, который показывается наблюдателю, выскакивая из воды, и скрывается от него, уходя под воду.

Беллу возражал японец Такаяма. Его аргументация сводилась к следующему. Если уж признавать существование параллельных Вселенных, то логичнее предположить, что это наш самолёт на время оказывается в той из них, где драконы – обычная форма жизни. Впрочем, участники разгоревшейся было дискуссии справедливо указали на то, что ни та ни другая версии не объясняют, почему только борт Ли Куана контактирует с параллельным миром. Ведь в этом районе ежедневно пролетают не менее десятка гражданских самолётов, не говоря уже о военных.

Стивен Хокинг незадолго до своей смерти тоже высказался на эту тему. Он предположил, что самолёт Air Pacific попадает в так называемую складку времени. То есть оказывается не в другой Вселенной, а на Земле эпохи динозавров, и дракон – один из видов обитавших тогда существ, ныне вымерший.

Впрочем, большинство серьёзных учёных к самому факту появления дракона или кого-то ему подобного отнеслись скептически. Наука требует доказательств, а их-то как раз и не было.

* * *

Дракон явился в мир людей неожиданно и так же его покинул. Виноваты в этом оказались сами люди, точнее, от века присущая человеческому роду корысть.

Этому предшествовал разговор между Ли Куаном и вице-президентом Air Pacific по связям с общественностью Чжаном Ли.

– Садитесь, господин Ли. – Чиновник, пригласивший пилота к себе в кабинет после очередного рейса, предложил ему кресло и пиалу с чаем. – Мы ценим вашу безупречную многолетнюю работу в компании. Вы— наш лучший пилот. Мы также озабочены тем, что вся эта шумиха вокруг дракона доставляет вам немало лишних хлопот. – Чжан Ли плеснул в пиалы чаю из инкрустированного самоцветами чайника и продолжил: – Вы оказались, если можно так выразиться, на переднем крае. В связи с этим руководство компании приняло решение поощрить весь экипаж. Ваша зарплата и зарплата вашего помощника увеличатся вдвое, остальные, включая стюардов, получат надбавку в сорок процентов.

– Что мы должны делать, господин директор Чжан? – спросил Куан, сразу сообразив, что за этим стоит нечто большее, чем простая благодарность.

– Ничего особенного. Продолжать летать. Но формат, так сказать, рейса немного изменится. – В ответ на недоумение пилота Чжан Ли продолжил: – Видите ли, мистер Ли. Эта история и нам приносит неприятности. Я имею в виду компанию в целом. Некоторые пассажиры боятся летать 217-м. После каждого сообщения об этом драконе число отказов увеличивается, причем не только на этот рейс. В итоге прибыль в феврале сократилась вдвое. Ну и газетчики… Они треплют имя компании, утверждают, что мы чуть ли не сами раздуваем ажиотаж вокруг дракона. Репутация страдает.

– Что же я могу сделать?

– Вы – ничего. А вот мы можем. Есть мнение, что надо заставить эту тварь работать на пользу компании.

– Как это? – удивился Куан.

– Наши маркетологи выяснили, что есть немало людей, готовых заплатить за то, чтобы увидеть этого монстра лично. К ним мы и обратимся. Посыл такой: вы не верите в дракона? Хорошо, тогда убедитесь сами, что он есть. Просто купите билет, а дракона мы вам обеспечим. Рейс 217 в Сидней отменяется и становится специальным. Вы летите до места встречи с драконом, потом на разворот и возвращаетесь домой. Пиарщики разработали рекламную кампанию под слоганом «Полетай с драконом!», и они уверены в успехе.

– А как же те, кому надо в Сидней?

– Для них мы вводим новый рейс. Он пройдет на двести миль западнее. Получается на полчаса дольше, но безопаснее.

Минуту подумав, Ли Куан проговорил:

– Мистер Чжан, я прошу перевести меня на этот рейс. Знаете ли, я лётчик, а не укротитель драконов, мне не по душе участвовать в шоу.

– Это невозможно, дорогой мой. Без вас вся затея не состоится. Почему-то эта тварь питает склонность именно к вашему экипажу. Решение уже принято и утверждено советом директоров.

– Тогда я буду вынужден подать заявление об увольнении, – решительно ответил Куан.

– Не горячитесь, мой друг. – Чжан Ли положил свою ладонь на руку пилота. – Подумайте. Ведь вам нравится летать с драконом, я это знаю. А другой возможности не будет.

Это было правдой, и Ли Куан дал слабину. Он принял предложение компании, хотя вся эта затея ему не нравилась.

* * *

Поначалу всё шло как нельзя лучше. Сразу после первых показов рекламных роликов «драконьего» рейса заявки на него посыпались как из рога изобилия. Билеты на первые три были раскуплены в считаные дни. Покупателей не смутило и то, что авиакомпания подняла тариф вдвое по сравнению с обычным полётом в Сидней. Люди со всего света готовы были ехать в Сингапур, чтобы лететь оттуда к дракону. Многие из них воспользовались рейсами Air Pacific. Компания получала тройную прибыль.

Первый рейс в рамках научно-познавательного проекта «Полетай с драконом!» отправился утром 6 мая. Самолёт, украшенный стилизованными изображениями дракона в полёте, был забит под завязку. Места в салоне бизнес-класса заняли специальные гости организаторов: учёные с мировыми именами, журналисты, звёзды шоу-бизнеса и правительственные чиновники Сингапура и Индонезии. Рейс провожала целая толпа журналистов.

Ли Куан, которого несколько дней до этого не отпускала депрессия, тоже поддался всеобщему приподнятому настроению и ощутил привычный уже холодок предполётного волнения. Погода стояла отличная, всё располагало к празднику.

Три часа полёта прошли незаметно. Стюарды, сбиваясь с ног, сновали по салону и разносили напитки. Наконец лайнер вышел в заданный район, и все прильнули к иллюминаторам. Потянулись минуты ожидания чуда.

Так прошло пять минут, затем ещё пять – дракона видно не было. Самолёт уже миновал привычное место встречи и приблизился к точке расставания. Дракон не появился. Ли Куан развернул самолёт, затем связался с землёй и, получив разрешение, сделал ещё два круга в том районе, где должен был быть дракон. Бесполезно.

На обратном пути в Сингапур на борту царило разочарование. И только Ли Куан испытал неожиданное чувство облегчения. Все последние дни перед рейсом его терзало предчувствие, что всё пойдет не так, как задумано. Так оно и случилось, но недовольства или уныния у пилота это почему-то не вызвало.

На следующий день Чжан Ли и сотрудники его департамента вылезли из кожи, пытаясь убедить общественность, что случившееся – досадное недоразумение и дальше всё пойдет как надо. Однако и второй, и третий «драконьи» рейсы окончились фиаско.

Разразился скандал. Репутации Air Pacific был нанесён колоссальный урон. Журналисты открыто называли Чжана Ли обманщиком. Суды оказались завалены исками пассажиров «драконьих» рейсов: те требовали не только возврата денег за билеты, но и компенсации морального ущерба.

Потерпев огромные убытки, компания закрыла проект. Обычный рейс АР2 17 в Сидней был восстановлен, и Ли Куан привычно занял место за штурвалом. Но дракон больше не показался ни разу. Он будто обиделся на людей.

Через два месяца Ли Куан, всё глубже погружавшийся в пучину депрессии, подал заявление об отставке.

* * *

Я летел 217-м рейсом в Сидней через полгода, в ноябре 2018-го. Летел из Москвы в Австралию повидать своего давнего друга. История с появляющимся и исчезающим драконом уже почти забылась: за это время он не дал о себе знать ни разу. И всё же я не мог не испытать волнения: это был тот самый рейс и тот самый борт. А вдруг?

– Говорит первый пилот Кенг Чонг Ю. Наш рейс… – раздалось из динамика обычное приветствие, и я, прочитавший в своё время всё, что писали о драконе, сразу вспомнил имя помощника Ли Куана в том самом экипаже. – Желаю приятного полёта! – закончил пилот, и вскоре самолёт уже нёсся за облаками на юг.

Я сидел у окна – всегда выбираю место у иллюминатора, чтобы в полной мере насладиться красотой Земли с высоты. Рядом со мной примостился в кресле молодой человек в шафрановом кашая. Нравы и обычаи буддийских монахов неплохо знакомы мне по путешествиям в Непал и Тибет, поэтому я без колебаний распечатал пакет с купленными в сингапурском дьюти-фри бутылками хорошего английского портвейна и предложил попутчику выпить. Тот, как я и ожидал, не отказался. Завязалась беседа.

Монах был словоохотливым. За два часа полёта я узнал многое: что зовут его Кетут Карджи, что он балиец, что имя Кетут означает «четвертый сын в семье», что летит он в Австралию навестить своего старшего брата Ваяна, который занимается там бизнесом, а имя Ваян означает «первый ребёнок в семье», и что Кетут впервые в жизни едет за границу.

Когда закончилась вторая бутылка, я уже знал о жизни балийцев больше, чем студенты-антропологи. Карджи рассказал мне, что по давней традиции он, младший сын в семье, должен был посвятить себя религии, стать монахом. Однако в молодые годы он служить Богу не хотел и, вопреки сопротивлению родных, получил хорошее светское образование и работу.

– Но, видно, от судьбы не уйдешь, – посетовал уже изрядно размякший от вина монах. – Не буду говорить как и почему, но она таки привела меня в монастырь.

Монашеская жизнь пришлась Карджи по душе. Никаких забот и суеты, которыми полна мирская жизнь, и полная определённость до конца дней. Впрочем, прозвучало это из его уст не слишком убедительно.

Естественно, речь зашла и о драконе. Монах признался, что увидеть дракона – главная мечта его жизни.

– Но шансов на это нет никаких, – подвел черту Карджи. – Боюсь, он покинул нас навсегда.

– Надежда остается, – возразил я. – Мы же так и не знаем, кто он и откуда, поэтому не можем быть ни в чем уверены.

И я рассказал монаху всё, что мне было известно о драконе и тех версиях его происхождения, которые были озвучены учёными. Добавил, что мне самому кажется наиболее убедительным предположение Стивена Хокинга.

– Если «петля времени» существует, то самолёт снова может попасть в неё, и мы опять сможем увидеть дракона или кого-нибудь подобного.

– Вы – человек рационалистического мировоззрения, – подытожил мой рассказ Карджи. – Вам надо во всём разобраться, препарировать и разложить по полочкам. А мною движет вера. Мне достаточно только взглянуть на него хоть одним глазком. А кто он и откуда – неважно. Все мы создания Божьи.

– И всё же, – не отставал я от монаха, – что скажет об этом ваша вера?

– Знаете, – Карджи, впрочем, как и я, был уже совершенно пьян и говорил с трудом, запинаясь, – вы… учёные… вы жители материального мира и в нём… ищете свои смыслы. А вера имеет дело с явлениями нематериальными… с миром идей. Но кто сказал, что эти миры не пересекаются?

– Как это? – Пока я не понимал, к чему клонит монах.

– А так! Если кто-то может попасть к нам из параллельного мира… или из прошлого… то почему он не может попасть сюда… ну в материальный мир… из фантазии? А если кто-то на борту самолёта или ещё где… Если кто-то одержим своей идеей… и так верит и так хочет… чтобы эта его идея… ну обрела плоть и стала видна всем? Для всех? Вы об этом подумали? – Голова собеседника стала клониться на грудь, он проваливался в пьяный сон.

* * *

В этот момент самолёт резко накренился на правый борт. Я с тревогой взглянул в иллюминатор. Карджи очнулся и произнёс:

– Не беспокойтесь, всё нормально. Здесь двести семнадцатый меняет курс.

– Откуда вы знаете?

– Когда-то давно… в прошлой жизни… я был авиадиспетчером. – И монах заснул.

Тут портвейн одолел и меня, и я тоже провалился в сон. В этом сне я сидел возле круглого окна самолёта и через него смотрел, как снаружи резвится дракон. Дракон закладывал виражи и выделывал пируэты под неслышную музыку, будто танцовщик-виртуоз, парящий над помостом. Все три его морды светились лукавой улыбкой.

Разбудило меня спонтанное движение в салоне. Кто-то навалился мне на плечо, прильнув к иллюминатору. Сон слетел с меня, и, отодвинув этого кого-то, я выглянул в окно.

И увидел ЕГО.

Он был огромен. Он застилал половину неба. Он торжественно парил прямо перед моим окном, гордо подняв шеи и устремив невидимые взгляды всех трёх голов куда-то вперёд. Он как будто не замечал ни самолёт, ни нас, уставившихся на него из каждого иллюминатора. Невероятного размера крылья очень медленно и плавно поднимались и опускались. Огромный хвост слегка извивался в воздушном потоке. Чёрные чешуйки, напоминающие керамическую плитку, блестели на солнце, будто покрытые эмалью. Он был похож на инопланетный корабль из фантастических фильмов. Но он был живым! Дыхание жизни чувствовалось в каждом движении крыльев и хвоста, в подрагивании чешуек и повороте головы. Представьте себе живой межпланетный корабль – и вы поймете, каким был этот дракон. Он был прекрасен!

Солнечный луч, отразившийся от его блестящей шкуры, ослепил меня, и я прикрыл глаза. А когда открыл снова, за окном никого не было. Я оглянулся: в кабине спали, будто ничего не происходило. Я устроился удобнее и заснул.

Проснулся уже на полосе в Сиднее. Голова гудела от похмелья. Быстро, не оглядываясь, я покинул самолёт, схватил такси и поехал в отель. Так я и не знаю, видел ли я дракона или это был лишь пьяный сон.

* * *

На этом стоило бы закончить этот рассказ. Но я не могу не поведать о том, что случилось с Ли Куаном. Это имя снова прозвучало в мировых новостях в связи с его загадочным исчезновением в ноябре 2018 года.

Сообщали вот что. После отставки пилот недолго боролся с захватившей его хандрой. Он отказался от сытой жизни пенсионера и развил деятельность, круто изменившую его жизнь.

Перво-наперво бывший пилот продал свою квартиру в Сингапуре, как известно, самом дорогом городе мира. Вырученных денег хватило, чтобы купить домик на Бали и ещё кое-что. Этим кое-чем оказался списанный учебный самолёт L-39 «Альбатрос» советско-чешского производства. На таких самолётах будущих военных лётчиков обучали фигурам высшего пилотажа. Его Ли Куан перегнал на Бали из Узбекистана, тщательно отремонтировал и получил лицензию пилота.

Затем он заключил контракт с аэропортом Денпасар и разместил в отелях острова рекламу: туристам, уставшим от пляжного безделья, предлагалось испытать незабываемые впечатления от полёта в кабине истребителя. Услуга стала пользоваться спросом: пять дней в неделю Ли Куан разгонял визжащих от страха обывателей до сумасшедших скоростей, делал мёртвые петли и бочки.

Но каждый вторник и пятницу (в прессе потом отметили, что именно в эти дни из Сингапура вылетал АР 217 с экипажем Ли Куана) ровно в полдень он садился за штурвал один и летел куда-то на юго-восток. Возвращался обычно часа через три и не в лучшем расположении духа.

Нет сомнения, что Ли Куан летал на встречу с драконом и что эта встреча никак не случалась. И вот однажды, 11 ноября 2018 года (наблюдатели также заметили, что именно в этот день годом ранее дракон появился впервые), самолет Ли Куана не вернулся в Денпасар. Связь была отключена, радиомаяк не сработал, обломки самолёта найдены не были.

Что с ним случилось – упал ли он в океан, исчерпав горючее, или отказали двигатели, или отчаявшийся пилот сам бросил машину в пике – осталось неизвестным. Может быть, мы узнаем об этом позже, когда западное течение прибьёт крыло или часть обшивки L-39 к берегам Ириан-Джаи.

Но есть люди, которые вопреки всем разумным доводам верят: Ли Куан нашёл своего дракона и улетел с ним туда, где живут вольные летуны, где небо всегда ясное и горючее в баках не заканчивается никогда.

Почему верят? Не знаю. Просто верят – и всё.

Потому что несть числа чудес нежданных у небес обетованных.

2019

Мудрец и его дракон

Жили-были в одном тридесятом королевстве два мудреца. Одного звали Крабс, а другого Крепс.

Оба окончили Гарвард с отличием и овладели премудростями разных колдовских наук. Обоих бог не обделил быстрым и острым умом. Но характером они были совсем разные. Крабс, целеустремленный и расчётливый, знал, чего от жизни хочет. А хотел он стать богатым и влиятельным при дворе Короля. А Крепс – натура увлекающаяся, ни одно дело толком до конца не доводил, быстро загорался и быстро же остывал, отвлекшись на что-нибудь новенькое. Всё ему хотелось в жизни перепробовать и все удовольствия изведать.

И вот однажды призвал Король Крепса и Крабса к себе и такую речь держал: мол, поиздержалась королевская казна, нет в ней средств войну с соседями вести. Да и королевскую мантию соболиную моль побила, новую надо покупать. Стало быть, государству требуется золото, много золота, да взять его неоткуда, кроме как произвести алхимическим путем из коровьего навоза. Зря, что ли, мол, вас, мудрецов, в Гарварде учили на казённые деньги.

И велел он Крабсу и Крепсу отправляться домой и немедля начать золото из навоза делать. Зарплату обоим положил и фонды выделил на реактивы и расходные материалы. Должны они за десять лет наделать по три мешка золота каждый. Кто не справится – голова с плеч, а кто задание выполнит – тому орден, должность первого министра двора и Принцессу в жены в придачу.

Принцесса тут же вертелась, маленькая девчонка с ободранными коленками и мокрым носом, таскала большую куклу за волосы.

«На кой мне эта принцесса сдалась?» – подумал Крепс и решил, что, когда до дела дойдёт, он как-нибудь от женитьбы отбоярится – или геем прикинется, или сумасшедшим. А Крабс обрадовался. Это то что надо: и министром стать, и королевским зятем одновременно.

И пошли они золото из дерьма добывать. Крабс сначала рассчитал, что если по пять унций в день делать, то за десять лет три мешка для Короля получится и себе ещё мешок останется. И стал усердно этот план выполнять: по пять унций в день, с восьми до семнадцати, без обеда и выходных, отпуск только две недели да на Новый год три дня.

А Крепс – тот навалился на работу сразу, не спал, не ел, телевизор не включал, воз навоза извёл и за неделю фунт золота наделал. А потом ему скучно стало и захотелось с реактивами поэкспериментировать. А вдруг больше золота из фунта дерьма получится?

Чуть формулу изменил: добавил туда желчь летучей мыши, а слёзы девственницы, наоборот, исключил, да ещё вместо одной веточки горного базилика две положил. И получилось у него не золото, а армянский коньяк «Ахтамар» двадцатилетней выдержки. Попробовал его Крепс, и так ему понравилось, что всю следующую неделю он не золото, а коньяк производил. Запасы на зиму делал.

Через неделю опомнился Крепс, вспомнил про палача и плаху, расстроился и от расстройства напился, благо конька вдоволь было. Протрезвев, схватился за работу и за три дня и три ночи ещё полфунта золота добыл. А на четвёртый день не выдержал и добавил в реактив щепотку толчёных сухих скорпионов. Вышел вместо золота неизвестный науке материал, прочный, как железо, тёплый, как дерево, и гибкий, как лоза. Сейчас бы мы назвали его металлопластиком.

Три дня Крепс думал, что же такое можно из него сделать полезного. И надумал. Сделал две плоские доски, с одной стороны концы загнул вверх, посередине прикрепил свои тёплые ботфорты – получились лыжи. Отправился Крепс в Синие горы на этих лыжах по снегу кататься. Очень он это дело полюбил.

Накатался Крепс вдоволь. Вернулся домой, глядит – а золота-то кот наплакал. Сильно от графика отстал, и надо что-то придумать, чтобы быстрее дело пошло. Может, древние мудрецы знали способ, чтобы сразу много золота наделать?

Пошёл тогда Крепс в королевскую библиотеку, в отдел древних рукописей. Взял там самый древний манускрипт, такой древний, что в руках рассыпается. Пришёл домой и стал читать. А там чего только не понаписано. И про рыцарей, и про принцесс, и про драконов, и про древних мудрецов, только про золото ни гу-гу. Зато так интересно, что Крепс три дня и три ночи читал, оторваться не мог.

* * *

Так прошло девять лет. Как один миг они пролетели. Призвал снова Король к себе Крепса и Крабса, узнать, как дела идут, и новые фонды выделить.

Явился Крепс ни жив ни мертв, с дрожью в ногах. У него к этому сроку и одного мешка золота не набралось.

А Крабс приехал – кум королю. В роскошной золочёной карете, влекомой восьмёркой отборных рысаков, с форейтором в ливрее на козлах. Сам как принц разодет: бархатный камзол, соболями отороченный, на ногах новенькие штиблеты лаковые без единого залома. Сразу видно: у него уже не только все три мешка золота под кроватью пылятся, срока ждут, но и ещё кое-что имеется.

Ждут Крепс и Крабс в королевской приемной аудиенции, друг на друга посматривают. И тут открылась дверь и вошла Принцесса.

Увидел её Крепс – и обомлел. За девять-то лет превратилась неказистая девчонка в первую что ни на есть раскрасавицу. Тонкий стан, королевская осанка, платье ослепительно белое, как вторая кожа, прилегает, благородная бледность в лице, волосы длинные, светлые на грудь волной ниспадают, полуулыбка тонких губ с ума сводит, а руки… а ножки… Крепс чуть чувств не лишился, дара речи – так точно.

Крабс же не растерялся и светский разговор завёл, о том о сём да ни о чём. Крепс так и не понял, о чём всё же. Он только её видел, только её слышал: «Всё хорошо…», «Благодарю…». Ну настоящая принцесса, от макушки до пяточек.

Одним словом, влюбился Крепс с первого взгляда, как мальчишка. Да он и был мальчишка, только слегка жизнью потёртый.

Сам не помнил, как ушёл из дворца. Был ли Король, говорил ли что – тоже не помнил. Даже плаха уже не пугала его: зачем нужна голова, если он не сможет любоваться красотой Принцессы. Только одна мысль в той голове свербела – как Принцессу завоевать.

По всему выходило: не видать Крепсу Принцессы как своих ушей. Да и самих ушей предстояло вскоре лишиться вместе с головою.

Но не таков был Крепс, чтобы ещё не снятую голову оплакивать. Заработала она на полную катушку, выход искать принялась. Всю ночь думал Крепс и вот что надумал. Чёрт с ним, с золотом. Всё равно ему Крабса не обогнать, если только чуда не случится. «Придёт срок – как-нибудь выкручусь, – решил Крепс. – А сейчас надо придумать, как Принцессу к себе расположить».

И вспомнил тут Крепс, что в древнем манускрипте было написано: если хочешь Принцессу в жены получить, надо убить какую-то трёхголовую тварь, именуемую древними мудрецами драконом. Эти драконы, дескать, всегда у королевских дворцов ошиваются и в пищу употребляют почему-то исключительно невинных девиц. Как только всех девиц в округе дракон пожрёт, так настанет очередь принцессы. Тут надо дракона на бой вызвать и в схватке срубить ему все три башки, и дело в шляпе: Принцесса достанется спасителю.

* * *

Вспомнил это Крепс и обрадовался поначалу. Дело-то простое. Ради Принцессы он не одного, а десяток самых свирепых чудовищ голыми руками разорвёт. А нет – так всё одно пропадать. Но вот закавыка: где дракона-то взять? В этом королевстве их отродясь не водилось.

В Гарварде у Крепса по математике одни пятерки были, вот он калькулятор взял и стал вычислять, какова вероятность встретить дракона, если каждый день возле дворца прогуливаться. По всему выходило, что вероятность – пятьдесят процентов. То есть либо дракон встретится, либо нет.

Утром встал Крепс с петухами, вооружился старинным мечом и отправился под дворцовые стены дежурить, дракона поджидать. Неделю вокруг дворца околачивался – а дракона нет как нет, проклятого. А время-то идёт, и час расплаты приближается. Понял Крепс, что наука тут бессильна, и решил прибегнуть к помощи сил иррациональных.

Отправился он к Синим горам, где в тёмной пещере жил, как гласила молва, могущественный колдун Трумп. Люди Трумпа побаивались: был он очень старый и очень вредный. К тому же страдал переменами настроения по причине застарелого алкоголизма.

По утрам с похмелья бывал Трумп сущим мизантропом, и тут ему лучше на глаза не попадаться: мог и заколдовать, в камень превратить. У него в пещере целая коллекция таких неудачливых окаменевших визитёров собралась. Но после первого-второго стакана Трумп добрел. Бывало, заставшего его в этот благословенный час и озолотит на радостях. К полудню колдун уже напивался в лоскуты и снова становился мрачным и подозрительным. Метал молнии в окрестные деревни, пускал реки вспять, бил градом посевы и, если кого видел поблизости – человека ли, зверя, – распылял на атомы к чёртовой матери.

Наутро всё повторялось. Опохмелившись, подобревший колдун даже угрызения совести испытывал и кое-кого из тех, кого накануне распылил, иногда обратно материализовывал. Если, конечно, мог вспомнить кого. Из-за пьянства у него память ослабела и руки тряслись, посему материализовывал неаккуратно, не всегда в первоначальном виде. Из-за этого окрестные жители имели облик причудливый: кто с тремя головами ходил, кто с крыльями вместо рук, а кто – и в совсем непотребном виде.

Ученые на радиацию зря грешили – это всё Трумповы проделки были. Один молодой пастух из местных, который чаще других колдуну под горячую руку попадался, кем только не перебывал: и коровой с пёсьей головой, и стариком-горбуном, и гоблином, а под конец заделался юной девицей-красавицей. Тут уж он от греха в город подался и там удачно замуж вышел, за главного местного олигарха.

Обо всём этом прочитал Крепс в старинной книге.

* * *

И основательно к визиту подготовился. Нашёл в чулане бочонок «Ахтамара», который когда-то из дерьма сделал. За прошедшие годы коньяк ещё большую зрелость набрал и запах издавал божественный, настоящей амброзии.

Явился Крепс к пещере Трумпа ранним утром, когда тот ещё спал похмельным сном. Тихо-тихо расстелил белую скатёрку на камушке, на неё серебряный подносик поставил, налил коньяк в два гранёных стаканчика, стараясь не звякнуть, и о закуске не забыл: бутербродик с икоркой добавил. А сам за камнями спрятался.

Как только утренний ветерок нагнал в пещеру аромат «Ахтамара», проснулся Трумп, злой, как сам дьявол. Глаза слезятся, молнии в мозгу сверкают, вчерашний самогон на волю рвётся, а от желания кого-нибудь на атомы распылить аж руки покалывает. Вывалился Трумп из пещеры на свежий воздух и вдохнул полной грудью целебный запах Крепсова лекарства. Что было дальше – и так понятно. Два стаканчика «Ахтамара» доброй волной прошли по Трумпову телу и вытеснили из него на время всю злобу.

– Знаю, зачем пришёл ты ко мне, – сказал подобревший Трумп, обращаясь в сторону скалы, за которой прятался Крепс.

Тот поначалу испугался, но быстро сообразил, что Трумп на то и колдун, чтобы всё ведать, и вышел из укрытия.

– Здесь ты, мил человек, дракона не найдёшь, – продолжал Трумп. – Надо тебе в Параллельную Вселенную подаваться. Там этих тварей видимо-невидимо.

– А как же я туда попаду? – спросил Крепс.

– Да очень просто: сейчас я тебя распылю на атомы, а затем материализую уже прямо там. По-нашему, по-чародейски, называется это «нуль-переход».

«Ну уж нет», – подумал Крепс, вспомнив о злоключениях пастуха, а вслух спросил:

– А иначе нельзя?

– Есть и другой путь, – отвечал Трумп. – Но идти туда далеко.

– Ничего, дойду как-нибудь. Только я ж дороги не знаю!

– Это не беда. Есть у меня одна штучка волшебная. – И Трумп достал из кармана нечто похожее на клубок ниток. – Вот, смотри… GPS-навигатор называется. Мне его шурин, Великий колдун Прумт, из Забугории привёз. Меняю его на бутылку того волшебного напитка, что у тебя из кармана торчит.

– А как же им пользоваться?

– Да проще простого! Вот тут нажми и адрес скажи. Потом на землю брось – он сам тебя приведёт куда надо.

Отдал Крепс коньяк Трумпу, взял клубок и шепнул ему:

– Хочу туда, где драконы водятся.

Тут клубок сам из рук вывалился да и покатился по тропке вверх, прямо в сердце Синих гор.

Обернулся Крепс, чтоб с Трумпом попрощаться. Видит: тот уже коньяк прямо из горлышка хлещет. Поспешил тогда Крепс за клубком прочь, не дожидаясь, пока колдун молнии метать станет.

Катится клубок по тропе, Крепс за ним поспешает. А тропа всё выше и выше забирается, ущелье всё глубже и глубже становится. Вот уже сомкнулись своды над головой у Крепса, и превратилось ущелье в узкий-узкий тёмный тоннель, где человек едва протиснется. Сначала двигался Крепс в рост, потом на четвереньках, а дальше уж и ползком. А клубок всё катится вглубь. И когда подумал Крепс, что сейчас застрянет он здесь навсегда, как Винни-Пух в норе у Кролика, в тот же миг впереди свет показался.

* * *

Окончился тоннель узким лазом. Высунул из него голову Крепс и – обомлел от восторга. Перед ним расстилалась долина невиданной красоты, залитая солнцем, покрытая нежными травами и цветами. Но главное – в голубом-голубом небе летали, резвясь, десятки драконов, огромных, трёхголовых, самых что ни на есть настоящих. Они взмывали вверх, пикировали к земле, выделывали в небе замысловатые фигуры, время от времени изрыгая языки пламени и дыма.

Крепс вылез из норы, сжимая меч, и огляделся. Неподалеку он заметил в траве гигантское гнездо, наподобие птичьего, а на нём драконесса восседает, яйца высиживает. Яйца огромные, как три человеческие головы. А ещё заметил Крепс, что повсюду в траве что-то поблёскивает. Наклонился, пригляделся – мама дорогая! – да это же золото! Прямо на земле самородки валяются, большие и малые.

«Эх, – подумал Крепс, – жаль, мешок не захватил». Сразу прикинул, что за три ходки королевский план выполнит сполна.

«Но о золоте потом, – осадил он себя. – Сейчас первое дело – дракон».

Драконы были такими большими, страшными и ловкими, что всё предприятие сразу показалось Крепсу сомнительным. Но не это остановило его от того, чтобы тут же вызвать первое попавшееся чудовище на бой.

«Предположим, каким-то чудом я его одолею, – рассуждал Крепс, – так кто же мне поверит! Скажут, врун ты и аферист, и будут правы. Я бы сам в такое не поверил. Нет, – решил он, – дракона надо заманить в наш мир, к королевскому дворцу, и там уже завалить на глазах у Короля и Принцессы».

Но как это сделать? Не то что целый дракон, а одна его голова сквозь узкий проход не пролезет, как ни старайся! Совсем было пал духом Крепс, но тут ему в голову пришла прекрасная идея. Не зря всё-таки он в Гарварде учился!

Улучив момент, когда драконесса, яйца высиживавшая, куда-то отлучилась по своим делам, Крепс быстро-быстро схватил одно из яиц и покатил его к тоннелю. Старинный меч пришлось бросить наземь. Огромное яйцо едва пролезло в тесный лаз. Толкая его перед собой, Крепс на ходу обдумывал детали своего хитроумного плана.

* * *

Итак, долго ли, коротко ли, но, приложив немало сил и ободрав изрядно коленки и локти о камни, докатил Крепс драконье яйцо до своего жилища. Теперь оставалось дождаться, пока вылупится из него и подрастёт дракончик. Из старинной книги Крепс узнал: нужен год, чтобы дракон достиг того размера и силы, когда с ним будет не зазорно вступить в поединок. «Как раз успею к дедлайну», – решил он. В Гарварде его и таким умным словам обучили.

Устроил Крепс для яйца мягкую подстилку из соломы, сам сверху уселся, как драконесса, и стал яйцо высиживать. Неделю сидел, почти не отлучаясь, и наконец почувствовал, как в яйце кто-то шевелится. Ещё ночь прошла, и раздалось из яйца постукивание: это дракончик наружу просился.

Слез Крепс с яйца и стал смотреть заворожённо, как сначала покрылось оно трещинами, потом кусочек скорлупы вылетел, и показалось из дыры что-то чёрное и острое, а потом и всё яйцо раскололось пополам, и предстали перед Крепсом три маленькие головки с невидящими глазами и хохолками на макушке на трёх тонких-тонких шейках. Вылез дракончик из скорлупы и тут же заорал, как и положено младенцам, да во все три глотки.

Засуетился Крепс: сначала обтёр малыша соломой, потом взял на руки, стал баюкать, как младенца. Тот тут же уснул, забавно причмокивая тремя парами губ. А Крепс смотрел на него и уже ясно понимал, что летит весь его хитрый план в тартарары. Не поднимется его рука убить это родившееся у него на глазах крохотное и такое трогательное существо, даже если оно вырастет в огромное чудовище.

Всю ночь не спал Крепс, переживал. Горе – не видать ему принцессы! – перемежалось с любопытством. Вскакивал он каждые полчаса и бежал смотреть, как спит дракончик. А поутру тот проснулся – и Крепсу стало вовсе не до сна. Надо младенца кормить, а чем – один бог знает. Соорудил Крепс что-то наподобие соски, добыл козьего молока и с горем пополам накормил дракончика. И имя ему дал – Дракоша.

Растить дракона, скажу я вам, дело не из лёгких. У него три головы, и все есть хотят. Пока все три накормишь, первая уже снова молока просит. Да и убаюкать дракошку в три раза сложнее, чем человеческое дитя. Одну голову спать уложишь, а две другие хнычут или смеются и друг другу спать мешают. Совсем Крепс с ног сбился, похудел, осунулся, а про золото даже и думать забыл. Только по ночам, в короткие минуты отдыха, являлась ему в снах Принцесса.

Зато Дракоша рос не по дням, а по часам. Через три дня стал головы прямо держать, глазки раскрылись и начали всё вокруг разглядывать. Оказался дракончик любознательным, смышлёным и непоседливым. Вскоре он уже по всему дому ползал, перебирая перепончатыми лапками, и всюду норовил один из своих носов сунуть, а то и все три одновременно.

Месяца не прошло, а Дракоша уже выше Крепса вымахал. Драконьего языка, понятное дело, мудрец наш не знал, да и словаря в библиотеке не нашёл. Пришлось учить Дракошу человеческому. Тот оказался способным учеником. Ещё недавно, казалось, первый раз смог вымолвить по слогам «па-па» и вот уже не только болтает не переставая, но и грамоту освоил, читать начал. А Крепса называет не иначе как папаня.

Читал Дракоша почти беспрерывно. У них, драконов, это дело обычное. Пока одна голова ест или спит, а другая в окошко на птичек любуется, третья книжку читает. Потом меняются. Из-за этого драконы быстро учатся и вырастают хорошо образованными. За пару месяцев Дракоша всю Крепсову библиотеку освоил. Пришлось тому завести абонемент в королевской, чтобы домой для дракончика книжки таскать. Мало-помалу стал Дракоша для Крепса не только воспитанником, но и интересным собеседником.

* * *

И всё бы хорошо было, да срок королевский приближался неумолимо. А золота не только не прибавилось, но и убавилось изрядно. Растить дракона – дело затратное. Последние запасы пришлось потратить Крепсу, чтобы новый дом купить, – в старом Дракоша уже не помещался.

Поселились они в большом старинном доме в безлюдной местности у самых Синих гор. Поговаривали, что жил в нём раньше сам Великий колдун Прумт, пока в Забугорию не эмигрировал. На двадцать верст вокруг ни деревни, ни хутора. Зато гуляй – не хочу, никто не потревожит и в обморок при виде трёхметрового чудища не хлопнется. Полгода уже Дракоше исполнилось, и до сих пор его никто, кроме Крепса, не видел.

Частенько гуляли они по окрестным лугам и приятные беседы вели. И вот в один прекрасный день Дракоша взлетел! А ведь никто его не учил – просто природа своё взяла. Невысоко, конечно, но взлетел! Шёл себе, слегка подпрыгивая, и вдруг рефлекторно крыльями взмахнул – и пролетел сразу саженей тридцать. И даже сам испугался. А Крепс так едва дара речи не лишился, когда огромное тело промелькнуло над его головой, размахивая перепончатыми крыльями.

С этого дня их жизнь изменилась. Целыми днями учился Дракоша летать, а Крепс помогал ему как мог теорией. Выписал себе книжек по баллистике, азродинамике и пилотированию, вычисления делал, рассчитывал оптимальный режим полёта. Но и без всякой теории Дракоша уже вскоре фигуры высшего пилотажа научился выделывать. Летал он быстро-быстро, почти как истребитель F-15.

Как-то раз собрался Крепс в город – запасы пополнить да порасспросить обывателей, что нового при дворе. А может и Принцессу одним глазком увидеть. Идти далеко предстояло – три дня и три ночи.

– А давай-ка я тебя до города подброшу, – вдруг предложил Дракоша.

– Как это? – опешил Крепс.

– А так. Садись мне на спину – и полетим.

Такая мысль Крепсу и в голову не приходила. А ведь почему бы и не попробовать? Уселся он Дракоше между крыльев, крепко уцепился за среднюю шею – и полетели! Ужас и восторг охватили Крепса одновременно. Лететь было очень страшно. Но как хороша Земля с высоты птичьего, или, точнее, драконьего, полёта!

Летели высоко, за облаками, чтобы не пугать крестьян. Приземлились за лесом. Крепс свои дела в городе сделал – и в обратный путь. Всё путешествие заняло полдня.

С тех пор они всюду вместе летали. Крепс больше не пугался и мало-помалу научился управлять драконом, как заправский наездник. Приладил что-то типа сбруи, чтобы не свалиться на виражах. И даже сделали они как-то мёртвую петлю.

А чуть раньше ещё одно важное событие произошло: так же неожиданно, как летать, научился Дракоша огнём плеваться. Первый раз это тоже случайно вышло. Шли, разговаривали, и вдруг вылетела маленькая струйка пламени из пасти и едва не сожгла Крепсу волосы. Тут уж подошёл Крепс к делу со всей серьёзностью. Устроил полигон на лугу за домом и за неделю научил Дракошу прицельной стрельбе. Тот с пятидесяти саженей одним плевком куст поджигал, а Крепс тут же с ведром песка караулил, тушил.

* * *

И вот настало, как говорят в армии, время «Ч». В назначенный день оседлал Крепс Дракошу и полетели они ко дворцу. Прилетели затемно, никто их не видел. Дракоша остался на заднем дворе дожидаться, а Крепс отправился на королевский суд. Решил он, что сразу Королю в ноги бросится и во всём признается. Расскажет о Параллельной Вселенной, что золота там видимо-невидимо, и попросит руки Принцессы. И будь что будет.

Вскоре и Крабс приехал, ещё более, чем год назад, важный и холёный. А за ним слуги мешки с золотом тащат.

Тут и Король с Принцессой вошли. Она ещё краше стала, хотя краше уже, казалось, некуда. А лицо печальное. Видно, замуж-то ей не особо хочется. Тем более по принуждению. Крепс, как её увидел, снова онемел. Стоит столбом. Надо бы сразу в ноги броситься, пока Король не сообразил, что к чему, да ноги не слушаются.

Король сначала на Крабсово золото глянул и того одобрительно по пухлой щеке потрепал. Мол, молодец, зятёк потенциальный, не подкачал. А потом к Крепсу повернулся:

– Ну показывай, сколько золотишка намыл, мудрец.

Опомнился Крепс, бухнулся на колени перед Королём:

– Про золото потом скажу, Царь-батюшка. А сейчас позволь мне на Принцессе жениться. Не могу без неё жить, пропадаю. – И краем глаза заметил, что Принцесса печаль с лица убрала и на него посмотрела с некоторым интересом. Мол, отчаянный парень. И даже симпатичный.

А Король побагровел весь, ножками затопал и стражу кличет:

– Взять его, – кричит, – наглеца такого, и башку с плеч!

Набежала стража, схватила Крепса, плаху с топором тащат. Так бы и пропала Крепсова головушка, если бы не Дракоша. Тот под окнами сидел, всё слышал. Не понравилось ему, что какая-то мелюзга его папу обижает.

Вдруг возникли в трёх окнах дворца три драконьи башки и проревели хором человеческим голосом:

– А ну, болваны, не тронь папаню моего! – И для убедительности средняя голова плюнула в сторону стражников тоненькой струйкой огня.

Те алебарды побросали и разбежались в страхе кто куда. Король на пол сел. Одна Принцесса не испугалась, а рассмеялась и в ладоши захлопала. Видно, она тоже старинные книжки читала.

Крепс кинулся Короля-батюшку с пола поднимать, успокаивать. Мол, Дракоша не чудовище никакое, он домашний, интеллигентный и очень добрый. Читать умеет. Ручной вполне. И, чтобы это продемонстрировать, даже сделал пару кругов на Дракошиной спине над дворцом.

Король за свою жизнь на реальной политике собаку съел. Поэтому, чуть придя в себя, вступил в переговоры. Золото Крепсу предложил и пост ректора университета, только бы он от претензий на Принцессу отказался.

Но тут вдруг вмешалась сама Принцесса. Хочу, говорит, за этого парня замуж, и всё тут. Оно и понятно. Во дворце ей скучно жилось: кругом одни напыщенные болваны, карьеристы. А тут является этакий сорвиголова, ничего не боится, на рожон лезет, да ещё и на драконе летает. Вот и вскружилась у барышни головушка.

«Ладно, – подумал Король, – соглашусь для вида. А потом отравлю этого наглеца по-тихому и его чудище тоже». Дал своё благословение и предложил тут же это дело отметить, выпить по бокалу-другому за счастье новобрачных. Слуги принесли отборного коньяка из королевских подвалов, а для Дракоши козьего молока. Тому уже давно подкрепиться было пора. Понятное дело, что и коньяк отравленный был, и молоко.

Тут бы и сказочке конец, да вмешался случай. Пока Король заздравную речь говорил, открылась дверь, и в королевскую приёмную ввалился не кто иной, как колдун Трумп. Как он здесь оказался, отдельная история.

* * *

Проснувшись однажды, как обычно, с бодуна, Трумп обнаружил, что напрочь забыл заклинание, с помощью которого он себе выпивку колдовал. С тех пор пребывал он в крайне раздражённом состоянии. Промучился день-другой, спалил пару деревень, горный хребет обвалил – не помогло. На третий день отправился искать что-нибудь выпить. Три дня шёл и три ночи, повинуясь сверхъестественному чутью алкоголика, и оно привело его как раз туда и тогда, где и когда наливали коньяк.

Крепс всё сразу понял и немедленно свой бокал Трумпу отдал. Тот его выдул и к Королю повернулся, стал и у него коньяк отнимать. Король взъярился:

– Да как ты смеешь, негодяй! Я – Король!

А Трумпу что Король, что корова – всё едино, особенно с похмелья. Рассердился, щёлкнул пальцами и распылил Короля на атомы. Да, ребята, оказаться между алкоголиком в состоянии абстиненции и выпивкой – смертельно опасно.

Вылакал колдун второй бокал коньяка, и похмелье отступило. Подобрел он, осознал, что наделал, и хотел уже было Короля обратно из атомов синтезировать, да не успел – рухнул замертво. Это яд подействовал.

В итоге таких катаклизмов Крепс женился на Принцессе, точнее, уже Королеве, и стал Королем.

Перво-наперво он установил взаимовыгодные отношения с Параллельной Вселенной: он же знал, что золота там хоть отбавляй и стоит оно там не дороже навоза. А вот коровий навоз, как выяснилось, у них в большом дефиците и стоит он как золото. И надумал Крепс навоз на золото менять по выгодному курсу. Всё-таки выполнил наказ покойного Короля превращать дерьмо в золото и сделал это в поистине государственных масштабах. Был построен магистральный дерьмопровод «Синий поток» через тоннель, по которому Крепс катил когда-то драконье яйцо.

А Дракоша стал чрезвычайным и полномочным послом Параллельной Вселенной в королевстве Крепса.

И жили они долго и счастливо, а помирать и вовсе не собирались.

2016

Рождённый воином

Звонок раздался, когда Саша мчался в кабине скоростного лифта на верхний этаж башни «Федерация». Звонил Серёга.

– Ну где ты там? – прозвучало в трубке. – Я место тебе забил у окна. Народу – тьма-тьмущая! Боюсь, не отобьюсь.

– Сейчас буду.

Двери лифта разъехались в стороны, и шум шалмана ворвался в кабину. Немалое пространство Buttle Bar было забито под завязку. Ни за столиками, ни на табуретах у барной стойки свободных мест не было, люди сидели даже на ступеньках подиума, а те, кому не повезло, стояли вокруг. Официантки с подносами балансировали на каблуках, протискиваясь сквозь толпу.

За панорамным окном сияло предвечернее солнце. Его лучи преломлялись на гранях стекла и отбрасывали причудливые цветные блики на стену бара, где располагался огромный, во всю её длину, экран. Он был включён, и на его заднем плане светился тот же пейзаж, что и за окном. На переднем энергично жестикулировал звёздный баттл-комментатор Илья Уезднов в привычном камуфляже и бронежилете, стянутый паутиной кожаных ремней. К ним крепилось множество загадочных для непосвящённого предметов экипировки. Он беззвучно открывал рот, будто обращаясь внутрь себя. Звук ещё не включали.

Бесцеремонно орудуя локтями, Саша протолкался к маленькому столику возле окна, где сидели Серёга и незнакомая молодая брюнетка. Девушка была в чёрно-красном топе с блестками и большим вырезом на объёмной груди. Правая рука Серёги по-хозяйски расположилась на её плечах, а левой он крепко обнимал спинку единственного свободного стула. Столик был заставлен тарелками и пивными кружками.

– Вот он, явился наконец, – заорал Серёга. – Здорово, Дэн, братуха! Садись, пока не отобрали! – И он выпустил стул из рук. – Знакомься, это Жанна. Она сегодня будет королевой бала! Моя богиня! – Серёга был уже тёпленьким от выпитого. – Жанна, это Дэн, мой лучший друг!

Девушка привстала, здороваясь, и Саша смог оценить её внешность. Формы Жанны были аппетитны, но слегка тяжеловаты, а лицо весьма миловидно, даже красиво, но вылеплено грубовато, как нередко бывает у уроженок южнорусских степей.

– Я восхищён, мадемуазель Жанна! – подхватил Саша заданный другом тон и галантно приложился губами к пухлой руке. – Александр, к вашим услугам…

– Александр? – удивилась девушка. – А Сережа всё говорил – Дэн, Дэн… Я думала вы Данила. Как тот, брат из фильма.

– Не обращайте внимания. У нас, баттл-фанов, принято называть друг друга не по имени, а по позывному. В нашей тусовке я Дэн, а он, – Саша махнул рукой в сторону Серёги, – он Воркэт, то есть Боевой Кот.

Жанна рассмеялась:

– Ну не знаю, насколько уж боевой, но что кот – это точно! – И она игриво потрепала Серёгу по загривку.

– Мя-у! – откликнулся тот и подтолкнул к Саше кружку с пивом, которое в лучах заходящего солнца расцветилось янтарём.

– Гляди, какой обзор! – Серёга махнул рукой в сторону окна. – С обеда здесь сижу, место тебе грею. Нет, ты глянь, каков вью-пойнт!

И все трое на минуту умолкли, любуясь открывшейся панорамой.

* * *

Сквозь стеклянную стену бара хорошо был виден ближний берег реки, изрытый воронками, нагромождение бетонных плит, бывших когда-то домами, опоры разрушенного Шелепихинского моста и большой бетонный купол командного пункта. Противоположный берег был покрыт туманной дымкой. Там тоже белели руины жилого района, и среди них ярким пятном выделялись неведомо как уцелевшие красные барочные стены и золотые купола церкви Покрова в Филях.

Именно оттуда, из Филёвской поймы, ожидалась вечерняя атака натовцев. О ней с утра предупредило Мосинформбюро, и люди, соскучившиеся по зрелищам, ещё днём поспешили занять выгодные для обзора места.

На этом участке фронта давно не происходило ничего достойного внимания. Противники прочно обосновались каждый на своём берегу. Три недели назад натовские «носороги» сделали вялую попытку форсировать реку и закрепиться на левом берегу, но их атака была отбита. С тех пор боёв здесь не было.

И вот наконец объявлено о наступлении с правого берега. Интерес к этому событию подогревался слухами о возможном первом явлении публике новейшего российского оружия. О его поставке в войска сообщил накануне журналистам руководитель Росвооружения. Подробностей он не рассказал, ссылаясь на секретность, но это была тайна Полишинеля. Комментаторы по обе стороны фронта не сомневались, что речь идет об автономном бронированном летательном аппарате невиданной раньше огневой мощи и манёвренности. Благодаря своим лётным качествам и уникальной бронезащите он практически неуязвим для атак с земли и воздуха, утверждали эксперты. Сам же «Дракон», так журналисты окрестили это чудо военной техники, в ходе испытаний уничтожал с поразительной точностью десятки целей одновременно.

Короче, зрители по обе стороны реки – одни с надеждой, другие с опаской – жаждали увидеть загадочного «Дракона» в деле. Впрочем, западные источники намекали, что и у них припасён некий сюрприз.

Тем временем включился звук трансляции, и пространство бара заполнил хорошо знакомый голос Уезднова:

– …надцать минут остаётся до начала боя. Мы все надеемся, что он войдет в историю, и это будет незабываемое зрелище! Что покажут звёздно-полосатые? Чем удивят на этот раз? Конечно, они жаждут реванша за неудачи последних месяцев. Но и наши готовы на все сто. Войска рвутся в бой и мечтают всыпать противнику по первое число! Тысячи зрителей собрались здесь, на левом берегу, поддержать наших. Я вижу множество триколоров, они буквально в каждом окне! Чувствуется атмосфера настоящего праздника… А сколько людей сейчас у телевизоров по всей стране… Я даже не берусь предположить. Миллионы! Мы, журналисты, будем с вами до конца. Надеемся, что до победного. Но бой есть бой, в нем побеждает сильнейший… Наша съёмочная группа расставила камеры, картинка будет отличная, это я обещаю. Всё готово к бою! Ну и, конечно, мы все ждём появления «Дракона». Скажу вам по секрету – есть у меня такая информация, – сегодня мы его наконец увидим. Вперёд, Россия!

– Вперёд, Россия! – подхватила сотня голосов в баре.

Красная ракета взлетела откуда-то из тумана на правом берегу и осветила кровавым светом пейзаж за окном и картинку на экране.

– Итак, скоро начало! Мы продолжим репортаж через несколько минут. – И Уезднов исчез с экрана.

* * *

Красная вспышка ракеты осветила бронестекло крыши ангара. Её кровавый отблеск попал на ячеистые экраны в глазницах Дракона. Тут же включились нейронные сети, и десятки тысяч импульсов пронзили громадное тело, активируя сложнейшие системы искусственного организма. Завертелись роторы гироскопических двигателей в хвосте, зелёная кровь ускорила бег по трубкам капилляров, разом приподнялись бронечешуйки панциря. Заработали гидравлические насосы драконьих лап. Включились радары, и боевые лазеры слегка загудели: началась накачка энергии. Лёгкая дрожь сотрясла гигантское туловище ожившего чудовища.

Суперкомпьютер, надёжно укрытый в глубине бронированного тела, выходил из режима гибернации. Подобно мозгу просыпающегося человека, который покидает мир иллюзии и вновь обретает контроль над телом, электронный управляющий центр Дракона протестировал системы аппарата и получил ответ: всё в порядке, всё работает, всё готово к бою.

Гениальный конструктор Дракона впервые в истории технологической цивилизации научил машину генерировать в электронном мозгу эмоции, сходные с человеческими. И сейчас Дракон, ощутив нарастающую мощь своего искусственного тела, испытал нечто, напоминающее удовлетворение и возбуждение перед боем.

Три орудийные турели, выглядящие как драконьи головы, завертелись на шеях, сканируя пространство. Инфракрасные датчики высветили тьму ангара и отобразили на глазных экранах его стены и группу мелких двуногих существ, копошащихся возле лап Дракона. Тотчас включились системы распознавания целей, экраны засветились зеленоватым светом. Дракон замер в ожидании. Но Голос пока молчал, и экраны притухли.

Голос был главным. Голос возникал неведомо откуда в самом чреве Дракона. Повинуясь этому внутреннему Голосу, Дракон взмывал в небо, выискивал цели, на которые указывал Голос, и поражал их своими лазерами. Тогда Голос хвалил Дракона за выполненную работу, и тот испытывал состояние, которое человек назвал бы наслаждением.

Пока Голос молчал, Дракон ощущал себя брошенным и несчастным. Всё его естество трепетало от нетерпения, и Дракон прислушивался к себе, боясь пропустить Голос. Когда же тот возникал – а это рано или поздно случалось каждый раз, – Дракон был готов погибнуть, но выполнить всё, что Голос ему приказывал.

Вот и сейчас Дракон ждал. Тем временем двуногие покинули ангар, и Дракон остался один в темноте.

* * *

Вспышка ракеты осветила красным пространство бара, и на мгновение пиво в бокалах из янтарного стало оранжевым.

– Ой! – вскрикнула Жанна и прильнула к окну. – Уже начали?

Серёга рассмеялся:

– Расслабься, малыш. Рано ещё. До начала минут пятнадцать.

Обращение «малыш» к Жанне показалось Саше забавным, но он сдержал смешок и пояснил:

– Это первая предупредительная ракета. Потом ещё будет две, затем – три. Вот тогда и начнут. Как в театре, знаете… «После третьего звонка вход в зал воспрещён».

– Зачем же они предупреждают? – удивилась девушка. – Ведь это враги! Почему не нападают внезапно? Они глупые?

– Чтобы люди… ну там телевизионщики, техники всякие, обслуга… могли убраться подальше. Наши тоже так делают. Таковы правила.

– Жанна первый раз на войне, – вставил Серёга. – У них в Луганске войну не смотрят.

Жанна поджала губы:

– У нас в Луганске ещё помнят войну настоящую. Мой дядя воевал. С тех пор без двух пальцев на ноге… А это разве война? Шоу, и только…

– Ну не скажи, не скажи… Сейчас начнут, и ты увидишь, какое будет молотилово. Вон в прошлый раз, когда их «носороги» шли, а наши «шмелей» подняли и всех пожгли… Так тут всё тряслось и сверкало так, что полбара чуть не обделались. Всё ходуном ходило. И дымом заволокло, ничего не видать. Скажи, Дэн!

– «Носороги», «шмели»… Мальчики, не говорите загадками. Кто они такие? Пожалейте, вы-то в теме, а я – ещё нет.

– «Носороги» – это самоуправляемые боевые машины, – терпеливо объяснил Саша. – Что-то вроде танка, но без экипажа. Могут двигаться по земле, по воде, по дну моря и даже заползать на стены. Способны сами принимать решения. Подбить «носорога» никак не получалось: у них броня двухсотмиллиметровая из какого-то новейшего металлопластика. Но потом у нас появились «шмели». Это дроны с лазерными пушками. Прожигают любую броню на раз. Они-то «носорогов» и пожгли.

– Всё равно не понимаю. А люди где? Война же для людей, а не для машин. Я фильмы про войну смотрела. Так там война – это когда мужчины берут оружие и идут защищать свои дома и детей. Когда здесь свои, а там – враги. Когда «наше дело правое, победа будет за нами»… Вот вы, к примеру, ребята… Ведь наверняка в детстве в войну играли. Вы же мужчины! Вон враг – на том берегу реки. И он идёт на Москву. Неужели никогда не хотелось взять в руки автомат и – в атаку. За родину, за любимых…

– Нафиг, нафиг! Меня и тут неплохо кормят, – смеясь, отреагировал Серёга, отхлёбывая из кружки. – Там с автоматом делать нечего, убьют сразу. А ещё хуже, если не убьют, а искалечат. Оторвут что-нибудь ценное. Чем я тебя баловать буду? – И Серёга влепил звонкий поцелуй в Жаннину шею, за что получил от неё щелчок по носу. Новая вспышка за окном сделала его лицо апоплексически красным, и через мгновение до сидящих в баре донёсся звук двойного выстрела.

* * *

Две красные ракеты перечертили крестом тускнеющее небо и потухли в тумане за рекой.

– Минут десять осталось, – сказал Серёга, чьё лицо снова приняло обычный цвет.

– Не, ну правда, ребята, я не понимаю, – не унималась Жанна. – Зачем всё это? Ведь машины – они же бездушные, в них страсти нет. Куски железа и только… Зачем им воевать? В чем смысл?

– Э-э, если б ты знала, сколько эти куски железа стоят… – Серёга поднялся, разминая затёкшие ноги. – Пусть тебе Дэн расскажет. Он у нас мастер… лекции читать. А я отлучусь кой-куда, пока не началось.

Время ещё оставалось, и Саша принял нарочито важный вид, как делал это обычно перед первокурсниками, даже вынул из кармана очки и откашлялся.

– Видите ли, Жанна. Воюют сейчас не так, как в том кино. Но тем не менее это тоже война… Простите, я начну издалека. Война – естественное состояние для человечества. – Произнеся эту фразу, Саша сам получил удовольствие от чёткости формулировки. – Люди воевали всегда, сколько существует цивилизация. В войнах погибло столько, что и подсчитать невозможно. Даже приблизительно. Пасть в бою было почётно. Люди верили, что убитые воины отправляются прямиком в рай. Но сейчас всё изменилось. В рай уже мало кто верит, зато ценность земной жизни велика как никогда. Да и убойная сила оружия выросла многократно. В последних больших войнах гибли миллионы, и не только военных – мирных жителей тоже. – Саша отхлебнул пива и продолжил: – Поэтому умные люди договорились между собой, и пять лет назад была подписана всеобщая международная конвенция. Не буду утомлять вас подробностями, скажу главное. Отныне воюют только роботы, автоматические системы. То есть люди, конечно, тоже участвуют, но вдали от поля боя, как стратеги, командиры, конструкторы оружия, компьютерщики, техники и прочее. Бомбардировки и артобстрелы запрещены: может пострадать население. Допустимо только высокоточное оружие. Иными словами, одни роботы очень прицельно убивают, если можно так выразиться, других роботов. А люди для них – табу.

– Но вот же, смотрите, разрушенные дома. – Жанна показала в сторону поймы. – Там же люди жили. Где они? Все живы?

– Да, конечно. О планируемом наступлении военные должны сообщать не меньше чем за двое суток, чтобы людей успели эвакуировать. Для этого же и ракеты дают перед самым боем.

– И что, неужели никто не пострадал? Ведь там же стреляют. Могут и промахнуться случайно… ну не туда попасть.

– Бывает, конечно. Но очень редко. Случается, и люди гибнут. Но это чрезвычайный случай. Сразу заводят дело, и его разбирает специальный международный суд. Если признают преступную халатность или, не дай бог, умысел, виновные получат большие сроки.

– Всё равно не понимаю. Зачем же тогда вообще воевать? Ради чего?

Саша на минуту задумался.

– Видимо, люди не могут иначе, такова наша природа. – Он подумал ещё. – Поймите, Жанна, в жизни мало что изменилось. Это та же война, что и тысячу лет назад, только другими средствами. Более цивилизованно. По правилам… Ну не папуасы же мы. Всё-таки двадцать первый век на дворе… Государства по-прежнему войной доказывают, кто круче. Только главное теперь не солдаты, не их выучка и храбрость, а технологии. Это война технологий. Война мозгов. Кто создаст более совершенное оружие – тот и победитель… А потом, военные технологии тащат за собой всю экономику. Это стимул для развития. По-моему, это разумно…

Вернулся Серёга и притащил с собой стопки с текилой.

– Выпьем, братан, за нашу победу! Стоя, по-гусарски. – Серёга театрально отставил локоть, выпятил грудь, выпил и заорал: – Вперёд, Россия! Банзай!

– Ра-си-я! Ра-си-я! Ра-си-я! – подхватили в разных концах бара, застучали кружками по столам, отбивая ритм.

* * *

Словно в ответ на этот клич картинка на экране сменилась, и там вновь возник Илья Уезднов. Теперь он вещал из студии. За спиной комментатора светился большой экран, на котором был виден тот же берег реки, но с гораздо более близкого расстояния. Можно было разглядеть прибрежные кусты и пучки травы.

– Мы сейчас продолжим трансляцию, но пока ещё есть время сделать ставки. Букмекерская компания «Ворбет» даёт коэффициент один и три на победу России. А вчера ещё было два и один. Но это до того, как стало известно о прибытии «Дракона». Теперь всё изменилось. За натовцев теперь коэффициент три и один. И один и девять за ничью. Что это значит, друзья? А то, что букмекеры верят в нашу победу! Ставьте! Я уже поставил. Много не заработаем, но удовольствие получим.

– Разве может быть ничья? – удивилась Жанна.

– Да, – ответил Саша. – У каждого боя тоже есть свои правила. Видите, вон там, внизу, – белый купол? Это наш командный пункт. А их – за рекой, чуть правее моста, видите?

Смеркалось, но железобетонную громаду купола ещё можно было различить среди руин.

– Так вот. Цель атаки – захватить или уничтожить командный пункт противника. Кому удастся это сделать – тот и выиграл бой. Тогда победитель займёт всё поле боя, а проигравшие должны будут отступить. То есть, если бой выиграют они, то линия фронта отодвинется до Сити, и мы в этот бар уже не скоро попадём. А если наши – отгоним их до Поклонки и Филёвского парка. Ну а если оба пункта уцелеют, то это ничья. Я, кстати, на ничью поставил.

– Ах ты предатель! – встрял Серёга. – Не веришь в силу русского оружия?! Да наш «Дракон» порвёт эту забугорную нечисть как Тузик грелку! Литр вискаря ставлю. Идёт?

– Погоди, погоди… «Дракон» «Драконом», но и у них там не лаптем щи хлебают. Говорят, у них тоже есть что-то новенькое…

– Постойте, Саша, – прервала их пикировку Жанна. – Вы сказали «уничтожить командный пункт». Но ведь там же люди! Какой ужас! Они же погибнут!

– Ничего ты не поняла, глупыш, – ответил Серёга. – Да нет там никаких людей! Только компьютеры. Они управляют техникой. А люди… люди далеко, в безопасном месте… Как мы с тобой.

Жанна наклонилась к Саше. Было заметно, что она сильно взволнованна.

– Александр, здесь и правда безопасно? Сюда никто стрелять не будет? А то я этому балаболу не верю.

– Не волнуйтесь, Жанна. Всё рассчитано. Всё под контролем. Не первый раз…

Три красные ракеты одна за другой взлетели из тумана, и по бару разнеслось дружное «ура!». По обе стороны реки разом включились прожекторы. Стало светло, как днём.

* * *

Бронестекло крыши ангара сначала окрасилось красным, но через мгновение, освещённое прожекторами, стало ослепительно белым. Дракон вздрогнул всем своим гигантским телом. Лапы его напряглись: это насосы погнали жидкость в поршни. Их шум заглушало гудение лазеров, набирающих боевую мощность. Роторы гироскопов завертелись быстрее. Подавив исходящие от них звуковые помехи, акустические радары драконьих ушей ловили каждый звук, доносившийся из-за стекла ангара.

Там что-то происходило. Сначала до ушей Дракона донеслись далёкие и неясные щелчки и стуки, идущие с земли. Определить их происхождение компьютер не смог. Затем их заглушило нестройное жужжание сверху, будто рой гигантских пчёл кружил в небе, то приближаясь к ангару, то удаляясь. Это работали винты дронов, именуемых «шмелями». Дракон сразу узнал их звук и смог определить число. Их было 84. Через пару минут равномерность жужжания нарушили отрывистые звуки, напоминающие удары гигантского хлыста: заработали лазерные пушки «шмелей».

Ожидание становилось нестерпимым. Бронечешуйки драконьего панциря вибрировали мелкой дрожью, хвост равномерно приподнимался и со стуком опускался на пол ангара, выбивая из него цементную пыль. Но Голос молчал…

Тем временем выстрелы лазерных зарядов участились, и вскоре их вспышки, отражённые на стекле, слились в одно зарево, как бывает во время сильной грозы, когда небо разрывается десятками молний одновременно. Гром канонады заглушал все прочие звуки, но всё же чуткие акустические приборы Дракона смогли уловить появление в небе над полем боя новых участников. Их было 127, звуки их двигателей напоминали стрекотание, и они не были знакомы Дракону.

Голос безмолвствовал.

Внезапно небо сотряс мощный громовой раскат, сложившийся – так определил компьютер Дракона – из 84 отдельных хлопков-взрывов. Канонада тут же смокла. Мгновением позже земля задрожала от серии глухих ударов, будто на неё просыпался метеоритный дождь. В небе уже не было знакомого жужжания, слышалось лишь гудение неизвестных Дракону аппаратов. Он понял, что «шмели» уничтожены. Зато идущие с земли отрывистые щелчки, с которых начался этот звуковой концерт, стали громче и отчётливее. Они приближались к ангару.

Ещё одна минута прошла в ожидании. Нервы Дракона, если можно назвать нервами электронные связи между главным компьютером и периферическими системами, были на максимуме напряжения. Наконец стеклянная крыша начала медленно сдвигаться в сторону, и в затхлую атмосферу ангара ворвался вечерний ветерок.

И тогда в железном чреве Дракона возник долгожданный Голос.

* * *

Ещё не догорела в небе последняя красная ракета, как две сотни глаз впились в экран. В баре наступила тишина, не слышно было ни скрипа стульев, ни звона бокалов. Умолк даже Илья Уезднов.

Несколько минут ничего не происходило, затем из динамиков донеслось отдалённое постукивание, и на берегу реки возникло какое-то движение. Что именно там случилось, ни из окна, ни на экране было не разглядеть. Тогда режиссёр переключился с общего плана на камеры, установленные на набережной.

Зрители увидели, как из воды один за другим выпрыгивают – другого слова тут не подобрать – неизвестные круглые предметы цвета хаки и с резким стуком движутся скачками по мостовой в сторону российских позиций. Так скачет мячик для пинг-понга, брошенный на пол. Формой и размером эти загадочные предметы напоминали кастрюли.

– «Лягушки»! Атас! – восторженно вскрикнул Серёга, схватив Сашу за рукав.

– Ага… Это самоуправляемые скачущие мины, «лягушки», – пояснил Саша для Жанны. – Я о них читал, но ещё не видел. Рвутся к командному пункту, гады.

«Лягушек» становилось всё больше, и вскоре они заполнили собой набережную. Издалека, из окна бара, это выглядело так, будто шевелящийся зелёный ковёр сам собой вылезает из реки и ползёт вверх по склону в сторону Сити. Отдельные стуки и щелчки слились в звук рассыпающегося драже.

Всё происходило очень быстро. В следующую минуту этот звук смешался с жужжанием «шмелей», и бар радостно вскрикнул. Огромный рой закружил над полем боя. Началась стрельба. Лазерные лучи били в плитку набережной, выбивая из неё снопы искр. Зелень ползущего ковра дополнилась изменчивым огненным узором: это взрывались под ударами лазеров заряды «лягушек».

Картинка на экране помутнела от дыма. Одна за другой выходили из строя камеры, и зрители бросились к окнам. Уезднов что-то кричал с экрана, но его уже не было слышно за громом боя. Огонь лазерных пушек «шмелей» с каждой секундой становился плотнее, и вот уже в движущемся зелёном ковре появились заметные из окна бара дымящиеся проплешины. Грохот канонады сотрясал здание, набережная пылала огнём. Бледная Жанна крепко вцепилась в плечо Серёги, но не отводила глаз от окна. Движение «лягушек» вверх явно замедлилось, их строй рассыпался. Казалось, ещё минута – и атака захлебнётся.

В затихшем было баре снова застучали кружками.

– Вперёд, Россия! Бей пиндосов, – орали за соседним столиком, а у барной стойки хором скандировали оскорбительную для натовцев нецензурную кричалку.

Вдруг всё изменилось. Десятки тёмных силуэтов вынырнули разом из тумана за рекой, взмыли с резким стрёкотом в подсвеченное прожекторами небо и предстали перед зрителями ровным строем незнакомых аппаратов. Они были крупнее «шмелей», двигались стремительно и напоминали гигантских стрекоз. Загадочная эскадрилья заложила в небе молниеносный вираж и в одно мгновение оказалась над роем «шмелей». Сотня огненных спиц пронзила небо, вспышка выхватила из тьмы руины Филёвской поймы до самого парка, и через секунду башня вздрогнула от грохота залпа. «Шмели» вспыхнули разом, их горящие обломки градом просыпались на землю.

Тяжкий вздох разочарования, прокатившись по бару, сменился безмолвием. Поле боя тоже накрыла тишина – так показалось оглушенным канонадой зрителям. Сотни глаз молча наблюдали из окна бара, как затягиваются дымящиеся прорехи в зелёном ковре из «лягушек», как ускоряется их наступательное движение, не встречающее больше никакого сопротивления. Спустя минуты травмированные барабанные перепонки снова стали различать негромкие стуки скачущих «лягушек», равномерное стрекотание барражирующих в небе дронов и голос Уезднова с экранов.

– Вы всё видели сами, – вещал он трагическим голосом. – Вот о чём предупреждали нас западные коллеги. «Стрекозы» – вот тот сюрприз, о котором шла речь. Для наших он стал неожиданностью. Известно ведь, что недооценивать противника – это путь к поражению. Но не всё ещё потеряно. Мы верим в победу! Пора, пора предъявить наш главный козырь, пока не поздно. Ждём, надеемся! Вперёд, Россия!

Словно в ответ на эти слова огромная чёрная тень скользнула по движущемуся скопищу «лягушек». Изумлённые зрители увидели, что в небе парит Дракон. Откуда он появился, никто заметить не успел. Но он был там, он был прекрасен и огромен, как туча. Рядом с ним сбившийся строй «стрекоз» казался стайкой мошкары.

* * *

Голос возник в самом чреве Дракона, Голос был чётким и кратким, как удар хлыста, и это был приказ. Всё стало простым и ясным. Повинуясь приказу, огромные поршни в лапах Дракона разом сжались, и одним мощным движением Дракон выпрыгнул из бункера в чёрное небо. От такого ускорения пилота-человека расплющило бы в лепёшку. Доля секунды прошла, как появился Голос, а Дракон уже парил над набережной, выбирая цели. Его лазеры вышли на боевой режим.

Вновь в электронном мозгу гиганта раздался повелительный Голос, приказывавший открыть огонь, и в то же мгновение все три головы Дракона плюнули лазерными снопами в разные стороны. Один залп разметал стаю «стрекоз», два других буквально смели с набережной сотню «лягушек».

Грохот выстрелов был так силён, что у людей в баре заложило уши, а в многоэтажках по обе стороны реки разом вылетели стёкла, ещё остававшиеся там после последних боёв. Башни Сити качнуло, будто от подземного толчка, со столов в баре попадали бокалы, но высокопрочное остекление небоскребов устояло. Вслед за тем наступила звенящая тишина. Акустические приборы драконьих ушей различали только негромкие стуки и плеск со стороны набережной. Это немногие уцелевшие «лягушки» плюхались в реку, спешно покидая поле боя. Для Дракона и его командиров эти жалкие остатки разгромленной армии уже не представляли интереса.

Затем уши Дракона уловили приглушённый звук с верхушки башни «Федерация». Это сотни молодых глоток орали от восторга за стёклами бара.

Но всё это было не важно, потому что вновь зазвучал Голос. На этот раз приказа не было, но было нечто такое, из чего Дракон понял, что Голос доволен его, Дракона, работой. Так хозяин поощряет дрессированного пса за хорошо выполненный трюк. Всё металлопластиковое естество чудовища сладко заныло от блаженства. Дракон закладывал в небе виражи, наслаждаясь триумфом. Но к этому упоительному чувству примешивалось и некоторое беспокойство. Вот-вот, понимал Дракон, прозвучит приказ вернуться в тёмный ангар, Голос надолго покинет его, и опять потянутся часы и дни томительного ожидания следующей минуты славы.

Однако приказа не было. Да и внизу что-то изменилось. Какое-то неясное движение обозначилось в районе набережной, какой-то негромкий новый звук, которому Дракон не смог найти аналога. Будь он человеком, это жужжание отдалённо напомнило бы ему очень приглушённый, раздающийся будто из подземелья звук работающей электропилы. Но в электронной памяти Дракона такого не было.

Как ни напрягал Дракон свои оптические приборы, ничего подозрительного на земле разглядеть не мог. Только дымящиеся обломки «лягушек», «стрекоз» и «шмелей», устлавшие зловещим ковром всю набережную. А звук тем временем усиливался, становился ближе и плотнее. Теперь уже не одна, а десяток пил, казалось, пилили одновременно.

Голос молчал. Дракон кружил над полем боя, вглядываясь в темноту, и чувство беспокойства всё сильнее овладевало им, вытесняя недавние радостные переживания.

* * *

За пару минут Саша едва не оглох дважды. Первый раз от победного лазерного залпа Дракона, второй – от громкого его празднования в баре. Шум стоял неимоверный. Орали все, даже Жанна, стучали кружками по столам, хлопали в ладони. На экране бесновался и кричал Уезднов, но его не было слышно. Серёга, красный от возбуждения, схватил Жанну сзади за талию, приподнял её над полом и неловко попытался кружить с ней по залу, но не справился с задачей. Два десятка молодых людей, положив руки друг другу на плечи, скакали по бару в победном танце, сметая на своем пути стулья.

Саша не принимал участия в общем веселье. Прижавшись лбом к стеклу, он любовался парящим в небе Драконом, его мощными, точными движениями. Тот царил над полем боя, будто гигантский альбатрос над поверхностью моря в поисках достойной добычи. Каждое его движение выражало непобедимую мощь и уверенность.

Так продолжалось несколько минут. Веселье в баре не утихало. Вдруг Саша заметил, что поведение Дракона неуловимо изменилось, появились признаки беспокойства. Чуть резче стали взмахи огромных крыльев, все три головы завертелись в разные стороны, словно высматривая что-то невидимое из окна бара.

Снова включились камеры на набережной, и на экране появились груды обломков разбитой в бою техники. Саша перевёл взгляд на экран и с изумлением увидел, что кучка искорёженного металла недалеко от берега зашевелилась. Затем такое же шевеление обнаружилось чуть поодаль, затем ещё и ещё. Нет, «лягушки» не восстали из мёртвых, они оставались оплавленными кусками железа. Но что-то двигалось под ними в самой земле, приподнимая и опуская обломки, и это движение было направлено в сторону командного пункта. Саша представил себе гигантских червей, ползущих под почвой вверх по склону.

В баре наступила тишина, все вперились в экран. Оператор увеличил план, стали видны отдельные предметы и кусты. Из динамиков, усиливаясь, раздавался приглушённый звук работающей пилы-болгарки. Движение загадочных ползущих тварей переместилось выше по склону, свободному от обломков «лягушек». Зрители в баре увидели, как земля там вспучилась полосой. Затем такие же полосы возникли в других частях холма. Нет, это не черви, понял Саша. Это огромные и очень проворные кроты пробивают себе путь под землёй с невероятной для животных скоростью, оставляя характерные кротовьи следы поражающего воображение размера. Таких следов Саша насчитал с десяток.

На экране возник Уезднов, растерянный и совершенно потерявший былой задор. Он что-то бормотал про автономные землеройные аппараты, но его голос был заглушён звуками выстрелов. Это Дракон начал частую стрельбу по загадочному противнику. Три его головы одна за другой изрыгали огненные лучи. Лазеры били в землю, как молнии, вспахивая почву, выбрасывая её высоко вверх и оставляя глубокие воронки. Горели трава и кусты.

Пяток минут продолжалась эта канонада, и несколько невидимых аппаратов были, очевидно, подбиты, полосы вспаханной ими земли перестали расти. Но другие «кроты» ползли вверх неостановимо. Интенсивность огня Дракона с каждой минутой ослабевала. Наконец один из «кротовьих» следов достиг бетонного основания командного пункта, через пару мгновений купол раскололся, и из трещины вырвалось пламя. Ещё через миг башня содрогнулась от ударной волны взрыва, и всё стихло.

* * *

Вздох разочарования прокатился по бару. Одержанная уже было победа обернулась полным и безоговорочным поражением. Смотреть было больше не на что, и уцелевшие в бою прожекторы выключили. Поле боя погрузилось в темноту, только небольшими кострами догорали кусты на склоне холма. Притихшие зрители, стараясь не глядеть друг на друга, вернулись к своему недопитому пиву. Снова забегали официантки. Бармен включил музыку. Серёга отправился к барной стойке за текилой, заплаканная Жанна удалилась в дамскую комнату приводить себя в порядок.

Саша подошёл к окну и вгляделся в темноту. В небе ещё кружил Дракон. Но как изменились его движения! Куда девалась холодная уверенность победителя! Взмахи огромных крыльев стали рваными и суетливыми. Дракон уже не выглядел богом войны, непобедимой и беспощадной валькирией. Нет, он теперь напоминал смертельно усталую и отчаявшуюся птицу, бесцельно мечущуюся над разорённым гнездом.

Этот одинокий полёт в ночном небе поражал своей очевидной бессмысленностью. Дракон словно не желал мириться с поражением и не знал, что делать. Он то поднимался высоко в небо, то пикировал к самой земле, то кружил над рекой, то возвращался к руинам командного пункта. Всё это происходило в совершенной тишине, наступившей после боя, и это придавало действию ещё более зловещий оттенок.

Вернулся Серёга, неся в обеих руках стопки с текилой, и Саша отвернулся от окна, чтобы освободить место на столе. А когда он снова бросил взгляд в окно, то вместо ночного неба и звёзд увидел Дракона. Тот висел в воздухе прямо напротив окна бара и закрывал своим огромным телом всю панораму. Дракон выгнул шею и приблизил одну из своих голов к самому стеклу, на расстояние вытянутой руки от Саши, и тот увидел ячеистый стрекозиный глаз-экран размером с велосипедное колесо.

Позади раздались стук падающих стульев, мат и девичьи взвизги. Оборачиваться не было сил, Саша заворожённо глядел в драконий глаз, мерцающий зеленоватым светом. Этот глаз смотрел, казалось, прямо на него и одновременно ещё во множество других направлений. В нём не было ничего человеческого, да и вообще он походил не на глаз живого существа, а на экран какого-то очень сложного радара. Но Саша увидел в нём нечто такое, отчего леденящий холод прошёл по всему его телу, и он инстинктивно закрыл глаза.

* * *

Из трещины в куполе командного пункта брызнуло огнём, и в то же мгновение внутренний Голос умолк. Во время боя он не оставлял Дракона ни на секунду: отдавал приказы, понукал, указывал цели. Теперь же в мозгу Дракона образовалась пустота, и он остался совершенно одиноким во враждебном чернеющем небе. Им овладело отчаяние, если, конечно, возможно соотнести с этой человеческой эмоцией тот сумбур, который происходил в нейронных цепях искусственного мозга.

Так должен чувствовать себя верный пёс, брошенный хозяином в незнакомом лесу, где из-за каждого куста доносятся пугающие запахи и звуки. Такого с ним ещё не случалось, Дракон не понимал, что делать, и бесцельно кружил над землёй. В бою он исчерпал почти всю свою энергию. Лазеры потеряли боевую мощность, топливо было на пределе, напряжение в аккумуляторных батареях ослабло. Нужно было возвращаться в ангар, но приказа прекратить бой не было. А без приказа покинуть поле боя Дракон не имел права. Он чувствовал, что погибает.

Но не это беспокоило его больше всего. Слабеющий от недостатка энергии электронный мозг пытался понять, почему Голос не похвалил его за бой, как это всегда было раньше. Ведь Дракон добросовестно выполнил приказы, и ему не в чем было себя упрекнуть. Все свои силы, всю свою страсть он выплеснул в этом бою. Был быстр, точен и беспощаден – инстинктивная ненависть к врагу была заложена в его электронные мозги конструктором. Так чем же недоволен Голос, почему бросил его одного в ночном небе? Почему не даёт приказ вернуться на базу?

Значит, решил Дракон, битва ещё не кончена, и его миссия не выполнена до конца. Где-то ещё притаился недобитый враг. Наверное, Голос просто испытывает Дракона. Оценивает его преданность, его силы, сообразительность, верность долгу. А раз так, то надо скорее найти врага и уничтожить его. Скорее, пока остаётся ещё немного энергии и топлива. И тогда – да, может быть, тогда – Голос снова придёт к нему и вознаградит его своей похвалой. И пусть Дракон погибнет в этом бою. Но что значит смерть в сравнении с величайшим счастьем выполненного перед хозяином долга. Таково предназначение Дракона, для этого он создан, этому учил его Голос.

На слабеющих крыльях Дракон спикировал к реке и сделал несколько кругов над набережной. Никаких признаков врага не было – ни движений, ни огней, ни звуков. Только потрескивали догорающие кусты, да вороны галдели среди руин. Дракон вновь взлетел в небо и оглядел панораму. С западной стороны, за Филёвским парком, ещё алела вечерняя заря, на стороне Сити небо уже почернело. Внимание Дракона привлекло пятно света на верхушке небоскрёба. Дракон вспомнил, что во время боя он уже слышал подозрительный шум с той стороны. Может, там и притаился враг?

Секунда потребовалась механическому чудовищу, чтобы зависнуть в воздухе возле окна бара. Радары мгновенно просканировали помещение и обнаружили сотни нелепых маленьких существ, хаотично движущихся и издающих разнообразные, раздражающие ушные приборы звуки. Вот оно! Вот то, что искал Дракон! Сейчас его миссия завершится, и внутри него раздастся долгожданный божественный Голос! Возбуждение жаркой волной прошло по всему телу Дракона, от хвоста до кончиков крыльев, и запрограммированная ненависть засветилась в глазах-экранах зелёным светом.

Последним невероятным усилием Дракон собрал остатки энергии из всех закоулков своего огромного тела и плюнул огнём в стекло. Лазерный залп снёс верхний этаж башни «Федерация», и его бетонные обломки с грохотом рухнули со стометровой высоты на землю. А вслед за ними, ломая крылья и хвост, рухнул обессилевший Дракон. Так окончился его первый и последний бой.

2021

Мы и они

Книга была очень старой и ветхой. Такой старой, что бумага пожелтела, а переплёт распадался на отдельные листы, когда Мальчик пытался их переворачивать. Зато там были большие цветные картинки. В книге говорилось о драконах.

Раньше Мальчик такого не видел. В городе, где он жил с Мамой и Папой, драконов не водилось. Зато здесь, в Синих горах, утверждали взрослые, такой твари видимо-невидимо. С той минуты, когда Мальчик узнал, что лето он проведёт в доме у Бабушки, в самом сердце Синих гор, он пребывал в возбуждённом ожидании. Неужели ему удастся своими глазами увидеть настоящих живых драконов!

И сейчас он жадно рассматривал картинки из старинной книги, где были нарисованы, причём очень подробно и искусно, эти самые загадочные драконы. Это было так увлекательно, что даже сладкий запах блинчиков, жарившихся на кухне, не мог отвлечь проголодавшегося Мальчика. Драконы на рисунках выглядели угрожающе и отталкивающе – настолько они были не похожи на людей, и одновременно притягательно. Сила и ловкость чувствовались в пропорциях этих необычных созданий.

Наконец Бабушка позвала завтракать, и Мальчик с сожалением закрыл тяжёлый фолиант. Едва прожевав первый блинчик, он пустился в расспросы:

– Скажи, Бабуля, а правду говорят, что здесь много драконов?

– Да уж! – проворчала Бабушка. – Лучше бы их было поменьше. Или вовсе не было.

– Но почему? Ведь это так интересно!

– Это тебе интересно, пока ты с ними не знаком. А мы тут такого от них натерпелись, не приведи господь. Злые они. Жестокие и опасные. И главное, нас, людей, они почему-то ненавидят, хотя мы им ничего плохого не сделали.

– И давно это?

– Да уж лет триста как… Вот взгляни. – Бабушка показала в сторону окна. – Когда-то здесь, и в горах, и во всей долине, вплоть до самого моря, жили люди, а о драконах и слыхом не слыхивали. Это были, как сейчас в книгах пишут, благословенные времена, мирные и сытые. А потом откуда-то пришли эти твари, и житья не стало.

– Что значит «житья не стало»?

– Война, значит, началась. Говорят, они первые на нас напали. Хотя, конечно, и нашим не грех было испугаться, когда таких чудищ у своих домов увидели. А со страху-то чего не сделаешь! В общем, я уж не знаю, кто там первый начал, только вытеснили они нас из долины сюда, в горы, да и здесь покоя не дают. И ничего с ними не сделаешь, потому как они умеют огнём плевать, а мы – нет. И так и эдак пробовали с ними биться, всё без толку. Сейчас у нас вроде как перемирие, – продолжала Бабушка, убирая посуду со стола, – да только лучше драконам на глаза не попадаться. Убьют – недорого возьмут. А не убьют, так опалят огнем, инвалидом останешься. Много наших пострадало от них. Думаю, что и дедушку твоего эти ироды сгубили. Он как-то из дома по делам отлучился на часок да и не вернулся. Лежит, наверное, бедняга, где-нибудь в лесу, огнём поражённый. Сколько лет уж прошло. – И Бабушка замолчала, сдерживая набежавшую против воли слезу.

Мальчик смотрел в окно. Утренняя дымка покрывала расстилавшуюся внизу долину, поросшую лесом. Кое-где среди зелени краснели черепичные крыши домов, из печных труб курился дымок. Солнце вставало из-за гор, освещая этот мирный пейзаж. Но теперь Мальчик знал: там, под этими крышами, в этих зарослях, за этими красивыми холмами, скрывались злобные и опасные чудовища.

– За что же они нас так ненавидят? – спросил Мальчик. – Разве люди сделали им что-то плохое?

– Ты знаешь, мой милый, – Бабушка надела очки, села напротив внука и внимательно посмотрела на него, – я думаю, что всё дело в страхе. Они нас просто боятся.

– Как это? Чего это им бояться? – не понял Мальчик.

– Да очень просто. Дело в том, что мы очень не похожи на них, а они – на нас. Для нас они выглядят мерзкими и пугающими чудовищами. Но ведь и они, наверное, видят нас такими же. А когда нас что-то сильно пугает, то первым делом возникает желание это уничтожить. Я говорю «нас», потому что и мы, люди, такие же. Это и нас касается. – Бабушка на минуту замолчала, подыскивая нужный пример, а затем продолжила: – Вот представь, мой дорогой, что ты, проснувшись, увидел на своей постели большого мохнатого паука. Что ты сделаешь? Правильно, первым делом ты прихлопнешь его тапкой и только потом станешь разбираться, что это был за паук, опасен ли он для тебя, хотел ли он тебе зла, и всё такое. Так природа устроила… Вот и эти драконы. Наверное, когда они сталкиваются с кем-нибудь из наших, их страх парализует. Вот и плюются они из страха огнём куда ни попадя.

– Так надо же им объяснить, что мы зла им не хотим! Пусть себе живут мирно и нас не трогают. Земли на всех хватит.

– Да как же ты им объяснишь, когда они к себе никого не подпускают! Как увидят кого из наших, так сразу палить и начинают. Они ведь что ещё удумали? Они же друг дружке говорят, что это мы, мол, здесь пришельцы и захватчики, а они испокон веку тут живут, и земля эта их, а не наша. И это ещё не всё. Между собой они себя называют людьми, а нас – драконами. Вот ведь как!

– Нас? Драконами? Вот это номер! – расхохотался Мальчик. – Выходит, я теперь дракошка-картошка? Вот здорово! Бабуля, а можно я немножко погуляю?

– Можно, мой милый. Но только около дома. А не дай бог увидишь дракона – сразу домой. А если у него будет такая длинная железная трубка – прячься немедленно. Из таких трубок они огнём плюются.

– Хорошо, Бабуля.

Мальчик расправил перепончатые крылья и, легко оттолкнувшись трехпалыми лапами, вылетел прямо в окно.

2022

Судьба дракона

Сегодня я расскажу тебе на ночь эту сказку. О чём она? Ну конечно, о принцессах, рыцарях и драконах. О чём ещё стоит рассказывать сказки взрослым девочкам и мальчикам? Начнём.

Жил да был огнедышащий дракон Дрюк. Точнее сказать, не дракон, а дракончик: он был ещё маленький, подросток.

Летать он уже хорошо научился, размахивая перепончатыми крыльями. И парить умел в потоках восходящего воздуха, и камнем бросаться вниз. А вот огонь изрыгать у Дрюка ещё плохо получалось. Ну выплюнет тонкую струйку огня, если поднатужится. Чтоб стог сухого сена поджечь достаточно, а вот сарай спалить или избу ему ещё было не под силу.

Впрочем, избы палить Дрюк и не собирался. Он был добрым драконом и очень любознательным. Если что и поджигал, то только для эксперимента. Подпалит сено да сам и потушит.

Дрюк был сиротой и жил с Бабушкой-драконессой. Родители Дрюка умерли, когда тот был совсем крошкой. Папа остался в детской памяти Дрюка как кто-то очень большой, он его баюкал и учил размахивать крыльями. В гостиной висел его портрет: статный трёхголовый красавец изрыгал огромные языки пламени изо всех глоток. Дрюк часто его рассматривал и мечтал, что когда-нибудь и он, Дрюк, станет таким же: большим, сильным и непобедимым.

Тут же висел и портрет Мамы. У неё было печальное выражение всех трёх лиц, будто она предвидела свою раннюю смерть. Были в гостиной и другие портреты, но кто на них был изображён, Дрюк не знал.

Бабушка была уже старенькой, часто дремала в кресле днём, и большую часть времени Дрюк был предоставлен самому себе, чем он охотно пользовался. Целыми днями летал, резвясь, над окрестными лугами. То взмоет высоко в небо, то спикирует к земле, то погонится за птицами потехи ради.

Всё ему было интересно в этом мире: и деревья, и звери, и речка. И как солнце встаёт и садится, и как ветер дует.

Частенько видел он внизу, на земле, странных двуногих и одноголовых существ. Из рассказов Бабушки Дрюк знал, что это люди. Что живут они на земле, летать не умеют, огнём плеваться тоже, но у них есть много разных интересных штуковин. И вообще они умные.

Бабушка говорила, что люди бывают разные. Есть среди них крестьяне, а есть рыцари. А ещё бывают принцы и принцессы. И что эти, мол, друг на дружке женятся и заводят детей – ну совсем как драконы.

Очень хотелось Дрюку рассмотреть людей получше, а может, и поиграть с кем-нибудь из них. Но всякий раз, когда он спускался с небес пониже к земле, люди убегали и прятались кто куда. Боялись, видно. Ну разве скажешь, что умные?

* * *

Так безмятежно проходили детские дни Дрюка. Но вот однажды утром, когда он, позавтракав, уже собрался вылететь, как обычно, из дома, его позвала Бабушка. Вид у неё был строгий и печальный.

– Милый Дрюк, – сказала Бабушка очень серьёзным тоном. – Ты уже совсем взрослый мальчик. И настала пора раскрыть тебе нашу страшную драконью тайну. Мужайся, мой дорогой. Но ты должен знать, что рано или поздно тебе суждено погибнуть. И, может быть, это произойдет, когда ты будешь ещё молодым. Вот как твой Папа.

– Как так? Почему это? – удивился Дрюк, который ещё ничего не понял и потому не сильно испугался.

– Такова судьба всех мужчин драконьего племени. Рано или поздно каждому из вас приходится сразиться с рыцарем и пасть в бою от его меча.

– Но зачем? – воскликнул Дрюк. Он уже начал понимать, что дело тут серьёзное.

– Ради того, чтобы этот рыцарь мог жениться на принцессе, в которую влюблён. И ты тоже, как и все прочие, должен будешь совершить этот великий подвиг самопожертвования во имя любви. Такова наша драконья миссия…

– Что такое «миссия»? – Дрюк такого слова ещё не слышал.

– Я и сама толком не знаю, – ответила Бабушка. – Но каждый дракон должен это сделать: вступить в бой с рыцарем и быть убитым.

– Ну вот ещё! Когда я буду таким большим, как мой Папа, я этого рыцаря одной левой лапой прибью. Видел я этих людей, они такие неуклюжие.

– К сожалению, это невозможно, – ответила Бабушка холодно. – Древний кодекс драконьей чести гласит: дракон должен сделать всё возможное, чтобы погибнуть от руки рыцаря. И если вдруг в ходе схватки оказывается, что у рыцаря не хватает сил победить самостоятельно, то истинный дракон должен сам подставить свою последнюю шею под удар рыцарского меча. Иначе позор, изгнание и голодная смерть. – Посмотри сюда. – И Бабушка указала на портрет незнакомого Дрюку дракона, висящий на стене. – Это великий герой Драк, почитаемый всем нашим племенем как образец для подражания. Когда-то давным-давно он, как и полагается, вступил в бой с рыцарем, но увлекся схваткой и упустил момент, когда тот уже совсем лишился сил и не в состоянии был не то что решающий удар нанести, но и рукой пошевелить. А у самого Драка ещё оставалась одна голова на плечах. Тогда Драк сам отгрыз себе последнюю голову. И когда рыцарь очнулся, то увидел рядом бездыханное тело героя Драка, не посрамившего честь нашего рода. – И Бабушка почтительно вытянулась перед портретом Драка, сложив лапы на груди и приподняв хвост.

Дрюк внимательно рассмотрел картину. Там был изображён крупный дракон без голов, сидящий на земле. Две головы валялись поодаль, а третью он держал в лапах. Из средней шеи лилась зелёная кровь. Тут же, рядом, ничком лежал человек в рыцарских латах.

– Интересно, как это ему удалось самому себе отгрызть голову, если она оставалась одна? – задумчиво пробормотал Дрюк и даже сам безуспешно попытался куснуть себя одной из голов за шею, на которой она держалась. Мы уже говорили, что Дрюк был очень любознательным.

– Не придирайся к деталям, – недовольно пробурчала Бабушка. – Неужели ты не веришь в величие нашего народа? Нам, драконам, всё по плечу.

Тем не менее, пока Дрюк, отвернувшись, рассматривал портрет, Бабушка и сама втихомолку проделала тот же эксперимент и тоже безуспешно. Потом она продолжила говорить:

– До сих пор ещё ни одному дракону не удалось избежать этой участи. Твой папа, Дрик, тоже погиб как герой. Ему выпало драться с рыцарем, когда он был совсем молодым, а ты и вовсе младенцем. Но он не колебался ни секунды и честно выполнил свой долг.

– И Мама? Мама тоже?

– Нет, женщины избавлены от такого. Их предназначение – рожать и воспитывать детей. Как видишь, я жива и дожила до старости. А вот твоя мама, моя дочь Дрека, не могла смириться с потерей мужа, твоего отца. Она места себе не находила, всё летала днём и ночью над тем полем, где он принял последний бой. И как-то в темноте – не знаю уж, случайно или намеренно, – налетела на скалу и разбилась насмерть.

Дрюк глубоко задумался, слегка покачивая двумя головами и шевеля хвостом.

– Скажи, Бабушка, ну скажи мне, – наконец вымолвил он, – а почему эти принцы и принцессы не могут любить друг друга так просто? Почему для этого обязательно надо убивать драконов? Почему они не женятся безо всякой драки?

– Так заведено от века, установлено раз и навсегда. И не нам, простым драконам, менять порядок вещей.

– Но кто же установил этот порядок? Кто всё это придумал?

– Тот, кто создал когда-то наш мир. Его называют Великий Сказочник.

– И где он живёт? – спросил Дрюк.

– Не знаю, я никогда его не видела. И никто из наших его не видел. Но говорят, будто обитает он в огромной пещере, там, за Синими горами. Он всё видит, где бы что ни происходило, и следит, чтобы никто не смел нарушать правила. А тех, кто преступает закон, строго наказывает. Он могущественный волшебник.

Дрюк был ошарашен всем тем, что услышал в этот день, в голове его всё смешалось и пошло вкруговерть: рыцари с острыми мечами, принцессы, Великий Сказочник, герой Драк, Папа с Мамой, Синие горы… Дрюк расправил крылья и, вылетев в окно, сделал два больших круга над долиной, чтобы основательно проветрить мозги.

Вернувшись домой через полчаса, он плюхнулся в кресло подле Бабушки и накинулся на неё с новыми расспросами:

– Скажи, Бабуля, если никто этого Сказочника не видел, то почему драконы думают, что он существует? И что правила именно такие, как ты говоришь?

– Мы не думаем, мы знаем, – многозначительно и строго ответила Бабушка, вытянув все свои шеи. – Так было всегда, и так будет, пока существует этот мир. – Она сложила передние лапы на груди. – А правила записаны в древней книге, – продолжала она после короткого перерыва. – Это священная книга. Она называется «Сказка о Принцессе, Рыцаре и Драконе». Её хранит у себя дома наша самая старая драконесса и даёт почитать всем желающим. Правда, книга эта написана на древнем языке, который уже никто, кроме старушки-драконессы, не понимает. Но она переводит и объясняет, что там сказано.

* * *

Чем же закончилась эта сказка? Пал ли Дрюк в назначенный час на поле брани во имя священной любви Принца и Принцессы, как полагается? Или ему всё же удалось избегнуть этой участи, как тебе, наверное, хочется?

Откуда я знаю. Жизнь непредсказуема и многообразна, и каждый найдёт в ней то, что желает.

Некоторые мудрецы, например, всерьёз утверждают, что существует множество параллельных Вселенных. И в них живут такие же принцы и принцессы. И есть там свой дракончик Дрюк и его бабушка. И даже ты и я, твой сказочник. И все мы очень похожи на своих антиподов из этих параллельных Вселенных. Но всё же мы – не они. И судьбы наши могут быть различны.

Путешествуя в своих фантазиях по параллельным мирам, я собрал пять разных концовок этой сказки из пяти разных Вселенных. А ты уж выбирай, которая по вкусу.

ФИНАЛ ПЕРВЫЙ. МЕЛОДРАМАТИЧЕСКИЙ

Долго ли, коротко ли, но время шло, и настал тот день, когда Дрюку суждено было вступить в бой с рыцарем. Остался он старшим самцом в племени.

Пронёсся по округе слух, что молодой Принц из дальних пределов государства влюбился в местную Принцессу и вызывает дракона поганого на смертный бой. Третий день уж скакал Принц по окрестным лугам, потрясая копьём, озирая горизонт и высматривая подходящего к случаю дракона.

А Дрюк тем временем сверху, из-за облаков, Принца рассматривал. Не понравился ему Принц: юный, неказистый, прыщавый и белобрысый. С таким и биться-то – только лицо терять. А уж шею свою последнюю под меч подставлять – и вовсе смешно.

Дрюк с тех пор мудрым стал и расчётливым.

И решил он так. С Принцем поладить вряд ли удастся: больно уж он молодой да глупый, видно. Гормоны в нём играют и на подвиги тянут. Так не попробовать ли с Принцессой договориться? Эти слабые девушки из мужиков верёвки вьют, если хотят. Это Дрюк уже и на собственном опыте знал.

Подкараулил он ночью Принцессу, когда она из замка своего до ветру вышла, налетел с чёрного неба – цап когтистыми лапами и в чисто поле уволок.

Принцесса, натурально, сразу в обморок хлопнулась. Посадил её Дрюк на стог сена, сел напротив и ждёт, когда очнётся. Смотрит на неё Дрюк, а у самого аж слёзы на глаза наворачиваются. Принцесса юная, белокурая, кожа нежная, щёки раскраснелись, а губки алые причмокивают в забытьи от волнения. Короче, влюбился Дрюк в Принцессу с первого взгляда.

Тут она очнулась, смотрит на него круглыми от ужаса глазами и только ресницами длинными хлопает. А Дрюк думает: «Что же я, дракон поганый, такое неземное создание мучаю!». И говорит ей как можно нежнее, стараясь пламя из глотки не изрыгать:

– Любишь ли Принца своего?

А та, сглотнув от страха, отвечает, не подумавши:

– Люблю.

Схватил он Принцессу за бока, в небо взмыл и обратно к замку доставил. «Видно, – решил, – судьба моя такая». А наутро нашёл Принца в чистом поле, с неба спикировал и все свои три головы под один удар меча и подставил. Погиб Дрюк смертью героя, да никто, кроме Принцессы, не знал за что.

Но правда всё-таки вышла наружу. Рассказала Принцесса о ночном своём приключении, и задумались люди. И перестали с тех пор драконов убивать перед свадьбой. А Дрюку памятник поставили из чугуна. И настали между людьми и драконами мир-дружба, как между СССР и Израилем в 1988-м.

Принцесса вышла замуж за Принца и стала Королевой. А принц – Королём. И прожили они счастливо двадцать лет и кучу детишек нарожали.

Правда, когда Король в силу вошёл, он Королеву в монастырь сослал и всю её родню повырезал. А сам молоденькую фаворитку завёл. Но это у них, у Королей, дело обычное, житейское.

А так всё хорошо закончилось.

ФИНАЛ ВТОРОЙ. НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИЙ

Так и погиб бы Дрюк не за понюшку табаку, повинуясь древнему закону. Но не такой он был. А был он, как мы уже говорили, любознательный не в меру.

Решил он сам прочитать, что в той мудрой книге написано. Нашёл древнюю бабку, которая по-старому читать умела, да за три года освоил древний язык. Взял он у старухи-драконессы священную книгу и начал читать. А там – ой, чего только не написано: и как золото из дерьма добывать, и как порчу наводить и снимать, и как сквозь горы видеть. Оказалась эта книга энциклопедией колдовства.

Наколдовал себе Дрюк целый мешок фунтов стерлингов и поехал в Гарвардский университет учиться. И выучился там на доктора паранормальных наук.

Вернулся домой учёным и первым делом нашёл в Синих горах пещеру, где обитал Великий Сказочник. Хотел его Дрюк одолеть в колдовском поединке, но не пришлось. Тот старый колдун уже и сам из ума выжил.

И тогда Дрюк свою священную книгу написал. Называется «Новая сказка о Принцессе, Рыцаре и Драконе». В ней эти трое дружат и вместе занимаются научными исследованиями. И всем хорошо. Дрюк даже Нобелевку за это получил. По литературе.

А затем физикой увлёкся и тут тоже больших успехов достиг. Построил он Очень Большой Адронный Коллайдер. Это такая штука, которая антиматерию из материи делает. Если бы этот Коллайдер заработал, как полагается, наступил бы на Земле полный и окончательный рай.

Правда, Дрюк немного в расчётах ошибся. И когда он свой Коллайдер запустил, образовалась чёрная дыра, и в неё тут же провалилась Земля вместе с Дрюком, драконами, рыцарями, принцессами, крестьянами, вся наша Галактика и ещё несколько параллельных Вселенных.

ФИНАЛ ТРЕТИЙ. ПАТЕТИЧЕСКИЙ

Так и погиб бы Дрюк не за понюшку табаку, повинуясь древнему закону. Но тут грянула Октябрьская революция.

Принцев и принцесс сразу в расход пустили. А рыцарей – на Соловки, народное хозяйство поднимать. Кого не успели, тот в эмиграцию пустился, в Париже таксистом работать.

И настал рай на земле. Драконы, как ранее угнетённое племя, получили национально-культурную автономию. Дрюк в университет поступил, на рабфак, по национальной квоте для драконов, выучился и стал крупным учёным. А Бабушку Дрюка так вообще депутатом Верховного совета избрали. Ну если кухарка может управлять государством, то почему драконесса не может?

Потом, правда, её расстреляли вместе со всем депутатским составом. А Дрюка как члена семьи врага народа сослали в «шарашку» атомную бомбу изобретать. Там он и помер от радиации.

Но кончилось всё хорошо. Всех реабилитировали посмертно. И даже дом-музей Дрюка открыли – за заслуги перед наукой и Советской Родиной. Туда пионеров водят на экскурсию.

ФИНАЛ ЧЕТВЁРТЫЙ. СОЦИАЛЬНО-ДРАМАТИЧЕСКИЙ

Так и погиб бы Дрюк не за понюшку табаку, повинуясь древнему закону. Но не такой он был. А был он упрямый и настойчивый.

И когда юный Принц стал его на бой вызывать, Дрюк от схватки категорически отказался. Не стану, мол, идиотских законов исполнять, делайте со мной что хотите.

К тому времени он уже женат был и сам маленького дракончика воспитывал.

Что тут началось! Вся драконья общественность всполошилась. Где такое видано, чтобы дракон от боя уклонялся?! Позор на всё драконье племя! Сначала уговаривали Дрюка, к совести взывали, священную книгу приносили и ею перед ним трясли. Потом угрожали, даже побили. Но Дрюк стоял на своём.

А Принц всё скакал по округе, потрясая копьём, и недоумевал, куда же этот проклятый дракон подевался. День скакал, другой, третий, оглашал округу истошными воплями: это он дракона к бою призывал.

Пришлось драконессам срочно собирать Совет племени. Там решили выставить замену: послать на бой Друка, следующего после Дрюка по старшинству. А самого Дрюка заклеймить позором, лишить гражданства и выслать за границу.

Правда, пока они это решали, юный Принц совсем обессилел от трёхдневной скачки и собственных воплей. И, не дождавшись дракона, уехал восвояси – отъедаться и сил набираться. Осталась Принцесса в девицах, а Друк в живых.

Изгнанный из племени, Дрюк поселился в пещере в Синих горах. А тут и зима наступила, голод. Охотиться Дрюк не умел, запасов никаких не имел. Пробовал у крестьян какой-нибудь снедью разжиться, да те разбегались в страхе, только его увидев. Совсем оголодал Дрюк, обессилел. Летать разучился: крылья не держали от слабости.

К весне понял Дрюк: голодная смерть на пороге. И решился в племя вернуться. Упаду, мол, в ноги, покаюсь, авось простят. Собрал последние силы и пополз по дороге к дому.

А навстречу – Принц на белом коне. Это он сил набрался и решил снова у Принцессы счастья попытать. И тут – на тебе подарок! – дракон по дороге ползёт. То, что доктор прописал. Обрадовался Принц, налетел и – срубил одним ударом меча все три головы Дрюка.

Так со всеми случается, кто злостно законы нарушает.

ФИНАЛ ПЯТЫЙ. ТРАГИКОМИЧЕСКИЙ

Так и погиб бы Дрюк не за понюшку табаку, повинуясь древнему закону. Если бы не проснулся…

Оказалось, что всё это ему приснилось после сытного обеда: и про разговор с бабушкой, и про древний Закон, и про героя Драка, и про печальную миссию драконьего племени, и смерть родителей. А сам Дрюк давно уже не подросток, а вполне взрослый женатый дракон в самом расцвете сил.

Обрадовался Дрюк, что всё хорошо закончилось, и, чтобы проветрить голову и выгнать из неё остатки кошмара, отправился полетать на свежий воздух. Летал, резвился над долиной в восходящих от тёплой земли потоках, пока не заметил сверху одинокого всадника. Это Принц молодой ехал во дворец к Принцессе свататься.

А Дрюк в тот момент в приподнятом настроении пребывал, всех любил, и весь мир ему казался прекрасным как никогда. «Дай, – решил он, – я с Принцем поближе познакомлюсь. Вдруг подружимся, раз уж драться нам не нужно». И, недолго раздумывая, спикировал с неба на дорогу.

Приземлился прямо перед мордой лошади, и сразу же лапы на груди сложил, и головы склонил. Это чтобы дружеские намерения продемонстрировать. Языка-то он не знал человеческого.

А Принц прямо ошалел от страха и неожиданности, когда чудище трёхголовое пред ним с неба явилось. Даже разум на время потерял. Рефлекторно выхватил острый меч и одним ударом срубил все три Дрюковы головы, те даже подумать ничего не успели. И тут же в обморок свалился.

Через час очнулся он, глядит – огромное драконье тело и три головы на земле валяются. «Да я герой, – подумал Принц, – такое чудище одолел! Теперь-то Принцесса точно моя будет. Не посмеет Король отказать победителю дракона». Про свой страх смертный он позабыл тут же. Привязал к седлу одну из голов – ну чтобы доказательство было – и поехал во дворец.

А дальше всё было как в первом финале.

* * *

Получается, что права была древняя Книга, и, как ни крути, – исход один. Такова драконья судьба, и от неё не уйдёшь.

2016

Убить дракона?

Путник подошёл к городским воротам в тот самый миг, когда первый рассветный луч из-за Синих гор подсветил небо голубизной. Под стенами города было ещё сумеречно, но звуки жизни уже наполняли пространство. Жужжание, гудение и стрёкот насекомых в траве смешивались с лягушачьим концертом из крепостного рва, и эту симфонию дополняла утренняя перекличка птиц в ветвях. Природа приветствовала новый день.

Ворота в этот час были ещё заперты, мост поднят, но возле рва уже собралась небольшая очередь из крестьянских повозок, наполненных плодами окрестных полей. Спина путника ныла от тяжёлой ноши. С облегчением он скинул с плеча ремень, бережно положил чехол на траву и улёгся рядом, положив руки под голову.

Он любовался рассветом. Утренний свет придал городу загадочный вид. В контражуре ярко-голубого неба зубцы крепостной стены, округлости башен, остроконечные крыши домов и купола соборов сливались в один причудливый силуэт, напоминавший горную гряду. Быстро светлело, и пейзаж стал обрастать подробностями: последовательно, как на фотографической бумаге, проявились зелёная черепица крыш, швы кирпичной кладки, бойницы и флюгеры на башнях, цветочные горшки под окнами домов и резьба оконных рам. Закурился дымок над трубами.

Край солнечного диска вынырнул из-за горы, и ярко-золотой луч, отразившись от купола собора, ослепил путника. На минуту он зажмурился, и, когда вновь открыл глаза, город уже ничем не напоминал сумрачный горный пейзаж. Он блистал красками и выглядел как праздничный пряничный домик – многоцветным и ухоженным. Путник лежал на тёплой сухой траве, вдыхал её терпкие запахи и наслаждался кукольной, будто на обложке доброй детской книжки, красотой патриархального городка.

Вдруг всё изменилось. Словно тень гигантской птицы легла на город. Потемнело, поблекли краски, из рва потянуло сыростью. Ветерок зашевелил траву. Это маленькая тучка далеко-далеко, над Синими горами, прикрыла восходящее солнце. В городке залаяли собаки. Через минуту-другую тучка упорхнула по своим делам, и пейзаж вновь заблистал яркими красками.

Ждать путнику пришлось недолго. Куранты на ратуше пробили шесть раз, и в ту же минуту лязгнули цепи подъёмного моста: заработала лебёдка. Заскрипели и отворились тяжёлые дубовые ворота. Повозки потянулись через мост. Путник взвалил на плечо тяжёлый чехол и двинулся за ними.

За воротами стоял закованный в латы стражник в блестящем островерхом шлеме. Ещё трое опирались на копья поодаль. Мельком взглянув на вошедшего, страж ворот стянул железные перчатки, сунул их под мышку и достал откуда-то из-под лат планшет.

– Назовите, пожалуйста, ваше имя, – произнес он казённым тоном.

– Меня зовут Ланцелот, – с достоинством отвечал путник.

* * *

– Лан-це-лот, – зашевелил губами стражник, тыча пальцем в сенсорный экран. Громкое имя не произвело на него впечатления. Не отрывая глаз от планшета, он продолжал столь же невыразимо скучным глухим голосом: – Возраст?

– Тридцать лет.

– Род занятий?

– Рыцарь.

– По чьему приглашению вы прибыли в город?

– Ни по чьему. Я у вас впервые, и у меня пока нет здесь знакомых.

– Цель вашего прибытия?

– Я здесь по служебным делам. Считайте, что в командировке.

Стражник впервые оторвал взгляд от экрана, взглянул на Ланцелота с интересом и задал вопрос не из списка:

– Где же вы будете жить?

– Ну есть же у вас какие-нибудь гостиницы…

– Есть один постоялый двор… К нам редко приезжают чужие. Тем более в командировку. – Он ещё раз оглядел рыцаря с ног до головы. – Что это у вас в чехле?

– Меч. – Ланцелот приоткрыл чехол и показал стражу отделанную рубинами рукоять.

– Вход в город с оружием запрещён. – Голос стражника вновь приобрёл казённую сухость. – Придётся сдать на хранение.

– Видите ли, это не совсем оружие. Точнее, это не только оружие. Это моё орудие производства. Я им работаю.

– Как так? Это же меч! Не землю же вы им копаете?

– Нет, не землю, конечно. Дело в том, что я – истребитель драконов. Приехал к вам, чтобы убить дракона. Понимаете?

– Что?! Убить дракона?! – Бедняга так вспотел от изумления, что невольно снял с головы шлем и утёр лоб. Его товарищи придвинулись поближе. – Что вы говорите?! Убить дракона? Но это же невозможно!

– Почему же невозможно?

– Невозможно, потому что невозможно! Это каждому школьнику известно. Да и зачем? – Стражник враз потерял служебную важность и выглядел растерянным.

– Как так «зачем»? – Тут уже и сам Ланцелот начал терять терпение. – Вас же угнетает дракон! Об этом все говорят. Вы платите ему огромную дань. Он терроризирует город, жжёт посевы, жрёт девиц, ваших дочерей! Неужели вы не хотите от него избавиться?

– Так-то оно так… Но убить дракона?! Это неслыханно! Невообразимо!

– Слушайте, я – Ланцелот. Из древнего рыцарского рода. Мой предок был рыцарем Круглого стола, вы должны были о нём слышать. Спокон веку мужчины нашего рода убивали драконов, избавляли от них людей. Я тоже овладел этим искусством. И готов испытать себя в деле. Много веков о драконах ничего не было слышно. И тут такой шанс! Я шёл к вам пешком много дней. А вы меня пускать не хотите!

Стражник сел на землю и почесал затылок.

– Тут дело политическое, – наконец рассудил он. – Не моего ума. Вам надо к бургомистру, пусть он решает… Эй, Берхард, – кликнул он одного из своих товарищей, – отведи-ка господина в магистрат.

* * *

На улицах городка было оживлённо, несмотря на ранний час. Мастеровые с заспанными лицами, в бострогах и кожаных картузах, спешили в цеха. Их жены, с расшитыми чепцами на головах, торопились на рынок за свежей рыбой. Служанки несли к завтраку свежевыпеченный хлеб. Чопорная воспитательница в чёрном роброне на фижмах вела на прогулку десяток детей. Ослик волок, спотыкаясь, вверх по извилистой и узкой улочке воз капусты. Прачки тащили заказчикам корзины выстиранного белья. На фронтоне храма засветился большой экран: шла трансляция утренней мессы. Под экраном, на ступеньках собора, сидел священник в чёрной сутане и шапочке пилеопус и говорил по телефону. Рядом с ним на брусчатой мостовой мальчишки, присев на корточки, играли в бабки. Жизнь города шла своим чередом.

Ланцелот и его сопровождающий поднялись по крутой улице на вершину холма и оказались на ратушной площади. Её украшала скульптурная композиция из белого мрамора. Три окаменевшие девицы с неестественно тонкими талиями и распущенными волосами сидели на земле спиной к спине, поджав колени и обратив лица к небу. Их столь же неестественно длинные руки были воздеты кверху, словно молили небеса о помощи. Ланцелот вгляделся в их лица и остановился, поражённый. Скульптору удалось передать сложную гамму чувств: смесь мольбы и надежды с отчаянием и обречённостью. Эти лица в сочетании с намеренно вытянутыми формами фигур придавали всей композиции зловещий смысл: она выражала горе и безысходность перед лицом беспощадного рока.

– Что это? – только и смог вымолвить Ланцелот.

Берхард снял с головы шлем и выпрямился:

– Это памятник юным девам, павшим от лап дракона. Сам господин бургомистр поставил его здесь за свой счёт. – Стражник утёр вспотевший лоб и продолжил: – Проклятый дракон каждый год в день своего рождения, будь он неладен, забирает из города одну невинную пятнадцатилетнюю девицу. Три года назад эта тварь поселилась здесь, и уже три девы стали его жертвами. Вот они: Брунхильда, это та, что справа… Она была первая. За ней – Агнетта, а та, слева, – Эльфрида…

– Что же он, этот дракон, с ними делает?

– Бог его знает. Разное тут поговаривают. Одни говорят, что он их жрёт. Мол, праздничный ужин себе устраивает. Или пьёт невинную кровь. А другие думают, что насилует до смерти. Лучше об этом и не думать, свихнёшься. Во всяком случае, ни одна обратно не вернулась.

– Да-а, дела… И вы это терпите?

– А что поделаешь? Эта тварь всесильна. Что хочет, то и творит… Сегодня в городе чёрный день. У дракона опять день рождения. Значит, ещё одну девицу заберёт. Видите, господин Ланцелот, на постаменте… свободное место оставлено. Скоро там появится новая фигура.

– Вижу, ваш бургомистр всё предусмотрел. Однако пойдёмте, время не терпит.

* * *

Бургомистр оказался человеком немолодым, лысоватым, полноватым, суетливым и как две капли воды похожим на артиста Евгения Леонова. Да и на кого же ещё, скажите на милость, быть похожим бургомистру из сказки о драконе.

– Очень рад, очень. Весьма. – Он так энергично затряс руку Ланцелота, будто хотел вытрясти из него душу. – Весьма польщён. Наслышан, да, да, наслышан… О вас, о ваших предках героических. Никак, никак не ожидал такой чести. Чтобы лично к нам…

– Так вы уже в курсе? – Ланцелот буквально вырвал ладонь из его цепких рук.

– В курсе, в курсе. Мне уже звонили… Доложили, так сказать…. О вас, о планах ваших. Польщен, да… Но одобрить никак не могу-с.

– Почему же?

– Ради вашего же блага. Я тут, видите ли, бургомистр и в ответе за всё. За безопасность, так сказать. И вашу, и горожан… Да-с… И я вам говорю: дракона убить нельзя. Только погибнете ни за грош. Что мне потом скажут? Почему разрешил? И ещё вот что. А ну как он разозлится и город спалит? А? Кто потом отвечать будет? Вы? Нет, голубчик, я буду отвечать. Поэтому и говорю: не суйтесь к дракону. Всё равно не убьёте, только напортите.

– Ошибаетесь. – Ланцелот похлопал по чехлу. – Этот меч не одну драконью голову срубил. Он мне от прадеда достался.

– Верю, верю. Прадед ваш – человек авторитетный. Но и дракон наш особенный. Мутант, так сказать. Живучий, гад, вы даже не представляете. Его не то что меч – ракета «земля – воздух» не берёт.

– А вы пробовали?

– Сами не пробовали, врать не буду. Но знаем.

– Откуда же?

– Добрые люди подсказали… Чатимся, видите ли, в «телеге». Группа у нас. Городов, пострадавших от дракона. Мы пишем, нам пишут, знаете ли. Опытом обмениваемся. Так вот. Пишут, что и ракетой пробовали, и даже тактическим ядерным зарядом. Всё бесполезно. Так что не обессудьте, разрешить не могу. Но у меня к вам другое предложение. Помогите нашему городу, раз уж приехали.

– Чем могу?

– Сегодня у нас митинг. Траурный. Провожаем в лапы дракона очередную невинную жертву. Изольда звать её. Хорошая девушка, умница, красавица. Аж сердце разрывается, – заговорил невольно в рифму бургомистр. – Такое горе, такое горе… ей бы жить да жить… – И он ткнулся в плечо Ланцелота, вздрагивая, будто от рыданий.

Ланцелот спокойно ждал, чем закончится спектакль. Выждав артистическую паузу, бургомистр достал платок, вытер воображаемую слезу, высморкался и продолжил по-деловому:

– Итак, будет митинг. Придут родные, народ, лучшие люди города. Вы бы выступили, мил человек. От лица, так сказать, мировой общественности. Выразили бы поддержку и благодарность. Нам этого очень, очень не хватает.

Ланцелот уже решил кое-что, но виду не подал:

– Что же, я готов. Надо так надо. Но я с дороги. Мне бы переодеться, побриться, чтобы предстать в надлежащем виде.

– Отличненько. Вы сейчас отправляйтесь в гостиницу, мы там вам комнату приготовили. Брейтесь, готовьтесь, а я пока вступительную речь скажу. Это час, не меньше. А там и вы подойдёте. Эй, служивый, – кликнул он стражника, – отведи-ка господина Ланцелота в гостиницу, а потом сюда, на площадь. Да глаз с него не спускай, – добавил он тихо, чтобы Ланцелот не услышал.

* * *

Гостиница располагалась в неказистом доме с закопчёнными стенами. Облупленная дверь, щели в полу передней, неопрятный фартук горничной не предвещали ничего хорошего. Но комната на третьем этаже, отведённая Ланцелоту, оказалась вполне сносной. Там стояла широкая кровать под балдахином и висел большой, чуть не на полстены, плазменный телевизор. Ванна отсутствовала, только умывальник. Но главное – окно комнаты выходило в узкий безлюдный переулок позади гостиницы. На это и надеялся Ланцелот.

Оставив стражника дожидаться в коридоре, Ланцелот запер дверь изнутри и включил погромче телевизор, чтобы заглушить скрип открываемого окна. Начиналась трансляция с городского митинга. На экране появился бургомистр. Свет телевизионщики поставили умело: в кадре он, в наглухо застёгнутом под шею чёрном сюртуке, выглядел уже не дряблым, суетливым старикашкой, а статным мужчиной неопределённого возраста с волевым лицом.

– Сегодня мы провожаем на великий подвиг самопожертвования Изольду, славную дочь нашего города, – разнёсся усиленный динамиками твёрдый голос. – Сердце моё немеет от горя, а кулаки сжимаются от ярости. Знай, дочь моя Изольда, наступит день, когда мы отомстим за тебя, а проклятый дракон сгинет в геенне огненной. В этом будет и твоя заслуга. Горожане никогда не забудут тебя и не оставят твоих родных своими заботами…

Слушать было некогда. Ланцелот рассовал по карманам самое необходимое и закинул меч за спину. Спуститься из окна с третьего этажа не составило труда, и, кажется, этого никто не заметил. Улочки городка обезлюдели, двери лавок были заперты. Почти все горожане ушли на ратушную площадь слушать речь бургомистра. Лишь редкие прохожие встретились Ланцелоту на пути. Но и они не избежали напутствия городского головы. Его голос разносился по пустым переулкам из репродукторов, установленных на каждом углу:

– Сейчас эти трое смелых парней отправятся прямо в логово дракона, чтобы проводить Изольду в её последний путь. Помолимся же все вместе, чтобы они вернулись невредимыми!

«Ага, – подумал рыцарь, – значит, надо во что бы то ни стало их опередить. Найти это самое логово и убить дракона, пока стражники будут вести туда девушку». Ланцелот ускорил шаг. А бургомистр тем временем грозил дракону страшными карами. Дорога к крепостной стене была неблизкой, и волей-неволей Ланцелоту пришлось выслушать речь до конца.

– В этот тяжёлый час, – гремел голос, и от него некуда было деться, – мы должны сплотиться перед лицом смертельной угрозы. Продемонстрировать наши единство и волю. В воскресенье состоятся очередные выборы бургомистра, и долг каждого честного гражданина прийти на участок и отдать свой голос за меня, вашего верного слугу и защитника. Пусть дракон видит, что нас не сломить, когда мы вместе. Да здравствует наш славный город! Победа будет за нами!

Под аплодисменты толпы, раздавшиеся из динамиков, Ланцелот размотал верёвку и ловко накинул крюк на зубец стены. Вокруг не было ни души. Минуту спустя он уже шёл по тропе в сторону Поганого холма. Там, как утверждали, находилось логовище дракона.

* * *

Тропа поднималась всё выше, город остался далеко внизу. Сердце Ланцелота стучало в рёбра, рука сжимала рукоять меча. Каждую минуту он ожидал увидеть то, о чём читал в старых книжках: выжженные поля, стаи воронья, кости убитых животных вдоль дороги, засохшие леса, мрачные каменистые ущелья.

Однако пейзаж вокруг оставался вполне мирным и живописным. Тропа вилась по зелёным лугам и перелескам, цвели и благоухали травы, пчёлы собирали нектар, в ветвях беспечно щебетали птицы, и им не было никакого дела до Ланцелота, дракона, бургомистра и убитых девиц.

Вскоре Ланцелот стал замечать среди дикой природы следы работы человеческих рук. Вот мостик перекинут через ручей. И камни, по которым рыцарь преодолел топкое место, явно выложены здесь намеренно. На деревьях видны засечки от топора. А этот аккуратный розовый куст совсем не похож на дикорастущий. Да и тропа не выглядит давно заброшенной.

А это что такое?

Сквозь заросли Ланцелот разглядел каменную ограду, увитую плющом, и через минуту тропа привела его к дубовым воротам, украшенным резными наличниками.

«Однако, – сказал сам себе рыцарь, – что за отчаянный человек рискнул поселиться здесь, под самым носом у дракона?»

Куда идти дальше, было непонятно, и Ланцелот решился толкнуть створку ворот. Она легко подалась, и перед истребителем драконов открылась панорама усадьбы. Там были плодоносящий сад и аккуратно подстриженная лужайка. Была ажурная беседка, и полдесятка садовых гномиков выглядывали из-под кустов. Мощённая камнем дорожка, обсаженная розами, вела к большому дому под терракотовой крышей. Но всё это Ланцелот разглядел потом. Первое, что бросилось ему в глаза, – это бассейн, наполненный изумрудной водой, и человек в красном купальном халате и шлепанцах на босу ногу, дремлющий в кресле-качалке.

Меньше всего Ланцелот ожидал увидеть здесь эту картину, дышащую умиротворением и послеполуденной негой. Словно и не существовало на земле никаких драконов, горя и нищеты. Будто специально, чтобы усилить это впечатление, из дома доносились негромкие звуки фортепиано.

Ланцелот пересёк двор и остановился перед спящим. Это был немолодой грузноватый мужчина с густой седой шевелюрой и такой же седой шкиперской бородкой. С носа его свисали очки, на коленях лежала раскрытая книга. Строением лица и тела мужчина немного напоминал бургомистра, но различие было налицо. Если каждая морщинка физиономии градоначальника выдавала пройдоху, лицемера и махинатора, то лицо спящего дышало безмятежностью и умиротворением. В этом халате он был похож на доброго Дедушку Мороза или же ожившего садового гнома. Было очевидно, что этот человек в ладу с собой и всем миром.

Ланцелот пребывал в замешательстве. Больше всего ему хотелось узнать, кто он, этот загадочный хозяин прекрасного дома. Но и терять время он был не намерен – ведь скоро дракон убьёт очередную жертву, если его не остановить. Помог случай: очки соскользнули с носа спящего, он проснулся и уставился на Ланцелота.

* * *

– Меня зовут Ланцелот, – торопливо и как можно более вежливым тоном начал рыцарь. – Простите меня великодушно… Я шёл мимо, и ворота были открыты…

– Не беспокойтесь, – ответил хозяин дома, – я никогда их не запираю.

Его глаза светились умом.

– Ещё раз извините, но мне очень нужно задать вам один вопрос, – продолжил Ланцелот. – Это очень важно, очень… Скажите, пожалуйста, как пройти к логову дракона. Вы ведь знаете?

– Вы ищете жилище дракона?

– Да.

– Ну тогда вы на месте. Оно здесь.

– Что вы имеете в виду? Где? – Ланцелот обернулся в недоумении.

– Да вот оно. – Мужчина махнул рукой в сторону дома.

– Позвольте… Но где же тогда дракон?

– Дракон – это я, – просто ответил хозяин.

Ланцелот на мгновение окаменел, а когда снова обрёл способность двигаться, рука его сама собой потянулась к мечу. Но он тут же её опустил и рассмеялся.

– Вы меня разыгрываете! Вы? Дракон? Если вы дракон, то где же ваши три головы? Крылья? Хвост, наконец?

– Молодой человек, – мужчина нацепил очки и внимательно посмотрел на Ланцелота, – вы, видимо, телевизор часто смотрите? Программу «Время»? Не рекомендую. Они там и не такое напридумывают… Вот ведь люди! Ведь знаете, что врут, а всё равно смотрите и верите!

– Но как же? Ведь это всем известно… у дракона три головы, хвост, крылья… он огромный… огнём плюётся. Это же во всех книжках описано… ещё с древних времён…

– Эх! – Мужчина снова снял очки. – Видимо, придётся вам кое-что объяснить. Так что садитесь и слушайте. Итак, трёх голов у нас никогда не было, это всё выдумки. Мы ж не монстры какие! Где это вы видели хоть какое живое существо даже с двумя головами, не говорю о трёх? Как вы вообще себе представляете жизнь с тремя головами? Нет, это всё люди выдумали, от страха. У страха глаза велики – вот в них и троится. – Дракон закинул ногу на ногу и продолжил: – Крылья и вправду были, не отрицаю. Но давно. А потом отпали в ходе эволюции. В связи с переходом на наземный образ жизни. Мы ведь ровесники динозавров. А с тех пор ой сколько воды утекло. Что касается хвоста, то он и сейчас имеется в рудиментарном виде. Я бы показал, да как-то неловко… Впрочем, у вас же копчик есть. Так что сами знаете.

– Всё равно не могу вам поверить! – Ланцелот глядел на дракона, как не выучивший урок школьник у доски. – Вы же выглядите точно как человек.

– Ну не совсем, чтоб уж точно. Есть некоторые детали… Но не в этом суть. Мы, драконы, давно среди людей живём, и, что греха таить, некоторые наши предки к вашим были не вполне равнодушны. Не только деловые связи имели. Вот моя родная бабушка, царствие ей небесное, была женщиной, из ваших. Это я точно знаю. А что уж там раньше было, в глубине веков? Так что во мне и человеческая кровь течёт, а сколько, сам не знаю. Но и драконья тоже, само собой. Да вот, извольте сами убедиться. – Дракон скинул с ноги тапку и продемонстрировал Ланцелоту четырёхпалую ступню, совершенно не похожую на человеческую. Три длинных пальца оканчивались треугольными когтями, ещё один, короткий, располагался к ним под прямым углом, а между пальцами Ланцелот углядел покрытые зеленоватыми чешуйками перепонки. Точно такие лапы были у динозавров из фильма «Парк юрского периода».

– Ну как? – спросил дракон, насладившись произведённым эффектом. – Теперь поверили?

– Теперь – да, – сухо ответил Ланцелот и положил руку на эфес меча.

* * *

Цель была достигнута – враг был перед ним. И этот враг оказался не таким грозным, как думалось. Сражаться предстоит на земле, а не в небе, и это хорошо. Да и срубить одну голову куда проще, чем три. Такие мысли пронеслись в голове Ланцелота. Но священная ярость, обуревавшая его всю дорогу от города, куда-то улетучилась. Слишком уж мирными казались пейзаж вокруг, сам хозяин, да и негромкие звуки музыки, доносившиеся из дома, не настраивали на воинственный лад.

Остались, правда, чувство долга и рыцарская честь, и Ланцелот постарался придать своему голосу побольше твёрдости:

– Поверил, да. Вы – дракон. В этом нет сомнений. И поэтому я вызываю вас на поединок. Защищайтесь, если вам дорога жизнь! – И он извлёк меч из ножен.

– Знаю, знаю, – небрежно махнул рукой дракон. Казалось, он совсем не был напуган. – Я ведь тоже книжки читаю, и мне ваше имя знакомо. Как только вы представились, я понял, зачем вы здесь. Но вынужден вас разочаровать: я не смогу доставить вам такого удовольствия. Я совершенно не умею драться. – И дракон улыбнулся рыцарю простодушной улыбкой большого ребёнка.

Такой поворот окончательно выбил Ланцелота из колеи. Ему ещё не приходилось вести поединок с таким противником. Точнее говоря, ему ещё не приходилось вести поединок ни с каким противником, но то, как он себе этот поединок не раз представлял, выглядело совершенно иначе. Поэтому следующий выпад рыцаря оказался не слишком убедительным:

– Ну тогда… Тогда не обессудьте, я вынужден вас убить. – И он поднял меч над головой.

– Это маловероятно, мой друг, – парировал дракон, не двигаясь с места.

– Но почему же?! – почти с отчаянием воскликнул рыцарь.

– Ну, во-первых, вы не станете убивать безоружного. Я ведь давно живу и ваши рыцарские повадки знаю. А во-вторых, сказать по чести, меня убивать совершенно не за что. И вы это сами начинаете понимать.

«Да он просто морочит меня! Зубы заговаривает», – подумал Ланцелот, и ярость понемногу снова начала им овладевать. В сознании всплыли молитвенно воздетые руки девушек с монумента, и рыцарю почудилось, что протянуты они именно к нему. Рука, держащая меч, окрепла, голос отвердел, и Ланцелот произнес отрывисто, будто вбивая каждое слово в башку дракона:

– Есть три причины убить тебя, чудовище. И их имена – Брунхильда! Агнетта! Эльфрида! Негодяй, что ты сделал с ними? Сожрал?! Или ещё что похуже, старый педофил?

Дракон впервые привскочил с места, и глаза его полыхнули возмущённо:

– Да что вы несёте, молодой человек! Сожрал?! Да вы в своем уме?! Как у вас язык поворачивается?! Да я, если хотите знать, вегетарианец с детства. Вообще мяса не ем. А уж человечину? Бр-р! Ужас какой! Как же вас там обработали, однако… – Дракон так разгорячился, что пот выступил на его лбу. Он сел и продолжил, понемногу успокаиваясь: – А что до «остального», на что вы тут изволили намекать, так я вот что скажу. Я хоть и староват уже, но от хозяюшки, бойкой и фигуристой, может, и не отказался бы. Всё же одному скучновато. Но эти же – совсем дети! Они мне как дочки. Да не беспокойтесь вы, живы они. – Дракон прочитал вопрос в глазах рыцаря. – Живы и здоровы вполне. Вон музицируют. Да опустите вы этот дурацкий меч наконец! Он меня нервирует. – И, повернувшись в сторону дома, дракон громко позвал: – Аня! Эля! Идите сюда, поздоровайтесь с гостем.

На зов из дома выпорхнули две белокурые девицы в лёгких платьицах, предстали перед рыцарем и присели в книксен. А та, которая постарше, стрельнула из-под руки в Ланцелота лукавым, любопытствующим взглядом. Раскланявшись, они умчались прочь, и в доме раздался звонкий девичий смех.

– Извольте убедиться, что с девочками всё в порядке. Эльфрида младшая, а та, что повыше, в белом, – это Агнетта. Была ещё Брунхильда, но я её учиться отправил в университет Тюбингена. Они ведь, когда ко мне попали, читать-писать толком не умели. Сам всему выучил.

– Клянусь, я ничего не понимаю, – выдавил вконец ошарашенный Ланцелот.

– Тогда садитесь и слушайте. И бросьте вы эту привычку чуть что мечом размахивать. Он вам здесь не понадобится, лучше уберите-ка вы его в чехол.

* * *

– Когда мой дом в Синих горах разрушило оползнем, я решил подыскать себе место поспокойнее, на равнине. И однажды, увидев эту прекрасную долину, понял, что хочу встретить старость здесь, среди этих лугов и перелесков, – так начал дракон свой рассказ, но он был прерван самым неожиданным образом.

Со стуком распахнулась калитка, и чьи-то руки в железных перчатках втолкнули во двор большой мешок. В мешке что-то трепыхалось. Вслед за этим за забором раздался топот ног и звон шпор.

Ланцелот вскочил с места и кинулся из двора наружу, но увидел там только мелькавшие среди деревьев блестящие латы убегающих стражников. Они улепётывали так резво, будто собаки кусали их за пятки. Тщетно рыцарь призывал их остановиться. Куда там! Через мгновение и след стражников простыл, на тропе остались сломанные ветви и обронённый в спешке железный шлем.

Ланцелот вернулся во двор. Мешок уже был развязан, и Агнетта с Эльфридой хлопотали вокруг сидящей на земле мертвенно бледной девушки-подростка. Широко распахнутые глаза Изольды – а это была, конечно же, она, – помимо следов отступающего ужаса, выражали ещё и крайнее изумление.

– Успокоить, умыть и накормить! – распорядился дракон, и вскоре из дома донеслись звон посуды, девичьи голоса и смешки. А дракон тем временем продолжил свой рассказ: – Итак, нашёл я это место, вырыл здесь на первое время землянку и перетащил в неё свой скарб. Пообжился немного и стал думать, как наладить отношения с местными. Решил отправить бургомистру письмо на электронную почту. Мол, я такой-то и такой-то, хочу поселиться в вашем округе, и нельзя ли получить от города небольшую ссуду на строительство дома? Со своей стороны, готов передать городу библиотеку, у меня много редких старинных книг. Могу детей учить или выполнять какую-нибудь административную работу, образование у меня хорошее, университетское.

Жду день, другой, третий – нет ответа. Неделя прошла, и вот утром нахожу возле своей землянки мешок, полный золота и драгоценностей. Ну признаться, такой щедрости от бургомистра я не ожидал. Сначала изумился, а потом нашёл в мешке газету – в неё какие-то украшения были завёрнуты. Прочитал – и глаза на лоб полезли. Там бургомистр опубликовал официальное сообщение для народа. Мол, объявился возле города страшный огнедышащий дракон о трёх головах. И дракон этот требует дани, а иначе грозит город спалить. Посему все горожане должны золото и драгоценные камни сдать в магистрат, у кого сколько есть. А кто не сдаст – в тюрьму. Сначала я своим глазам не поверил.

Подключился к интернету, поймал местное телевидение, а там с утра до вечера эксперты всякие и чиновники о драконе рассуждают. Надо, говорят, в это тяжёлое время потуже затянуть пояса и сплотиться вокруг начальства. И денег побольше собрать на ополчение, чтобы дракона извести. Ввести осадное положение и отменить выборы. И дальше в том же духе. Я, конечно, возмутился, стал письма писать. Штук десять написал, но всё без толку. Никакого ответа. Тогда я решил сам золото вернуть: принести его в магистрат и отдать бургомистру прямо в руки. Думаете, легко в мои-то годы носить на своём горбу мешки с золотом по холмам? Пока дотащил эту тяжесть до города, чуть не окочурился. И что же? Стражники меня даже на порог не пустили. «Я дракон, – говорю, – принёс ваше золото». А они: «Иди отсюда, отец, не морочь голову». Оставил я мешок с запиской у ворот и вернулся домой еле живой: руки-ноги от усталости отваливаются. А наутро смотрю: мешок опять тут, стоит на том же месте. Отдышался я немного и ещё раз попробовал с мешком в город прорваться. С тем же результатом: опять прогнали от ворот. В тот раз мне ещё охранник на дорожку пинка дал железным сапогом, чуть копчик не сломал. И тогда я решил: раз так – воля ваша. Кое-что я уже заработал, таская тяжеленный мешок туда-сюда. Часть золота я продал и построил вот этот дом. Бассейн вырыл. С тех пор так и живу. Беру немного, сколько нужно для жизни, моей и девочек, не больше. А остальное жертвую на благотворительность, перевожу в разные фонды. Так что большая часть дани горожанам возвращается, только они об этом и не догадываются. Ну кроме тех двадцати процентов, которые… хотя это не моё дело…

* * *

Пока длился этот рассказ, Изольда уже совершенно освоилась в доме дракона, и от её страха не осталось и следа. Девушки устроили игру в резинку на лужайке перед бассейном. Дракон поглядывал на них с отеческой нежностью, и Ланцелот, наблюдая эту картину, сразу и безоговорочно поверил во всё то, что услышал.

– Раз в год я нахожу у ворот очередной мешок с данью, – продолжал дракон. – А три года назад в моём доме появилась Брунхильда, и расходы немного выросли.

– Как же это случилось?

– Да так же, как и сегодня. Вы же сами видели. Услышал во дворе шум, вышел – а у калитки мешок стоит, больше обычного. В мешке – девчонка, симпатичная, белокурая, но от страха окаменевшая. Ни слова произнести не могла. Ну успокоил её как мог, она и говорит: мол, я – подарок дракону ко дню рождения. Какому такому дню, я не понял. Я и даты рождения-то своего не знаю! Пришлось полезть в интернет и убедиться, что не придумывает девчонка ничего. Весь город в трауре по невинно убиенному дитя, которое богомерзкий дракон потребовал себе ко дню рождения! Только об этом и говорят.

– Это я потом уже сообразил, что мифический мой день рождения случается в аккурат за неделю до выборов бургомистра. Естественно, объявляется национальный траур, чрезвычайное положение, митинги и собрания запрещают, и выборы проходят на ура, в обстановке патриотического подъёма. Побеждает, конечно, нынешний бургомистр, с сокрушительным перевесом. Тут уже я рассвирепел не на шутку. Ну дань – это куда ни шло, это всего лишь деньги. Но выставлять меня детоубийцей – это уже слишком. Этого я так не оставлю. Хотел было я сам в город идти объясняться, да мой копчик заартачился: не забыл он ещё сапог охранника. Поэтому я Брунхильду накормил, обогрел и велел отправляться домой да рассказать там всем, что в действительности происходит.

– И что же? – поинтересовался Ланцелот.

– Представьте себе, они её не приняли! Выгнали! Свои же, родные! Нам, говорят, уже квартиру новую дали, как семье национальной героини, и пенсию пожизненную назначили. Что же это, всё назад отдавать? На что же мы будем сестёр твоих растить? Ты о них подумала? Не позорь нас, говорят. Умерла – так умерла. Уходи поскорее, пока тебя соседи не увидели, и дорогу сюда забудь.

– Да, дела…

– Пришла она вся в слезах, замёрзшая. Ну не зверь же я, не мог её оставить в лесу ночевать. Поселил в своём доме, стал грамоте учить, развлекать, заботился как мог. Через пару месяцев она о доме своём и думать забыла. Девушка способной оказалась. Память молодая, всё на лету схватывает. Серьёзная, усидчивая. Она – моя гордость. Первенец, если можно так выразиться. Выучится в Германии, думаю, хорошую карьеру в науке сделает. Ну а потом появилась Агнетта, и жизнь стала ещё веселее. Аня совсем на Бруню не похожа: шалунья, ни минуты на месте не усидит. От неё в доме постоянный тарарам. Прирождённая артистка, всё время что-то представляет. За месяц фортепиано так освоила, будто всю жизнь играла. Теперь нам домашние концерты даёт. Книжки глотает запоем, но всё больше романы и стихи. Привык я уже к ним, к девочкам этим, не понимаю, как раньше один жил.

Солнце клонилось к закату. Тени деревьев легли на водную гладь бассейна, вечерний ветерок сотворил на воде лёгкую рябь. В разговоре возникла пауза. Ланцелот осмысливал услышанное и делал выводы.

Выводы оказались неутешительными: его, Ланцелота, миссия окончилась полным провалом. Воевать было не с кем и не за что. Мало того: всё то, о чем он думал и мечтал, чем дышал, к чему готовился, – короче, вся его жизнь в последние годы – оказалась никому не нужным хламом. Но разочарования не наступило. Напротив, Ланцелотом завладело чувство облегчения: в такой прекрасный вечер сама мысль, что ещё несколько часов назад он грезил убийством, казалась дикой.

* * *

Прошло пять лет с того дня, как Ланцелот нашёл на чердаке старый фамильный меч. В тот день его жизнь аспиранта солидного академического института совершила цирковой кульбит, отбросивший беспечного мажора в стан одержимых неформалов. Юноша поставил крест на неоконченной диссертации, и им овладела навязчивая идея продолжить семейную традицию, стать истребителем драконов. С головой ушёл он в чтение старинных книг, перемежая это увлекательное занятие тренировками с мечом. За эти пять лет он, казалось, узнал всё о драконах, их повадках и строении, сильных и слабых сторонах, да и технику боя с мечом на земле и в небе отточил до совершенства. И что же?

Нет на земле никаких огнедышащих драконов! Нет и не было! Есть только добрый дедушка в красном халате. А летающие трёхголовые чудовища – лишь плод человеческой фантазии, возбуждённой ужасом бытия.

Солнце уже цеплялось за верхушки деревьев, и надо было успеть до темноты дойти до города. Ланцелот встал и приготовился прощаться.

– И что же вы намерены теперь делать? – опередил его дракон.

– Сначала спать, у меня был длинный день. А завтра пойду на телевидение и расскажу всё как есть. Пусть все знают, что бояться им нечего. Что девочки живы и счастливы. Что не надо теперь надрывать пупки, собирая это золото. Потом пойду к бургомистру и похлопочу, чтобы вам назначили достойную пенсию. Мне они не посмеют отказать. Миссия моя не окончена, теперь она в том, чтобы восстановить справедливость.

– Не советую, мой друг… Впрочем, у вас всё равно ничего не получится, поверьте.

– Почему же это? – удивился Ланцелот.

– Ну, во-первых, не позволит бургомистр.

– Объясните.

– Ну что же вы как маленький! Разве не понимаете? Он же в доле. Да-да, и не смотрите на меня так. Из тех денег, что город собирает для дракона, двадцать процентов бургомистр оставляет себе. Что вас так удивляет? Это называется откат… коммерческая сделка… Разве в вашем мире не так? Так что не обессудьте, но завтра вы окажетесь не на экране телевизоров, а в тюрьме как смутьян и распространитель вредоносных небылиц. А ещё вернее – в сумасшедшем доме.

– Вот каналья! Негодяй! Мне он сразу не понравился. Ворюга и лицемер, у него на лбу написано.

– И это ещё не всё. Дело тут не только в деньгах. Он же без меня, дракона, как без рук. Рассудите сами: смог бы бургомистр столько лет оставаться при должности, на кормушке сидеть, если бы не было дракона? То-то же. Дракона-то никто в глаза не видел, но все думают, что это бургомистр с ним договаривается, чтобы тот город не спалил. Так что, дорогой мой, психушка вам обеспечена.

– Ну это мы ещё посмотрим, чья возьмёт. – В Ланцелоте пробудился боевой дух. – Есть же в этом городе нормальные люди? Когда они узнают, как их дурили столько лет, старый пройдоха слетит как миленький, никакая стража не поможет. Каким же я был дураком! Искал мифического дракона, а настоящего-то и не заметил. Но теперь он от меня не уйдёт, будьте покойны!

– Не обольщайтесь, молодой человек, никто вам не поверит. Вы здесь человек новый, приезжий, а бургомистр – он свой, коренной, да крепкий хозяйственник, как он сам о себе говорит. За него каждый год голосуют чуть не единогласно. Зря, что ли? Так что сочтут вас чудаком или сумасшедшим. А ещё хуже – объявят подручным дракона, и вовек не отмоетесь. У бургомистра все газеты и телевидение под контролем. А если кто вам и поверит, то виду не подаст. Дракон ведь не только властям необходим, но и людям тоже.

– Как же так? Ведь их же просто грабят именем этого несуществующего чудовища!

– Согласен, живут они неважно. Но уверены: во всём дракон виноват. Таковы обстоятельства. А не будет дракона, кого винить станут? Друг друга. Близких своих. Передерутся – и всё тут. Это ж придётся всю картину мира в их мозгах перевернуть с ног на голову, а люди этого не любят.

– Пусть так, – закипело в груде Ланцелота юношеское упрямство. – Пусть я буду один против всех! Но у меня есть кое-что. – Ланцелот похлопал по чехлу с мечом. – И поверьте, я умею с этим обращаться. Видел я этих стражников – мне они не противники.

– Не хорохорьтесь, мой друг, это не к лицу опытному воину. Ну предположим, вы скинете бургомистра, во что я лично не верю. А дальше-то что, вы подумали? Кто будет управлять? Вы? Не верю, не тот вы человек… Значит, начнётся свара за власть. А кто в ней всегда побеждает? Вот именно: самый хитрый, коварный и жестокий. Итак, пройдёт пара лет, и появится новый дракон, похуже нынешнего. Да и не так он плох, этот бургомистр. Вот, говорят, интернет провел высокоскоростной, рынок обустроил, порядок в городе. А какой памятник на площади поставил – это же шедевр монументального искусства! Ну ворует, конечно. А кто теперь не ворует? Зато не убийца…

* * *

«А ведь этот чёртов дракон и тут прав», – подумал Ланцелот. День подходил к концу. Вечерний ветерок зашелестел в кронах деревьев. Надрывались призывным криком лягушки. Стрекозы носились туда-сюда над чашей бассейна. Из дома вновь донеслись звуки музыки: Агнетта заиграла рапсодию Листа. На душе у Ланцелота было паршиво.

Ещё сегодня утром всё казалось простым и понятным. Надо найти и убить дракона, освободить горожан. Или погибнуть с честью в бою и заслужить их благодарность и славу. А сейчас, вечером, будущее, и не только ближайшие дни, но и будущее вообще, предстало перед мысленным взором Ланцелота покрытым густым туманом неопределённости.

Дома его никто не ждал. Да и заняться там ему было совершенно нечем, откровенно говоря. Научная карьера была загублена безвозвратно. Капитала Ланцелот не нажил. А умение размахивать старым мечом, как понимал теперь рыцарь, вряд ли пригодится в его жизни. Однако смеркалось, и надо было идти в город. Ланцелот поднялся, чтобы попрощаться.

– Куда же вы на ночь глядя? – сказал дракон. – Ночью, через лес? Нет уж, оставайтесь у меня. Переночуете и поутру двинетесь. А ещё лучше – оставайтесь-ка вы у меня насовсем. А что? Места тут предостаточно. У меня в доме прекрасная библиотека. Вы, вижу, человек образованный, будет что обсудить. С девчонками мне, конечно, хорошо, но ведь они совсем юные, хочется иногда и с кем повзрослее пообщаться. А то ведь можно и одичать тут, в лесу.

Ланцелот призадумался. Откровенно говоря, ему и самому не очень-то хотелось покидать этот дом.

– Что же я буду делать здесь? Не привык я быть нахлебником.

– Почему же обязательно нахлебником? А вы займитесь, скажем, писательским трудом. Напишите хорошую книгу. Вот, например, о нас, драконах. В книгах материала предостаточно, да и я вам расскажу многое. А то, знаете, столько небылиц о нас напридумывали, что пора уже… Напишите подлинную историю драконов и людей, и потомки будут вам благодарны.

Ланцелот колебался, перспектива казалась ему очень заманчивой. Дракон продолжал:

– Да и девчонки будут рады. Скучно им со мной, стариком. А вы человек молодой. Думаете, я не заметил, как Агнетта на вас поглядывает… Кстати, поможете мне их учить.

«Да, Агнетта очень даже привлекательна, – подумал Ланцелот, – И скоро ей будет восемнадцать, и тогда… Ладно, будь что будет, останусь ночевать, а об остальном подумаю завтра».

Солнце ушло за горизонт, смолк вечерний птичий гам, из леса потянуло сыростью. Заканчивался этот длинный, наполненный открытиями день. Может быть, он станет самым важным в жизни рыцаря.

Агнетта принесла чай.

Человек и дракон молча сидели друг напротив друга, и у обоих на душе было хорошо.

2022

Новое платье императора

Если заголовок этой истории кажется вам знакомым, вы не ошиблись. Ханс Кристиан Андерсен уже написал когда-то сказку именно с таким названием. Наверное, чтобы избежать ненужных ассоциаций с датским королем Фредериком VI, правившим тогда.

На русский язык это название в конце XIX века почему-то перевели как «Новое платье короля». Наверное, чтобы избежать ненужных ассоциаций с нашим правившим тогда императором Александром III Александровичем.

Но беда не в этом. Король ли, император ли – суть дела от этого не меняется. Беда в том, что Ханс Кристиан этот рассказ не закончил, а остановился на самом интересном месте. И мы так и не узнали, что же было дальше.

Дело было так. Пасмурным весенним утром 1837 года Ханс Кристиан проснулся ни свет ни заря и сразу сел за работу. Взял бумагу, гусиное перо и начал писать о некоем короле (пусть уж будет король, раз так случилось), который очень любил роскошно одеваться. Потом он написал, как два жулика-чужестранца подрядились выткать волшебную ткань невиданного узора и расцветки и сшить из неё новый королевский наряд. Но ткань эту не смогут увидеть те, кто глуп или сидит не на своем месте. Впрочем, вы и так всё это знаете…

И так дошёл писатель до того места, когда какой-то мальчишка, указывая на короля, закричал: «Men han har jo ikke noget paa!». Что по-русски означает «Но на нём же ничего нет!».

Когда сказочник написал эти слова, часы пробили время обеда. Пришлось отложить перо. В столовой Ханса Кристиана ждал знаменитый смёрребрёд: многоэтажный бутерброд из кусочков ржаного хлеба, обмазанных маслицем, поджаренного бекона, говяжьего заливного, паштета, белой редисочки и тёртого хрена. Любимое лакомство выглядело так аппетитно, что Ханс Кристиан и думать забыл о голом короле и его доверчивых подданных.

После обеда следовало вздремнуть часок-другой. А к вечеру у писателя начался очередной многодневный приступ неврастении, которой он страдал всю свою жизнь. К тому же закончились деньги, и пришлось писателю отдать рассказ в печать как есть, незаконченным. Так мы, читатели, и не узнали, что же произошло дальше.

Придётся, видно уж, мне взять на себя эту миссию и закончить историю. А случилось в ней вот что.

Слова мальчика не произвели на горожан должного впечатления. Ну, мало ли что несёт этот малец. Рано ещё ему судить о делах государственных, касающихся особы Его Величества. Даже мы, взрослые, себе такого не позволяем, так подумал каждый городской обыватель. Видно, мальчишка непроходимо глуп, вот и не дано ему видеть изысканный наряд короля, о котором говорит весь город. И что с того, что я тоже его не вижу! Разве можно в наше непростое время доверять самому себе!

Огромный исторический опыт научил подданных этой империи: если власти говорят одно, а собственные глаза наблюдают другое, то доверять следует властям, а не своим обманчивым чувствам.

Короче, шествие продолжилось без эксцессов, в обстановке всеобщего воодушевления, и вмешательства королевской гвардии не потребовалось. А мальчика два стражника взяли под белы руки и увели во дворец для беседы с Первым Министром двора, ведавшим вопросами государственной безопасности.

О чем они беседовали, неизвестно. Однако вскоре служба королевской безопасности выпустила пресс-релиз. Из него следовало, что этот мальчишка известен своим дерзким нравом и даже уже привлекался к административной ответственности. Выяснилось также, что он лайкал в соцсетях посты опального третьего министра двора, ныне отбывающего в королевской темнице срок за казнокрадство. И налицо явные признаки провокации в интересах императора одной заморской недружественной державы.

А к вечеру и сам мальчик появился в ток-шоу сверхпопулярного телеведущего Христофора фон Наттергаля. Там он объяснил, что его выкрик был адресован отнюдь не Его Величеству, а как раз императору заморской державы. И слово «голый» он употребил в фигуральном смысле, имея в виду политическое убожество и духовную нищету, которые являются неизбежным следствием отказа от традиций и потакания модным, но сомнительным ценностям.

Мальчишку простили и назначили королевским пажом. Он должен был теперь подавать королю его новый наряд. Что касается иностранных ткачей, то их задержали стражники на границе и доставили в кабинет первого министра. Тот беседовал с ними при закрытых дверях, а потом отпустил восвояси.

Следующие два дня король работал с документами в своих апартаментах и не показывался публике. А народ живо обсуждал произошедшее. Громадное большинство подданных были убеждены, что новый наряд короля изыскан и прекрасен, только им, ничтожным, не суждено насладиться его великолепием в силу природного скудоумия. По вечерам подданные включали телевизор и наслаждались дебатами экспертов в шоу фон Наттергаля. Те наперебой хвалили короля и его новое платье и рассказывали друг другу, как ловко наш король утёр нос их заморскому императору. Такие речи наполняли обывателей чувством гордости за державу, могучим рывком встающую с колен.

Лишь немногие горожане втайне признавались себе, что король-то голый. Но утешали себя тем, что за этим явно кроется какой-то важный государственный замысел, разгадать который им, обывателям, пока не под силу. В это непростое время, когда враги теснят королевство со всех сторон, надо положиться на мудрость короля и поддержать его. Он знает, что делает. И нагота ничуть не умаляет его величия.

Была, конечно, и небольшая кучка скептиков, какие всегда найдутся в любом королевстве. Эти, запершись в своих кухнях, шептали друг другу, что, мол, король сам всё это устроил. Просто ему нравится демонстрировать подданным свой мощный торс, накачанные бицепсы и прочие выдающиеся достоинства. И что, мол, это не к лицу правителю великой державы.

На третий день король надел свой волшебный костюм и вышел в нём на заседание Государственного совета. Там он с удивлением обнаружил первого министра в новом платье, не уступавшем по роскоши и блеску его собственному наряду. То есть король не увидел вовсе никакого платья, а только совершенно голого министра, но виду не подал, а, напротив, похвалил великолепный узор и расцветку парчовой ткани.

Двор охватила паника. Десятки стражников бросились на поиски чужеземных ткачей. Те уже успели зарегистрировать акционерное общество Magic Dress. Заказы и авансы посыпались на него как из рога изобилия. Пришлось закупить ещё десятки станков и нанять рабочих, которые денно и нощно ткали невидимую волшебную ткань. Королевское министерство финансов выделило фирме огромную субсидию.

Недели не прошло, как вся придворная публика, не исключая поваров, гвардейцев и постельничих, щеголяла в нарядах с невидимым лейблом MagicDress. Затем настала очередь прочей городской знати. Пример им подал фон Наттергаль и его эксперты, пришедшие на очередное шоу в чем мать родила. То есть, пардон, в волшебных заграничных нарядах. Четыре часа кряду они доказывали друг другу, что только одежда от Magic Dress в наибольшей степени соответствует вековым обычаям народа этого королевства. И были так убедительны, что присутствовавший там член Государственного законодательного совета пообещал немедленно внести соответствующие поправки в Закон о защите традиционных ценностей.

После этого все богатеи города кинулись покупать правильную одежду. Дошло бы и до простого народа, но ему такие наряды оказались не по карману.

Через месяц уже никого не удивляло, что протокольные государственные мероприятия, балы, приёмы и вообще все собрания, где присутствуют сильные мира сего, напоминали сцены из городской бани. Появление в обществе одетым по-старому стало не просто поступком неприличным, но подозрительным вольнодумством.

Сложнее дело обстояло с иностранными дипломатами. Если послы соседних дружественных стран легко и непринуждённо перешли на новую форму одежды, то представители более далёких и не столь дружественных держав поначалу ни в какую на это не соглашались. Пришлось министру по международным делам разъяснять, что столь вызывающее игнорирование местных традиций может осложнить и так непростые отношения между народами. Скрепя сердца, дипломаты волей-неволей, но согласились поступиться собственной гордостью во имя международной стабильности. Поначалу они жутко стеснялись, даже пытались надевать трусы или прикрывать причинное место ладошкой. Но постепенно привыкли, и всё пошло своим чередом.

Однажды король со своей свитой, одетой в соответствии с новой модой, неожиданно навестил цеха фирмы. Он походил среди стрекочущих станков, пощупал руками воображаемую ткань, одобрительно похлопал по плечу рабочего и уединился в кабинете с основателями компании. О чем они говорили, история умалчивает. Известно лишь, что на следующий день фирме Magic Dress был перечислен из казначейства крупный грант на пошив нового, ещё более роскошного королевского платья.

А неделю спустя лучшие люди королевства были приглашены на бал в честь Дня независимости этой страны. Дворцовый зал приёмов, сверкавший золотом, огнями и до зеркального блеска натёртым паркетом, оказался переполнен. Высокое собрание явило собой настоящий парад мужских и женских достоинств любых форм, фасонов и размеров, которые только может представить себе воображение читателя.

Кого тут только не было! Статные офицеры, лихо подбоченясь и опираясь на свои роскошные сабли, занимали центральную часть зала. Рядом их молодые подруги в предвкушении танцев гордо демонстрировали свои юные прелести. У дверей в королевские покои выстроились в ожидании монарха разномастные члены Государственного совета и затесавшийся в их ряды фон Наттергаль. Пузатые купцы и промышленники толпились по бокам зала, за колоннами, и их жёны наподобие кариатид, только без всякой драпировки, если не считать таковой бриллиантовые колье и диадемы, подпирали стены своими дебелыми телами. Отдельной кучкой, прячась друг за друга, сгрудились иностранные послы. Наиболее дальновидные из них прикрывали интимные места коробками с подарками, предназначенными к поднесению Его монаршей милости в честь национального праздника. Оркестранты на хорах использовали для тех же целей пюпитры, а дирижёр заранее повернулся к залу спиной. Лакеи в напудренных париках с непроницаемыми лицами, но без штанов разносили напитки.

Стоит добавить, что присутствующие на королевском приёме – все как один, и лакеи, и министры, и купцы с жёнами, и офицеры, и послы, и даже сам фон Наттергаль – беспрестанно кашляли и чихали. Оно и неудивительно: топить тогда было не принято, по залам гуляли сквозняки, так что щеголять в хоть и изысканных, но лёгких одеждах от Magic Dress было престижно, но неполезно для здоровья.

– Его Величество король! – выкрикнул наконец голый мажордом и стукнул жезлом по паркету. Распахнулись двери, по залу пронеслось дружное, в сотню глоток «Ах!» и наступила полная тишина, такая тишина, что стало слышно пение сверчка за стеной.

В дверях стоял Король. Он был одет в парадный костюм, поражающий воображение своей красотой и роскошью. Короткий камзол зелёной атласной ткани, расшитый золотыми узорами, украшали галуны и банты. Шею монарха прикрывал большой, до груди, белоснежный кружевной платок. Из-под камзола виднелись широкие и короткие, до колен, атласные шаровары с вытканными на них причудливыми узорами в виде райских птиц. Ноги Короля в белых шёлковых чулках были обуты в башмаки на очень высоких каблуках, обтянутые зелёным бархатом и украшенные бантами. Голову венчала корона, непонятно как державшаяся на пышном парике из чёрных курчавых волос. Завершала всё это великолепие пурпурная мантия, поражающая богатством и искусностью выделки, подбитая мехом горностая и столь длинная, что полы её нёс паж. Сам паж был одет в бархатный костюм в фиолетовых тонах, бархатный же берет, красные чулки и того же цвета туфли с золочеными пряжками.

Собравшиеся молча смотрели на Короля, даже забыв от изумления склониться в почтительном поклоне, Король смотрел на них, пока звенящую тишину не нарушил голос пажа, то есть того самого мальчишки, с которого и началась наша история.

– Да они же все голые, Ваше Величество! – вскричал этот паршивец.

– Ага, – ответил Король и довольно ухмыльнулся.

Тут и сказочке конец.

2022

День Победы

Каким ветром занесло Ланса в этот далёкий, очень далёкий от его родных мест город, он и сам уже, думаю, не вспомнит. Зная его, я предполагаю, дело не обошлось без юной красавицы. А может, и не столь юной и не такой уж красавицы, но особы, без сомнения, весьма привлекательной, иначе такой видный мужчина, как Ланс, вряд ли бы отправился из-за неё в далёкий путь.

Знаете ведь, как это бывает. Познакомились где-нибудь у тёплого моря, и знакомство это оказалось взаимоприятным во многих отношениях. Под конец обменялись адресами, и тут само собой вырвалось обещание непременно приехать в гости. А иначе зачем, скажите на милость, тащиться в такую даль, туда, где нет никаких важных дел?

Впрочем, когда Ланс рассказывал мне эту историю, никакая особа упомянута не была. Возможно, я её выдумал. А может, удивительные события, случившиеся в этом городке, заставили Ланса забыть обо всём другом. Одно я могу утверждать уверенно: мой приятель вернулся домой совсем не тем, кого я знал прежде.

Тут настало время сказать, что Ланс – мой бывший сокурсник по университету и просто хороший товарищ. Его полное имя Ланселот, и он потомок древнего рыцарского рода. Впрочем, происхождение мало повлияло на его характер. Разве что рудиментарные понятия о чести, столь нехарактерные для нашего времени, достались Лансу от его благородных предков. Да ещё богатырское телосложение и раскатистый командирский баритон. В остальном на сурового воина он совсем не похож. Нет в нём воинственности. Предания героической старины не будоражат его воображение. Размахивать мечом направо-налево всегда казалось ему занятием грубым и бесперспективным. Из всех жарких битв Ланс предпочитает любовные и достиг в них большого изящества. Он – натура романтическая и открытая, жаден до новых впечатлений и легко находит общий язык с людьми самого разного толка. Потому и выбрал мирную и увлекательную профессию антрополога. Слоняться по дальним углам нашей необъятной империи, расспрашивать людей об их житье-бытье, заводить новые знакомства, а заодно и любовные интрижки – вот его стезя.

Не знаю уж, каким образом, но удалось-таки Ланселоту выбить из родного университета грант на изучение быта и обычаев обитателей того самого городка, где жила предполагаемая мною безымянная красавица. Название городка я толком и не запомнил – вроде Камелот или как-то очень похоже, – и находится он в горном краю, на самых задворках империи, куда скакать тридцать три дня без остановки.

* * *

И тут выяснилось, что известно об этом городке и его жителях немного. Ланс прочитал всё, что смог найти о них в университетской библиотеке. Оказалось, что источники путаются в датах и сути исторических событий. И даже Википедия разместила статью об истории этого городка с пометкой «Достоверность не подтверждена».

В одних книжках говорилось, что основал его сам король Артур в середине V века, в других основателем называли Персиваля Уэльского, и произошло, мол, это в начале века VI. Третьи доказывали, что всё это лишь легенда, и в действительности этот самый Камелот – ну или как его там – возник на полтысячи лет позже из поселения ремесленников. Упоминалось также о нашествии на город кровожадных драконов, но когда это было и чем закончилось, из книг было непонятно.

Единственное, в чём различные источники сходились, это в том, что жители Камелота (пусть уж будет Камелот) слыли весьма воинственными, и вся история города в прошлые века – это нескончаемая череда больших и малых войн. Впрочем, то же можно сказать о любом средневековом царстве. Правда, как утверждалось в этих книгах, воины Камелота отличались особенной доблестью и умением в ратном деле, а городские ремесленники были весьма искусны в создании оружия и доспехов. Славился город и ежегодными турнирами, на которые съезжались самые благородные и отважные рыцари империи. Некоторые авторы отважились утверждать, что именно в Камелоте был впервые придуман кодекс рыцарской чести и даже что именно там находился знаменитый Круглый стол, за которым рыцари могли считать себя равными друг другу. О крестьянах, кухарках, прачках, продавцах фруктов, булочниках и прочих обитателях этого королевства в книгах и вовсе ничего не говорилось, будто их и не было. Вот и всё, что узнал Ланс о прошлом Камелота.

Что же касается современности, то и тут сведений оказалось маловато. Из-за своей отдалённости Камелот редко попадал в сводки имперских новостей, и создавалось впечатление, будто там не происходит ничего достойного внимания. Записки немногочисленных путешественников и блогеров, когда-либо посещавших Камелот, многого не добавили. Из них Ланс узнал, что нынешние жители городка дружелюбны и приветливы, выглядят довольными жизнью, дома их ухожены, быт устроен, городское хозяйство в порядке, общественная жизнь насыщена событиями местного значения. Есть у них и нечто вроде собственной религии, основанной на почитании героев прошлого. А главный городской праздник – День Победы. Ежегодно он отмечается с большим размахом. Очевидцы, которым повезло на этом празднике побывать, остались впечатлены его красочностью и масштабом. Но вот кого, как и когда победили камелотцы, Ланс из этих записок так и не узнал.

Почему-то этот факт его особенно заинтересовал. Очень ему захотелось на этом празднике побывать и самому узнать, что к чему. Взглянув в календарь, Ланс убедился, что времени у него в обрез, только-только добраться. Потому, не откладывая, получил в бухгалтерии командировочные – суточные, на постой, на фураж и прочее – быстренько оседлал коня и тронулся в путь. Скакал днём и ночью почти без отдыха. Едва успел к сроку.

* * *

Если бы я не чурался штампов, то написал бы, что Ланс попал с корабля на бал. Ранним утром, когда он, утомлённый долгой дорогой, въезжал в городские ворота, праздник уже начался, и узкие улочки Камелота были заполнены публикой. Ланс оставил коня на парковке возле ворот и, узнав у парковщика дорогу, неспешно отправился пешком к ратушной площади, где ожидались главные торжества.

Блогеры оказались правы: городок выглядел очень ухоженным. Брусчатые мостовые, черепичные крыши домов и витрины магазинов сверкали чистотой, фасады радовали глаз свежей окраской и изяществом резных оконных наличников, вдоль стен были разбиты цветники. К запаху роз примешивался аромат кофе и выпечки. Столики многочисленных кафе, примостившихся прямо на узких тротуарах, были заполнены празднично одетыми горожанами. Бархатные жилеты и шалоновые сюртуки, муслиновые платья и изысканные шляпки из итальянской соломки, украшенные лентами и цветами, детские кружевные воротнички – всё это явно было извлечено из сундуков по случаю торжества. Ланс залюбовался картинкой. Казалось, в самом воздухе этого городка было разлито ощущение солидной патриархальности, уверенности и спокойствия.

Из репродукторов, расставленных вдоль улиц, доносилась песня:

Вечно славься День Победы – этот самый главный день!

Позади былые беды, навсегда исчезла тень!

Пусть всегда сияют светом счастья детские глаза!

Чтим мы древние заветы – позабыть их нам нельзя!

Поднявшись по извилистой улочке, Ланс достиг небольшой, утопающей в цветах круглой площади. Фасады домов были украшены портретами людей в средневековых рыцарских доспехах. Они были расположены таким образом, что составляли круг, и рыцари на портретах будто смотрели друг на друга. «Да это же Круглый стол!» – сообразил Ланселот и стал вглядываться в лица на портретах. Не исключено, что среди этих людей был кто-то из его далёких предков.

И тут обнаружилось, что нарисованное лицо, глядящее на него с центрального фасада площади, очень похоже на его собственное. Во всяком случае, так показалось Лансу, а правда это или нет, не нам судить. Рыцарь на портрете выглядел старше него, в его глазах читались мудрость и опыт, а широкое лицо, покрытое глубокими складками и заросшее курчавой рыжеватой бородой, выражало властность и решительность. Взгляд его был устремлён куда-то вдаль, поверх черепичных крыш и городских стен, и казалось, будто этот взгляд пронзает пространство и время и незнакомец видит то, что недоступно другим. Одной рукой он опирался на рукоятку меча. Словом, выглядел так, как и должен выглядеть суровый средневековый воин.

Образ рыцаря на портрете совершенно не гармонировал с мирной утренней атмосферой патриархального городка. Горожане готовились на славу провести этот праздничный день.

Пора было уже заняться делом, которое привело Ланса в Камелот, и он присел на свободный стул рядом с седоватым мужчиной в старомодном велюровом пиджаке и столь же винтажном шёлковом шейном платке.

– С праздником! – приветствовал Ланса незнакомец. – С днем Великой Победы!

– С праздником! – отвечал Ланс. Он намеревался сразу приступить к расспросам, но в этот момент умиротворяющее спокойствие праздничного утра было нарушено выкриками и суетой, столь неожиданной для этого места. Около одного из зданий, прямо напротив кафе, образовалась возбуждённая толпа. Она возмущённо гудела, и тому нашлась причина. Светлый, фисташкового цвета, фасад дома был безнадёжно испорчен неумелым рисунком, нанесённым чёрной краской из пульверизатора. Анонимный художник не был мастером своего дела: линии расплывались, краска стекала потёками. Рисунок изображал не то птицу, не то рептилию с двумя головами, повёрнутыми друг от друга. Орудие преступления – баллончик автомобильной эмали – валялся тут же на земле, у ног виновника, которого крепко держали за руки. Через минуту появились стражники и увели нарушителя спокойствия.

Ланс вернулся за столик и только открыл рот, чтобы задать соседу первый вопрос, как музыка из репродукторов сменилась голосом диктора. Тот сообщил, что через час на ратушной площади начнется рыцарский турнир на призы бургомистра в честь Великой Победы, а после него – военный парад.

Незнакомый мужчина заторопился допить свой кофе.

– Надо идти, не то займут все места на трибунах, и ничего толком не увидишь. Вы пойдёте?

– Пойду, – сказал Ланс, – но прошу, ответьте сначала на один вопрос. Дело в том, что я приезжий и плохо знаю вашу историю. Пожалуйста, скажите, это день победы над кем? Кого вы победили? И когда?

Дружелюбная улыбка враз сползла с лица незнакомца. Голос его стал сух и колюч:

– Молодой человек, прекратите ёрничать. Как вы можете так… В такой день! Ничего святого! – Он даже очки надел, чтобы лучше рассмотреть Ланса. – А может, вы из этих? – Он кивнул в сторону фасада, испорченного незадачливым любителем стрит-арта. – Всем-то вы недовольны! Хотите старое вернуть? Не выйдет. Не дадим! Даже не думайте!

Сердито сверкнув очками, он ушёл, оставив Ланса совершенно ошарашенным. Такого поворота тот не ожидал и решил быть более острожным в расспросах. Тем временем голос из репродуктора вновь объявил о предстоящем турнире.

– Цирк это, а не турнир! – раздался голос за спиной. – Смех один, да и только. Напялили эту пластмассовую одежонку и воображают себя рыцарями…

Ланс обернулся и обнаружил, что голос принадлежал сидящему за соседним столиком сухопарому джентльмену, очень пожилому, лет, пожалуй, за девяносто, в застёгнутом на все пуговицы зелёном кожаном френче.

– Вы так думаете? – осторожно, чтобы опять не попасть впросак, поддержал разговор Ланс.

– Кому же судить, как не мне? – продолжил брюзжать старик. – Я, к вашему сведению, молодой человек, один из тех, кто ещё помнит настоящих рыцарей. Да что там! Я сам им был. Рыцарем второй ступени главного разряда, извольте знать. Со дня на день ждал посвящения в первую ступень. Я служил тогда в четвёртой бригаде тяжёлой кавалерии… Ну в тот день… Это мы у стен Эльсингарда стояли. И взяли бы город, точно говорю, если бы не… Да что говорить. Нам тогда равных не было во всей империи.

– Так вы ветеран?

– Да, можно сказать, что ветеран. Только кому сейчас это интересно?

– Как кому? – изумился Ланс. – Вы же из главных, так сказать, виновников торжества. Кого, как не вас, сегодня должны чествовать! Почему же вы не на площади?

– Э-э, юноша, вы, видно, не из здешних и многого не понимаете. Ну да ладно, сами всё увидите. – И старик принялся за кофе.

* * *

Сердитый горожанин оказался прав: места на трибунах ристалища – а оно занимало почти всю ратушную площадь – были заполнены. Лансу всё же удалось пристроиться на перилах ограждения верхнего яруса. Причём по счастливому стечению обстоятельств рядом с миловидной стройной брюнеткой. На такие дела Лансу всегда везло. Неудивительно, что вскоре в ожидании зрелища завязался непринуждённый разговор о погоде, новых сериалах, способах заваривания кофе и прочих малозначащих вещах. Главной интересующей его темы Ланс избегал.

Тем временем шоу началось. На разогрев публики вышли лучники. Они старались попасть стрелами в маленькое золотое кольцо, подвешенное над ареной. К удивлению Ланса, некоторым это удавалось. Ещё больше удивили его участники турнира. Он ожидал увидеть закованных в металл рыцарей с нелепыми железными вёдрами на головах и деревянными копьями в руках. В реальности бойцы оказались экипированы гораздо более современно. На них были обтекаемые мотоциклетные шлемы с прозрачными забралами, байкерские наплечники и наколенники, а поверх них латы из лёгкого, но, судя по всему, очень прочного пластика. Копья напоминали шесты для прыжков в высоту: гибкие и такие же, как латы, прочные, они были снабжены мягкими пружинящими наконечниками. Экипировку дополняли пластиковые же омоновские щиты. Сражались рыцари не на лошадях, а на велосипедах с очень большими колёсами. В остальном всё происходило, как встарь. Рыцари разгонялись навстречу друг другу и копьём старались вышибить соперника из седла. Проигравший с размаху шлёпался на упругий помост, обложенный к тому же гимнастическими матами, и отделывался в худшем случаем лёгкими ушибами. Всерьёз пострадавших не было.

Голос из репродуктора представлял участников перед боем:

– В третьей схватке под красно-белым знаменем выступает сэр Агравейн, сын Пеллинора, представитель спортивного общества «Гахерис», заслуженный мастер спорта. Ему противостоит мастер Ламорак, внук Багдемагуса. Он защищает синее знамя общества «Гавейн».

Ланс сразу сообразил, что названия обществ происходят от имен рыцарей Круглого стола, а их символика – от геральдических гербов артуровской эпохи. Так, на щитах игроков команды «Кей» красовались два ключа на синем фоне, а копья членов общества «Артур» были украшены вымпелами с тремя коронами.

Соседка Ланса – звали её Моргана – оказалась ярой болельщицей. Мало того, что она переживала каждый удар, каждое падение так, будто сама была на арене, она знала всех игроков в лицо и по именам, их заслуги, достоинства и слабости. Оказалось, что в этом городке рыцари – не менее известные и уважаемые фигуры, чем у нас футболисты и фигуристы.

Ближе к концу турнира рыцари сменили велосипеды на мотоциклы, а имена участников схваток стали столь громкими, что публика взрывалась восторгом при одном их упоминании. Скорости возросли, удары копий стали такими мощными, что разносили пластиковые щиты вдребезги. Бригада скорой помощи не отходила от помоста, но серьёзных увечий не случилось.

Однако без нежданного инцидента всё же не обошлось. Перед финалом, когда напряжение на трибунах достигло предела, на помост ристалища выбежал человек, размахивая вымпелом пурпурного цвета с вытканной золотыми нитями двухголовой птицей, подобной той, что Ланс уже видел на стене круглой площади. Человек что-то выкрикивал, но слова утонули в недовольном шуме трибун. Через минуту стюарды вывели нарушителя.

– Кто это? – спросил Ланс у Морганы.

– Да из этих… из реставраторов… У него герб Мордреда.

– Того самого Мордреда, которого убил Артур? А кто такие реставраторы?

– Потом, потом… – отмахнулась девушка и в возбуждении крепко вцепилась в руку Ланса: на помост выходили участники финала, среди которых был её фаворит.

Несколько минут жарких страстей – и турнир завершился. Под овацию публики победителей наградили дорогими призами: чемпион получил не только новенький мотоцикл от бургомистра, но и перчатку с руки его очаровательной супруги. Тут не выдержала Моргана: выбежала на арену, ловко уклоняясь от стюардов, и бросила своему любимцу красную розу. Тот поймал её и прижал к груди.

Служители убрали с ристалища обломки щитов и копий, детали разбитых велосипедов, утащили маты, и начался праздничный парад.

* * *

Парад Ланса не впечатлил. Был он недолгим. Сначала по площади проехали ряды рыцарей на велосипедах в лёгких пластиковых латах. За ними мотоциклисты, у которых под прозрачными латами виднелись бронежилеты. Голос из репродуктора объявлял:

– Перед трибунами проходят славные рыцари Ордена святого Галахада третьего гвардейского полка имени сэра Бедивера Однорукого.

Публика аплодировала.

Затем наступил черёд различной военной техники: осадные башни и тараны, пушки и гигантские пращи, катапульты и ракеты. Пролетело над площадью звено механических летательных устройств, напоминающих драконов. Под конец к трибунам выполз, скрипя и раскачиваясь, механический монстр на паровой тяге с причудливой раскраской: множество жёлтых крестов на фиолетовом фоне. Голос объявил, что это новейший продукт камелотских умельцев: зенитно-ракетный комплекс «Парцифаль». Он способен метать на большую высоту ракетные копья с разделяющимися наконечниками и может поражать сразу три головы дракона одновременно.

– Теперь, – восторженно провозгласил репродуктор, – небо над Камелотом всегда будет мирным.

На этом парад закончился.

Ланс поднялся было, чтобы уходить, но Моргана придержала его за руку:

– Это ещё не всё.

На помост перед трибунами вышел герольд с микрофоном и объявил:

– Уважаемые горожане и гости Камелота, мы переходим к главному событию сегодняшнего праздника. Сейчас начнется испытание Эскалибуром.

Тем временем несколько служителей снимали защитный колпак со странного сооружения, которое располагалось в центре площади напротив входа в ратушу. Под колпаком обнаружилось вот что: огромный гранитный валун лежал на невысоком постаменте, из него торчали рукоятка и половина лезвия меча, будто какой-то великан сумел наполовину вонзить меч прямо в камень. Рукоять была отделана алмазами и гиацинтами, а лезвие украшала гравировка в виде химеры.

– Что это? – спросил Ланселот, хотя уже знал ответ.

– Это Эскалибур, меч Артура, – объяснила Моргана. – Говорят, он сам воткнул меч в этот камень давным-давно. А вытащить его оттуда может только самый сильный, храбрый и благородный рыцарь из числа потомков самого Артура. И этот рыцарь станет править Камелотом. Так гласит легенда. Вот каждый год и устраивают такое испытание. Но пока это никому не удавалось. Да и не удастся, наверное. Перевелись, видно, благородные рыцари в этом городе. – И Моргана кокетливо стрельнула в Ланса глазами.

* * *

Небо над городом потемнело, надвигалась гроза. Где-то вдалеке уже сверкали зарницы. На помост перед трибунами один за другим начали выходить участники испытания, раздетые по пояс. Было их десять, лучших из лучших. Все как один молодые атлеты, рослые, широкоплечие, с огромными ручищами, которыми впору ломать подковы. Ожидая своей очереди, они разогревали мощные тела, играя мускулами. Герольд объявил в микрофон:

– По жребию первым получает право подойти к мечу Передур, сын Эфрауга, потомок славного рода Пеллинора из Листенуаза. Прошу вас, сэр.

Белокурый гигант взошёл на пьедестал, обхватил рукоять меча могучими ладонями, упёрся ногами в камень и рванул что есть сил меч на себя. Мышцы его взбугрились, всё тело задрожало от напряжения, пот потёк по лицу. Казалось, слышно, как трещат кости и рвутся сухожилия, но заколдованный меч не сдвинулся ни на волосок. Через минуту обессиленного Передура отвели под руки в сторону, а его место занял другой претендент.

Так повторилось десять раз подряд. Когда последнего претендента, потерявшего все силы в борьбе с мечом, отволокли от камня, герольд объявил, что теперь, по регламенту испытания, любой желающий из публики может бросить вызов Эскалибуру.

По трибунам прошёл гул, но никто на помост не вышел. Выждав несколько минут, герольд повторил призыв.

Тучи над городом сгущались, потемнело, и предгрозовой порыв ветра сорвал с голов с десяток шляп и покатил их по помосту.

– Подай свой голос, смельчак, который желает испытать судьбу, – в третий раз провозгласил герольд.

На трибунах стояла тишина. С неба упали первые капли дождя, и некоторые зрители потянулись к выходу.

– А почему бы вам не попробовать? – вдруг произнесла Моргана

– Да вы шутите! – отмахнулся Ланс.

– А что? Вы ведь такой здоровяк! – Моргана нежно положила ладонь на его бицепс. – Рискните. Будет о чём вспомнить. А с меня приз.

Что случилось дальше, Ланс и сам толком объяснить не мог. Он утверждает, что всё произошло чуть ли не против его воли. Будто какая-то неведомая сила подняла его с места. Но я этому не очень верю. Ввязываться в сомнительные мероприятия – это как раз в его характере. Да и желание продемонстрировать Моргане свой могучий торс и мускулатуру тоже, наверное, присутствовало.

Так или иначе, Ланс вскочил с места и, стаскивая на ходу свитер, стал спускаться по трибуне. Шёл, как рассказывал потом он сам, словно сомнамбула, не замечая ни начавшегося дождя, ни людей вокруг, не слыша поощрительных выкриков. Он видел перед собой только рукоять этого треклятого меча. Дождь полил стеной, и, когда до заветного камня оставался один шаг, небо раскололось грохотом, вспышка молнии, ударившей в шпиль ратуши, залила площадь мертвенным светом. Ланс протянул руку и увидел, холодея от ужаса, как меч завибрировал мелкой дрожью и по лезвию пронеслись искры. Ладонь коснулась рукояти, и – так уверял Ланс – меч сам скользнул в его руку. Ланс выпрямился и поднял Эскалибур над головой. Публика бесновалась.

Так он и стоял, ничего ещё не осознающий, под струями дождя, пока два стражника в пластиковых латах не взяли его под руки и вежливо, но твёрдо не повлекли за собой сквозь ликующую толпу к дверям ратуши.

* * *

– Меня зовут Саграмор, я бургомистр этого города и по совместительству первосвященник церкви Святых Героев.

Ланс осознал себя в большой, со вкусом обставленной добротной старинной мебелью комнате. На стенах висели портреты рыцарей, тех же, что он уже видел на круглой площади. Говорившим оказался немолодой человек приятной наружности, с открытым лицом, одетый несколько старомодно, впрочем, как и все в этом городе.

– Вы же совсем промокли и дрожите, – продолжил бургомистр. – Прошу вас, наденьте вот это. – Он хлопнул в ладоши, и стражники внесли в комнату полотенца, белую рубаху и зелёного сукна камзол, который оказался Лансу как раз впору.

– Благодарю вас, – с трудом выдавил он из себя. – Меня зовут Ланселот.

– Громкое имя! – воскликнул Саграмор. – Имеет ли оно отношение к славному Ланселоту Озёрному?

– Да, я его потомок по прямой линии. Во всяком случае, так утверждает мой отец. Но живем мы – я, мои родители и все предки, о ком мне известно, – в столице.

– А, так вы не из здешних! Это меняет дело. Ведь нам с вами надо уладить случившееся недоразумение.

– Что уладить? Какое недоразумение? – не понял Ланс.

– Видите ли, по законам этого города я обязан объявить вас наследником Артура Пендрагона и соответственно новым правителем Камелота. Что вы на это скажете?

– Понимаете… – Ланс с трудом подбирал слова. – Я только сегодня приехал и совершенно не в курсе происходящего. Может, вы мне объясните?

– Охотно. Что именно вас интересует?

– Всё. И в первую очередь то, что касается Дня Победы. Кого вы победили? Когда это было? При каких обстоятельствах? Да, и ещё: кто такие реставраторы? И что, чёрт возьми, означает птица с двумя головами?

Бургомистр удивленно поднял брови:

– Так вы совсем ничего не знаете… Что ж. Тогда это будет долгий разговор. Придётся начать издалека… Подсаживайтесь к столу и слушайте.

Подали горячий чай, и бургомистр начал рассказ.

* * *

– Наш город возник очень давно. Когда – точно неизвестно. Здесь издревле жили искусные мастера: кузнецы, гончары, жестянщики, и окрестные крестьяне охотно покупали их изделия. Камелот был зажиточным, ухоженным местом. Но случилась беда. В середине V века на наш город напали злые и жестокие драконы. Они жгли дома и посевы, убивали без разбора и требовали дани. Камелот оказался на грани разорения. Ремесленники, не обученные ратному делу, не могли себя защитить. И тогда они послали гонцов к Артуру, правителю Логреса. Тот был известен как отважный и благородный рыцарь, защитник слабых и несправедливо обиженных.

Наши предки не прогадали: Артур пришёл к ним на помощь и привёл с собой несколько десятков столь же храбрых и чистых душой рыцарей. Тогда и появился в Камелоте знаменитый Круглый стол, о котором вы, уверен, много слышали.

Ланс закивал, а Саграмор продолжал:

– Эти рыцари подчинялись кодексу чести, придуманному Артуром. Они давали клятву не участвовать в несправедливых войнах, не нападать на тех, кто слабее, не вступать в поединок с безоружными, не пытать, не грабить и тому подобное. А вот тех, кто стал жертвой зла и несправедливости, кто слаб и не может за себя постоять, они обязались защищать, не щадя своей жизни.

Эту клятву они сдержали. Много лет шла война, много благородных рыцарей погибло в ней, исполняя свой долг. В боях с драконами пали лучшие: Гавейн и Гахерис, Тристан и Саграмор, Кей и Гарет и ещё немало других. Все горожане как один тоже встали на защиту своих домов. Они отказывали себе во всём ради победы. Многие вступили в ополчение, а те, кто остался, бросили свои привычные дела и принялись делать оружие для воинов. Тогда и был выкован для Артура тот самый Эскалибур. Не одну драконью голову срубил этот меч. В конце концов ценой больших жертв и страшного напряжения сил победа была одержана, и драконы, те, кому удалось уцелеть, убрались восвояси.

– Так вот какую победу вы празднуете сегодня! – воскликнул Ланселот. – Что ж, это великое дело!

– Не торопитесь, мой друг, – прервал его бургомистр. – Тот день, что мы отмечаем сейчас, наступит спустя полторы тысячи лет. Мы только в начале пути, и много ещё произойдёт того, что вам надо знать. Итак, победа была одержана, но сам Артур пал жертвой предательства. Мордред, его незаконнорождённый сын, напал на отца и был сражён Эскалибуром. Однако предатель успел нанести Артуру рану отравленным мечом.

– Да, я читал эту историю, – подтвердил Ланс, и Саграмор продолжил: – Король умер, и встал вопрос о преемнике. Все сыновья Артура погибли, и его место за Круглым столом занял юный Мелихан, сын Мордреда. Многие соратники были этим недовольны: негоже, говорили они, сыну предателя руководить рыцарским братством. Лучшие из лучших – Ланселот, Персиваль и Галахад – не захотели сидеть за одним столом с Мелиханом и отправились на поиски Святого Грааля. Но закон есть закон: никто больше не смог доказать свое прямое родство с Артуром. Так и получилось, что следующие полторы тысячи лет Камелотом правили потомки предателя Мордреда.

* * *

Бургомистр отхлебнул чай и продолжил рассказ, который чрезвычайно занимал Ланса: – Не успели горожане вернуться к мирной жизни и заняться восстановлением разрушенного, как Мелихан предложил отправить войско в Синие горы, где укрылись недобитые остатки драконьей стаи. Кто-то возражал: мол, драконы больше не угрожают городу, они получили хороший урок и никогда больше не сунутся в Камелот. Но Мелихан настоял на своём. Драконы есть драконы, говорил он, кто знает, что у них на уме.

Пришлось горожанам ещё раз затянуть пояса и напрячь все силы, чтобы сделать много оружия и снабдить войско всем необходимым для дальнего похода. Драконы были добиты окончательно, их гнёзда разорены.

Тут-то и вспомнили, что неподалеку от Камелота, в Зелёном лесу, живёт ещё одно драконье племя. Правда, это были драконы другого вида: с одной головой вместо трёх, и плевать огнём они не умели. Были они совсем не кровожадными, а, наоборот, мирными и даже добродушными. В старые времена они часто покупали у камелотцев различную утварь, а взамен доставляли из леса дерево, ягоды и кедровые орехи. Но из-за войны торговля прервалась. Так вот, Мелихан убедил горожан, что и этих драконов надо извести, как бы чего не вышло. «Хороший дракон – мёртвый дракон», – говорил он.

И пошло-поехало. Все последующие века горожане провели в непрерывных войнах. Сменялись поколения, сменялись правители, но всё оставалось неизменным. Когда извели драконов, пришлось воевать с людьми. Выяснилось, что ничего другого камелотцы уже делать не умеют, разучились. Горшечники и пекари перековались в рыцарей. Да и зачем, скажите на милость, потеть сутками у гончарной печи, зарабатывая на кусок хлеба, когда можно надеть латы и отобрать у соседей всё что ни пожелаешь.

Со временем в Камелоте из мужского населения остались только воины и оружейники. Зато это были лучшие в мире воины и лучшие в мире оружейники. Никто не мог противостоять камелотской тяжелой коннице и пехоте. Они брали неприступные крепости, будто щёлкали орешки. Никто не делал столь совершенного оружия, как камелотские мастера. Их мечи пробивали вражеские щиты, будто бумажные листы. Латы рыцарей Камелота были неуязвимы для вражеских копий. Денно и нощно оружейники изобретали всё новые и новые осадные и метательные орудия.

Ланселот слушал этот увлекательный рассказ, затаив дыхание и боясь пропустить хоть слово. А бургомистр становился всё более красноречивым:

– Камелот стал богатым, очень богатым городом. Кладовые ломились от золота и драгоценностей, отобранных у близких и дальних соседей. При этом жизнь в городе становилась всё тяжелее. Не хватало самого необходимого: еды, посуды, одежды. Сами-то камелотцы это делать разучились, а продавать им никто не хотел. Другие города просто боялись иметь с Камелотом какие-либо дела. Так на кой чёрт нужно богатство, если купить на него нечего!

Все земли на сотни миль от Камелота были разорены войной: города разрушены, поля выжжены, крестьяне бежали куда подальше. Дома в городе обветшали. Улицы заросли грязью и покрылись мусором, убирать его было некому. Не заставишь же рыцаря взять в руки метлу или лопату! Оружейникам тоже было недосуг: они ковали победное оружие. Камелотцы купались в золоте, но ходили голодные и оборванные по грязным улицам.

Наконец, сто лет назад, Камелот ввязался в войну с Эльсингардом, но она пошла не по привычному сценарию. Никак не желали противники сдавать свою крепость. Оказывали упорное сопротивление. Нападали на наши отряды то тут, то там, не давали покоя. Разбивали осадные башни, сжигали катапульты. Тридцать лет осаждали камелотцы Эльсингард, разорили его округу, но взять город всё не могли. И со временем исчерпали все ресурсы. Есть уже стало нечего не только горожанам, но и солдатам. А голодный солдат – разве это солдат? Да и новое оружие делать стало не из чего.

И тогда, ровно семьдесят лет назад, день в день, в городе появился Галахад. И при нём был чудо-меч Эскалибур.

* * *

– Постойте, постойте, – не выдержал Ланселот. – Это то самый Галахад? Рыцарь Круглого стола? Ну тот, что нашёл святой Грааль и вознёсся на небо, стал святым? Как же он мог оказаться здесь через века? И ещё. Про Эскалибур. Легенда говорит, что его забрала Фея озера после смерти Артура. Откуда же он снова здесь взялся?

Саграмор широко улыбнулся:

– Вы задали очень правильные вопросы. Вас не проведёшь. Дело в том, что многие горожане верят, будто Святой Галахад – самый чистый и благородный рыцарь артуровской эпохи – сам спустился с небес, чтобы исправить здесь то, что пошло не по заветам Артура. Так гласит учение нашей церкви Святых Героев. И я, как её иерарх, это учение исповедую. Но вам, человеку стороннему, могу сказать: конечно, никакой Святой Галахад к нам не снисходил. Но было тайное общество неравнодушных горожан, одолжившее у этого благородного рыцаря его имя и символ – красный крест на белом фоне.

Только сейчас Ланс обратил внимание, что именно в такие цвета раскрашен щит, прибитый к стене над столом бургомистра. А тот продолжал:

– И Эскалибура, думаю, никогда не было, и Феи озера тоже. Всё это легенда, сказка. Этот меч, который вы держали в руках, сделан не так уж и давно по описанию из книги Кретьена де Труа. Но это между нами. Для нас, жителей города, это символ власти: у кого меч, тот и правит городом.

Итак, продолжим. Недовольство положением дел зрело давно. Наиболее образованные и дальновидные горожане – среди них были и военные – создали тайное общество. Они мечтали прекратить эти бесконечные войны и вернуть политику властей к принципам, заложенным Артуром в Кодексе рыцарской чести. В этот день семьдесят лет назад правителя из клана Мордреда – а правил тогда Мархаус – вынудили отречься от власти и выслали из города. В тот же день была снята осада Эльсингарда. Армию вернули домой, а эльсингардцам заплатили контрибуцию за ущерб, нанесённый войной. Тем же вечером на ратушной площади горожане дали торжественную клятву никогда больше не вести захватнических войн и все силы отдать процветанию Камелота. А ещё был принят новый устав города. Он устанавливал, что военных и оружия должно быть не больше, чем необходимо для защиты города.

Это было только начало. Самым сложным оказалось снова сделать из рыцарей булочников, учителей и цветочников. Мастера-оружейники быстро привыкли ковать вместо мечей ограды и каминные решётки. А вот с солдатами пришлось повозиться. Но мы справились. Вы же сами видели: Камелот снова уютный и процветающий город, наши горожане – мирные и в большинстве своем милые и добрые люди. Но имейте в виду: все они в душе ещё немного рыцари.

Всё услышанное было столь необычным, что Ланселот утёр со лба испарину.

– Если всё так, как вы говорите, то вы – удивительный народ. Не могу не задать этот вопрос: как вам удалось изменить человеческую природу? Неужели нет таких, кто по-прежнему хотел бы владеть миром?

– Вы опять задаёте правильный вопрос, – отвечал Саграмор. – Видите ли, за прошедшие века война и всё, что с ней связано – смерть, грязь, разруха, – стали рутиной и в конце концов так надоели камелотцам, что большинство из них рады были сбросить с себя оковы зла и попробовать жить по-другому. Это, во всяком случае, было для них ново и неизведанно. Но вот что интересно…

* * *

– Да, вот что интересно. – В суховатом ранее голосе Саграмора появилась озабоченность. – Прошли годы, грязь, кровь и зло уже подзабылись, и прошлое покрылось флёром рыцарской романтики. Ну а как же! Турниры, торжественные ритуалы, прекрасные дамы, бросающие цветы победителю, красивые гербы на щитах, громкие титулы и прочая мишура… Всё это не беда, просто невинная игра, пока за ней не вырастает нечто большее: мечи, осадные башни, поверженные ниц враги, лёгкая добыча, слава… Увы, но и это выглядит привлекательным для незрелого ума. И меня, как бургомистра, это очень беспокоит. Наша церковь учит, что рыцарство – это в первую очередь благородство, чистота помыслов и милосердие и только потом – воинское мастерство. Но, боюсь, не все усвоили это учение.

– Я понял, – не утерпел Ланселот, – вы, наверное, говорите о реставраторах?

– Вот именно… Так вы с ними уже знакомы?

– Откровенно говоря, нет. Так, видел на улице… Кстати, что означает птица с двумя головами?

– Такая птица была на гербе Мордреда. Это очень древний символ. Помните греческий миф о многоголовой Лернейской гидре? Ну той, которую убил Геракл? Это символ войны, зла и разрушения. Так и для нас, камелотцев, двухголовая птица Мордреда – аллегория войны и насилия. А для них, реставраторов, – символ великого прошлого Камелота. Безумцы, как они заблуждаются!

– Так кто же они?

– В большинстве своём – молодые люди, никогда настоящего пороха не нюхавшие. Для них прошлое – уже миф. И этот миф – героический. Такой, в котором доблестные камелотские воины – хозяева мира. И им хотелось бы стать частью этого мифа, превратить его в быль. Они хотят славы, не понимая ещё, какой ценой эта слава достаётся… Ну и ещё старики, для которых годы их молодости – лучшее время на земле.

– И много их, этих реставраторов? – спросил Ланселот.

– Пока нет, слава Галахаду, – отвечал Саграмор. – Но год от года их число растёт, и они становятся напористее.

– Как же вы справляетесь с этим?

– Ну, во-первых, рыцарские турниры. Для нас это способ выпустить пар агрессии, распирающий молодежь. А для них – путь к славе без войны и крови. Лучшие бойцы у нас просто купаются в славе. И мы это поощряем. А во-вторых, этот самый чудо-меч Эскалибур…

– Как это? – не понял Ланс. – При чем здесь меч?

– Да очень просто. Я же говорил уже, что этот меч очень важен для нас. Так вот, как только у реставраторов появляются сильные лидеры, и они выдвигают свои требования, мы говорим им: «Вы знаете, что нужно Камелоту? Вы готовы повести народ за собой? Тогда докажите, что вы избраны. Что вы достойны быть первыми из нас. Вытащите этот меч – и мы признаем вас своими правителями».

– Позвольте, позвольте, – недоумевал Ланселот. – Но зачем же так рисковать? А ну как найдется какой-нибудь далёкий потомок того же Мордреда…

– Да бросьте вы! – перебил его Саграмор. – Неужели вы, современный человек, образованный, верите в заклятия? Нет тут ничего волшебного. Там, под камнем, спрятан электромагнит такой мощности, что этот меч трактором не вытащишь. Но это государственная тайна.

– Позвольте, как же так, – не понял Ланс, – но ведь я же…

– Нелепая случайность. Молния выбила предохранители. Пока включился резервный трансформатор… У вас был один шанс из миллиарда, и вы его использовали. Поздравляю. Так что должен вас разочаровать: вы не потомок Артура, а просто везунчик. Но закон есть закон. В глазах горожан вы – избранник богов, которыми мы считаем наших великих предков.

* * *

Наступила долгая пауза, в течение которой Ланс усиленно размышлял, а Саграмор испытующе сверлил его глазами.

– Теперь вы знаете всё, – наконец прервал молчание бургомистр. – И я хочу спросить: что вы намерены с этим делать?

Ланселот встал со стула во весь свой немалый рост и торжественно, с расстановкой произнес:

– Я как новый правитель Камелота намерен сегодня же выступить перед своим народом.

– И что вы им скажете?

– Я скажу им вот что: «Вы на правильном пути, идите той же дорогой. Вы – прекрасный, достойный уважения народ. Возвращаю вам этот священный меч». И тут же вставлю Эскалибур на его место, в камень. Надеюсь, трансформатор будет в порядке? А сам поеду домой писать диссертацию.

– Что ж, – улыбнулся бургомистр. – Это верное решение. Желаю вам удачи.

Ланселот двинулся к выходу, но перед самой дверью остановился и повернулся. Один вопрос не давал ему покоя.

– Скажите, почему же вы назвали этот праздник Днем Победы? Ведь победы не было. Скорее наоборот.

Бургомистр вздохнул глубоко, подошёл и положил руку Лансу на плечо:

– Как же вы не поняли, мой друг! Победа была! И это была главная и самая нелёгкая победа в нашей истории. Это победа над собой. Над своими животными инстинктами, низменными страстями. В конце концов, мы одолели дракона внутри себя. Огромного, кровожадного, коварного и очень опасного дракона о трёх головах, имена которым жадность, жестокость и лень.

Ланселот пожал бургомистру руку и вышел из комнаты в прекрасном расположении духа: диссертация на тему «Праздничные обряды Камелота» была, считай, у него в кармане.

2023

Левое дело

Я уже рассказывал про своего приятеля Ланса, антрополога. Помните? Это тот, что поехал в далёкий город Камелот на свидание с курортной знакомой и оказался там в гуще невероятных событий. Он вытащил из камня меч самого короля Артура и чуть было не стал правителем Камелота. «День Победы» – так назывался этот рассказ. Вспомнили?

Так вот – этот неугомонный парень опять попал в переплёт, да такой нешуточный, что едва цел остался. Правда, женщина тут ни при чём. Всё дело в его, Ланселота, характере, своенравном и упрямом. Он, если помните, потомок рыцарского рода.

Дело было так. Ланс привёз из Камелота прекрасный материал для диссертации и вскоре её защитил. Авторитет Ланса в институте, где он работал, вырос до небес, и начальство стало числить его самым перспективным и изобретательным сотрудником, которому по плечу наиболее ответственные задания. А это, знаете ли, накладывает обязательства.

Однажды директор собрал за столом десяток наиболее доверенных подчинённых – у них, у учёных, тоже есть свой круглый стол наподобие артуровского, называется это Учёный совет – и поведал им следующее. В городе Хойренбург, на самой окраине империи, происходят странные вещи. Десять лет назад из этого богом забытого городка приезжали в столицу разные люди и рассказывали такое, во что поверить невозможно и о чём в таком высокоучёном собрании даже говорить смешно. Короче, плели всякие небылицы, будто они все сразу заболели каким-то неизвестным науке психозом с галлюцинациями. А потом оттуда и вовсе перестали приезжать, и что там сейчас происходит, доподлинно неизвестно. Ходят только слухи, будто хойренбуржцы ополчились на весь белый свет и собирают армию, чтобы воевать с соседями. А почему – никто не знает. Имперские власти посылали туда своих людей, чтобы выяснить что к чему, но никому из них в город попасть не удалось. Оказалось, что вся округа города обнесена высоченной стеной, и через неё пропущен электрический ток – мышь не проскользнёт. Сами же хойренбуржцы на контакт с внешним миром не выходят. Столичные мудрецы не знают, что и думать. Некоторые считают, что жителей города поразил какой-то загадочный вирус, от которого они все умом тронулись. Другие опасаются, а не захвачен ли город кровожадными драконами – такое случалось в глубокой древности – и не держат ли они людей в заложниках. Предположений много, а фактов никаких. «Такие вот дела», – добавил директор и посмотрел почему-то на Ланса, сидевшего напротив.

Не знаю уж, какой из тех многочисленных чертей, что угнездились у Ланса внутри, дёрнул за ниточку, но мой приятель вдруг вскочил с места, сам того не ожидая, и заявил, что готов немедля отправиться в Хойренбург и разъяснить это недоразумение. К опасностям он готов, и драконы, если они и вправду существуют, ему не страшны: предки его бивали этой твари достаточно. Пусть только институт выпишет ему командировку и средства выделит на снаряжение. На том и порешили.

Сказать-то он сказал, не подумав, но как приступить к делу, не имел ни малейшего представления. О Хойренбурге было известно немного. Городок это мало отличался от других таких же местечек имперской провинции. Был в нём замок, ратушная площадь, торговые ряды, крепостная стена, ров с водой и подъёмный мост. К городской стене лепились ремесленные предместья. Дальше, на десяток вёрст от города, тянулись поля и луга, где жители окрестных деревень выращивали продукты для городского рынка. Два раза в день, утром и вечером, мост опускали, чтобы пропустить в город, а затем выпустить из него фермерские повозки и ремесленников с их товарами. Теперь вся эта округа – город, предместья, поля и перелески – была защищена гигантской стеной, обмотанной колючей проволокой под напряжением. С десяток лет уже ни одна живая душа не покидала эти пределы, и ни один путник не смог попасть туда извне.

Мало-помалу в голове Ланса сложился план, и он, выбив из бухгалтерии нужные фонды и заготовив припасы и снаряжение, отправился в путь.

* * *

План Ланса был прост и логичен. Если через стену нельзя перелезть, решил он, то нужно либо прокопать под ней подземный ход, либо перелететь стену по воздуху. Пачкать глиной аристократические руки Лансу было не по душе, и он выбрал второе. Дождавшись безлунной ночи и попутного ветра, он надул тёплым воздухом привезённый из столицы небольшой монгольфьер, уцепился руками и ногами за привязанную к нему сеть и без лишнего шума взмыл над стеной. Лёгкий ветерок гнал шар прямо к городу. Когда из темноты проступили крепостные стены, аэронавт открыл выпускной клапан, и шар плавно опустился на землю.

На этом Лансово предприятие, не успев толком начаться, чуть было не закончилось трагически. Угораздило его приземлиться в болотце, и оно сразу затянуло путешественника по пояс. По счастью, оболочка аэростата зацепилась за дерево, и Ланс, ухватившись за сеть, страшным напряжением рук, подобно Мюнхгаузену, постепенно, рывок за рывком, вытащил себя из смертельной ловушки. «Ох, нелёгкая эта работа – из болота тащить Ланселота!» – думал он, лежа на спине на нагретой за день земле и глядя в небо, уже чуть подсвеченное первыми предвестниками приближающегося рассвета. Стрекотали цикады, лягушки пели свои ночные серенады, ветер шелестел листьями – в природе всё происходило так, как и всегда, каждый божий день перед восходом солнца. Что же задумали люди или драконы, или кто там есть за городской стеной? Это Лансу только предстояло выяснить.

Начинало светать. Из предрассветной тьмы показались контуры подъёмного моста. Совсем близко от него, на берегу крепостного рва, виднелся островок зарослей высокого кустарника, удобный для укрытия. Второпях закидав ветками оболочку воздушного шара, Ланс насколько мог быстро припустил туда бегом и успел залечь в кусты за минуту до того, как первые лучи осветили округу солнечным светом.

Ни драконов, ни людей вокруг видно не было. Но стоило солнцу подняться над крепостными стенами, и пейзаж наполнился человеческими голосами и лошадиным ржанием. Откуда-то у моста появилась группа стражников в железных латах. Затем туда стали подъезжать, скрипя колёсами, и выстаиваться в очередь деревенские повозки, покрытые брезентовыми тентами. Убежище Ланса оказалось как нельзя более подходящим для наблюдения. Он не только видел всё, что происходит у ворот, но и слышал каждое слово. Отчаянно завизжала цепь подъёмного моста, и он опустился, открывая дорогу в город. Стражники принялись осматривать повозки и пропускать их по одной на мост.

Ланселот во все глаза следил за происходящим из укрытия и искал способ проникнуть в город. Его старания не остались напрасными. Вскоре он заметил, что стражники досматривают повозки по-разному. В некоторые залезают внутрь и перетряхивают там все товары, в другие только заглядывают. Были и такие, которые пропускали без всякого осмотра. Видимо, решил Ланс, их хозяева стражникам знакомы, и от них не ждут неприятностей. Это предположение вскоре подтвердилось. К мосту подъехала повозка с приметным ярко-зелёным тентом, влекомая унылой кобылой грязно-белой масти. На облучке раскачивался из стороны в сторону здоровенный мужик в полотняной шляпе с большими пшеничными усами.

– Здорóво, Ханс, – приветствовал его стражник, не двигаясь с места. – Опять яблоки везешь?

– Привет, Маркус! Опять везу. И завтра ещё привезу столько же. А куда денешься? Такой урожай – жена и дочь собирать не успевают. Да вот толку мало. Цены такие, что чуть не в убыток продаю… А яблоки хорошие. На вот, возьми. И Ханну угости от меня. – Ханс протянул стражнику пакет.

Тот достал из пакета яблоко, захрустел им и в сторону тента даже не взглянул. Повозка потянулась на мост. Всё, что Лансу было нужно, он увидел. А теперь следовало хорошо выспаться, ведь ночью предстояла работа. Он кое-что придумал.

Новое утро началось так же, как и предыдущее. Заскрипела цепь подъёмного механизма, повозки выстроились друг за другом, лошади щипали траву на обочине, время от времени оглашая округу ржанием, возницы дремали на облучках. Знакомый ярко-зелёный тент виднелся в конце очереди. Ланселоту пришлось ждать с полчаса, пока Ханс со своей повозкой подъедет к мосту. Когда это случилось, Ланс нажал кнопочку пульта.

Под мостом, на самом берегу рва, загрохотало, оттуда повалили клубы дыма, и из них в утреннее небо, свистя и ухая, полетели разноцветные огни фейерверка. Ланс всё рассчитал точно. Стражники, Ханс, возницы бросились к обрыву и там, раскрыв рты от изумления, смешанного с ужасом, глядели на диковинное зрелище. О своих повозках они и думать забыли. Даже лошади, бросив жвачку, вытянули морды кверху. В один миг Ланс юркнул под зелёный тент и забился между мешками, вдыхая одуряющий аромат только что сорванных яблок.

Через минуту грохот прекратился, дым рассеялся, и вскоре всё вошло в привычную колею. Ханс вскочил на облучок, хлестнул бедную кобылу вожжами и принялся понукать её во всю свою глотку: надо было успеть к открытию торговли.

* * *

Когда повозка въехала на городскую брусчатку – это Ланс почувствовал всем своим телом – любопытство перевесило осторожность, и наш герой приподнял нижнюю полу тента и выглянул наружу. Перед его лицом маячила мощная спина Ханса и чуть впереди – лошадиная задница, но было видно и кое-что из городского пейзажа. Повозка пересекала глухую площадь у крепостных ворот. Прохожих тут не было, только стражники в блестящих латах скучали по двое, по трое, опираясь на свои алебарды. На повозку они не обращали внимания – привычное зрелище. Впереди виднелась арка и над ней надпись: «Добро пожаловать в Венстербург».

«Позвольте, позвольте! – пробормотал про себя Ланс. – Какой такой Венстербург? Что это за географические новости! Неужели хойренбуржцы успели переименовать свой город? И почему об этом не знают в столице?».

Впрочем, ответ на последний вопрос напрашивался сам собой: Ланс был первым за последние годы путешественником, кому удалось попасть сюда. Но чем провинилось прежнее название? На эту загадку тоже предстояло найти ответ.

Тем временем повозка Ханса въехала на городскую улицу, ведущую вверх к ратуше. Улица оказалась совершенно такой же, как и в большинстве городков имперской провинции. Чисто выметенные булыжные мостовые, цветочные клумбы, аккуратно подстриженные кроны деревьев с выбеленными стволами, ярко окрашенные фасады домов, витрины кафе и магазинов, – словом, ничего необычного. Ни малейших признаков присутствия здесь драконов Ланс не заметил. Люди же, коих на улице было немало, сумасшедших не напоминали. Прохожие выглядели вполне обыденно. Одеты опрятно, только, может, немного старомодно, но это на взгляд столичного жителя: в провинцию мода всегда приходит с опозданием.

Вот бонна в строгом, под шею платье с кружевами ведёт на прогулку двух малышей, оба в одинаковых матросских костюмчиках идут смирно, взявшись за руки. Вот спешит куда-то с озабоченным лицом и набриолиненной прической мужчина в чёрном сюртуке с саквояжем в руке – похоже, мелкий чиновник. Вот бредёт неспешно инвалид: вместо одной руки у него пустой рукав заправлен в карман пиджака. Стройная девушка в белом платье с улыбающимся лицом и падающими на плечи рыжими кудрями, в которые воткнута ромашка, легко, будто не касаясь земли, взбегает вверх по улице. «Ой-ой, – взыграло в Лансе его молодое естество, – какое милое создание! Я бы многое отдал, чтобы познакомиться с ней». Он проводил девушку долгим взглядом и вздохнул: дескать, здесь я не за этим. Вот ещё один инвалид, и тоже без руки. Пожилая пара, старик и старушка, одетые не по погоде тепло, идут, бережно поддерживая друг дружку. Ремесленник в засаленном фартуке несёт какую-то железяку. Ватага подростков в школьной форме пинает мяч прямо поперек улицы. Ещё однорукий. Священник в сутане…

«Постой, постой, – прервал сам себя Ланс. – Три инвалида за полчаса наблюдений – не кажется ли это странным? Что это, отголоски войны? Но ведь ни о каких войнах в последние годы в этой части империи мне неизвестно. Или всё-таки драконы? Ещё одна загадка. Возьму это на заметку».

Впрочем, это была единственная деталь, которая бросалась в глаза. В остальном жизнь мирного городка казалась вполне обыденной. Пригревало солнце. Пахло свежевыпеченным хлебом. Грохотали по брусчатке повозки. Голуби клевали невидимые крошки. Хозяин уличной забегаловки, опершись о косяк двери, жестами приветствовал прохожих, приглашая их отведать лучшей в городе еды. Всё как везде.

Повозка Ханса тем временем добралась до въезда на Ратушную площадь и попала там в небольшой затор. Люди валили на площадь гурьбой, там что-то происходило. Пора было и Лансу покидать уютное убежище и приступать к настоящему делу, которое его коллеги антропологи называют включённым наблюдением. Да и несчастная лошадь устала тащить в гору лишний груз. Улучив момент, Ланс выбрался из-под мешков, вылез наружу – никто не обратил на это внимания – и слился с толпой, идущей на площадь.

* * *

Ратушная площадь поразила Ланса своими размерами в два футбольных поля. В дальнем её конце, у стен ратуши, происходил митинг. Там стояла толпа людей. Оратора на трибуне с такого расстояния было едва видно, но голос его звучал из репродукторов. По краям площади чередой располагались магазины и рестораны, возле них, прямо на мостовой, стояли столики уличных кафе.

Это всё Ланс рассмотрел потом. Первое, что бросилось ему в глаза, когда он прошёл через арку, был памятник, установленный в ближнем к Лансу конце площади. Мужчина на постаменте удивительно напоминал поэта Маяковского: в кепке, чуть наклонившегося вперед, одна рука в кармане широких брюк. Вздор, конечно. Откуда здесь взяться Маяковскому? Все сомнения расселись, когда Ланс подошёл поближе. На постаменте были выбиты строки:

Довольно жить законом,

данным Адамом и Евой.

Клячу историю загоним.

Левой! Левой! Левой!

Это было так неожиданно, что Ланс не знал, что и думать. Ещё одна загадка. «Ладно, подумаю об этом потом», – решил Ланс. Сейчас надо послушать оратора. Может, это прояснит ситуацию?

Идти к ратуше не было нужды – речь транслировалась по всей площади. Привалившись спиной к дереву, Ланс слушал.

– Сегодня, отмечая десятую годовщину нашей славной революции, – звучало из репродукторов, – мы не должны удовлетворённо складывать руки и почивать на лаврах. Да, мы стряхнули с себя прах старого мира. Да, мы начали величайшие в истории преобразования. Да, мы стали жить по-новому, мы стали жить лучше. Но мы не должны забывать, что наш прекрасный город со всех сторон окружён врагами. Их пугают грандиозные перемены, происходящие у нас. Они боятся, что свет истины, исходящий из Венстербурга, осветит и их пределы, пребывающие во тьме мракобесия. Они мечтают раздавить нас, поработить, заставить жить по-старому, как они привыкли. Но у них ничего не выйдет. Тысячи молодых патриотов уже записались в отряды Левой обороны, и поток желающих не иссякает. Долг каждого честного горожанина поддержать их морально и материально. Вносите пожертвования в фонд помощи Левой обороне, на них мы купим оружие, способное нас защитить.

Оратор откашлялся, чуть повысил голос и продолжил:

– От внешних врагов мы отобьемся, я уверен в этом. Куда опаснее коварная ржавчина контрреволюции, разъедающая наше общество изнутри. Скрывается ещё в тёмных закоулках нашего славного города, в подвалах и на чердаках, множество тех, кто хочет вернуть старый порядок. С ними мы будем вести беспощадную борьбу. Успех её зависит от вас, дорогие соотечественники. Выявлять инсургентов и давать им решительный отпор – дело каждого из нас. Вместе мы сила! Вместе мы победим! Левой! Левой! Левой!

В толпе раздался одобрительный шум, аплодисменты, она скандировала вместе с оратором: «Левой! Левой! Левой!». На этом митинг закончился, и люди начали расходиться с площади.

Ланс же пытался в уме подытожить то, что он сейчас узнал. Итак, в городе была революция, это раз. Потому, видно, и название сменили, чтобы ничего не напоминало о прошлом. Каковы причины революции и её итоги, о каких преобразованиях шла речь, – непонятно. В городе действует контрреволюционное подполье, это два. Что это за люди и чего добиваются, тоже пока неизвестно. Армию хойренбуржцы, или теперь уже венстербуржцы, действительно создают, это три. Но, похоже, нападать на соседей они не собираются, а войска собирают для обороны. Что означает лозунг «Левой!» и при чём тут Маяковский, тоже неясно. Итог: загадок пока больше, чем ответов.

Всё то время, пока Ланс слушал речь и размышлял, его обонятельные рецепторы ловили призывные запахи кофе и свежей выпечки из кофейни неподалёку. Да и немудрено: последние полтора дня его молодой организм довольствовался сухими галетами и чистой водой. Теперь он настойчиво требовал своё. Ланс вздохнул, отлепился от дерева и пошёл на запах. Может, удастся разговорить кого-нибудь из посетителей кафе и узнать что-то новое?

Хозяин заведения напустил на лицо гостеприимную улыбку и застыл в почтительной позе, пока Ланселот делал заказ. Кофе с молоком, кусок пирога, два яйца всмятку, булочка с кремом – потянуло на золотой дублон. Порывшись в кармане, Ланс протянул монету хозяину. То, что произошло дальше, он и предположить не мог. Радушная улыбка сползла с лица хозяина, как кожа с линяющей змеи, и сменилась гримасой ужаса. Он всплеснул руками, издал какой-то квохкающий звук и опрометью выбежал прочь из кафе.

Ланс застыл в недоумении. Не прошло и минуты, в кофейню ворвались два стражника в латах. За их спинами трусил хозяин кофейни с лицом бледным, как алебастровая маска. Стражники крепко схватили Ланса за плечи и молча потащили его, не сопротивлявшегося, за собой, сначала из кафе, потом через площадь к дверям ратуши.

* * *

Пару минут спустя Ланс в сопровождении стражников оказался в большой приёмной перед белыми с позолотой дверьми, ведущими неизвестно куда. Стражники держали его за руки, но не говорили ни слова. Так, в молчании, прошло несколько минут. Ланс разглядывал комнату. По всему было видно, что здесь хозяйничают важные люди. Наборный дубовый паркет был отполирован до блеска. Стены украшали зеркала в золочёных рамах. С потолка свисала огромная люстра с хрустальными подвесками. К обитым бархатом диванам были приставлены изящные, весьма искусной работы столики, инкрустированные различными породами дерева. Со всем этим великолепием совершенно не гармонировал висящий над дверью транспарант. Он гласил: «Наше дело левое – мы победим!». Звучало это так нелепо, что Ланс усмехнулся, но в этот момент белые двери распахнулись, и два стражника вывели через них бледного пожилого человека.

Ланс понял, что настала его очередь. Его втолкнули в просторный зал, хорошо освещённый льющимся сквозь огромные окна дневным светом, но почти пустой. В зале не было мебели, кроме маленькой кафедры посредине зала и одного длинного стола, расположенного на возвышении вдоль глухой стены. За ним восседали – не сидели, а именно восседали – трое мужчин в напудренных белых париках и длинных чёрных мантиях. Лица у них были строгими. Не приходилось сомневаться, что это судьи.

«Скорый у них суд, однако», – удивился про себя Ланс. С тех пор, как он зашёл в ту злосчастную кофейню, прошло не более пятнадцати минут. Но ещё больше Ланс удивился, когда обнаружил, что у каждого из этой троицы отсутствует одна рука.

Ланса подвели к кафедре и поставили лицом к судейскому столу. Кафедра эта тоже оказалась не вполне обычной. На ней зачем-то лежали молоток, гвоздь, деревянный брусок, лист бумаги и фломастер. Один из стражников подошёл к судьям и что-то прошептал тому, что сидел посредине. Тот в ответ покивал и насупил брови. Ланс сообразил, что этот человек у них за главного. Затем оба латника отошли к дверям и застыли там на часах, оставив Ланса лицом к лицу с судьями.

Минуту-другую все трое молча рассматривали Ланса, а он их. Затем главный судья взял со стола коробок спичек и со словами «Ловите!» бросил его Лансу. Тот коробок поймал на лету и положил на кафедру. Трое в мантиях дружно охнули и зашушукались друг с другом. Всё это напоминало какой-то нелепый фарс, и Ланс улыбнулся, с трудом сдерживаясь, чтобы не засмеяться в голос. При виде его улыбки главный судья напустил на лицо ещё больше суровости.

– Возьмите молоток. Забейте им гвоздь в тот брусок.

Ланселот решил, что лучше включиться в эту нелепую и непонятную игру. Ему было интересно, что же будет дальше. Не убирая усмешку с губ, он одним ударом вогнал гвоздь в деревяшку. Судьи охнули ещё громче.

– Напишите что-нибудь на том листе, что лежит перед вами, – человек в парике не уставал придумывать новые задания.

– Что же написать?

– Что угодно. Хотя бы ваше имя.

Ланс вывел фломастером слово «Ланселот».

– А теперь напишите то же самое другой рукой, – приказал судья.

Эта бесконечная дурацкая игра стала уже раздражать Ланса, и он не вытерпел. В нём взыграло рыцарское достоинство, он перешёл в наступление.

– Не буду, – твёрдо ответил он. – Не хочу… Да и не умею я писать левой. Я – правша.

При этих словах у главного судьи сделалось такое выражение лица, словно его ужалила гадюка. А Ланс продолжал наступать:

– Я вам не подопытный кролик. Если это игра, то объясните правила. А лучше скажите, что здесь происходит и в чём меня обвиняют?

Судьи переглянулись между собой, но вопрос Ланса проигнорировали, будто он был задан не им.

– Я думаю, коллеги, тут всё ясно, – сказал главный. – Столь вызывающего, я бы сказал демонстративного пренебрежения нормами закона и нравственности я ещё не встречал в своей практике. Он ещё и смеётся над нами! Такое поведение – я бы сказал преступное поведение – должно быть наказано по всей строгости закона. Вы согласны со мной, коллеги?

– Безусловно… Возмутительно!.. Неслыханная дерзость!.. Состав налицо… и говорить не о чем, – реплики обоих «коллег» слились в одну.

– Думаю, что и удаляться для совещания в этом случае нет необходимости, – произнес главный, остальные согласно закивали. Главный встал и продолжил торжественным голосом:

– Именем закона города Венстербурга оглашается приговор революционного трибунала: экстерпацио декстрэ манус!

– Что? – не понял Ланс. – Что это такое?

Но стражники уже подхватили его за руки, выволокли из зала, затем потащили куда-то вниз по лестнице, кажется, в подвал, втолкнули в какую-то каморку без окон и заперли за ним дверь.

* * *

Оглядев камеру, Ланс обнаружил, что он тут не один. В углу, скрючившись и обхватив колени руками, сидел тот самый пожилой мужчина, которого вывели недавно из зала суда.

– Христиан, – представился мужчина.

– Ланселот.

– Какое громкое имя! – воскликнул Христиан. – Не родственник ли вы знаменитому рыцарю?

– Я его прямой потомок. Но не знал, что слава моего предка достигла и этого города.

– Вы правы, большинство наших соотечественников историей не интересуется. Но я по образованию историк. Читал кое-что об Артуре и его рыцарях… И что же? Вас, с вашим происхождением, тоже… того?

– Что «тоже того»?

– Ну это… экстерпацио манус?

– Да, так они, кажется, сказали. Но что это, я понятия не имею, – признался Ланс.

– Как?! Вы живёте здесь и не знаете, что такое экстерпация?! Никогда не поверю. Вы меня разыгрываете?

– Я нездешний, из столицы. Только сегодня попал в этот город.

– Ну знаете ли, в это ещё труднее поверить. Это же невозможно! К нам уже много лет чужих не пускают… Но вам я почему-то верю. Есть в вас что-то такое… не наше. В глазах, что ли?

– Поверьте, это так. Клянусь памятью предка. Я прибыл сюда тайно. Это отдельная история, и пока я не могу рассказать, как именно. Но скажите же, что означает эта экс… тер… как там её?

– Экстерпация. По-латыни означает «удаление». То же, что и ампутация, но это слово у нас не любят. Это значит, что завтра вам, да и мне тоже, отрежут руку.

– Как?! Почему?! Какую руку?.. Бред какой-то!

– Вот эту, – спокойно отвечал Христан, указывая на правую руку Ланса. – Не бойтесь, больно не будет. У них хороший наркоз. Чик – и нету.

– Правую?! Но за что?

– Тс-с, – испуганно зашептал Христиан. – У нас это слово произносить нельзя. У нас эту руку называют «лишней». Наши учёные утверждают, что она – атавизм, ну как аппендикс или копчик. И лучше сразу от неё избавиться.

– Что за вздор! Я ни в чём не виноват. Ну почти ни в чём… – добавил Ланс, вспомнив, что в город-то он проник незаконно. Но не отрезать же за это руку! Пусть вышлют в крайнем случае, да и дело с концом. В Лансе пробудился Ланселот:

– Нет, руки им моей не видать как своих ушей! Пусть этот напыщенный павиан в мантии даже не мечтает.

– Что вы говорите! Тише, пожалуйста. У этих стен могут быть уши… Это же сам Верховный судья! – И Христиан, повысив голос, добавил, чтобы слышали стены: – Мы все знаем, что Верховный судья всегда лев.

– В каком смысле «лев»? – опешил Ланс. – Он что, рычит и кусает?.. Нет, по мне – так обычный павиан.

– В том смысле, – пояснил Христиан, – что он никогда не ошибается.

– Вы хотите сказать, что он всегда прав? Но…

– Тише, умоляю вас, – прервал его Христиан, – это слово здесь запрещено. Вы нас обоих подведёте под монастырь. Могут ведь отрезать не только руку, но и голову.

– Клянусь, я ничего не понимаю! – Ланселот был совершенно ошарашен и впервые за сегодняшний день почувствовал, что дело тут серьёзное. – Что тут у вас, чёрт побери, вообще происходит?

– Эх, молодой человек, видно вам надо объяснять всё с самого начала.

– Уж будьте так любезны, Христиан.

– Тогда слушайте.

* * *

– Когда-то, теперь кажется, что это было очень давно, – шёпотом начал свой рассказ Христиан, – мы были как все. Мы писали правой рукой, – рассказчик поежился и пугливо оглядел стены, – забивали ею гвозди, снимали шляпы перед соседями и совершенно об этом не задумывались. Были среди нас и левши, те, кто делал тоже самое левой рукой. Их было не так уж много, и приходилось им непросто. Общество считало леворукость неправильной, отклонением от нормы. Левшей заставляли переучиваться. В школе их били линейкой по руке, вынуждая писать правой. Обзывали обидными словами, считали неумехами. А церковники и вовсе называли леворукость печатью дьявола. Все бытовые предметы и приспособления – ножи, ножницы, компьютерные мыши – были приспособлены для праворуких. Левши подчинялись большинству, но затаили обиду. Не знаю, кто из них додумался создать организацию, объединяющую леворуких. Так часто бывает, что люди, ущемлённые в чем-то, тянутся друг к другу. Поначалу эта организация боролась за права левшей. Ну чтобы их не сильно обижали. Потом выросла в партию и стала выдвигать своих людей в городской совет. А десять лет назад, во время очередного политического кризиса, сумела захватить власть в городе. Теперь это называется Великой Левой революцией.

– Как забавно, – усмехнулся Ланс. – Власть левшей! Нарочно не придумаешь.

– Вам забавно, а нам теперь не до смеха. Но случилось всё не сразу. Поначалу ничто не предвещало беды. Всё шло, как обычно. Большинству людей ведь безразлично, чья власть: платили бы пенсии и электричество давали без перебоев. Но вдруг выяснилось, что левшей гораздо больше, чем принято считать.

– Как это? – удивился Ланселот.

– Да, именно так. Люди при власти, сознательно ли или по привычке, старались продвигать наверх своих, и оказалось, что лучший способ сделать карьеру, это объявить себя леворуким и начать писать левой. И вскоре левши стали главными во всех сферах жизни. Дальше – больше. Добравшись до верхов, эти люди стали формировать в обществе мнение, что левши – люди более способные и умелые, чем правши. Смотрите, говорили нам, как много леворуких занимают руководящие посты. Это не случайно, а потому, что они лучшие.

Учёные целые книги написали о том, что леворукость это естественное свойство организма, а праворукость – отклонение, вызванное тяжёлыми условиями существования в древности. И теперь пора вернуться к природе. Школьников стали снова бить по рукам, переучивая теперь в левши. Знаете, мой друг, какую книгу каждый школьник учит у нас чуть не наизусть?

– Догадываюсь. «Левшу», наверное.

– Именно. Он, Левша, у нас национальный герой, самый способный и умелый. Он и блоху подковал, и англичанам нос утёр.

– Блоху-то он подковал, но после этого она танцевать перестала, – возразил начитанный Ланс. – Это же просто легенда, сказка.

– Да, но детям об этом не рассказывают. Книжку обрезали: она теперь заканчивается на том, как Левша иноземцев посрамил, а что было дальше и как он умер, того не учат. Историю тоже переписали на свой лад. Теперь это жизнеописания великих левшей. Цезарь и Александр Македонский, Наполеон и Жанна д’Арк, Ньютон и Эйнштейн, Леонардо и Чаплин, Франклин и Бисмарк, Пушкин и Толстой, Черчилль и Че Гевара, – дескать, именно они двигали мировой прогресс.

– Ну с этим трудно поспорить, – сказал Ланс.

– Да, но других как бы и не было. Так людям с детства вдалбливали, что мы – самый способный народ, потому что у нас много левшей, мы стремимся к повальной леворукости и тем самым несём всему миру прогресс и процветание. А они, соседи наши и прочие чужестранцы, до истины ещё не доросли, пребывают во тьме неведения и опутаны предрассудками и поэтому нас не любят и боятся. Лучше отгородиться от них крепкой стеной, пока мы не закончим наши великие преобразования.

– Чушь это, – вставил свою реплику Ланс, – за стеной обо всём этом и знать не знают.

– Так мало-помалу и получилось, – продолжал Христиан, – что пользоваться правой рукой стало поступком сначала смешным, потом – неодобряемым, дальше – непатриотичным и предосудительным, а теперь и вовсе преступным, сродни государственной измене. Я вот за что здесь сижу? Я – простой школьный учитель. Один мой ученик видел – и донёс куда надо – как я, проверяя контрольные, делал пометки лишней рукой. Задумался, вот привычка и вылезла, знаете ли. И теперь мне её отрежут, чтобы соблазна не было.

* * *

Рассказ был окончен. Пару минут Ланс молча обдумывал услышанное. Потом решительно поднялся:

– Вы как хотите, а я свою руку им не отдам.

– Что же вы намерены делать?

– А вот увидите, – пообещал Ланс. – Пользоваться правой я, в отличие от ваших, не разучился.

И он со всей силы застучал ею в железную дверь. Заскрипел замок, в камеру вошёл охранник в латах и тут же был отправлен в нокаут мощной десницей Ланселота. Второму стражнику, стоящему за дверью, Ланс надвинул каску на уши, и так приплюснул её сверху кулаком, что тот увидел небо в алмазах и в дальнейших событиях не участвовал. Одной рукой Ланс поднял выпавшую алебарду, другой ухватил за шиворот насмерть испуганного учителя и поволок его вверх по лестнице. Охранник, дежуривший у выхода, получил рукоятью алебарды в лоб, другой – ногой в пах, и оба скрючились на полу. Третий, видя такой расклад, сам бросил алебарду и забился в угол. Дверь оказалась запертой, но пинка рыцарской ноги она не выдержала.

На улице Ланс выпустил наконец ворот трясущегося Христиана.

– Бегите! Прячьтесь куда сможете, но руку свою сохраните.

– Я лучше вернусь, – жалобно проскулил учитель. – Всё равно найдут. Хуже будет.

Ланс взял Христиана за лацканы сюртука и прошипел ему прямо в лицо:

– Если вы вернётесь, я сам сверну вам шею. Бегите!

Он повернулся и решительным шагом двинулся прочь с площади.

– Постойте! – послышалось за спиной. – Если вам понадобится убежище… запомните: Цветочная, двенадцать…

Ланс кивнул и ускорил шаг. Он нырнул в какой-то узкий и совершенно безлюдный переулок и стал петлять, поворачивал то направо, то налево, стремясь уйти подальше от этой чёртовой ратуши. Никакого конкретного плана у него не было. На улицах не было ни души, но Ланса не покидало ощущение, что за ним следят. Чей-то взгляд он чувствовал между лопаток. Несколько раз он внезапно оборачивался, но ничего подозрительного не увидел. Наконец впереди показалась крепостная стена.

Дальше идти было некуда, и Ланс привалился плечом к фонарному столбу, раздумывая, что же делать дальше. Он узнал достаточно, чтобы считать свою миссию выполненной. Пусть теперь имперские власти разбираются с этим делом. А сейчас надо было раздобыть какой-нибудь еды: от голода сводило внутренности. Затем – выбираться из этого свихнувшегося города.

Какая-то тень мелькнула за спиной, и чья-то рука прижала к лицу Ланса резко пахнувшую тряпку. «Хлороформ», – успел сообразить он и отключился.

* * *

Сколько времени пробыл Ланс в забытьи, он сказать не может. Очнулся он сидящим на стуле посредине полутёмного подвала, освещённого только свечами. Напротив, на возвышении, располагался длинный стол, за которым сидели трое мужчин, тот, что посредине, постарше двух других. Мизансцена очень напоминала недавний суд, с той лишь разницей, что вместо отполированного паркета под ногами был грязный бетонный пол, вместо огромных окон обшарпанные кирпичные стены, да и судьи выглядели иначе. Париков и мантий на них не было, а были нечесаные грязные волосы и засаленные пиджаки и блузы. Ланс едва со стула не упал, когда обнаружил, что у всех троих отсутствует правая рука.

– Кто вы? – спросил сидящий посредине, увидев, что Ланс пришёл в себя.

В игры, подобные тем, что были в суде, Ланс играть не был настроен. Он решил брать партию в свои руки.

– Я не стану отвечать ни на какие вопросы, – решительно сказал он, – пока мне не дадут что-нибудь поесть.

Мужчины переглянулись между собой, и старший сделал такой жест, будто хочет захлопать в ладоши, но тут же опомнился и застучал единственной рукой по столу. На шум в комнату вошёл человек с двумя руками – Ланс отметил это с удовлетворением – выслушал указания, и спустя несколько минут перед Лансом стоял жестяной поднос с чаем и бутербродами. Судьи, или кто там были эти трое, молча наблюдали за трапезой. Когда Ланс закончил, старший повторил вопрос:

– Кто вы?

После еды сил и решительности у Ланса прибавилось:

– Почему я должен вам отвечать? Вы-то сами кто?

Мужчины вновь переглянулись, и старший спокойно ответил:

– Меня зовут Маркус. А это Густав и Фредерик. Мы из тех, кого здесь считают мятежниками и контрреволюционерами. Сами мы себя называем повстанцами. Мы представляем тех, кто ненавидит левую сволочь и желает ей сдохнуть.

– Вижу, что у вас есть на это основания, – сказал Ланс, указывая на пустой рукав собеседника. – И много вас таких? – Он не собирался упускать инициативу и был твёрдо настроен узнать как можно больше.

– Много. Но недостаточно, чтобы начать восстание. Поэтому мы и пригласили вас сюда.

– Пригласили? Это вы называете «пригласили»?

– Поймите, у нас не было выбора. Добровольно вы бы с незнакомыми людьми не пошли… Знаете что, если не хотите называть своего имени – не называйте. Наш человек видел вас в деле. И на суде, и в тюрьме, когда вы мутузили охранников. Вы держались достойно. Вы сильный и смелый человек. Нам такие очень нужны. Мы предлагаем вам присоединиться к нашему святому делу. К тому же… – Маркус немного замялся, – у вас две руки, и орудуете вы ими, признаться, весьма ловко. Это тоже важно.

– Кстати, – Ланс решился задать давно мучавший его вопрос, – у тех судей в ратуше тоже были… как бы это сказать… тоже не было…

– Я вас понимаю. Тут не всё просто. Дело в том, что некоторые оголтелые фанатики из левых добровольно лишают себя правой руки. Так они демонстрируют свою верноподданность и то, что они называют патриотизмом. Это нам на руку, простите за каламбур. Теперь определить по внешности, кто противник режима, а кто, наоборот, его верный пёс, невозможно… Итак, вы принимаете наше предложение?

– Предложение лестное, спору нет. Но я хотел бы знать, что вы намерены делать.

– Для начала собрать силы и выкинуть эту сволочь из ратуши.

– А потом?

– Потом? Потом кто-то отправится на нары – ну, например, те самые судьи и ещё много других. А остальных мы заставим вернуться к их природе, снова сделаем правшами.

– А стену снесёте?

– Стену? Зачем? – искренне удивился Маркус. – Если снести стену, то полгорода разбежится кто куда и будет сеять там эту левую заразу. Нет, стену мы сносить не будем. Во всяком случае до тех пор, пока окончательно не выбьем левизну из башки каждого горожанина.

– Мне не очень нравятся слова «выбьем» и «заставим». Как я понимаю, за десять лет многие здесь привыкли писать и вообще делать всё левой рукой. А детей только так и учили. И что же? Зачем их переделывать? Пусть будут такими, какие есть.

От этих слов Маркус побагровел и взволновался до крайней степени.

– Вы не понимаете, – встрял в разговор Густав, сидящий слева от Маркуса. – Эту заразу надо искоренить раз и навсегда. Иначе никогда не будет покоя. Никаких «пусть будут такими, как есть». Будут такими, как надо, – и точка.

– А если они не захотят? – стоял на своём Ланс.

– Не захотят – заставим! – Густав повысил голос. – Во имя наших искалеченных соратников! Пусть искупают прошлые грехи. А кто будет упорствовать… что ж… у нас, слава богу, теперь много хороших хирургов.

– И всё же, – Ланс не терял надежду образумить собеседников, – почему бы не дать людям свободу выбора? Ведь это так просто, и не надо никого калечить.

Маркус вскочил с места. Он был вне себя от гнева:

– Свободу выбора?!.. Свободу выбора?! А давал ли нам кто-нибудь свободу выбора, когда резал наши руки?!.. Ты кого к нам привёл, Фредерик? – Он обращался к тому, кто справа. – Что это за тип? Он даже не левый. Он хуже левого. Он либерал!

Маркус отчаянно застучал по столу, и в комнату вбежали двое.

– Взять его! Он не должен выйти отсюда.

Справиться с двумя двурукими и тремя однорукими Лансу не составило большого труда. Повстанцы на своих скулах смогли ещё раз оценить его силу и ловкость. Мысленно поблагодарив их за угощение, Ланс вынес плечом дверь на улицу. Там уже рассвело. Положение нашего героя было хуже некуда: теперь за ним охотились и власти, и мятежники, и укрыться в незнакомом городе было негде. После бессонной ночи пошатывало. И тогда Ланс вспомнил слова Христиана: «Цветочная, двенадцать».

* * *

Где искать эту чёртову Цветочную улицу, Ланс не имел ни малейшего понятия. Начался новый день, и людей на улицах становилось всё больше. Спрашивать дорогу у прохожих Ланс не решился. Такой вопрос в небольшом городе сразу бы выдал чужака. Ланс шёл наобум, рассчитывая только на везение. Правительственные агенты наверняка уже разыскивают его повсюду, и его фоторобот и описание у каждого из них в кармане. Задача для них, прямо скажем, не слишком сложная: богатырь Ланс выделялся среди низкорослых венстербуржцев, как ворон в стае голубей.

И тут Лансу пришла в голову прекрасная идея. Он был одет в просторную и длинную походную куртку. Улучив момент, когда рядом никого не было, Ланс выпростал правую руку из рукава, сунул её в карман брюк, а пустой рукав заправил в карман куртки. И очень вовремя: из-за поворота улицы показался патруль из трех стражников с алебардами, они двигались навстречу. Передний приостановился и внимательно оглядел Ланса. Тот придал лицу как можно более беспечное выражение. Стражник сверился с бумагой, которую достал из-под лат, и… – патруль двинулся дальше. На сей раз пронесло.

Фортуна – дама капризная, но справедливая. Она любит смелых и целеустремлённых, и Ланс всегда был баловнем удачи. Вот и сейчас он искал её знаки. И вскоре заметил на улице ту самую рыжеволосую девушку, которую видел вчера из повозки Ханса. Не знаю уж, была ли она посланцем судьбы, но Ланс увязался за нею и не прогадал. Он следовал за девушкой на некотором расстоянии, и она привела его к городской стене. Ланс почуял аромат роз. Вдоль стены тянулись цветники, а напротив них, через улицу, череда домов. Ланс свернул туда и не ошибся: «Цветочная улица» – гласила табличка на углу.

Двенадцатый номер оказался небольшим одноэтажным домиком с треугольной крышей и маленьким палисадником, усаженным кустами алых роз. Дом казался пустым: ставни закрыты, из печной трубы – ни дымка, на крыльце – слой пыли, будто сюда давно не ступала нога человека. Ланс трижды прозвонил в дверной колокольчик, из дома никто не вышел.

– Нет там никого, – послышалось за спиной. Мимо проходила незнакомая женщина. – Умерла старушка Брунхильда, царствие ей небесное. Месяц как похоронили. – И она двинулась по своим делам.

Положение Ланса стало угрожающим. Этот адрес был его последней надеждой. Но ведь Христиан направил его именно сюда. Знал ведь, что делает… Что же. Пустой дом – это тоже убежище. Даже лучшее убежище, если все думают, что он пустой.

Ланс перелез через ограду палисадника и, продравшись сквозь розовые кусты и оцарапав руки, осмотрел дом с задней стороны. Там была глухая стена, но над ней в треугольнике фронтона виднелось чердачное окно. Оно было приоткрыто.

Пришлось Лансу вернуть правую руку на её привычное место: лазить по стене с одной рукой ему ещё не приходилось. С двумя же это не составило большого труда. Протиснувшись в узкое оконце, Ланс оказался в крохотной мансарде. На первый этаж вела узенькая лестница, там было темно, ни один луч света не проникал в комнату через закрытые ставнями окна. Спускаться пришлось на ощупь. Оказавшись внизу, Ланс постоял, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, и вдруг уловил из мрака какой-то шорох или вздох, и вроде скрипнула половица. Засада? Он замер, сжав кулаки, готовый бить невидимого врага.

– Слава богу, это вы, – совсем близко раздался голос, и это был голос Христиана. – Только не зажигайте свет, прошу вас.

Ланс услышал снизу скрип, будто открылась дверь в полу, и почувствовал на своём плече руку.

– Идите за мной. Но очень осторожно: тут ступеньки, это лестница в подпол.

Только оказавшись вместе с Лансом в подвале и закрыв на ощупь люк, Христиан зажёг свечу. Ланс увидел кирпичные стены, бетонный пол, некрашеный стол с табуретами и железную кровать.

– Вот моё убежище, – сказал Христиан. Он выглядел измученным и осунувшимся, но обе руки были на месте. – Это дом моей двоюродной тётушки. Она умерла, и других родственников, кроме меня, у неё не было. Пока об этом узнают власти, пройдёт время, и здесь искать нас будут вряд ли. Но лучше всё же поостеречься. И где же вы были всю ночь? Я уже, грешным делом, решил, что вас поймали.

– Был на званом ужине… или завтраке, это как посмотреть, – усмехнулся Ланс и рассказал Христиану о своей встрече с повстанцами.

* * *

– Так я и думал, – сказал Христиан, когда рассказ был окончен. – Вы правильно сделали, что отказались. Я этим заговорщикам никогда не сочувствовал. Даже если они победят, ничего это не изменит.

– Возможно, но есть же в них и польза, – возразил Ланс. – А вдруг им действительно удастся расшатать этот режим? Власть левшей – это же уму непостижимо! Теперь я понимаю, почему тех, кто об этом рассказывал десять лет назад, считали выдумщиками. Если бы мне самому раньше такое сказали – ну хотя бы про тот якобы суд, на котором мы оба были, – разве бы я поверил? Нет, что ни говорите, а выгнать этих отмороженных левшей из власти – дело благородное.

– Да нету там никаких левшей, разве вы ещё не поняли? Точнее, есть, но не больше, чем во всех других местах – десять-пятнадцать процентов, не больше.

– Как так «нету»? – опешил Ланс. – Вы же сами рассказывали мне, что после революции леворукие заняли все командные посты…

– Дорогой мой, с тех пор прошло много лет. Там, наверху, идёт постоянная грызня за власть. Как в волчьей стае. Это закон природы. Там сильные съедают ослабевших и занимают их места. За десять лет тех, кто делал эту революцию, давно уже выперли из их кабинетов, а заняли их такие же правши, как и мы с вами. Только они в этом никогда не признаются. Поэтому и режут себе руки. Ну чтобы не забыться невзначай, как это со мной случилось…

– Тогда я ничего не понимаю. Выходит, что эта левая дребедень не нужна никому: ни тем, кто у власти, ни тем, кем они управляют. Почему же не найдется там, наверху, какого-нибудь разумного и смелого человека, который скажет: всё, хватит играть в эти дурацкие игры, начинаем жить по-человечески.

– Тут вы опять ошибаетесь, мой друг. Эта, как вы выразились, левая дребедень нужна многим: и внизу, и наверху. Ну кроме таких, как я, кому она может стоить руки.

– Но почему?

– Так функционирует государство. Чтобы оно было стабильным, чтобы народ и власть действовали заодно, нужна объединяющая идея, общая цель. Эта левая идея – ну раз уж так случилось – ничем не хуже любой другой. И вообще: важно не какова идея, а как она работает. Эта работает хорошо. Мы все здесь ясно понимаем, что нас объединяет и отличает от остальных.

– Но ведь во имя этой идеи калечат людей, ломают им жизнь. Да что я вам рассказываю. Вы сами один из таких. Сидите здесь впотьмах и трясётесь.

– Это неизбежные издержки. Не так уж много нас таких. Обиженные и несогласные есть при любой власти. Зато большинство вполне довольны жизнью.

– Ну хорошо, – не сдавался Ланселот, – пусть так. Но ведь может быть и по-другому. Все люди разные: кто-то от природы левша, кто-то правша. Позвольте человеку быть таким, каким он рождён. Свобода выбора – чем вам не идея?

– Эта идея хороша для вас. Наверное, и для меня и ещё для сотни-другой тех, для кого свобода – самостоятельная и непререкаемая ценность. Большинство же устроено иначе. Мир состоит из простых людей. Они каждое утро встают с петухами и пьют свой кофе или чай. Так они привыкли. Потом идут на работу и забивают там гвозди правой – хорошо, пусть будет правой – рукой, потому что так положено. По воскресеньям они иногда ходят в церковь и крестятся тремя перстами. Почему тремя, а не двумя или четырьмя? Правильно, потому что их так учили с детства. Это не результат выбора – это результат воспитания. По вечерам, после работы, простые люди смотрят сериалы – другого им не показывают – а там наши парни бьются с чужими парнями и всегда их побеждают. Кто такие эти наши парни? Это те же самые простые люди, которые пьют по утрам кофе, забивают гвозди правой и крестятся тремя перстами, потому что их учили так же, как и нас. Они – свои. А те, кто спит до обеда, пьёт за завтраком коньяк, работает левой и крестится двумя перстами – эти чужие, и их надо опасаться. Свои – это воплощённое добро, чужие – потенциальный источник зла. Позвольте людям выбирать, и вы выбьете почву из-под их ног: они перестанут различать, кто свой, а кто чужой. Таков мир простого человека, и в нём нет места свободе выбора. Это удобный и уютный мир. А вы хотите его разрушить и ввергнуть в хаос.

Христиан помолчал минутку и добавил:

– Наверное, когда-нибудь это левое безумие заглохнет само собой и праворукость возьмёт своё. Но это ничего не изменит. Пройдет время, и общество опять поделится на довольное большинство и недовольное меньшинство, на своих и чужих. А по какому признаку – не так уж важно.

Наступила тишина. Ланс не возражал. Не то чтобы он согласился с аргументами Христиана. Нет, напротив, он всем своим нутром чувствовал, что скрыта в них какая-то ошибка, что учитель упустил из виду что-то важное, что переворачивает все эти рассуждения с головы на ноги. Но подходящих слов не находилось. Да и нужны ли они? В чём-то Христан был прав: наскоком тут дело не решишь. Как бы ни были крепки кулаки Ланса и неукротим его дух, с целым городом ему не справиться. Надо было возвращаться. Но какое-то неясное чувство не позволяло просто встать и уйти.

– Вы говорили, – сказал он после некоторого раздумья, – что для большинства здешний мир – уютный. Наверное, вы правы. Но уютен он явно не для всех. Для кого-то он опасен, и надо помочь этим людям отсюда выбраться. Я намерен начать с вас… А что? Не будете же вы сидеть в этом подвале вечно. Рано или поздно вас найдут и… Боюсь, у вас нет выбора… Слава богу, руки у вас на месте, и мой шар вынесет двоих. А там, за стеной, мы подумаем, как помочь остальным… Ну же, решайтесь, – добавил он видя, что Христиан колеблется. – К тому же без вас мне просто не поверят. Будете свидетелем. Когда этот морок пройдёт, ваше имя впишут в историю Венстербурга или как там его потом назовут. В путь, в путь…

Ланселот покидал этот город без сожаления.

2023

Лиса и демократия

Далеко-далеко от наших мест, в тёплом заморском краю росла сладкая ягода Демократия. Росла она на высоком-высоком дереве, наливалась янтарным соком под жарким солнышком. И так играла и переливалась в дневном свете её сочная мякоть, что всем, кто ту ягоду видел, хотелось её вкусить. А вино, сделанное из той ягоды, было ароматным и чистым. И пьянило оно не так, как наша брага, то есть до потери разума, а напротив: наполняло тело и дух возвышенной лёгкостью.

Бежала как-то мимо наша Лисица. Была она в тех краях с туристическим визитом. Насмотрелась Лиса заморских диковин, наелась яств экзотических, напилась мёдов хмельных и сувениры уже накупила. И собралась было отбыть восвояси, да тут и увидела ту саму Демократию. И захотелось ей напоследок этой ягодой полакомиться, чтобы было чем дома хвастать.

Да не тут-то было. Слишком высоко росла ягода – не достать, как ни подпрыгивай. И стерегли её денно и нощно большие-пребольшие собаки. Хоть и вежливые, но зубастые. Чуть кто на ту Демократию покусится – цоп! – и хватают за холку, не разбирая, кто свой, а кто чужестранец. Короче, получилось как в басне дедушки Крылова: хоть видит око, да зуб неймёт. Ничего не оставалось бедной Лисице, как убираться не солоно хлебавши.

Но Лиса не будь Лисой, если б не удумала какую каверзу. Выждала она минутку, когда собак на солнышке разморило, и выдрала из тёплой земли молодую лозу. Спрятала её на самом дне своего багажа, чтобы таможенники не нашли, и привезла в родную землю. «Посажу, – думала Лиса, – лозу в своём садике, дождусь, когда вырастет, ягоды даст, и стану вкушать Демократию каждый божий день».

Сказано – сделано. Воткнула Лиса черенок в землю, полила обильно и стала дожидаться, пока ягоды созреют.

Но невдомёк было Лисице, что поливать лозу – маловато будет. Надо её холить и лелеять: удобрять и подрезать, прививать и снадобьями заморскими опрыскивать, вредителей разных отгонять, а на зиму укутывать, чтоб не помёрзла. И так из года в год – тридцать лет и три года – пока не наберёт лоза силу, не вырастет до небес и не разродится сладкими ягодами.

На скудной нашей почве выросла Демократия чахлой и неказистой – от горшка два вершка. И ягод дала не больше дюжины, да и те мелкие и сморщенные. Попробовала Лиса одну, другую, третью – и аж скривилась. Оказалась Демократия не то что не вкусной, а почти и вовсе несъедобной, кисло-горькой, и тотчас набила Лисе оскомину.

«Тьфу, – сказала Лисица, отплевываясь. – Гадость какая, заморская! И чего это с нею так носятся? Наша-то брюква и та слаще».

Вытоптала Лисица чахлую лозу с досады и пошла по всей Земле ягоду Демократию славить. Кислая, мол, и горькая, и для нашего изысканного вкуса совсем не пригодная. И даже придумала для неё название обидное – Дерьмократия.

Послушал её народ и решил: «Ан верно Лисица говорит. Наши деды и прадеды никакой такой Демократии не ведали, одну брюкву ели, да полмира завоевали. И нам этой Дерьмократии не надобно. У нас свой путь, особый. Будем, как предки наши геройские, брюкву жрать. А остальные пусть глядят да боятся».

2012

СОДЕРЖАНИЕ

БЕЗ ВРЕМЕНИ

И МЕСТА

Железнодорожная повесть

Время, место и прочее 7

Симферополь. Вокзал 10

Симферополь – Джанкой 15

Джанкой. Вокзал 43

Джанкой – Мелитополь 46

Мелитополь – Запорожье 72

Запорожье – Павлоград 79

Станция Зима 86

Тулун – Нижнеудинск 93

Павлоград – Харьков 99

Харьков. Вокзал 120

Харьков – Белгород 131

Белгород. Вокзал 150

Нижнеудинск – Тайшет 151

Белгород – Курск 159

Курск – Орёл 168

Тула – Москва 175

ЧЕЛОВЕК

И ЕГО ДРАКОН

Рассказы и сказки

От автора 179

Небеса обетованные 181

Мудрец и его дракон 203

Рождённый воином 220

Мы и они 243

Судьба Дракона 247

Убить Дракона? 258

Новое платье Императора 283

День Победы 291

Левое дело 315

Лиса и демократия 344

Литературно-художественное издание

Михаил Чумалов

БЕЗ ВРЕМЕНИ

И МЕСТА

Заведующая редакцией Юлия Данник

Руководитель направления Татьяна Чурсина

Литературный редактор Елена Кукина

Технический редактор Наталья Чернышёва

Вёрстка Алла Цуркан

Корректор Марина Крыжановская

Изготовитель: ООО «Издательство АСТ»

Произведено в Российской Федерации

Изготовлено в 2025 году

129085, РФ, г. Москва, Звёздный бульвар, д. 21, стр. 1, ком. 705, пом. I, 7 этаж

Наш электронный адрес: www.ast.ru

E-mail: ask@ast.ru

Общероссийский классификатор продукции

ОК-034–2014 (КПЕС 2008): 58.11.1 – книги, брошюры печатные

Подписано в печать 15.04.2025

Формат 84x108/32. Усл. печ 18.48

Печать офсетная. Бумага офсетная. Гарнитура PT Serif

Тираж 500 экз. Заказ №

Content

Михаил Чумалов
Без времени и места

Без времени и места Железнодорожная повесть

Время, место и прочее

Симферополь. Вокзал

Симферополь – Джанкой

Джанкой. Вокзал

Джанкой – Мелитополь

Мелитополь – Запорожье

Запорожье – Павлоград

Станция Зима

Тулун – Нижнеудинск

Павлоград – Харьков

Харьков. Вокзал

Харьков – Белгород

Белгород. Вокзал

Нижнеудинск – Тайшет

Белгород – Курск

Курск – Орёл

Тула – Москва

Человек и его дракон Рассказы и сказки

От автора

Небеса обетованные

Мудрец и его дракон

Рождённый воином

Мы и они

Судьба дракона

Убить дракона?

Новое платье императора

День Победы

Левое дело

Лиса и демократия