Александр Романов

Каждому слову – своя борозда. Словник

© Романов А. А., 2024

© Издательство «Родники», 2024

© Оформление. Издательство «Родники», 2024

* * *

«Каждому слову – своя борозда»

О, родина моя былая, сказочная, до слёз

дорогая, ныне уже не существующая в яви —

лишь в снах моих, да в озарениях памяти и

тоски моей жива ещё она…

А. А. Романов

Поэт и прозаик А. А. Романов был счастливым человеком: он всю жизнь занимался любимым делом – «ткал свой узор на станке родного языка».

Размышляя о богатстве и силе родного языка, он признавался: «Писателям, родившимся в старой деревне, повезло: их зыбки сразу окунулись в народную речь, как в животворящую купель. И в детскую память и душу просторно ложился язык слышимый, вольготный, со своей музыкой и образной самобытностью. Слух деревенского детства ещё не осознанно, но на удивление легко долетал до корневых глубин родного слова, до самых сокровенных завязей, которые звучали во времена, может, ещё раннего славянства…»

Став взрослым, познав очень многое в жизни и уже состоявшись как писатель, он пришёл однажды к удивительному и совершенно точному выводу: «…Весь северный крестьянский край вплоть до Белого моря издавна, ещё с допетровских времён, был средоточием культурного наследства Древней Руси. Именно здесь, в богатырских лесах, веками не меркли зарницы летописного Киева и катилось эхо Великого Новгорода… Именно здесь, в бревенчатых раздольях, с напевов архангельских, олонецких, вологодских крестьян собраны и записаны золотые тома народной поэзии и мудрости…»

«Ткать свой узор» ему было и радостно, и трудно. Да, пустеют русские деревни, уходят из жизни деревенские первопроходцы и устроители, исчезает крестьянство как таковое, но – жива память об этих «незнаменитых» людях, их великих делах и сложных судьбах. «…Но лари моих дней не пусты: / Чем древнее слова, тем согревней. / И стихи ткутся будто холсты!»

А трудность состояла в том, что современный язык удручал его и как поэта, и как русского человека: «Было установлено, что журналисты на протяжении многих лет используют примерно полторы тысячи слов. Всего полторы – из двухсот двадцати тысяч, записанных в далевском словаре!

При этом надо учитывать, что даже этот словарь не исчерпывает всего русского языка – как бы ни был велик подвиг Даля, это всё-таки труд одного человека, и, конечно же, за пределами этого пусть необъятного и гигантского, но одиночного труда осталось множество незаписанных слов».

Всегда внимательный к жизни, А. А. Романов очень боялся опоздать. «Надо успеть записать о 20–30-х годах всё, что возможно, непосредственно от самих очевидцев: матерей, бабушек, дедушек, – волновался он. – Этот материал надо получить из первых рук и составить объективную, насколько это можно, картину жизни тех лет. Через какой-то десяток годов это всё уйдёт из рук, и боюсь, что всякие несуразности и приукрашивания станут выдаваться за подлинное и оспорить будет нечем… Вот поэтому сейчас так привлекают меня мемуары деревенских пенсионеров. Пусть они безграмотны с литературной точки зрения, но дух, атмосферу, детали, даже живые голоса «оттуда» можно почувствовать и услышать, и это всё меня очень волнует…»

Почему так? Что такое особенное могли знать и рассказать обычные советские «деревенские пенсионеры»?

Вот как на этот вопрос отвечал сам писатель: «В крестьянстве, именно в нём, хранилось и держалось веками то, что мы называем народным… Духовная жизнь народов взрастала на той же почве, что и хлеб. Народное творчество никогда не отрывалось от земли, и по нему всегда можно узнать историю и судьбу народов и целых государств. Фольклор – это самоистина».

Содержание книги «Каждому слову – своя борозда» – посильный вклад в дело сохранения этой «самоистины», рождённой непосредственно на родине писателя, Корбангской земле. Основную часть книги составляют житейские истории, сложные характеры, необычные судьбы, семейные предания, образные высказывания, живая речь земляков-корбаков, взятые из рабочих блокнотиков и черновых тетрадей А. А. Романова. В них – то, как жили и как говорили наши дедушки и бабушки…

Это живая разговорная речь, данная так, как она звучала на деревенских улочках, сходках, свадьбах, похоронах, домашних беседах в избах… Здесь «и стужи, и нужи», и «судьба без прикрас и вся жизнь напоказ»…

А. А. Романов справедливо отмечен в этой книге «сторонних» высказываний как «автор». Он пояснял для себя и для нас точный смысл «схваченных» им слов, выражений, высказываний… Но даже он, очевидец и участник многих событий, местный житель, «моляк», «корбак», не всё знал, многое уточнял, записывал – сразу или потом, по памяти – в свой блокнотик, потом часто возвращался к записанному, перепроверял, выспрашивал…

Это – не Словарь, а Словник, поэтому составители не были связаны строгими, обязательными правилами оформления словарных статей. В алфавитном порядке с минимальным комментированием составлен лишь 1-й раздел – «Редкие слова и выражения», остальные разделы представлены в свободной форме.

Особенную сложность вызвало содержание разделов «Образные высказывания», «Присловья, присказки и прибаутки» и «Житейские истории и премудрости», поскольку здесь, конечно, преобладают не грамматически выверенные словосочетания, предложения и тексты, но – «живые» высказывания. Высказывание, отмечается в «Словаре русской ментальности» В. В. Колесова, «выливается за границы формальной структуры предложения, выходит за пределы логики и грамматики. Это и есть самосознание семантически мягкого языка в его борьбе с более жёсткими, грамматически и логически организованными западными языками…» (СПб.: «Златоуст», 2014, т. 2, с. 95). Не в каждом таком высказывании – редкие и образные выражения, но почти в каждом – «сокровенные слова» земляков, сказанные сердцем…

Вряд ли возможно всё охватить-обозначить словом, хотя бы и народным, но главное направление познания человеческой жизни указано совершенно верно. Однажды, более полувека назад, не скрывая своего восхищения этой мудрой и образной «самоистиной», искомой и выраженной в народном слове, А. А. Романов произнёс: «…Боже мой, на каждом шагу – такие черты и краски жизни, что хоть не отрывайся от блокнота – пиши, пиши! Сама жизнь так и вламывается в глаза и душу. Сколько всего нового…»

Пророческие слова!

Народная речь

Дивлюсь народной речи!..

В родимой стороне

Друзей, бывает, встречу —

И будет праздник мне.

Усядусь с ними просто —

Как свой среди своих,

Где сроду не был гостем,

Ел тот же хлеб и жмых.

И разговор вседневный,

Нередко и смешной,

Опять плетёт деревня

Легко передо мной.

И вдруг такое слово

Обронит невзначай,

Что в лучший стих готово —

Лишь зорко примечай.

Привскочишь: да откуда,

Да из каких глубин

Достали это чудо

За вздох, за миг один?

Ведь в этом слове редком

И жарком – только тронь —

Мерцает дальних предков

Языческий огонь.

Удивишься немало:

Что слово, как запал,

В тебе самом дремало,

А ты его не знал…

А речи всё плетутся,

Как наши кружева:

И так и сяк берутся

И ставятся слова.

Обычные бы вроде,

Да в необычный ряд.

И вдруг, что самородки,

Стыкуясь, загорят…

Родной язык – держава.

И даже мудрый Даль

Не всю в словах обшарил

И глубину, и даль.

И мне бывает больно,

Когда берут в тиски

Слова программой школьной

Богатству вопреки.

И горько мне бывает,

Когда в домах у нас

Старушек поправляют

Внучата всякий раз.

Мол, их слова плохие.

И с детства говорят

Хоть грамотно, да хило.

А рядом этот клад!

А он, не видный глазу,

Лежит в толкучке дней.

Дороже всех алмазов

И золота ценней.

Что золото и камни!

В нём то, чем жизнь жива, —

Гранённые веками,

Алмазные слова!

Редкие слова и выражения

– Собаку зовут Баско… У него оба уха до подполатей… (божатка Манефа).

Баско. Имя существительное (далее – ИС). Баский – красивый, ладный.

– Сшила себе сарафан: баско и добро! (божатка Манефа).

Баско. Наречие. Красиво.

– Ноне ни бережи, ни скопленья – ничего нет у молодых баб. Только на один день покупают…

Бережа. ИС. Сбережённое, припасённое.

– …Обувки-то не было настоящей. А я за жизнь столько лаптей изорвала, что, поди-ко, целый березник [березняк] на одну меня изрубили мужики… (Павла).

Березник. ИС. То же, что березняк. Берёзовая роща.

– Нашей бражки на Дону много полегло…

Бражка. ИС. Возможно, «братьев». Автор, прямой очевидец и участник разговора, поясняет смысл: «много наших солдат полегло…» Слово, кажется, очень редкое в Корбанге. Кто его употребил, как его занесло в эти края – теперь ничего уже не узнать…

– Ходила я, смотрю: будле, Катерина, Катькя Сукманка. Да, она… Одни выварки остались…

Будле. Предлог. Вроде.

– Санко, пей ещё цашечку… (угощает голодного сироту).

– Не знаю, не знаю: не солоно да не воложно, так, поди, хватит…

Воложно. Наречие. Сочно, жирно. «Их двое, а ты одна: так ешь воложней да со дна…»

– Ты чего это, В., вологу-то одну хлебаешь?

– А вы больше боркайте так…

– Ой, хозеин-хозеин…

– Парень-то поёт песни вранские. Дадут бабы печенье – он и поёт, а те хохочут… А парень-то добро поёт: с притрясом голос… (божатка Манефа).

Шура Романов на коленях у деда

Вранские. Имя прилагательное (далее – ИП). Видимо, от глагола «врать» («обманывать», «хулиганить»). Автор уточняет у себя в блокнотике: «песни вранские» – матюжные. Здесь ещё и интересная, образная характеристика голоса – «с притрясом». Ещё один пример на эту тему: «На вранье замешаны, так где ж нам жить-то хорошо?..»

– А ветер нам всочь…

Всочь. Наречие. От гл. сочать, стречать, перенимать: впереем, напротив, встречу. Ветер всочь. Ты от горя прочь, а оно тебе всочь (в су очь, т. е. встречу) (Толковый словарь Даля).

Пертяевские женщины

– Втупор мы в лес и не хаживали…

Втупор. Наречие. В ту пору. Никто не могли его втупор перебороть…

«Мой ровесник – сосед по избяному заулку, окромя отлучки на военную службу, из нашей деревни не уезжал» (автор).

Окромя. Предлог. Кроме.

– Отец твой был такой человек: если на нём есть две рубахи, так он, если попросят, верхнюю, хорошую, отдаст, а сам в нижней останется. Ему было не отказать, на всякую просьбу отзывался, в ущерб себе. Вот и вызнали люди его. И за доброту его чуть не погубили: чуть не оказался в тюрьме за растрату…

Вызнать. Глагол. Узнать, познать.

– Грядушки-то опеть выпоротки обчистили…

Выпоротки. ИС. Мех, шкура ягнят от «упалых» суягных маток, «выпоротые». Но здесь деревенская женщина ругает местных ребятишек за то, что они, голодные «выпоротки»! ночью «обчистили» грядки на её огороде (может, и не только у неё).

– Выряжалась я два лета…

Выряжаться. Глагол. Автор поясняет смысл: «ходила в девках, в невестах». В те годы, когда мы выряжались, было на тыщу раз веселее…

Авторское объяснение: «Он с нами выряжался (значит, одногодок)», – говорит мать. «Выряжаться» – пора молодости, гулянки, до замужества и женитьбы.

– С глибкой отопью весь чай!..

Глибка. ИС. Возможно, от «глубь» – пустота, бездна. Видимо, «пить чай с глибкой» – пить «ни с чем». Автор, очевидец событий, подсказывает смысл высказывания: «скромно». «Глибочка» – небольшой кусочек колотого сахара.

– Возьму ещё глибочку небольшую…

– Да, бери ты, бери: сахар-то есть…

– Гриб-то нас за зиму натешил…

Гриб. ИС. Авторское пояснение: «Грипп». У нас многие за зиму грибом-то переболели.

– Гулей, гулей, – говорит он мне, собираясь по воду.

Гулять. Глагол. Автор поясняет смысл: «оставайся, мол, посиди, не скучай, я скоро вернусь…»

Весна. Март. Снег ползёт с крыш. Марья бродит около своего домика: дровишки возит на санках, лопатой что-то скребёт у крылечка.

На ней серая фуфайка, серый платок, валенки в галошах. Но вот она выходит на крыльцо в чёрной фуфайке и в зелёном платке. Это значит, что она пошла «гулять», то есть проведать (может, в десятый раз сегодня) Н. Лицо красное, щурится, идёт, палкой щупает тропку – худо видит, а надо, обязательно надо всё видеть вокруг и знать, кто как живёт…

– Ты даве куда бродила?..

Даве (давеча). Наречие. Недавно, на днях. Я даве забрёл в те места…

Мать моет пол с дресвой, натирает пол лаптем, и пол делается золотисто-свежим. Помоешь дерево – оно улыбнётся…

Дресва. ИС. Песок.

– Ой ты, дыбало хитрое, не ходи, не искушай старика бутылками. Страмно на тебя глядеть: рожу-то всю заволокло, как у поросёнка ж…

Дыбало. ИС. Смысл может быть понят лишь из контекста. Возможно, связано со словом «надыбать» (?).

– А что… ежа хорошая…

Ежа. ИС. Еда.

– Нет ли заспицы у тебя?..

Заспа, заспица. ИС. Овсяная крупа деревенского помола.

– Половина чугуна – тятьке, мамке – фигу-на! – вот какой золотой зеть-то!

Зеть. ИС. Зять. «Золотой зеть» – явная ирония.

Истьба – это и есть изба, истопка, очаг… (из разговора с приехавшим на Корбангу учёным).

– Не увеличиваю свою работу – спроси любого. Сколько я в колхозе поскирдовал, то если бы мне лаз в одну сторону, то, право, в Кремль прилез бы по снопам… До 500 суслонов заскирдовывал в день! Пальцы-то вот как изворухало…

Изворухать. Глагол. Контекст подсказывает значение: вывернуть, извести

– Досужего-то времени нет у нас – с огурцами скоко канители, вот весну-то и канителились… (Павла)

Канителиться. Глагол. Делать что-либо медленно и бестолково, попусту терять время; возиться. Здесь: тщательно ухаживать, заботиться.

– Тоска сильно обневодила меня. Севодня видела во сне, что катаники потеряла… Как бы кого не потерять или самой не украсться…

Обневодить. Глагол. Окружить, обвести вокруг (как неводом).

Катаники. ИС. Валенки.

Автор поясняет: выражение «как бы самой не украсться» означает не умереть.

– Полоска-то у тебя узенькая, да коров-то мало. А девушка на невестье [на выданье]: надо атласу, а он стоит 1 рупь 20 коп. аршин. Купят на сарафан, так и кожилятся целый год. Суконную шубу справить – расход крупный. Аршин – 2,5 руб. сукно.

Кожилиться. Глагол. Значение не ясно.

– Она… как корёка какая-то…

Корёка. ИС. Ответ на вопрос автора таков: «Это… толстая, как коряга… Вот, правду говорят, что корёки незамужние, так злые…»

– Денег-то – хоть бы грош расколотый был, нет денег, а всё один разговор, всё пластинку не меняет: вот бы домик купить, вот бы одной пожить. В таком грехе живу – ни в одной бане не отмыть. Ох! И кропушит меня…

Кропушить. Глагол. Ругать, поносить.

– Солнечные лучи в щелях полутёмного сарая – что жёлтые струны, что прежняя тканина, натянутая на кроснах. Вьются пылинки, и струны как будто звенят от напряжения… (авторская зарисовка, осень 1972 г.).

Кросна. ИС. Деревянный ткацкий стан (станок) для ручного ткачества, создания различных полотен и ковров.

Фрагмент из поэмы А. А. Романова «Павла»:

«Кросна в избу волоки,

Стану ткать половики!»

С чердака достали кросна

(Как их зять не нарушил?),

Затуманились с мороза

Корневым загибом жил.

А меж ними лег навой

Барабанно-круговой.

Притужальником приперта

Крепко пришвица, как встарь,

И висят златые бёрда —

Ну, возьми, взмахни, ударь!..

Павла, царственно-серьезна,

Подвигается за кросна…

И здесь, как подарок из старых времён, целый набор древних слов: навой, притужальник, пришвица, бёрда…

– Саша… Что – Саша? Он домой приезжает, что прежняя старуха с куделей, чтоб лишний моток напресть [напрясть]. До хозяйства ли, до дому ли ему? А у меня всё валится. Дому нужен хозяин – не с пером, а с топором. («Мама – соседкам обо мне», – поясняет автор. 21.04.1980).

Кудель (куделя). ИС. Волокно льна, конопли или шерсть для пряжи.

– Худо надеяться на кого-то… Вот, повстречала Ч., ну-ко… Ворковала да ворковала уж… По правде сказать… А оне встали да пошли…

Для чего маяться-то, на кой кумоху!..

Кумоха. ИС. Мифическое существо, приносящее в дом несчастья (гибель урожая, болезнь скотины и т. п.). На кой же кумоху, эко больно маленькие лампочкя-то [лампочки] повесили, хуже прежней керосинки! – Я у тебя за лето прибуду! (внук говорит бабке). – Некумоха ты не прибудешь… (отвечает та).

Автор поясняет: речь идёт о том, что внук за лето пополнеет у бабки на деревенских харчах, а она добродушно сомневается. Неку-моха – значит «ничего, нисколько».

Гуляния на главной петряевской улице

– Зачем эта… коптилка? – спрашивает внучка, показывая на лампадку, висящую перед материнскими иконами.

– Это не коптилка, а лампада. Её зажигали в большие деревенские праздники…

Внучка смотрит, слушает и ничего не понимает…

И грустно, и скорбно, и жалко внучку, что она вовсе не узнала бы такого слова – «лампада», если бы не оказалась в избе.

Лампада. ИС. Наполненный маслом светильник.

– Ну, как корова-то?

– Стельная.

– Ну, стельная – так слава богу.

– А лонись была яловухой…

– А и у нас яловух много лонись было…

Стельная – беременная. Яловуха – бесплодная. Лонись – в прошлом году.

Сено-то лоньское, поди? Лоньской, лонское. ИП. От лонись. Прошлогоднее сено.

– За год он так обленился, что лопень. Эдакой леший сидит дома, печь-то скоро провалится – до того долежал… (божатка Манефа).

Лопень. ИС. Смысл ясен из контекста.

– Лыка-то на каждой берёзе позаглядываешь…

Лыко. ИС. Волокнистая древесная ткань, отделяемая от ствола; неокрепшее подкорье. Здесь смысл, видимо, таков: лыка-то ещё поискать надо, «позаглядывать».

– Он ожирел – лямля какой-то стал…

Лямля. ИС. Видимо, от мямля – вялый, нерасторопный, нерешительный человек.

– Межу нами какую разврату кинули…

Межу. Между. Предлог. «Кинули разврату…» – посеяли (устроили) неприязнь.

Интересно это употребление более древнего «межу» вместо современного «между»: слово «между» и возникло от слова «межда», т. е. «граница, межа» (Толковый словарь Н. М. Шанского).

– Не молонишься?

– Нет, молоко ем…

Молониться. Глагол. Смысл не очевиден.

– Сам хозеин наварзал…

Наварзать. Глагол. Накуролесить, набедокурить, испортить.

– А кто завернётся к нам, так чем потчевать будем? Что наверхосытку? Али стыдом обороняться будем? (мать).

Наверхосытку. Наречие. Авторское объяснение: на десерт.

– Всё теряю: вот об одной рукавице хожу, а где другая – и не знаю. Намедни очки сунула в чужую куфайку [фуфайку] – унесла сватья в Щёкотово… Только таскаю свою пустую голову, вот бы и её потерять где-нибудь… Надоело всё…

Намедни. Онамедни. Наречие. Недавно, на днях; вчера. Онамедни бороду остриг, так как заяц стал. Пошёл по деревне – бабы от смеху валятся…

Куфайка. ИС. Фуфайка – тёплая нательная одежда.

Деревянный ухват на «колесиках». Школьный краеведческий музей (п. Воробьево)

– Бавшку-то [бабушку] не привезли? Без бавшки напостыло…

Напостылеть. То же, что и опостылеть. Глагол. Очень надоесть, опротиветь; охладеть («остыть»). …Ведь белый-то свет никому не напостыл. На белом-то свете что хотим, то и делаем… Вот, девицы, семьдесят годов прожила, а не напостыло. Умирать, девицы, неохота, а умирать надо – время подошло…

– Вот ты какая… напросливая!

Напросливая. ИП. Назойливая, постоянно обращающаяся с просьбами («всё просит и просит…». Автор).

– Горей [горя] много было… Пахала и махала [косила], и косы клепала… Всякую работу делала. Спала на сенокосе – пока каша варилась. Вот как было. Много горя было. Да кабы не эдакое горя, так меня бы сроду не изжить. Кажется, у меня сроду не бывало счастливое время. Радости не бывало… Уж нашто я больше поревела…

Нашто. Наречие. Зачем. Уж нашто я больше поревела. Здесь, видимо, в значении «настолько много», так как автор далее поясняет: «Глаза-то чистые совершенно», т. е. «выплаканные» полностью.

– Она – небаюнья…

Небаюнья. ИС. Авторское пояснение: молчаливая баба.

– У меня одёжа-то нераженькая…

Нераженькая. ИП. Худенькая, блёклая.

– Или от стужи, или от нужи, или… от старости – зябну я, ой, как зябну ныне… (Марья).

Нужа. ИС. Нужда. Острая необходимость в чём-либо; тяжёлые испытания в жизни, лишения; бедность. Или от стужи, или от нужи… – так образно и в рифму часто говорили земляки-корбаки.

– Тоска сильно обневодила меня. Севодня видела во сне, что катаники потеряла… Как бы кого не потерять или самой не украсться…

Обневодить. Глагол. Окружить, обвести вокруг (как неводом).

Катаники. ИС. Валенки.

Автор поясняет: выражение «как бы самой не украсться» означает «не умереть».

– …Не оболоклась и не стану оболоклаться. Петь [пять] раз за мной приходили [свататься].

Оболоклаться. Глагол. Одеваться (от «оболочка»?). «Поговорила ты со мной – как разоболокла» (т. е. так стало хорошо, легко, точно разделась).

– Ономедни… сыну-то машину купили. А пораз купили оболочкю… Бает, четыреста рублей оболочкя-то…

– А оболочка-то девке помысле?

– Помысле, баская оболочкя-то…

Помысле (по мысли?). Авторское пояснение: т. е. по вкусу, нравится?

– Только отобедали. Я оболочку одеваю. Вдруг она и заходит… Ревит: «Всё одно: не пойду больше к М.!» Она в ту пору долгонько у нас жила. К ворожее ходила. Ни в чём было не уноровить ему…

Ономедни. То же, что и намедни (недавно).

Пораз. Наречие. Однажды, как-то раз.

Баять. Глагол. Говорить.

Баская. ИП. Яркая, красивая.

Ворожея. ИС. Колдунья.

Уноровить. Глагол. Подладиться, подстроиться.

Оболочка. ИС. Одежда. По нормам современного русского литературного языка «одежду надевают».

Обубель и одетель – это по-древнерусски «обутка» и «одёжка» (из разговора с приехавшим на Корбангу учёным).

«Во мне накапливается старость. Я чую, как она накапливается: огнетает одиночеством в молодом многолюдстве» (А. А. Романов. 30/ХI–95).

Огнетать. Глагол. Давить, гнести, теснить. Обжимать, сдавить кругом, надавить, нагнести всюду сверху (Толковый словарь В. И. Даля).

– Ходила оновдась к Саньке за молоком, да и опнулась, погуляла… Добро опнулась: часа два боркала…

Оновдась. Наречие. В тот раз. Я пьяный оновдась набормотал, дак прости… Гроза-то оновдась была: как глянула – полога-то красные так и раскидывает, так и раскидывает…

– Опеть месяц выгулял, что лукошко, выкатился… (божатка Манефа).

Опеть. Наречие. Снова, вновь.

– Ходила оновдась к Саньке за молоком, да и опнулась, погуляла… Добро опнулась: часа два боркала…

Опнуться. Глагол. Задержаться, «запнуться».

– Если молния ударит, так всю деревню опрядёт – такая сухота…

Опрядать. Глагол. Опрясть (напрясть), наткать столько, сколько нужно. Надо всех опрясть, оботкать, обшить, а малые ребята спокою не дают (Толковый словарь В. И. Даля). Здесь: охватить целиком.

– Сердце-то у меня трусит, трусит, трусит, всё не на месте. N. дал мне такую тоску, всё износилось у меня, день ото дня всё хуже, как будто я что потеряла. Скоро я, наверно, отдам платье… (мать).

Трусить. Глагол. Здесь мама автора сама объясняет значение – сердце «не на месте». Отдать платье. Автор поясняет: «отдать, или снять, платье» значит «умереть». «Мать мне говорит: „Я скоро платье сниму“» (11 января 1981).

– Отмолвила я ему…

Отмолвить. Глагол. Автор поясняет: отказать.

– Приходи ко мне отсвивать! (В. из деревни Некрасово).

Отсвивать. Глагол. Свивать – сплетать пряди или нити вместе. Возможно, в значении «посидеть вместе», «погостить».

– А что: мой-то хозяин – не от лохани ухо: заслужил, право, пензию! (божатка Манефа).

Пензия. ИС. Пенсия.

– В троллейбусе одна бойкая старуха (конечно, из деревенских) с гневом, громко обозвала такую нынешнюю молодую маму «пестёркой».

Мать писателя, А. И. Романова

А и вправду: звучит обидно (автор). (см. в словаре В. Даля: «Короб, лукошко, пестерок. «Экой ты пестер, пехтеря! неповоротливый, неуклюжий мешок»).

– Слова от её все были хорошие, не пустые. Топеричи нету таких старух. Не расскажут уж, пересудить-то пересудим, языком-то поборкаем…

Поборкать. Глагол. Болтать, говорить попусту.

– Как в избе-то у тебя повадно!

– А печку натопила, вот и тепло, и повада…

Повадно. Наречие. Отлично, хорошо, сладко (Словарь синонимов русского языка. Практический справочник. М.: Русский язык. З. Е. Александрова. 2011). …Вдруг у Марьи в окошках огонь вздуется… Какая светлота и повада… И мне ночью уж не страшно одной… (мать). Неповадно, когда девок-то нету [в деревне].

В поэме А. А. Романова «Павла» читаем: «…Вот опять приповадилась Павла и с улыбкой глядит на меня» (здесь: зачастила, стала часто приходить).

– Как, Марья, здоровье?

– А опеть чавкаю. Не знаю, где и причечулило. Поваляшка, поди-ко, опеть пошла. Вот и Нинка чавкает…

Чавкать. Глагол. Здесь: хлюпать носом.

Причечулить. Глагол. Здесь: привязаться, пристать.

Поваляшка. ИС. Здесь: заразная болезнь, «эпидемия», которая «свалила» всех, кто рядом: «вот и Нинка чавкает…».

– Ой, девки, двери-то у нас полые?

Полый. ИП. Пустой внутри. Здесь: открытый, растворённый настежь (дом становится «голым», ничем не защищённым).

– Дай денег – хоть баб помравить на первоё времё…

Помравить. Глагол. Уважить, тронуть.

Мать говорит: Дерево-то пообиходишь, помоешь, так оно ровно от сна пробудится – такое весёлое будет.

Пообиходить. Обиходить. Глагол. Любовно ухаживать за чем-либо. Автор поясняет: т. е. любить порядок и чистоту в доме. Помоешь дерево – оно улыбнётся… Надо в доме держать обиход.

– Ономедни… сыну-то машину купили. А пораз купили оболочкю… Бает, четыреста рублей оболочкя-то…

– А оболочка-то девке помысле?

– Помысле, баская оболочкя-то…

Пораз. Предлог. Как-то, при случае.

Помысле (по мысли?). Авторское пояснение: т. е. по вкусу, нравится.

– Он мне посулил…

Посулить. Глагол. Пообещать.

– Дай поталинку дрожжей – тесто уснуло, уже сутки не могу разбудить, а гости на носу, пироги надо печь (мать).

Удивительный пример образной, художественной речи мамы автора! А относительно довольно редкого слова «поталинка» автор поясняет: это крохотный кусочек.

– А пошто неправду говорят?..

Пошто. Вопросительное местоимение. Почему.

…Я значусь чернорабочим. Но какой же я чернорабочий, если могу и каменщиком, и маляром, и штукатурщиком… Вот косяки – говорят, по 5 разряду – так я их делаю. А мне платят, как чернорабочему. Пошто? Несправедливо! Нет в совхозе квалифицированной комиссии. Вот и умру чернорабочим! Я всё в жизни делал, всё, только камни с Луны не доставал…

– Притулье моё, домик мой благодатный! (Марья Д.)

Притулье. ИС. Своеобразный «неологизм» от Марьи: от слова «притулиться» (прислониться, укрыться, спрятаться в укромном месте). «Тулить» – «прятать, скрывать». Отсюда «туловище», «тулово» – первоначально «часть тела, скрывающая внутренние органы» (Этимологический словарь Н. М. Шанского).

– Как, Марья, здоровье?

– А опеть чавкаю. Не знаю, где и причечулило. Поваляшка, поди-ко, опеть пошла. Вот и Нинка чавкает…

Причечулить. Глагол. Здесь: привязаться, пристать, подхватить.

– Вы, ребята, народ-то просужий…

Просужий. ИП. Разумный, толковый. Поглядеть – баба просужая, а послушаешь, так насущная дура… Да он-то не худой был, лучше Л. Просужой…

– Я разглуздалась, как маленькая…

Разглуздаться. Глагол. Очнуться и протереть глаза со сна, расходиться, разгуляться со сна, расходиться, распотешиться (словарь В. Даля).

Авторское пояснение: скинула с себя дремоту, расшевелилась, радостно ожила.

– Гробы ныне делают худые, какие-то разлёвные – не то, что прежде.

– Да, качество гробов ныне упало… (разговор мужиков в совхозе).

Разлёвный. ИП. Значение слова не совсем ясно. Ср.: «разлёвка» – то же, что «развилка» (?).

– Я тебя расквилю!

Расквилить. Глагол. Заставить плакать.

– Как меня растрахманило!..

Растрахманить. Глагол Автор поясняет: т. е. развалило после чая, разморило.

– Рётуешься, рётуешься сердцем – всё пустое… (божатка Манефа).

Ретовать. Глагол. Сердиться, браниться, суетиться, изумляться и т. п.

– Седни – ой! да завтра – ой – вот какая жизнь!..

Седни. Наречие. Сегодня. Анна приходила: седни крещать [крестить] станут маленького. Выпросила маслица, свечку да крестик… (в деревне, на дому тайно от родителей). Вчера Щепан барана резал да опохмелился, так седни лежит: баран-то был матёрый… Васькя седни возит фураж: видно, что проспалсё…

– Что ем, что пью, а никак не толстею… Ем, ем – всё охота, всё слабко…

Слабко. Наречие. Слабо.

– За батожок да на петряевский бережок! Не за тебя шла замуж, сохорная кочка, а за ваше полдневное поле!

Батожок. ИС. Маленькая трость, самодельный деревянный посох. Автор поясняет: «Хоть за батожок да на петряевский бережок!» Так говорила его будущая бабушка Елизавета из Большой деревни (правый берег р. Двиница), когда собиралась замуж за жившего на левом берегу реки Александра, будущего деда писателя. И действительно, расчищенная от леса Петряевская земля была очень плодородной: настоящее «полдневное поле»! «Ноги-то у неё, как у овцы, как батожки – тоненькие…»

Сохорная кочка. Сохра – кочкообразная, неокашиваемая, заброшенная, запущенная местность. Вон в сохре трактор жил всё лето – а что сделал? «Сотка» жила всё лето!.. (Автор удивляется: т. е. работал ДТ-100 всё лето. Не тракторист, а трактор «жил»!)

«А я ведь, бабы, за полдневное поле замуж вышла, а не за него, сохорную кочку [про мужа]. Не важноватый он у меня, что медвидь [медведь]… Ой, сроду будет не забыть… Больно быстро оборотились – как шило сковали» (о свадьбе?)…

– Ну, как корова-то?

– Стельная.

– Ну, стельная – так слава богу.

– А лонись была яловухой…

– А и у нас яловух много лонись было…

Стельная – беременная. Яловуха – бесплодная. Лонись – в прошлом году.

– Жаловаться в сусиднем деле, да ещё в сельсовет – последнее дело…

Сусиднем. ИП. Соседнем, соседском.

– Вскочила с кровати и телеги на работу, обряжайся, мать, водись с ребятишками…

Автор поясняет: бежать, торопиться.

– Сердце-то у меня тепётся, как воробей на морозе…

Тепеться. Глагол. Бьётся, живёт (?). «Да тепется ешше, ну уж при смерти» (Белозерье: Историко-литературный альманах. Вологда: Русь, 1994. Вып. 1).

– Слова от её все были хорошие, непустые. Топеричи нету таких старух. Не расскажут уж, пересудить-то пересудим, языком-то поборкаем…

Топерича. Наречие. Теперь, в наши дни.

Дети на Мелком (мелкое песчаное место на р. Двинице)

– Ой, у нас ухожо было раньше: всё народ был, одни чай не пивали…

Ухожо. Наречие. Ухоженно. Здесь: обустроено правильно, многолюдно, дружелюбно, широко.

– Как, Марья, здоровье?

– А опеть чавкаю. Не знаю, где и причечулило. Поваляшка, поди-ко, опеть пошла. Вот и Нинка чавкает…

Чавкать. Глагол. Здесь: хлюпать носом.

– Про Л. не слыхала, а про М. знаю, слыхивала. Сама маленькая, а чапковатая (о невесте).

Чапковатая. Цепкая, ухватистая?

Паша Романов, Миша Качанов, Коля Уханов, неизвестный, Лёва Романов и собака Лапка

– Положила чечюру масла…

Чечюра. ИС. Автор поясняет: положила большой кусок, не пожалела.

– Влетела в избу эдаким яри-ком да на мужа своего и кинулась: «Подлец…»

Ярик. ИС. «Гнев». От яр- «время года (весна)»; древнерус. «гнев», «ярость», «пылкость, горячность». Совр.: «неистовство» (Словарь русской ментальности В. В. Колесова).

Образные высказывания

– Доброе здоровье, Василий да молодец!

Старинная дружелюбная присказка.

– Горох поджимает – так что сделаешь? Приходится шумнуть…

Своеобразный народный юмор: если «горох поджимает», то приходится оправлять свою естественную потребность («шумнуть»).

– Ветер, холодно – сегодня тебя намажет…

Сегодня погода тебя «обрадует».

– Он нас в тулий рог согнёт…

Видимо, от «тура» – согнуть в турий рог.

– Ой, какой у неё ход!

Сказано о ловкой, быстрой, шустрой женщине (возможно, иронично).

– Затянуло рамы инеем… (божатка Манефа).

Образная картина.

– Печка топится – не топится…

Автор пишет: «так ритмически божатка Манефа говорит почти всегда».

– Батько у вас, что матыль, не больно сказывается: пукнет да пойдёт (божатка Манефа).

Мотыль. ИС. Здесь: спонтанно действующий человек.

– Теперь песни в каждом дому – вот до чего дожили! (божатка Манефа).

Песни. Здесь: в значении «радио». Во многих деревенских домах репродуктор (радиоприёмник) работал целыми днями. – Писни, писни, все прокисли… Здесь: песни. В этой игре слов – неприязнь божатки к постоянно звучащим «официозным» песням из репродуктора (народные песни она любила).

– А В.-то у тебя не пьёт?

– Нет, не пьёт.

– Ой, полно, В. да и не пьёт: дай – дак и рыло у бутылки откусит… (божатка Манефа).

«Откусить рыло у бутылки». Божатка очень не любила пьющих. Отсюда – и «рыло у бутылки (!)». Гиперболический, но великолепный образ.

В голове-то уж только семь да восемь, пора бы и забыть старую любовь. Умирать уж пора – ведь на девятый десяток, а она всё о первом женихе, о Василье. «Вот бы с ним так пожила-порадовалась. Обижаюсь на родителей – не отдали за Василья, отказали ему…»

«Семь да восемь». Из контекста виден смысл: большой возраст.

– Как здоровьишко?

– Да бывает… нет-нет, да и есть-есть, а бывает есть-есть да и много.

– Вот – вот!..

«Нет-нет, да и есть-есть (есть-есть да и много)». Интересная «деревенская идиома»! Скорее всего, выражение невозможно перевести на иностранные языки совершенно точно. По смыслу близко к таким высказываниям, как «разом пусто – разом густо», «раз на раз не приходится» и т. п. Ср.: «Всё ох да ох, да ведь надо когда-нибудь и ах!»

– У меня какой-то шат в голове… (М.)

Шат. Из контекста смысл слова очевиден.

– Пей: вода в пузу идёт, а еда – в кишки. Мне врач говорил: больше пей воды – вот я и пью много, пока вода назад не пойдёт… (божатка Манефа).

Пузо. ИС. Живот. Здесь ещё и юмор божатки.

– Иду – не иду: всё по семечку, помалёшеньку…

Всё по семечку. Из контекста смысл вполне очевиден. И очень интересный, живой образ.

Через какое-то время в записной книжечке поэта появится такая характеристика: «Она идёт – как по семечку щиплет… Мелко-мелко – ходу нет, годы ушли…»

– Всё теряю: вот об одной рукавице хожу, а где другая – и не знаю. Намедни очки сунула в чужую куфайку – унесла сватья в Щёкотово… Только таскаю свою пустую голову, вот бы и её потерять где-нибудь… Надоело всё…

Ходить об одной рукавице.

– Вон какая-то помидора поехала!

Помидора. ИС. Пояснение автора: о молодой здоровенной бабе, проехавшей на дровнях. Интересный художественный образ. В стихотворении «Анна» есть такие строки: «…Но раскраснелась от разговора. / Анна была, как сказали б у нас, / Словно бы свежая помидора».

Бабушке 85 лет. Стала слезать с печи, пошатнулась с приступка, побледнела, упала. Думали: конец. Сбегали к фельдшерице. Та сделала укол – бавшка задышала снова. А зеть (зять) ей и говорит: «Что, бавшка, принёс бы гармонью, так, поди, спела бы ещё?»

Бавшка отвечает: «Да спела бы, ежели поела».

Зеть к жене (дочери бавшки): «Ну, мать, давай корми бавшку, а я побегу к Санко – тот добро играет».

А бавшка: «Нет, Санко не надо, мовчун [молчун], лучше Миколая. Тот и поиграет, и поговорит».

Все хохочут, отлегло от сердца… Будет жить…

– Как дорогу-то выбрела?

– Ой, как по Дунаю – вся дорога наверху!

Тракторист-выпивоха о себе на собрании, где его критикуют:

– Меня поят дак, а душонка слабая!

Интересная самооценка. И железная сила обстоятельств.

Вот жена упрекает постоянно пьющего мужа-тракториста, а тот, оправдываясь, совершенно искренне говорит: «…Наливают дак…».

И в самом деле: если наливают, то как «не пить»?..

– Директор пришёл да и спел бригадиру песню – вот всех мужиков на работу и погнали… (божатка Манефа).

Спеть песню. Здесь – своеобразный юмор божатки Манефы.

– Трава бежать бросилась (так кажется), когда хлынул дождь… В разные стороны. И сразу тропки обозначились, даже самые заросшие, – от воды…

Олицетворение. Интереснейший художественный образ.

«Так кажется» – примечание автора, который по памяти стремился воссоздать недавний разговор.

– Расстались, что вода разлилась: слова не сказали…

Очень сильное сравнение.

– Пьют ноне в деревне тарами, ковшами… (божатка Манефа).

Тара. ИС. Фляга для жидкости, чаще – молока. Это – подарок-гипербола от божатки Манефы: в её преувеличении (?) – явная неприязнь к своим землякам – пьющим деревенским жителям. А слово «ковшами» – вовсе не оговорка и не преуменьшение: из 38-литро-вой тары (!), с её точки зрения, пить можно только ковшами.

Марья Качанова (справа) и Александра Качанова

– Вон какая плётка народу-то идёт тропкой… (божатка Манефа).

Гениальная метафора – взгляд сверху – от божатки Манефы. Идущий, «плетущийся» к церкви народ сверху, с петряевского Большого угора, и впрямь, выступает-движется «плёткой» (по извилистой тропе).

– Что на свете пирогов, все и яблошники! (божатка Манефа).

Очень сложный и глубокий мыслеобраз! Как его понять? Вот автор дописывает рядом с этой фразой: «Да, сколько одинаковых страстей, переживаний и горя!»

Но, кажется, божатка говорила не только об этом. То ли тут её ирония: вы хотите, чтобы все на свете «пироги» были «яблошниками»? То ли – её вселенская мечта, чтобы всё в мире стало «яблошным»… Неизвестно…

Примерно в эти, 70-е, годы автор начнёт создавать лучшую свою поэму «Чёрный хлеб», а в ней главный герой, собеседник автора, очень сильно похожий на родного дядю поэта, батько Василия – мужа божатки Манефы, произносит: «Какие есть на свете книги, / Все, до единой, о душе!» Построение обеих фраз аналогично…

– Тебя за что и кормить, коли не пукнешь… (божатка Манефа).

«Народный» юмор от божатки в духе «сделай хоть что-нибудь полезное». Приехал в деревню, сделай что-то нужное: дрова наколи, воды наноси, крышу почини…

Я бы смерть, как ковшик, приняла. Как бы ковшик с ключевой водицей…

– Нет, это не дело, нет, это – промысел (божатка Манефа) (автор поясняет: о бабе, которая много рожает).

Смысл здесь очевиден. Это, и в самом деле, божий промысел. Он особенно виден сейчас, в России XXI века, испытывающей прежние демографические «провалы», но всемерно поддерживающей современную российскую семью по многим направлениям.

– Ещё соплями опоясаны, а гонору!..

Опоясаны соплями. «Низовой» народный иронический образ: так деревенские бабы говорили о молодых, но настырных людях.

– Я сам с ёлку, а мозг с шишку!

Сравнение. Великолепная юмористическая самооценка деревенского жителя.

Вот какой у меня коняга: деревня загорит – так перескочит! (хвастливый петряевский мужик).

Голова-то у меня стальная: ни угару, ни битья не боится.

– Лён-растун!

Запись в блокнотике. Для автора высшее, лучшее качество природной «вещи» заключалось в её жизненном «росте». Лён – сам себе краса, ему добавлять ничего не нужно. Как было исстари, так и оставить нужно, не мудровать [не мудрить] (кружевница).

– Не та в поле ягода – не поддался бы, да тот подлец из-за угла выскочил и плахой его по голове…

Интересный образ. Здесь: в переносном значении – «я не таковский», «не на того напали» (я, в общем-то, – герой, но… почему-то всё пошло не так).

Старуха силится вдеть нитку в иголку, языком ворочает в такт руке, но всё напрасно: нитка проскакивает мимо угольного ушка.

– Давай, матушка, я тебе помогу.

– Ой, Александра, глаз-то у тебя пескарёвый – до чего остёр: раз – и на тебе, вдела!..

Пескарёвый. Смысл очевиден из контекста – «острый». Пескарь – шустрая, быстрая мелкая рыбёшка.

– Желанье есть, а двигу нет (про председателя).

Смысл ясен из контекста.

– Ой, Никитёнок-то, царство ему небесное, какой был оптик! Он токо чего не видит, так не делает, а остальное всё может… И матюг-то у него баской был…

«Оптик» – одна из высших похвал местных жителей в адрес грамотного, компетентного специалиста. А здесь Никитёнок – не просто мастер, а «оптик-универсал»: делал всё, что видел (и даже матюгался красиво).

– Што, голова-то у меня опилочная…

Смысл очевиден.

– Сердце ключиком кипит…

Прекрасный художественный образ!

– Эка баба-то мякуха!

– Какая и баба простовуха, тороватая, всех гостинцем обделит…

– Не баба, а ведь лапушечка!..

– Не баба, а какая-то… мымря…

– Эта баба, как береста на жару, всё вертится…

– Баба высокохарактерная, твердолобая была…

– Не баба, а хлеб-соль!

– Поперечного слова не сказывала.

– Халява противная, выдернула бы ей язык с корнями, чтоб не врала, не молола – такой поклон ей и передай.

Богат «корбангский говорок» на всевозможные оттенки!

– Не кепка, а какой-то, прости господи, наклёвышек!

Великолепный художественный образ.

– Я – не высевок какой, а родителев сын.

Прекрасная самооценка. Ведь «высевок», «высевки» – это остатки от просеянного. А я – «родителев сын»!

– Вон девица – отроковица.

Автор поясняет: «о гулящей бабе на ферме».

Интересная характеристика взрослой женщины: «отрок» и «отроковица» – подросток (мальчик или девочка).

– Ой, Галинка у них – до чего пригожая, как напечатанная.

«Напечатанная» – высшая оценка красоты, надёжности, основательности, как и «написанное» («пером»).

– Не толсто гостинцев из Москвы-то привезла.

– Дак нет ничего: голые полки…

Из контекста ясно: «не толсто» значит «немного» (90-е годы прошлого столетия!).

– Тюха да Пантюха, да Колупай с братом – вот кто нами руководят (баба на ферме о начальстве).

– Еловые дрова – щёлкают, осиновые – дымят, а ольховые – тают в печи, что масло…

– Дурак – не дурак, а из роду так. Отрёпник! (разговор на улице).

Отрёпи – остатки, очёски, т. е. отходы льна (Словарь вологодских говоров Т. Г. Паникаровской). Смысл оценки очевиден из контекста.

– Есть у меня зёрнышки-то для ручки…

Автор поясняет: «Так мать называет стержни для авторучек. Так хорошо сказано!»

Хотя сам «шариковые» ручки не особо любил, предпочитая простые карандаши: «Мал карандашик, а им можно написать целую поэму!»

– Ой, какие дураки – и в печь не влезут…

Говорит мама автора, перебирая тяжёлые, крупные поленья.

– Месяц-то – как золотое лукошко…

Говорит мама автора, глядя в тёмное зимнее окно.

– Надо же – из рук-то будто кто выхватит то чашку, то плошку, то банку – грохнется и разобьётся, а я стою бедую от своей старости… Не жаль мне посуды, а горько делается из-за себя (мать, 5 декабря 1981).

Бедовать. Глагол. Горевать.

Мать всё повторяет: «Правду сказано, что горе живущим на земле».

Автор поясняет: «Где она это услышала, от кого – сама не скажет, а слова эти крепко в ней сидят».

– Морозко, ты что это днём-то щёлкаешь? – говорит мать, услышав, как треснул от стужи угол дома. – Солнышко выбралось, а морозко всё бегает. Ты что это, морозко, пугаешь меня, махаешься?.. Вздрогнула, как по стене хлестнул…

Пример живой, образной речи мамы автора, Александры Ивановны Романовой.

– Живут – как золото вешают.

Мама автора – о дружной, благополучной жизни молодожёнов.

– Мороз сегодня мировее…

Автор поясняет: «более мирный».

– Февраль мятежный…

Сильный образ. Автор отмечает: «не просто метельный!».

– Кто её советами кувылял, не знаю…

Кувылять. Глагол. Ковылять, кувыркаться. Автор поясняет: «сбивал с толку».

– Народу много, а людей не видно!

Мысль местного философа.

Мужики-корбаки

– Машка-то – ну и пуля! Не охватить мужику!

Художественный образ-метафора.

– Вот и пришла гулява…

Гулява. ИС. Гулящая девушка или женщина.

– У меня мужик-то теперь вина не нюхает – добро!

– Со болотинки, со ржавки / Набежали старики…

Найденная в блокнотике А. А. Романова запись. «Уж вы, тигоньки-тиги, / Гуси-лебеди мои, / Со болотинки со ржавки, / Со Дунай со реки. / Набежали старики, / Старики из-за реки…» (Песни. Сказки. Пословицы. Поговорки и загадки // Песни, сказки, пословицы, поговорки и загадки, собранные Н. А. Иваницким в Вологодской губернии. – Вологда, 1960).

– На улице елица, / За двором метелица…

Авторское пояснение: елица – большая ёлка.

– Печка-матушка, пусти погреться-попариться…

Зачин речи-обращения.

– Гостила месяц-то, всё шавряла и шавряла по городу…

Шаврять. Глагол. Шаркать ногами, рыскать.

– Мужик-то три дня пьёт.

– И говорить нельзя?

– Нельзя! Что ты…

– Да, вот какой человек уродится…

– Бесшабашной – так и надо сказать!

Бесшабашный. ИП. Беспечный, залихватский.

– Эх ты, концелярия, стряхни пыль-то с ушей…

Автор поясняет: колхозники о счетоводе.

– Сашка примется дрова колоть – что нечистая сила: не остановится, не передохнёт…

Одобрительная характеристика.

– Мой мужик чёртом опоясан: что задумает – не своротишь!

Смысл ясен из контекста. Яркая метафора.

– У него рожа опять на боку…

Так, с гневом говорит баба о своём мужике-пьянице (автор).

– Я скромного роста…

Т. е. среднего (автор).

– А вон снуёт куличок-перевозчик.

Хороший авторский образ.

– Если Бог отпехнёт от меня смерть, так поживу ещё. Но чую, Саша, что сил во мне уже нет. Только охота ещё на вас поглядеть бы… А умру, так больно-то обо мне не убивайся – годов-то мне много, жизнь моя уже утекла… (мать, 12 мая 1986 г., за три недели до своего ухода, 4 июня этого же года).

Отпехнуть. Отпихнуть. Глагол. Отодвинуть.

– Нонешние молодухи не могут толком водиться-то…

Водиться. Глагол. Нянчиться, ухаживать за детьми.

– Сыновья наши стали выше нас!

– Не выше, а длиннее (разговор двух отцов).

– Лапшу на мозги вешают нам, дуракам, да ещё ту, коя подлиннее.

– Смотри, резкой я мужик, да, мужик я резкой, характерный… Ты со мной, парень, не шуткуй…

– Она даже память свою изжила – вот до чего старая!

– Ноги-то за дорогу у тебя посмеялись…

Автор поясняет: холодно было, а путник – в ботиночках.

– У него вино (самогонка) никогда не перетекает…

Автор поясняет: т. е. не переводится.

– Людно лип на косогоре…

Автор поясняет: т. е. густо, в кружке.

– Ветер – с кола рвёт!

Великолепный образ-метафора.

– Девки, вода – на белый ход, берите скорей… (бабушка Лизавета).

Автор поясняет: т. е. вода закипела ключом.

На добрую память внукам от бабушки Юрматга. 9.08.57

– Какой он человек – один раз купался, а сто раз тонул!

Автор поясняет: хвастун, болтун.

– Ой, она не нонешнего время, таких разумных ныне и нету, нету! Она не заносчивая. Божья душа…

Смысл ясен из контекста. Это было сказано о местном враче – «медичке», очень грамотном и обходительном специалисте. Из этой фразы видно, кстати, и отрицательное отношение пожилых деревенских пенсионеров к современности в целом. «Не нонешних годов баба… А я-то ведь крикуша, не чета ей…». «Время пошло смелое, бесстыдное…». «Парни-то ноне… неочёсанные…» и др.

– Шлёпало, лапоть, вон опять побрёл стаканы по деревне собирать… Опять шакалит…

Смысл вполне ясен из контекста.

– Сердце откипает – так худы дела в совхозе, что нет сил работать… и жить в нём. Вон в сохре трактор жил всё лето – а что сделал? «Сотка» жила всё лето!.. (Т. е. работал ДТ-100 всё лето. Не тракторист, а трактор «жил»!) Сохра – кочкообразная, неокашиваемая, заброшенная, запущенная местность.

Откипать. Глагол. Здесь: остывать, перестать «кипеть», болеть душой за дело.

– Как только наспеет работа, она, как трактор, в огороде… Вот до чего жадна до работы!

Наспеть. Глагол. Поспеть, настать.

– Водочку запретили, так выручай, Сахарок Иванович! – говорит П., взваливая на сухое плечо полуторапудовый рюкзак с сахарным песком (на самогонку).

Сахарок Иванович – любовное наименование сахара.

Полуторапудовый (рюкзак) – 24 кг. Крепко, однако, это «сухое плечо» деревенского мужика!.. И сразу видно время событий – горбачёвская «перестройка».

– А она-то опять собирается в Сочи… на три ночи…

Авторское пояснение: на аборт.

– Эко раненье: ступни нету! Любой бы убитый – будь у него такое – с ложечки бы схлебнул. Ну-ко… С этакой войны пришёл, да только ступни нету. Так любая бы баба радёшенька-перерадёшенька была, ведь с этакой войны… Вышел с войны – так уж всем лакеем надо быть. Всю войну на плечах кожи не было. Всё нутро вытрясло…

– Я – собака? Да от меня на веку никто слёзки не пролил, а от тебя…

– Всю жизнь провалявничал, а пензию [пенсию] получаешь. Попусту Бога гневишь…

Валявничать. Глагол. Бездельничать.

– Да я на тебя не понадеялась, думала: промахнёшь…

Промахнуть. Глагол. Попасть мимо, ошибиться, промахнуться. Здесь: пройдёшь мимо, не зайдёшь помочь…

– Надо прижать неработь-то! Как бригадир накажет, так правлению не наказать. Есть такой закон в природе… (на колхозном собрании).

Неработь. ИС. Автор поясняет: неработь – неработающий человек, неработающие люди.

– Эт-то Маша приходит на почту… Что тут за неудовольствие?

Автор поясняет: что за происшествие?..

– Он парень смышлеватый…

Смышлеватый. ИП. Смышлёный, сообразительный.

– Я – тётка хоть и толстая, но жимолостная, – говорит со смехом Н. Р., худенькая, сухонькая, но вёрткая бабёнка…

Жимолостная. ИП. Жилистая?

– Вот, что скажу я тебе, Николай да Семёнович: мати-то [мать] у тебя была золотая, а родила серебряных. Правду сказала – не пообидься на меня.

Удивительный пример мудрой, деликатной и образной народной речи!

– Под сердцем-то у меня всё болит, всё давит, будто бы утюжок горячий… (Павла).

– Как из одного брёвнышка вытесаны – так похожи. По одному лекалу деланы, известно…

Мало сказать, что дети – похожи друг на друга. Надо ещё сказать красиво, образно, художественно. Правдивость в народном сознании неотделима от красоты.

– Спи с очками, чтоб лучше сны разглядеть… (Павла).

Так Павла отвечает соседке, которая никак не может вспомнить: «Чего-то и во сне видела хорошее, да не сказать…»

Старуха говорит молодой глуповатой гулящей девке:

– Теперь и приглядывайся к себе – не чёрт ли был, не рога ли оставил?

Авторское пояснение: т. е. не забеременела ли?

– Ишь, бабы, опять раскрыли свои курятники.

Авторское пояснение: болтают.

– Идёт и зори видит…

Авторское пояснение: спит на ходу.

– Она какая-то высоконосная…

Высоконосная. ИП. Автор поясняет: высокомерная, заносчивая.

– Она дура не дура, а какая-то… мягонькая…

– Вот какая незаладка: К ней пришёл – в дверях замок…

Незаладка. ИС. То же, что и незадача.

Скорее всего, здесь автора привлекает не столько смысл, сколько ритм фразы: «Почти готовое начало стихотворения!» (Правда, нигде не использует эту находку).

– Он со мной – как топор за поясом…

– Дождь напучился синё…

Образная картина… Рядом на блокнотной страничке (вдруг) появляется следующая авторская запись: «Небо тучу назначает на Петряево опять…»

– А что я?.. Я… грех мотаю на душу.

– Иконные портреты – гордые шрифты!

Автор здесь помечает: «Строка для стихов!», но нигде не использует…

– Баба бойкая: на ногу ей не ступишь…

Её в ухабе не затрёшь: ответит – так опрокинешься…

– Нажрётесь – душе места не оставите…

Здесь: «напьётесь».

– Мне теперь уж всё равно:

Что тепло, что холодно,

Что – когда еды полно,

Что – когда и голодно.

Дожила до ручки… (Павла).

– Что, Павла, жизнь-то тяжела?

– Да, много гирь надо, чтобы взвесить…

– На своей копейке живу…

Другая женщина говорит:

– Я ни разу не запнулась за чужую копейку…

– Кикимора надоедная…

– Ну и подлец, ну и вольной! – ругает мать кота. – Колбаску съел, а картошку оставил! Ведь мы-то картошку едим, а ты чего чушку воротишь?.. Ведь картошка-то в масле, а он – «не хочу»… Нет, надо к весне заводить нового кота…

Мама «пугает» кота, а тот и ухом не ведёт: «вольной!»

– Спасибо за всё благое! (крестится Павла).

– Ой, какой мужичок-то был негладенький…

Автор поясняет: т. е. острый, неловкий на слово и обращение.

– Живут они – головы врозь, а ноги вместе…

Т. е. плохо. Ср.: Живут глаз за глаз! (ссорятся).

– Растрепала себя, как лапоть…

О гулящей молодой девушке.

– Лень-то у него за воротником сидит – вот какой хозяин!

Смысл очевиден.

– Спи, рука, спи, нога, спи, буйная голова! – говорит мать, ложась спать.

– А надо, ребята, пожить всяко. Так ладно и эдак добро.

– Она ведь меня так ожарит…

Ожарить. Глагол. Авторское пояснение: изругает.

– Ой, бабы, бабы, всю нужду на окна повесили…

Авторское пояснение: т. е. занавески, тюль на окнах, а в домах не особо чисто – мода.

– Наша больница слепая – поезжай, Арсентьевна, в Кадниково…

– Ковка-то жонатой?

– Жонатой: вон видишь со стукотавкой ходит – большой уж…

Стукотавка. ИС. Посошок, батог. Автор поясняет: а «Ковке», т. е.

«Кольке», уж под 60!»

– Рот-то без зубов, так слова и не держатся!

– Всю-то улицу истолкут…

Автор поясняет: о трактористах.

– Возьмёт самовар за ухо и тащит греть…

– Выпьешь вина, так и бегаешь конём-мерином…

– Руками-то не рассуждай. А головой…

Не маши руками попусту.

– Много нас уже умерло. Немного нас уже осталось…

– От ветхости заборы позеленели…

– Лужок травёнкой зарастёт…

– Опустишь вожжи, а поднять-то их не скоро подымешь (мать о мужьях-«подкаблучниках»).

– Олексан, а чего ты такой белый? (т. е. поседел) (автор).

– В голове у меня гармоньи играют. Ты не чуешь?..

– Овец-то у нас людно… (много).

– Она со мной-то прапорщица (т. е. чувствует себя хорошо).

– Делали моста да заборки…

Автор поясняет: т. е. сени и тесовые переборки.

– У нас зады пошли в загороду, а перёд – на дорогу…

Автор поясняет: т. е. дом клонится в разные стороны.

– Да, не знаем, которая наперёд умрёт… Я теперь сбилась совсем со здоровья-то… В красу и смерть… Ничего не жалко…

– Ты ещё ходко ходишь…

– Старика прозвали «Звездой»: он был грамотной…

– Деревянная лопатка называлась «клеща» – копать картошку… Во всём обществе было 3 железных лопатки, а надо было копать фундамент под овин… Моды не было садить морковки, свеклу, а садили только картошку и лук…

– Песок-жорун: брось-ко навозу в него, ничего не найдёшь…

– Вчера я был… маленько… под сентябрём (т. е. выпивши).

«Засентябрило»…

– Я мог и кирпич работать…

– Я худо вас боюсь-то…

– С женским персоналом я любил связь. Так вот карман-то и выворотили… Женщина любит мужчин с толстым карманом…

– У него в руках-то всё родилось…

– А на это внимание не брали, что он на плечах носит – голову или горшок!

– Находка – это сбиться и найти! (автор).

– Лёва, ты знаешь, какая у меня собака была? С волками дралась. Волки ей голову оторвали, так она ещё две недели задницей лаяла!

– Вам, может, радиво-то [радио] мешает? Возьмите да и выдерните его!

– Выпил – и началось в голове веселье. Вот я пешком-то и зубрил от Московского вокзала. А в Москве народу на улицах – темно!.. (1960).

– Жену отвёз в больницу: надо сделать капитальный ремонт.

– Я в молодости-то был с полным лицом, кудряв…

– Дороги наши – судороги жизни… (автор).

– Расти, коса, до пят – женихи торопят (автор).

– Не омманывай, разбессовестной!

– А я, как кочка на болоте, приросла к одному месту, хотя и досужно бы ездить по родне…

Шура говорит – как поёт: «Курица-то не водит своих цыпляток» (ку-у-рица-то…о не во…о…дит своих цыпля…я…ток). Убежа…ала от них к петуху…у…у. Вот сво-о-лочь-то но-о-нешняя…

Ругается, а получается, как поёт. Удивительно.

– В доме собака собакой, а на улице щенок щенком!

– Пятьдесят лет назад у нас в деревне гордились бедностью, а сейчас её стыдятся. Отцы и дети… (автор, 1970).

– Изломал себя на три дня… (пьянство).

В Сочи… на три ночи (аборт).

– Что и за люди! Ведь свои, деревенские, а что козы – скололи друг друга…

Искололи?

– Вот как живёт: спит до белого дня, а встанет – нос крючком не достать…

Гордец.

– Нервы распустила по брюху!

– Я пришла к вам орудием да и большим.

– А чего?

– А нет ли медку? Горла у девчонок болят, в гриппу лежат…

– Так надо маленьким дать… Дак чего, хозеин, накласть?

– Дак наклади стакашик…

– Думаю, кума, и орудье. Вот и пришавряла к вам… Подшей-ко катаники…

– Мешок-то твой везти орудье… (удобно?)

– Забот-то много, вот потому я и не красна.

Образ.

– Скотина мелюзка, канительная – овца, экая ладья…

– Ты не подумай, что я N. люблю, я пришёл оправиться. Своя баба хорошая, товстая. Зачем к чужой пойду?..

Оправиться. Глагол. Опохмелиться.

– Ты жонись, пока не умер-то!.. Едва ноги тащит – пошёл в пальте! А ведь охота пожениться-то…

– Он лёгонький, что перо: вот его в сторону-то всё и заносит…

– Я на язык боркотливый (мужик).

– Ни в угол, ни в стену, вот как живём – одним днём!

– Вот ведь как вралось во сне-то…

– Кипит, что в котле (о февральской погоде). Солнышко хочет выскочить, да не может. Со свистом несёт снег-то…

– На небе синяя прогалина, а снег всё тащит…

– Пусть погодушка умнётся… Всё курит и курит на улице снегом…

– Февраль снежной да кутежной… Да, погода нас натешила…

Удивительный разговор о зимней погоде.

– День-ёт долог: съедим пироги… Ой, объелась-опилась: брюхо-то что каравай…

– Газету-то не читай – не ломай глаза-то…

– До дому-то нам далеко курлыкать…

– Вон Дамка-то полощет-бежит…

Дамка – собака с очень своеобразной походкой.

– Купчи понаехали… (купцы)

– Ну, стаканчик-то удави…

Удавить. Глагол. Здесь: выпей (удави «зелёного змия»!).

– Как жизнь?

– А взвизжи да держись!.. (все хохочут).

– Денег-то у него целый партамент.

– На заработке на эдакой – дак не диво…

Так местные жители называли «портмоне».

– Дивчёшка эдакая небольшая, красивенькая…

– А их на вечеру принесёт…

Интересный образ.

– Жила бы божатка, так ходить-то к вам было бы покатистей. Т. е. желаннее, охотнее и т. п.

– Глаза сшивает – так дремлется…

– Пока столькё-то было, так работала, а теперь столькя-то нет…

Автор поясняет: нет уже столько-то сил.

– Она такая неприветливая: в ухо не вовьётся…

– Вот так хоть примерно возьмём: ты – хитрая, а я – ехидная…

Сложный разговор.

– У него рожа опять на боку! (с гневом говорит баба о своём мужике-пьянице).

– Мамзун [Мао-Цзе-Дун] всех людей-то притравил. Чего не спехнуть-то его? Молодые-то [китайцы] не так бы на нас кидались…

– Смотри-ко: ты – человек, а вырастешь – кувалдой будешь…

– Мужики, радостно-удивлённые тем, что в Политбюро вышел таким молодым Горбачёв (50 лет), говорят: «Надо же – как из-за угла выскочил и – сразу за стол!»

– Чего-нибудь да чего-нибудь, а всё не слава богу.

Автор поясняет: живут недружно.

– Поглядела бы порядка я в чужой-то волости…

«Готовая ритмическая строка», – пишет автор.

– Бавшка дедушка звала всё время «фофаном».

– Резня! – так местные зовут одну старуху.

– Ой, ведь я голосистая была, что кенарейка. Как заведём с Артемьевной песню – на всю деревню слыхать!

– Стыдом оборонятся от гостей не будем: не такие мы – давай, мать, тащи всё на стол!

– Даст спьяна тютю, так и носи за бархат!

– Захлебнулся апрель туманом… (автор).

– Нос что скворечник: свистит, поёт…

Образная (звуковая) картина – простуженный нос.

– У цыганка-то пять девок, одна мене другой, что чеснок.

– Чего-то это ты, N, парня не мог сделать? Смотри, у тебя всё девки…

– Да парня-то я было сделал, да вышел он с короткой душой, сразу же и помер. А боле я уж не мог…

– Чего мужик-то делает?

– А ладит лыжи на мозоли.

– Сердцу ознобшему да снегу ещё кинуть…[1]

– Как живёшь, Василий?

– А ноне добро: только дыши – само живётся. Мне и бабе деньги на дом носят…

– Она умная, как утка, только отруби не клюёт…

– Ой, чёрт несёт К. Надоела-то уж как, а опять прётся, старая стукоталка. (К. входит.) Ой, давно что-то не бывала! Думала, не заболела ли уж, здорова ли… Вспоминала, вспоминала тебя… (моментальная перемена)…

– У меня мужик анкоголист [алкоголик].

– Венькя так печь склал, что дым кузовами из избы выносили. Шесток [кожух] был черней медведя… (хохот).

– С киселя ж. весела…

– А рожи у них растоптанные… (о китайцах).

– Остались, как среди моря обломились…

– Прибежала да заругалась, как опалила…

– Уж последнюю воду пьют, а всё ещё руководят, молодым дорогу не уступают…

Дочь – матери:

– Умрёшь, так слезинки не выроню – так ты надоела.

– И не роняй, слёзы-то побереги – у тебя ведь три девки, так слёзы-то тебе ещё пригодятся…

Ср.: стихотворение А. А. Романова «Разговор»:

– Ты, что курица-парунья,

Надоела, мати, ой!

Как умрёшь, не пророню я

Ни слезинки ни одной!

– Ну, спасибо, дочь. Хоть бедки

Мне слова, но впереди

У тебя самой три девки:

Слёзы, верно, береги…

(Так часто говаривали на Корбанге.)

– Ой, бабы, фершал-то [фельдшер] плюнет на больное место, так и то польза бывает!

– Я начальник связи г… и грязи, – говорит о своей работе сторож на ферме.

Интересная самооценка.

– При царе бедняк Аким

И при Ленине таким (божатка Манефа).

(Автор дописывает: «И сейчас Аким таким!»)

Двиньтесь-ко,

Раздвиньтесь-ко:

Дайте, дайте ходику

Весёлому народику.

Присловья, присказки и прибаутки

– В чужое счастье не вкупишься, на своё – не осердишься.

(В чужую судьбу не вкупишься, на свой талан не осердишься) (мать).

Вкупиться – вступить во что-либо.

– Стужи да нужи нет хуже… (мать) (холода и тяготы).

– Что в море, то и в мире (мать).

– Что взято – то свято (мать о своих невестках).

– Беда денежку родит (мать).

– Там греха нет, где людей нет (мать).

– Раннее выведет на позднее (мать).

– Человек окрепнет, так крепче камня, а ожиднет, так жиже воды (так говаривала наша бабка).

– Мы недоучились, а вы переучились: родителей забываете… (Павла).

– Что в людях диётсё, / То и нас не минётсё (старушка из Ивановских).

– Худой скотине всё не поскотина.

– Пока можешь, пока ноги поволокут – работай!

– Есть замах, да мешает страх.

– Хитрый сидит меж умным и дураком…

– Свели домок в один уголок! (70 большевистских лет).

– Чужое надо хранить пуще своего: вперёд дорога (мать).

Автограф присловья из писательского архива

– Осенняя ночь насемеро едет (говорила М. Т. о неустойчивости и даже непредсказуемости завтрашней осенней погоды) (2 сентября 1996).

– Ложись с курами – вставай с петухами! (Ася со словами: «Запиши мой афоризм»).

– В деревне из каждого угла выглядывает дело. Ждёт-поджидает тебя (Ася в Петряеве, 5 сентября 1996).

– Первое замужество не покрасит, так второе – не вызолотит.

– На кривую душу жить нельзя.

– Для кого чудо, а для матери – чадо (о детях).

– Лучше в кишке, чем в мешке.

– Ест молча, а дыра-то волчья[2].

– На готовый устав только ножки ставь!

«Не живи, как хочется, а живи, как придётся», – говаривала наша бабка Евгенья…

– Богатого с хвастливым не разберёшь (не отличишь).

– Работа – от Бога, водка – от Дьявола (автор).

– Хороша тюрьма, да охотников нема (немного)…

– Сколько веселья, столько и песен…

– Без думы не жить, а по думе не быть (Павла).

– Икается – душа с грехом прощается.

– Богу – нет, так чёрту – много (мать).

– Схватились, когда с горы скатились.

– Откуда исшёл, туда и провались (из Даля).

– Сын-то мой, да у сына ум-то свой!

– Не переживай постылого, так не возьмёт бог милого.

– В каждой семье не без ропота.

– От ёлки берёза не родится!

– В красу и смерть…

– Малина в лес заманила, а смородина в нём и заморозила (присловье) (автор).

– Обтерпишься, так и в аду вертишься!

– Чай на чай – не побои на побои…

– Без верёвки двух слов не связать…

– Не встречай утро хмурым голосом…

– Серёдка сыта, так и концы играют…

– Хоть обком и власть, а любви к жене не даст.

– В чужом дому всё видится острей.

– Отдашь руками, а машешь ногами (т. е. за своим собственным приходится ходить-выпрашивать).

– Тепло – не больно припекло (т. е. морозно)!

– Эта родня – кошачья бродня!

– Чем крупнее воры, тем слепее прокуроры (запись в очереди в сельском магазине).

– Толковать с тобою нужно у воды, чтоб потом тебя спехнуть туды (юмор).

– И плачь да бурлачь!

– Дам раза, дак выпучишь глаза!

– Варим суп о двенадцати круп…

– Не всяк бы девушку видел, а всяк бы знал (т. е. славилась бы хорошими делами, характером и т. д., а не внешностью).

– Спи да лежи – и отдохнуть некогда…

– Старость – судьба без прикрас и вся жизнь напоказ.

– Нужна человечность, а не учёность…

– Была бы любовь – красота найдётся (Нина).

– Хорошо, так и дурак бы жил, а вот когда худо – так поживи (бавшка).

– А ноне добро [жить]: только дыши – само живётся…

– Да, жить-то сейчас полдела, совсем бы добро, кабы не каждый день «ой»!

– Пореже курите, полютее работайте…

– В кабине – не в кабинете: много не наговоришь (кабина ДТ-75).

– Вот что вам скажу, молодцы: Без худого и хорошего не наживёшь! (Присловье бабушки автора – Елизаветы.)

– Чужое горе – поевши плакать!

– Навоз, навоз… На навозе и оглобля родит!

– Жизнь-то была такая картёжная, а потом стала каторжная… (старик).

– Кто два царства царствует, а кто и единого не получит. Иные мужики и на войне были, да войны не слыхали. Вон N…

– Заброшенные деревни: были родиной мужиков, стали родиной волков (горькая авторская пословица).

– Первая судьба не покрасит, так вторая – не вызолотит! (мать о женщинах, второй раз выходящих замуж).

Прибаутка

Устану от работы и опять к божатке Манефе иду поразвеяться.

– Ну, расскажи чего-нибудь, – прошу её.

– А чего? Хорошие слова все тебе рассказала, остались одни пустые, – и смотрит на меня с умной улыбкой.

Садимся мы на порожек крыльца, она уже обрядилась, а в избу подниматься неохота, на воле посвежей.

– Дождя-то, гляди, сколь накатило – вот и комары взбесились, – говорит она и отмахивается от них усталыми руками. А потом поворачивается ко мне, вижу, что-то надумала. – Вот, слушай про комаров, про них, окаянных, расскажу.

– Давай, давай, – тороплю её. И она начинает.

– Собрались три брата на покос. Один – соплюн, другой – чесун, третий – плешивый. А комаристо было. Они сбились на бутылку, что обороняться от комаров не будут. А комары так жучат, что спасу нет. До обеда братья крепились. Сели обедать под берёзу. Терпенье лопнуло.

Вот соплюн смекнул и стал размахивать кулаком под носом да приговаривать: «Тамо люди – тамо люди». Отгонил комаров. А чесун вскочил да спиной к берёзе и начал шаркаться да тоже приговаривать: «Наши едут – скоро будут». И этот оборонился! Тогда плешивый защёлкал ладонью по своей голой башке: «Сюда воротите, сюда воротите». И этот сбил тучу! Так все и вышли из положения – никому не пришлось ставить бутылку. Ну, как, смекалисты ребята? – улыбается божатка.

– Смекалисты! – смеюсь я и невольно – хлоп себя по голове.

– Ну-ко, ну-ко, наклонись, – касается она моей головы, – о, голо, голо – светит! Прибаутка-то, дружок, про тебя. Пойдём же в избу, заедят! А там чайку попьём, мёду мы накачали, отведаешь свеженького… (1976).

Житейские истории и жизненные премудрости

– Позвали копать картошку – пошла, хоть палец на ноге болел так, что две ночи не спала. Еле надела сапог. А ночью – сняла со здоровой ноги сапог, а с больной – не смогла. Так и спала: завтра надо идти копать, а сапог-то не надеть…

Умерла – и надеть было нечего…

– Я на Капустино-то пришла: [там] лаптем щи хлебали, а я – ложки завела! (Александра С.).

Завела ложки. Здесь: в значении «приучила питаться с помощью ложек».

– А на пензию-то только преников [пряников] и покупать… Только мятных не клади: мятных не любим со стариком…

– Ему не зайти, не спросить, не украсть – что за человек уродился, никак не пойму. Не по советским временам, нет, нет… (женщина о своём сыне).

– Батоны-то с изюмом – добро! А изюму-то сколь – навыковыривать, так с чаем можно напиться (старуха, что зараз пьёт по 15 чашек чаю и пачку чая – на две заварки!).

– Бог – это, и вправду, пожалуй, солнце. До него не долететь. А оно всё может…

– А сухарей-то много насушила?

– Мешок! Если война, то хоть погрызём…

Рассказывает Н., как оттаскивали её от могилы сына:

– Не могли оттащить, за мной земля потянулась, яблоки, рассыпанные на ней, лопаты… Всё, всё потянулось за мной. Тут я без памяти и упала…

– Умрёшь, так солнце пойдёт обратно (жена – мужу)…

Умер. А солнце как шло, так и идёт…

– Ну, чего худо тянешь, ведь домой правим (говорит тракторист А. Н. Сахаров, как живому существу, своему ДТ-75). «Лоб-то, смотри-ко, как спарил», – и вытирает рукавицей железо. «Поеду выпрягу» (говорит о тракторе, как о лошади).

– У нас стопроцентная поедаемость! (председатель колхоза о скоте).

– Сегодня у нас «0,25 ребёнка на деревню»! (из газет) («Боже, как называется эта русская трагедия?!» Автор, 90-е гг.).

– Ты чего шышляешься?.. (Т. е. чего запаздываешь, еле шевелишься. Этого глагола «шышляться» нет даже у Даля. Автор).

– Известно, что здоровье народа зависит примерно на 10 % от качества медицинского обслуживания, на 20 % – от состояния окружающей среды, ещё на 20 – от нашей биологии и на 50 % – от улучшения образа жизни! (Из газет. Автор).

– «Стопцы», оказывается, «стаканчики для вина» (прохожий).

– Беседуют друг с другом сладко, а помышляют горько, в устах – мёд, а в сердце – желчь (мать цитирует слова Дм. Ростовского. Читали вместе с сыном).

– Ходатаица… каждого, притекающего к ней (мать вновь повторяет слова Дм. Ростовского).

– Вот если бы в репродуктор было слышно там, в Москве, нас, то мы бы многое наговорили. Почему так не сделают? Слушай только Москву, как будто мы глупее их (старик Ромаха).

– Она, чтоб не проспать, спала на полу, а голову клала на порог…

Ей 26 лет. Цветущая, свежая, крепкая, матёрая – кровь с молоком. Не работает три года. «Пойду я на сенокос – руки-то царапать!», «пойду я на двор – в навозе-то возиться!» и т. п. Бабы недоумевают: «Откуда такая взялась? Ведь не городская – в своей деревне выросла». И добавляют: «Ведь не инженер какой!» Понятие «инженер» в Петряеве – верх интеллигентности! (Автор).

Жена мужу-трактористу:

– Умрёшь – на могиле трактор поставлю! (Юмор?).

В угол избы на улице стучит дятел. Женщина в избе стучит в этот же угол, чтобы дятел не стучал. Занятно… (Автор).

– Н. так всё равно щёлкнет паралич, настрадалась она со своим анкоголиком до самого «не хочу»! (Марья).

– Вино расклеивает человека (автор дописывает: «Смешное деревенское оправдание… А что «склеивает»? Человека «склеивает» дело. Вся Россия полуработает. Отсюда и пьянство. Нету в России, оказывается, дела (90-е годы ХХ века)).

М. П. рассказывала, как М. стала «полуумной»: «Было видение. От лампадки пошёл круговой свет. Возникла богоматерь и сказала: „Будь глуха, нема и юродива. Я за тобой приду“.»

После этого видения М. перестала много говорить и обращать внимание на всякие насмешки. Спала на печи. Подушку выкидывала из-под головы. Ела, что дадут. Всё время работала на дворе (со скотиной) да нянчилась.

Ровно через год после видения она тихо умерла. Это случилось в 1944 г.».

– На версту по берегу сенокос – всё в одну косу выкосила. А я небольшая, годов четырнадцати. Дедушка поклепал косу – целую неделю не клепала. До пупа трава – копны не клала, а – катом из валков… А у меня шести-семи лет молодцы сзади, я за верёвочки их привяжу. Навстречу – мужик знакомый и говорит:

– Ой, Марья, неладно делаешь.

– А чего неладно-то?

– А чего? Сама мучаешься, да и робёнков мучишь. Экие два цыплёнка у тебя…

– Да ведь нетяжело…

– Так потом будет тяжело…

Вот все боли-то мои сейчас и показались…

– Жизнь пошла такая расхлябанная, не знаешь, к какому берегу пристать, в газетах одна трепотня, а уж телевизор лучше не включать, или войну кажут, или Горбачёва с перестройкой своей. До чего страну, Россию-матушку, доканали… Я так думаю, ничего уже не сделать, я очень за детей и внуков боюсь, и вообще за всё молодое поколение. Мы-то пожили плохо или хорошо, но что им оставим? Смерть на волоске?.. (из письма В. К. 1991).

– «Христос воскресе! Здравствуй, дорогая раба божья А. И.! С приветом грешная Мария. Желаю от Г. Б. здоровья и счастья на долгие, долгие годы тебе и твоим чадам…

Ну, храни тебя, Господи, на всех путях. У Господа все люди на учёте, скорбящие и болящие. А скорбей надо ждать, как дорогих гостей. Через скорби душа очищается. Чем глубже скорбь, тем ближе Бог, тем дальше суета мира. До свидания. Если можешь, отпиши. Грешная Мария…» (На этой открытке сбоку – слова автора: «Сразу чувствуется (даже видится), что это за человек!»).

– Как, Вася, жизнь?

– Да умрём как-нибудь…

– Ну, что уж так?

– А что, Александрович, правда. Когда нутренность весёлая, так и жизнь весёлая, а когда нутренность тоскует, так и жизнь – пропади она пропадом! – и улыбается всем прокалённым на зимних ветрах ртом – полный рот белых зубов, – а ему уже за 60! (Автор).

Сестра и брат – Ира и Саша Тихонёнковы

– Хорошо, так и дурак бы жил, а вот когда худо – так поживи (бабушка Лизавета).

– Саша… Что – Саша? Он домой приезжает, что прежняя старуха с куделей, чтоб лишний моток напресть. До хозяйства ли, до дому ли ему? А у меня всё валится. Дому нужен хозяин – не с пером, а с топором. («Мама – соседкам обо мне», – поясняет автор. 21.04.1980).

– Дождь пошёл, так теперь всё из земли полезет (отец деревенского мальчика).

– Ой, батько, а вдруг и бавшка [недавно похороненная бабушка] вылезет…

– Ой, дурак-раздурак! Нет уж, бавшка не вылезет, а вот трава попрёт…

– Люди, у которых разум напряжённо работает, стареют медленнее других (Алексей Мартюков).

– Все меня так угощают, что ревишь, да пьёшь… (тракторист).

– Так и живём, что вместе с землёй и грустим, и радуемся (агроном Анна Гладкова из совхоза «Тотемский»).

– Как ни живём – худо ли, хорошо ли – а время-то всё подаётся вперёд, – говорит Тоня. Она пришла к нам со свежими, горячими ещё пирогами (воскресенье сегодня!), в платье бордовом, с цветами, добрая и усталая от больших годов (72!). – Время-то всё подаётся вперёд, а мы его будто и не чуем. Живём, как трава… Эх, люди-люди… Как ни пожили, а жизнь прожили… Эх, люди-люди…

– Дураков запасено на сто лет (из разговоров).

– За себя-то никогда и на уме нет. Всё о вас. Хвалить-то вас нечего…

М. уехала из дома в город. Остался дома один старик. Соседка его и спрашивает:

– Как, дедушко, живёшь-то без неё? Не тоскуешь?

– А что тосковать? Она всё равно со мной не спит.

– А сколько тебе годов-то?

– А девяносто первый пошёл с Егорья…

– Мамка, ты масла-то налила?

– Много-много, Манья, налила…

– Много… Ложкой-то, поди, картошку токо постращала: «я тебе дам, я тебе дам» (все хохочут).

Сидят деревенские бабы, выпивают, и вдруг – одна:

– Капы, капы не германец,

Не германская война,

Не гуляла бы я, девушки,

Без милого одна…

И все заревели…

[Капы, т. е. кабы, если бы].

28 декабря 1991 г. Долгая очередь в магазине за чёрным хлебом. Дают в одни руки по буханке чёрного хлеба! Бабы плачут и последними словами клянут демократов, дорвавшихся до власти:

– Не умеют государить, так не лезли бы к постам да портфелям. Дорвались до высоких-то стульев, уселись на них и обеими руками вцепились за сиденья. Теперь уж не вытащишь их, что клопы – в каждой щели!

И тут две старушки – меж собой:

– Раньше-то мы кормились со своего поля, а ноне – не знаем, отколя… [откуда].

– Работать в праздник – это не грех, а вот ругаться да пересуждать – грех. Труды Бог любит…

– Грех судить, да я не сужу, а… рассуждаю… (Хитрая оговорка. Автор).

– Много ли, Миколай, у тебя робетишек-то?

– Мало… Одна бабёшка у меня, так много ли натаскала? Всего шестеро!..

Заходит соседка и – вместо «здравствуй»:

– Одна? Вот пришла проведать!

– Не одна!

– Сердце-то успокоилось?

– Сердце-то успокоилось, да теперь кинулось в голову. Давление повышено…

– И у меня тоже повышено… Голова что расхлёстана. Приходила фельшерица (фельдшерица), в это место (показывает) укол дала… Голова-то больно устала… да и радикулит болит…

– Всё худое да старое…

– Своему-то баю (говорю): добро, мол, сделал. Стыда нетутка. Осенью по грязе… Взял какого-то верхового вина… (да и напился – автор). Вот, милая, у меня белого была бутылка… Вот ему дам… От тебя, баю, бутылка никуда не уйдёт…

– Эти кренделя больно хорошо размокают, что прежние калачи. Кипятком обольёшь – эдак-то разбухнут!

– У меня ведь тоже есть.

– Да не эдакие.

– Верно, что не эдакие… Ой, на что волокёшь-то?..

– Постничаешь?

– Нет.

– И я, всё ем, не разбираю….

– Ну, прости нас, Господи, грешных…

– Вот как постничаю: на-ко студень.

– На что наклала столько?.. Мы тоже варим. Солона была…

– Тебе, бавшка, скоко годов-то, – спрашивает фельшерица. А я: да не знаю, как тебе и сказать… Грудь большая! Я всю неделю не вставывала… Встанешь – как ботнёт в сторону-то… (мотнёт). Да ешь ты, ешь, не часто и бываешь… Ради Бога, поешь… не береги студень, есть ещё…

– Убери, не хочу больше. Я не бродилась в студене, вот с этого края только повыбирала…

– Да ещё поешь немного, посидишь, так и поешь…

– Да не подставляй, достану сама… У меня шумит в голове-то сколько годов: с войны кряжем голову, в войну-то, прижало, с того и маюсь…

Олья сидит, разувается:

– Ведь седни Марья умерла. Ведь покоенка (ушедшая, упокоившаяся) говорила: «Ой, Галина, ведь белый-то свет никому не напостыл. На белом-то свете что хотим, то и делаем».

– Ну, давай, Галина, будем понедельничать [не есть по понедельникам – автор].

– Давай…

И стали понедельничать… Родился паренёк. Да такой крикун – спасу нет! Мы и говорим: Перестанем понедельничать…

– Не знаю, рассказывала ли, как на Сукманице-то домовничала. Домовничаю. Погляжу – подъехали. Вижу, что пьяной. Дело-то неладное. Я вылезла в окошко да и на бережок. Он схватил доску да по Сукманице. А я сижу на бережку да крещусь…

Л. врал:

– Вижу этта сон, будто меня ангелы на небо на верёвках тащат. Ну, думаю, хоть посмотрю, что за рай. Уж близко до рая дотащили, да вдруг вижу: откуда ни возьмись – чёрт. Такой чернявый. Глаза раскалённые. Взял он одну верёвку и оборвал. Я и хлесть с неба-то…

(Л. так заврался, что уж как будто правду рассказывает. Старуха слушает его внимательно, охает, руками всплескивает: надо же, как не повезло!)

– Так как же ты, Иван, не убился-то – с такой высоты летел?..

– Дак что: на земле-то оказалась бочка с г… Я в бочку-то и бух – только брызги по сторонам, а сам ничего…

– Ой, простой дурак! – догадывается старуха, что он врёт.

– А Машка-то Пылиха по сю пору работает?

– Бегает…

– Так ведь остарела.

– А она своих годов не знает…

– Как это, не знает?

– А очень просто. Ни Машка, ни матерь её Копочиха своих годов не знают…

– Дак ведь метрик-то на их выписывали.

– Какой метрик?

– Ну, бумага такая, в прежнее время поп давал, а в нынешнее – совет. Бумага, говорю, такая – когда человек родился и от кого…

– Дак всем у нас известно, что Машка родилась от Копочихи. Это всем известно. Да и по виду видно, что от её (от неё).

– Ну, а как с пензией? Когда, к примеру, пензия-то Машке полагается?

– А Машка говорит: вот не будет столькё работать, так и будет просить пензию.

– Ну и ну, занятные у вас бабы.

– А ты как думал. У нас они хорошие, не мелочат…

Машка Пылиха родила сына, а он стал немой.

– Ой, бабы, как сделать, чтоб забаял?

– А ты посади Сана в мешок да и потаскай по домам – байлом и станет.

Машка завалила Сана в мешок да стала ходить.

– Чего это Машка таскает?

– А байла носит!

Ну, принесёт байла в избу, хозяева вопросы задают, а Сано только глаза из мешка таращит – всё зря.

Потом и говорят: «Надо, Машка, Сана перепекать». Согласилась. Привела к одной бабке, а та посадила Сана на лопату, как пирог, да – и в печь с приговорами. Шептала, шептала что-то… Ну, говорит, перепекла. Вытянула Сана из печи, а он по-прежнему только глаза таращит… Вывали с лопаты, а Сано: О-о-о!..

«Видно, пекли, да не жарко… Опять, Машка, неудача…» (все в избе хохочут).

Байло. ИС. Пустомеля, говорун. Скорее всего, от начнёт «баять», говорить.

Вот характер. Мужик – по природе молчун. Когда трезвый – слова не выдавить. Языка нет. Вроде, ничего не знает. Личико узенькое, остренькое, сутулый, ноги кривые (загребает), руки длинные, одет худо-худо, шапка вечно с оборванным ухом, а на руке – часы. Возит молоко с фермы.

Так вот, когда напьётся, то начинает петь. Поёт одну какую-то песню, но поворачивает её и так, и сяк, громко поёт. Сидит один дома за столом и поёт. За полночь – поёт! Баба ругается (а она у него что медведица: выше его на голову, в два раза толще, лицо круглое), ребятишки ползают по полу (их у него четверо), а он сидит и поёт себе, пока не уснёт за столом…

Провожают старуху в больницу. Собрались все подруги, плачут, не говорят, но думают: может, в последний раз видят… Дочка суёт трёшник (в сельпо чего купить). Но все знают, что она трёшник отдаст возчику, отдаст возле больницы (на, выпей за моё здоровье), он – любитель этого…

Старуха и говорит:

– Пора и умирать – работать больше не могу!

Подумать только: как всё изменилось – работать не может, значит, надо умирать, жить незачем и никакая пенсия не нужна…

А иные сейчас – лишь бы до пенсии дожить!..

– Старуха, давай на выбора-то (выборы) затворим литровки три…

– А я не дура: на свою задницу приключение заводить… (мужик любитель выпить).

– Я уж и саван себе сшила, примеряла, на лавку ложилась – как лежать-то буду…

– Кто саван-то сшил? Сама?

– Нет, не сама – Олександра. Она саваны шьёт задаром, ничего не берёт…

Дочка укоряет своего престарелого отца, который мечтает:

– Дождаться бы второго-то пришествия да и умирать.

– А когда второе-то пришествие, тятькя, будет?

– А через двадцать годов.

– Так ты двадцать годов собираешься жить?

– А что?

– А надоел всем, тятькя…

– Я думал, ты кротче матери-то…

– Нет, нет.

– Так ты брезгуешь стариком?

– Брезгую, брезгую…

– Жизнь моя, Олександрович, на трёх горях.

Первое – без отца-матери росла, в бедности да горести.

Второе – мужа лишилась, на войне убило.

Третье – замуж сызнова вышла, да не покрасило.

– Что, денег нету?

– Нету.

– Дак сходи ко мне в избу, у меня под кроватью эвон сколько валяется… (все хохочут).

– Смотри, попомню я тебе это дело. Смотри, я горячая…

– Сегодня холодно, так остынешь. Иди себе…

– Мы ведь живём – не торопимся. Утром встанем, скотину застанем, чаем согреемся, по яйцу съедим. Потом станем обряжаться. В обед сто грамм выпьем. А как литру молока дёрнем – не тошнит. А зубов у него, как и у тебя, ни единого!

– На-ко я тебе две таблетки дам. Из Москвы привезла. Очень сильные.

– Мне какую-то таблеточку Дориха давывала. Эдакая долгонькая, один кончик лиловый, другой голубой. Бает: за пять рублей купила.

– И эти дорогие. Попробуй. Их не скоро достанешь.

– Да надо бы по рецепте. Свои-то ровно бы лучше, а ровно и нет… Приняла такую таблетку, думала: кожа сойдёт, со всей рожи жар такой кинулся…

– Руки холодные, ноги студёные, спина озябла… А эта жилка, так и прыгает…

– Это от сердца. Всё нервы…

– Так Кузиха уже второй постав ткёт.

– Ну и ладно.

– Так пироги-то понеси.

– Да кому я понесу…

– Ну, надумаешь, так и приползни…

– Не разлёживайся, от лета неохота умирать… Поди на печи-то погрейся…

– Ну, ладно… Добро, что пришла. А таблетки выпей. Я сама пью, так невредные.

– Ой, хоть ты-то не умирай наперёд меня. Хоронить-то меня некому будет. Ведь молод ещё!..

А ему – за 70! (Автор).

– Хорошо, что ко мне приползла. Что-то давно не бывала.

– А когда? На – пирога-ягодника. Пироги у меня нонче – пироги-неудачи.

– Да не потчуй, не потчуй, возьму… Да не режь, так бери…

– Как, Нина, живёшь?

Она показывает мне большой палец:

– Ниже не живала!

Все смеются: знают, как её трепала-мяла жизнь!

О, русский характер!

– Ещё лето-то поживём… Я подумаю, Санькя, как десять-то дён (дней) работали, а на другой раз двенадцать дён – и всё-то одна, всё одна… Всё пережила, всё перетерпела, всё перенесла, а теперь – нате – ничего не делала (жалуется на сноху).

– А добро у него: три комнаты да прихожая, да кухня, дети хорошие – все в отца. Не в кого дураком-то быть…

– Ой, какая ты стала худая!

– И слава богу, что худая. Не хочу тело уносить на тот свет.

– На-ко я тебе конфетку дам, хорошую, шоколадную… Да съешь так, без чая… Сколь укусная… (вкусная, можно удобно «укусить»).

– Вижу сон: парнёк (паренёк, сын, недавно умерший) сидит в ногах. Ровно въявь… Раз сказал да и два, да и третий: «Мама, поедем домой!» Она утром и говорит доктору: отправьте меня домой… Привезли её домой, тут она и убралась (т. е. скончалась)…

– Ч. пораз рассказывала, как мазью мазалась. Бает, думала и глаза лопнут, и щёки треснут – эдак палит! А голова, думаю, разорвётся у меня на осколки…

– Ой, Санькя, какие мы несчастные: и дочерей-то у нас нет.

А дочерей нет, так никто и слёзки не выронит…

– Галина, прости меня, грешную.

– И меня прости…

– Бог простит…

И обе заревели…

– Ой, Галина, на белом-то свете как в гостях гостишь, а там-то уж что и будет…

– А уж что заслужили… Умереть бы летом, в Петровки, в самый раз…

– Дома делать нечего: вот и приходится бурлачить (подрабатывать, халтурить). Если не квалифицированный человек, то копейку заработать негде. Только если в извоз у богатея: до Тотьмы – 5 копеек с пуда. На одной хорошей лошади 20 пудов – 1,25 руб. Да ведь трое сутки едешь…

– Со всей партийной страстностью я говорю вам, что те, кто не выйдет на покос, будут рассматриваться нами как тунеядцы и будут подлежать выселению (парторг колхоза по радио).

– Если вы не запишетесь в колхоз, я вас посажу на Луну! – кричал председатель сельсовета на собраниях в 1931 году.

А рядом с ним всегда сидел уполномоченный из района Кошкин и угрюмо-значительно молчал, держа руку на брючном кармане, где лежал наган…

– Молоко не пьёшь – нечего корову держать.

– А утром-то чего делать?

– Спать…

– Умирать страшно. Уж никого я больше и не увижу. А ноги совсем не ходят: под кожей будто курицы клюют. Шагу нету, силы нету, а умирать страшно… (М.).

– Без коровы холодно на дворе и тоскливо на душе: не мыкнет, не позовёт уж к себе… (Т.).

– Много ли нам, русским, и надо! Было бы только здоровьишко…

– Соломку на поле оставили: она уж… недействительная…

– У неё зад широкий – потому она и не грузнет в снегу…

– Это такая лысина – что хохот сплошной.

– Ты сними очки-то да посмотри…

– Уйду из колхоза пешком без оглядки! Вот!

– А ведь ваши-то трубы всех выше в деревне!.. (Так о кулаках говорили в сельсовете. Запись 1954–1955 гг.) Мы вас так щипнём, что только один пушок от вас остается…

– Я живу на ять!

– Ну-ка, расстели свои красные лужайки! Полюбоваться охота! – говорил муж своей жене, всю зиму сшивавшей из бордовых, оранжевых, алых, голубых и зелёных лоскутков узорчатый верх большого семейного одеяла.

Полюбовавшись, он целовал жену в пухлую щёку.

– Ты – гений чистой красоты! – восклицал он, переполненный домашним счастьем…

– Грачи свили гнёзда на металлическом опоре электролинии. Всё кругом, где прежде они гнездились, уже вырублено. Жуткая картина… (автор, 1970).

Был такой Санко со своей философией жизни:

– Чего, Хореза, задумалась?

– Жить тяжело.

– Да полно-ко. Вот сегодня я заскочил к себе на сарай, посмотрел: веников целая грядка, углей – кузов, пепелу – кадушка. Ну, мать честная, да у меня – целое хозяйство. Чего тужить – люди живут и хуже того.

– Ну тебя, Санко, – засмеялась Хореза, – всё у тебя смех на уме…

– Ты чего, Хореза, всё думаешь?

– Да как, Олексан, не думать-то: само думается…

– Полно, Хореза… Я вот тоже думал, думал, а потом подумал и решил, что думать нечего. Зашёл к себе на сарай, вижу: есть кузов с угольями, кадца (кадка) с пепелом (пеплом) да грядка веников и думать не стал: а, хуже и нашего живут!..

– У меня, Олексан, и столького нету…

– Дак у тебя, Хореза, и семья-то поменьше…

– Хореза, ведь ты, поди-ко, Михаила не любишь?

– Дак ведь как: не любишь, не любишь да и полюбишь. Токо не смейтесь, бабы, правду скажу. Пришла поутру в овин (зернохранилище), думаю: разбужу Михаила, а то скоро молотить придут. Ну, ячмень пощупала – добро высох, печь протопилась, токо угольки маленько шают. А Михаил спит себе на соломе. Стала будить. Говорю: вставай, Михайло, пора, скоро молотить придут. А он проснулся да как схватил меня, да через себя-то переволок, да навалился на меня, хоть караул кричи! И выбраться из-под него, лешего, не могу, и народу никого нету… (все хохочут).

Санко Липок – «пуговка» (прозвище), страстный рыбак в деревне, так говаривал: «Работай, головка, фуражку куплю. Не будешь работать – и эту пропью».

Бог сказал ученикам: «Вилки нет, так ешь рукам», – сказал Сан-ко и полез пятернёй за рыжиками. Все хохочут…

Река Двиница, Село Георгиевское, сельское кладбище, где похоронен А. А. Романов

Яркие были фигуры…

– Я всегда говорю правду. И сын мой говорит только правду. Вранья терпеть не могу. Слова не скажу, – говорил А. С., выпивши. – А вот Бога матюгаю. Как напьюсь, так и матюгаю Бога. Ничего он мне не дал и дать не может. Всё я сам – только сам могу что-то сделать. Нет его! Я такой человек – воспитан в духе… солярки и бензина!

А вот, когда бабы матюгаются – душу мою воротит…

Твоего отца, учителя, помню век. Хороший был. Я в 5-м классе напроказил, соврал что-то, а он меня изобличил, да и с улыбкой говорит маленькому мне: ты, дядя Саша, никогда не ври. Мне-то – дядя Саша. Смешно теперь. Вот я с тех пор никогда не вру…

Вот ещё случай.

– Вот говорю своей: умру когда, так похорони в загороде. Или вон, на берегу Шумечева. Пятьдесят годов будешь помнить, если в загороде или на Шумечеве. А свезут к Селу, на кладбище, так и помнить будут только до сорокоуста, а там – никто не помянет. Был и не был.

Да и любого человека – хоть какого старика пустого – похоронить на Шумечеве, да ещё крест поставить, так и все сто годов его будут помнить: тут похоронен такой-то… Пока стоит Петряево, всё будут помнить. Потому что – место такое: дорога, вид… Не знаменитого даже, простого, ну такого, как я…

Так нет, баба моя ругается. Да я говорю ей, к примеру сказать это, а не о своей смерти говорю. Мы ещё с тобой, Катюха, жить будем… Эх!

…(И опять) а похорони меня всё-таки в загороде, вон у бани. Пойдёшь – вспомнишь. На виду охота лежать, у дома своего, а не где-то там, у Села, пусть там, говорят, и добро ныне… Эх, Катька! (1972).

Много на свете нерачителей, но такого нерачителя, как Мишка, нету нигде. Огнём ли, лесом ли, широко ли, глубоко ли – везде едет, не разбирает, только голова трясётся… Энта Сивко-то оступился да на него, пьяного, и наступил. И что думаешь – выполз, только почесался. А случись с кем другим – крышка ведь…

– Не теряй свою жену, держись её, люби!.. До старости, до конца!

– А что её держаться? Бабу я найду завсегда!

– Так то будет уже не своя, а чужая баба – понимаешь ты это?!

– А чужая баба слаще!

– На миг она, может, и слаще, да потом горше… Своей-то не станет (разговор двух мужиков в Петряеве).

– Не знаем и сами, что нам надо и как нам надо. Знаем только одно, что идём не туда. Не туда мы идём, где для души успокоенье, для совести, для рачительности жизни (пастух на дворе, 1970).

– Не пей этой стакан!

– А почему?

– Посмотри-ко: в этом стакане, на дне – дураки сидят!

Сын смотрит в водку, улыбается и… отставляет стакан в сторону… Он был самолюбив… (разговор матери с сыном).

– «…Юноским-то годом [в юношеские годы] гуляла я на Девятой в Ивановских, так была в шёлковой паре, в шляпке кисейной, с зонтиком и в сапожках с галошами. Да ещё на серебряной цепочке часики в кармашке. Подходит ко мне Олексан, с гармоньей, в красной рубахе, и говорит: «Какая вы сегодня хорошая!» А я ему: «Во всякое время лучше вас!» Вот как было!..» – и горько смеётся, поворачивая ко мне морщинистое, потухшее лицо как-то снизу вверх – её уже пригнело к земле… О, жизнь! (1970).

– У этого чай попьёт, а у этого – пообедает. Много ли старухе надо? Вот и живёт. А старик пьёт. И свою пензию пропьёт, и то, что подработает. Не ругается, нет, а по-своему воротит… Кинет старухе рубль или два на кренделья – и всё…

– Вот весной будет притаивать, так и придём… Раз Василий нас слушает – так и мы так. Как пикнется, так и гаркнется… Молодых мужиков так нельзя и звать – начнут складывать. Старых ищу. Дай Санка на денёк…

– Не дам, не дам, своего дела много…

Антонина Евграфова

Монтёр проводит проводку по стене. Молодой парень, ловкий, весёлый, тянет провод в угол, где иконы. Старушка-хозяйка стоит и говорит: «Ты Бога-то хоть по лбу не стукни молотком».

– Купили вчерась радиол, привезли в избу, а он и не поёт. Говорят, позови Филю да дай стакан вина, так и наладит… Мужик смышлёный – ему что этот радиол. Всю жизнь на тракторе дак…

Радиола. ИС. Здесь: радиол (м.р.) потому как «не поёт». Интересна логика говорящего: настоящий тракторист может починить всё!..

– Мне ведь еды-то немного надо: щи да каша, да ещё чего-нибудь – вот и сыт…

– На пензию вышла – так из куфайки стало выживать: прёт и прёт меня в стороны (т. е. толстеет).

– У него нос-то отбило на службе, на войне. Прошёл чего-нибудь этот старик – надо думать…

– У них на празднике было уж больно добро. И выпить заставляли – уж так потчевали, так потчевали…

– Так-то у них девка на лицо-то бы хорошая, да ум, что ли, детской?..

– Всю жизнь мечтала о пуховом платке, а денег скопить не смогла: груда ребят была, на обутку, на одёжку им – сколько надо? А хлебушко? Ох!..

– Заходи погулять-то!

– Да недосуг мне. То холодно, то занемогла, то приступы головы, то корова отелилась, по ведру враз надаивает – когда к тебе ходить-то?

– И вдруг, нистого-ниссего, он и говорит: Вот – Индия, ведь там ещё помещики, а мы с ними дружим, а в Китае помещиков нет, а мы не дружим… Почему бы это?.. (Запись 1972 г.).

– Жизнь идёт,

Солнце катится.

Кто вина не пьёт,

После схватится.

– Поклон-то ему сказывай: пусть оглянется на себя, в какой нищете подымался…

– Не всё горе переплакать,

Не всё – перетужить.

Половину надо горюшка

На радость положить!

(Нина С. поёт и приговаривает гармонисту: «Да ты по-старому, по-нашему поиграй, Ваня!» тот играет, её так и поднимает, а нога – худа…)

– Много горя у меня,

Много и печали.

Когда хорошая была,

Меня не замечали!

(Нина С.).

– Ты не блей, не блей овца,

Я не дам тебе сенца.

Потому тебе не дам —

Не сулят по трудодням.

– Много, много здесь народу,

Много и весёлого,

Только я не вижу деушка,

Люблю которого…

(«Деушка» – дедушка).

– Вот и думаю: как умру, так ни один человек не прослезится. Был бы у дочери стыд, так от стыда перед людьми хоть поревела бы. Была бы жалость, так от жалости… Но у неё нет ни стыда, ни жалости.

Вот до чего я дожила. Умру – так сразу заколотят в гроб да так повезут на кладбище, что только забрякает… Ох! (1972).

– Кем у тебя мужик-то работает!

– А трактором! Какой наряд дам – то и делает. Сегодня дрова колет, а завтра по сено отправлю. Он у меня послушный…

– Ой, Ваня, Ваня, ты ведь хуже бабы…

– Да уж не хуже бабы-то! – вскипал и вскидывался Ваня…

– Ой, как худо одной-то! И домой идти неохота. Пустите чайку попить (проходит, садится к столу, в фуфайке, в красном с кистями платке, сама розовая, а кулачки красные, мягкие, с ямочками на суставах). – Вот мужик уехал в город за покупками, и затосковала. Дивлюсь: как это иные живут одни… Неповадно. Нет, я одна не стала бы. Хошь за старика, да вышла бы замуж – всё теплее.

– Ну уж за старика! – говорю ей.

– А что, ежели не пьющий, так и старик подойдёт. Конечно, слабого-то не надо бы, а такого весёлого, как я…

– А ныне опились вином, так сердце болит… А раньше – сердце-то веселилось. Осенью-то доживаешь – ячменя-то сколько надо изопихать, льну перетрепать, лучина-то глаза ест, а всё одно было весело…

Два мужика-старика в магазине:

– Ну, чего, Павел, нового в Петряеве?

– Да как чего? Вот я поутру две рамы сколотил… А в Дюрбенихе чего нового?

– Да чего? Я вот корову обрядил, за Марью остался… (все хохочут).

– Старуху привезли больную. Выпила чайник чаю и забегала по квартире.

«Оттаяла моя тёща», – весело сказал зять.

– Привязалась ко мне какая-то дума пустая, отрястись от неё не могу, лезет и лезет в голову. Вот так и хватаем грех-то на душу…

– Болит бок девятый год, а в котором месте – не знаю…

– Не вижу да не чую – так на зятя обижаться нечего…

Смешной старик Черепок – о себе: «Черепок всю жизнь понял, всё знает – две войны прошёл и два лагеря».

О ружьях. «У меня да у Б. только настоящие ружья. А у тебя не ружьё – клюка, им только жар загребать».

– Поляшей-то ко мне выгалунивай, выгалунивай! – кричит Черепок (выгалунивать – выгонять, отпугивать в сторону охотника).

Ира Тихонёнкова с мамой – Антониной Васильевной (д. Петряево)

Г-вы раскулачивали одну семью, выгнали её из дома, сами в этот дом забрались. Всё равно худо жили. Прошли годы. Внучка заболела – (помешалась. Весь их род – хилый, выморочный) – попала в психиатричку. А там лечащий врач – внучка раскулаченного.

Всё разузналось. Было, конечно, горько. Лечила. Вылечила. Да и ребятишкам послала кучу одежды…

Вот какой оборот вышел в нашей жизни» (на основе этой горькой «искорки» у автора получился настоящий очерк, напечатанный в «Вёрстах раздумий», с. 239–240).

Умер у Саньки отец. Стала хоронить. Выбрала место для его могилы рядом с могилой своего мужа В. (повесился, запутался в бабах).

Выкопали яму, а гроб-то, уж чёрный, и стал виден.

– Ну-ко, мужики, отколоните доску, хочу на мужа глянуть, – говорит Санька.

Все удивились, но сделали, как просила.

Спустилась Санька в яму и стала заглядывать в гроб, в черноту земли. А там от мужа – только тлен.

– Ой, – говорит Санька, – худо у тебя, В., лежишь, как в муке али в паутине, не зови теперь, не пойду к тебе.

Ещё раз посмотрела туда и велела прикрепить доску. Вылезла из ямы как не бывала. Вот натура!

А когда-то В. сводил её с ума, да и сама она в молодости отбила его от подруги. Словом, из-за В. страсти бабьи погорели в своё время, и вот – прах, тлен и насмешливые слова жены… О, жизнь!»

У магазина.

Апрель. Капель. Бредут две старушки за хлебом. Манька печалится: мало осталось в Ивановском людей, ох, мало. Вот, поди-ко, уже последние старушки.

– Вытают ещё, – серьёзно говорит Васька, здоровенный мужик, с таким же юмором.

– Как так «вытают»?

– К маю, к зелени, много их вытает, – уверяет серьёзно Васька.

Манька хлопает мутноватыми глазами. В них уже давно нет весны.

– Да приедут из городов! – поясняет Васька.

– А!.. – только тут улыбается…

Васька мне доверительно говорит:

– Вон, видишь дом с голубыми наличниками?

– Вижу, – отвечаю.

– В нём живёт граф!

Я, конечно, знаю Васькин юмор, однако занятно: в исхудалой, полуразваленной деревне Ивановское – и граф.

– А откуда он тут взялся?

– Из элтэпэ.

– Откуда? – я поначалу не вспомнил, что такое ЛТП.

– Из вологодского элтэпэ.

– Ну, как он туту поживает?

– А проснётся поутру – и сухаря у графа нет. Вот куплю буханку, занесу. На неделю хватит. Он мало ест. Не уважает пищу. Граф!..

«Рассказывают, как дед К. украл с наста на Сукманнице 12 концов тончайшего льняного холста у одной женщины, которая ткала их несколько лет. Так она с горя хотела задавиться, но бабы-соседки сказали: «Не отдавай душу дьяволу – мы с каждого дома принесём тебе по концу». Еле уговорили.

А К. этот (узналось-то о воровстве лишь спустя годы) этот холст отдал как приданое за своих дочерей. Вот что раньше бывало (лет 80 назад)…

«А украл да продал, будто Бог подал», – так говорили уже сыновья К.».

Когда в 1931 году корбангские колхозы рассыпались, то мужики, выходившие из них, расписывались на листе бумаги таким изобретательным способом: рисовали на бумаге круг, и в нём – по кругу движения – расписывались. Делали это для того, чтобы впоследствии не узнать было, кто был в числе первых, кто начал список… Хитрые мужики!

У Ромахи петух-драчун, всех ломит, а особо – соседского петуха. Даже на сарай чужой заскочит, наклюёт хозяина и куриц уведёт за собой. Сосед бегает то с веником, то с палкой. Скандал да и только!..

Сосед рассердился: купил другого петуха, а прежнего зарубил.

Принёс на другое лето из другой деревни нового петуха, сам выбирал. Ну, думал, этот даст жару петуху Ромахи. Смотрел втайне.

Но ромахинский петух и этого раскровянил.

Ещё пуще зло взяло соседа и этому отрубил голову…

На третье лето принёс нового. Ну, думает…

И что же? Ромахинский петух опять взял верх. Приходит сосед с работы, а ему соседка на подходе и говорит: «Ой, петуха-то твоего ромахинский так и расклал, так и расклал! Вся головка в кровь…».

Сосед на свою жену: «Как так? Куда смотрела?..» Скандал очередной…

Зять, умеющий вязать (!) мужик, связал тестю, тёще и своей молодой жене по гольфам, и на каждых гольфах – соответственно владельцу – вывязал по коричневому полю крупные фигуры карточных мастей. Тестю – короля пик, тёще – даму червей… И вот теперь все надевают свои гольфы, когда садятся по-семейному играть…

Рассказывают: мужик чистил ружьё, а оно было заряжено. Грохнуло – пуля-то в жену. Он – за волосы. «Не бегай никуда, Олексан, я ничего никому не скажу!»

Отлежалась. Рука перестала действовать. Но она – всю жизнь до смерти – хоть бы какой упрёк бросила. Так и умерла без упрёка.

Вот какая была!..

Поясняют старухи: «Верно сказано: в последнее время земля скорбью да горечью пропитается. И всего будет хватать, да жить станет неохота, жизнь-то пустая, что скотина, живём…»

Одна старуха жила, в избе четыре года держала из живности только петуха. Куриц не было. Только петуха. Этот петух отморозил как-то ноги, ходил только на костышках. Старуха потому и жалела его. Она говорила: «Он у меня на лучинках ходит» (1970).

Рассказывают про одного мужика-инвалида (без обеих ног). Баба нагнала самогонки для плотников и спрятала от мужа в старую ларь. Думала: не найдёт. А он нашёл. Забрался в ларь да и напился, а вылезти из лари обратно не может. Вот сидит там и поёт – весело стало.

Приходит домой баба, слышит – мужик где-то поёт. Стала искать: а он в ларе пьяный! Заругалась, еле вытащила, а ему смешно…

Всю жизнь посреди людей жил (N), не чета ему, а на тебе – этот трёх баб замаял, двух в городах, а одну в деревне… Вишь, идёт горбится теперь, весь-то в отца, весь-то с рукавицу, а на тебе…

«Неудобный» человек

В. рассказывает, как он ищет правды в своём совхозе и как ему бывает трудно. Вот несколько случаев.

Работал он пастухом, пас 88 дойных коров, а в отчёте было указано 70. Значит, 18 коров «не существовали», хотя молоко доили. Удои, стало быть, по ферме оказались значительными.

Узнал, что и на других фермах так. Написал (по простоте душевной) в свою контору (мог бы в газету). «Разоблачил»! Директор, разумеется, взял его «на заметку»…

Не любит, когда корреспонденты приезжают и прямо в контору. «Почему не к нам, работягам?.. Ведь наоборот напишут – читать стыдно. Послушаешь, так наш совхоз к Луне летит. Так всё добро да ладно…»

По радио стали хвалить, схватил валенок (подшивал) и запустил в репродуктор. Жена ругается… «А пошто неправду говорят?»

Признаётся: «Я значусь чернорабочим. Но какой же я чернорабочий, если могу и каменщиком, и маляром, и штукатурщиком… Вот косяки – говорят, по 5 разряду – так я их делаю. А мне платят, как чернорабочему. Пошто? Несправедливо! Нет в совхозе квалифицированной комиссии. Вот и умру чернорабочим! Я всё в жизни делал, всё, только камни с Луны не доставал…»

О коммунистах говорил так: «Коммунист – тот, кто снимет с себя последнюю рубаху и отдаст. А у нас есть такие? Нет! Не видал. Правда, есть только один коммунист в совхозе – Еня. Тот привезёт сена и не выпьет у хозяйки: «Мне совхоз платит». А остальные?..

Вот я не коммунист, а живу честней, справедливей иных коммунистов!»

Павла

– Сегодня холодно, Павла.

– Зимно, Александр Александрович.

В выгоревшей на морозах, уже какого-то песочного цвета фуфайке, сунув руки в рукава, в старых изношенных валенках с калошами, в платке, надвинутом на самый лоб, с озябшим лицом, прошла мимо меня Павла Арсентьевна.

И как точно, художественно хорошо она поправила меня в слове! Вот что такое глубинно народное чувство свежего слова! (утро 27 сентября 1980).

А за день до этого, утром, пошёл первый снег. Из-за Ивановских показалась серо-белая туча, подул сильный ветер, окна зазвенели, а за ними зароился мелкий-мелкий снег. Он весело и смело летел в сторону восходящего солнца, всё на восток, и сверкал в лучах… За сыплющимся белым снегом хорошо видны освещённые солнцем жёлтые перелески. А лён – в поле, картошка – тоже… О!

А на улице, на зелёной ещё траве – седой иней, берёзы пооблетели, на сжатом поле незаскирдованная солома, и за Шумечьевым – жёлтый ещё лес. А уж «зимно»!

Сошлись чай пить. Одна рассказала о своём затаённом, наболевшем… Другая слушала, слушала участливо, а потом и сама начала рассказывать о своём потайном. Достала письма из-за зеркала и читала другой. Жалостливые письма, старые уже, но для неё – всё едино, всё живо и близко… Прислушался: уже обе плачут, говорят и утешают друг друга вполголоса. А потом разговор опять всё громче и громче. И веселей. Вроде…

А затем расстаются, какие-то просветлённые, облегчённые обе. Вот что значит простое участие в судьбе друг друга. Легче, легче стало и жить опять можно, и надеяться на лучшее надо.

Опять будут накапливать горести-болести, чтоб как-нибудь однажды вот так же, как бы случайно, встретиться за тихим самоваром друг с другом, выговориться, выплакаться, облегчить душу и сызнова жить и ждать лучшего.

До чего же вынослив наш человек, до чего непоказной, а внутренней жизнью он живёт… (Автор).

Божатка Манефа

Божатка – удивительный человек. Она никогда не обижается ни на матюги, ни на другие гнусные слова. Она только… плюнет и уйдёт. «Чего на пьяных обижаться? На пьяном шапки не оправишь. Всё, что боркает, – напраслина. Ко мне это не пристаёт. Обижаются только или дураки, или виноватые – токо они, а мне чего обижаться? Нет, я знаю, что за мной ничего такого не водится…»

Вот какой человек, эта божатка. Никогда не знаешь, чем, каким редким словом, присказкой, прибауткой она может тебя удивить, но хорошо знаешь, что именно так и будет. Только когда: сейчас ли, через час ли, к вечеру… Да она и сама этого не знает, так как не думает об этом.

Так выражаться – её способ реагировать на окружающую жизнь. Вот и ждёшь с нетерпением, что же она скажет дальше. Редки нынче такие люди.

Божатка – настоящий талант, поэт. Сидит себе в деревне весь век и не знает, даже совсем не думает, что она – редкий по нынешним временам поэт. Какая вязь родного слова, как легко, искристо она им пользуется – диво берёт…

Вот, например, термоса, только-только появившиеся в его родной деревне, божатка Манефа называла по-разному – то тормозами, то трубаками. Удивительное сходство, восхищался он, в первом случае не только по звуковому совпадению, но и по внутреннему смыслу, а второе – по внешнему сходству. Так вещи может определить лишь поэтический взгляд.

Вот примеры её речи:

– На тот свет пустят, а с этого не выгонят: живи себе, сколь хочешь… А что годы-то – наплевать! Я думала, что мне 70, а прикинула седни, оказалось 69. Помолодела с сегодняшнего дня.

А хорошо бы, чтобы, как маленькие бегают… Я бы долго на Горке жила.

Мне так охота умереть. И не страшно. Что живи больше – то греха больше. А помирать всё равно надо…

– Ешь, ешь курятину, хоть петухом и вскукарекаешь!..

– Рубашка близко к телу, а смерть – ещё ближе: в любой час можно ждать.

– Баба-то сырая, кумоха её знает, всё валяется…

– За год он так обленился, что лопень. Эдакой леший сидит дома, печь-то скоро провалится – до того долежал…

– А я ведь, бабы, за полдневное поле замуж-то вышла, а не за него, сохорную кочку (про мужа). Не важноватый он у меня, что мед-видь. Ой, сроду будет не забыть… Больно быстро оборотились – как шило сковали…

– Давай, давай, делай своё дело – наплевай на меня. Твоё дело – не наше: тары-бары – на две пары (знакомому старику).

– Легла на бок да брюхо-то подле себя положила, ой как оно съюхнулось – есть надо. Я всегда так: наемся да лягу и брюхо кладу возле себя…

– Забот-то много, вот потому я и не красна…

– Собаку зовут Баско. У него оба уха до подполатей… А что, мой-то хозяин – не от лохани ухо: заслужил, право, пензию (пенсию)…

– Кипяток пьёт: глотка-то у него, видно, железом окована…

– Толькю-то Мастачёнка, когда умер, так положили в гроб в катаниках.

– Ну?..

– Ага. Вот и тепло ему. Хоть на том свете и снегу по колен, а ему хоть что – бродит, поди…

– А как в гармонью-то играл он! Вот, поди, и играет там, в гармонью-то…

– Кто не колхозник, того зовут начальником – уж так издавна повелось. Грустно…

– В нашем краю (на посаде) было три Лизы, звали «Лисы», т. е. Елизаветы. Чтобы не путать, прозвали так: Лиса большая, Лиса маленькая, Лиса товстая (толстая). Утром и кричит пастух: – Эй, Лиса большая, Лиса товстая, Лиса маленькая, выпускайте коров!.. И не обижались (Первая Лиса – наша бавшка, вторая – Катаникова, третья – Фунтикова)…

– Уж последнюю воду пьют, а всё ещё руководят, молодым дорогу не уступают…

– Жить-то сейчас полдела, совсем бы добро, кабы не каждый день «ой»!.. (Здоровье).

– Печка топится – не топится (так ритмически божатка говорит всегда)…

– Батько-то у вас, что мотыль, не больно сказывается: пукнет да пойдёт… (Случай: вдруг, не «сказавшись», батько встал и пошёл в Воробьёво).

– Ныне хоть служащие, хоть рабочие – все обжоры! От города едут, так до Воробьёва доберутся – и обожрутся. А наши мужики где-нибудь да смырят, а, глядишь, качаются… До Шумечьева не дойдут – уже пьяные. Ох, тимнёшеньки!.. Бедные бабы!

– Робёнок-то – что кряжик, что мячик, только глазками хлопает, хоть что…

– Твоё хитро – тебе на нутро (из заговора).

– Баба – к фельдшеру (у неё мужик всё время молчит, как угол): нет ли у тебя таблеток для разговора? (Фельдшер хохочет).

– Я ведь не так к вам пришла: у меня – женихи, а у вас – невесты. Ну да пусть зайдут – хоть погреются. Хвалить не буду, хаять – тоже, а мужик работной…

– Жених невесту отаптывает, вот, думаю, навернёт её до сварьбы (свадьбы), а мы, сваты, сидим под матицей – так полагается сватам: чтоб верней дело вышло. Сидим, значит, разговариваем с матерью. А та: невеста-то моя молода. Мы: ну, молода! – и слышим – а там уж заборка боркает…

Надо бабу выбирать не в клубе, а в поле. Мы раньше-то мужиков выбирали в копоте: копоть-то смоется, а дело останется…

– У нас в деревне писельники (песенники) в 4 домах (радиоприёмники) да в 20 – картинники (телевизоры).

– Как раньше лечили брюхо: подожгут лучинку в горшке да горшок-то и наставят. Всё брюхо втянет. Потом горшок бьют молотком на черепки…

– Тебе от Бога дан и ум и талан, а ты, брат, пьян.

Божатка – батьку:

– Сходи в лавку-то, принеси золотой рыбы.

– Да не золотой, а серебряной.

– Ну, и серебряной (речь идёт о серебристом хеке).

– Один из ваших тоже писал, писал да вдруг и начал мешаться: матюги заворочал. Ему и говорят: ну, теперь дело кончено. А он что: ведь не пойдёт дрова рубить – взял да и задавился… Смотри и ты…

– Умер человек: если глаз открыт – хитрый был…

– Жила в нищете: вышла замуж из-под корзины и за корзину… Мужик-то был смирный у меня…

– Пей, хоть мозги-то немного порастают да кости поразопреют… Аппетит появится: дров натолкошься…

– Ныне робято-то в брюхе настёганы: вон какие умные пошли…

– Чужое счастье не купишь, а на свой талан не осердишься.

– Вот бабе не везёт: лонись ёлкой на осеках придавило, потом в западню грохнулась, а ныне – надо же – пошла с молоком да хлесь – фата с гребёнкой в сторону, сама – в другую и на гвоздик ногой – вот горе!

– Вот и доживаем до коммунии: уж из одной печи хлеб едим. Думала ли я раньше про такое, а ведь привыкаем. Да… А если война образуется, так всё одно коммуния верх возьмёт. Так в писании сказано. А что там сказано – так тому и быть…

– Теперь песни в каждом дому (радио) – вот до чего дожили…

– Сказано было про отца: 42 годов железным мечиком ударит, Господь венчик ему плетёт… Так и вышло…

– В 1937 г. в районе был уполномоченный НКВД Кошкин. По ночам «работал»: выследит и – шасть на дом с арестом… Сколько безвинных мужиков погубил!

– Директор пришёл да и спел песню бригадиру (выругал) – вот всех мужиков на работу и погнали…

– За кошку хоть три копейки да дай – иначе все глаза загадит. Примета такая…

– Расстались, что вода разлилась – слова не сказали…

– У него никакое дело из рук не валится…

– У мужика голова, что на церкви глава, а у бабы – что труба на бане…

Приснилось мне, будто я иду с нашей полосы, со жнивья-то, а навстречу какой-то мужик. И говорит мне: «Хочешь, свожу на тот свет? Хочу, говорю. И повёл, значит, меня по полю. Вроде, знакомое поле-то, на нём большой барак, что ферма…

Вот, заходим: с одной стороны – чёрная стенка, с другой – сидят семнадцать девчонок, годиков по семи, в платьицах жёлтеньких, с красными листочками… Одна к одной – сидят, ухмыляются, ничего не говорят, а на нас смотрят.

– Кто это? – спрашиваю мужика.

– Ангели, – говорит.

– А что за чёрной-то стеной? Покажи, – говорю.

– Нет, нельзя нам туда с тобой. И выводит обратно…

Тут он и скрылся. Стою опять на своей полосе, а она уж без меня сжата вся. Только два больших снопа стоят на полосе: один ржаной, другой ячменный – бо-о-ольшущие оба. Так, рядышком стоят… Тут и проснулась… Чего бы это, а?

– Думаю, Манефа, снопы – так это ты с Василием, значит, ещё год поживёте, потому как за чёрную-то стену вас не пустили…

– Дай бог, дай бог, – отвечает Манефа…

– Вон какая-то помидора поехала! (О молодой бабе, проехавшей на дровнях).

– Когда писни поём, а когда – молитвы.

– Жизнь-то хорошая ныне: хлеб, сласть, кренделья – всё есть…

– Идти-то было убродно (тяжело, дороги перемело снегом).

– Невелика разница: что граммофон, что задница.

– Есть замах, да мешает страх.

– Обжали снег ребята лыжами (на лыжах).

– Что, мужики, ветряно седни?

– Ой, Манефа, ветряно… (пьяные идут, шатаются, а вечер совершенно тихий…)

– Ой, Никитёнок-то, царство ему небесное, какой был оптик! Он токо чего не видит, так не делает, а остальное всё может…

И матюг-то у него баской был, царство ему небесное…

– Бумазея-то рябенькая, наляпистая, бестолковая какая-то…

– Как дорогу-то выбрела?

– Ой, как по Дунаю – вся дорога наверху.

– Ты помнишь Ваню Сусла?

– Ну?

– Так у него пятки были такие, что шилом не проткнёшь. Только снег стает, Ваня уже босиком. А в лес пойдёт – так только пни трещат, и ни одна заноза не влепится. Вот как было раньше, а нонче ноги-то изнежили, так и в ступне боятся ступить… (босиком).

– Сходи-ко, дедушко, на реку, ещё ришоночки водицы попью… Охота… Чистой да студёной… (перед смертью).

(Ришоночка – речная вода).

Петряевская летопись

В «Алфавитной книге записей учащихся» Александры Васильевны Зайцевой (в девичестве Смирновой), проработавшей учительницей в Ивановской начальной школе всю свою жизнь, Александр Романов нашёл замечательный материал о родной деревне, сопроводив его таким словом: «Записи эти о деревне Петряеве и жителях её, старых и молодых, о событиях давних и недавних, о прежних и колхозных хозяйствованиях, обо всём, что волновало и запомнилось Александре Васильевне со своих ранних лет и до годов зрелых, нелёгких ныне, увы, уже забываемых нами. Словом, эти записи сельской учительницы имеют историческое значение для краеведения и народной памяти, и для сегодняшних горьких раздумий вообще о судьбе русских деревень».

Выписки свои он начал 11 августа 1996 года.

«Деревня Петряево расположена на берегу реки Двиницы. Дата первого её упоминания в имеющихся источниках – 1628 год.

Так и видятся первые поселенцы Петряева. Им понравилась спокойная река, лесные угодья с грибами, ягодами, дичью, окружающие деревню две речки – Шумечевка и Быковец.

Итак, деревне 368 лет, но мы предполагаем, что первые поселенцы в Петряеве поселились раньше.

А теперь о жизни и жителях Петряева. В 1894 году (т. е. чуть более века назад – А. Р.) здесь значилось 34 двора. Деревня стояла в три ряда – посады с северо-востока на юго-запад. Дома смотрели окнами в разные стороны. А лучшие три посада – с востока на запад.

(Таким рисунком А. А. Романов сопроводил свои выписки. Слева обозначены Горки (родина писателя П. В. Засодимского) и река Двиница, внизу справа – перестроенная после пожара деревня Петряево – с востока на запад, буквой Т. Третий дом справа (основание буквы) – родовое гнездо Романовых.)

В этом же году (1894), летом, случился пожар – сгорело 30 домов из 34. После этого пожара приезжал из Кадникова землеустроитель и сделал планировку поулично: деревня образовалась в виде буквы Т. Люди выстояли, начали строиться заново. Но подобное горе постигло деревню в августе 1924 года.

Автограф плана д. Петряево. Из архива писателя

Снова пожаром была уничтожена половина деревни. Но погорельцы Петряево не покинули. Лето было жаркое, горели дома и подворные постройки. У Смирнова Александра Васильевича, моего деда, сгорел только что построенный дом и двухгодовалый жеребец… У Василия Кондакова сгорела красильня, посреди деревни – новая часовня и т. д.[3]

Приходилось жить-ютиться по 2–3 семьи в одном доме, по 12–15 человек. Совместными усилиями восстановили жильё. Помогали погорельцам жители из соседних деревень. Сначала строили хлева под скот. Ведь это единственное средство для жизни. Есть скот – есть хлеб, есть жизнь.

Деревенская печь. Из открытых источников

Были сперва построены маленькие домики (кельи), которые отапливались по-чёрному. Стояла в углу печь, а дымохода не было, дым выходил в стенное отверстие.

Подобные домики долго стояли на ручье у Тихонёнковых.

Несмотря на трудности жизни, народ не покидал деревню, считая грехом оставлять своё родное гнездо. Очень мало молодых парней ушло в чужие деревни в домовики (приёмыши). Ушли из многодетных семей Смирнов Алексей в Пашиково, Соколов А. – в Большую деревню, Качанов Н. А – в Некрасово, другой Качанов Н. – в Титовское…

Деревня после второго пожара росла вширь и ввысь. Построены двухэтажные дома у Василия Смирнова, у (имя?) Попова, у Павла (?) Тихонёнкова, у Бакуничевых, у Кузиных, у Александра Чистякова, у (имя?) Сухарева, Тихонёнковых, Тихоновых (?), Романовых… т. е. у тех, где были сильные семьи.

Почти у каждого дома была поставлена сбоку зимовка (встроенная в дом нижняя изба для зимнего проживания).

У некоторых домов колодцы были прямо у дома во дворах, воду качали по деревянному жёлобу во двор ко скоту.

А колодцы были почти у каждого дома, редко где колодец был на двоих.

У многих домов были выстроены въезды для подвозки сена прямо в сарай. Дома обшивали тёсом, выпиливали разные украшения, делали резьбу вкруг окон… Они и поныне стоят, украшая Петряево. Например, дом Сухарева Николая или – почти напротив – Сухарева Василия. Талантливые были мастера. Ветряную мельницу строили на взгорке…

У каждого хозяина был амбар для хранения зерна, льносемени, гороха, гумно с овином, сеновал…

В деревне было много мастеровых людей. Михаил Васильевич Попов имел маслозавод, куда крестьяне сдавали излишки молока. Его брат Смирнов Александр Васильевич имел свой частный магазин. Второй магазин в Петряеве имел Тихонов Василий Иванович. У него могли купить соль, спички, керосин, сахар, ситец и другие товары.

Братья Сараевы – Иван и Александр – и Михаил Тихонов имели кузницы, где подковывали лошадей, чинили плуги, бороны и т. д.

В каждом петряевском хозяйстве имелись по 1–2 лошади, всю землю обрабатывали на них. В каждом крестьянском доме были по 2–3 коровы, много овец…

Василий Кондаков имел красильню, где можно было изменить цвет шерстяных и льняных ниток и тканей изо льна.

В деревне были свои портные (в нашем краю… Нинкин отец?), сапожники (Вениамин Сараев), печники, бондари (Александр Романович), столяры (Александр Сухарев)… Не было только катавалов. Но был постоянный изготовитель валяной обуви Александр с сыном из Грибцовской волости.

Не успели (до колхозов) достроить свои задуманные дома Александр Григорьевич Честный, И. А. Зайцев, А. В Зайцев, В. Т. Бардонов.

Самым тяжёлым трудом для женщин был труд по обработке льна. Осенью, уже по снегу, нужно было трепать лён – отбивать кострицу. Было холодно, мёрзли руки и ноги, а сколько пыли наглотаются… Собирались во дворе или погребке по несколько женщин при слабом свете фонаря, переговаривались, пели длинные песни…

Интересно проходили свадьбы. Сначала приходили сваты, потом устраивались смотрины, затем была образовка – помолвка. С невесты требовались подарки – дарины. В прежние годы давали в приданое корову или тёлку (моя мать, пишет А. Р., привела из Большой деревни дойную корову), или овцу, или зерно, дарились полотенца и другие рукодельные вещи.

Моей матери в приданое дали сенокосный надел по реке Корбаш. А вышла она замуж 18 лет в многодетную, но зажиточную семью. Я помню, как мы сено оттуда, с Корбаша, возили летом на одре, а зимой – на дровнях.

На реке Двинице имелись две водяные мельницы пониже Петряева. Места их и до сих пор заметны.

Василий Михайлович Сухарев построил над Шумечевкой, на высоком месте, мельницу-ветряк, которая существовала до 30-х годов… Мастерство умельцев передавалось сыновьям и внукам.

Мало осталось мастеровых в Петряеве. Вот и сейчас Анатолий Васильевич Зайцев мастерит сани (дроги, дровни, колёса). Сараев Александр Николаевич, Сухарев Василий Михайлович, Зайцев Николай Васильевич… отлично рубят срубы… Теперь уже и совхоза нету…

Александр Григорьевич Честный, В. А. Березин, братья Сухаревы (Александр, Михаил и Николай) смастерили молотилку. Она работала при помощи движка на мазуте. Облегчением для женщин стали изготовленные при помощи местных кузнецов и мастеровых льномялки и льнотрепалки.

В. А. Березин и А. Г. Честный впервые решили сажать картофель не грядками, а прямо под плуг. Это было первое нововведение на земле – под плаху!

Деревня росла. И удивительно то, что молодые парни женились на своих деревенских девках. Особенно перед военными годами. Были годы, когда за год в Петряеве праздновали по 10–15 свадеб. И были всегда они зимой. Как это было памятно и красиво! Вся деревня торжествовала! Верёвку с яркими лентами и девичьей косой протягивали от дома невесты поперёк улицы. Под ней шумно и весело проезжали на санях молодые и гости из разных домов и деревень…

Невесте готовилось заранее приданое – одежда, полотенца, мешки для зерна, полог для спасенья от комаров, половики, люлька для ребёнка… Позднее это всё стало заменяться готовыми подарками из магазинов, да и сам обычай дарения исчез. Но иконы для жениха и невесты надо было купить обязательно. Это делали крёстные матери – божатки…

А как праздновались масленицы! Целую неделю молодые люди проводили на улице, катались на санях по деревням. Бывало, сразу по 8–10, даже больше саней катят по Петряеву из конца в конец. Это – гости из соседних деревень. Это были пирушки.

Хочется ещё отметить образ и быт людей. В семье, скажем, 3–4 сына, а образовывалось несколько фамилий.

Смирнов и Попов – братья.

Буков и Бардонов – братья.

Ветчанов, Чистяков, Соколов – братья.

Кузин, Разуваев, Лебедев – братья.

Ганичев, Милотин, Панов – братья.

Тихомиров, Романов – братья.

(Почему так, не объяснено – А. А. Романов).

…Не всем жилось хорошо: мало земли, мало доходов, семья растёт, а не все были расторопны, как говорила бабушка, не все обладали «таланом».

Многие землю не могли сами и обработать или выкосить свой сенокос, и поэтому землю закладывали, продавали… Некоторые уходили на заработки в Питер, чтобы с деньгами к весне вернуться домой. Так, уезжал Александр Никонорович Романов – дед поэта Романова – в Питер, а жена его Елизавета Платоновна за зиму смогла одна свозить заготовленный лес на целый дом.

…Помню случай, который потряс не только деревню, но и всю волость. Сестра Милотина (Николая?) Мария зарубила своего брата Василия – красавца. Зарубила ночью. Никто не видел, мать своя оказалась закрытой в печи (?). Убийца скрылась, искали всей деревней.

Помню, вели её из гумна босую, а это случилось зимой. Судили в Воробьёве выездным судом, но соучастника Мария не выдала. Отсидела в тюрьме 8 лет. После войны (?) приезжала в деревню, но её худо встретили, и она уехала куда-то… Говорят, в Москву… Это случилось примерно в 1930 году, мне тогда было всего семь лет…

…Когда земли поделили по едокам, то некоторые семьи через пару лет стали богатыми. Из бедноты выбрались Романовы, Яблоковы и др. Бедно жили семьи Ганичевых, Бардоновых, Милотиных, но их бедность была не из-за нехватки рабочих рук или малого надела земли. У них всё было, но не было желания трудиться. Глава семьи часто прикладывался к самогонке, любил бродить с ружьём по лесу, посидеть с удочкой на Двинице…

…Уезжали семьи Тихомировых, Мастеровых, Честный. С ними иногда уезжали и молоденькие девушки. Так, Катерина Качанова уехала в Питер, познакомилась с парнем Гудковым, вернулась домой, а жить негде. Построили небольшую келью у пруда (у какого? – А. Р.) и стали в ней жить. Нажили целую семью, а кормились тем, что сам хозяин имел золотые руки: делал серьги, кольца, паял посуду и др. Дети его называли «папой», а в деревне это было дивно, здесь отцов звали «тятей». Поэтому Гудкова называли в Петряеве «папой римским». Он здесь и умер, а дети выросли и разъехались по другим местам уже при коллективизации. Келья их тоже топилась по-чёрному.

Многие крестьяне не очень и радели к физическому труду, занимались охотой, рыбной ловлей… Говаривали про таких: «Рыбка да рябки – потеряй красные деньки». Были семьи, которые закладывали сенокосы – они не имели и скота. Вот про семью такую – Милотиных – говорилось, что люди идут на сенокос, а они сидят, пьют чай с баранками, приговаривая: <…> (? Спросить – А. А. Романов).

Раньше деревенских жителей мало называли по фамилиям – звали по именам и прозвищам. Зюзя, Михеев, Довганов, Микишин, Ванин, Кошкин, Япан (на русско-японской войне был!), Ката-ник, Коковик и др.

Экспозиция в школьном краеведческом музее

Можно было купить землю, особенно лес у государства – у казны. Так называлось это госучреждение.

Приобретались сенокосы (нашими деревенскими мужиками) за рекой Вотчей. Это примерно в 15 и дальше верстах от Петряева. Там по берегу реки разбивали землю и под сенокос. Это было у Смирновых, Бакуничевых и Романовых. (Мой дед, пишет А. Р., Александр Никонорович, на Вотче купил сенокосы и разделал огородный участок для репы, чтобы потом сеять овёс. Я слыхал от матери, как возами дед привозил овсы и выращенную репу…)

Это всё было после пожара в Петряеве (в 1924 году). С Вотчи возили и добротный, созревший лес для постройки домов (Вот откуда могучие брёвна в нашем доме, сделанном дедом и другими после пожара! – А. Р.).

В те годы верили в чудодейство икон. Верили и молились. Раньше на столах не было клеёнок. Столы стояли голые. А перед обедом, перед гостями постилали скатерть. На ней лежали хлеб, пироги и т. д. После обеда скатерть снималась со стола, крошки собирались и стряхивались в ведро для скота.

Для праздничных дней обязательно нужна «христоская скатерть» для встречи попа-батюшки. Он отпевал молебен…

Для получения большего хлеба разрабатывали землю на покосах, называли их пашнями. Там выращивали ячмень. Таких пашен было много, почти у каждого хозяина. У каждого был сенокосный удел, а их надо было отвоёвывать своим трудом у леса.

Люди были религиозными, верили в чудеса святых и козни нечистой силы. Вот случай с моим дедом. Молодым парнем зимой выйдя на улицу с посиделки, увидел на дороге друзей, которые пригласили его в соседнюю деревню. Он пошёл, но они всё время уходили от него. Он крикнет, они подождут и опять снова уходят.

Вот на другой день родные хватились, что сына нет, нету и у друзей. Знали, что в деревне жила старушка «конкиха», которая помогала людям в таких случаях. Обратились к ней. Она помолилась перед иконой и посоветовала ехать по следам в сторону покосов. Нашли его спящим в сеновалке в нескольких километрах от деревни.

Когда его разбудили, он сказал, что всё товарищи манили его за собой. Таких случаев бывало немало… Так, за Петряевым была часовня на месте «ключа». Туда ходили люди, молились и бросали в ключ монетку, которая предсказывала исход болезни – умрёт больной или выживет?

Помню случай из детской жизни. Каждое воскресенье летом взрослые парни и девки ходили гулять на берег Двиницы. Место называлось «Подмякинницы».

Под самой деревней – берег-сенокос, а принадлежал деревне Нелидово, что за рекой. Там на берегу стояли сеновалы – сараи под сено – мякинницы. Вот там и гуляли. А мы, пацаны, тоже не отставали от взрослых. Про себя выбирали взрослого жениха. Как Галинка Новожилова. Она выбрала себе Яблокова Ивана – балагура. Он шутил, а она взаправду верила. А парнишек часто пугал: «Сейчас зарежу кожаным ножом!»

А наша ребятня не дружила с парнишками из Нелидова и Копылова. Часто были драки, все годы ссорились!..

Эта часовня стояла долго, до годов коллективизации. Решили при колхозе построить общественную баню. Брёвна от разломанной часовни привезли к пруду, свалили туда да так и забыли про постройку бани.

Мы, школьники, в 1935–1937 годы учились в пятых – седьмых классах, на концертном вечере сочинили частушку:

Уж ты баня, наша баня,

Ты красива и чиста.

Где же брёвна-то на баню?

Не вода ли унесла?

Брёвна сгнили, а иконы и разную утварь из часовни разобрали по домам…

В 1930 началась учёба в Ивановской начальной школе. Первые учителя были – Романов Александр Александрович, отец будущего писателя (потом он перешёл в Воробьёвскую школу) и Румянцев Анатолий Васильевич, который в 1938 году был арестован и отправлен в Тайшет, там и умер в лагере в 1944 году. Он был осуждён по доносу Тараканова Н. П. В 1938 году были арестованы в Петряеве ещё три человека: Тихонёнков Николай Павлович (не вступал в колхоз), Качанов А. А. (?) и Бардонов В. П. (?). Двое последних вернулись, а Тихонёнков Н. П. погиб в лагерях. Он был взят под стражу прямо на лесозаготовке (в кадре) в Микшине. А причина ареста была одна: не вступал в колхоз. Осталось без кормильца трое детей и двое престарелых родителей. У Румянцева Анатолия Васильевича осталось двое детей и двое престарелых родителей. Дети воспитывались у дяди и тётки.

Кисет. Школьный краеведческий музей

…Были созданы сельсоветы. Первым председателем Больше-Деревенского с\с стал приезжий из Сокола Тюхов Алексей Ал. (?)…

В 1941 году Б.-Ивановскую школу закрыли, так как учителя ушли в армию, а учащихся перевели в Горскую школу. Затем в 1943 году школу в Ивановских снова открыли, учительницей была Малинова Л. и другие.

В 1945 году начал работать в Б.-Ивановской школе Василий Васильевич Зайцев (вернувшийся с фронта), Александра Васильевна Зайцева (жена его), П. М. Малинов, А. В. Кучеров и др. Сама начальная школа в Б.-Ивановских была в доме раскулаченного В. В. Долотова.

…Да, а деревня искала выхода для улучшения своей жизни и помощи бедным. В лугу близ Петряева был построен склад «Мага-зея», где был ссыпан запас хлеба для особо нуждающихся и для весеннего сева. Потом «Магазея» пришла в ветхость и была сожжена тоже примерно в 30-е годы.

В 1930-м, а, может, чуть раньше стали организовываться колхозы. Первый колхоз в Петряеве так и не сумел укрепиться: не все вошли в него, скот хотя и сгоняли в одни постройки, но вскоре разобрали свою скотину по домам. И колхоз распался.

Во второй раз уже крепче зацепляли, но тоже не все записались в колхоз. Для укрепления колхоза был направлен уполномоченный Москвин. Это был человек из отряда 25-тысячников. Он поместился в доме раскулаченного Михаила Васильевича Попова (держал маслодельню и лавчонку). Хозяин дома был просто выгнан, скитался больной по деревням и умер в деревне Титовское. Его маслодельню превратили в овчарник, а в доме Попова после отъезда уполномоченного – в дет. ясли (что-то в этом роде), чтобы бабы не сидели дома, а работали в колхозе. (В. В. Зайцев и А. В. Зайцева вышли на пенсию в 1978 году, а через три года, в 1981 году, Ивановскую школу закрыли: не стало в деревнях учащихся… Ох! Значит, уже 15 лет детей нет!)

В центре – Василий Васильевич Зайцев, заслуженный учитель РФ

А дом Попова заняли под избу-читальню. Был организован ликбез, руководил которым Владимир Михайлович Быстров.

В 1936 году на торжественном заседании деревни был вручён акт на вечное пользование землёй. Председателем колхоза «Спайка» был тогда Николай Васильевич Коньков. Здесь же, в доме Попова, были организованы ясли. Детей было много.

Мы, школьники, создавали свою агитационную бригаду, устраивали вечера самодеятельности. Помню, ставили пьесу Островского «Свои люди – сочтёмся».

…Раньше (до колхозов да и при них) отмечался религиозный праздник «Преображеньев день» – 19 августа. А 21 июля был «Прокопьев день», в этот день поднимали икону, которую приносили из Георгиевской церкви. Это делалось при несчастных случаях, при недородах урожая, при болезнях скота, при засухе.

…Да, интересная казалась жизнь, но если вдуматься сейчас, поймёшь, как всё же было и трудно. Кроватей не было, спали на полу. Домотканая постель, набитая соломой, раскидывалась на пол, утром выносилась в чулан…

Одеял было много, но не ватных, а кудельных. Много было и шубных одеял (для зим).

В больших семьях спали на полатях, особенно дети. Позднее устраивались деревянные кровати…

У нас тоже так было. Жили в зимовке, нас много было – шестеро детей. Сначала были сделаны нары в углу, а потом и кровати появились. В летнее время спали в сараях, на сене. От комаров и мух были сшиты полога. Тоже сшиты из холста, вытканы в клеточку.

Много надо было обрабатывать льна: 1) начесать, 2) напрясть, 3) выткать, 4) побелить, 5) или покрасить.

В детстве рано приучали нас к прядению. Вся одежда была домотканая. Я ткала половик, 3 раза по 3 конца (конец считался по 10–12 метров!).

…Не всем приглянулся колхоз, да и бедность одолевала. И первыми деревню покинули Ник. Дорм. Яблоков, В. А. Березин. Вот дом Березина и заняли под контору колхоза и избу-читальню. Раскулачен (в Петряеве?) только один (?) дом, но многие хозяева были оверхушены – на них наложены большие налоги, которые с большим трудом возможно было уплатить.

Председателем сельсовета был Анатолий Александрович (?) Разумов, секретарём – Н. В. Андрианов (?), а позднее – В. П. (?) Кудряшов.

Описывались (?) вещи, орудия труда (О, Господи!), отбирались, отламывались постройки за неуплату таких налогов!..

Говорили тогда, что людей в Петряеве, что в Китае! С 1933 года начали распахивать и увеличивать пашни, отвоёвывать от леса земли. Первая площадь (примерно в 4 га) разделана в лесу – поскотина, назвали её «Большой поляной». Сеяли рожь, овёс. Это место и до сих пор зовут «поляной», хотя её почти не видно: всё заросло… Сюда теперь ходят все за вениками берёзовыми – чистняком.

Чуть позже разделали площадь за Быковцем в 20 (!) га и назвали «аэродромом». (Это – подвиг! Мы, мальчишки, пахали в войну! – А. А. Романов). Всю эту площадь высоко оканавили, осушили и сделали огромное поле. До сих пор оно не запущено. Клевера! Овсы!

В 1933 году в 10–12 км от деревни на берегу реки Вотча разработали огромное поле, в несколько десятков километров (?). Это случилось на Вотче после лесного пожара – назывались «Гари». В 1937 году намололи здесь 17 тонн зерна. Хлеб косили косами, а молотили молотилкой, которую туда тащили на лошадях, потом и на тракторе ХТЗ. Зерно оттуда осенью вывозили на лошадях по берегу и на лодках по Двинице (грузоподъёмные!). Солому же вывозили с Вотчи позднее санным путём. Позднее эти гари на Вотче засевались клевером, на уборку его посылалась бригада молодёжи в 15 человек во главе с опытным мужиком.

Петряевские мужики на сенокосе

В пойме реки Двиница имелось пастбище для скота в 70 гектаров – оно заливалось вешними водами. Со временем заросло кустарником и заболотилось. Колхозом решили его осушать. Вырубили лес, кустарник, выкорчевали пни. Прокопали с десяток километров канав (!). Всё делалось с умом. Осушенную площадь засеяли ячменем и получили невиданный урожай. В войну из-за нехватки рабочей силы и техники вся эта пойма пришла в запустение.

В конце 70-х и начале 80-х годов её снова восстановили мелиораторы. Сделали быстро, но по качеству хуже. Здесь трудился на тракторе Александр Николаевич Сахаров. В первые годы наскладывались до 80 (!) стогов отменного сена… В настоящее время канавы обмелели, заплыли грязью. Нет стока воды. Ныне во время сенокоса на этом лугу выборочно настогуют скирд 20. А вот в прошлом году так не мог проехать туда ни один трактор. Конных косилок нет и коней нет, и такой луг запущен… О, Господи!

Колхоз «Спайка» в то время, до войны, был одним из передовых хозяйств не только в Б.-Деревенском сельсовете, но и на Корбанге. Люди приросли к земле, к деревне, не уезжали. Уже чувствовалась хозяйская бережливость, люди стали радоваться коллективному труду. На сенокосах работали все заодно в своём звене, а было 4–5 звеньев в Петряеве.

Косили друг за другом в звене, загребали тоже. А трудились как! В каждой бригаде было по 70 человек. Были уже и конные косилки, но их было мало. Были отстроены животноводческий комплекс, скотный двор, телятник, свинарник, колодец… Работа трудная, всё вручную, но работали. Были рады, когда трудодень был и полновесным – до 4 кг зерна, но денег получали мало, копеек 15–20 за трудодень!

Построена кладовая под хлеб, конюшня, изба для хранения сбруи, был выделен и человек, который её чинил.

В Петряеве у частников было свыше 300 голов крупного рогатого скота (?), 70 лошадей – первая конеферма. Лошади выглядели рослыми, сильными, выносливыми.

Долгое время конюхами трудились Вениамин Иванович Сараев, Манефа Кокушкова, Александра Тихонова, А. И. Тихонёнков.

Зимними вечерами собирались у Ганичевых. В контору колхоза приобрели радиоприёмник, который работал на батарейках. Слушали передачи из Москвы. Во время войны радиоприёмник забрали в район.

Для детей были открыты ясли. Заведовала ими А. В. (?) Яблокова, было несколько нянь. В сенокос насчитывалось до 50 ребятишек…

В Кадникове было педучилище.

Было молодёжи по годам в Петряеве:

1922-23 гг. – 21 человек.

1924-26 гг. – 19 человек.

1930 г. – 20 человек.

1932-34 гг. – 12 человек.

1935-36 гг. – 15 человек.

1937-40 гг. – 23 человека.

Семьи были большие:

Сараевы – 9 человек, Тихоновы – 8 человек, Смирновы – 8 человек, Тихомировы – 6 человек, Буковы – 5 человек, Ветчановы – 6 человек, Бардоновы – 5 человек, Сараевы – 5 человек, Мастеровы – 6 человек, Сахаровы – 6 человек, Румянцевы – 5 человек, Новожиловы – 6 человек, Зайцевы – 7 человек, Яблоковы – 8 человек, Романовы – 7 человек (?) и др.

Работали продавцами А. А. Романов, позднее закончил Вологодское педагогическое училище и А. А. Зайцев. Они оба работали в магазине д. Ивановское.

По переписи на 1940 год в Петряеве проживало 386 человек (в деревне было 75 домов). (А сколько же ныне, спустя почти полвека, в 1996 году?) После финской войны решили искать счастья две семьи – Кокушковы и Яблоковы. Уехали в Карелию. Там и застала их Великая Отечественная война. Они вернулись домой уже как эвакуированные.

С 1941 года ушли на фронт из Петряева 82 человека (парней и мужиков). Из них 35 неженатых парней. Остались в деревне 16 мужчин – стариков (в том числе 5 инвалидов). Все тяготы легли на бабьи плечи.

Взяты для армии лучшие лошади, пахали на коровах.

Председателем колхоза был избран Александр Александрович Буков, бригадирами – две девчонки: Катя Румянцева и Павла Кузина. Встали за плуг бабы – Зайцева Павла Вячеславовна, Сараева А. Н., Романова Машка.

Инвалид Вениамин Сараев (без ноги) возглавил конюшню с кучей детей (8 чел.) без жены – отправил на фронт своих сыновей, Александра и Анатолия. Оба погибли. Посадит своих ребятишек на более смирных лошадей и отправит боронить поля (Колюха, Валька, Васька…). Последнего ребёнка пришлось отправить в детский дом.

Там он и умер.

Рано начали ходить за плугом ребята: А. Н. (?) Сахаров, Валька Тихомиров и др.

Посылали девок на строительство аэродрома под Вологдой, на ремонт дорог до Сокола. А ездили ещё на быках в такую даль. Возили хлеб на лошадях до Голубей – пристань на Сухоне (от Петряева около 60 км).

Возили сено на станцию Морженга – это около 80 км пути, и всё делали наши женщины.

Многие подростки мобилизованы на оборонительные работы за Вологду, под Череповец и др.

Приходилось возить сено на санках. Оказывали помощь блокадному Ленинграду.

Молодые петряевские парни, погибшие на войне:

1. А. Н. Зайцев.

2. Н. И. Яблоков.

3. А. М. Бакуничев.

4. В. Н. Румянцев.

5. А. Н. Румянцев (братья).

6. А. П. Тихомиров.

7. Н. А. Романов.

8. Ал-др Сараев.

9. Анат. Сараев (братья).

10. Василий Николаевич Тихомиров.

11. Михаил Александрович Честный.

12. А. А. Сахаров.

13. П. Н. Милотин.

14. Н. А. Ветчанов.

15. Н. Ин. (?) Зайцев.

16. Ин. Ин. (?) Зайцев.

17. Р. А. Яблоков.

(Целое взводное отделение!.. Примечание А. А. Романова).

Закончилась война. Вернулись инвалидами 8 человек – А. А. Тихонёнков, В. В. Смирнов, П. А. Смирнов, П. Н. Мастеров, Н. И. Мастеров, А. И. Ветчанов, А. М. Чистяков, С. А. Романов, В. А. Романов (мой дядя – А. Р.).

Не вернулись с фронта 43 человека, почти все молодые мужчины, из них 17 холостяков.

Лесозаготовки – это каторжный труд. Все работы велись вручную, спали в бараках.

Александр Сараев – кузнец. Всё мог! Звали его Олей. Кузнец Оля. Всё мог. Хороший специалист кузнечного дела: ремонтировал сельхозтехнику, повозки, колёса.

Делал бочки и кадки Романов Александр Романович.

Были свои катавалы: Павел Мастеров, В. Сараев, Буков…

Домашние лекаря: Е. А. Тихомирова, И. А. Разуваева, М. Н. Тихомирова…

В Петряеве всего осталось 50 домов, из них 5 пустых.

А вот, увы, ликвидированы дома и семьи:

1. А. В. Румянцев.

2. М. Н. Кокушкова.

3. Н. А. Зайцев.

4. П. А. Кузина.

5. П. А. Буков.

6. М. И. Тихомирова.

7. Хареза И. Романова.

8. В. А. Романов.

9. Иван А. Буков.

10. А. П. Костылева.

11. Антонина Ник. Тихомирова.

12. Л. Н. Ветчанова.

13. А. А. Ветчанова.

14. В. И. Быстров.

15. М. В. Яблокова.

16. А. Г. Честный.

17. В. А. Кондаков.

18. П. А. Тихомиров.

19. Филарет И. (?) Зайцев.

20. Мишка В. Новожилов.

21. Анна Романова.

22. А. И. Коньков.

23. В. Ив. Тихонов.

24. Иван Ал. Сахаров.

25. Н. А. Зайцев.

26. Мария Милотина.

27. В. П. Бардонов.

28. А. Н. Сараева.

29. П. Н. Мастеров.

30. А. Н. Ветчанов.

31. Агрофена (?) Ганичева.

«Петряевская летопись» заканчивается заметками А. Романова: «Осталось в Петряеве на 1996 год всего 44 человека, а мужчин всего 16. Из них трудоспособных лишь 6!

Вот к чему мы пришли… В Петряеве осталось больше домов, чем людей. Вот трагедия наших лет… Горе!.. Холодно доживать свой век на Руси…» (октябрь 1996 г.).

Вот ещё одна горькая заметка А. А. Романова о земляках: «Ушли из жизни на переломе пятидесяти-шестидесяти лет мои деревенские ровесники: Иван Сахаров, Александр Салтыков (вместе учились в ВГПИ), Николай Паутов (погиб на пожаре), Николай Молячок (родственник), а затем Валентин Сараев (колхозный бригадир), Александр Тихомиров (Фунтиков) (мой сосед в Петряеве), Юрий Копытов (капитан), сборщик налогов из Ивановских Ник. С. и др.

Остаётся после них только четверо-пятеро петряшей: Анатолий Зайцев, Александр Тихонов, Коля Тихонёнков, Саша Сахаров – тракторист…

Что мы сделали за свои жизни? Какой оставили после себя нравственный и трудовой след?..

Надо бы написать такое честное и горькое раздумье о том, как мы распорядились своей жизнью, данной нам Богом…

Да, забыл упомянуть Васю Быстрова, Николая Зайцева (пастух), Шурку Смирнова и Васю Сухарева…

Кто ещё остался и что от нас осталось для будущего? Что предназначалось нам судьбой и что с нами сталось?..»

Здесь «Петряевская летопись» обрывается, но в дневниках А. Романова найдено ещё несколько заметок об истории родной деревни:

«В 30-е годы из крестьянства выгнали мужиков наших, корбангских, на строительство под Архангельском нового города Северодвинска…» (записи 80-х гг.).

«Чудиновский городок. На реке Двинице, в окружении лесов, есть интересное место, глухое, таинственное. Исстари называется оно Чудиновым (или Чудиновским городком). Никто не помнит, чтобы здесь селились люди, если не считать в недавние годы временного лесоучастка. Испокон веку это были лесные покосы.

Два подковообразных озерка огибают с севера изношенный временем холм, с южной стороны – русло Двиницы. Можно сделать предположение, что озерки – это остатки излучины реки… Да и само название – Чудиновский городок – тоже волнует: чудь – название племён, племени, городок – городище (огороженное древнее поселение). Хочешь, не хочешь, а верится, что это следы древнейшего, дославянского поселения. Ведь заселение славянами (новгородцами) Севера началось лишь в VIII веке. Они смешались (браками) с чудью…

А в XII веке Вологда и Тотьма были уже под властью новгородцев… Значит, и наша Корбанга…»

«Церковь Георгия Великомученика на Корбанге, в Сухонском поречье Вологодского уезда, упоминалась в окладной книге 1638 года.

Корбангская Георгиевская церковь (ур. Георгиевское северо-восточнее д. Заполье), 1827 года. Холодная церковь построена в 1835 г. Каменная, двухэтажная; колокольня каменная, отдельно от церкви. Престолы в честь: вмч. Георгия Победоносца – главный, свт. Николая Мирликийского, прп. Феодосия Тотемского, свт. Василия Великого, Благовещения Пресвятой Богородицы.

В 1866 году при Георгиевской церкви было открыто приходское попечительство. На первом заседании, по предложению членов попечительства, прихожане приняли на себя обязательство обеспечивать отопление церковно-училищного дома и нанимать прислугу. На втором заседании, по подписке членов попечительства, было собрано 20 руб. 36 коп. серебром на приобретение учебных пособий.

Состав прихода на 1895 год:

• по части старшего священника – Заполье, Середнее, Заднее, Новое, Лубодино, Яковка, Воробьево, Куваево, Рогозкино, Дюрбенино, Горицы, Опашево, Ивановское, Петряево, Титовское;

• по части младшего священника – Семаково, Конино, Пирогово, Онашкино, Вел. Двор, Патиково, Косиково, Некрасово, Щекотово, Большое, Копылово, Нелидово, Сукманицы».

«Двиница. Левый приток Сухоны. „Двинами“ в древнерусском называли географические объекты одного рода. Примечательно, что длина Двиницы в месте слияния с Сухоной – 174 км, а самой Сухоны в этом месте – 127 км. Славяне отметили эту особенность и назвали реку Двиницей – двойняшкой Сухоны. А так как течение выше слияния в старину называлось Рабангой, то можно предположить, что Сухона начиналась для наших предков лишь после слияния с Двиницей. А вот там действительно есть много песчаных отмелей, пляжей (а в древности, возможно, и бродов).

Двиница – название славянского происхождения, „двины“ означало нечто сдвоенное и отражает особенность реки – ширина Двиницы в месте слияния её с Сухоной такая же, как и у главной реки, таким образом, Двиница считалась как бы „двойняшкой“ Сухоны (Кузнецов)».

«Чекшино. Впервые упоминается в 1628 году как Чекмино (относилось к Двиницкой волости). Светская (частная) вотчина. Основа „чекша-" часто встречается в северной топономии. Ее считают по происхождению лопарской (саамской) со значением "осенняя стоянка охотников". Можно найти еще одно толкование названия. В саамском "чукша" – "глухарь". Но разве не могли древние охотники охотиться здесь на глухарей, которые, возможно, водились тогда в изобилии? Переход гласных "у-и-е" допускается. Сейчас административный центр Двиницкого сельского поселения".

«Почему-то мне вдруг подумалось, что нечистая, неведомая и крестная сила, жившая в наших деревнях, лесах, болотах, сказках, народных былях – вовсе не выдумка, а проявление иной формы бытия иных существ, не знаемых нами, но соседствующих с нами в формах и сферах, не видимых нами.

Редко-редко удавалось их заметить более или менее определённо.

Оттого и страх был… И есть… И будет…» (осень 1989 год).

«Наши места – это финно-угорские племена, чудь «заволочская» (за волоками). Как память о финно-угорских племенах остались в наших краях неславянские названия рек – Сельменга, Уфтюга, Корбанга, Вожега, Морженьга (Морженга), Пудога, Леденга, Рабанга…

Основой хозяйства этих племён были охота и рыболовства. Племена чудь не знали хлебопашества, питались мясом диких животных и рыбой. Одежда – звериные шкуры. Жили в землянках. Чудь пребывала в язычестве…

Рыболовство – щука, лещ, окунь, налим, голавль, хариус, сухонская чудо-стерлядь… Извели пароходством…»

Все записи, связанные с исследованием родных мест, опираются на исторические источники:

1. ГАВО. Ф. 496. Оп. 4. Д. 525. Клировая ведомость Кадников-ского у. Георгиевской Корбангской церкви за 1895 г. (выписки Д. А. Пшеницына).

2. ГАВО. Ф. 496. ОП. 4. Д. 538. Л. 203 об. Клировая ведомость Кадниковского ул. Георгиевской Корбангской церкви за 1905 г. (выписки Д. А. Пшеницына).

3. ВЕВ. – 1866. – № 17. – С. 173.

4. ИИАК. – Петроград, 1915. – Вып. 59. – С. 185.

5. Суворов Н. Несколько статистических и топографических сведений о Вологодской епархии от начала XVII столетия до настоящего времени // ВЕВ. – 1865. – № 21. – Прибавления. – С. 817.

6. Церковно-исторический атлас Вологодской области. – Вологда: Древности Севера, 2007. – Т. 1. – С. 80, 149.

Черты и краски народной жизни

(авторские зарисовки)

Пришла, наконец-то, пора разглядеть конкретного труженика со всеми его способностями, устремлениями и нуждами. Ведь слишком долго – десятилетиями! – у нас в служебном да и в речевом обиходе фигурировал некий усреднённый «советский человек». Он был очень удобен для плановиков и статистиков, так как являл собою немого представителя народа. Однако такой среднестатистический человек – не живой труженик. Не тот, которого называем «простым человеком».

Простой человек лишь с виду прост: в обыкновенности его судьбы таится выстраданный опыт жизни. За скромностью облика, за негромким исполнением своего дела, за суровой молчаливостью нередко скрыта многодумная натура.

Мне кажется, что выражение «простой человек» не без хитрости когда-то придумали они сами – люди, занятые не видной, но повседневной насущной работой. Придумали, чтобы своим взглядом снизу вверх получше рассмотреть начальствующего над ними «непростого» человека».

* * *

Вот и я, уже пожилой человек, возвращаюсь по весенней земле к родному деревенскому дому. И пусть в нём никто меня уже не ждёт – я обогрею печным теплом свои воспоминания о матери, об отце, о многих близких людях и покажется, что я опять с ними! Иду по улице и вижу, как напротив дремучей пихты, похожей на огромную свечу, трудятся мои соседи. Подхожу, здороваюсь за руку, как друг и брат. Оказывается, песок-плывун забил водоносный слой. «Спускались на дно?» – любопытствую. «А как же, – отвечают, – ух, глубоко! Ткнёшь лопатой – плывун токо [только] вспухнет. Вон сколько его вычерпали». Я смотрю: в рыжем наплыве вся канава. «А как там держитесь?» «А там – стояки, как подмостки. Их ещё старики вбивали. До нас вбивали, а стояки что камень: не гниют. Вот как делали прежде». «Ну, а там, на дне, после плывуна-то, как бывает?» «А после – лопата звяк о камешки. Звякнет лопата, и вода аж в лицо брызнет. Зафонтанит. Чистая, холодная! Это – уже ключевой слой земли…»

Я заглядываю в четырёхугольник свежего сруба, опущенного в глубь земли, и улавливаю там, как в оконце, мерцание животворящей влаги. Вокруг стоят добрые, работящие люди, и, глядя на них, я думаю, что они сами в своей обыкновенности и повседневности живут в том ключевом слое народа, без которого машины не заводятся, земля не пашется, топоры не стучат. Без которого не добываются истины жизни, как живая вода.

* * *

3 мая 1987 г. Жаркий, почти летний день (такой резкий переход после апрельских холодов). Всё кругом сияет и радуется долгожданному теплу: Двиница, вышедшая из берегов, зазеленевшие всего за ночь (словно ждали этого дня!) черёмуховые почки, счастливые лягушки, белогрудо высовывающиеся из пруда и весело, брачно резвящиеся в воде парами, вчера сложенная берёзовая поленница перед окнами моего дома, вода в парящих бороздах загорода и старая Марья, развешивающая на бечёвке выстиранные, круглые, как домотканые солнца, половики…

Пошёл я на Двиницу, на Мелкое, на Мольское и увидел в разливе (не синем, не голубом, а белом), отразившем в себе с того берега шиферные крыши домов в Нелидове – как чудо! Будто какие-то таинственные с белыми парусами корабли сияют в разливе.

А вот лягушка, с трудом переплывающая Двиницу. Её кружит в водоворотах, сносит вниз, а она рывками, толчками всё рвётся к нашему берегу. И что ей тут надо было? Доплыла всё-таки. В воде, на клоке сена, тяжело дышит (слышно было)…

Утки летят со свистом, с гиком надо мной и вдруг – журавлиная пара! Огромные, сказочные птицы, красиво вытянув длинные шеи и плавно качая тёмными крыльями, вылетели из-за омшаника на Быковце, курлыкнули надо мной, словно привет обронили, словно поздоровались, и замахали дальше над голым жёлтым полем в разваленных копнах прошлогоднего овса, замахали, близко держась друг друга, радуясь друг другу, и скрылись в дымчатой синеве за зелёной полосой ельника – там их болото.

Я был счастлив, увидев так близко прекрасных птиц – воспетых Рубцовым журавлей! Вот это и есть чистая поэзия Родины и весенней жизни на ней!

* * *

Умерли в деревне дураки-чудаки… А жаль чего-то… Яркие были фигуры! Никого так не помнят до сих пор, как их, этих чудаков…

Ныне К. говорит: «Дураки всё отдавали, ничего не запасали, жили как Бог приведёт – и над этим смеялись. А дураки смеялись над этими людьми…

Один из них отдал свою землю соседу многодетному, а сам ушёл странствовать. Второй бросился в пожар, вытащил ребёнка. Третий пошёл в пастухи (никто не хотел) и 20 годов пастушил…

Думали, дураков хватит на пятьдесят годов, а и на двадцать не хватило…»

Да, что-то жертвенно-святое было в этих людях. Для себя – ничего!

Мать вспоминала, как мой отец стриг и мыл одного такого в саду. Весь обовшивел. Отец сжёг его рубаху, отдал свою, одел, вычистил всего, а тот молиться за него начал…

* * *

В. после всякой работы и, следовательно, крупной выпивки всегда во хмелю как бы нечаянно, по забывчивости, оставляет в этом доме то рукавицы, то топор, то и фуфайку и рано-рано утром прибегает сюда снова, чтобы обязательно опохмелиться и попутно забрать нарочно забытое. О, лукавый бес!»

* * *

Зимний морозный день весел и ярок. Небо по горизонту сиренево-розоватое, переходящее в чистейшую синь! Оно – будто высокое голубое фаянсовое блюдце с сиреневыми и розовыми оттенками по краям. Дома смеются. Снег скрипит. Даже тропки далеко видны на косогоре. Дымы… чудо! (26 января 1972 г.).

* * *

Вот до чего дожили в деревне: воз дров привезут на тракторе – и по этому случаю – опять пьянка, опять праздник. В лес ездили два часа, а за столом сидят четыре.

Стог сена притащат – опять за вино, опять праздник. Вот до чего извратили самую обыкновенную, будничную работу. Сказать бы прежним мужикам – не поняли бы, о чём речь: сроду такого не бывало в деревне, как ныне…

* * *

Солнечное утро. На тесовом крылечке в белой рубахе Романович («Ромаха») – маленький, белобородый старичок в очках, лицо благообразное, апостольское, просветлённое какой-то одной думой. Напротив него, на заборчике крыльца, стоит большой белый петух и громко поёт.

А Марья, жена Романовича, круглая, красная, почти вдвое его моложе, идёт от колодца с полными вёдрами воды. Идёт босиком, покачивается, по зелёной траве… Романович улыбается…

А. А. Романов с матерью. Автограф стихотворения

А за домиком, за частоколом огорода, молодая, холмами, дремлет рожь, а вдали, поверх неё, густо копнится березняк и ольшаник. Небо чистое, жёлто-серое, тёплое…

* * *

Ромаха – глухой. И вот когда он начинает «шептаться» с женой, то слышно на всю улицу…

* * *

Собираются пожилые женщины и вспоминают, вспоминают, как гуляли в девках, как жили в первые годы замужества… Хоть и слышали это всё уже несколько раз, но всё равно любо снова слушать и дивиться, радоваться каждой вновь припомненной детали («Надо же, надо же!»).

Да, выходит, что настоящая их жизнь – это там, в молодости, там действительно жили, а сейчас уже – вроде и не жизнь для них.

А ведь это – правда!

И как грустно сознавать, что так коротка, в сущности, истинная жизнь почти всякого человека (записи 70–80-х гг.).

* * *

Пошёл дождик. Я не сразу услышал. Только показалось, что кто-то (наверно, кто-то из ребятишек) у крыльца играет на балалайке. А когда посмотрел, удивился: мать поставила подо стрех три ведра, и вот капли с крыши летят и выбивают в звонких вёдрах какой-то весёлый балалаечный наигрыш.

Три ведра – три струи, что три струны…

* * *

В нынешних песнях о резных палисадах, о молодых стреноженных конях, о свадебных поездах и о тёщах да зятьях, оживают на мгновения лишь сладкие призраки минувшей жизни, лишь воображаемой нами подмены своих жизней и судеб под красоту былых обычаев, и какими жалкими в эти мгновения мы, поющие, выглядим со стороны!..

О, как мы хотим прислониться телом и прикоснуться душой к теплу песенного слова из бывшего времени, чтобы согреться хоть на минуту от нынешнего озноба жизни.

Да, мы уже во многих поколениях живём лишь призраками – или былого, или грядущего… (10\II–91).

* * *

Берлога человеческой души трудно постижима. Она ныне не только не стала доступней, а, по-моему, стала ещё скрытней, замаскированней. Ведь прежнего простодушия, увы, нет! Да и человеческий характер измельчал, обволокся мимикрией…

Может быть, самое главное заблуждение в человеческой жизни – это преувеличенное представление о своих личных достоинствах. Всё-таки человек даже в своих глазах хочет казаться себе лучше, чем он есть на самом деле. Вот как человек боится голой правды о самом себе! Лишь немногие, да и то на склоне лет, достигают мужества честно оценить самих себя в жизни.

* * *

Я проснулся и взглянул в окно: небо было полно пасмурного, мокрого раздумья: обогреть ли сенокосников, которые целую неделю вёдренной [солнечной] погоды валяли дурака, или плеснуть на них со зла потоки воды.

Небо долго раздумывало, словно колебалось в принятии решения: то розовыми пятнами прояснялось, то снова синё туманилось, набухая дождём. Но всё-таки опять «пожалело» дураков-людишек и к обеду прояснилось радостно и чисто.

Никак не может небо заставить бесхозных людей понимать его и уважать каждый час вёдреной погоды – блага в деревенской работе! Работают, как в цехе, с 8–9 утра, а в 6–8 часов вечера уже грабли – на плечо и – по домам, хотя сушь держится чуть ли не до 11 часов вечера.

Нет, старики работали на земле не так!

* * *

«Ты, русская печь, доживаешь свой век…

И впрямь: она была мудро рассчитана на старый, вековой крестьянский уклад с большими семьями. Печь пироги и хлеба – так уж печь, варить похлёбку разную – так уж варить, чтоб целый день стояла горячей: некогда крестьянину перед всякой вытью (едой) вновь её разогревать, да и ровным теплом наполняла деревенские рубленые избы, да и лекарем во всякую пору была – ложись и прогревай свои кости и нутро, и сказкой была – лежи на ней да и слушай деревенские бывальщины или смотри на огонь в печи, или сам сочиняй под вой ветра в трубе, и украшением избы была, побелённая, с хитрой кладкой чела, и, наконец, была твердыней векового образа мужицкой жизни…

Кроме того, была она и строгим судьёй в деле женского уменья хозяйничать, печь, варить, жарить, она сразу и налицо выявляла своих мастериц в деревне, как бы воздавала таким бабам и девкам свои гордые почести и славу…

А ныне? Семьи маленькие, возиться с печью долго и трудно (сколько дров, сколько времени!) – надо всё на скорую руку, немного всего – а хлеб в магазине, и женским искусством кичиться не перед кем, и сказки пропали – радио в избе шумит, а то и телевизор, и лекари учёные появились…

Да, всё, всё изменилось – твердыня уже рухнула, хотя ещё и стоит полузаброшенно. И жаль многого, и ничего не поделаешь, не изменишь, не вернёшь – у жизни свои жёсткие законы…

В последний раз лежу и греюсь…» (записи 70–80-х гг.).

* * *

По народным преданиям, красная рябина отводит от дома беду. Потому у нас и рябина под окном, как помню, стояла, красовалась всегда, и на зиму клали рябиновые гроздья за двойные рамы… И красиво, и «защищённо»…

О, родина моя былая, сказочная, до слёз дорогая, ныне уже не существующая в яви – лишь в снах моих, да в озарениях памяти и тоски моей жива ещё она…

* * *

Белка бегает по еловым лапам, как по зелёным этажам. Те только чуть-чуть покачиваются. А у белки хвост, что веничек рыжий, только помахивает им…

На одной ёлке позавтракала, на другой – пообедала, на третьей – поужинала, только шишки брызжут. А на четвёртой ёлке спать улеглась – благодать!

* * *

Странный житель Земли – крохотный чёрный паучок шустро бегает по этой странице. Я дунул на него, и он стремительно рванулся укрыться под блокнотом. Так быстро скрылся, что поразила меня скорость этого крохотного существа. Значит, почувствовал угрозу. Как он мог почувствовать, чем, если он весь чуть больше булавочной головки? Чудо природы! А ведь мне стоило чуть шевельнуть пальцем – и этого бойкого маленького существа вмиг не было бы на свете…

* * *

Состояние твоей руки (т. е. тебя самого) мгновенно передаётся всей колодезной цепи, лишь только возьмёшься за ручку ворота. Нервность твоя, или слабость, или сила, уверенность, бодрость, радость, восторг – всё отзывается в железной цепи!

Мгновенно! Вот тебе – и железо!..

* * *

25 октября 1983 г. в ветреный солнечный вечер налетела вдруг из-за Двиницы туча, и посыпал, завихрился, зашумел первый снег. Было очень красиво: из мутной желтизны вечера – вихри белого снега! Моментально забелели крыши, а снег всё нёсся и нёсся, плотно заполняя собою всю нашу улицу.

* * *

Вот чудо: выстывшие на морозе до сиреневой бледности тонкие ветки калины покачивали над сугробом ярко-красные, свернувшиеся от холода кисти ягод, похожие издалека на язычки пламени. В метели они то меркли, то жарко вспыхивали вновь, и метель не могла их погасить…

* * *

Учёные заметили, что, переходя из уст в уста, наименьшим переделкам и обработкам подверглись за века те из народных песен, сказок, пословиц и загадок, что относились к обрядовым и были связаны со сменой времён года, а значит, и с полевыми работами, время для которых чётко закреплялось: «Не отсеялся до Бориса (2 мая), с Бориса сам боронися, а не то и на Афанаса (18 января) не поешь хлеба на Спаса (1 августа)».

Положение солнца регулировало жизнь. Такие праздники, как Овсень и Коляда, посвящались зимнему солнцевороту, Красная горка и Семик (седьмой четверг Пятидесятницы перед Пасхой) – весне, праздник Купалы был установлен 24 июня, когда солнце проявляет наибольшую плодотворную силу.

Главным праздником весны была Красная горка (с Фомина воскресения до Вознесения). На обтаявшем холме водились хороводы, изображающие движение солнца по небу.

Зима, смерть изображались в виде соломенного чучела, оно выносилось в поле и сжигалось либо топилось в реке. В некоторых местностях это чучело называлось – Кострома.

Восклицание весны совершалось так: в начале марта пеклись из теста жаворонки, дети с ними в руках влезали на деревья, крыши и оттуда выкликали:

Весна, весна красная!

Приди, весна, с радостью,

С великой милостью,

С хлебами обильными!

Это, ясно, бывало в народе. А что пели за столом у киевского князя? Пели «Славу»… «Чтобы нашему государю не стареться, его светлому платью не изнашиваться, его добрым коням не изъезживаться, его верным слугам не измениваться. Чтобы правда была на Руси краше солнца светла. А эту песню мы хлебу поём, хлебу честь воздаём». После каждого пожелания следовал припев: «Слава!»

Так что всегда, неизменчиво и постоянно люди жаждали: Солнца, Правды, Хлеба».

* * *

Марья по первому заморозку, по инею (не терпится!) уже на чунках [санках] возит от поленницы в поле к своему домику дрова. Тащит на чунках ношу дров, а за чунками следом бредёт марьин кот.

Туда-сюда, и кот целый день за чунками ходит…

* * *

Весна. Март. Снег ползёт с крыш. Марья бродит около своего домика: дровишки возит на санках, лопатой что-то скребёт у крылечка.

На ней серая фуфайка, серый платок, валенки в галошах. Но вот она выходит на крыльцо в чёрной фуфайке и в зелёном платке. Это значит, что она пошла «гулять», то есть проведать (может, в десятый раз сегодня) Н. Лицо красное, щурится, идёт, палкой щупает тропку – худо видит, а надо, обязательно надо всё видеть вокруг и знать, кто как живёт…

Марья поутру уходит с таркой за молоком, а серый кот садится на боковину крыльца и ждёт хозяйку. Марья приходит, моет тарелочку, наливает в неё парного молока… Кот смотрит на все эти приготовления, недвижимо сидя на крыльце, а когда Марья подставляет перед ним тарелочку, благодарно вскидывает на неё свой зелёный взгляд и с большим достоинством, не торопясь, лакает из тарелочки свежее молоко.

И так – каждое утро, в один и тот же час, на одном и том же месте на боковине крыльца…

* * *

Он живёт той жизнью, которая после себя не оставляет людям никакой памяти – ни доброй, ни худой, но зато живёт он в своё удовольствие. То есть только для себя и – на природе.

А ведь он умеет очень многое: столярить, слесарить, мастерить, обращаться с машинами, с разными техническими новиками. Но опять-таки – лишь для себя. Живёт на хуторе, один. «В люди» вылезает редко.

Что за жизнь?..

* * *

Девочка – уже девушка – вплела в свою русую косу зелёную мяту с фиолетовыми (сизыми) цветочками. Лето. Деревня. Девушка босая, в лёгком платьице, и в косе её благоухает мята.

Какая красота жизни и природы.

* * *

Пастухи из ворот фермы направляют коровье стадо в зелень пастбища. Горит ветреное утро. И кое-кому кажется, что работа пастухов очень проста, даже примитивна. Но вглядись в озабоченность пастушьих лиц и поймёшь, что работа эта извечна, как мир, и необходима, как долг, и тяжела, как жизнь.

* * *

Г. окучивает в Петряеве материнскую картошку. Её огнетает тяжёлая дума… Что же творится у неё в доме? Муж опять в запое… Опять пропита мужиком зарплата. Семья кормится (красавица дочь и сын) на её скромный заработок… Страдания удивительно доброй, работящей и красивой женщины. Красота опадает от горя…

Что за чертовщина творится в мире? Мужик жрёт водяру беспросветно, а жена страдает!..

* * *

Вон вижу седого В. Он – неразумное, но серьёзное дитя жизни. Этим он и хорош, и мил, и жалок. Но о жалости говорить нельзя, ибо жалость – твоё собственное дело. В. этого не знает…

* * *

Ничего ему не мило: ни дорога домой, ни родина, ни сама жизнь.

Это уже – пропасть.

* * *

Павла Ивановна, возвращаясь с покоса, остановилась передо мной и вскинула огнетённое усталостью лицо, и я увидел её глубокий, чистый и умный взгляд. Телом остарела, а взгляд какой родниковый!.. Трагическая мудрость – в нём!

Боже мой, на каждом шагу – такие черты и краски жизни, что хоть не отрывайся от блокнота – пиши, пиши! Сама жизнь так и вламывается в глаза и душу. Сколько всего нового…

* * *

Ночная гроза в деревне. Гром ещё более ужасающ, чем днём, а молнии – как мгновенные пожары то одного, то другого старого дома. От грома дома трясутся, а от молний слепнут. Мать не может спать. Она из сеней, с кровати, торопится в избу, закрывает самовар, рукомойник, подносы полотенцем, зажигает керосиновую лампу и молится. Видит, что и в соседних избах зажигаются лампы. Значит, Марья и Павла тоже не спят, тоже молятся. И матери не так боязно: грозу пережидают вместе все старухи деревни.

На миру не страшно…

* * *

Старуха в деревне одна. Дети выросли и разъехались.

Ночь. Зима. Стужа. Спит старуха, а в ногах, на одеяле, старая кошка – подруга одиночества.

«Всё ж душа живая»…

* * *

Одна старушка из Большой деревни – мать моя рассказывала – звали её то ли Катерина, то ли Евдокия, ходила пешком в Иерусалим, ко Гробу Господню (!!!). На это хождение пешком в Галилею ушло у неё три года. В Большой деревне уже решили, что она погибла в такой дальней дороге, а она – возьми да и возвратись домой.

Мать говорила, что стала она жить в избушке на краю деревни, питалась подаянием да приработком на жниве или на огороде…

Святая старушка была!.. Все её очень любили…

* * *

Русскому человеку – или всё для жизни, или – ничего не надо! Ложь, в которой он жил семьдесят лет, нет, не жил, а унижался и бедствовал, развратили его почти до самоуничтожения. Отними у русского мужика землю и работу (а землю отняли, а Родину унизили), и он станет – страшно сказать – на всё готовым (1989 г.).

* * *

Мой ровесник – сосед по избяному заулку, окромя отлучки на военную службу, из нашей деревни не уезжал. Уж каких унижений и утеснений своего мужицкого нрава и уклада он только и не пережил за свои колхозно-совхозные шестьдесят лет, а с родной стороны – ни шагу.

Смог ли бы я так? Наверное, не смог бы (если бы, как и он, занимался только сельским делом), наверно, сорвался бы с незримой родительской привязи…

Да, так оно и вышло у меня. И объездил я, можно сказать, всю Россию… Но счастливее ли я его, моего соседа по избяному заулку, отлучавшемуся из деревни лишь на военную службу, куда-то в мурманские сопки? Нет, я не счастливее его. Он крепче и здоровей меня физически (всю жизнь с топором на вольном воздухе), двор его полон скотины (а я бегаю с сумкой на базар), дом ухожен, временем своим он распоряжается сам, в лесу ли, на речке – везде он хозяин (деревня-то наша крайняя в волости, всех ближе к лесам да болотам присухонским). Да, везде он хозяин, но зря ни дерева, ни реки не тронет…

Думаю, что мера счастья, данная нам обоим жизнью, достойна по-своему каждого… Равна, видимо… Но ведь я столько объездил. А он сидел дома.

Да, отрыв от Родины приходится искупать мерой своего счастья…

* * *

Был тихий морозный вечер. Вышел я на улицу – от сугробов – огнём обожгло, от тропинки – скрипом оглушило. Взглянул в небо – зеленоватое, как глубокий лёд. В нём звёздочки застыли, как светлые пузырьки. А крест-накрест по небу две тёмно-сиреневые полоски, будто два огромных сорочьих пера. Это следы от пролетевших ещё днём реактивных самолётов. И чистая, светлая половинка нарождающейся луны. До чего же просторно!

Шёл, скрипел деревней – над домами – дымы, люди печки топят, к ночи теплом запасаются. В окнах свет – разный, то желтоватый, то алый, то туманный – от занавесок. Смотрел и думал: вот дом счастливый – в нём живёт молодая дружная пара (он – электрик, она – медсестра), вот дом печальный (в нём вдова), вот дом благополучный (тракторист), вот дом холодный (жена с матерью-старухой в одной половине живут, в другой – муж-пьяница)… Но все они – мои земляки, я их всех по-разному люблю, уважаю, тревожусь о них, порой негодую, печалюсь… Я им всем хочу только добра и счастья. Но разве я могу дать всем того, чего они хотят? Каждый человек сам должен добыть добрый свет в своём окне, в своей душе. Каждый – только сам. Но многие этого не понимают. Они мятутся сердцем, обижаются на кого-то, сердятся, ругаются, не подозревая того, что жизнь каждого так коротка и, конечно, невозможно за одну человеческую жизнь увидеть желаемую справедливость всего мира, получить все необходимые блага для себя, испытать, что называется, полное счастье…

Выхожу я за родной косогор, с которого открывается вид на десять вёрст окрест. Везде сверкают электрические огни, на ближней ферме стучит движок – качает воду, бежит дорога в неоглядные снега, как она бежала и до меня. Но тогда не было такого света по деревням… Господи, как всё-таки хорошо жить на свете! И вспомнились прекрасные слова Жуковского: …О, родина святая! / Какое сердце не дрожит, тебя благославляя?!

Так что же я-то иногда мрачно озираюсь на окружающую меня жизнь, устаю от мучительных дум по ночам, тоскую до боли, до ножевых ударов в сердце и тоже всё хочу, как можно быстрее, даже не-медленнее устроить жизнь человеческую благополучно и счастливо? Да разве возможно такую огромную страну, как наша, так быстро повернуть ко всеобщей высокой нравственности? Ведь и прежде было своё горе, своя нужда, свои беды – человечество всегда жило, билось с ними, страдало от них и рвалось вперёд, опять же туда – к туманному своему счастью. Нет, надо понять, что за одну человеческую жизнь всего этого не переделать и сбросить с сердца лишнюю боль и тягость, а взяться за дружную и тягловую работу. Или это старость охватывает меня тоской и раздражением? Ведь в молодости этого не было. Да, наверно, это старость.

А небо дышит звёздочками, а снег палит лицо, а дорога скрипит, а Родина – вокруг меня.

Жить надо, жить!

Примечания

1

«Мама часто плакала, когда вспоминала тяжёлые эпизоды прожитых лет, которых с избытком выпало на её долю. Я тогда не всё понимал, иногда с комсомольской прямотой говорил ей: «Ну, что ты плачешь? Всё это было так давно, можно сказать, до нашей эры!» Однажды на такие слова она гневно посмотрела на меня и с возмущением прокричала: «Это для вас «до нашей эры», а для меня это было как вчера! Как тебе не стыдно в зяблые очи снег кидать, у меня до сих пор сердце кровоточит!» Было мне в то время лет пятнадцать-шестнадцать, до этого я никогда не слышал от неё такого выражения – «в зяблые очи снег кидать», я понял, что до глубины души обидел маму. Мне стало стыдно, помню, что покраснел от макушки до пят и убежал». Из воспоминаний В. Н. Сорокина о своей маме, Сорокиной Александре Никандровной, в девичестве Шаховой, родившейся 19 ноября 1910 года в деревне Корино, Корбангской волости, Кадниковского уезда Вологодской губернии.

2

Огромный рот, ротище.

3

Осенью 2016-го сгорел ещё один дом (А. Беляева). Огонь от большого двухэтажного дома едва не перекинулся на соседний: спас ветер, дувший в другую сторону, и неравнодушные петряши, сбежавшиеся на помощь.

Content

Александр Романов
Каждому слову – своя борозда. Словник

«Каждому слову – своя борозда»

Народная речь

Редкие слова и выражения

Образные высказывания

Присловья, присказки и прибаутки

Житейские истории и жизненные премудрости

Божатка Манефа

Петряевская летопись

Черты и краски народной жизни (авторские зарисовки)

Примечания