Николай Иванов

Пока играет флейточка

© Иванов Н., текст, 2025

© Издательство «Родники», 2025

© Оформление. Издательство «Родники», 2025

* * *

1

О, как же война цеплялась за жизнь!

На раз-два выгнала с полей комбайны, доверив жать хлеба танкам. А тем за счастье перемолоть разлапистыми траками золотые косточки пшеничных стеблей – лишь бы к зиме никаких пирогов, краюх и батонов на столе. Уж если война, то война!

Где не хватало в полях бронечудищ, влёгкую, на три-четыре, поджигались колосья. Спички не требовались, достаточно с разворота пройтись перед собой очередью из трассирующих пуль: коси, коса, пока роса. Роса долой – коса домой.

* * *

К осени подоспела забава с минами-лепестками! Без слёз не глянешь на приплюснутых резиновых жаб-уродиц, которых никто никогда по доброй воле не поведёт под венец. Пришлось самой – всё самой! – вытряхивать их с армейских складов, смахивать пыль с засидевшегося в девках выводка. Щедрой свахой разбросала царевн-лягушек по городам и весям в поисках добычи: кто клюнет? Вон рисует мелом на асфальте школьные классики стайка мальков – деток донецких сепаратистов. Беззаботны, улыбчивы, но бестолковы от неведения, как легко «лепестки» разрывают в клочья детские пяточки. Вместе с сандалиями. Самая маленькая девчуля приноравливается запрыгнуть из первого сразу в третий класс. Напружинилась, собираясь с силой. Умничка. Отличница! Как раз там, среди опавших листьев, и прикинулся дурочкой «Лепесток» ПФМ – противопехотная фугасная мина. Одна из трёх миллионов, лежавшая до поры до времени на складах под Киевом. Дождалась, родимая, своего звёздного часа взлететь в небо фейерверком. Её американские изобретатели усвоили главное: чем больше оставить после войны детей-калек, тем дольше она будет помниться! А что ещё для счастья надо?

Так что жаловаться на забвение войне грех. Всё по присказке: всеми нелюбимая, но – родня! Терпите. Привечайте. Взбивайте самую мягкую перину для осеннего отдыха. Под горячий кофе слаще всего убаюкивает перестук осколков по куполу ближайшей церквушки. Желающим заглянуть в сам храм дверь не нужна, в стене после танкового выстрела, рядом с иконой Николая Чудотворца, зияет огромный пролом. И картинка внутри не менее чудотворная – с первыми взрывами только что молившиеся небу прихожане бегут, спотыкаясь на крутых ступеньках, в самое тёмное и глубокое подземелье церкви. И это правильно, небо во время войны – оно не для Бога, на него не молиться – его бояться надо.

– Господи, вразуми несчастных. Не течёт кровь в обратную сторону, не растёт дерево без корней, нет солнца в ночи. Вразуми, Господи, отдавших себя в услужение деньгам и дьяволу…

Молитесь, молитесь. Хоть лоб расшибите! Только нет у ваших слов силы затушить вспыхнувший порох, остановить выпущенный снаряд. Пора бы знать, что у войны религии и Бога нет.

Не менее сладка у неё прогулка по больницам и школам в обнимку с тремя топорами. Люди смешные: непонятно, сколько той жизни им осталось, а обозвали американские гаубицы «Химарс 777» тремя топорами, а где-то презрительно и самым дешевым советским вином – «портвейном». Да хоть горшком назовите, а будет всё, как в детской игре: кто не спрятался, я не виноват…

– Мама, а меня убьют?

– Как это тебя убьют, сыночка? Ты даже ещё в школу не пошёл.

– Олеся тоже не ходила.

– Олеся просто уехала в другой город.

– Ребята говорили, что он Рай называется… А слоны правда живые есть?

– Правда. Как кончится война, поедем в зоопарк, посмотрим.

– Хорошо бы. А это Петькин папка по нам стреляет?

– Не знаю, сына. Может, и он.

– За то, что мы носили цветы к памятнику солдатам и говорили по-русски?

– У них головка заболела, и они сами не знают, что творят.

– Давай их пожалеем.

– Потом, сына. Попробуй поспать.

– Холодно, мама. А когда-нибудь ещё будет время, когда не стреляют?

– Конечно. Сам вспомни: после ночи всегда встаёт солнышко. Всегда, какая бы темень на дворе ни стояла. А придут наши солдаты и принесут с собой счастье.

– Шоколадку? Хоть кусочек бы. Я её помню. Сладко-сладко было. И с тобой поделюсь.

– Спасибо, родненький. Счастьем всегда делиться надо. Закрывай глазки.

Глупости, конечно, несусветные несут, но зато войне интересно подслушивать чужие разговоры. Сказки читать не надо…

– Как уснуло солнышко

Вместе с моим Колюшкой…

Пойте, сочиняйте. Хором под оркестр или сольно. Только композитор и дирижёр на войне один, и это – она, женщина по имени Война…

Одна зрада ей на сегодняшнем вожделенном пиру – прилетает ответка от тех, против кого её саму и вывели в чисто поле. Им-то чего не живётся спокойно на белом свете? Подумаешь, запретили говорить на родном языке. Так молчите! Или трудно выучить другой алфавит, пойти в другую церковь? Да и родители сегодня есть, а завтра нет. Без них тоже можно спокойно жить. Что выиграли в итоге? Мечется на той стороне фронта хиленький заряжающий у орудия с буквой Z на стволе. Крестик на тонкой шейке болтается так, словно сошёл с ума вместе с хозяином. При резких движениях выскакивает из-под камуфляжной майки глянуть на мир хоть одним глазком, ужасается происходящему и юрк обратно, ища спасения на худосочной груди бойца. А тот стреляет и стреляет, не понимая, что восемь лет на бывшей ридной Батькивщине непрерывно работали лишь цементные заводы, и никаким снарядам ни на раз-два, ни на три-четыре не пробить возведённые бетонированные укрепления с надписями «Смерть русне».

И она неизбежна, потому что нельзя выстоять одному языку против пятидесяти двух, призвавших её, тихо почивавшую после Великой Отечественной в самых дальних схронах: ваш выход, сударыня. Обещаем нескончаемые овации под будущий победный триумф!

У войны потаённая обида на родителей лишь в том, что ей самой ещё не только не дали имени, но и в самом большом секрете держат место рождения. Прописали вроде на Украине, даже прикупили распашонку-вышиванку и дали время отрастить кудряшки. Но если сны снятся на английском языке? Если может спокойно переходить с немецкого на французский языки, с итальянского на польский, не имея при этом ни одного диплома за душой? Чья в ней кровь течёт в таком случае?

И ещё есть мечта перезимовать в тепле и сытости родного дома. Но куда ни сунется, на каком языке ни поздоровается, родичи мгновенно закрываются, как от прокажённой: взрослая уже, иди в Россию, добывай там себе кров и пропитание.

Не впервой за последние столетия ей слышать этот адрес от неуёмных родственничков, да ещё крестят при этом, будто видят в последний раз…

2

У войны – самые точные адреса будущих солдат. Самые настырные почтальоны, готовые найти и призвать их под пули своими повестками.

* * *

Телеграфом из Москвы, попутным автобусом из Кызыла, оказией на низкорослой тувинской лошадке доставили призывной документ и до арбана Куран – бывшего посёлка староверов. Значился в нём подпадавший под мобилизацию на Донбасс Маадыр Балчий-оол. В Туве все мужчины «оол», что и означает мужской род. Европе с её страстным желанием смешать мужчин и женщин в один средний род никогда не победить тувинцев, которые от момента рождения солнца определили для себя, что «маа» – это всегда девочка, а «оол» – только мальчик.

– И так останется на веки вечные на предмонгольских землях России, – строго зачитала на новогоднем концерте, заглядывая в тетрадочку, староста посёлка бабушка Чечек, имевшая среди односельчан почётное имя Коммунист Коммунистович. Она вменила себе в обязанность отслеживать новости со всего света, выделять из них главные и регулярно отсылать мнения земляков в Москву и Брюссель. – И в Америку пошлю тоже.

Вызванного на войну Маадыра готовилась встречать бабушка Анай. Перебрав халаты, остановилась на голубом, с зауженными рукавами, больше напоминавшими крылья летучей мыши. Не особо празднично, зато при работе не испачкаешься. Широкие рукава носят лентяи для жеманства, длинные – кому требуется закрывать рот от лишней болтовни. А у них в роду шло всё в меру…

Подкашливая, подожгла артыш – веточку можжевельника, привезённую Маадыром из экспедиции на самые высокие саянские горы. Наполнила успокаивающим, немного маслянистым благовонием дом. Жалко, последние две веточки остались из подаренной сыном-внуком охапки. Ему и послужат…

– Пошёл, пошёл, – отодвинула от себя козлёнка.

Тот по малости возраста запускался во время морозов жить в доме. Почуяв, что внимание хозяйки ускользает от него к чему-то более важному, обиженным ребёнком тёрся белой холкой о ноги, напоминая, что нет на земле более родственных душ, чем старый и малый. А тут ещё и имя хозяйки переводится как «козлёнок» – где уж быть роднее!

– Вот приедет Маадыр, задаст тебе, – припугнула Анай живую душу.

– За-даст, за-даст, – согласился, перебрав копытцами по полу, козлёнок.

Отмахнувшись, Анай осмотрела шкаф теперь уже ради пояска, хотя хворым допускалось носить халат без него. Медичка вообще посылает в Кызыл на рентген лёгких, но какая может быть дорога зимой для старого человека? Раньше и лечили всего от четырёх болезней – от головы, желудка, легких и сердца. И жили ведь, пока не уходили в дальний путь. Перебьётся и она таблетками и чаем с козьим молоком, дотянет до тёплого солнца.

Погладила обшитый красной нитью плотный хоюн на груди, защищающий у рожениц от непогоды и завистливых взглядов детский напиток жизни. Теперь вот, на старости лет, и больную грудину. Что поделать, если её молодое время осталось во временах, когда рыба в водоёмах брезгливо считалась водяным червем, железный топор стоил две лошади, а имя новорождённому называл в его правое ухо лама.

– Маадыр, – повторила для себя, выглядывая в заиндевевшем окне дорогого гостя. Не замёрз бы, зима словно исправлялась за последние три бесснежных года.

А имя у её мальчика красивое, под стать узору на стекле. И кто сейчас вспомнит, что при рождении назвали его поначалу «Лишайником» – Кодуром. Не от хорошей жизни пошли на прозвище, пытались отогнать злых духов, забравших перед этим у единственной дочери Анай первых двух её «маа». Про третьего ребёнка лама и сказал: пока не вырастет и не окрепнет, будет «Лишайником». И посоветовал Анай забрать внука к себе, растить как собственного сына и развивать лёгкие, раз прижилась в роду болезнь по дыханию. Будь жив отец, может, и по-другому бы всё складывалось, да только по упрямству своему за месяц до рождения сына сел на необъезженного коня. А у того оказался не меньший норов, опрокинулся навзничь, придавил седока. Слышала, у других народов лошадь рисуют с поджатыми ногами – я подчиняюсь, но в Туве они все летящие. Низкорослые, как мизинцы, но живут и ведут себя как указательные пальцы.

Без умерших детей и мужа не прожила долго и её дочь, улеглась рядом с ними на погосте. Лама же подарил сироте шооб – дудочку из высохшего тростника. Дуть в неё и тем укреплять лёгкие. Выживать.

С тех пор внук дудел и топтался рядом с бабулей, что тот козлёнок.

– Баба, а я не буду больше болеть?

– Не будешь.

– Потому что ты любишь меня?

– И молюсь.

– А я не умею молиться. Но я тоже тебя люблю, бабушка Анай. Вот так! – насколько хватило силёнок, сжал руку родного человека. – Давай, когда я буду крепко-крепко тебя любить, я три раза сожму твою руку. И никому не скажем про это. Давай?

– Давай, – согласилась хранить тайну Анай и в ответ трижды сжала детскую ладошку.

Когда уверовали, что внук выжил, при вручении паспорта поменяли ему имя на Маадыр, что означало «герой». Несколько вёсен он с отцовским упрямством сажал деревца вокруг кладбища с могилками родных, выкапывая по осени сухостой.

– Баба, почему они сохнут, не хотят расти рядом с папой и мамой, сестрёнками?

– Дереву тоже наука нужна. Что и где сажать, на какой земле, в какое время.

– Я узнаю!

Да только что можно узнать в поселковой библиотеке, где выписывались лишь журналы по домоводству. Но отцовская упёртость повела его после школы в какие-то лесные институты, а потом и вовсе то ли хранить, то ли выращивать семена новых деревьев. Мужским занятием это трудно было назвать, да и Анай хотелось от него чего-то более денежного и рядом с домом. Та же ветеринария или на худой конец бухгалтерия. Только что не произнесла своё фирменное: это вкусно и полезно. Не уговорила. Отслужив в армии где-то рядом с чеченской войной, вернулся, пусть и в очках, но к своим деревьям. Долго училась выговаривать, пусть и медленно, его профессию – инженер-ле-со-па-то-лог. То есть врач по деревьям. По листочкам, по коре, по шишкам-иголкам определять, чем дерево болеет и как лечить.

Для соседей, чтобы не приняли её мальчика за белоручку, записала его в лесники, профессию более понятную и благородную – коновязь у каждого двора имеется, а в степи, на перевалах любому деревцу поклонение.

Плохо другое – стал пропадать месяцами в Саянах, собирает в тайге всяких личинок и рассматривает в микроскоп.

– Жену пора так же рассматривать, – приглашала внука подумать о семейной жизни.

– Вот на очки новые заработаю – и рассмотрю.

Вместо очков купил линзы в коробочке, наловчился вылавливать их в какой-то жидкости и вставлять в глаза. Красивые становились, как небо над Саянами по весне.

Вроде наладил, хотя и непутёвую, гражданскую жизнь, уже с Чечек присмотрели в соседнем посёлке присланную из соседней Хакасии учительницу. Даже передали ей приглашение на ближайший праздник. А тут словно нарочно предложение Маадыру из самой Москвы – трудиться в лесозащите. Ездить по всей стране в экспедиции. Видать, дураков пропадать месяцами в тайге в столице не нашли, соблазнили тувинца.

А тот козликом запрыгал от радости:

– Моё!

– А я? – опустошённо прошептала Анай.

– Получу квартиру – перевезу в столицу. Будешь москвичкой.

– А учительница?

– Какая учительница? – насторожился Маадыр. Погрозил пальчиком.

Только и первой зарплаты не отработал Маадыр на новом месте, как пришло в родной дом, где был прописан, солдатское государево: «Надлежит явиться…» Такие времена настали, что оказались пригодны тянуть солдатскую лямку даже очкарики, которых бы в советские времена просто отбраковали. Место сбора новых ополченцев находилось рядом с новой работой, но он дозвонился до Чечек, предупредил: хоть на день, но заскочит домой. Наверняка уже где-то на подъезде, так что с обедом требовалось поспешить. Первым, королевой в банке, воцарилось посреди скатерти молоко, которое и не молоко вовсе, а белая пища – ак чем. Мимоходом скатала шарики из сухого творога, ячменной муки и мёда – первая еда к чаю готова. Только ведь в тувинском доме не встречают гостей без жареной лепёшки или чебурека с рубленым мясом. Люди всегда хвалили её шурпу: вкусная, как на поминках, но ей и вариться несколько часов. Не пропадёт, на следующий день останется, не одним же вечером отметится внук.

Наказала врачиха без нужды на холод не выскакивать, да только как в деревенской избе отгородиться от улицы? Выскользнула в стылые сени, занесла оставшийся едва ли не с лета кусок баранины, положила к печи оттаивать. Хорошие печи сложили староверы, для долгой жизни. С чего снялись и подались на север, оставив задаром целый посёлок, понять сложно, но проводили их с добрыми пожеланиями благоденствия в новой жизни…

Крутилась по хозяйству, думала специально о всяком-разном, но со священного перевала Хайыракан надували ветра и грустные мысли: нельзя Маадыру идти на войну. Злые духи вряд ли забыли, как не дали им приблизиться к «герою» в детстве, при первом удобном случае подстерегут вдали от родных пастбищ и стен. Дай, небо, её мальчику силу всех силачей, ум всех старейшин. Храни от сыпучего песка, крутых скал, от воды и огня в ненужную минуту, от злых людей…

К обеду не управилась. Лишь половину из намеченного выставила на стол, как застучали входные двери и вошёл, увешанный пакетами, как ёлка игрушками, долгожданный гость.

Бросилась к Маадыру – то ли согреть, то ли усмирить жар в собственной груди. Подивилась, словно открывала Америку, небольшому росту её мальчика, даже на голову не переросшего её саму. Да ещё эти непривычные очки, за запотевшими стеклами которых и не разглядеть родных прищуренных глаз.

Закашлялась, испугав любимца. Тот отстранился в своих холодных одеждах, снял очки, вопросительно вскинул голову: болеем? Кто разрешил?

– Не замёрз? – для Анай важнее был он сам. – Морозу лень таскаться по степи, вот у нас в Куране и сидит под крышами.

– Сама как?

– Живая.

Это было главным и для Маадыра. Оглядел стены, улыбнулся им:

– Ну, здравствуй, дом.

И торопясь, чтобы не опередила бабушка, трижды пожал её сухонькую бледную руку: я тебя люблю.

Чтобы не выдать своей сладкой слабости от внимания сына-внука, встрепенулась:

– Погоди.

Торопливо сунула в печной огонь оставшуюся для самого нужного случая веточку можжевельника:

– Подними руки.

Провела вокруг дымящимся ардашем, очертив круг от злых сил. Помогая провести обряд, Маадыр дал бабушке пройтись веточкой под каждой ногой: если что и прилипло плохого по дороге на обувь, должно отстать.

– Вот теперь раздевайся, а я займусь шурпой. С пшеном. К обеду не успеет, поздно мне сообщили про твой звонок, но на ужин полакомишься. А ты садись и рассказывай, всё рассказывай.

Сама прошла в кухонный закуток, но тут же отстранилась от запаха, исходящего от подтаявшей баранины. Неужели пропало? Даже в такие морозы?

Заслонила мясо от сына-внука, благо тот стал распаковывать гостинцы. Собиралась целая гора, хоть две свадьбы и три дня рождения проводи. Но только это всё равно сухомятина, а с дороги и в дорогу без горячего никак нельзя!

– Нель-зя, нель-зя, – подтвердил козлёнок, выжидающий подарок и для себя. Не может же быть, чтобы не запрятался в сумках хотя бы капустный листок или морковка…

А Анай не уставала корить себя: как не углядела за мясом, запах от которого уже перебивает благовоние можжевельника? С начала осени перекладывала самую мягкую вырезку до лучших времён, до гостей…

– Сынок, пройдись по людям, все хотят тебя видеть, – не пустила Маадыра к печи даже погреть руки.

Взяла их в свои ладони, подышала, согревая, как в детстве. Коснулась их щеками. Здравствуй, родненький. Вот и вырос: сначала младень, потом сопырник, агуня, балакунчик… Коновязь не успела состариться и завалиться, а мальчик уже – солдат! Трижды нажала на ладонь сына-внука. Обнялись, как заговорщики.

– Пройдись, пройдись. А я как раз со столом управлюсь. Веди всех, кто сможет.

Тот охотно и быстро согласился, наверняка соскучившись по землякам.

«Всех» набилось полный дом.

Общие посиделки в арбане редки, разве что кто-то свернёт с трассы в музей староверов, или сами жители найдут силы устроить праздник в клубе. Для него выбрали самый большой в посёлке дом, перегородили закуток синей занавеской – вот и сцена. За ней обычно выстраивает сельский хор баба Чечек. Несмотря на врождённую хромоту, мечется вдоль певцов, громко стуча костылями по деревянному полу. Попробовали выстелить половички, да цепляется за края домотканых дорожек деревянными подпорками дирижёр. Того и гляди растянется прилюдно на старости лет…

– Бабушка, разрешите угостить земляков? – дождавшись рассадки, Маадыр приподнял бутылку вина.

Спрос требовался: жители при переезде постановили соблюдать обычаи бывших хозяев, а те чтили сухой закон. Так что в арбане рюмку без разрешения дозволялось пригубить только тем, кому перевалило за восемьдесят.

– Сегодня можно, – вместо хозяйки разрешила Коммунист Коммунистович. В тувинском доме гость выше отца, но Чечек, перерезавшая при родах пуповину Маадыру, теперь на всю жизнь главнее всех в этих стенах. Как крёстная у русских. Пристукнула костылями, словно подписала дополнение в поселковый закон: – Можно! Лошади хвост не мешает, а выпивка дороге, – призвала для статусности самое священное животное, которому единственному дозволено доживать до естественного ухода.

Хозяйка, счастливая от полного дома гостей, уже разносила горячие, поджаренные на масле рубленые чебуреки – с шурпой так и не успела. Их вкусный запах напомнил Маа-дыру о протухшем мясе, которое старалась спрятать от него бабушка, и он поискал глазами, из чего умудрилась бабушка приготовить горячее угощение? Над печкой сушилась козлиная шкурка с белым пятном на холке.

Зачем!

Передал бутылку землякам, протиснулся к бабушке. Прикрыл от всех, обнял худенькие плечи под атласным халатом. Анай виновато опустила голову:

– Ничего, родной. Это просто еда. Вкусно и полезно.

– Вон сколько всего привёз…

– Ты идёшь на войну, там тебя могут убить. Я могу уйти в дальний путь, не дождавшись тебя. Всё житейское. Стол для гостей не должен заметить этого.

Она говорила вещи, которые в другой момент не произнеслись бы никогда, но оба понимали: одной молитвы и артыша-ладана для солдата на войне мало, там горе быстрее счастья скачет. Осмелилась погоревать о главном:

– Мечтала понянчить деток от тебя. Надобно уже.

– Понянчишь. Обещаю.

– Девушки хоть в твоей Москве есть?

– На каждом углу.

– А почему ж они такие слепые, если не видят такого, как ты.

– Надо искать половинку, а вокруг пока все цельные или четвертинки.

– Всё шутишь.

Хотела подольше задержать рядом внука, но гости ждали общего веселья. Староста привычно перехватила руководство столом и подняла рюмку:

– Маадыр, мы знаем, что ты у нас герой. Но что бы ни случилось на войне, помни: хвалить или ругать будут не солдата Маадыра, а тувинца. Твоя земля здесь, твои предки здесь, твоё имя навеки здесь, сынок. А мы тебя будем ждать и молиться. Оршеэ – помилуй!

Пригубив вино, подозвала виновника торжества. Отыскала в своих одеждах маленький синий тувинский флажок с всадником, парящим по небу навстречу солнцу, вручила под аплодисменты. Опершись на костыли, встала и набросила виновнику торжества на плечи и кадак – белый шарф, означающий светлую дорогу…

3

У войны нет времён года.

Ей без разницы, солнце в небе или молния. Грязь под ногами или бархатная пыль. Снег сечёт землю, или его самого подъедает весенний туман. А если ещё в солдатской «отдыхайке» звучит флейточка, то ни месяц, ни день недели уже не играют роли.

* * *

– Они разных размеров. Это самая маленькая – пикколо.

– Мужику если играть, то на трубе или барабане. А не в свистульку дуть. Я так думаю.

– Ну-у, товарищи! В музыке нет мужских или женских инструментов. Что из того, что я выбрал флейту?

– Историк, а чётки разделяются на мужские и женские? Дай посчитаю.

– Чётки – это не бусинки перебираешь, а читаешь суру из Корана.

– Не надо. Чётки и христианские есть. Вообще, молитва – это дыхательная йога по своему подбору слов и знаков. Не зря молитва лечит.

– Цыган, тебе-то откуда было знать из своей Молдавии про православные молитвы?

– От верблюда.

Тёрки в курилке прерывает майор Журавко, некогда служивший командиром сапёрной роты. Не успев особо устроиться в мирной жизни после увольнения, попал в первый невод мобилизации.

– Десантник – человек свободный. Куда его пошлют, туда он и должен хотеть идти. А вы – выберу флейту, выберу молитву. Купец, для чего шишки собираешь?

– Пусть будут…

Майор вообще-то полковой психолог. Из-за отсутствия свободных командных должностей назначен вытирать слюни великовозрастным дядям, оторванным от женских юбок и превращённым в «мобиков» – попавших под мобилизацию будущих героев СВО. Размытые обязанности, которые не знал, похоже, и Генеральный штаб, оказались благом для командира полка, позволяя ему затыкать «психом» все дыры. Тот самый начальник «куда пошлют», которыми так славна армия.

Пока чаще посылает он.

– В колонну по три – становись.

– Москвич! – поторопил Маадыр заговорившегося подчинённого. – Каждый раз отдельное приглашение?

– Ленушок, солныш, я перезвоню, у нас построение, – долговязый боец смахнул с экрана фото жгучей брюнетки и замкнул колонну. Не стерпел понукания: – Наконец-то услышали, как кричит молодой марал.

Маадыр развернулся для ответа, но Москвич, опередив, пропел:

– «Голубые глаза наполнены солью»… – и тут же отгородился именем исполнителя песни: – Егор Крид.

На этот раз майор ударил кулаком в ладонь: «Ша! Будут вам на СВО и маралы, и голубые».

На освободившиеся в курилке места с сосен спикировали вороны: солдатики из года в год приходят и уходят, а они остаются. На двести лет вперёд. Хозяева жизни в военном городке – они. Надо только уметь терпеть, ожидая свой час. А он обязательно наступит, уж чем-чем, а болотом в армии никогда не пахло…

– К месту занятий, на «поле дураков», бегооооом…

Когда Черчилля однажды попросили поделиться секретом долголетия, тот усмехнулся: «Где можно было сидеть, я не стоял. Где имелась возможность идти – никогда не бежал».

– Марш!

В армии бегают все и всегда! Из пункта А в пункт Б, между которыми, как правило, не существует асфальтовых дорожек. В лесах под Рязанью, где перед отправкой на фронт проходили тренировки мобилизованных, требовалось не просто добежать, но и не вывернуть ноги на корневищах. Гранатомётчик Вася Синяк берцами сорок последнего размера ломает им, конечно, выпирающие коричневые косточки, но чертыхается и он. Даже худющий флейтист Женя с цветочной фамилией Незабудка, вроде и порхающий бестелесно над тропой, с благоговением вспоминает раздолбанную дорогу от дома до филармонии. А у него-то всего из груза, кроме пикколо в чёрном футлярчике, болтается на груди АК-74, пытающийся достучаться через бронежилет до души хозяина: дай передохнуть.

Услышал Журавко.

– Стой!.. Подравнялись! Бык ровнее брызгает, чем вы стоите. Десантнички, прости Господи… Тема занятий «Минно-взрывные действия», – майор поднял, словно мышь за хвостик, за бикфордов шнур тротиловую шашку. Ею же и начал указывать цели на полигоне, на котором, как на истинном «поле дураков», постоянно что-то роют, прячут, пилят или взрывают: – Перед вами мост – взрываем к едрене фене. Рядом водокачка. Её тоже вдребезги. И так всё до границы с…

Черту, где требовалось остановиться русскому солдату, не определил даже Верховный Главнокомандующий, поэтому майору пришлось довольствоваться учебной водокачкой посреди полигона. Но с угрожающим видом поинтересовался:

– Вопросы есть?

В ответ тишина, если не слушать дятла на засыхающей сосне, высоченным солдатиком примкнувшей к правому флангу взвода. Чёрно-белый фрак долбоносика совсем не подходил под камуфляж «мобиков», а значит, дятел никакого отношения к армии не имел и мог позволить себе игнорировать команды, добывая пропитание отработанными движениями: сначала сапожником примериться к гвоздику – тук, потом заколотить его по самую шляпку – тук-тук-тук-тук. В награду – личинка короеда.

А для бойцов ощущение, что от мирной жизни только дятел, охраняющий «поле дураков», и остался. Хотя нет, у майора пристёгнут карабинчиком к бронежилету плюшевый заяц. Выпучил стеклянные глазёнки, не понимая происходящего, трясётся заячьей душой на каждое движение. Скорее всего, дочь подарила при прощании на удачу, а тут его самого в пекло…

– Слышите, дятел стучит? Думаете, по сосне? Это он последний ваш мозг выклёвывает. Шаман, почему дерево сохнет? – вспомнил гражданскую специальность сержанта.

Маадыр ещё в первый день пребывания в лагере сканировал для себя полигон по первой же ёлочке. Побурение хвои на верхушке – шютте бурое, то есть осыпание иголок от грибковой плесени. Искривление веток – сосновый вертун. Усыхание нижних веток – грибы и насекомые. Перетяжка ствола – насекомые, опаление. Отмирание корней – проволочник. Это не говоря уже о лётных отверстиях жуков в коре дуба и бесчисленных ходов короеда под самой корой. Оставшиеся с осени опята на стволе – через три года дерево падёт, ствол будет разъеден изнутри порами грибов. Санитарную вырубку пора бы проводить на полигоне, если не хотят загубить лес.

Обосновать ответ не успел, майор вернулся к более жизненным и важным – военным проблемам:

– Почему бежали стадом баранов? Автоматы должны быть направлены «ёлочкой» во все стороны на случай возможной засады.

– Тук-тук, тук-тук-тук!

– Правильно, – вскинул Журавко голову к засыхающей верхушке сосны. – Хоть один умный в строю. Начинаем работу. Шаман, – обернул зайца к Маадыру. – Со своим интернационалом на мост. Довожу меры безопасности: если навернётесь, доктора с удовольствием покопаются в груде костей в вашем камуфляже.

Майору лучше не перечить. Он зол: уволившись из армии капитаном, загорелся заиметь хоть и в запасе, но майорские погоны. Оправдывал тщеславие юмором: старшего офицера хоронят уже военкоматы и непременно под ружейный салют! Ящик коньяка открыл путь к большой звёздочке, однако обмыть её бывший десантник не успел – грянула СВО. А в Указе о мобилизации непредвиденное: старшим офицерам, в отличие от лейтенантов и капитанов, призыв по возрасту определили на десять лет выше. И вместо пивка под телевизор новоиспечённый майор таскает плюшевого зверька по полигонам. Наука неизменна: не поминать даже в шутку салюты на собственных похоронах…

– Вжались в землю! На войне голову склоняют не перед иконой, а перед пулей, – учит майор на пару с зайцем уму-разуму тех, кто избежал предыдущих горячих точек и не имеет боевого опыта. Парадокс времени: Россия огромная, но воюют за неё одни и те же батальоны, одни и те же люди. Сегодня они опять на фронте, но вот запросили подмогу. А молодежь необстрелянная… – Если ума нет, приносите пользу хотя бы самим себе. Только пот сэкономит солдатскую кровь.

Маадыр с пришитым на шеврон летящим по небу всадником утюжит снег к металлическим фермам моста. Сзади долговязый Москвич отфыркивается от фонтанчиков снега, выбрасываемых ему в лицо из-под валенок сержанта. Москворотым так и положено, чтобы не кривили губы от своей столичной значимости.

Макс, надо отдать должное, сам старается не отбрасывать порошу, оберегая пухлые щёки ползущего следом омича Ермака. Тот чистюля, в военторге скупил все влажные салфетки и протирает каждый пальчик после прикосновения к чему бы то ни было – к ложке в столовой, к автомату на стрельбище, к топору на полигоне, к соседу в строю. Что первое закончится – салфетки или привычка? Скорее всего, сразу и то, и другое.

В какой последовательности ползут подчинённые дальше, Маадыр расскажет с закрытыми глазами. Наверняка даёт дубака молдаванин Цыган, хотя ни к молдавской нации, ни тем более к цыганам отношения не имеет, просто родители во времена СССР переехали в тёплый и винный край из Карелии. При движении есть лишь одно негласное правило – в цепочке со всех сторон должен быть прикрыт флейтист Незабудка: музыку надо беречь! Майор пообещал оторвать руки, ноги и головы всем, если кто-то позволит сломать взводный Цветок. Тыл прикрывает, подбирает отставших бывший сталевар какого-то завода в каком-то краю России. Из всех примет только шрам от ожога на щеке да самый странный позывной в полку – Ничей. Никто не дознался, откуда родом, какой национальности. Ни дать ни взять сирота казанская. Секретнее разведки…

Остатки взвода изображали в стороне рытьё траншей. Вот когда в солдате просыпается юный натуралист: ходы сообщения роются в обход каждого куста и деревца. Но не о защите природы забота, бойцам лень рубиться с корнями, которых под землёй как щупальцев у осьминога. Труднее солдатской доли жизнь только у полицейских и священников – одним нужно казаться вечно злыми, другим являть собой каждодневную благочестивость. В этой жизни лишь сапёры-десантники стоят особняком и вне претензий к будущей судьбе: не подорвёшься на земле, так парашют откажет в небе.

– Ленивым всегда много работы, – не забывал делать наблюдения майор за всеми группами.

Умные, особенно из числа завершивших задание подрывников, от греха подальше промолчали, не удержал язык за зубами лишь Синяк:

– Товарищ майор. А знаете, почему конская колбаса пахнет по́том? Потому что лошадь всю жизнь под упряжью ходит.

Психолог отреагировал спокойно, прекрасно понимая, что никому никуда из лагеря не деться, а значит, обязательно появится возможность поговорить по душам со знатоком конской колбасы. Но свои знания в коневодстве продемонстрировал:

– Плохую лошадь вор не крадёт. Цыган, подтверди. А вот у командира всегда есть выбор поощрить подчинённого дополнительным нарядом вне очереди.

Перешёл к следующей теме занятия:

– У бойца каждая вещь должна быть подписана: майка, трусы, бушлат, обувь. Если разметает на кусочки или шмякнетесь о землю, чтобы знать, какому чудику что принадлежало…

– А как быть с ногами? На каждую ставить штамп?

Спрашивалось не из вредности: утром на занятиях майор с любовью демонстрировал мины нажимного действия, когда при подрыве ноги у манекена разлетались в разные стороны.

– Правильный вопрос, – поддержал любопытство майор, вместе с зайцем выискивая в строю умника. Каска Ермака вместе с щеками вросла в бронежилет, но в армии нет колобков, способных уйти от командира. Он – всегда умная и хитрая лиса.

Журавко подёргал у сибиряка бордовый резиновый жгут, притороченный к лямке бронежилета. «Медицина» не размоталась, лишив повода наказать хозяина за разгильдяйство.

– Последний анекдот. Сапёрный комбат приезжает в госпиталь: вчера боец Ермаков подорвался на мине, в какой палате лежит? – Ермаков? Который подорвался? В третьей, пятой и седьмой.

Грубоватые армейские шуточки – благодатная среда обитания сотен мужиков. И это лучше, чем розовые сопли. Но истина всё равно в другом, в попытке скрыть нарастающее с каждым днём напряжение перед отправкой на фронт. Больше всего они напрягают Женю Незабудку, вытащенного на войну практически из оркестровой ямы Брянской филармонии. При этом он, трогая отпущенную для солидности бородку, вскидывает губы: я ведь не слинял, я же не побежал! Никто не поехал из оркестра на войну, а я тут. С вами! Самое запоминающееся на его лице – именно губы, каждую свободную минуту укладывающиеся на мундштук флейты…

Во взводе у каждого своя история с призывом. Ваську Синяка привезли в военкомат с насиженного места у гастронома, где сшибал копейки на выпивку. Получив через месяц десятки тысяч рублей, для него воистину зверскую сумму, первым делом скупил в Военторге весь одеколон. Комвзвода Брусникин, увидев гружёного стекляшками подчинённого, заулыбался таможенником, увидевшим контрабанду:

– Опаньки! И что это мы разгуливаем с сигаретой в зубах? – заглянул в пакет.

– Так это… сигарете всегда сестрёнка нужна.

Старший лейтенант не согласился:

– Кого-то придётся оставить сиротой.

– Товарищ старший лейтенант, я ж не напиться, угу, да! Я даже не на грудь, а на душу принять. По-благородному.

Брусникин не увидел разницы между пьянкой и принятием на душу, конфисковал пакет и продезинфицировал «Шипром» и «Сашей» вкупе с «Красной Москвой» туалет так, что новички спустя месяц продолжают путать его с парикмахерской.

Впрочем, самого старшего лейтенанта тоже призвали по случаю – вздумал подбивать клинья к любовнице военкома. Та послала его подальше, но ещё дальше попутавшего берега владельца автомастерской отправил военком, вызвав повесткой на сборы.

– Старший лейтенант Брусникин к сборам готов. Жду вас там же, товарищ подполковник…

Понятнее всех во взводе дагестанец Мурад, взявший позывной по школьной профессии – Историк.

– Мои ученики пошли на фронт. Мне, который учил их родину любить, дома сидеть?

Похоже, фраза вышла у него самой длинной за время пребывания в лагере. Мурад предпочитал молчаливое одиночество с перебиранием чёток, и оставалось удивляться, как он уживался среди детей в школе. Или армия дала возможность отдохнуть-отмолчаться за прошлую жизнь?

В отличие от Незабудки, борода у Историка росла быстрее, чем кипятится на костре чайник. Начальство первое время пробовало заставить его бриться утром и вечером, но потом махнуло рукой – смотри за собой сам.

Из кадровых офицеров в полку оказались только командир и начальник штаба. Остальные – запасники, отставники или «незабудки», вчера ещё о погонах и о войне не помышлявшие. Только у судьбы, похоже, нет личной стоянки у комфортного пирса, и первая волна мобилизованных уже стоит в строю и слушает майора. И дятла. И по команде ползёт к местам подрыва, чертыхаясь от вкрапленных в снег сосновых шишек, попадающихся под локти и колени.

– Чей зад торчит? Москвич, он тебе больше не нужен? Чем на Арбате будешь крутить, если отстрелят? Вжались в снег, как в любимую женщину.

– Так-так. Так-так-так.

Майор наверняка заплатил чёрно-белому провокатору за напоминания о женщинах, особенно после двух месяцев разлуки с ними. Маадыру, правда, стук дятла напомнил топот козлёночка по полу у бабушки. Как же давно проходил прощальный обед всем посёлком!

На еду и здесь грех жаловаться, кормят как на убой, не перед отправкой на фронт будет сказано. В столовой Журавко вообще собирает у соседей тарелки с едой, фотографирует переполненный поднос и отправляет снимки жене – вот как жируем! После фотосессии оставляет себе овощи и чеснок, горкой лежащий на раздаче рядом с компотом. Вариантов сбросить вес психологу всего два: меньше есть или больше бегать. Бегать майорам уже не хочется, для этого есть солдаты.

За питанием издалека следит жена, но психологу ли не обмануть её даже в прямом эфире? Это на «гражданке» за фитнес надо платить, а тут за это же самое Министерство обороны само доплачивает…

…И мост, и водокачку «взорвали» без проблем. Несколько замечаний сделал дятел, но уже без майора, которого сменил отыскавшийся после ночи комвзвода. Но когда хрен был слаще редьки?

– Выдвигаемся к месту следующего занятия – парашютной вышке, – сжимал кулаки и желваки Брусникин, явно недовольный результатами самоволки. – Перед прыжком все кричат «Слава ВДВ». Дальше или шагаете вниз сами, или с помощью пинка под зад. Но десантным войскам всё равно – слава!

– Или – Вася, – оскалился Синяк, вспомнив из времён СССР присказку про лозунг «Слава КПСС – Славе слава».

Зря закусился: юмор не остался без внимания и на этот раз:

– Все Василии – выйти из строя!

Шеренгу покинули трое, даже Ермак, чья фамилия перекочевала в позывной, а имя, кроме писаря, уже никто и не помнил. Они и получили команду нести к парашютной вышке автомобильное колесо, приготовленное для дымовой завесы. На войне умирают, конечно, в одиночку, но ответственность за любые прегрешения всё равно коллективная.

– Синяк, ты идиот. Тебе сидеть в туалете и кричать «Занято»! – пнул благодетеля Ермак. Вообще-то ему больше подходил позывной «Гиббон», потому как ходит даже в строю исключительно «правая рука – правая нога». А тут бежать по узкой тропе…

– За мной бегом – марш!

Лейтенанты бегают быстрее майоров, отчего пункт «В» более ненавистен.

– Я сказал – нести, а не катить! – не давал юмору покинуть армейский строй взводный. Впрочем, в армии и без него всегда круглое толкали, квадратное катили.

До парашютного городка добежать не удалось: растопырив тараканьи лапы, над дорогой завис дрон.

– Противник справа! – бросил старший лейтенант подчинённых на операторов, управляющих «птичкой». А десантникам поди плохо порвать в клочья врага при численном превосходстве.

В солдатиков, безмятежно пыхтящих сигаретками, воткнулись два десятка автоматных стволов. Брусникин пальчиком потребовал у пленников пульт управления, те попытались возразить, но угрожающе звякнули затворы: за командира забросим вместо дятла на сосну!

Получив игрушку и приноровившись к управлению джойстиками, старший лейтенант поднял квадрокоптер над деревьями, увёл его в сторону военного городка. Не позволяя никому заглянуть в экран, подвесил «птичку» над местным кафе. Высмотрел идущих на обед женщин. Встрепенулся:

– Перекур тридцать минут.

Лейтенанты точно бегают быстрее майоров: «птичка» ещё не успела вернуться к истинным хозяевам, а сосны уже заштриховали его фигуру. Не комвзвода, а свободный углерод – где хочет, там и бывает…

– Занятный у нас лейтёха, – вздохнул «Синяк», усаживаясь с Васьками на колесо: – Надо коллективное завещание за него написать: похоронить у входа на кладбище. Под вертушкой, чтобы и после смерти под юбку каждой бабе заглядывал. Навоюем с таким. Угу, да.

Только кто же загробным голосом вещает о будущем перед отправкой на фронт? Соседи по колесу спихнули дурня в снег, а настроение перебил Незабудка, в освободившуюся минуту продолживший обучение сержанта:

– Вот так губки вытягиваешь, вот так. Дуй!

Под шипение и присвист новоявленного духовика рядом с привалом плюхнулась Бабой Ягой на живот «птичка». Операторы вытащили её за шиворот из снега, начали зыркать по сторонам, выискивая пути отхода.

– Смотри, – флейтист выпростал свои губы-ниточки, уложил их на чашечку мундштука. Хватанул воздуха и курочкой принялся клевать перед собой невидимые нотные зёрнышки. Из них полилась умиротворённая музыка, под которую, как под дудочку пастушка, послушно поплёлся за хозяевами вновь поднявшийся над просекой квадрокоптер.

Десантники в ожидании взводного натаскали сухих веток, разложили костёр. В выигрыше оказались Васьки, вольготно расположившиеся перед огнём на колесе, остальные переминались на ногах или довольствовались сидением на корточках. Служба для солдата идёт не только во время сна, но в ещё большем блаженстве при отсутствии командира.

– Ермак, оставь на затяжку.

– Вот я удивляюсь нашему Купцу. У самого целое Подмосковье сигаретных ларьков, а он стреляет бычки.

– Потому и ларьки, что стреляет. Угу, да! – вывел формулу успешного бизнеса Синяк. – Хорошие учителя были.

– А у нас в Махачкале поставили первый в мире памятник русской учительнице, – попросил не трогать профессию Историк.

– Ленушок, роднуш, да не волнуйся ты. Не отвечал, потому что занятия, – Москвич занялся привычным увещеванием жены, не обращая внимания, что разговор влетает в чужие уши.

– Выдыхай в прорезь, – на молодожёна не обращал внимания только флейтист, продолжая измываться над сержантом, взводом и сидящими на ветках снегирями. Несмотря на «пивные» животы, те легко сгибались в три погибели и выклёвывали из веточек под тоненькими ножками вкусности. Чем не ресторан с живой музыкой на свежем воздухе! В отличие от дятла, не перебивали они и мужские разговоры. – Верхняя и нижняя губа, каждая должна рождать свой звук. Прессом выдавливай изнутри воздух, животом работай…

– Композиторы, заткнитесь, а? Дайте Москвича послушать, – попросил Ничей.

– А я со своей плохо расстался, – вдруг ни с того ни с сего поделился проблемами семейной жизни Купец. Скорее всего, музыка вкупе с воркованием молодожёнов всколыхнула воспоминания, в которых он чувствовал свою виноватость. И вот перед боями вызрело желание то ли повиниться перед женой, пусть и заочно, то ли оправдать себя. Невысказанность бередила душу, она тоже выглядывала из прошлой жизни, которая вдруг оказалась невероятно дорога.

– Расставаться надо без злобы, – Ермак, грея над огнём выскобленные снегом, как наждачкой, руки, попробовал поучить семейной жизни сослуживца.

– Так заколебала ревностью, – всё же оправдался, но без злобы, обладатель сигаретного ларька на каком-то рынке в Подмосковье. – Перед отправкой подошли к озеру уток подкормить. Подплыла одна уточка, селезень куда-то, идиот, отвлёкся. Даже в этом попрекнула – такой же кобель, одну оставляешь…

Степень доверия к семейной тайне на этом закончилась, да и не проявилось у окружающих особого интереса к чужим воспоминаниям. А скорее, щадили что-то своё, потаённое и в чём-то похожее: из гражданской жизни, несмотря на домашние неурядицы, веяло уютом. А угли в собственном костре нельзя доверять ворошить чужой кочергой. Война нынешняя хотя и считается войной позывных, но у каждого солдата есть собственное имя. Вон Цыган, третий Василий на колесе, кутается в воротник с носом, молдавские глазки остекленели на морозе.

– Цыган, как тебе русская заграница?

– В Европе теплее.

– О-о, мы ещё и по Европам покатались? – не поверил Синяк, наверняка дальше гастронома никуда не отлучавшийся. Хотя не с первого же класса попрошайничал, какая-то биография же имелась…

Молдаванин на иронию не отреагировал, остался сидеть недвижимо. После прозвучавших семейных драм беседа не клеилась, а морозец крепчал. Без разговорной толчеи он всегда ядрёнее, и Синяк, удивляя телевизионными познаниями, подтолкнул беседу дальше:

– По шенгенской визе?

– По фронтовой карте.

Выбор между Шенгеном и военной картой был слишком противоположен, и все обернулись – рассказывай.

– И куда вывела? – попросил уточнений Историк, которого любопытным делала профессия.

– В Берлин. К Рейхстагу.

Сопоставить Великую Отечественную с войной нынешней оказалось сложновато даже учителю истории, но на этот раз молдаванин сам не стал томить:

– У нас в Кишинёве отряд поисковый был. Поднимали останки бойцов. У одного из солдатиков прочли медальон, нашли родственников в Туле. Те попросили привезти прах. Кости хорошие оказались, кофейного цвета, хотя солдат оказался из штрафников.

– А какие ещё могут быть кости? – не упускал ни одной возможности уточнять незнаемое Историк.

– Белого цвета. Такие надо зарывать обратно в землю и отмаливать человека. А туляка приняли решение доставить на родину. Границы уже были закрыты, ехать пришлось через Европу, Польшу, Беларусь. Вот и решил завезти бойца к Рейхстагу, до которого тот не дошел в 44-ом.

Неизвестно, сколько бы стояла над поляной тишина, нарушаемая лишь треском сучьев в костре да тихой мелодией флейточки, если бы не Купец. Он что-то подсчитал в уме и с удивлением сообщил:

– Мужики, а ведь мы все родились в Советском Союзе. Мы с вами, чёрт побери, последние оттуда. Получается, что это СССР защищает сейчас Россию. Дела…

Каждый попытался окинуть время от дружбы народов до войны с некогда братской Украиной. Не выходило. Шёл сбой в сознании.

– Хорошо, если кто-то и нас вот так найдёт и развезёт по домам, – помечтал о более житейском Синяк.

– Идиот, – вторично выпихнул в снег соседа Ермак. Вернулся к совсем безобидному: – Тувинец, твоим воем только духов вызывать.

– Причём злых!

Накаркали: у костра вырос Брусникин. Стёр шапкой светящийся на солнце ореол из бусинок пота на стриженой голове, перерезал взглядом каждого, кто попался в прицел глаз. Рейд в кафе, судя по всему, результатов не дал, и «птичка» уже через минуту снова наблюдала бег пятнистой десантной гусеницы с автомобильным колесом на хвосте.

– О-о-о, – стонал Синяк, не умещаясь на тропе и проваливаясь в снег глубже остальных. – Хоть бы побыстрее или по домам, или на войну.

4

У войны любимая дорога – узкоколейка, не дающая никаких шансов увернуться попавшемуся навстречу солдату!

* * *

Для прибывшего на фронт пополнения сделалось исключение: новобранцев встретила свадьба, где танкисты бережно покрывали покатые плечи своих Т-72 белой фатой. Похлопав «невест» по не менее покатым аппетитным бокам, заводили их на ночь в капониры-горницы. У новобрачных из-под вуали торчали перебинтованные носы орудийных стволов, но то списывалось на маскировочный макияж, а не спор за чужих женихов.

– Ленушок, чудушко, да какие могут быть тут женщины! – прилюдно обманывал жену Москвич. – А вот связь точно пропадёт…

Разлуку с домом обещало компенсировать свадебное угощение: из подскочившего тылового фургона с развевающейся от скорости маскировочной шевелюрой два шустрых солдатика принялись разносить термосы с кашей и чаем, лотки с белым хлебом. Батоны перевернулись при тряске, но тут уж закон войны: быстрее едешь – живее будешь. Где-то вдали уже пыталась присоединиться к свадьбе чужая артиллерийская дискотека.

– Дураш ты, если так думаешь. Отбой! – Москвич, наконец, отключил связь с домом.

Вовремя: к новобранцам приближался командир морских пехотинцев, чьи позиции и занимали десантники. Кроме блиндажей и окопов морпехи оставляли в назидание и деревянный щит посреди лагеря с надписью «Место для хранения ваших смартфонов», к которому гвоздями было прибито с десяток аппаратов. Наглядное пособие про уязвимость звонков, засекаемых висящими над Украиной американскими спутниками. А уж кому они передают координаты, за пояснениями даже к Маадыру ходить не требовалось: шепчет-шаманит, разрывая белый тувинский шарф на полосочки и повязывая их на руки уходящим на позиции подчинённым – и оберег, и распознавание «свой-чужой».

– Стреляй каждого, кто поднял автомат в твою сторону, – щупленький морпех с чёрным котом на плече, вместе с командиром передающий окопы новичкам, поучал попавшегося на пути Синяка.

– Так нам бы лишь бы… И мы тогда ого-го! – тот вытягивал шею, пытаясь заранее и выглядеть опасность, и продать себя подороже. Да только опоздавшим на свадьбу никогда не выпадут удобные места за столом и им не предоставят первый тост, их удел слушать остальных. Да и на шапчонке морпеха всё уже было вышито зелёной нитью: «Дай Бог каждой такого, как я». Не посоревнуешься, не у магазина, где всё знакомо и понятно. – Как звать-то?

Новый знакомый усмехнулся, демонстративно повернулся другим боком с очередным шевроном «Министерство не твоих собачьих дел». Ни дать ни взять ходячий холодильник в наклейках. Но «магнитик» красовался больше для прикола, потому что ещё ниже шла надпись «Специалист по решению неразрешимых проблем».

– Имена наши Бог знает, они написаны на небе. По ту сторону прицела, – обладатель ефрейторской зелёной лычки на погоне указал автоматом вверх, наверняка повторяя чьи-то красивые слова. Приподнял плечо с котом, представил сначала его:

– Боцман. Наш барометр. Видишь, прячет нос в живот и распускает хвост? К морозу и метели.

Уселся в протёртое кресло рядом с укрытой масксетью столовой с самодельной табличкой «Вкусно – и точка», появившейся назло санкциям и сбежавшему из страны «Макдональдсу». На фронте, как говорил Журавко, ни одно иностранное слово не прижилось, всё только на русском языке. Значит, и победа будет звучать на русском. Дожить бы только…

Ефрейтор перетянул вальяжного кота с плеч на колени, заглянул в стоявший рядом казан. Потрогал ладонью остатки плова. Остался недоволен подогревом, вытащил из рюкзака банку тушёнки. Растопырив пальцы, вспорол ножом блестящее клеймёное темечко. Лезвием зачерпнул розовый, в крапинках белого жира и прилипшим лавровым листом, кусок мяса: боец с ложкой на войне непобедим, а уж с сухпайком – практически бессмертен. Первый кусок протянул Боцману, тот нехотя лизнул подношение – надоела ваша тушёнка. Ефрейтор уговаривать не стал, поел за двоих.

Утолив голод, снизошёл и до ответа на первый вопрос:

– Тут, на земле, мы живём по позывным. Ветер. А это Боцман, – прошёлся, как по струнам, по усам прижившемуся на коленях коту.

– Угу, да-а, – засмущался своего имени Синяк.

Он уже пожалел о глупости, что записался в ротный список позывных по магазинной кличке. Думал, хаханьки, а тут война уже распределила всех и на небе, и на земле. Станешь ненароком героем, позора не оберёшься с таким погонялом. Хотя молдаванин Вася по старому цыганскому фильму Будулаем назвался, но его кроме как Абалдуй никто не кличет. Маадыр закрепил за собой позывной Лишайник, а прижилось Шаман. Жизнь сама расставляет акценты.

– Стрелкотни особой нет, но и особо не высовывайтесь, на той стороне начал работать бессмертный.

– Тоже позывной?

– Снайпер. Уже двух наших бегунков задвухсотил. Думает, что неуязвимый. Вернёмся – отправим на встречу к Бандере прямым галсом. Так что, если хочешь жить – не мельтеши или сиди со спущенными штанами.

– А это зачем?

– Кодекс чести у них, у снайперов – не стрелять по медсёстрам и справляющим нужду.

Полк обустраивался напротив засевшего в лесополке хохла. К фронтовой терминологии десантники привыкали по мере приближения к окопам, где лесополоса звучит как лесополка, снаряжение переходит в снарягу, которая размещена в располаге, окоп – всего-навсего точка «Ноль». А противник – да, просто хохол! Или немец. Или ВСУки. Никто не виноват, что такую аббревиатуру своей армии дали.

Из недостатков из видимого вылезло только то, что на ногу Маадыра не нашлось сапог маленького размера, да остались пустыми подсумки для гранат – не подвезли вовремя. Хлебопёки оказались шустрее вооруженцев, проскочили между дронами. Но солдату за счастье не только поесть до отвала, но и запастись, как леденцами, гранатами. Живой пищу раздобудет…

– Ладно, черепашки. Гальюн – зюйд-вест, хохол – прямо по курсу, стоять на якоре здесь, – морпех, не отрываясь от еды, указал растопыренными пальцами себе под ноги. Не заметил, что Синяк уже уступил место подошедшему Журавко и ефрейторские указания отдавались майору.

Обнаружив начальство, объясняться по поводу «черепашек» не стал. Отложил тушёнку, смахнул на землю кота, фокусником вытащил словно из-за уха, а на деле из кармашка на каске, сигарету. Не спеша прикурил, демонстрируя правоту, и только после этого от греха подальше заторопился к БТР, собиравшему остатки морпехов для вывоза в тыл. К бронетранспортёру, словно телка на верёвочке, цепляли и уазик с выбитым глазом-фарой. Вывернутые внутрь колени передних колёс подтверждали истину, что на войне железу достаётся не меньше, чем человеку.

Маадыру уазик напомнил бабушкиного козлика. Сделав крюк, прошёл рядом с ним, ласково похлопал его по металлическому лбу. По пути смахнул прилипшие комья грязи и с крыши некогда зелёного «жигулёнка», непонятно с какой стати затесавшегося в боевые порядки. Спустился в траншею, за ночь тронутую седой щетиной инея. Оглядел выделенный отделению сектор стрельбы, в центре которого торчали на нейтральной полосе металлические кости выгоревшего польского бронеавтомобиля. Он наверняка мечтал доехать если не до Москвы, то хотя бы до Луганска, но украинская распутица всосала его в грязь по самое брюхо. Может, и выбрался бы, и продолжил рывок, да на его погибель оказался на его пути в лесополке гранатомётчик. Кто, чей, откуда, почему, – то осталось тайной «серой зоны». Скорее всего, увидели враги друг друга одновременно, одновременно и открыли огонь. И одновременно замолчали. По крайней мере, ни из лесополосы, ни из пикапа никто после стрельбы не вышел…

В траншее на краешке пулемётного гнезда подброшенным кукушонком лежал Журавко. Майор отрешённо смотрел поверх окуляров бинокля, и стоящий рядом у пулемёта Ничей мимикой предупредил: лучше не трогать. Юмором, как под Рязанью, от обладателя зайца с прибытием на фронт не пахнет, но это ещё хуже для подчинённых.

Майор, как и положено в армии, тронул подчинённых сам:

– Дома́ не обстреливать!

Ближайшее село отделяли две лесополосы, нашпигованные хохлом и изрытые укреплениями, пехоте до него ползти и ползти, но психолог посчитал нужным дополнительно пригрозить:

– Я сказал!

Побарабанил пальцами по затылку автомата, поправил на карабинчике потерявшего в переездах стеклянный глаз зайца. Прошептал: «Эх, Украйнушка» и пошёл дальше по траншее. Отфутболил попавшуюся под ноги банку из-под окопной свечи, обернулся на сержанта: мне, что ли, наводить в твоём хозяйстве порядок? На войне цивилизация в большинстве своём складывается из нор, окопов и блиндажей, но обустраивать для жизни надо и их. Закон хлебопашца: завтра помирать, а рожь сей.

Маадыр не погнушался убрать за морпехами отслужившую посудину, улёгся на освободившееся после майора место, огляделся. Поле перед окопами припорошено снегом, гуще по бороздкам прошлогодней пахоты. Три водяные проплешины в низинах блестят льдом. Это у них в Туве снега ещё по колено, а тут первый же солнечный день ухватит весну за хвост. Распутица для солдата вообще-то благодать, в атаку не ходить, война переходит к артиллерийским дуэлям. В этом своя выгода: освободившиеся снарядные ящики идут и на лежаки, и на тумбочки, и на укрытия, и на растопку. Главное, выцыганить у пушкарей тару в числе первых. В ненастье и не всякая «птичка» поднимется в небо…

– Что начальство? – поинтересовался более конкретными вещами Ничей.

Новостей от командиров до сержантского уровня доходит с гулькин нос, они отсекаются от лишних ушей на батальонных, ротных и взводных подступах, и Маадыр лишь кивнул в сторону врага:

– Быть готовыми. Слушай, а ты чей всё же будешь? Не для протокола. Интересно и… на всякий случай.

Последняя фраза на войне слишком конкретна, но Ничей, потерев в раздумье шрам, тем не менее согласился поделиться биографией:

– Поволжье, – обозначил место проживания, но ткнув в белый свет как в копеечку: того Поволжья – пять Германий, а в дельте Волги ещё три Прибалтики утонут, даже не успев подать сигнал «SOS». – Я просто дал слово директору завода не светиться.

– С чего такие тайны?

Ничей скосил глаз на сержанта, перевёл взгляд за ствол пулемёта. Игры в секретность, если и были, кончились. Пора и впрямь кому-то доверять тайны. На тот самый «всякий случай», которых на войне, как блох на собаке.

– Завод наш оборонный, но по каким-то причинам не попал под санкции. А половина машин в цехах зарубежные. Если узнают, что рабочие пошли на СВО, спохватятся, перекроют кислород. А это запчасти. Оно нам надо – останавливать производство во время войны?

Ответа не требовал, продолжил сам:

– Наших заводских уже двое погибло. Хоронили без памятников и салютов. Вроде обидно, в городе многие недовольны замалчиванием, наиболее рьяные патриоты внесли руководство завода в число ждунов. Но, как говорится, есть у Родины тайны, которые умирают вместе с солдатом. Так что всё для блага Отечества, даже в ущерб репутации. Я так понимаю.

– Но у тебя наверняка бронь от мобилизации, раз на оборонку работал.

– А я сам пошёл. Деньжат поднакопить.

Хотел что-то добавить лукавое, уже и глаз прищурил, но раздумал. О слишком серьёзном только что говорили, не низвести бы государственные дела до солдатских баек.

Однако удерживать новость в секрете оказалось сложно, вокруг и впрямь слишком много пустых гильз, словно облачивших бруствер в бронежилет.

– Вообще-то я сирота. Это как бы моя национальность.

– Не замечал раньше жадности у сирот.

– Ещё какая! В интернате, где рос, крыша прохудилась. Вот заработаю – и залатаю…

Улыбнулся: обманули дурака на четыре пятака!

В траншею сзади просыпалась земля, вслед за ней на «ноль» спрыгнули взводный, бородатый комбат морских пехотинцев с шевроном Спаса Нерукотворного на бронежилете и облачённый в новенький, ни разу не стиранный, камуфляж офицер с мелькнувшими орденскими колодочками под распахнутым бушлатом. Наградами в окопах никого не удивить и не испугать, значит, из числа гастролёров, желающих отметиться на войне, взять справочку и улизнуть обратно в Москву получать медаль участника спецоперации.

Гастролёр привычно вскинул бинокль полюбоваться пятикратно увеличенными пейзажами. Переместил его на две риски в зеленоватых иллюминаторах вправо от пикапа. И тут же заорал:

– К бою!

Морпех схватился за свои окуляры, но обзор перекрыл разрыв «польки» – бесшумного польского миномёта. Бутоны, словно подземные гейзеры, один за другим стали вырываться из ближней водяной проплешины. Бойцы втянули головы в плечи, став похожими на тех самых черепашек, упомянутых ефрейтором.

– Подловили, гады. Срисовали, – морпех бросил ствол автомата на рогатину, воткнутую в гребень бруствера. Аккуратисты эти морячки, обязательно надо им уложить оружие на блюдечко с голубой каёмочкой, лень протереть после боя. – Ждали, ждали пересменку.

В промежутках между миномётными разрывами на подмогу командиру подкатился Ветер. Передёрнул затвор перепаханной шрамами ладонью:

– Эх, пальцы как карандаши. Ни за горло гадов не схватить, ни за грудки.

– В укрытия! – прокричал вправо-влево морпех, предполагавший, что «мобики» должны были это сделать при артобстреле сами, без понуканий. Ведь чему-то же должны были научиться в Рязани!

Больше всего команде обрадовался Брусникин, с которого снималась ответственность за начавшийся бой. Счастье, что моряки не успели уехать! Они знают, откуда что ждать. Что делать. А он взамен отремонтирует их колченогий уазик, не из такого фарша после аварий конфетки в мастерской делали…

Мины, не найдя для себя ничего вкусного в чистом поле, переместились к траншее, принялись топтаться по ней грязными сапожищами с высокими мушкетёрскими ботфортами разрывов. Но ходы сообщения для того и роются загзагами, чтобы даже шибко умные польские дурочки не могли заслать сватов к суженым-ряженым, на войну снаряженным. Особо настырные осколки летели к бойцам даже в «лисьи» норы, стучась в дощатые дверцы. Да только зачем непрошеные гости закоренелым холостякам, на венчание со смертью не согласным?

На зазывный стук вылез лишь гастролёр, оказавшийся в одном закутке с Синяком. Гранатомётчик не то что выпихнул своими ножищами лишнюю душу, но, получивший очередной удар коленом под рёбра, залётный гость в паузе между разрывами сам псом из конуры вышмыгнул на волю.

Похоже, вовремя: оставленный в наблюдателях сталевар забыл про оружие, заторможенно глядя на лесополку. Из неё веером раскладывались козырными тузами по полю, как по игровому столу, пикапы. Подмёрзшая землица походила на панцирь крокодила и держала вес машин, не давая увязнуть в грязи. Аллюр, два креста! Тактика, отработанная ещё Петлюрой и батькой Махно в гражданскую – вклиниться между соседними батальонами, промчаться по тылам, сея панику. А следом – удар основными силами.

– Дай! – отринул застывшего в ступоре пулемётчика гастролёр. Распахнутые полы бушлата хлопали ему по груди, словно крылья рождественского гуся, и он рывком сбросил его с плеч.

Выпущенная длиннющая очередь показала наступающим: мы на месте и ждём ваши пресловутые тачанки. Встряхнула она и десантников: ничего страшного при наступлении врага нет, статистика потерь при обороне неизменна со времён Очакова и покоренья Крыма – один к четырём наступающих. Кто-то захотел удостовериться в этом на собственной шкуре?

На пулемётчика неодобрительно глянул из соседнего окопа лишь морпех, выработавший выдержку подпускать современные тачанки на гарантированный убойный выстрел. Увидев на куртке гостя, кроме орденских планок, ещё погоны с полковничьими звёздами и две жёлтые нашивки за ранения, прикусил язык. Всё же пренебрегать воинскими званиями, тем более в боевой обстановке, не дозволено даже ефрейтору из Министерства собачьих дел.

На выстрелы вынырнул из укрытия Маадыр. Словно на новогоднем утреннике, когда детей ставят на стульчик прочитать стишок, вспрыгнул на снарядный ящик. Поддержал пулемёт автоматной очередью. Выстрелил, скорее всего, в пустоту, но новобранец превращается в фронтовика именно после первого выстрела.

Передний край распоясался огнём в охотку и с неким облегчением, потому что подпускать врага слишком близко – это надо иметь закалённые в предыдущих боях нервы. Тренировки под Рязанью, конечно, хороши, но на свадьбе главное блюдо не оливье и даже не шампанское, а торт. Сегодня его пытается выкатить на своей тележке противник.

– Мне нужна ваша злость, десантура, – прокричал морпех среди выстрелов. – Не жалеть никого, беречь себя и патроны!

– Сейчас, сейчас, – шептал Ермак, пытаясь передёрнуть затвор. Требовалось всего лишь опустить вниз флажок предохранителя и дать ход затворной раме – в автомате всё просто, как в деревенской калитке. Не доходило, забыл, всё переклинило. И не в оружии, а в мозгах. – Да что же это такое! Мурад! – позвал на помощь дагестанца. Совсем как учителя в школе.

Позывные – для посторонних и радиообмена, для своих никуда не исчезли имена, и они всплывают в самый критический момент.

Историку хватило одного взгляда, чтобы исправить ошибку двоечнику:

– Предохранитель!

Царапая кожу, Ермак опустил пластинку вниз, передёрнул затвор, нажал курок. Ура-а-а-а-а. Ура-а, ура-а! – перешёл с длинной на короткие экономные очереди Сибиряк. Держись, хохол! Сибирь трогать нельзя.

Дагестан трогать нельзя – ура-а, ура, ура-а-а-а – в такт выстрелам подрагивали на запястье бусинки чёток…

Кто на Москву руку поднял? Ура-а-а-а-а-а!

Тува никогда не шиковала: ур-у-ур-ур-у. Ур-ур-у! Первым делом надо думать, что кушать завтра…

– Братцы, задача простая – всадить этим засранцам в хвост и в гриву, – вместо штатного психолога поднимал десантникам дух Спас Нерукотворный. Сам Журавко, бильярдным шаром ударяясь о бортики траншеи, только бежал в эпицентр боя с позиций соседнего взвода. А вот от голоса командира и впрямь солдату уверенность, что всё под контролем.

Однако есть на войне ещё более страшная минута – это остаться в бою без оружия. Лишённый пулемёта Ничей, вместо того чтобы вжаться в дно траншеи, принялся мотаться по ней за спинами стрелявших. Лишь бы не стоять на месте! Лишь бы ты в чём-то участвовал! В итоге не мог не налететь на высунувшиеся из окопа ноги Синяка в грязных сапогах.

– Ё-ё-ё-ё!

Каска сорвалась с головы заводчанина и улетела искать укрытие уже для себя, споткнувшийся же хозяин в полёте протаранил оголившимся лбом перекрученный проволокой стояк на изгибе траншеи. Из рассечённого лба хлынула кровь, но метнувшийся к пулемётчику морской ефрейтор принялся зачем-то рассупонивать сталевару лямки бронежилета.

– Бессмертный, сволочь! Чахлик Невмерущий…

Сорвал с броника бледно-розовый жгут, перехватил им предплечье раненому. Отработанная, ставшая классической очерёдность медицинской помощи на французский манер «жопэ» – жгут-обезболивание-перевязка-эвакуация. Всадил раненому через брюки в бедро промедол.

– Что? – разомкнул ставшие сухими губы пулемётчик. Неизвестность на войне страшна вдвойне, если касается тебя лично.

Ефрейтор рвал зубами серый медицинский пакет, а когда он разложился ватным бутоном, полез с ним к ране.

– Ещё! – приказал оглянувшемуся Маадыру.

Сам, стряхнув с «карандашей» капли чужой крови, посчитал свою миссию выполненной и вернулся в окоп: стрелять с изувеченной рукой оказалось сподручнее, чем крутить бинты. Снарядный же ящик словно ждал своего звёздного часа, чтобы оказаться постаментом для солдат-коротышек.

Но теперь занервничал Маадыр. Даже не от вида крови подчинённого, а от неведения, что творится за бруствером: во время боя солдату и двух глаз мало, а на дне окопа вообще нулевой обзор.

– Не спи, Сеня. Нельзя!

Наступающий враг не так страшен, когда его видишь. Но как доверять свою жизнь другим?

– Сейчас доставим к медикам.

Что сделает изувеченный морпех, не умеющий перезаряжать быстро магазин?

– Потом чтобы во взвод вернулся.

А кровь сталевара уже пропитала и его перевязку…

– Не спать! – посчитал нужным вклиниться в советы и Журавко, наконец прикативший себя вместе с зайцем под огонь. Талисманчик забился под броник хозяину, даже единственным глазом не желая видеть происходящее. Ещё утром место службы казалось раздольным и безопасным, как «Поле дураков» под родной Рязанью…

– Всё обойдётся, держись, – теперь уже на пару с майором успокаивал пулемётчика Маадыр. Из медицинской подготовки, кроме «жопэ», помнил и второе главное – не давать раненому закрывать глаза. Потянулся рукой к его дрожащим векам, чтобы поднять их, но в итоге просто потрогал лоб. Не холодный и не горячий. Уже хорошо. – Тебе нельзя двухсотиться, директору обещал.

– Нельзя, – согласился раненый. – Но хорошо… что ранило, – вдруг попытался улыбнуться. Вышло больно, и изображение счастья померкло. Но договорил главное: – Это мне теперь… три миллиона.

– Дурак! – оценил мечту майор, затягивая узлы от новых бинтов поверх одежды.

– Не… в моём интернате… крыша прохудилась. Пошлю… Перекроют… Хорошо, – в перерывах между пулемётными очередями и пульсацией боли пояснил Ничей причину своего желания разбогатеть. Выходит, он и впрямь ничей не только по работе и позывному, но и по жизни?

– В «Жигули» и к медикам, – нашёл минуту отдать распоряжение морской комбат.

Из подчинённых у него остался только ефрейтор, тот и спрыгнул с новогодней подставки обратно к раненому. Не теряя времени, набросил его живую правую руку себе на плечо, оглянулся – кто со мной?

Пулемётчика обхватил с другой стороны майор. Теснясь в узкой для троих траншее, потащили раненого к ступеням, выходящим с тыльной стороны к заляпанному грязью «жигулёнку». Значит, держат легковушку для обманки – на задрипанную гражданскую машинку, петляющую по сельским дорогам, кто станет тратить снаряды за миллион долларов?

Встряска помогла очнуться пулемётчику, но глаза закрылись теперь от боли.

– Ничего, ничего, – твердил семенивший рядом Журавко. – Вытащим.

– «Груз 200 – мы вместе», – невпопад вспомнил надпись на одном из шевронов у медиков и Ветер: надо не забыть и заказать себе в память о погибших друзьях. Не война, а конкуренция дизайнеров.

– Думай, что говоришь, – оборвал майор говорливого морпеха. Поймал и себя на том, что от юморного настроя, которым сам щеголял под Рязанью, у него самого мало что осталось. Может, со временем вернётся. А пока лишь бы Ничей дотянул до медиков. А его фамилия по паспорту – Добрый. Сиротам в интернатах их дают по характеру. Семён Добрый. Значит, про крышу не случайно думал…

Над головами грохнул танковый выстрел: одна из «невест», высунув из капонира перебинтованный нос, послала смской снаряд к тачанкам поинтересоваться, чего хотят и куда направляются. Напряглись и соседки в ожидании корректировки огня. Свахи-осколки от «полек» и гонцы из-под танковой фаты – что может быть прекраснее для войны в свадебном кураже на глазах у честного народа?

Ефрейтор и майор, пригибаясь под снарядной пикировкой, потащили пулемётчика дальше. Главное, успеть остановиться на трёх миллионах, потому что за погибшего платят уже семь. На такие деньги все крыши всех интернатов Поволжья можно перекрыть. Пусть лучше текут…

5

Война лишь по молодой настырности бегает вместе с солдатиками в атаки и носится с десантом на броне. Ей ещё за детское счастье понажимать кнопочки всяческих реактивных систем, полосуя небо огненными колесницами. Правда, при этом ни разу не запомнила, в какой очередности вылетают из сорока стволов трёхметровые красавцы. Пятый – тринадцатый – первый – сороковой? Конструктор в тетрис играл при разработке, или как карта ляжет, и на кого Бог пошлёт?

Незадача у молоденьких войн-красавиц другая – долго красоваться перед воздыхателями не получается. Стареют быстро. Если не успела закончить флирт по зелёной травке да под красным солнышком, то первая же осенняя слякоть и заморозки превращают их в истрёпанных, циничных старух. И как итог – никого рядом из бывших ухажёров. Первыми предают, как надоевших любовниц, ушлые политики, чаще всего и вовлекающие их в свои игры. И вот цветы-конфеты дарят уже не ей, а носят под телекамерами на кладбища погибшим героям. Ничего личного, только политический бизнес: необходимо зарабатывать очки для будущих выборов.

Вкупе с депутатами стонет артистический мир, у которого истончается список бесконечных вечеринок с их возможностями пристроить очередной свечной заводик к уже имеющимся дворцам и яхтам.

Из мужиков рядом остаются только люди в погонах. Но здесь другая беда: более лютой ненависти, чем от военных, во́йны по отношению к себе не встречали. Вроде в одном окопе под бомбёжками сидят, одной кровавой юшкой умываются, а родства душ нет. Нынче именно военные кличку ей дали – Хохлица. Ни единой ласковой буковки…

* * *

– Ленушок, Ленушок, на всё Божья воля… Ветер, отдай! – Москвич повис на руке ефрейтора, выхватившего у него телефон. – Что ты делаешь? Стой! Нельзя! Нееет!

Морпех оказался добрым: чтобы не вколачивать штырь меж глаз светящейся на экране брюнетке, перевернул бирюзовый смартфон и двумя ударами лимонкой пригвоздил его между другими аппаратами, висящими на красном щите по хранению телефонов. Красноречивее взбунтовавшихся в своё время стрельцов…

– Тебя предупреждали? – глаза у Ветра сузились до ярых монгольских разрезов. Несмотря на неказистый рост, он словно возвышался над долговязым нарушителем: справедливость никогда не выглядит жалкой. Припомнил ссылку абонента и про Божью волю: – Мы тут не под Богом, а под дронами ходим.

– Это подарок!

– Мой подарок ценнее – останешься жив. На радость своему Ленушку. Свободен. Отдыхай.

О, кто бы послал вот так отдохнуть от суеты саму войну. Залезла бы в земляную норку, к затеплённой окопной свече. Их можно не экономить, привозят коробками от сердобольных граждан. Свечи выглядят как консервы, лишь вместо мяса или рыбы заполнены высушенными сосновыми шишками и залиты воском от свечных огарков. Хуже, если партия с парафином и гофрокартоном вместо фитиля. Такие свечи, пусть и не сильно, но всё равно коптят, привнося в землянку запах краски и бумажного клея. Но пламя, тут следует отдать ему должное, держится долго: в банке из-под сгущёнки шесть часов, в жестянке от маслин уже десять, от тушёнки подарок – все двенадцать часов.

Двери в землянки были закрыты, и война довольствовалась малым, просочившись между усевшимися вокруг казана с разогретым пловом бойцами – взвод насытится и ещё останется. Её к столу не пригласили, сделали вид, что не видят, своими впечатлениями от первого боя заняты.

– А я как шмалянул! А потом все за мной – и ого-го. У, да-а! Дали копоти!

– Но они идиоты! Так тупо идти на пули, как на мясной убой…

Ветер постучал финкой по краю казана, требуя тишины и заодно сбивая с лезвия рис. Пояснил «мясной» штурм противника:

– У хохла что ещё сегодня осталось нормального, так это наше храброе русское сердце. А вот мозги уже прошиты пиндосами. Они и гонят украинскую оболочку на убой, как стадо баранов. Так что лёгкая прогулка, мужики, вас здесь не ждёт.

Притихли. С учётом первого ранения от первой же прилетевшей в траншею пули перспективы и впрямь вырисовывались не совсем радужные.

– Как там наш Ничей? Точно три ляма огребёт.

– Дурак ты, хоть и олигарх, – оборвал Купца Ермак. – Свою ложку мимо рта не пронеси.

– Так это одного выбило, – Синяк оглядел-посчитал оставшихся. И добавил потише, чтобы и не накликать беды, и героем остаться: – Всех не перебьёшь!

– Незабудка, доставай флейточку, а то жир в горле застывает, – попробовал снять нервное напряжение подчинённых Маадыр.

Каким образом музыка могла способствовать пищеварению – дело десятое. Скорее всего, Рязань приучила, что рядом постоянно должна шелестеть мелодия.

Худоба позволяла музыканту иметь под бронежилетом место под любую захоронку. Вытащил аккуратно сложенный пакет, в его залежах отыскал чёрный футлярчик. Раздвинул в нём кнопки-застёжки, явил миру бордовую бархатистую внутренность. Не хуже омича-чистюли протёр лежавшей там же салфеткой инструмент.

Пока Цветок настраивался на игру, сидевший рядом с коробкой блиндажных свечей Маадыр дотянулся до присыпанных хвоей банок. В этой партии умельцы выложили гофрокартон в виде буквы Z, пламя в таком виде, словно не снявший с плеч амуницию солдат, и начало облизывать дно казана. Кому-то ублажать слух мелодией, а командиру – заботиться о горячей пище солдатам.

– Надуй «Подмосковные вечера», – не переставая оглядываться на пожарный щит, словно морпех заколотил смартфон понарошку, и после обеда можно будет вернуть блестящую говорушку, попросил Москвич.

– Обиженному можно, – поддержал географию запрошенной мелодии Подмосквич из племени сигаретных купцов.

– Не обиженному, а провинившемуся, – расставил акценты Ветер.

На правах хозяина он сидел в кресле, меж его растопыренных пальцев виднелись разводы запёкшейся крови, которые он не смог до конца вычистить снегом. Омич несколько раз порывался подать влажную салфетку, но то ли становилось жалко дефицитных платков, то ли ефрейтор не обращал внимания на подобные мелочи. Небо хмарилось, угроза появления вражьей «птички» исключалась, что давало возможность собраться тесным кружком. А солдата после первого боя и первой крови как раз лучше и не оставлять наедине со своими мыслями. Это и без психологических знаний Журавко любая бабка могла нагадать.

Заказавший мелодию Москвич и впрямь имел право на моральную компенсацию, и Незабудка уложил губы на блестящий мундштук. Вдохнул и поклонился первому нотному зёрнышку.

Вольно разлиться Подмосковью в донецкой обожжённой лесополке не случилось: ефрейтор подхватился, усмотрев приближающегося комбата с алеющим на груди, словно орден, шевроном Спаса Нерукотворного. За морпехом белкой преодолевал выпирающие корневища Брусникин. Замыкал группу, как и подобает вволю навоевавшемуся ещё в афганскою войну, спокойный и уверенный в себе московский гость.

Спас Нерукотворный, даже уезжая, тем не менее продолжал оставаться старшим и над линией фронта с отставшим от батальона ефрейтором, и над настроением десантников, и над казаном с нескончаемым пловом. Его запах достиг начальства, морпех издалека протянул руку за едой, Ветер вытер о колено ложку и протянул командиру. Тот на ходу зачерпнул ею, как ковшом, еды с горкой, отправил в рот. Намерился пройти сразу к штабной землянке, но увидел двух леших, с головы до пят укрытых тряпьём из бабушкиного сундука. Барахло оказалось тёмно-серыми лентами, пришитыми к маскхалату. С не меньшей любовью было облачено в ленточный, под стать весенней погоде, камуфляж и оружие.

«Мы с Тамарой ходим парой», – песенка про нынешних снайперов. Это раньше они работали в одиночку. Ныне же без второго номера, выполняющего обязанности и наблюдателя, и охранника, никуда. По новой тактике он, как ни странно, определяет для стрелка, и какую цель уничтожать первой.

Пришли за украинским Чахликом, который Бессмертный? Только какими-то неповоротливыми они показались, второй номер вообще ковыляет, как после ранения. А может, так и есть? Может, снайперу лишняя резвость как раз и мешает?

Комбат разрешил подойти к ним, спрятавшим лица под масками, лишь Брусникину. Всё оправдано: если солдат в бою просто стреляет по врагу, то снайпер уничтожает уже конкретного человека. Психологическая разница, которая и отодвигает от них посторонних и тем более любопытных. Даже Журавко, пусть и более старшего по званию по сравнению с комвзвода. Судя по всему, морская пехота жила по корабельному уставу, когда на палубе находится только один капитан. На этом участке – взводный Брусникин.

О чем командиры переговорили с «лешими», осталось на их губах, лёгкий шёпот был зарихтован и лёгким ветерком среди деревцев, и «Подмосковными вечерами»:

Не слышны в саду даже шорохи,

Всё здесь замерло до утра…

Судя по всему, до утра ничто замирать не планировало, Донбасс не окрестности столицы. А доля солдата после первой атаки известная – ждать следующую. Разговоры у казана вроде ни о чём, но собравшиеся ловят и примеряют на себя каждую деталь. В сторону лесополки пробует вылететь на разведку на своей механизированной метле не «Баба Яга», которая у хохлов до СВО развозила по полям удобрения, а ныне мины, но тоже весомая «птичка». Видимость падает, но кошмарить врага требуется без оглядок на погоду, хотя подобного наверняка желают и по ту сторону фронта. Значит, и посиделки у котла не такие уж безмятежные.

Камаз привёз доски – получается, продолжится обустройство быта, и в ближайшее время наступление не предполагается. Словно индеец в боевом раскрасе, пробежал ещё один чумазый морпех с неизменным Спасом Нерукотворным на груди. Скорее всего, доделал заглохший БТР, из-за которого моряки и задержались. Но ведь как кстати подвела техника!

Более всего выдают напряжение среди десантников чётки, мелькающие по замкнутому кругу в руках дагестанца. В дополнение к тому, что Купец пустил сигаретную пачку по кругу – угощайтесь, я не жадный.

Тренькнула допотопная, по сравнению с космической аппаратурой, японская моторола у полковника-гастролёра. Не связь, а фуфлыжка. Но когда Россия сидит под санкциями, которых столько же, сколько у Ирана, Северной Кореи, Венесуэлы, Кубы и Сирии, вместе взятых, будешь рад и этому.

Не случаен здесь афганец, от которого зависит сегодняшний день. Пока хмурится, слушая по рации собеседника. Подозвал комбата, поделился шумами в эфире. Тот уловил суть, но посмотрел на часы и развёл руками: рад бы, да не могу.

Плохо. Плохо, если он уедет догонять батальон. И хотя Незабудка вроде убаюкивает, ублажая слух, все напряглись, потому что командиры уже знают то, что вскоре коснётся каждого из подчинённых…

Журавко, подошедший к кухне последним и к обсуждению будущих задач пока не приглашённый, попытался обозначить свою значимость похвалой десантникам:

– Молодцы, отработали достойно.

Хотел добавить, что тот, кто в бою опускает руки, пропускает в голову, но вовремя прикусил язык: рязанские шуточки закончились, здесь любое слово обретает реальность. А смерть любит каждого не меньше жизни.

Только и на глазах у всех выглядеть отрезанным ломтём не хотелось.

– Ещё ни одна страна мира с Россией не могла совладать. И не совладает, пока у нас есть десантура. Пусть противник умрёт героем, а мы поживём. Во благо Отечества.

Угадал тон. Какой солдат не встрепенётся, если его сравнивают с героями прошлого.

– Семён перед отправкой всем привет передавал, обещал скоро вернуться, – продолжал Журавко напоминать о своём участии в бою. Да ещё в его благороднейшей ипостаси – спасении раненого.

Развить тему не успел, командиры, наконец, позвали и его в штабную землянку. Совет в Филях, не иначе. Точно судьба каждого сидящего у казана уже предрешена.

Подтверждая шитую белыми нитками догадку, через мгновение Брусникин выкрикнул и имя сержанта.

Маадыр, добрая душа, пропустил впереди себя в подземное тепло ожидавших под дверью кота и войну. Последняя, не привлекая внимания, сразу юркнула на лежак. Порадовалась, что ни одной мыши не вышмыгнуло из-под брошенного на доски бушлата. Знать, Боцман не зря ест свой хлеб, без мышей в лесу не обойтись.

Понять полёвок можно, они-то жили, никого не трогали, а тут целая военная армада пришла к ним под землю, перерезала ходы-выходы, настроила блиндажей. Только центр на войне не там, где мыши с котом или командир с картой, а где она сама пропишется. Но сейчас ей хочется просто прикрыть глаза и если не подремать, то послушать умные разговоры. Авось и она чем-либо подсобит родственничкам. Месяц назад как красиво получилось: надоумила своих мыкол повнимательнее просмотреть телерепортаж одной московской фифочки о работе артиллеристов. Те догадались увеличить картинку и рассмотреть на рации комбата радиочастоту, на которой работали боги войны. Ни на что не надеясь, вошли в неё, послушали и… нету больше богов войны, удар пришёлся ровнёхонько в момент сбора всей батареи. Успели ещё послушать вопли и проклятия, пока русаки не догадались перейти на запасные частоты. Война дураков любит, но и накрашенной телефифочке спасибо, настреляла глазками на несколько могил героям своего репортажа.

– Боцман, иди ко мне, – похлопал по колену морпех. Сердобольный растягивает совместные минутки перед расставанием. Жалко, её вот так дружески никто не привечает. Но потом и не обижайтесь, что не повезло в жизни…

За столом выяснилось, что полковник-гастролёр обладает достаточными полномочиями, чтобы его слушал даже морпех. И карта у него имелась с уже нанесёнными знаками, и в первом ряду орденских колодочек шли сплошь боевые награды – две Красной Звезды, медали «За отвагу» и «За БЗ» («За боевые заслуги»). Не хухры-мухры, в штабах такого не заслужишь. Ещё хорошо, что никого не построил, не наказал и сам пахал в роли рядового.

– Там тоже не всё от них зависит, – продолжил он начатый до прихода гостей разговор с морским пехотинцем.

Морской пехотинец на правах хозяина искал на узкой полочке кособокого шкафчика кружки почище, намереваясь попотчевать собеседников чаем. Обладатель Спаса Нерукотворного мысленно был, скорее всего, уже далеко отсюда, на отдыхе со своим батальоном, и гастролёр устроил свои кулаки перед десантниками – работаем с вами:

– Есть договорённость через ребят-афганцев с той стороны произвести обмен телами. Мы забираем гранатомётчика, они – своих из автомобиля.

– Таким доверять… – начал Брусникин, словно не услышал перед этим сожаления полковника о том, что на украинской стороне не всё зависит от переговорщиков.

Московский гость не погнушался повторить:

– У хохлов сейчас мужики, с которыми я воевал в Афгане. Мои подчинённые. Они слово сдержат. Замотивирован и командир бригады у хохлов: в автомобиле тело родственника киевского олигарха, за его вывоз заплачены огромные деньги. Кто сорвал договорённости, по чьему распоряжению пошли в атаку тачанки, они сейчас выясняют. Или куш не поделили, или решают личные проблемы.

Замолк, ожидая встречные вопросы. Морпех молча заваривал в кастрюльке пакетики с чаем, Маадыр и Брусникин скосили глаза на Журавко. Однако майор инициативы не проявлял, отколупывал подсохшую корочку грязи на лбу у зайца, и старший лейтенант обречённо взял командование на себя:

– Что с нас требуется?

– Подготовить группу, которая пойдёт к «поляку».

– Гарантии?

– Пятьдесят на пятьдесят. Выдвигаемся одновременно с группой с той стороны. Я слышал, кто-то у вас играл на дудочке?

– Незабудка. На флейточке. Пикколо, самый маленький инструмент из…

– Договорюсь, что пока будет играть флейточка, стрельбу не открывать, – не стал слушать пояснений по музыкальным инструментам полковник. А вот во взводе знают даже то, что они не делятся на мужские или женские… – Сколько по времени ваша Незабудка может дуть?

– Это фамилия, – в первом случае пояснил Маадыр, а для второго пожал плечами.

Но офицерам требовался ответ, и сержант отправился на поиски музыканта. Ответ добыл достаточно быстро, словно флейтист стоял за дверью:

– Часа два-три. Но губы будут, как у коровы.

– Это вторично. Готовьте группу. Пять-семь человек. Кто возглавит?

Откапывать и выносить погибших – не офицерское дело, звёзды на погонах предназначены для руководства боем. Всё остальное отдано на откуп сержантским лычкам. Да и не чай же пить пригласили Маадыра, хотя его кружка тоже стояла полной на столе.

Обжигаясь кипятком, он мысленно начал перебирать подчинённых. В первую очередь надо брать Цыгана, имеющего опыт поисковых работ. Незабудка – это без вариантов. Можно Синяка, ему без разницы, ломать или строить. Хотя бестолковости, как у козла перед новыми воротами, хватает. На деликатные дела лучше брать Ермака. Аккуратист, любую мелочь заметит. Историка нельзя, ему ещё детей после войны учить. Пусть перебирает чётки за всех. На Москвича интересно посмотреть, как спесь спадёт и наложит в штаны. Кто остался? Купец…

Журавко с Брусникиным молчали. Не труса праздновали, естественно, просто прекрасно понимали: с них спросится за удержание участка фронта, а не за мутную локальную задачу, поставленную непонятным полковником по чьим-то договорённостям. Люди на войне главное. Живые. Вкупе с выполнением боевой задачи.

– Не будем вытаскивать своих – грош цена в базарный день будет и армии, и каждому из нас, – словно прочёл их сомнения полковник. Скорее всего, уже убеждал в подобном на других фронтах. – Победим, потом подсчитаем дебет с кредитом.

– Когда быть готовыми? – пойманный за сомнениями, попросил конкретики Брусникин.

Афганец посмотрел на часы в надежде, что успеют допить маковую росинку чая. Лично ему ложку для плова никто не протягивал…

– Через полчаса выхожу на связь с той стороной, и можем приступать. Ты вроде сапёр? – посмотрел на майора. Журавко напрягся, мгновенно поняв неизбежность своего участия в предстоящем броске к «поляку». Не ошибся: – Тело может быть заминировано. Уже сталкивались с подобным.

С гусарских времён утвердилось: война – это белый танец, и если она приглашает на вальс офицера, тот не имеет права отказаться.

Майор столь низко склонился над столом, что даже поджатый хвост зайца оказался в кипятке.

6

Война первая из курортов начала работать по системе «ол инклюзив».

Всё включено. Круглосуточно.

Что на фронте, что в тылу.

* * *

Бабушка Анай с отъезда Маадыра приросла ухом к радиоприёмнику, подаренному ей старостой на следующий день после прощания с внуком.

– Держи, а то стыдоба мне перед людьми иметь такую неподкованную родню, – Коммунист Коммунистович вытащила из сумки, с которой ходила за хлебом в магазин, чёрный ребристый прямоугольничек с треснувшим стеклом.

Скорее всего, староверы оставили его за ненадобностью при переезде, а у Чечек гвоздь не заржавеет, всё в дело пускается. А тут ещё вышло так, что по чёрной решётке передатчика шла красная пластина с именем – «Украина-201». Ни дать ни взять нынешние времена: сама Украина – чёрная, а название яркое, как из советского прошлого. Теперь главное, какие известия будут приходить Анай о войне и её мальчике?

– Конь падёт, ветер устанет гонять тучи над перевалом, а отсюда новости на каждый час новорождённые, – Чечек понимала толк в пропаганде. Покрутила колёсико настройки, погоняла красную палочку в треснутом окошке в поиске московских новостей. Нашла их на самом краешке, словно у сороки на хвосте. – Только батарейки не забывай менять, – постучала костылём: и пригрозила, наставляя на пусть истинный, и сбила налипший на резиновое копытце снег…

Сегодняшние посиделки после последовательного доклада о событиях в мире, Кызыле и Куране завершила допросом:

– Что придыхаешь?

– Грудь болит. Солнце жду. Тепло жду. Маадыра жду. Приезжал – как во сне побывала. А теперь кончается.

– Завтра врача вызову. Не спорь! Надоела! – традиционно стукнула резиновым копытцем. А может, чтобы с помощью костыля просто встать. Спину не распрямляла, тело с детства из-за болезни согнулось под опору, как привычнее. Главное, шея вертится, позволяя хозяйке заглядывать за собственный нос хоть в Америку, хоть в Китай.

Пока же углядела одинокую пиалу молока с сиротливым кусочком лепёшки на кухонном столике.

– Жируешь, подруга!

Вытащила из сумки батон, разломила пополам. После небольшого раздумья добавила к угощению банку бычков в томате. Черноморских. В два раза крупнее и дешевле кильки. Расхватывали, как сахар летом на варенье. Значит, вкусные.

– Не спорь! – вновь привычно отдала распоряжение на попытку воспротивиться. – Превратилась в доходягу!

– Сил нет ни готовить, ни есть, – оправдалась Анай. Такая жизнь началась: руки-ноги на месте, а уже бессильнее подруги-инвалида.

– Всё расскажу Маадыру, – припугнула староста, как в своё время это же самое проделывала Анай с козлёнком.

День угасал, а ей самой до дома было ковылять да ковылять. Староверы дома свои ставили не забор к забору, как обычно, а по-вольному, для скота и от возможных пожаров друг от друга подальше. Оттого посёлок по месту вроде огромный, а жителей в одну горсточку собрать можно.

Направилась к выходу. Обитой войлоком двери меньше всего хотелось распахивать душу в стылые сени, а тут ещё пока инвалидные ноги на пару с костылями перевалят через порог, всё домовое нутро выстудится. Стопка поленьев, до снегопада и морозов нанесённая Анай в угол кухни, уменьшается на глазах с каждой вечерней топкой. Сама хозяйка лишний раз дверью не распоряжается, но всё равно до весны не досидеть взаперти без дров, придётся откапывать от снега сарай ради новой порции. Просить соседей неудобно, у каждого своих хвороб и забот до Саян.

Подержала палец на оконном стекле, через оттаявший кругляш проводив взглядом гостью. Загребая костылями, как вёслами, Коммунист Коммунистович утлой лодочкой пробивалась к большой протоке – расчищенной трактором центральной улице.

Прислушалась к себе. Боль в груди, словно испугавшись вызова врача, присела на лапки, перестав дышать и уступив место голоду. Да и гостинец манил рыбкой, давно разносолов на стол не выставлялось. Почитай, с проводов Маадыра. Всё по нему теперь меряет…

Отыскала среди ножей и вилок старенькую открывашку с треснутой деревянной ручкой. С усилием продавила остриём тугую консервную крышку. Ровным кругом пройтись по ней не удалось, но ей хватит и маленького рваного отверстия, чтобы выудить рыбёшку. Вон как выпирает вкусно красной толстой спинкой. А кусочком хлеба потом промокнёт на дне томатные остатки…

Грешным делом порадовалась, что нет козлёнка. Она сама обойдётся малым, а вот ему не наносилась бы воды да сена. А что грудь болит… Никакой врач не поможет, если старость пришла. А она в одиночку не ходит, ей попутчицу из болезней обязательно надо отыскать. А консерва вкусная, спасибо Чечек…

Увлёкшись едой, бросила тревожный взгляд на будильник, сверкающий колпаком на серванте – время новостей? Поначалу вообще не выключала приёмник, боясь пропустить что-то важное московское, да только батарейки и впрямь не вечные. Новые пришлось заказывать в Кызыл, да только когда их привезут из-за ста километров! Коммунист Коммунистович, дай ей небо здоровья, продлила крохотку жизни старым: зажала меж дверей, примяв бока кругляшей, а после выложила на тёплые кирпичи добирать силу. Смех смехом, а приёмничек поработал несколько дополнительных минут. Так что теперь новости, как и привоз хлеба в посёлок, тоже по расписанию.

Заправила «Украину» прогретыми измятыми батарейками. Хлебнув глоток энергии, та попыталась среди вселенского шума отыскать нужные новости. Да только будильник, несмотря на старость, скорее всего, спешил: на нужной отметке «сорочьего» хвоста корреспондент вёл местную программу, пока ещё не подпуская Москву с её проблемами в Куран.

– Это был единственный случай во время Великой Отечественной войны, когда бойцов добровольно, в полном их здравии и рассудке, требовали отправить по домам с фронта, – просвещал в эфире диктор.

Опять о войне. Большой, но давней…

– …Сам Жуков докладывал Сталину, что если они и дальше продолжат так безрассудно воевать, то к концу войны от них не останется ни одного человека. Это были тувинцы, всего лишь в 44-м официально вошедшие своей республикой в состав Советского Союза! – завершал программу журналист.

Анай оставалось погордиться своими предками, тем более что многих фронтовиков застала девчонкой ещё живыми. Но вместо этого её накрыла тревога. Слишком хорошо она знает своего мальчика, Маадыр ведь тоже полезет под пули. Кто вернёт с фронта его? Где на него найти Сталина?

Диктор стал торопиться, скороговоркой втискивать рассказ в оставшееся время. И хотя говорил о Великой Отечественной, для Анай она сложилась в сознании воедино с той, где сегодня воевал внук. Вновь ожила, запульсировала боль в груди.

– Ну чего ты болеешь? Я же не враг тебе.

Прикрыв глаза, на ощупь дошла до кровати. Ничком завалилась на покрывало. Сознание уже не улавливало звуки, а может, это батарейки исчерпали свой лимит, и «Украина» сама замолкла, не дождавшись новостей из Москвы.

А вот козлёнок бы не оставил одну, притопал бы к ней…

7

Плохо войне, когда на фронте обходятся без неё.

Все эти бани-постирушки, письма-посылочки, начавшие приходить бойцам, сборнички стихов, выпускаемые Союзом писателей и убеждающие, что Россия – герой и все орки из плеяды Прометеев, – игра в песочнице, которая заканчивается при первом же разрыве снаряда. Если война махнула подолом – то всем стрелять, бежать, умирать! Убивать, отступать, калечиться! Быть засыпанными рухнувшей стеной, чтобы на года, если не навсегда, раствориться в списках пропавших без вести. Это нестрашно, души некоторых солдатиков ещё с Первой мировой бродят неприкаянно.

* * *

Так что ничего не меняется под солнцем: прозвучал выстрел – и минус человечек-солдатик на земле. Не найти ни в окопе, ни в блиндаже, ни в госпитале. Самый верный показатель убыли, когда боец вычёркивается из полковых списков на вещевое, котловое и финансовое довольствие. И никакая флейточка не вернёт двухсотого к жизни, как бы ни надували музыканты щёки. Не интеллигентам решать, что полезно на войне. А элита вообще должна сидеть в ресторане, в крайнем случае на кухне и ругать власть. Ненавидеть её. Это модно и всегда прибыльно для тех, у кого в жилах течёт голубая кровь. И из музыки на войне дозволено звучать лишь похоронному маршу, да желательно под вой снарядов. Они ставят в судьбе солдата галочку. Или светочку. Да хоть ниночку. А по сути – крестик…

– Незабудка, поиграй! – приказал поднявшийся из блиндажного подземелья афганский новичок.

Цветок на ощупь шлифовал у сосны с подвешенным дамским зеркальцем щёки механической бритвой. Только кто же бреется перед боем? Чтобы красивым и юным в гроб лечь? Конечно, редкие рыжие штырьки волосков на подбородке и верхней губе не особо впечатляли, как ни старался Цветок оформить из них хотя бы эспаньолку. Что решил сбрить жиденький подлесок – это правильно. Плохо, что не вовремя…

Флейтисту собраться – что Брусникину закадрить очередную пассию. Достаётся футлярчик, приподнимается крышечка. И вот она, спящая царевна. Кто поцелует, тот и разбудит.

Незабудка прошёлся пальчиками по точёной фигурке красавицы, погладил все извивы стана, но нет, холодна и равнодушна. Ждала поцелуя. Цветок протянул к капризуле губы-ниточки – и да, тут же зазвучали «Подмосковные вечера», словно завершая мотив с прошлого прерванного выступления. Это автомобильную пробку можно объехать по обочине, а в музыке «ми» и «фа» через «ре» не перескочат.

– Пойдёт, – то ли гаишником, то ли дирижёром вновь остановил на полпути к последнему куплету подмосковные страдания афганец. – Через полчаса выходим, нам успеть до темноты.

До ночи требовалось выехать из лагеря и остаткам морской пехоты. Командир их пропал из поля зрения, зато ефрейтор, усадив на плечо Боцмана, хлопал на прощание растопыренными карандашами по спинам десантников:

– Я запрещаю вам «двухсотиться». Уходить в «трёхсотку» тоже нежелательно. Вернусь – проверю каждого. Поштучно. «Пятисотых» расстреляю лично.

Обозначение цифрами убитых и раненых вошло в обиход ещё с афганской войны, Донбасс дал лишь новое понятие «пятисотых» – не убит, не ранен, а попросту струсивший, спрятавшийся от боя. Только не ефрейтору, даже из морской пехоты, учить десантные войска любви к Отечеству. Спасало наглеца только то, что Ветер прошёл войну и заполучил не только растопыренные пальцы, но и право учить новобранцев. Пусть даже они прокричали однажды на парашютной вышке «Слава ВДВ».

– И Боцман на вашей совести. Он не просто мышей гоняет, он талисман, – поцеловал в лоб кота и попробовал оторвать от себя.

Боцман вцепился когтями в красную липкую ленту, которой были перехвачены лямки бронежилета – отличительный знак штурмовика. Белые полоски на рукаве или ногах – да, свои, бойцы переднего края. Но красные – элита, идущая на штурм врага. Почёт и уважение, как в Японии камикадзе.

– По матрёшкам! – прокричали вдали команду, собирая по машинам остатки морпехов.

Отодрав кота и забросив вместо него, словно косу-литовку, на плечо автомат, Ветер с чувством выполненного долга зашагал к месту сбора. Он был честен перед собой и чист перед историей, потому что с таким же упоением жнеца кто-то косил полтора месяца с той стороны и его. Сама война живёт барыней, всю черновую работу за неё выполняют золушки – люди в погонах.

Боцман намерился догнать ефрейтора, но благоразумия хватило не покидать обжитое место и не искать на свой хвост приключения. Тем более новенькие соседи вроде не обижают…

Единственное, складывалось ощущение, что лагерь покидал один человек, а оголялся весь фронт. Война без опыта – бублик без мака. Брусникин оказался последним на пути ефрейтора, а может, Ветер сам так проложил свой путь. Огляделся, определяя расстояние до чужих ушей и раздумывая, стоит ли делиться с лейтенантом личным мнением и собственными наблюдениями. Решился, благо выглядел с офицером одного возраста:

– Тебе персональной удачи, взводный. Только вот не понравился мне ваш пузатый майор с зайцем.

– Чем?

– Не в жилу здесь ужи, ускользающие во время боя в тыл.

– Так он тебе же помогал, – не принял претензий к сослуживцу старший лейтенант.

– Даже спасая раненого, – остался при своём мнении ефрейтор.

Непроизвольно отыскали взглядами Журавко, проверяющего прочность лавочек в курилке. Оно ему надо? Боится, что не выдержат вес, или нервничает?

Майор взгляды на себе уловил и, словно его застали за чем-то недостойным офицерских погон, замер. Затем кивнул, успокаивая любопытных и сам вопрошая вместе с зайцем: чем-то помочь? У меня всё нормально. Но, понимая, что разговор касался всё же его лично, оставил курилку и поспешил к тайным собеседникам: приятными новостями поделятся, а если вдруг сплетни – прекратят. И вообще, ефрейтору хватит в чужом закутке гоголем ходить. Когда у бойца в глазах дембель, он на передке скорее живая мишень, чем штурмовик. Так что езжай от греха подальше, парень.

Подойдя, Журавко покровительственно похлопал по плечу ефрейтора, взяв инициативу в свои руки:

– Спасибо за помощь. Доброй дороги.

Ветер от пожеланий отказываться не стал. Откивнулся сразу от всех: живите как хотите! Майор собирался поинтересоваться у Брусникина, о чём можно шептаться с ефрейтором, и комвзвода поспешил отдать распоряжение:

– Маадыр, готовь команду. Выход через полчаса.

Приказ вновь уязвил Журавко, которого, несмотря на старшинство по званию, определили в команду сержанта-тувинца всего лишь в качестве сапёра. Никчемная всё же должность у психолога на войне. Единственная отрада, что лишний ствол в бою никогда не мешает. Хотя сам по себе автомат – кусок металла, пусть и идеально выточенный. Но как раз через него выпускается 60 пуль. В минуту. Одиночными выстрелами. Очередями – уже сто. С убойной силой на полтора километра. На войне польза что от рядового бойца, что от майора вкупе с зайцем рассчитывается только так.

Только зря всё же идёт в армии стёб про психологов как про пустое место на базаре. Превращаться в мальчика для насмешек в планы Журавко не входило. У каждого поля свой агроном.

Пошёл на абордаж.

– Минута есть? – поинтересовался у собеседника, прекрасно зная, что нет её у командира перед боевым выходом.

Предчувствуя неизбежность оправданий, Брусникин с тоской огляделся. Где хотя бы ты, рязанский дятел? Лень было прилететь вслед за эшелоном? А самый лучший друг и собеседник холостяку – это женщина, которой не нужно выходить замуж.

– А ведь это мои родные края, – не дождавшись ответа, который, собственно, и не требовался, с серой тоской вдруг поведал Журавко. Указал подбородком в сторону лесополки: – Каждое лето в детстве здесь в станице гостил у деда с бабулей. Получается, приехал после долгой разлуки на свидание…

Опустил вниз, словно повинную голову автомата, его ствол. Который выплёскивает сто пуль в минуту. Если очередью…

Брусникин, только что мечтавший освободиться от майора, замер. Даже не хотелось представлять себя на его месте.

– А чего командиру полка не сообщил? – на «ты» вроде не переходили, а тут легло в масть. Война и впрямь чётко разделяет фронтовую дружбу от вальяжного панибратства. У афганцев, похоже, что-то подобное происходит…

– А кто знал, куда везут и где окажемся? И что бы он сделал? Отправил на дембель? Так что…

Майор хотел развести руками, но не решился оставлять без присмотра оружие. По всему выходило, что ему повезло с раненым и не пришлось стрелять в сторону родной станицы. Но сколько продлится эта игра в жмурки? Покажите солдата, который ни разу не выстрелил на войне!

– Я скажу командиру, – взял на себя обязательство Брусникин. – Пусть хотя бы переведут на другой участок. Поймут.

Майор усмехнулся – никто никуда никого не переведёт: война за душой солдата не бегает, ей сразу подавай на откуп тело. Но будь что будет. Пока вновь выпадает счастливый билет идти на разминирование, а не в атаку на лесополосу, где он однажды собирал землянику. С Оксаной. Приехали на одном велосипеде. На багажнике было сподручнее везти, но посадил на раму – хотелось прижаться к оголённому девичьему плечу…

– Васька, получишь, – время от времени отстранялась Оксана от слишком настырного прилипания. Предупредительно тренькала звоночком – не хулигань.

Сдерживал себя. В восьмом классе это ещё возможно. Затем собирали красные сердечки ягод, стараясь не отходить далеко друг от дружки: можно коснуться руками и даже якобы дурашливо стукнуться головами.

Свои землянички он нанизывал на стебелёк травинки и подавал Оксане, как ожерелье. Кормил по штучке с руки. Не вызывало сомнения, что так будет продолжаться всю жизнь.

Не случилось. Другая повстречалась перед самым выпуском из училища. Звоночком не тренькала, сама льнула и готова была кормить с ладони. Но первое, что сделала после свадьбы – запретила ездить на Украину, ревнуя к школьной любви. С чего так послушно лёг под каблук? Сначала затмил восторг перед пышными формами новой знакомой, потом хиханьки-хаханьки над пустой ревностью, а когда начались обыски по карманам и заглядывание в телефонную книжку, что-то менять в жизни оказалось себе дороже: дети, ожидание званий, должностей, служебной квартиры. Лишь всё чаще и чаще вспоминался запах земляники в лесополосе.

Вроде всё казалось допустимо в этой жизни, но даже представить не мог, что вновь окажется в родных краях, да ещё в подобном статусе. И как ни странно, посодействовала этому именно жена, всю жизнь отсекавшая его от прошлого. Именно она поначалу не пережила горечь, что он уволился из армии всего лишь с капитанскими звёздочками на погонах. Допилила, выбился в майоры. Но теперь понять бы, назло кому? Все в белом, а ему стоять в бронежилете перед земляничной лесополкой, за которой дом деда. А через три забора – Оксаны. Если судить по картам, где-то между ними укрылась батарея «Градов». Женись на Оксане и, возможно, переехав к ней на Украину, мог бы стоять сейчас у ракетной установки и отдавать команды на открытие огня по своим…

Оживить Горбачёва, Ельцина, Кравчука и Шушкевича, чтобы разорвать на клочки. За всё сотворённое со страной и людьми! Благодетели!

Майор поправил закрутившегося на карабине зайца, затравленно глядящего на мир уцелевшим глазом: что ещё от него ждать? Всё нормально, Плюшевый. Просто придётся разгребать заваренную на майдане в Киеве и разнесённую ветром по Европе бодягу. У войн ветер всегда попутный.

В отличие от Журавко, Маадыр решал свою сержантскую задачу. Тело погибшего бойца, или что от него осталось, выносить минимум четверым. Двое, включая его самого, на прикрытии. Плюс майор и полковник. И довеском Незабудка, который вне расклада. Из отделения, если брать во внимание выбывшего Ничьего, остаются в лагере два человека. Кого поберечь или наказать недоверием?

Мнущиеся у кухонного кресла подчинённые угадали, что именно в эту минуту сержант формирует группу эвакуации. Кого возьмёт-оставит Шаман? По каким тувинским законам станет определять значимость или никчёмность? Вездесущая присказка «Я бы пошёл с ним в разведку» на практике глупа и беспомощна. На войне главное, пойдут ли в разведку с тобой. В каком строю лучше оказаться?

Не ведали, что командиру делать выбор не легче, чем подчинённым ждать решения.

Вон Историк якобы невозмутимо вертит миниатюрную газовую горелку, оставленную морпехами. Изучает возможности. Ему точно нельзя идти, ему учить детей. Москвича включить в группу и тем проверить на вшивость, сбить спесь? Было бы полезно, только у него с Ленушком медовый месяц даже не закончился.

– Лопата может потребоваться, – сам определил своё место Цыган. – Ещё желательны перчатки. И на всякий случай респиратор, неизвестно, какой запах стоит.

Да, молдаванину идти обязательно. Синяк, судя по всему, не очень рвётся в герои, но обречённо понимает, что такими, как он, затыкают все дыры. Курит затяжку за затяжкой. Купец по характеру – сплошная выгода. Не увидит её – шагу не ступит. Ермак шаг сделает, но обязательно невпопад…

– Приготовиться к выходу, – поторопил Маадыра и полковник. Интересный расклад по старшинству получался. Бой принимать штатным командирам, а советовать со стороны – приблудившимся. Хотя нет, в бою не прятался…

Десантники – кто отводил взгляд, кто опускал голову. Лишь Будулай глядел в упор: идти всё равно придётся. Не томи…

– Гранаты вот-вот подвезут, – виновато развёл руками Брусникин, остающийся прикрывать группу эвакуации. Обвешиваться оружием не имело смысла, а вот лишняя «лимонка» под рукой обедню не испортит. И тоже поторопил взглядом Маадыра: давай, дорогой, выстраивай добровольно-принудительно свою гвардию. «Слава ВДВ» кричали? А это не только прыжок с высоты, это и спуск в ад.

– Цыган, – начал выстраивать группу сержант. Спохватился, что не поменял очки на линзы, было бы наверняка сподручнее. Но у солдата всё теперь после боя. Всё теперь после победы.

Журавко стал в голову хиленькой колонны, сороконожкой переминающейся с ноги на ногу. Щуп сапёру при мёрзлой земле бесполезен, миноискатели имелись, но они на войне дороже бриллиантов и всегда лично под рукой у комполка – не дождаться, пока подвезут. Вся надежда только на опыт и удачу.

Афганец шептался с рацией:

– Костя, сейчас заиграет флейточка, и мы выходим…. Никто никуда не торопится, не делает резких движений. Всё под музыку. Встречаемся у пикапа. Буду рад тебя видеть. До встречи, дружище.

Намерился было замкнуть колонну, но раздумал, встав за Журавко. Определил за собой флейтиста. В хвост отослал сержанта. Не имея дирижёрской палочки, просто кивнул выстроенному оркестру – начинаем. То ли увертюру, то ли авантюру.

Незабудка вскинул локти, заранее пожалев их обречённость держаться на весу. Это гусарам хорошо вскинуть рюмки на уровне женской груди, произнести короткий, как выстрел, тост и ещё стремительнее опрокинуть спиртное, – и вот уже руки свободны, могут гулять где угодно.

Продолжительность музыкального тоста предугадать не мог никто, начиналась игра не только в долгую, но и в тёмную. Силы требовалось поберечь, не форсить без дела – не на конкурсе. Но у Жени просто сработала профессиональная привычка являть собой на сцене саму элегантность, он вытянулся в струнку и взял первую октаву.

Что заиграл флейтист, осталось ведомым ему одному. Но даже сороконожка, становясь в солдатский строй, начинает движение с левых ног, как под барабан.

– Мы пошли, – подтвердил собеседнику в рации полковник.

Направился к траншее, отделявшей десантников от прошлой мирной жизни. Сбросил на бруствер бушлат, демонстрируя противоположной стороне: я без оружия. Мы не ястребы войны, мы пусть и тяжеловесные, но голуби мира. И даже готовы, как Моисей, вывести Украину на светлую дорогу.

В ожидании остальной группы отцепил орденские колодочки и камуфляжные погончики, чтобы не соблазнять своей значимостью охочих до геройства ВСУк. Прильнувший к пулемёту Брусникин проводил каждого из уходящих взглядом. Пожалел майора, в которого грех не попасть даже случайной пуле – задница три метра. А ведь идёт почти домой. В детство. Дай Бог, не придётся стрелять. Ветерок перенёс пушинкой Незабудку. Омский гиббон, несмотря на разбалансированность рук и ног, преодолел ров длинным прыжком. Перелетели вместе с сапёрной лопатой ноги Будулая. Интересно, перекреститься в полёте успел? Или таких ангелы прикроют собой? Циркулем перешагнул препятствие Синяк.

– Удачи, – пожелал то ли своей группе вместе с собой, то ли остающемуся в окопе командиру взвода Купец.

Последними мелькнули перед глазами старшего лейтенанта зимние берцы сержанта, на чью тувинскую ножку не отыскалось на складе зимних сапог. Налипшая грязь превратила обувь Маадыра в луноход, самые крупные ошмётки отвалились в полёте, не пожелав вместе с хозяином лезть в петлю.

Значит, в группу не вошли Москвич и Историк. Одного на левый фланг, другого на правый.

Самому Брусникину лейтенантских погон хватило понять: будь обмен тел значимым, в траншее крутился бы выводок проверяющих и телекамер. Хотя… Война идёт, ни на одну предыдущую не похожая. Почти с антиалкогольным законом «Больше трёх не собираться». Уж где-где, а на точке «Ноль» дураков нет, народ начинает думать про жизнь. Скопление же важных персон чревато прилётом.

– А ты куда? Назад! – приказал комвзвода Боцману, провожавшему группу.

Кот и не собирался повторять человеческую глупость и идти под пули. Вспрыгнул на кусок гладильной доски, пристроенной для него прежними хозяевами рядом с пулемётом. Дежурные смены менялись, а он с каждой новой помогал коротать ночные часы. Ему несложно полежать на любимом местечке и при новой команде, в которой каждый успел погладить его по спине. Он подождёт ушедших куда-то добряков, промурлычет это время.

– Дистанцию! – не перекрывая мелодию флейты, отдал через плечо распоряжение полковник, не менее Брусникина понимающий законы Хохлицы. Афганское братство, конечно, проверено временем, но табачок сегодня при любом раскладе с Украиной врозь. Потому нельзя соблазнять врага и лёгкой добычей, когда вся группа подпадает под одну автоматную очередь. Идти желательно и в шахматном порядке, только вот минные поля заставили пехоту ступать след в след. Сапёр же, идущий в голове колонны просто подтверждает истину, что он ошибается как минимум дважды. Первый – когда выбирает профессию, дающую право прокладывать путь всем остальным. Даже разведке…

На этом участке фронт стоял с лета, в нейтральной зоне никому не позволялось разгуливать, а тем более устанавливать мины, но под ноги Журавко смотрел вместе с талисманом в три глаза. Горбатится Гималаями бугорок – он естественный, или его вздыбила противопехотка? От греха подальше ступим рядышком. Плоский пятачок. Притоптан противником, укрывавшим сюрприз? Растяжки не спрятаны под пучками пожухлой, вымерзшей травы? На минном поле с судьбой не играют, не казино. Там можно спустить последние штаны, а здесь заберёт костлявая под белы рученьки в полной амуниции. Так что на нейтралке куда ни кинь – всюду клин. Надёжнее идти по лужам, какой дурак станет копаться в воде, если рядом земная твердь? Не боги, чтобы по воде, аки по суху…

Журавко наметил зигзаг до ближайшего зеркальца, раздавил ему стеклянную гладь – хрясь! Раскрошившиеся под ногами льдинки добавили к флейте новые звуки: хрум-хрум. Следом подоспели подпевки – чвак-чвяк, чвяк-чвак…

Идущему последним Маадыру из заявленной увертюры досталось хлюпающее месиво по колено. Тыловики, конечно, сволочи, что не завезли сапог разных размеров, схватили первые попавшиеся, а они все под сорок пятый. Тридцать восьмому утонуть по горлышко. Хорошо, что не пожадничал и купил в рязанском Военторге итальянские берцы. Дорого, но при подрыве половина осколков гарантированно застрянет в слоёной подошве. Пока же внутри полно воды.

«Зато это вкусно и полезно», – вспомнилась присказка бабушки Анай, когда он воротил нос от ненравившейся еды. Как она там сама? При последнем дозвоне до старосты баба Чечек не изменила коммунистической привычке раньше думать о Родине, а потом о себе: отрапортовала сначала о делах в Куране и лишь в конце поведала о здоровье подруги:

– Вздумала хандрить твоя Анай! Как будто не мать солдата. Я ей сказала не придуриваться, так что ждём тебя, сынок.

– Ё..! – поскользнувшись и не найдя в воздухе опоры, плюхнулся на колени идущий в центре цепочки Ермак. Гиббона даже война балериной не сделает.

Грязь долетела до каждого, легко демонстрируя, что для осколков безопасной дистанции не существует. Не пострадал только автомат, вознесённый омским чистюлей к небу. Тренировки даром не прошли: сам погибай, а оружие выручай. А уж оно постоит за тебя в бою.

Но бой не нужен. Играй, Незабудка, твоя флейточка сейчас важнее «Градов» и «Смерчей», зарубежной гуманитарки Украине в виде «Хаймарсов» и «Леопардов». И не падай сам. Пока звучит мелодия, война заперта в чулане. Так заверил афганец. А он на одну войну опытнее всех…

Незабудка старался. Металлический посеребренный корпус дудочки требовалось согревать воздухом и выдувать ноты приходилось с дополнительным усилием, чтобы те не пищали, как голодные птенцы. Пикколо к тому же требует от артиста виртуозности и изящества, романтичности в исполнении. Но и сегодня уникальный концерт. Не случись СВО и не проложи сапёр маршрут по лужам, где ещё можно было бы увидеть и услышать исполнение соло в таком варианте? У идущих в колонну десантников билет в кармане на первый ряд партера как минимум.

Женя отрабатывал партию исправно, создавая иллюзию, что группа и впрямь укрыта музыкально-бронированным куполом. А почему бы и нет? Договорились же между собой афганцы. Значит, не всё потеряно и с Украиной. Просто в политике надо знать восточную мудрость: если жившие в мире соседи вдруг утром устроили перепалку, то у кого-то из них ночевал англичанин…

Чвах!

На этот раз грязевой фонтан ударил Маадыра в спину. Кто? Он же идёт последним?

Обернувшись, увидел распластавшегося посреди лужи Москвича с конопатым от капелек грязи лицом.

– Это я, – подтвердил, улыбаясь, тот. – Догнал. Во, взводный передал, – выудил из озера вещмешок, приподнял для наглядности.

Стекающая с дерюжки вода обнажила идеально выточенные рёбра наполненных под завязку «лимонок». Значит, подвезли, и Брусникин снарядил оказию. Только Москвичу ли доверять самое ценное в бою?

Хотя, в отличие от автомата, гранатам грязь – не грязь, выдернуть чеку ни ума в голове, ни блеска на самой «эфке» не надо. Впрочем, Калашников тоже создавал автомат не для парадов, вылил из него попавшую воду или выдул пыль – и стреляй дальше. Так что зря Ермак строил из себя эквилибриста, спасая оружие. Да и пока играет флейта, никто не стреляет и ничего не взрывает – договор дороже Америки. Аплодисменты, дай Бог, по завершению концерта Незабудки. А вот вода в берцах холоднющая. Бедный полковник ещё и без бушлата. Завтра соплями умоется, погоны не греют.

– Не отстаём! – вспомнившийся под руку афганец глянул на часы. Только временем сейчас невольно распоряжается Незабудка, перешедший на новую мелодию. Откуда он их берёт? Да и играл бы знакомые песни, простому люду неведом классический репертуар оркестров. А что не подпоёшь в походном марше или в застолье, то не народное. Проверено. На войне же, как обычно, опять он, народ.

– Хрум, чвяк, – второе зеркальное озеро повторило судьбу предшественника: майора ни один лёд не выдержит.

Аккурат в эту же минуту в просветах лесополки мелькнули фигуры с жёлто-голубыми полосами на касках. Время Z – это война нарукавных повязок, балаклав, позывных вместо имён и условных тактических знаков по сторонам света: Z – запад, V – восток, О – центр. Сумятицу внесло появившееся северное направление. По логике для обозначения этого фронта требовалась буква S, но, чтобы даже отдалённо не марать себя эсесовской буквой, утвердили снежинку, которую с ходу не то что не нарисовать, но и не запомнить. Да и не война шла на просторах бывшего Советского Союза, а всего-навсего спецоперация. Поход за безымянным бойцом, имя которого, дай Бог, узнается по ДНК родственников, – тоже из этой серии. Только вот ВСУк мелькает среди деревьев вроде больше по количеству, чем договаривались…

Десантники потянулись к автоматам, как к истине в последней инстанции, но полковник поднял руку и приветливо помахал врагу: Костя, мы вас видим, всё по договорённости и под контролем. Работаем дальше.

– Работаем дальше, – прокричал перед собой, потому что даже поворот головы мог быть расценён противником как резкое движение и оказаться слишком дорогим удовольствием. Для всех. В подобных раскладах не нервничай сам и не напрягай противника. И будет тебе счастье на долгую жизнь. Может быть. Потому что плохая война идёт сегодня. На настоящей главное – железо и сталь, на нынешней – серебро и доллар. Одно слово – Хохлица…

Первыми сгоревшего «поляка» охватили подковой укры. Это добавляло оптимизма, поскольку по своим украинская артиллерия бить не станет. Враг тоже демонстрирует миролюбие, но держит автоматы, как сторожевых овчарок, и тоже на коротком поводке. Из защиты у группы Маадыра только телефонный договор афганских дружков, распахнутая грудь полковника да мешок с гранатами у Москвича. По большому счёту, дурная затея с этим обменом. У кого-нибудь одного нервы не выдержат, а под раздачу пойдут все. И уже новых двухсотых будут вытаскивать очередные похоронные команды. Так что дуди сильнее, Цветок. Ты последний заслон. А то тишина начинает закладывать уши.

– Всё нормально, – прокричал полковник одновременно и для своих, и для друга-шурави, тоже сбросившего бушлат и вышедшего вперёд без оружия. Интересно, обнимутся ли?

И никто даже не мог предположить, как обнял бы здесь девочку с велосипеда Журавко…

8

Война никогда никуда не торопится и никого не ждёт. Она, как старость, в нужный срок сама настигает любого. С пулемётом бежишь в атаку или ждёшь солдата в глубоком тылу – здравствуйте! Начальник как ни сядет – всегда красавец.

* * *

Хлеб с маслом на линии фронта достался «серым зонам», некогда звавшимся нейтральной полосой. Чужие здесь не ходят, причём с обеих сторон, а потому ни в перекрестие прицелов их не берут, ни на штабных картах стрелы по ним не рисуют. Из пользы – если приглядят себе лёжку снайперы, зароются в подножный хлам, слившись с буераками, кустарником, среди намётов присыпанного угольной пудрой снега. На открытой местности ценно всё, это в городе любой осколок кирпича уже Брестская крепость.

Одна необъяснимая, вселенского масштаба, загадка у Хохлицы: как случилось, что укры занимают те же позиции и высоты, что и фашисты в Великую Отечественную? И орудия точно так же направлены в сторону Москвы? Почему в друзья Киев призвал исключительно тех, кого гнал советский солдат до Берлина? Какая хромосома и когда надломилась у соседей? Или у каждого времени свои иуды, проверяющие людей на грехи и соблазны? Только зачем через кровь и слёзы?

Нет ответа. Есть прицел винтовки вместо совместной застольной чарки. И украинская подкова у польского пикапа всё больше напоминала невод, в который втягивалась солдатская цепочка вслед за афганцем, затеявшим пир во время чумы. Может, полковнику отстегнули процент от сделки, вот он и корячится-геройствует? Времена такие, что во всей красе звучит старинная присказка: «Кому – война, кому – мать родна». А майор зачем попёрся мерить лужи? Доставить хохлу забаву смотреть на москалей, барахтающихся в жиже? Це точно не Европа!

Грязь на обуви тянула вниз, замедляла движение, явно не желая оказаться вместе с людьми в западне. А то, что это ловушка, понимал каждый. Но раз уж вышли, то и оставаться в чистом поле ростовой мишенью удовольствия мало. В Рязани инструктора цинично, но доходчиво уточняли, что лучшая защита от автоматной очереди и осколков – это сосед. Кто здесь в роли укрытия? Укры не обнимут на радостях и не закроют собой, вся надежда лишь на Брусникина и его пулемёт. Да ещё на то, что «невесты» умеют не только фату носить, но и разносить на атомы тех, кто не чтит законы Ростова-папы и Одессы-мамы о святости договорняка под честное слово. Только ведь, это если и случится, то уже после перестрелки. Играй, Цветочек. У твоей музыки всего семь нот, но, слава Богу, тысячи мелодий! Под них приходит осознание того, что на войне нет ничего надёжнее солдатского окопа, который и крепость за тысячью запоров, и дворец премиум-класса!

А идти минимум ещё десяток метров. Ещё пара шагов. Откуда прорезалось солнце на исходе дня, ослепило, заставляет опустить глаза? Играет на стороне врага или просто потому, что обязано заходить на западе? Но жмуриться никак нельзя. Как раз потому, что напротив – це Европа с её предательствами, подлостями и тысячелетней ненавистью к России. Которая на востоке, и над которой, нравится это или нет, но восходит солнце. Вот и вся разница с Западом, пусть он будет хоть трижды коллективным. Он и сейчас раскорячился, ощущая своё величие от численного большинства хохлов. Где обманули полковника?

Но обнялись, обнялись афганцы! На удивление и зависть остальным, держащим друг друга в прицеле глаз. Прошлое сильнее настоящего? Может, не всё тогда потеряно и в нынешнем славянском раздрае? Обойдётся? Разберут каждый своих погибших и разойдутся? Лишь бы потом СБУ в Киеве не вздыбило своего сородича за симпатию к москалю. На Украине из прошлого главенствует не общий Афган, а кричалки в детских садах «Москаляку на гиляку!»

Косил глаза на полковника Незабудка, но по другому поводу: раз идёт встреча закадычных друзей, может, выделится минута на отдых? Отдышаться и размять губы. Из последних усилий прыгают по кнопочкам одеревеневшие пальцы. Подуть бы на них, согревая. И в мире не солдатский окоп всему голова. Более уютного, тёплого, надёжного и гармоничного места, чем оркестровая яма, человечеством не придумано…

Афганец взгляд музыканта перехватил, но обнадёживать не стал: играй, композитор, дальше. Как бы то ни было, кнопочки перебирать – это не пушку из трясины тащить и даже не траншею рыть. Прыг-скок, прыг-скок по блестящим кругляшкам. Красота! Можно даже представить, что это пуговички на женской блузке. А потом расскажешь, какими мелодиями потчевал народ, ублажал женщину и останавливал войну! Музыка и впрямь может всё!

Полковник исподволь оглядел группу. Эмоций больше никто не проявлял, если не считать Журавко, словно пытающегося высмотреть в лесополке вчерашний день. Ну, ещё и долговязый посыльный с гранатами от командира взвода слишком суетливо вытирает о броник ладони. Боец с сапёрной лопатой взвешивает её, успокаивая себя наличием хоть какой-то защиты в руках. Очищающий от грязи руки десантник перетаптывается на месте, словно заучивая строевой шаг. Шустрый в своей вертлявости мужик размышляет, выбрасывать ли промокшие насквозь перчатки или донести обратно и высушить у костра. Зачем-то понюхал, но засунул в карман. Хозяйственный, олигархом мог бы стать.

Но плохо, что пусть и не явно, но суетятся перед противником! Да, укры давят массой, их на пять человек больше. Пять пар дополнительных глаз просверлят до селезёнки. Хотя что её сверлить, если извозюканные в грязи москали и без этого представляли для них жалкое зрелище. И уж без слёз или улыбки нельзя глазами украинцев смотреть на самого маленького среди вышедших на поляну русаков, которому даже сапог во всей армии России не нашлось. Мямлится в раскисших берцах. Вояка…

Он и сошёл первым с ума. Снял очки, нашёл чистое местечко на нарукавной повязке, протёр стёкла. Проверяя работу, демонстративно принялся всматриваться в стоящих напротив украинских громил. Прозрачности линз всё же не хватило, сделал пару шагов вперёд, стал впритык обходить подкову. Ты усмехаешься? Запомним! Ты тоже скалишь зубки? Ну-ну. А у тебя на карабинчике, почти как у майора Журавко, болтается детская игрушка. Какой-то гномик. Тоже дочка подарила на удачу? Но посмотрим, кто сильнее – русский заяц или иноземный гном. И вообще, ржавая у вас подкова, господа панове. Не для иноходцев или рысаков. В лучшем случае для лошадки, таскающей телегу. Когда переработают на колбасу вас, она точно будет пахнуть потом. Цыган, подтверди.

Тот и тронулся своим умом вслед за Маадыром. Низкорослый тувинец и впрямь выглядел смешно в своём наполеоновском обходе вражьего строя, но это потому, что взирал и презирал врага в одиночку. И тогда молдаванин сотворил ещё большую глупость – отвернулся от врага, подставил ему спину. Медленно наклонился и, словно находился в чистом поле один, принялся стаскивать сапог и вытряхивать из него воду. Непроизвольно получилось или всё же делалось намеренно, но выставить противнику зад получилось вполне наглядно.

Наглость десантников прервал полковник: не за тем собрались, чтобы упражняться в молчаливом красноречии.

– Работаем! – взял на себя общее командование обменом.

Безошибочно определил место, откуда могли подбить пикап, направился к углублению со сгоревшим деревцем. Ни дать ни взять коновязь, к которой хозяину теперь уже никогда не привязать своего скакуна.

Синеленточники, наиболее щедро обмотавшие изолентой почему-то каски, старались понять: их сейчас попытались унизить, или москалям не хватит куриных мозгов для осмысленных действий? На всякий случай вновь снисходительно, как на шаловливых детей, стали поглядывать на заморышей. Облепили «поляка», ещё недавно рвавшегося если не к Москве, то хотя бы до Луганска. Надо полагать, соглашались подбитые вояки на сафари за хорошие деньги, если они пересилили благоразумие перед копеечным выстрелом из гранатомёта бойцом без роду и племени, отправившим новоявленных махновцев в преисподнюю.

– Цветок, т-ты что играешь? – вдруг зашипел на Незабудку Москвич. Флейтист, не смея прервать мелодию, вопросительно выпучил глаза: марш Мендельсона каждый уважающий себя музыкант воспроизводит в любом состоянии.

– Сам хоть п-понимаешь, что д-дудишь? И-идиотство! – не согласился с объяснениями и репертуаром Москвич.

Но, конечно, не звучащая среди войны свадебная музыка его взволновала. От гордости, когда комвзвода послал его с мешком гранат поддержать эвакуационную группу, не осталось и следа. Улетучилась и радость от недоумения тувинца, который пытался вычеркнуть его из коллектива, но сжевал собственные носки. Прошлое затмил страх, едва остановились перед надменными хохлами. Скорее всего, они на пару с холодом и заставили зубы выбивать чечётку. Как же не вовремя попался на глаза Брусникину! Что гордость и радость в сравнении с невозможностью защитить себя? Пустое место…

Укрыться оставалось только за музыку, но ведь это его мелодия, под которую всего месяц назад он вёл своего Ленушка к венцу. Вальс Мендельсона! Он не желает слышать его при похоронных делах!

До Незабудки тоже дошёл абсурд происходящего, но пожал плечами, попутно разминая их: а ты предлагаешь играть гимн России? Хотя это здорово бы выручило, он длинный и раньше Мендельсона выученный на память. Но музыка в нынешней ситуации, спору нет, бред сумасшедшего. Как ни странно, полковника. Быстрее бы всё заканчивалось. А после войны он напишет концерт для флейты с оркестром. И это будет музыка цвета хаки. Получится как по жизни. Увертюра – тревога, ожидание грозы. Затем плавное раздумье. Принятие решения. Быстро, ещё быстрее. Выход на схватку. Нагнетание звуков и темпа. Бой! В конце победный, жизнеутверждающий, во всю мощь гром оркестра, в котором неожиданно возвысится голос флейточки. Как судьба солдата-победителя среди войны и огромного количества людей. Да, так и будет. Он переведёт в ноты день сегодняшний. С холодом, противоборством, кровью и болью раненых, отчаянием командиров, верой в людей.

Осталась малость – доиграть партию перед нынешней публикой. А она очень тяжёлая. Пришла, можно сказать, без билетов, заняла лучшие места в партере, о традиции поддержать артистов аплодисментами понятия не имеет. Как при такой красоте спасти мир? Тут хотя бы своих мужиков вернуть обратно. Пусть и в окопы, но – живыми. А они потом сами штыком и гранатой спасут мир, почему-то полюбивший войны.

Страдание на лице музыканта прекрасно наблюдалось в оптический прицел. Усевшийся на «ласточкином хвосте» – самом удобном месте снайперской винтовки, он четырёхкратно приблизил к себе флейтиста – иди сюда, голубчик, потолкуем без свидетелей. Как тут не сказать спасибо советским конструкторам, подготовившим идеальные условия для встречи: закачали внутрь прибора азот против запотевания, предусмотрели подсветку в наступающих сумерках. На оптику нанесены десятки обозначений, избавляющих стрелка от расчётов перед выстрелом. Упёрся будущий труп головой в цифру 8 под дальномерной дугой – значит, до цели восемьсот метров, идеальное расстояние для стрельбы, почти как в ти́ре. Ростовкой легко измерилась высота музыкантика – 170. Шкала боковых поправок может спать на боку – ветра нет. Обречённый же на выстрел москаль приятно насаживался на пику в центре окуляра, чего и требовалось добиться.

Теперь от стрелка зависело, что продырявить в живой мишени – глаз, лоб, шею, грудь. У человека много интимных мест для смертельного поцелуя пули. А она полетит, потому что снайпер выходит на охоту не ради того, чтобы слушать гимн России. Зря хлопец вспомнил его. Считай, играет последнее своё соло. Может, и героем потом назовут, потому как умрёт с нотами государственного гимна на губах.

Но это стрелка уже не касалось. Его солдатское дело – отделять смерть от жизни, а не героев от трусов. Хотя долговязый белоленточник, забивающийся в центр группы со странным вещмешком в руках, точно дрожит от страха. А не холода. И это хорошо, останется жив, пся крев. В России после войны должны остаться раненые и трусы, остальным журналисты и политики со временем привьют чувство вины: что остались живы, что угораздило родиться в России, что выбрали в президенты Путина, что собирается идти ледяной дождь. Уж каким монстром считался Советский Союз, а смахнули, как крошку со стола, именно по такой методике.

Зрачок прицела передвинулся и липко ощупал очередного русского солдата, с сапёрной лопаткой под мышкой. Натягивает синие медицинские перчатки. Значит, опытный гробокопатель. Его тоже можно оставить в живых, работы у таких после войны окажется много. Их доля – рассказывать об оторванных конечностях и простреленных черепах, а не о светлом будущем.

– Что у нас? – подошедший вместе с молдаванином к окопу полковник попытался оценить объём работ и время на эвакуацию.

Тело гранатомётчика, к счастью, почти полностью оказалось присыпано землей, не растащили его ни шакалы, ни вороны, подбирающие свои трофеи на поле боя. Будулай опустился на колени, принялся что-то шептать.

– Говори громче, не слышу, – попросил полковник.

Цыган скосил глаза на командира: я не вам говорю, закон поисковиков – разговаривать с теми, кого поднимаешь. Они всё слышат.

Работа сапёрной лопаткой могла занять уйму времени, и полковник, понимая, что нарушает какие-то каноны, изобразил руками колесо – крутимся быстрее. Переключил внимание на украинцев.

Афганский собрат кивнул издали: такие, командир, у нас с тобой дела. Проявлять новые эмоции оба воздержались. И впрямь, после братания Костю-шурави могут ждать любые неприятности, лучше поберечь его, соблюсти дистанцию. Само время подсказывало: самое разумное – это пережить дураков, дорвавшихся до власти. В Афганистане почти десять лет воевали, а ведь сейчас ни одного худого слова друг на друга не говорится. Наверняка что-то подобное случится со временем и между Украиной и Россией. Не завтра-послезавтра, конечно, но у истории времени много, даже у битв до кровавой юшки случаются передышки. Главное, чтобы сегодня всё прошло без сюрпризов. Играй, музыкант!

Снайперский прицел легко считал эту надежду на лице афганца, и жаль, что его тоже трогать нельзя. На украинской стороне у него хотя и бывшие, но сослуживцы, и случись что, они не оставят попыток разобраться в произошедшем. Но случиться здесь и сейчас что-то должно. Плохой пример заразителен, и если сегодня друзья-шурави сумели договориться об одном, то завтра замыслят и другое. Только никому не позволено вмешиваться в историю, прописанную не ими и не для них. Потому, если и будет выстрел – а он будет! – то не в пришедших на заклание москалей. Закулисье истории – это не прописи, оно шифруется в тетрадях в клеточку, с заведомо ложными переносами и ссылками. И сегодняшнее, пусть и микроскопическое для войны перемирие, не просто должно сорваться, но и указать стрелкой на главного виновника. А им будут москали. Именно их надо сподвигнуть открыть первыми огонь на поражение. Под гимн России. Это красиво, изящно и вкусно, как бигос – любимая тушёная капуста с кусочками колбасы, сала, чернослива, грибов и лука. А после перестрелки уже не важно, какой гимн игрался вначале. Публика рукоплещет завершающим нотам, а не началу игры.

Вовеки Польша не погибнет,

Если мы живы!

Что враги у нас отняли,

Саблями вернём!

Именно так, ещё Польска не сгинела. А желанный бигос закажется после победы. Лишь бы не путали карты подобными перемириями пропахшие нафталином дружки. Отыскались, видите ли. Но ныне на арене другие конферансье и клоуны. Прискорбно, конечно, но чем больше поляжет на этой поляне парубков пана Зеленского, тем надёжнее будущее у донецкой войны. А значит, и у Польши. Сама жизнь придумала поговорку про чубы, которые трещат у холопов. Причём у кацапов и хохлов одновременно. А заодно у немцев и чопорных лягушатников, делящих между собой влияние на Европу. Сейчас здесь, на Украине, идёт своеобразная Грюнвальдская битва, по победе которой давным-давно Польша установила европейское господство. И вот настало удобное время утвердить это вновь. Не марш Мендельсона и тем более не гимн России должны главенствовать в музыке, а полонез и мазурка Шопена.

Высота, с которой через оптический прицел контролировалась местность, позволяла держать в поле зрения и сгоревший бронеавтомобиль, и оборону русских. Там внимание притягивал пулемётчик, нетерпеливо высовывающий голову над бруствером. Она и разлетится в первую очередь. От всего советского можно отказаться, но только не от изобретённого в СССР оружия. Проверено на практике: от западных образцов, кишащих грозными названиями, больше пиара, но для победы нужны результаты. И тут именно советская винтовка способна ставить точки в сафари на людей.

Днём, отвлекая внимание и путая карты, второй номер подстрелил в русской траншее какую-то птаху. Браво, конечно, но козырный туз у опытного игрока всегда в рукаве и вытаскивается в самый крайний момент. И он неотвратимо наступает. Тем более за него заплачено. Причём дважды. Первая доля ушла командиру бригады, который подрядился вытащить из пикапа тело родственничка киевского олигарха. Второй транш пришёл из Варшавы и уже по прямому назначению: не допустить никаких сделок между русскими и украинцами. Ответственный – кто на это учился. Так что там пулемётчик?..

– Ну что, Боцман, как нервы? На всё чихать? Молодец. Дольше проживёшь.

К сожалению, нет на войне такой приметы.

Окуляр прицела последовал за рукой пулемётчика к гладильной доске, с которой приветливо помахал хвостом кот. Символично, что чёрный. Вот и перейдёт дорогу. Всем сразу! Только снять пулемётчика – разве это проблема? Можно и нужно сделать всё тоньше: убрать кота, вызвать ярость хозяина, который в отместку и откроет стрельбу. После первого выстрела в бою никто уже ни в чем не разбирается, никто никому ничего не доказывает про выстрел со стороны. Выдумки всё это и оправдания. Идёт схватка за выживание. А истину со времён Адама и Евы провозглашает победитель.

Хочешь не хочешь, котяра, а придётся войти в историю.

Снайпер отстранился от ствола ясеня, на котором по примеру финских «кукушек» во Второй мировой оборудовал себе схрон с ремнями-сидушками и опорой для ног. Рядом растёт ясень с густой кроной и с раздвоенным стволом, более удобном для наблюдения и стрельбы, но это и первая зацепка для тех, кто тоже переставляет фигуры на шахматной доске и высматривает цели. В схватке снайперов побеждает невзрачность, красота и комфорт всегда вели к укороченной жизни. Лишние движения тоже нежелательны, но пучок семян-крылаток, не облетевших с веток к зиме, извивается изогнутыми пропеллерами и мешает прицельности. Снять цель требовалось с первого раза, это для снайпера тоже как Ойче наш – ничего никогда не повторять…

Пора! Всего два переступа по стволу…

– Ох, Боцманюка, чую, нескоро мы дождёмся наших абалдуев, – Брусникин кивнул на пикап. Понимал, что с той стороны наверняка кто-то держит под контролем на поляне и своих мыкол. Но тут уж кто кого перетерпит. – После возвращения устроим им втык и пир. Согласен?

Повернуться к четвероногому морскому пехотинцу не успел – словно лопнувший шар, Боцман разлетелся во все стороны кровавыми ошмётками. Комвзвода припал к пулемёту.

Но даже и мёртвым, но вмешался Боцман. Мало того, что его кровь брызнула на лицо старшему лейтенанту, заставив того отмаргиваться, так ещё и кусок шкурки упал на прицельную планку, заслонив горизонт с полувековыми деревьями в лесополосе. Высаженные против пыльных бурь и суховеев, они с началом войны превратились в рубежи обороны, откуда теперь ради потехи стреляют даже в безвинных котов.

– Изрешечу, – шипел Брусникин, смахивая с пулемёта останки Боцмана и одновременно пытаясь протереть плечом забрызганный кровью глаз. К бронежилету тоже прилип ошмёток, размазавшийся по лицу. Этих мгновений хватило осознать, что новых выстрелов не прозвучало, а у пикапа царит первородное спокойствие. Сработал снайпер? Чахлик Невмерущий не пожалел патрона? Но почему кот, а не пулемётчик? Промахнулся, или какая-то хитрость? Откуда и кого берёт на прицел сейчас?

Спохватившись, потянулся к рации. Двойка «леших», пару часов назад проковылявшая в «серую зону» в поиск за Чахликом, просила связываться немедленно, если прозвучит снайперский выстрел.

Через мгновение уже два новых прицела ощупывали каждый шов, каждый узелок, каждый извив лесополосы напротив пулемётного гнезда. Зеленоватые кругляши-иллюминаторы двигались навстречу друг другу: если один просмотрит подозрительное, то второй обязательно зацепится и перепроверит. Выискивались возвышенности и осматривались деревья, потому что из ямы снайперского выстрела не произвести. Окуляры сошлись на ясене с раздвоенным стволом, словно специально выращенным для наблюдателя. Место для стрельбы идеальное, но идеален и противник – нигде никакого шевеления, кроме как жухлых серых листочков. Но всё может измениться в мгновение, колючий ветерок создаёт ощущение, что вот-вот пойдёт крупа. Это плохо, видимость сразу ухудшится, если не исчезнет совсем. Но ведь и для Чахлика тоже, и тогда он наверняка начнёт торопиться. Не ради же несчастного кота он вышел на охоту. Надо ловить этот момент…

Моменты ловили и на поляне.

– Чего? – спросил Маадыр флейтиста, увидев его полный отчаяния взгляд.

Незабудка выпятил набухшие губы, мелодия стала переходить на свист, и из всех своих детских музыкальных познаний сержант отметил: Цветок вот-вот завянет, его силы на исходе. Афганцы стоят на ветру, перекрывая собой возможный огонь с любой стороны и поглядывая на часы – время утекало в сумерки, которые лучший союзник для провокаций. И первая может случиться, если замолкнет флейточка. Договор-то на её звучание.

– Давай я попробую, – протянул руку за инструментом Маадыр.

Незабудка с облегчением отпал от своего пикколо, явив разбухшие, словно накачанные силиконом, женские губы. Сержант что есть мочи выдул первые ноты, демонстрируя: музыка не прекратилась, группы продолжают находиться под её защитой. Пусть это и не мелодия, а просто звуки, которые мальчик-Лишайник извлекал из тростниковой трубочки в далёком детстве в предгорьях родных Саян. Но даже они должны отодвинуть опасность.

…Пока притянули на себя одинокий оптический прицел снайперки.

9

Война не любит похороны, ей бы с живыми управиться.

* * *

Бабушка Анай и днём-то редко глядела в окно, работа по дому в одни руки не давала рассиживаться, а уж ночью тем более любоваться темнотой не имелось никакой пользы. Если только помолиться Большой Медведице, каждой из семи звёзд её. Поблагодарить за вечный пригляд за живыми, и что даровал ей самой пройти путь до седьмого возраста. А теперь вся её молитва за Маадыра. Все его возможные беды на себя берёт, все его девять главных опасностей на себя переводит. Пусть будет так. Это легко делать, когда любишь. Она умереть готова за сына-внука. Только бы староста не забывала проверять, не ушла ли она из Среднего мира, не лежит ли в одиночку в пустом доме непогребённая.

– В Нижний мир пусть идут грешники, – Коммунист Коммунистович как ни считала себя атеистом, с каждым годом всё спокойнее относилась к верованиям предков. – А наша жизнь, подруга, достойна Верхнего мира. Любой подтвердит. Хотя сама ещё как жаворонок, рано встаю, но уже не пою.

– Ты всё равно побойчее меня. Давай договоримся, что присмотришь за мной здесь, сколько сможешь, – в последнюю встречу попросила Анай старосту. То, что та сама с увечьем, не в счёт: умирают от спелости, а не от старости. А дряхлости не хочется.

– Живи хотя бы до тепла, а то к тебе пока доковыляешь по снегу, Путина ещё три раза в президенты изберут, – приняла, но с условием, наказ подруги Чечек. Согласилась и с тем, что та уйдёт из жизни первой: – А людям накажу, чтобы не голосили, как над покойником.

Шум и причитания над умершим всегда считались у тувинцев препятствием на дороге в Верхний мир. Отвлекут или испугают криками, человек оступится и провалится в мир Нижний. Это не угодить в полынью на озере, выбраться на берег и обсушиться не получится.

– Новости работают? – кивнула на «Украину», застывшую между рамочками с портретами Маадыра. Сколько ни приходит в дом к Анай, столько радуется своему подарку. – Тоже слушаю. Передают, что нашим полегче стало. Так и должно быть, если такие, как Маадыр, на помощь пришли. Как Мальчиш-Кибальчиш. Победа будет zа нами, – лозунгом с митинга завершила речь и вскинула вверх сжатый кулачок.

– Уйти легко. Вернуться труднее, – согласилась, но грустно, Анай.

Староста намерилась цыкнуть в ответ, но лик погружённой в свои думы Анай выражал таинство, постигнуть которое могли, наверное, только те, кто отправлял родную кровь на войну. Коммунист Коммунистович со своими уговорами, попытками отвлечь подругу от грустных мыслей всё чаще чувствовала себя рядом с ней малым неразумным ребёнком. И ретивость не проявляла. Но и молчать, словно загодя хоронила человека, выглядело не по-людски.

– По весне обещал все склоны вокруг посёлка засеять можжевельником, чтобы за арташем не ездить далеко, как в другую страну. Умный он у тебя, как Маркс и Ленин вместе взятые.

– Тяжело ему там. Чую, – не дала увести разговор в сторону Анай.

– А кто говорит, что он на дискотеку поехал? – поддакнула староста, вспомнив посиделки в клубе на 7 ноября – красный день календаря. Славно попели песни, и лекцию почти час читала по старым открыткам и календарям. А вот Новый год не задался, снега навалило под крыши, отсиживались всем посёлком по домам. Теперь бы не пропустить 23 февраля, о главенстве которого вспомнили из-за СВО и Украины. – Ладно, прогоняй уже, засиделась я у тебя без дела. Поковыляю домой. А ты не балуй тут.

Проводив гостью, Анай в наступившем одиночестве повторила:

– Чую!

От двери к дивану, от него к комоду – добрела до приёмничка. Перед тем как включить «Украину» и выслушать известия о ней же самой, горемычной, дотронулась до сына-внука на фотокарточках.

На ближней он сразу после школы. Взбудораженный, упёртый, ни дать ни взять жеребёнок на первом весеннем выпасе, когда вытягивается тело струной на вдруг открывшиеся, неведомые доселе горизонты. Страха перед неоглядными просторами нет, а умчаться в предгорья не пускают. Но знала – вырвется на волю. Верила – всего добьётся.

Вторая фотокарточка с какого-то праздника, и на плечах Маадыра уже женские руки. Фотограф почему-то не пожелал поместить спутниц в кадр, и она сетовала, что не видит тех, кто рядом с её героем. Но не должны быть плохими, раз сын-внук позволил им стоять ангелами за своей спиной. Она и за них помолится, только послушает, что скажет Москва. Что поделать, раз новости с фронта стали важнее молитв.

По привычке, которая с отъездом Маадыра на войну стала ежедневной, трижды тронула пальцами фотографию. Любит и верит в лучшее.

Приёмничек не принёс радости – не греет «Украина», остыла. Глупостями развлекается – кто с кем развёлся, кто к кому и в чём сходил на вечеринку. Слова о войне стали обтекаемые, похожие друг на друга: что в понедельник их слушай, что в пятницу. Зря лишь батарейки тратятся. Хорошо бы лечь и проснуться уже после победы. Да только без военных вестей и сон не идёт.

Словно по шаткому мостку, опираясь о стену, как о перила, переместила себя к печи. Плеснула в пиалу чая из стоявшей на плите кастрюли. Густой, жирный от молока и топлёного масла, напиток согрел руки, позволил окунуть в себя щепотку пальцев, чтобы могла брызнуть каплями вверх в благодарение небесам, потом в сторону перевала Хайыракан, за которым Маадыра приняла война. Теперь позволительно глоток себе, убрать сушь во рту. Солоноватый вкус чая хотелось подсластить халвой, да осталось её всего на дне конфетницы. Неприкосновенный запас на случай, если вдруг врач заглянет. Не по-людски будет, если угостить окажется нечем.

Вернулась для молитвы к оконцу. Тёплого дыхания от напитка хватило отогреть уголок на стекле, заглянуть в схваченную с краёв полынью, разглядеть в ней две звезды из ковша Большой Медведицы. Маадыр, скорее всего, не видит её, в его краях только-только вечер наступает, для зимы четыре часа разницы – это как целая весенняя неделя для яблони: и появиться цветам, и накормить нектаром пчёл, и облететь.

А время самое для молитвы. В предмонгольских степях их девять, самых главных – солнцу, луне, небу, земле, воде, перевалу, медведю, Большой Медведице и молоку. И она готова повторять каждую из них по девять раз, чтобы отвели они девять самых больших возможных опасностей от её мальчика.

Освяти его белый путь, Солнце моё.

Подари ему белую дорогу.

И ты, Земля,

Отведи молнии от Маадыра,

Чёрные тучи отведи.

И тебе, Великий Перевал,

Преподнесу самое лучшее.

Только не давай, Великий Перевал,

Омрачиться его судьбе.

Помилуй его…

Молилась как умела, обрывками слов, запомнившимися от своей матери. В детстве пробегала мимо её шептаний, казалось это смешным и даже стыдным перед той же Чечек, на школьных собраниях призывавшей разучивать комсомольские песни, а не слушать шаманов. А теперь только молитва и соединяет её с сыном-внуком. Вдруг дойдёт через расстояния и время хоть одно слово и поможет в самый нужный момент…

Анай торопилась втиснуть просьбы в отогретый кругляшок стекла, пока не затянулся окончательно испариной и не сжался ледяными клешнями.

– Ничего, ничего, лишь бы Маадыру было теплее, – запахивала халат Анай, пытаясь согреться. – Большая Медведица, пригляди за ним со своей высоты. Отведи от моего мальчика руку, которая может нести беду.

10

Неведомо войне, почему все причитают вокруг её имени, но никто ни разу не пожалел её саму?

Она, что ль, не стынет по ночам? Не у неё ли от недосыпа глаза красные? Ей хоть раз довелось примерить хрустальные башмачки где-нибудь на балу – а ведь тоже женщина? Из дамских атрибутов – только лифчик, но и это всего лишь название солдатской разгрузки, набитой магазинами с патронами.

Злые люди! Сколько тысячелетий проживают бок о бок, а никакого уважения к соседке. Зачем тогда удивляетесь ответной немилости?

* * *

И не зря, не зря в группу Маадыра назначили сапёра. Первым на правах поисковика над погибшим склонился, конечно, молдаванин. Опыта, слава Богу, хватило сначала осмотреться.

– Заяц, – призвал он майора, едва не выдав его звание при посторонних.

Журавко, впервые оказавшись востребованным, мгновенно замер рядом. Не хуже хирурга перед началом операции пошевелил пальцами, разминая их перед работой. Хотя по всем инструкциям перед осмотром тела надлежало подцепить гранатомётчика «кошкой», размотать шнур на возможную длину, укрыться и сдёрнуть его с места. У Хохлицы, к сожалению, даже минимальное благородство закончилось, когда её хлопчики начали минировать тела погибших. Исключением стал случай с псковским десантником, который заминировал себя сам… Умирая от ран в окружении, лёг на гранату с выдернутой чекой. Знал страсть и привычку противника пошарить в карманах убитых…

Уступая место, Цыган указал майору на серебристый штырь, торчащий из-под правого плеча гранатомётчика. Запал «лимонки» Ф-1. Столь демонстративно?

– Всем отойти, – и отдал команду, и попросил Журавко.

Сапёр играет со смертью исключительно один на один. При том, что картишки уже розданы противником.

Нащупал на поясе «кошку» с прижатыми тремя лапками, похожими на деревенские серпы. Расправил их, защёлкнул фиксаторы, дав ощетиниться металлическим зубьям. Похожими самоделками у них в селе вылавливали на дне колодца вёдра, упавшие в воду. Но там зацепил потерю – удача, тут – взрыв. Но без него никак. Придётся и здесь зацепиться лапкой за бронежилет, отползти и сдёрнуть труп. Все установленные под ним сюрпризы сами взлетят в воздух…

Только вот отступать некуда и укрываться негде. Лучшая защита от осколков – ясно кто, но хохлы приподняли автоматы, не позволяя сокращать расстояние. Наивные. Военная наука произрастает из одних окопов и войн, и едва сапёр поднял руку, и свои, и чужие присели в надежде, что осколки пролетят над головой.

Но взрыв на таком пятачке губителен как для своих, так и для чужих. И даже для нудной музыки сержанта. Для плюшевого зайца, которого надо было отправить вместе с Цыганом подальше от опасности…

Совсем некстати начала спадать на глаза каска, и Журавко, отложив стальные кошачьи когти, поплотнее насадил её на голову. Перекурить бы, хоть одну затяжку. Вспомнилось, как морской ефрейтор доставал из каски сигарету. Всего-то и надо – нашить на ней сбоку маленький, под патрон или сигарету, карманчик. Протянул руку – и уже куришь…

Время шло, и он заторможенно смотрел на гранатную приманку братцев хохлов. Но почему не вытащили своих, раз уж похозяйничали на поляне? Не хватило сил и времени? Или это играют краплёными картами наёмники, которым жизни что русских, что украинцев до лампочки? В таком случае и тела в пикапе они тоже могли заминировать, и уже как бы от имени русских – сколько подобных провокаций Хохлица пыталась просунуть в игольное ушко истории.

Интересная война, от самих украинцев не зависящая.

Тронул пальчиком штырь, смахнул с него земельные крошки. Как любимый муж по одним извивам фигуры узнаёт жену, так и сапёр по мельчайшим деталям расскажет всё о солдатской неразлучнице, более ста лет не покидающей боевые порядки – всеядной и универсальной «лимонке».

Запал и насторожил: скоба на нём оказалась внизу, что категорически неправильно. Граната ставится на неизвлекаемость скобой вверх, чтобы при освобождении от груза первой вырваться на простор, открывая ход бойку. Он ударит по капсюлю, тот воспламенится в замкнутом пространстве и через три секунды разнесёт чугунную оболочку. И минимум 290 осколков веером, хватит даже для присевших хохлов. И очередные похоронные команды придут уже за собравшимися на поляне. Единственная попытка избежать взрыва – это подлезть пальцем под скобу, зажать её и не дать привести в действие всю ударную цепочку. Если, конечно, под этой «лимонкой» не установлен другой сюрприз…

Капелька пота нависла на бровях, заслоняя обзор, и майор дёрнул головой, смахивая набухающий океан. Он легко обрушился, но русло уже было проложено по лбу, и новая капля вновь стала наполняться, закрывать собой гранату и мир. Оставалось надеяться на пальцы, готовые уловить любое изменение в гранате. Она, выставленная напоказ, таила необъяснимое пока коварство, нервировала, но и лежать перед «эфкой» до скончания века времени никто не отводил. Упала на руку и первая крупинка снега. Дальше, в темноте и при снеге, распутать гранатный ребус будет только сложнее. Надо двигаться дальше.

Земля оказалась рыхлой, что позволило легко подлезть пальцем под скобу. Она плотно прижата к ребристой рубашке гранаты, словно заманивая гарантией, что если даже сдвинешь тело, ничего страшного не произойдёт. Но такого не могло быть, просто не найдена причина коварства, и Журавко ноготком расчистил ещё несколько крупинок земли вокруг скобы. Подушечка указательного пальца коснулась металлического кольца. Почему оно на месте, если при выдёргивании выбрасывается вместе с чекой? Просто оставили рядом? Тогда где оставшаяся на ней чека – два тоненьких металлических усика?

Ноготь в прорытом подземелье упёрся в камешек, обойти его не получилось, и майор попробовал продавить его. Получилось. Значит, землю и впрямь трогали недавно. Плохо. Образовавшегося пространства хватило преодолеть ещё пару миллиметров и достичь желанных усиков самой чеки. Но нет! Почему они сжаты вокруг запала? Этого тоже не могло быть, взрослый человек спокойно их выдёргивает из отверстия, освобождая дорогу ударнику. Когда отскочит скоба. Но она зафиксирована! В гранате всё филигранно взаимосвязано, одно без другого не работает. Но почему чека не взведена? В чём же подвох?

Майор отдышался, словно не пальчиком шевелил несколько секунд, а сапёрной лопатой рыл траншею. Однако и новое движение родило очередное недоумение – палец коснулся уголка бумаги. Вражеский сапёр, устанавливавший ловушку, явно издевался над коллегой, выставляя одну за другой необъяснимые закладки. Но бумага в любом случае не медная пластина, сигнал для подрыва не передаёт. Идём дальше? Палец, в мирной жизни привыкший только указывать, а ныне снаряжённый в подземелье обыкновенным чернорабочим, осторожно продвинулся сразу на целую фалангу.

Опаньки, как говорит Брусникин: в кольце находился свёрнутый в трубочку листок бумаги. Что, плюшевый, новый экзаменационный билетик выпал твоему рикше? Перекурнуть бы, хотя бы одну затяжку. А Цыган молодец. Чтобы не дышать в спину, переместился вперёд, под взгляд. Пытается по первому знаку прийти на помощь. В военное училище бы его сосватать, цены не будет.

Но пока требовалось завершить начатое. По иронии судьбы – на сотни раз вспоминаемой земляничной поляне, где когда-то доверял каждой травинке, каждой ягодке, каждому вздоху и взгляду Оксаны.

Сейчас профессиональная осторожность требовала не доверять ничему, только и без решения загадки со свитком вперёд не продвинуться. Но всё же, почему листок, как записка в бутылке в «Детях капитана Гранта»? Здесь не Южная Америка, и Жюлю Верну до приключений на Украине далеко. Рискнуть? Ум всё равно не может отыскать ни одного боевого применения бумаги для детонации и взрыва. А в Великом Новгороде дочь однажды говорила после урока истории, все берестяные послания любовного плана назывались ласковками. Вспомнится же совсем некстати.

Двумя пальчиками, как пинцетом, майор ухватил свиток. Нормальный человек при опасности закрывает глаза, но в училище от этой блажи отучали первым делом, требуя держать под контролем каждую секунду. Получается, если кто добровольно и видит собственную смерть, то это сапёры. А сейчас ещё и Цыган. Зря он остался. Но теперь надейся на удачу, коллега.

Первый пошёл?

Насколько возможно медленно, контролируя себя по напряжённому лицу молдаванина, майор потянул фантик. Вытащил мышкой-норушкой добычу на белый свет. Столь же неторопливо раскатал листок. Синим карандашом торопливым почерком на нём шла надпись: «Простите нас, русские».

Майор опустошённо обмяк. Оглянулся через плечо убедиться, что кто-то, как жена в экране смартфона, не подсмотрит полученное сообщение. Оно предназначалось ему одному, писавший прекрасно понимал, что к закладке подойдёт и прочтёт послание только русский сапёр.

«Здравствуй, Оксаша», – почему-то первая, о ком подумал и чьё имя мысленно произнёс майор. И не потому, что это была их лесополоса, некогда наполненная земляникой и солнечным светом. Пиратская записка и впрямь пересекла моря и океаны из далёкого детства, где самым страшным и беспощадным врагом считалось время, уменьшающее летние каникулы для расставания с первой любовью. При этом вражеский сапёр, извинившийся за всю Украину, мог быть соседом по улице. И какое счастье, что не пришлось стрелять в сторону его дома. Ни одна, ни другая сторона вроде не изменили земляничной поляне. А война идёт…

Украинцам первым надоело сидеть на корточках, и, не улавливая больше напряжения со стороны русского сапёра, они начали вставать, готовить к эвакуации трупы своих побратимов. Управлялись быстро, благо мин под ними не обнаружили, сноровисто перевалили останки в чёрные патологоанатомические мешки, застегнули на них молнии. Проверили вырезы по бокам, готовясь к переноске. Отточенные движения говорили сами за себя – потери в боях несли существенные и хоронить двухсотых было не впервой.

Закончив свой обряд, замерли в ожидании москалей, чей толстяк переваливал тело гранатомётчика без всяких «кошек» в свой похоронный пакет. В нём вместо прорезей имелись тряпичные ручки, слюдяное окошко для распознания лица и кармашек для возможных документов, – а так нет разницы, кого упаковывать и нести домой под заунывное сипение музыканта, переминающегося от холода в расползающихся на глазах берцах. Как перед этим сделали украинцы, молнией с таким же вжиком захлопнулся мир и для этого погибшего. «Ол инклюзив» – всё включено.

Расходиться группы намеревались, как и пришли, тоже одновременно. По крайней мере, афганцы не трогались с места в ожидании отстающих.

Застыл и оптический прицел снайперки. На музыканте. Следующая пуля выпадала ему, потому что гранату, поставленную на подрыв тела три дня назад, сапёр-толстяк сумел каким-то образом обезвредить. Теперь включался запасной вариант с контрольным выстрелом, который остановит музыку на последнем этапе. Зря очкарик забрал флейту у музыканта, на войне никто не примеряет на себя чужую судьбу-одёжку.

Ветерок вновь пошевелил пучок семян на ветке, и снайпер перебрал ногами по стволу, чтобы обогнуть препятствие для безупречного выстрела…

– Справа десять! На стволе! – прокричал Второй Леший, непрерывно прощупывавший в бинокль лесополку в поисках вражеского снайпера.

Первому номеру потребовалось мгновение, чтобы сместить ствол винтовки в указанном направлении и нажать на спусковой крючок. Успела ли сама «кукушка» произвести выстрел, ради которого выглянула из укрытия, осталось неизвестно, но при возвращении в схрон Чахлик Невмерущий подвесным маятником ударился об ясень. Лучшее доказательство, что пуля достала его самого. Окончательным подтверждением точного выстрела стало то, что из-за дерева остался торчать запутавшийся в подвесных ремнях локоть.

Но слишком долго выслеживали лешие Чахлика, слишком часто он уходил от вроде бы неминуемого возмездия, чтобы поверить в успех. И для полной гарантии Первый Леший, молниеносно перезарядив счастливую винтовку, разнёс торчавший локоть по косточкам, которые невозможно будет собрать ни одному хирургу.

Зря! Как же по-детски наивно и глупо. Нельзя же, нельзя снайперу смотреть в одно и то же окно дважды!

Напарник не успел подтвердить победу, а стрелок уже дёрнулся головой и упал ею на свою счастливую винтовку – в игру вступил кто-то третий. Доселе невидимый. Который прикрывал Чахлика на ясене. А может, на дереве прятался вовсе и не Чахлик, а сам Невмерущий сидел в засаде, пустив в качестве наживки другого стрелка? На войне у пирога тысячи слоёв…

– Ваня, – осознавая непоправимое, позвал друга второй номер.

Ползти на помощь в пристреленное место – это дать вражескому снайперу возможность поставить ещё одну метку на прикладе в честь уничтоженного русака. Классика противостояния: сначала срисовать, потом отработать и исчезнуть.

Хотя Чахлик мог и не исчезнуть, у него появился отличный шанс оформить дубль, сняв второй номер. А если подстреленный ранее в траншее сталевар тоже его рук дело, то и записать в свою копилку хет-трик. Главными стрелками на фронте становятся самые терпеливые и расчётливые, собирающие победы по крупицам.

Напряжённая пауза воцарилась и у пикапа – выстрел «кукушки» успел достичь цели, и острая горячая боль выбила из рук сержанта-тувинца флейточку. Сверкнув изящной серебристой талией, она кувыркнулась вниз: ни дать ни взять десантник с парашютной вышки, только что «Слава ВДВ» не пропела. На знак парашютиста тоже не претендовала, мечтой жизни последние полтора часа считала отдых от доморощенных музыкантов. Кто-то добрый со стороны исполнил желание, выбив её из неумелых рук, подарив блаженство просто полежать в тишине. Пусть и на подмёрзшей земле, но без исполнения чужой воли плясать под чужую дудку.

Только нет в мире большей подлости, чем предательство от своих!

Не успели кнопочки прикрыть глазки в блаженном покое, как чья-то рука подхватила пикколо с земли, поднесла к губам. К плохо выбритому подбородку с торчащими рыжими волосками. Незабудка! Опять? Не понимает, что под прицелом именно музыка? Сидел бы в своей оркестровой яме, горя не ведая. Сколько же дураков, лезущих под пули, проявляет война. Несколько жизней, что ли, у каждого за пазухой? Единственное утешение, что это не свистун-тувинец, Цветок хоть ноты знает.

А мгновением раньше, заполняя музыкальную паузу, подались навстречу друг другу афганцы. Стали плечом к плечу, грудью каждый к своей группе, перекрыв собой возможный огонь.

– Не стрелять!

– Не стрiляти!

Услышали. Не стреляли. Водили автоматами по сторонам, выискивая того, кто свалил очкарика с шевроном всадника, летящего к солнцу. Мелькает жгут, перетягивают руку – значит, что-то помешало снайперу всё же точно прицелиться.

Журавко оказался расторопным и здесь, отбросил сигарету, которую нервно закурил после разминирования, выхватил из кармашка в бронежилете фломастер, посмотрел на часы и записал время перетяжки прямо на лбу раненого. Опыт Рязани: зимой гангрена начинается через тридцать минут после наложения жгута, а тут – сразу табло на лбу…

Ермак, Синяк, Москвич и Купец уже держали пакет с телом гранатомётчика. Купцу привычно всё подбирать и носить с собой, а остальным за что полковничьи прихоти? Незабудка из последних сил, почти замерев от страха, тем не менее еле слышно извлекал что-то из любимой классики.

– Идти сможешь? – спросил бледнеющего на глазах тувинца Цыган, подставляя плечо.

– Не нога же, – прошептал Маадыр.

– Повезло. Кто-то сильный молится за тебя, – молдаванин перекрестил маленьким крестом и себя. Оглянулся на украинцев, в открытую усмехнулся им: а ведь провокатор среди вас, из ваших рядов. Знайте и живите с этим всю жизнь!

С тем и стали расходиться в разные стороны.

11

Если бы кто знал, как устаёт за день сама война.

Не солдаты волочат ноги по серой зоне – это она плетётся домой. А он там, где штабные карты и связь. Склады с боеприпасами и горючкой. Котлы для кухни и вода для полевой бани. Где блиндажи и пулемётные гнёзда. Принадлежность к странам, флагам и гимнам, солдатским шевронам для неё вторична. Кому села на хвост после боя, с того и начнёт новый день. На раз-два.

* * *

Во главе эвакуационной группы вновь встал Журавко, высматривая проторённую собой же накануне тропу. Это стадо баранов топчет землю гуртом, зверь же и солдат прокладывают единую стёжку. Неизвестному украинскому сапёру, конечно, поклон, его записка должна храниться в музее СВО, который наверняка будет создан, но минирование гранатомётчика показало: серая зона не такая уж и нейтральная. Охотники за головами не перевелись, и солдату уверенно чувствовать себя можно только в личном окопе.

Прежде чем начать движение, майор на зависть Синяку и Купцу достал пачку сигарет. Но пальцы от нервного напряжения дрожали, и, вытащенная за макушку сигаретина, не удержалась на весу, выскользнула в грязь.

«Это от холода», – мысленно оправдался майор перед подчинёнными и принялся греть руки дыханием.

Полковник, тоже то ли согреваясь, то ли считая своим долгом всё же лично вынести тело погибшего, перехватил у Москвича ручки траурного мешка.

– Прикрывай!

Это выглядело более чем разумно: польза от него самого без оружия умножалась на ноль. При стрельбе ни полковничья грудь не прикроет, ни спина. Договорённости закончились, афганцы разошлись в разные стороны, прошлое больше ни на что не влияет.

Цыган, дрожащий от холода не меньше полковника, помогал держать равновесие Маадыру, заодно греясь под его горячей рукой. Бригаду закрывал собой и осипшей музыкой Незабудка. Москвич, выпавший из общей цепочки, не без содрогания смотрел на напарников, входивших в измочаленную первым проходом лужу. Оттягивая момент, когда придётся делать то же самое, пропустил всех вперёд. Более не контролируемый никем, наметил себе тропинку по бережку, с которого удобнее всего выполнять приказ о прикрытии. А оно требовалось: уходящие в лесопосадку украинцы вновь превращались в хохлов и ВСУк.

– Лыко-мочало – начинай сначала, – бурчал Купец. Но лучше быть слоном в посудной лавке, чем десантником в чистом поле.

Шли медленно, приподнимая тело погибшего над водой: усопшие в своей беззащитности сродни младенцам. И не обязательно на войне. Над Анай в далёком тувинском посёлке тоже в это время хлопотали соседи. Увидев, что в доме не гаснет свет, покликали друг друга и поспешили открыть дверь. Старый человек экономит электричество, а раз лампочки светят и белый день, и тем более ночь, то жди беды.

Угадали – призвали бедолагу предки. Только и оставалось, что переложить её сухонькое тельце с кровати на коврик под комодом с фотографиями внука, отправить по домам тех, кому меньше сорока, чтобы в их души по жизненному малолетству не переселились злые духи. Доплывшая на своих костылях-вёслах Чечек сняла с шеи подруги дешёвенькие украшения из редких бусинок, покрыла лицо платком – спи, страдалица. Мало видела в жизни счастливых дней за работой, детьми и несчастьями, пусть в Верхнем мире найдётся успокоение. Отжила трудно, но честно. Звала Чечек по осени вступить в партию, чтобы не одной хранить для потомков советские праздники. А то вернутся, а слова по-советски сказать некому будет. Вот сейчас бы партия и гордилась ею. Без коммунистического билета, конечно, тоже почёт и уважение, но так бы ещё и пример другим на первый план вышел. И флагом красным укрыли бы гроб, как солдату. Но спи, как уж получилось. Теперь требовалось как-то до Маадыра донести известие. С войны вряд ли успеет приехать на похороны, но знать про горе должен. А то по неведению начнёт над чем-то смеяться, а это не по-людски…

– Живой? – Цыган скосил глаза на сержанта, с каждым шагом всё тяжелее оседающего на его плече. Цифра на лбу Маадыра только что не мигала, как на табло, отсчитывая время. Пройдут озеро, и надо будет хоть на пару минут ослабить жгут. Тут уж придётся лавировать между плохим и очень плохим: или потеря крови, или гангрена. Быстрее бы попасть в лапы медиков… – Терпи, Шаман, доктором будешь.

– А я и есть доктор.

– Лесной не считается. После войны будешь лесополки восстанавливать, а ей пока подавай человеческого. Осторожнее…

Из группы только Москвич подхваливал себя за сообразительность. Жалея Шамана, тем не менее мысленно указал и ему: не надо с пренебрежением относиться к Москве. Её никому не удавалось задвинуть в угол, сколько ни пытались провинциалы всех мастей. Она при этом умеет и прощать, и после войны он обязательно пригласит Маадыра в гости. Проведёт по таким закоулочкам и красотам, что ахнет и навек проглотит свой сержантский язык, который отличается всего лишь тем, что стоит по зарплате на две тысячи рублей больше, чем у рядового. Всего лишь цена пива в хорошем кафе.

А ещё сразу по возвращении напишет письмо Ленушку, говорят, почта более-менее исправно ходит. Сто лет ничего не писал на бумаге, смартфон заменял и букву, и цифру. А вот отобрали, и оказался глух и нем. И Ветер тоже хорош. Идиот полный…

– Идём, идём, – подгонял группу полковник, словно зная о нетерпении Москвича.

Залётного афганца оставалось пожалеть самого. Обещал, небось, начальству всё тихо-мирно порешать, а Шаману прилетело. Хорошо, что одной рукой обошлось, за двухсотого точно не погладили бы по седому бобрику.

Группу догнал, ударив в спину, снежный заряд. Вроде позлорадствовал, а на деле польза – укрыл от чужих глаз. Непогода всегда считалась лучшим другом солдата.

– Накатить бы соточку за такие недетские страдания, – помечтал Синяк.

– Заплати налоги – и спи спокойно, – вспомнил свои проблемы Купец.

– А вот не пью уже полгода – и ничего. Живой. Угу, да! Может, вообще брошу после войны.

– А мне бы хватило счастья снова уток на озере покормить…

– Мечтатели, – полуобернулся Ермак. – Не сбивайте с ритма.

Похоже, Гиббон впервые смог идти нормальным, синхронным шагом. И то потому, что руки оказались заняты погибшим? Война учитель, а не Историк…

Оставалось завидовать Москвичу, по-столичному выгадавшему на ровном месте себе самый тёплый уголок. «Кто на что учился. Ничем не могу помочь», – мысленно подмигнул он Ермаку и перепрыгнул ледяной каток, устроившийся на дне небольшой борозды. Прыжок вышел хиленький, да и о каких рекордах можно говорить с пудом грязи на сапогах, им бы самим не соскочить с ног в полёте.

Отвалившаяся от подошв грязь испортила девственность льда, но Москвич в последнее мгновение рассмотрел и ужаснулся другому – торчавшему на другом бережку зелёному хвостику мины-лепестка. Каракатица терпеливо ждала, когда её наконец раздавят и она принесёт пользу, оправдает своё рождение и стылое возлежание среди зимы. Ещё ни один человек не смог остановить свой прыжок или хотя бы перенаправить его в воздухе на другой аэродром. Но людям Бог не дал крылья, а парашют за спиной у десантника – напоминать, что всё равно придётся опускаться на землю. Как бы высоко ни поднялся. И идти по жизни всё равно только ножками. Счастье в том, что осознание беды длится мгновение и человек не успевает сойти с ума от предстоящего взрыва.

И – да, по закону земного притяжения Москвич приземлился на зазывную приманку гранаты. И по всем законам физики, химии и сапёрного коварства из-под сапога взметнулась грязь вперемешку с огнём, дымом, раскатом взрыва и запахом тротила. Мины – они такие, у них всё происходит сразу, удовольствие на этапы не растягивают. Ничего не придумано в защиту и от кинетической энергии, отщёлкивающей нижнюю конечность. А если ещё обувь плотно обжимает ногу и взрыву некуда выходить. Сапожки, как на грех, подбирались несчастным по столичной моде, аккурат по ножке, никаких дополнительных размеров, давших бы выход взрывной волне. А уж про кевларовые стельки, наподобие бронежилета принимающие на себя удар, и говорить не приходится. Кто знал, что придётся идти по минам без записок с предупреждениями и извинениями? Не все глаза проглядели и морпехи, сторожившие нейтральную полосу. А уж уходящая на отдых вместе с угасающим днём Хохлица тем более не забывала цыганкой прихватывать в свою кубышку всё, что плохо лежало на нейтральной, ничейной полосе. Прощайте, пальчики с пяточкой.

Ещё ни разу не перекатилась с боку на бок взрывная волна, а полковник, не теряя времени на позывные, бросил своим приказом к упавшему Москвичу сапёра:

– Майор!

Но раньше Журавко, выгребающего из лужи, к раненому подбежал бросивший сержанта Цыган. Потерявший опору Маадыр зашатался, но важнее был катающийся по земле, не думающий о новых подрывах Москвич. Мелькала сахарная кость, торчавшая вместо сапога в обрамлении разорванной штанины, но боль заставила раненого и её воткнуть в грязь, притушив в холодной жиже нестерпимое жжение.

– Дурак ты, Макс! – вместо соболезнования выкрикнул молдаванин, срывая с плеча Москвича его жгут. Хорошо, что ещё уложенный в гармошку, а не скрученный в кольцо. – Куда попёрся!

Новый снежный заряд сбил-таки с ног оставленного без опоры Маадыра, заставив хлебнуть жижи. Не получилось спасти от грязи и перевязанную руку, как это сделал накануне с автоматом Сибиряк, подняв над собой. Зато полковник без раздумий пожертвовал гранатомётчиком, уронив свой край похоронного мешка в воду и бросившись на помощь сержанту. Едва ли не за шиворот вытащил из воды, поставил на ноги. Но, видимо, слишком резко – очки, только что восседавшие на носу сержанта, исчезли в омуте. Маадыр на пару с афганцем принялись шарить в луже, но это было сродни поиску иголки в стоге сена.

– Ничего-ничего, главнее очков на носу – голова на плечах, – успокоил полковник. – Купишь новые.

Проблемы с эвакуацией, похоже, только начинались, гранатомётчик невольно тащил за собой остальных. Стоила ли овчинка выделки?

Более всего желал понять, что происходит на нейтральной полосе, Брусникин. Очертания группы рихтовались крупяной сеткой, зрительная связь с ней исчезала, но уж что-что, а подрыв в никакой непогоде не спрячешь. Куда бежать и что делать?

– Я пошёл, – выпрямился мнущийся рядом с пулемётным гнездом Историк. Словно собирался в тандыр за лепёшкой: – Там беда.

– Ууууу, – завыл старший лейтенант.

Ему хотелось оглянуться в тайной надежде на возвращение морпехов. Как спокойно было за приказами Спаса Нерукотворного и даже ефрейторскими закидонами Ветра. Отправлять в свинцовый снегопад последнего бойца из прикрытия? Боцман был прав в своих предсказаниях, когда утыкался мордой в живот – жди метели. Выходит, не только погодной. А если со стороны ВСУ новая попытка прорыва? Кому отбиваться? Но и оставлять группу в «серой зоне», когда каждый ствол и каждые руки там наверняка на вес золота. Война ненавистна тем, что требует мгновенных решений. Только и промедление с ними – смерти подобно.

В таких случаях командиру легче пойти в бой самому, только кроме почитания бесшабашности, в десантных войсках вдалбливали ещё и точный расчёт. А по нему выходило лежать взводному за пулемётом, рядом с останками Боцмана. Дело командира во все века в любой армии мира – выполнить боевую задачу и сберечь людей.

Поглядел на учителя: понимаешь, куда напрашиваешься? К бороде Мурада прилепился каким-то образом сгусточек крови от Боцмана, нестерпимо хотелось смахнуть его, чтобы не отвлекал внимание, но старший лейтенант сдержался. Всё, что лишнее по жизни, само отпадает.

Разрешил просителю действовать:

– Давай!

Подтолкнув, помог Мураду выбраться из траншеи. Тот за что-то зацепился, и висевшие на руке чётки веером выплеснули на бруствер камешки. Белый снег, красная кровь, бирюзовые бусинки, стреляные гильзы… Идиллия войны.

– Удачи, – не стал акцентировать внимание дагестанца на потере Брусникин. До возвращения соберёт утраченное.

Но куда делась у Историка учительская степенность? Пригнувшись, запетлял к друзьям, благо, дорожку натоптали знатно, по-десантному.

Достиг группы, когда Ермак с Синяком несли на скрещенных руках, словно на троне, Москвича. Вакантным оказалось место охранника, и дагестанец, кивнув бородой сразу всем, встал за Незабудкой. Теперь пули, если полетят – все его. Спиной их принимать страшнее, и учитель повернулся к врагу лицом, удерживая под контролем горбатившуюся в наступающих сумерках лесополосу. Мешал пар, идущий изо рта, и приостановил дыхание. Вспомнил про оберег, попробовал нащупать чётки на запястье, но удивился не их отсутствию, а что отвлекается на второстепенное: талисманы подчиняются человеку, а не наоборот.

– Дистанция. Не отстаём, – продолжал держать ситуацию в узде полковник. Толково всё же учили воевать в Афгане. – Всё нормально. Работаем.

В мире и впрямь ничего не произошло. И главное, ничего не изменится. Истоптанные озерца за ночь затянутся ледком. Война продолжится, потому что остались в живых вторые номера из обеих снайперских пар. Бабушка Анай, пусть и крестиком на кладбище, но дождётся на побывку после ранения внука-героя. Перед возвращением на фронт тот заедет в Рослесозащиту в подмосковном Пушкино. Увидеть и обнять ту, чьи руки на фотографии лежали у него на плече слева.

– Пойдём к тебе!

– Ой! Замёрзнем, – в лаборатории, больше похожей на холодильную камеру, под её присмотром хранился семенной фонд России. А зачем минусовая температура им? Это польза для образцов, чтобы не прорастали в течение тридцати лет. А её, как заведующую лабораторией, и так все зовут Морозко…

Но нетерпеливо, всё предугадывая, поднялись на третий этаж. Среди герметично упакованных пакетов с двумя миллионами семян в каждом, выставленных, словно тома книг на полках, при восемнадцати градусах мороза им стало вдруг жарко. И там Маадыр трижды сжал здоровой рукой девичью ладонь.

– Чего? – подняла Морозко голубые глаза, под цвет которых он, собственно, и подбирал себе линзы. Знал бы Москвич истинный смысл цвета линз. Надо будет заехать к нему в госпиталь…

– Когда не успею или по какой-то причине не смогу сказать о своей любви к тебе, я просто трижды сожму твою руку. Хорошо?

Соглашаясь и утверждая секретный код тайны, Морозко ответно трижды коснулась его груди и поцеловала покоящуюся на перевязи руку:

– Возвращайся.

Маадыр прикрыл глаза. Он словно прикоснулся к детству, к многолетней тайнописи с бабушкой Анай. И теперь продолжил святость их секрета, перенеся в будущее.

На удивление легко удалось договориться с начальством, что выделят и переправят с гуманитаркой на его фронт проклюнувшиеся сеянцы – для высадки их вместо выгоревшей от бомбёжек лесополосы. Расти не для будущих рубежей обороны, а для их первоначального предназначения – спасения полей от суховеев летом и для снегозащиты зимой. Более всего помогать в этом ему станет, как ни странно, Журавко. Вместе с зайцем, которому найдёт бусинку вместо потерявшегося глазика…

Залатает крышу в своём прохудившемся интернате Семён Добрый. Ему предложат комиссоваться по ранению и вернуться в сталелитейный цех, но однажды вновь появится на фронте боец «Ничей». Скорее всего, он, подобный позывной может родиться только однажды. Ленушок родит мальчика, и Москвич будет радоваться, что сможет держать его на руках, несмотря на протез. И передаст с оказией для Незабудки нотную тетрадь. Полковника-афганца выхватит телекамера в репортаже об обмене пленными, на куртке вместо шеврона можно будет прочесть «Своих не бросаем» – лозунг, родившийся на Хохлице, но пришедшийся впору, словно пошитая по стати и сути России великим портным одёжка. Брусникин соберёт вместе с Историком рассыпанные по траншее чётки, но одну бусинку так и не найдут, словно сгинет.

– Так тоже красиво, – успокоит комзвода.

– Нет, так нельзя. Их в чётках должно быть 99, 33 или 11, – не согласится на подмену Мурад. – 99 – количество имён Аллаха, 33 бусины позволяют за три оборота отсчитать все мусульманские изречения, а 11 – это части молитвы Всевышнему.

Брусникин ненароком подумает, что потеря одной бусинки означает примету на «двухсотого» в их взводе, но промолчит. А зря – скорее всего, это коснётся его самого, Хохлица чаще всего приглядывает для флирта именно младших офицеров. Они резвые, бедовые, не дают застояться ни себе, ни другим. В России же как раз больше всего памятников поэтам и воинам. Погиб воин – остался в живых поэт!

Но это всё статистика и думы о будущем. Может, так получится, может, и по-другому. Просто на войне, в окопах, как нигде в ином месте и времени, мечтается и заглядывается в день завтрашний. Хотя солдату на самом деле из этого расклада остаётся самая малость – просто дожить до рассвета.

12

…Утром первой проснулась война. Глаза открывать не хотелось, мечталось понежиться в дрёме, сделать потягушки, но требовалось идти на работу. Коси, коса, пока роса. На раз-два… Три-четыре…

Луганск – Рязань – Брянск – Кызыл – Москва.

2024–2025 гг.

Content

Николай Иванов
Пока играет флейточка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12