Елена Сидорова

Кактусы у нас не растут

© Сидорова Е. В., текст, иллюстрации, 2025

© Издательство «Родники», 2025

© Оформление. Издательство «Родники», 2025

* * *

Успеть увидеть человека пусть даже в кратких мгновениях, будь это твой ребенок, твой близкий, знакомый или случайно встреченный в жизни человек, понять его, проявить своё сочувствие, может быть, чем-то помочь – это прекрасная дорога любви к человеку.

Идти пешком по линии

Алёна младше Наташки на четыре года. Они дружат и различаются скорее не по годам, а по классам.

Наташке интересно рассказывать, Алёне интересно слушать. Поэтому многое из того, чему учат в школе, Алёна узнавала на четыре года раньше своих сверстников. Например, пятиклассница Наташка с увлечением учила Алёну французскому языку, когда та училась ещё в первом, а было это в те времена, когда иностранные языки начинали осваивать не с детского сада, а только с пятого класса.

Наташкины уроки французского были для Алёны увлекательной игрой, буквы и слова запоминались легко. Многие звуки Наташка произносила, чуть вытягивая вперед губы, и Алёна старательно добивалась чисто французского произношения.

– «Жё», – повторяла она за Наташкой смешившее её французское слово, которым нужно было сказать про себя.

Наташка, как заправская учительница, готовила для Алёны карточки с заданиями, позволяла разглядывать свой учебник, строго требовала знать алфавит наизусть, разучивала и распевала с Алёной нехитрые детские песенки про французских кроликов и оленей.

Девчонки учились в разных школах, до которых надо было ехать на автобусе. Правда, до своей школы Алёна могла дойти пешком по старой железнодорожной линии, которую называла просто «линькой». Линия проходила рядом с их домом, нарушая все мыслимые и немыслимые санитарные нормы и архитектурные правила. Пару раз в сутки, а то и реже, проходил по линии небольшой состав с каким-то строительным грузом. Идти в школу пешком по «линьке» было дольше, чем ждать и ехать на автобусе, зато интереснее.

Когда по железнодорожной ветке шел поезд, Алёна, издали заслышав перестук вагонных колес и гудок машиниста, переходила на песчаную тропинку рядом с линией, а небольшой состав проезжал мимо по своим рабочим делам, отстукивая колесами по стыкам рельсов свой четкий и ровный ритм: та-та́-та-тааа, та-та́-та-тааа.

Паровозик выполнял свое дело, иногда останавливался. Из вагонов выгружался щебень, или выкатывались, обернутые слоями светлой бумаги, большие рулоны черного и блестящего гудрона. Отколоть кусочек пека, потом жевать его, сплевывая накопившуюся слюну за край рельса, – было для Алёны невероятным удовольствием.

Она шла то по рельсам, старясь удержать равновесие, то по старым деревянным шпалам, уложенным на разном расстоянии друг от друга. Тогда ровный ритм сбивался, шаги получались то длинными, то короткими.

– «Раз, два, три, четыре», – считала Алёна, делая одинаковые по длине шаги, а потом произносила скороговоркой: – Пять, шесть, семь, – потому что шпалы лежали совсем близко друг от друга.

– «Un, deux, trois и quatre», – считала она по-французски, вставляя русский союз между словами для ровности ритма.

Из знакомых французских песенок под сбивчивый ритм шагов больше всего подходила песня про Авиньонский мост.

Sur le pont d’Avignon,

On y danse, on y danse,

Сюр лё пон д’Авиньон

Он и дансе, он и дансе…

На авиньонском мосту

Там танцуют, там танцуют,

На Авиньонском мосту

Там танцуют, ставши в круг…

Во французском тексте не было рифмы, а в русском переводе тем более, поэтому веселая незатейливая песенка прекрасно подходила под неровные шаги по шпалам, помогала своим настроением сделать путь до школы намного короче.

Иногда из-за неровных шагов она сбивалась со счета, а иногда из-за того, что забывала какое-то французское слово, тогда она замирала, балансируя на одной ноге, вспоминала или вовсе пропускала забытое, и вновь продолжала свое весёлое путешествие.

…К пятому классу Алёнкины одноклассники и их семьи метались с выбором изучения иностранного языка. Алёна не металась. Её родители учили в школе немецкий, но, посовещавшись, решили, что даже их совместные знания в будущем вряд ли помогут, и согласились с выбором дочки. А если что, то и Наташка поможет.

Алёна с нетерпением ждала первого урока французского языка. И вот, в класс вошла учительница. Темно-зелёный свитер, серая юбочка и громоздкие, тяжёлые туфли. На голове, прямо на макушке, гнездился закрученный пучок редких волос. На француженку она походила разве что повязанным на шее платочком, кончиками вбок, и пухлыми, немного вытянутыми вперёд губами.

– Бонжур, – медленно произнесла она, и Алёне показалось, что её сложенные в трубочку губы будто бы предназначены для произношения французских слов. Потом «француженка» показывала классу картинки с достопримечательностями Парижа, а Алёна радостно узнавала их по Наташкиным книжкам и мысленно произносила про себя: Ля тур Эйфель, лё Пантеон, ля пляс де ля Конкор.

– Знаете, – сказала учительница, – многие французские слова и выражения можно понять по их звучанию, созвучному русским словам. Вот, например, прислушайтесь – salle de bains, саль до бэн.

Она повторила выражение несколько раз, но никто из класса не услышал созвучных русских слов.

– Ну, что же вы, – огорчилась она, – бэн – это баня, неужели не слышите, а саль до бэн – это ванная комната.

Что такое ванная комната, многие пятиклашки, жившие в те времена в деревянных домах на окраине города, имели смутное представление.

– Хорошо, – не сдавалась учительница. – А вот, например, pêcher la ligne, пеше ля линь. На что похоже?

«Пеше ля линь», «та-та́-та-таа» – выстроились слова в знакомый чёткий ритм. И пока все ещё думали, Алёна вдруг сразу догадалась, что они означают, эти французские слова. Обрадованная учительница увидела её взметнувшуюся руку.

– Пеше ля линь – значит идти пешком по линии! – почти закричала Алёна.

– Пешком по линии?! – француженка замерла от изумления.

– Нет, – сникла она, – пеше ля линь – это ловить рыбу удочкой. Линь, рыба такая, линь, понимаете?

Класс не понимал, потому что не только названия такого никто не слышал, но и рыбы такой никто даже в глаза не видывал.

…На следующей неделе «француженка» почему-то не пришла на урок. Давно уже прозвенел звонок, французская половина класса терпеливо ждала. Ожидание затягивалось, как и напавшая на всех скука.

Алёне было жаль, любимый французский язык проходил мимо.

– А хотите, я научу вас? – вдруг предложила она. Народ согласился.

– Во французском языке во всех словах ударение ставится на последний слог, – удивила Алёна своих одноклассников.

– Даже в именах? – не поверили они.

– Даже в именах! – восторженно подтвердила Алёна.

И тут все стали произносить свои имена с ударением на последний слог: Миша́, Надя́, Паша́, Женя́. Всем сразу стало весело.

– А теперь я скажу, как это по-французски.

Алёна выразительно произносила: Мишель, Надин, Поль, Эжен, и имена звучали теперь совсем не смешно.

– А твоё? – спросил кто-то из класса.

– Элен, – сказала Алёна. И класс выдохнул: красиво!

Весь остальной урок пятиклашки выводили в своих тетрадях свои и чужие имена, копируя Алёнкины записи на доске и разучивая по ходу дела французский алфавит.

Никто не обратил внимания, как в приоткрывшуюся дверь заглянула их классный руководитель, которая, зная об отсутствии учительницы, давно и безуспешно разыскивала по школе оставшийся без внимания и наверняка орущий класс. Но везде была тишина. Когда она увидела за дверью старательно работающую группу, Алёну, стоящую у доски, то только и могла сказать:

– Простите, – и закрыла дверь.

Пятёрка по французскому в Алёнином дневнике заняла почти все клеточки.

…На следующий год Алёна с Наташкой начали читать «Войну и мир».

Хорошая девочка

Ляля всегда мечтала быть артисткой. Или певицей. Её папа играл на гитаре и баяне. Он не был профессиональным музыкантом, но обладал таким талантом, что, когда играл и пел, люди то смеялись, то плакали. Гитара у него была всегда, так думала Ляля. А баян купили не так давно: по вечерам папа вынимал его из футляра, открывал книжку с непонятными значками (сказал Ляле, что это самоучитель) и начинал играть. Ляля пристраивалась рядом. Ей нравилось слушать, как дышит баян, папа разрешал иногда нажимать чёрно-белые кнопки, а сам разводил меха и терпеливо ждал, пока Ляля наиграется.

А потом они стали петь. Ляля разучивала песни по старому песеннику с пожелтевшими от времени страницами, по которому, наверное, пела ещё её прабабушка. Ляля таких песен никогда и нигде раньше не слышала. Папа рассматривал мелкие значки на страничках песенника, а затем играл на баяне мелодии и пел уже со словами. Ляля их быстро запоминала, а потом устраивала концерты для соседей. Зрители и слушатели устраивались на стульях и табуретках.

Шестилетнюю Лялю объявляли как заслуженную артистку, и она начинала петь старые наивные, но очень уж выразительные песни. «Называют меня некрасивою, Так зачем же он ходит за мной…» – проникновенно выводила Ляля. Последние строчки песни вселяли оптимизм: «Если скажут, что я некрасивая, Не поверю я, нет, никому!» Ляля пела их так радостно, что минорная мелодия звучала вполне себе мажорно. Соседи дружно аплодировали. Ляля радовалась, раскланивалась перед зрителями, отец гордился своей маленькой артисткой.

Мамино участие в Лялиной мечте тоже было. В детский сад их по утрам подвозила большая аварийная машина с маминой работы. В кабине водителя на панели управления была большая рация с круглым динамиком. Мама сказала, что это радио, и если водитель включит его, а Ляля будет выступать, то её услышат много людей. Ляля устраивалась на маминых коленях, слегка поворачивалась к приёмнику и всю дорогу до детского сада пела и детские, и взрослые песни. Каждую песню она сначала объявляла особенным голосом диктора. Водитель улыбался. Мама молчала. Ляля самозабвенно пела для радиослушателей.

Повзрослев, Ляля уже не выступала перед соседями и не ездила по утрам на аварийной машине. А когда она училась в шестом классе, в городском Доме культуры объявили о приёме в театральную студию. И Ляля решила поступать. За пение она не беспокоилась, но надо было ещё читать стихи. Помогла Ляле соседка, старшеклассница Надя. Она предложила замечательное стихотворение про хорошую девочку Лиду и долго и терпеливо слушала Лялю, подсказывая нужные интонации. Ляля так сроднилась с этой девочкой Лидой, что, казалось, это стихотворение написано про неё, что это она и есть та самая хорошая девочка. Хотя, если честно, то никаких золотых косиц, затянутых в жгуты, как у девочки Лиды, у Ляли не было, а были тёмные вьющиеся, как им только вздумается, вихры. И веснушек, засы́ павших Лидину постель, тоже никаких не было.

Народу на вступительных экзаменах в театральную студию было много. В основном это были взрослые люди. Ляля увидела девочку из параллельного класса и обрадовалась, что она не одна.

Экзаменационная комиссия сидела за длинным столом в большом зеркальном зале. Ляля волновалась.

– Ярослав Смеляков. «Хорошая девочка Лида», – объявила дикторским голосом Ляля.

– «Вдоль маленьких домиков белых…», – с чувством декламировала она, рассказывая про себя и про какого-то хорошего мальчишку, который то влюблялся как Пушкин, то любил как Гейне. Если бы можно было, то Ляля пропустила бы последнее четверостишие, где упоминается Москва, потому что она жила не в Москве, а хороший мальчишка мог влюбиться, живи он и не в столице, но понимала, что так делать нельзя. Комиссия внимательно слушала. Ляля закончила читать. Никто не аплодировал, как на домашних концертах. Спросили только, читала ли Ляля Гейне. Ляле стало неловко, пришлось признаться, что не читала.

– А надо бы почитать, – сказала комиссия.

Ляля пообещала.

Дальше была песня. Ляля выбрала заранее ту, которую учили в школе. Теперь же, посмотрев на серьезные лица экзаменаторов и не понимая, нравится им её выступление или нет, Ляля решилась:

– Называют меня некрасивою, – пожаловалась она, запевая.

Комиссия удивилась. А Ляля жалела только об одном, что папы с баяном нет рядом. Эх, и устроили бы они здесь представление!

– Оттого я такая счастливая,

Улыбаюсь везде и всему:

Если скажут, что я некрасивая,

Не поверю я, нет, никому!

– жизнеутверждающе закончила Ляля свое выступление.

– Спасибо, – улыбаясь и переглядываясь, поблагодарили люди, сидевшие за длинным столом.

Надя ждала Лялиных новостей и внимательно выслушала Лялин эмоциональный рассказ. Через несколько дней в Доме культуры вывесили списки принятых в театральную студию. Там была и Лялина фамилия.

Народ в студии оказался очень разным. Были школьники Лялиного возраста, были взрослые, некоторые выглядели совсем старыми. А может, Ляле так казалось.

А потом начались занятия. Ляле нравилось всё. Одни названия предметов уже приближали её к заветной мечте. Сценическая речь! Ляля с необыкновенным старанием в полный голос заучивала дома наизусть гомеровские строки:

Двинулась рать, и как будто огнем вся земля запылала;

Дол застонал, как под яростью бога, метателя грома

Зевса, когда над Тифеем сечет он перунами землю <…>

Так застонала глубоко земля под стопами народов,

Вдруг устремившихся: быстро они проходили долиной…

– Хватит завывать, – просила Лялю уставшая мама, придя с работы.

– Это гекзаметр, – обижалась Ляля, совсем недавно узнавшая, что это такое, но не сдавалась и тихо бубнила вполголоса древние строки.

На занятиях по сценическому движению больше всего Ляле нравилось фехтование, вроде совсем не девчоночье занятие. Никакое оружие не использовалось, но сами команды, позы, движения – все это было хотя и не просто, но очень увлекательно. Пантомимы в группах она стеснялась, боялась, что над ней будут смеяться. Взрослые студийцы, кажется, тоже стеснялись, но старались этого не показывать.

Нравилась литература. Совсем не такая, как в школе. Ляля старательно записывала в тетрадку незнакомые имена драматургов и названия их пьес. Подчеркивала волнистыми линиями разного цвета имена авторов и их произведения. Читать Ляля любила и даже не сомневалась, что осилит когда-нибудь этот длинный разноцветный список.

Этюды на актерском мастерстве тоже нравились, но большей частью в них участвовали более взрослые студийцы. А школьники, такие как Ляля, чаще наблюдали.

Наступила пора зачётов. Наконец-то и до Ляли дошла очередь. Ей поручили роль Мцыри. Ляля нисколько не удивилась, что ей дали роль мальчишки. И хорошо, что золотых кос, как у девочки Лиды, у неё не было, – для Мцыри гораздо больше подходили непослушные Лялины кудри. Роль монаха дали взрослому студийцу, у которого были длинные белые волосы, не седые, а просто белые, но для старого монаха это было то, что надо. Ляля даже имени его не запомнила, потому что он её немножко пугал. Пугал какими-то вечно сонными глазами с полуприкрытыми веками с белыми ресницами. Надо было договариваться с ним о репетициях. Ляля не смела сама к нему подойти, но и он тоже не подходил. Может, ему Ляля не нравилась, а может, предложенная роль. Ляля уже прочитала всю поэму, уже выучила нужный фрагмент, уже успела полюбить Мцыри. Она видела себя в этой роли: вот страдальческий взгляд из-под растрепанных, спадающих на глаза прядей, вот обращенная к монаху рука, вот обессиленно поникшие плечи. Но совместной репетиции так и не получилось.

На зачёты пришли все. Кто не подготовился, сидели в качестве зрителей. Ляле было и обидно, что так и не получилось порепетировать с партнером и выступить, и одновременно радостно, потому что она, наверное, очень сильно бы волновалась играть перед зрителями и театральными педагогами; по радио легче, ведь тебя там никто не видит.

Но смотреть на других тоже очень интересно. Особенно понравилась Нина, девочка чуть постарше Ляли. По горящим щекам Нины было заметно, что она очень волнуется, но не подает вида. Произведение, из которого игрался фрагмент, Ляля не знала и не запомнила, но было очевидно, что это что-то очень серьёзное. У Ляли даже дыхание перехватило, когда на словах «А жизнь взяла и разломилась» Нина, взметнув вверх руки, в отчаянье рухнула в кресло, а её руки, упав, бессильно повисли. Нина была настоящей артисткой, поняла Ляля.

…А потом всё закончилось. Нет, театральная студия никуда не делась, просто Ляля переехала в другой конец города, добираться до Дома культуры стало проблематично. Вспоминая данное когда-то обещание, взяла в библиотеке томик стихов Гейне. Почитала. Не вдохновилась. Стихи показались ей слишком мрачными. Гейне любил как-то не так радостно и восторженно, как тот мальчишка, влюбленный в хорошую девочку Лиду.

В новом районе Ляля пошла в новую школу. Она вытянулась, отросшие темные кудри перехватывала на макушке заколкой. Одноклассники приняли Лялю вполне доброжелательно. Вскоре появились подружки, с которыми вместе ходили в школу и домой. Мальчишки молча присматривались.

Ей нравились и некоторые учителя. Особенно Ирина Михайловна по литературе. У нее негромкий проникновенный голос, внимательный взгляд сквозь стекла очков и красивый почерк. Именно этим своим красивым почерком вывела однажды Ирина Михайловна на доске: М. Ю. Лермонтов. Поэма «Мцыри».

У Ляли дрогнуло что-то в душе. Страдающий и отчаявшийся, влюбленный и одинокий… Ляля не переставала любить его ещё с той самой, так и не сыгранной роли.

Ирина Михайловна начала рассказывать о поэте, о поэме, и это было как первый акт какого-то чудесного спектакля, в котором Ляля непременно должна была принять участие.

Ирина Михайловна предложила прочесть фрагмент из поэмы кому-то из учеников, как это делалось обычно на уроках литературы. Лялина рука взметнулась в ту же секунду, пока остальные раздумывали или тихонько мечтали, чтобы выпало читать кому угодно, но только не им.

Ляля понимала, что класс – это не театр, не сцена, что читать ей придется сидя за партой, что невозможно размахивать руками, мысленно обращаясь к старому монаху. Значит, придется играть эту роль только голосом. А партнер ей был совсем и не нужен, ведь у него и слов-то никаких не было. Она незаметно, как бы между прочим, отстегнула заколку, кудри рассыпались, упав на лоб и виски.

– Старик! – произнесла она обессиленно, не глядя в книгу на парте, – я слышал много раз, Что ты меня от смерти спас – Зачем?.. – взмолилась она и сделала короткую паузу. А потом продолжила печальную исповедь Мцыри, перевоплощаясь в юного героя и одновременно понимая, что играет его роль.

Ирина Михайловна не останавливала Лялю, хотя, наверное, она и не планировала такое объёмное чтение на уроке.

Всю поэму наизусть Ляля, конечно, не знала, для постановки этюда в театральной студии этого и не требовалось. Закончив очередную главу, она остановилась. Класс давно уже замер. Через несколько секунд Ляля подняла голову и посмотрела на Ирину Михайловну. Стёкла очков придавали блеск немного удивленному и одобряющему взгляду учительницы.

– Отлично, Ляля, спасибо! – вежливо поблагодарила она.

И Ляля, наконец, свободно выдохнула. Роль была сыграна, и ничего, что зрители не аплодировали, да это сейчас и не главное. Она поняла, что комиссия во главе с замечательной, всё понимающей учительницей приняла наконец-то тот самый, когда-то не сданный, отложенный надолго зачёт.

Бедный Гендель

С этим преподавателем Маргоша познакомилась ещё на вступительных экзаменах, когда писала диктант по сольфеджио. Музыкальный диктант отличается от привычного тем, что диктуют не слова и предложения, а звуки, которые надо записать нотами.

Невысокий, сутулый, дорого, но небрежно одетый, с художественно растрепанной копной тёмных кудрявых волос, пронизанных седыми серебряными нитями, в очках с толстыми стеклами, пухлыми, улыбающимися губами, которых почти не скрывали небольшие седые усы, он как-то радостно вбежал в аудиторию, так же радостно сыграл на фортепиано мелодию, как будто загадывая загадку. Весь его облик говорил: А, ну-ка, отгадай!

Отгадать было сложновато, потому что играл он азартно и как-то ритмично неряшливо в отличие от наших предыдущих педагогов, которые играли музыкальные диктанты отчетливо, медленно, почти так, как диктуют в обычных школах учителя первоклассникам.

Абитуриенты недоуменно переглядывались, слушая эту непонятную диктовку, пытаясь хоть как-то уловить ритмический рисунок мелодии.

Те, кто выдержал экзаменационные испытания, встретились с Ароном Шмулевичем уже на лекциях по истории зарубежной музыки, или зарубежке, как по школьной привычке сокращали длинное название предмета студенты. О его требовательности и строгости на экзаменах все уже были наслышаны, поэтому и на лекции многие шли с каким-то внутренним страхом, готовясь к самому худшему.

Маргошу же лекции Арона захватили сразу, с первого слова. Пухлые яркие губы преподавателя в контрасте с седыми усами всё время сдерживали улыбку; глаза лучились сквозь посверкивающие толстые линзы очков. Он вел повествование, как будто шёл по какой-то сложной, извилистой и пересеченной местности, увлекая за собой тех, кто этого пожелает. По ходу повествования он сворачивал с прямого пути, отклоняясь от маршрута то вправо, то влево, но никогда не забывал своей цели и всегда возвращался на исходную точку. Казалось, что ему самому рассказывать было безумно интересно.

Маргоше нравилась эта необычная логика, она успевала зацепиться за его мысль, как за путеводную нить, и раскручивала этот волшебный клубок, наполняясь безудержной радостью открытий. Она слушала его так, как будто читала увлекательную книгу, а потом строчила в тетради, стараясь успеть записать как можно больше, конспект её пестрил вопросительными и восклицательными знаками.

Далеко не все однокурсники разделяли Маргошины восторги, кто-то бесстрастно записывал лекцию, кто-то запутывался в лабиринтах его повествования и переставал что-либо понимать, кто-то заранее боялся экзамена и переэкзаменовки. Слух о том, что мало кто сдает экзамен Арону с первого раза ходил в абитуриентской среде. Любви Арону и его предмету это не добавляло.

К экзамену по истории зарубежной музыки готовились по авторской методичке самого Арона Шмулевича. Тоненькая книжица, как и его лекции-лабиринты, была наполнена многочисленными заданиями, бесконечным количеством имён и названий музыкальных произведений, которые надо было слушать, знать, петь или играть.

Маргоша честно пыталась запихнуть в себя всю эту информацию. Но зарубежка была не единственным экзаменом в институтском курсе. Маргоша читала учебники по истории музыки, жалея, что они написаны совсем не в таком стиле и не таким языком, которым повествовал эти истории на своих лекциях Арон. Уставая от огромного потока информации, она брала в руки другие, более интересные для неё книги, и надолго зачитывалась, например, удивительной жизнью Моцарта, о которой прекрасно повествовал художественным языком Дэвид Вейс, перемежая правду и вымысел.

На утро экзаменационного дня из всех вопросов невыученным и неузнанным остался только Гендель. Информация о нём пестрела немыслимым переплетением названий городов, стран, незнакомых и трудновыговариваемых имен, и огромным перечнем его произведений. Память категорически отказывалась всё это запоминать, просто вышла и дверь за собой демонстративно захлопнула. Последние страницы учебника Маргоша дочитывала уже за завтраком, зацепившись взглядом только за одинаковые даты рождения Генделя и Баха.

…Узкий коридор перед экзаменационной аудиторией вибрировал от стрессовых волн, исходящих от студентов. Кто-то рвался сдавать экзамен непременно в первых рядах, кто-то оттягивал неприятную процедуру, втайне надеясь на усталость строгого экзаменатора. В аудиторию заходили как в кабинет врача, понимая всю неотвратимость предстоящего события.

Маргоша, как многие студенты, ощущала в голове полную пустоту, казалось, что она ничего не помнит и не знает не только про Генделя, но вообще ничего по истории зарубежной музыки. Суеверно, в надежде на счастливый билет вытащила из разложенного на учительском столе веера листков третий слева. Счастье оказалось только наполовину – Гендель и Моцарт. Тот самый Георг Фридрих, о котором читала за завтраком, тот, о котором она точно ничего не помнила. С Моцартом было проще.

Маргоша осмотрелась вокруг, заметила тех, кто умудрялся списать, хотя для этого надо было обладать уникальным талантом, потому что замеченные Ароном приходили потом на пересдачу по нескольку раз. Быстро набросала план ответа по Моцарту и стала смотреть в окно, дожидаясь своей очереди на эшафот. Высоко в небе маленький крестик реактивного самолёта именно над зданием их музыкального факультета вышивал белой нитью по голубому полю скрипичный ключ. А может быть, ей это только привиделось. Надо было выбирать тактику для своего спасения.

– Можно начать со второго вопроса? – попросила она Арона, когда подошла её очередь.

– Ладно, – согласился он, пожав сутулыми плечами.

Маргоша «села на своего любимого конька» и понеслась во весь опор. Она рассказывала о Моцарте и о Бомарше, об отце одного и об отце другого, о превратности их судеб и переплетении в одной точке с главным персонажем по имени Фигаро. «Возвышенное и земное» перекликалось в её рассказе с «Лисами в винограднике», дополняясь какой-то информацией из учебника; оживали персонажи комедии и оперы. Маргоша старалась изо всех сил, чтобы ответ хоть на один из вопросов экзамена позволил ей избежать переэкзаменовки.

Арон внимательно слушал, не перебивал и не останавливал, казалось, ему нравилась Маргошина увлечённость. А однокурсники были благодарны ей за подаренное им дополнительное время. Наконец, фонтан её красноречия иссяк. Неотвратимо надвигался первый вопрос. Маргоше показалось, что спасение можно найти только в той же удивительной логике, что присуща и самому Арону.

– Георг Фридрих Гендель родился в Германии, как и Иоганн Себастьян Бах, и в том же, одна тысяча шестьсот восемьдесят пятом, году.

Арон не спорил.

– Это говорит о том, – продолжила Маргоша, что они были ровесниками, современниками и жили в одну эпоху музыкальных стилей и жанров.

Кивком головы Арон выразил свое согласие.

Маргоша продолжала свое спасение:

– Когда мы называем то или иное имя выдающего мастера, будь то художник, писатель или композитор, то невольно ассоциируем его с определённым жанром, конкретным произведением или музыкальным инструментом. Шопен, например, ассоциируется у всех с музыкой для фортепиано, хотя у него есть произведения для скрипки и виолончели, и даже есть песни. Мы говорим Бетховен, и ярче всего в памяти проявляются его сонаты и симфоническая музыка, но список произведений композитора гораздо внушительнее. Называя Баха, мы сразу вспоминаем его органную музыку, хотя творчество Баха было необычайно разнообразным. У него есть сочинения для клавесина, флейты, лютни и оркестра.

Это было логично. Арон опять кивнул.

– А когда мы говорим Гендель, то в первую очередь приходит на ум слово оратория, один из музыкальных жанров, в котором Гендель проявил себя как непревзойденный мастер. Широко известны такие его оратории как «Самсон и Далила», «Времена года»…

И тут Маргоша замолчала.

– Дальше, – попросил Арон.

– Всё, – сказала Маргоша.

– Всё? – удивился Арон.

– А ещё в своё время Гендель был более популярен, чем Бах, – сказала Маргоша, прекрасно понимая, что это никакого отношения не имеет к Генделю как композитору.

– Бедный Бах, – иронично буркнул Арон.

Он давно уже раскрыл Маргошину зачётку и сейчас, не глядя на Маргошу, молча крутил в руках ручку. «Не неуд, не неуд, – мысленно заклинала Маргоша, – ведь хотя бы на тройку я уже наговорила».

– Ну, давайте тогда музыкальные темы, – вздохнул разочарованно Арон.

Маргоша уже почти полностью выдохлась, но спела и сыграла несколько тем из Моцарта. А бедный Гендель так и остался неозвученным.

– Всё, – то ли спросил, то ли констатировал Арон.

Маргоша кивнула.

– Да, – протянул он, – знать-то Вы знаете, но всё как-то…

Он пододвинул к себе Маргошину зачётку.

Маргоша почему-то уже поняла, что пересдавать зарубежку ей не придётся, а то, что тройка, так ладно, сдала и сдала. Она с нетерпением следила за кончиком ручки, что-то выводившей в перевернутой вверх тормашками зачётке. От волнения не могла разобрать почерк и уловить написанное слово.

Арон размашисто расписался, закрыл и протянул ей зачётную книжку.

– Спасибо, – полностью растеряв свое красноречие, сдавленно пискнула она и выскользнула из аудитории.

– Ну? Что? Как? – набросились на Маргошу однокурсники.

– Не знаю, – ответила Маргоша, лихорадочно раскрывая зачётку. Рядом с росписью Арона было написано «хорошо».

Маргоша от изумления осела по стенке на пол. Однокурсники сразу потеряли к ней интерес, ещё и поворчали, говорит, что ничего не знает, а у самого Арона «хорошо» получила.

Маргоше было радостно и совестно одновременно. Противоречивые эмоции захлестывали её, надо было срочно с кем-то поделиться. Мама, выслушав сумбурный Маргошин рассказ, чувств дочери не разделила:

– Не рассказывай хоть больше никому, – в сердцах сказала она.

– Почему?

– Так стыдно ведь, ты – музыкант, а про этого, как его там, не знаешь.

…Бедный, бедный Гендель…

Праздник розового платья

Который уже день Лёлька была под впечатлением. Во-первых, от концерта, во-вторых, от нарядов артистов. Выступление певцов и музыкантов ей понравилось потому, что и пели хорошо, и играли хорошо, и всё было по-честному, хотя Лёлька всегда сомневается, что будет по-честному, ведь в их маленький город артисты по доброй воле не поедут, ну, или, в крайнем случае, сделают одолжение: ладно, мол, хорошо, съездим, так и быть, но силы тратить не будем. Пели и играли музыканты от души, и не было никакого одолжения. За что Лёлька была им безмерно благодарна.

Но особенное впечатление на неё произвели наряды девичьего дуэта. Мягкие розовые платья, от кокетки на груди разлетающиеся множеством складок. Это было так нарядно и так нежно, что просто захватывало дух. С этого дня Лёлька замечтала о таком платье.

Вообще-то Лёлька была учительницей музыки, и в школе её звали Аллой Евгеньевной, а Лёлькой называла мама, потому что считала её ещё ребенком. А Лёлька хотела быть артисткой, но мама не отпустила. Большие города пугали, мама думала, что Лёлька без нее там пропадет.

О том, что Лёлька мечтает о новом розовом платье, маме говорить было нельзя, точно не одобрит эту затею. Мама вообще сомневалась, что Лёлька может принимать правильные решения. Поэтому в магазин Лёлька сначала ходила одна, присматривала себе какую-то вещь, а потом они с мамой вдвоём отправлялись в тот же магазин, потому что мама должна была сказать свое веское слово: брать или не брать.

Если честно, то мама и в своих решениях частенько сомневалась, поэтому иногда привлекала в качестве третейского судьи соседку Виолетту Павловну, тоже учительницу, но географии, более серьёзного предмета, чем Лёлькина музыка. Вот прошлой зимой Лёлька взяла и купила без маминого совета платье. Синее с геометрическими вставочками по вороту и небольшими шлицами по бокам. Лёлька в этом платье ощущала себя такой нарядной. Вертелась перед зеркалом, замирала в разных позах, как на фотосессии. Но мама сомневалась, поджимала губы, и по всему было видно, что не разделяла Лёлькиного восторга.

Пришлось пригласить Виолетту Павловну. Виолетта Павловна, как говорила мама, интеллигентка не в первом поколении, поэтому всегда была нарядной дамой, даже дома ходила не в халате, как Лёлька с мамой, а в платье. Красиво подкрашивала волосы, придавая им легкий фиолетовый оттенок, а на её тонких, ухоженных пальцах переливались и поблёскивали красивые перстни.

Виолетта Павловна всегда с радостью заходила к Лёлькиной маме поговорить по душам. Вот и тогда она быстро собралась и пришла, набросив на плечи нарядную вязаную шаль. Лёлька, в самостоятельно купленном новом платье вышла из-за дверей, как из-за кулис и прошлась по комнате, как модель по подиуму. Она знала, что понравится и маме, и Виолетте Павловне, потому что в этот момент видела себя как бы со стороны и сама себе очень даже нравилась. Лёлька повернулась и так и этак и замерла в выразительной позе. Виолетта Павловна засмеялась.

– Очень красивое платье, – похвалила она, – и ты, Аллочка, в нем такая красавица.

Участь платья была решена, и Лёлька с удовольствием носила его в школе. Ученики наряд тоже оценили, потому что им вообще нравилась симпатичная молодая учительница. А молодых и симпатичных все любят.

Но это было ещё зимой. А сейчас она мечтала о новом розовом платье со складочками, в котором она придет в школу первого сентября. Такая загорелая после летнего отпуска, такая лёгкая, такая воздушная, такая красивая, что просто ах!

Наряды, какие были у артистов на сцене, просто так, конечно, не продаются. Лёлька неустанно обходила все окрестные магазины в поисках подходящего материала. Упорные, они всегда добиваются своего, и, наконец, нужная ткань нашлась. Розовый струящийся шифон радовал несказанно. И Лёлька направилась в ателье. Промахнуться было нельзя, и она долго объясняла портнихе, где должна быть кокетка, где складочки, какой рукавчик, и как он должен быть похож на крылышко мотылька. Мастерица спокойно слушала эмоциональную заказчицу, делала наброски, что-то уточняла, а потом, обмерила Лёльку вдоль и поперёк и ушла, унося с собой лёгкую ткань, чтобы превратить её в сбывшуюся мечту.

На примерки Лёлька ходила как на праздник. Когда платье было готово, а оно было просто прекрасно, проявились две проблемы: шифон был настолько тонок, что Лёлька отражалась в зеркале, просвечивая своей полуобнаженностью под прозрачной тканью. И всё это было так воздушно, так нежно, так восхитительно, что хоть картину пиши. Но не то, что в школу, так и на улицу в таком виде было выйти невозможно. Пришлось заказывать чехол, который, конечно, убавлял легкости фантазируемому образу. И хотя из розового шифона-бутона выглядывала, как тычинка на длинной шее, кудрявая Лёлькина голова со счастливым, разрумянившимся от радости, лицом, всё равно чего-то не хватало. Да, этому бутону не хватало цветка на плечо. Такого, как у маминой любимой певицы. Лёльке тоже эта певица нравилась. И своей манерой петь, и легким придыханием, и умением всегда прекрасно выглядеть. Именно у нее Лёлька и присмотрела когда-то на сценическом платье украшение в виде цветка. Решено. У Лёльки тоже будет цветок.

Мама Лёлькиной радости не разделила. Может, конечно, платье и красивое, но идти в таком в школу никак нельзя. И вообще, учителю так даже неприлично. А Лёлька ждала первого сентября как никогда. Другие учителя жалели, что лето и отпуск заканчиваются, лишь Лёлька торопила время.

– Тебя выгонят сразу, как только увидят в таком виде, – предрекала мама.

И когда наконец-то заветный день настал, и легкая, загорелая, румяная Лёлька в струящемся и разбегающемся складочками шифоне с прекрасным цветком на груди собралась выходить, нет, вылетать из дома, мама перегородила ей дорогу с ультиматумом:

– Возьми с собой ещё одно платье поскромнее, если выгонят, то хоть будет во что переодеться. Или берёшь платье, или я тебя никуда не пущу.

С мамой спорить бесполезно. Лёлька запихнула в сумочку серое немнущееся платье и понеслась в любимую школу, а розовый наряд развевался на ней в такт шагам, и взлетали над загорелыми Лёлькиными плечами легкие мотыльки рукавов.

Школа, увидев Лёльку, ахнула! Ученики от восторга, учителя от удивления, завучи, особенно математик Вера Николаевна, от возмущения. Но Лёлька наслаждалась праздником, своим видом и своим выступлением. Каждый урок был новым спектаклем для класса. Сегодня для зрителей давала представление красавица-артистка, которая вдохновенно читала монологи, пела и играла на рояле. Она видела лица благодарных и восхищенных слушателей. На переменах-антрактах в кабинет музыки заглядывали старшеклассники. На неё оборачивались, когда она порхала по коридорам и лестницам. Учительский стол завалили букетами цветов. Это был триумф!

…Уроки закончились, разбежались ученики догуливать тёплые денечки. Учителя собрались в школьной столовой, чтобы передохнуть от суматошного дня, пообщаться, посидеть за чашкой чая с пирогами. Счастливая Лёлька тоже присела за стол, неимоверно уставшая от череды сегодняшних выступлений.

– Ну и удивили Вы нас сегодня, Алла Евгеньевна, – обратилась к ней строгая завуч Вера Николаевна.

– Чем? – наивно спросила Лёлька, давно готовая к тому, что её непременно сегодня выгонят из школы, как и предрекала с утра мама.

– Так нарядом своим. Явились, как будто не в школу, а на сцену. Могли бы и поскромнее одеться, построже.

И тут Лёлька легким движением фокусника вытащила из своей сумки другое платье и приложила его к себе:

– Вот так?

Учителя рассмеялись, и Вера Николаевна тоже.

– А, да ладно, – махнула она рукой, – если бы математика, то другое дело. А тут – музыка.

Почти сорванный урок

Доска объявлений в учительской была сплошь увешана «полотенцами». Так Алла называла многочисленные листы бумаги с объявлениями, распоряжениями и указаниями, которые учителя должны были обязательно прочитать и незамедлительно выполнять. Многие этих «полотенец» вообще не читали. Алла прочитывала всё, как газеты, как последнюю сводку новостей.

– Это знаю, это видела, это сделала, – отмечала она вслух.

Кто-нибудь в учительской ей говорил:

– И что ты там нашла?

Алла смеялась и спрашивала, неужели они не знают про то или про это. Те, кто не читал, даже удивлялись: «Ну, надо же?» – А вот вы ответили на вопросы с этого полотенца? – интриговала их Алла. – Какие формы контроля вы предпочитаете? Готовы ли вы проводить открытые уроки, готовы ли вы к неожиданному посещению вашего урока, готовы ли вы?..

– Тьфу, – в сердцах откликались коллеги. – Лучше бы и не читала.

А Алла уже заполняла таблицу в полотенце прямо на доске объявлений: самоконтроль, готова, готова, каждый свой урок считаю открытым.

Её ещё не раз оговорят за завышенное самомнение, но Алла действительно искренне считала, что не может быть неподготовленных уроков, пусть не всегда нарядных и парадных, но ведь для детей-то открытых, так почему нельзя прийти кому-то другому?

Но когда школа ожидала наплыв гостей на очередном семинаре или каком-то другом большом мероприятии, то Аллу уже никто ни в чём не упрекал, она просто должна была дать открытый урок. Алла вела музыку, а музыка гостям всегда была интереснее, чем какой-то другой, по мнению администрации, гораздо более серьёзный предмет. Да и Алле пришлось приложить немало усилий, чтобы с её предметом в школе считались, она убеждала в этом всех словами и делами. Участвовала и побеждала в конкурсах, о которых мастера серьезных предметов и слышать не хотели.

Если честно, то Алле нравились открытые уроки, был в этом какой-то азарт, желание найти что-то новое, удивить учеников и гостей, хотелось, чтобы они тоже сделали для себя какое-то открытие. Она ждала, как и на обычных уроках с детьми, того замечательного мечтательного выражения лиц, когда люди слушают музыку, забыв о своем статусе, о времени, ей нравилось помогать людям проникать в тайны музыкального искусства, а может быть, и в тайны самих себя.

В этот раз она остановила свой выбор на Вивальди. Да, Вивальди так популярен и известен, что многим кажется, что они всё про него знают. Хотя узнавание произведения по первым звукам ещё ни о чем не говорит.

Алла обложилась книгами, слушала до бесконечности его музыку, продумывала ходы и переходы, строила и режиссировала урок. Всё это было интересно, но всё равно чего-то особенного не хватало.

– Женька! – вдруг осенило Аллу.

Женька – бывший Аллин ученик. Когда-то в школе он ходил за ней как привязанный, не давал свободной минутки на переменах, тащился за ней следом в библиотеку, учительскую, столовую.

– Женька, – сердилась на него Алла, – ты дашь мне хоть одну свободную минуту?

Женька ненадолго отставал, но на следующей перемене опять приходил к Алле, всегда находя темы для разговора, делился впечатлениями от очередного урока, иногда ворчал на учителей, задавал немыслимое количество вопросов, рассказывал про музыкальную школу, в которой он учился играть на скрипке.

Коллеги подшучивали: «Алла опять со своим «хвостиком»!

Женька воспитывался матерью – он называл её маменькой – уже немолодой, полной и смешливой женщиной, которая обожала сына. Он рос балованным барчуком в окружении женщин, кроме матери близкими ему людьми были тётка и его двоюродная сестра. Наверное, и Алла входила в его избранный женский круг. Он тянул её в гости, и она изредка к ним заходила. Женька хвастался новыми редкими книгами, чувствовал своё превосходство, когда узнавал, что Алла каких-то книг ещё не читала, иногда проверял Аллу на знание настоящих фамилий классиков, скрывавшихся под известными всему миру псевдонимами. И удивлялся, если она вдруг давала правильный ответ. А вообще-то, и мать, и сын были всегда ей рады. Поили чаем со сладостями. Женька сыпал анекдотами, маменька смеялась и любовалась сыном.

После школы Женька поступил в музыкальный колледж по классу скрипки. Благополучно окончил его и выбрал себе работу, абсолютно не связанную с музыкой. И у Женьки была скрипка. Не Страдивари, конечно, но что-то близко, настоящий, дорогой музыкальный инструмент.

То, что Алла не умела играть на скрипке, не имело никакого значения. Эта скрипка была сейчас очень нужна для открытого урока по Вивальди.

На этот раз Алла сама напросилась в гости, не вполне уверенная, что сумеет заполучить драгоценный инструмент. Женька с маменькой как всегда были безмерно рады её появлению, опять пили чай, Женька рассказывал анекдоты, и они втроём безудержно хохотали. Скрипку Алла всё же получила, в придачу Женька дал почитать какую-то редкую книгу, с обязательством непременно вернуть. Казалось, что книга для него была более ценной, чем сама скрипка.

На открытый урок гостей набилось в кабинет раза в два больше, чем учеников. Алла предусмотрительно убрала скрипку подальше от глаз, готовя для всех сюрприз.

…То, что урок не заладился, Алла поняла сразу. Что бы она ни рассказывала, о чём бы ни спрашивала, класс не реагировал, ему почему-то было неинтересно. Гостям, а это был очередной семинар для директоров и завучей школ, наоборот, было интересно, как Алла выкрутится из этой ситуации, когда ученикам ни тепло, ни холодно, когда глаза не горят, и каждый ответ приходится «вытаскивать клещами». Конечно, всё можно было списать на волнение школьников перед таким мощным нашествием гостей и их страх ответить неправильно. Но все ждали мастерства учителя, как бы говоря: «Ну-ну, покажите-ка нам, победительница конкурсов, свой высокий уровень».

Звучала музыка Вивальди. От барочных перепадов динамики, от пронзительно взволнованного трепета солирующей скрипки у Аллы бежали мурашки по коже, причем всегда, сколько бы раз она не слушала эту музыку. Дети сидели вежливо отрешенные, никакие мурашки у них не бежали. Это был провал. Алла заливалась горячим румянцем стыда и беспомощности, мысли лихорадочно метались в поисках выхода из этой неприятной ситуации. Хотелось убежать с этого урока, уйти из класса, с работы и вообще в никуда.

Алла замолчала, постояла в задумчивости несколько секунд в абсолютной тишине, затем отошла к подоконнику, отодвинула легкую занавеску и вернулась к учительскому столу со скрипичным футляром в руках. Это было что-то новое. Шестиклассники оживились, их глаза засверкали индикаторами включённости. Медленно, как факир в цирке, щелкнув замочками, Алла стала открывать таинственный футляр. Не глядя на учеников, она поняла, что это тот спасительный крючок, на который клюнула сонная и ленивая рыбка.

Алла бережно достала из футляра матовый, темного дерева инструмент. Класс был готов рвануть со своих мест, чтобы вблизи посмотреть на настоящую, не нарисованную на картинке, живую старинную скрипку и, может быть, даже принадлежащую самому Вивальди.

И совершенно не умея играть на скрипке, лишь изредка касаясь смычком скрипичных струн, Алла продолжила рассказ о композиторе, о его жизни и музыке, о его любимом инструменте. И скрипка, казалось, понимала её, отзывалась сочным, ярким, красивым звуком на любое прикосновение. Класс замер, затаив дыхание. Класс не заметил, как музыка уже звучала в записи. Класс махал руками, чтобы задать тысячу вопросов. Гости тоже оставили в стороне свои критические наблюдения.

…Совершенно опустошенная, без сил, в полном недоумении, как могло случиться, что такой интересно задуманный урок почти провалился, Алла побрела в школьную столовую, чтобы хоть как-то отогреть свою измученную душу.

За обеденным столом сидели свободные от уроков учителя, обсуждая свои, как правило, школьные проблемы и радости.

– Ну, как? – спросили они Аллу.

Она махнула рукой:

– Кошмар. Провалилась бы по полной программе, если бы не скрипка. Вот тебе и Вивальди.

– Вивальди? – тут же откликнулась Нина Николаевна, учительница русского языка и классный руководитель того самого класса, с которым Алла только что пережила не самые лучшие минуты своей жизни.

– А у нас вчера был совершенно замечательный классный час о Вивальди. Его провела Катюша, студентка-практикантка. Ой, как интересно она рассказывала, я даже тетради проверять перестала, – продолжала беспечно восхищаться Нина Николаевна.

– Что??? – изумилась Алла. – Она рассказывала о Вивальди?

– Да, – радостно продолжила учительница. – Катюша – прелесть, замечательная девочка, мы все так заслушались, что и уходить не хотелось.

– Так вот оно что, – простонала Алла. – Эта ваша замечательная девочка почти сорвала мой открытый урок. Господи, если бы не Женькина скрипка…

Когда Алла снова пришла к Женьке, то за традиционным чаем среди бесконечных анекдотов, неизвестно как умещавшихся в Женькиной памяти, она уже рассказывала маменьке с сыном всю эту историю в лицах, перекручивая безысходную мрачность события на оптимистический лад.

Алла вернула редкую Женькину книгу, а в скрипичный футляр положила большую плитку шоколада.

Ей оставалось только надеяться, что Женька найдет там шоколадку, когда откроет футляр, чтобы проверить сохранность скрипки.

А если не откроет?

Лягушка-путешественница

– Мама, – канючит Кирилл целый вечер, – помоги мне.

– Ну, что тебе, Кира? – вздыхаю я устало, завершая все хозяйственные дела на кухне.

– Мне нарисовать надо. У меня без рисунка не примут, – жалуется сын.

– Что не примут?

– Задание по английскому без рисунка.

«С ума все посходили, что ли, – мысленно возмущаюсь я. – С какого перепуга задание по иностранному языку не принимают без рисунка?»

Сын не умеет рисовать. И я не умею рисовать. И вообще никто у нас в семье не умеет рисовать. Да, это он по адресу, называется, обратился. Кира об этом знает, но к кому же тогда обращаться за помощью?

– Что хоть нарисовать-то? – безнадежно спрашиваю я.

– Лягушку-путешественницу.

– Лягушку? – радуюсь я. Лягушка – это то единственное, что я могу хоть как-то изобразить. Меня научила мама, потому что и она кроме лягушки тоже ничего больше рисовать не умеет.

Я забираю у Киры листок, усаживаюсь за кухонный стол и уверенно начинаю действовать по заученному с детства алгоритму: скобочка сверху, скобочка снизу, посередине горизонтальная линеечка – голова. Две скобочки покруглее над головой – глаза. Скобочка слева, скобочка справа – туловище, а дальше сплошные палочки: палочки-ручки, палочки-ножки, палочки-пальчики, и, наконец, кружочки на пальчиках. Уф!

– Ну, вот тебе и лягушка, – вполне довольная своим шедевром, говорю я сыну.

– А путешественница? – спрашивает он ноющеобреченным голосом, не разделяя моего оптимизма.

– Какая путешественница?

– Ну, лягушка-то – путешественница, а на картинке этого не видно.

Я посмотрела на рисунок. Правда, не видно.

– Ладно. Иди пока, – отпускаю я сына.

«Путешественница», – задумываюсь я. – Путешественница, значит, с чемоданом.

К одной из верхних лапок добавляю ещё одну скобочку – это ручка. С самим чемоданом сложнее. Я долго и старательно вывожу стороны чемодана. Лягушка с багажом мне уже начинает нравиться. Добавляю скобочки-застежки. Красота!

Путешественница – значит, много где побывала, и на чемодане появляются наклейки из скобочек. Я начинаю входить во вкус.

Лягушка-путешественница. Путешественница – значит, девочка. Точно! Я втискиваю на макушку между большими лягушачьими глазами маленький бантик. Лягушка стала немного походить на большеротую мартышку. Ничего, потом раскрасим зелёным, и будет вылитая лягушка, ведь обезьяны зелёными не бывают.

Для полного завершения образа дорисовываю юбочку, и неважно, что она почти перекрывает лягушкины ножки. Мне всё нравится!

– Сын, – радостно зову я Киру. Принимай работу!

Сын смотрит на картинку и немного удивляется такой трактовке образа.

– А утки где? – спрашивает он.

– Какие ещё утки?

– Те, которые лягушку несли?

Вот утки – это совсем не проблема, у нас полно трафаретов с самыми разными птицами. Покупали ради интереса. Вот теперь и пригодились. Мы с сыном с удовольствием наобводили по трафаретам летящих уток. Я была в плену творчества, и мне захотелось добавить к композиции ещё одну утку, летящую навстречу стае и крутящую у виска кончиком крыла, мол, что за сумасшествие тащить на себе лягушку, да ещё и с чемоданом. Но сын отговорил. И правильно сделал, трафарета с такой уткой у нас не было, а нарисовать её самим из скобочек у нас не получилось бы.

Теперь Кире лягушка понравилась, сразу видно, что путешественница. Спокойный семейный вечер завершился совместным раскрашиванием картинки.

…На следующее утро Кирилл со своим другом Даней стояли в очереди у учительского стола с рисунками в руках. Даня заглянул в рисунок Кирилла и спросил:

– Сам рисовал?

– Ага, – соврал Кира.

– Сразу видно, – с видом знатока резюмировал Даня.

– Как это? – удивился Кира.

– Лягушка ещё ничего, а вот чемодан у тебя вышел какой-то кривоватый.

Всё хорошо

Первоклассника Митю не приняли в школьный хор. Это было для него страшным ударом, потому что Митя очень любил петь и даже не сомневался, что его обязательно примут в хор. Он представлял, как он стоит среди других детей, а перед ними дирижёр, и всё это так красиво: и их нарядные костюмы, как у детей в концертном зале, куда они однажды ходили с мамой. И дирижёр тоже нарядный, и он так красиво размахивает руками, а дети его слушаются, и то все вместе поют, а то все вместе молчат. Митя решил, что ему просто необходимо петь в хоре.

Он даже к учительнице музыки подошел и объяснил, что поёт он лучше всех и это даже проверять совсем не обязательно. А все почему? Да потому, что у него стрижка особенная, на затылке оставлен более длинный, чем остальные волосы, хвостик. И друга его Саньку тоже проверять не надо, Митя может поручиться, что Санька тоже очень хорошо поёт. Но учительница всё равно проверила, то есть прослушала детей, чтобы убедиться в наличии у них музыкального слуха.

И вот, Саньку приняли в школьный хор, а Митю не приняли. Страданию Мити не было предела. Страдал он ещё и потому, что Санька был его лучшим другом. Потому что он умел долго слушать и не смеяться. Другие дети часто убегали, не дослушав. А все потому, что Митя мог кого угодно заговорить. У него эта говорящая кнопочка почти не выключалась.

Митя мог рассказывать про то, как он был в океанариуме и видел там акулу, морских коньков и ско́тов. Когда его поправляли, что не ско́тов, а скатов, Митя возражал, что они ниоткуда не скатываются, а просто пасутся себе в зарослях зелёных водорослей.

Митя мог объяснить, что искусственное дыхание, это как бы такой поцелуй.

Потом Митя говорил, что он с родителями ездил в Питер. Он с упоением произносил слово Питер по сто раз, у него оно звучало как Питир: «Там, в Питире, у них в Питире, мы в Питире…» И неизвестно, что ему больше нравилось – сама поездка или звучание слова. Когда его удалось притормозить и задать вопрос, а как же правильно называется этот город, то Митя даже слегка подрастерялся, немного подумал и робко и вопросительно предложил:

– Москва?

И все почему-то смеялись.

Митя мог узнать пролетевшую за окном ласточку, а когда его спрашивали, как он понял, что это ласточка, то он говорил, что ласточка всегда высоко поднимает ногу, и он, тут же отводя свою ногу назад, с удовольствием демонстрировал ласточкин полет.

Митя не понимал, почему опять все смеются, когда он, предлагая на уроке вариант словосочетания, говорил: жареный петух. Но ведь бывают же жареные курицы.

Митя замечал то, на что другие и внимания не обращали. Так, увидев на стене здания трёх нарисованных жар-птиц, Митя говорил:

– Это сказка после сказки.

– Как это? – не понимали его.

А Митя пояснял:

– Ведь в сказке волшебная птица одна, а здесь трёх нарисовали, вот и значит – сказка после сказки.

И вот такого замечательного и интересного Митю, с которым по-настоящему дружил только Санька, не приняли в хор. Рухнула его заветная мечта выступать на сцене. Митя воспринял это как самую страшную несправедливость, ведь у него были все основания, чтобы петь в школьном хоре, даже прическа.

Тогда мама повела Митю в музыкальную школу, договорившись со своей знакомой преподавательницей, чтобы та прослушала сына.

– Митя, давай сходим к Вере Сергеевне, пусть она вынесет свой вердикт.

– Куда вынесет? И что это такое – вердикт? – тут же спросил Митя.

Мама всегда старалась объяснять сыну непонятные для него слова, но на этот раз немного смягчила объяснение:

– Пусть Вера Сергеевна прослушает тебя и решит, подходишь ты для того, чтобы петь в хоре или нет.

В музыкальной школе было очень интересно. Мите всё понравилось: и сразу два пианино в кабинете, и портреты серьёзных мужчин на стенах, у некоторых из них были, конечно, не такие как у Мити, но тоже удивительные причёски. Но особенно понравилась лежащая на столе в раскрытом футляре красивая, блестящая скрипка. Митя залюбовался скрипкой, при этом успев попечалиться о том, что его не приняли в школьный хор.

Вера Сергеевна предложила Мите что-нибудь спеть, потом постучала карандашом по столу, попросив его повторить. Потом сама пела разные звуки, а Митя снова за ней повторял. И при всём при этом он успевал задавать вопросы, чтобы непременно узнать:

– Почему скрипка так немузыкально называется, разве она скрипит?

– Из чего делается смычок? А если из конского волоса, то из гривы или из хвоста? И как потом живут лошади без грив и хвостов?

Мите было интересно, почему часть смычка – это трость, но ведь на смычок не опираются при ходьбе.

Вера Сергеевна была очень терпеливой и внимательно слушала Митю, успевая между заданиями отвечать на все его многочисленные вопросы. То, что у него нет координации между слухом и голосом, она поняла сразу. Над этим, в принципе, можно поработать, но Митя не мог ждать. Он хотел выступать на сцене.

– Может тогда тебе надо стать артистом? – предложила Вера Сергеевна.

– Это Ваш вердикт? – уточнил Митя.

– Это моё предложение. У тебя хорошая дикция, ты очень выразительно говоришь. И артисты тоже играют на сцене.

– Играют? Они же взрослые люди!

– Ну, это так говорится. Скажем так – выступают.

Митя задумался.

– Ты можешь пойти в детскую театральную студию.

– А дирижер в театральной студии есть?

– Там режиссёр вместо дирижёра.

Несколько минут Митя молчал, раздумывая о чём-то своём. Мама с благодарностью переглядывалась с учительницей, помогая Мите собраться на улицу.

Они вышли на крыльцо школы. Мама, держа Митю за руку, облегченно вздохнула, считая проблему решённой.

– Ну, что, сынок! Всё хорошо? Идём?

– Всё хорошо, мама, – сказал Митя серьезно и решительно добавил:

– Идём скорее покупать скрипку. Это мой вердикт.

Оптимист

Один из нелюбимых школьных предметов у Егора – окружающий мир. По его мнению, там много непонятного и очень много задают. Он называет предмет «окружайка». Дети вообще любят сокращать длинные названия, к неудовольствию учителей. Физра, изо – это понятно, это и мы так когда-то называли, ещё и потому, что длинное название предмета никак не вмещалось в строчку в дневнике. Ну, вот теперь ещё и окружайка.

В один прекрасный день Егор готовил домашнее задание по окружайке, учил биографию академика Вернадского.

– Вам дали такое задание? – сильно удивившись, поинтересовались мы у нашего третьеклассника.

– Да, это и в учебнике записано.

Мы открыли учебник. И действительно. Нужно было привести примеры благородного служения людям, рассказав о каком-нибудь известном человеке.

Оказалось, сын сам выбрал именно Вернадского. Откуда пришло ему это решение, где он услышал фамилию учёного, остается только догадываться, возможно, от названия станции метро. Желая помочь сыну, я, набрав «Вернадский» в поисковой строке, заглянула в интернет, споткнулась на первых же терминах и именах и тонко намекнула мужу, чтобы помог ребёнку. Папа с сыном довольно долго сидели за компьютером в поисках нужной информации, постарались откинуть всё, что непонятно или нереально запомнить, и распечатали текст.

Потом целый вечер наш ребёнок ходил по квартире с бумажными листами, рассказывая вслух биографию академика, изредка останавливаясь и заглядывая в текст.

Мы волновались и тихо, чтобы не слышал Егор, возмущались и выбором сына, и таким сложным и непонятным заданием.

Назавтра Егор принёс по «окружайке» тройку.

– Как? – изумились мы. – Ты ведь так готовился.

– Учительница сказала, что мой рассказ детям было слушать скучно и неинтересно. Вот поэтому и тройка.

– Да ладно, – не унимались мы. – А другие что тогда рассказывали? И было ли интересно?

– Да, – сказал Егор. – Было очень интересно! Первый ряд ставил сказку «Репка».

Мы с мужем недоуменно переглянулись: «Где Вернадский и где «Репка»?

– А это задание со следующей страницы учебника, где написано про воображение, без которого нельзя сочинить даже сказку, – пояснил сын. – Ребята разыгрывали сказку по ролям, Репкой был Антоха, он у нас в классе самый румяный и… – он слегка замялся, – и большой.

– А у них какие отметки? – поинтересовались мы.

– Им всем поставили пятёрки! Даже Репке, хотя у Антохи совсем не было слов, ведь он же репка, – объяснил нам Егор.

Мы с мужем промолчали, но с трудом побороли желание немедленно бежать в школу и разобраться со всей этой ситуацией.

– Ты не обиделся? – только и спросили мы сына.

– Нет, это было конечно странно, но почему-то и очень смешно, – ответил наш маленький оптимист.

Простите…

Лёнька учился хорошо всегда. Голубоглазый, светловолосый, такой ясный и правильный и внешне, и в учёбе. Не был ни заводилой, ни тихоней. Просто всегда был хорошим мальчиком, хорошим учеником. Проблемы начались в выпускном классе, стали для всех полной неожиданностью и удивлением. Нет, школу он не прогуливал, на уроки ходил, никогда не опаздывал, не грубил, не дерзил, но совершенно не учился.

– Ты готов к уроку? Принёс задание? Написал сочинение? – тщетно взывали учителя всех предметов.

– Нет, – в ответе ни вызова, ни наглости, сплошное спокойствие.

Добиться понимания, что не так, не удавалось никому. Учителя бились безрезультатно, да и выбор был небольшой – либо завалить двойками, (единицы, как правило, в школах не ставятся), либо оставлять в журналах пустые клеточки, в надежде когда-нибудь их заполнить. Классный руководитель и от родителей ничего добиться не могла.

На малом педсовете в кабинете директора проблема с Лёнькиной успеваемостью, а точнее с неуспеваемостью всплыла, поразив всех предметников своей одинаковостью. Педсовет на то и собирался, чтобы решать проблемы всем миром.

Лёнька все предыдущие годы «шел на медаль». Медаль грозилась уплыть не только из Лёнькиных рук, но и из достижений школы.

– Что же делать? – вопрошали учителя. – Как быть, где теперь взять не только пятёрки, ведущие к медали, но вообще какие-либо отметки?

Директор, сдержанный на эмоции мужчина, переждав всю эту суету, сказал коротко и однозначно:

– Медали быть! Работайте!

Учительница литературы, обожавшая свой предмет, своих учеников и свою школу, всё же не выдержала:

– Но ведь ему же сочинение писать! Если он не сдаст хотя бы пару-тройку работ, я не смогу поставить ему отметки, – сокрушалась она.

Большинство педагогов промолчали: или решили не спорить с директором, или не связываться с упертым в своем ничегонеделании Лёнькой. Может, вспомнили, что столько лет у них был замечательный ученик, который никогда их не подводил. Теперь и они были готовы отблагодарить его за все годы добросовестной учебы, ну, мало ли что на человека нашло.

Марина Николаевна осталась в директорском кабинете, подождав, пока все выйдут.

– Мне не за что поставить отметку, – решительно сказала она, – весь класс был свидетелем моих переговоров с этим учеником, когда я спрашивала, требовала, недоумевала, возмущалась, пыталась поговорить, и ничего: ни слова, ни строчки в ответ.

Марина Николаевна ждала ответа директора.

– А по-моему, так всё ясно, – резюмировал он.

– Вы хотите сказать?..

– Да, – поставил он точку в разговоре.

Возмущенная Марина вылетела из кабинета, готовая уволиться в ту же минуту. Этот порыв периодически захватывает учителей в каких-то сложных ситуациях, но уходят в таких случаях, как правило, немногие.

Парламентёром на этот раз выступила завуч, и в результате долгих переговоров было решено, что Лёнька сдает зачёт по предмету по всем, ну, или по любым темам на выбор. Как выкручивались остальные учителя, Марине было неведомо.

На зачет Лёнька пришел. Как всегда вежливый и спокойный. Парламентёр тоже пришла выполнить свою миротворческую миссию до конца. Наверное, чтобы предотвратить развязывание боевых действий. Войны не случилось, и, посидев недолго и послушав диалог Марины с Лёнькой, завуч ушла с чувством выполненного долга.

Лёнька рассказывал, что знал, ни тетради, ни шпаргалок у него не было. Из того, что он наотвечал, можно было выкроить жалкую троечку, и это было бы честно. Но разговор шел не о тройке. Как и он, Марина ждала конца этой томительной экзекуции. Наконец, его ответы иссякли. Они оба замолчали.

Именно сейчас должен был состояться разговор, который надо было начать гораздо раньше, чтобы не доходить до такого финала. Но как это сделать в огромной школе, когда у учителя сотни учеников, таких разных, сильных и слабых, ярких и тихонь, открытых и так и оставшихся «белыми пятнами» на твоей педагогической карте.

Марина не знала, как начать.

– Что с тобой, Лёня? Что происходит?

– Не знаю, – ответил он.

– С тобой всё в порядке?

– Да.

– Ты здоров?

– Да.

– Какие-то проблемы дома?

– Нет, все нормально.

– Тогда в чем дело? Куда подевался тот замечательный ученик, которого мы знали столько лет?

– Не знаю.

Его до предела лаконичные реплики не давали ответов на вопросы. Чувствовалось, что он не просто не хотел отвечать на эти бесчисленные вопросы, которые очевидно ему задавались не впервые, казалось, он и правда не вполне осознавал, что с ним происходит. Он не испытывал неприязни к школе или к каким-то конкретным предметам, или персонально к кому-нибудь из учителей. У него были хорошие отношения с одноклассниками. Просто что-то внутри вдруг переключилось или, лучше сказать, отключилось, что заставляло его раньше учиться. А может, он просто устал хорошо учиться.

Марина понимала, что не вдруг, что должны быть какие-то механизмы, которые можно было вовремя настроить, вовремя запустить, чтобы не произошел этот сбой, столкнувший, как авария, с привычной и ровной колеи всех участников движения.

Он спокойно ждал её решения и, как вежливый человек, не порывался быстрее уйти. А Марина всё ещё собиралась с духом, чтобы выполнить то, что для неё было важнее отметки.

Наконец решилась.

– Я хочу сказать тебе то, что мучает меня сейчас больше всего. К моему великому разочарованию, – она подчеркнула интонацией слово великому, – ты не учился целый год, игнорировал все мои обращения, все просьбы. Мои вопросы остались без ответов. То, что ты сейчас рассказал, тянет лишь на троечку. А мне приказано поставить тебе пятёрку. Это нормально?

– Думаю, что нормально, – сказал он уверенно, но спокойно и не вызывающе.

– Нормально? – искренне изумилась Марина в очередной раз, но сдержалась, чтобы не выплеснуть это изумление наружу:

– Нормально, что целый класс был молчаливым свидетелем этой истории, а сейчас ты выйдешь из кабинета с пятёркой за год, взявшейся из ниоткуда? Какой вывод сделают твои одноклассники обо мне, о других учителях? Как после этого работать в школе? Как спокойно жить, зная, что ты, как учитель, совершил подлость?

Его ответ уже не удивлял:

– Не знаю, – пожал он плечами.

– Видишь ли, мне очень бы хотелось верить, что ты всё же понимаешь, что сейчас происходит преступление против совести, против порядочности, против чести. Мне это не просто неприятно, мне больно. За себя, что не бросила все силы и время, чтобы этого не произошло, за тебя, потому что с тобой что-то происходит, а ты и не думаешь откликаться на помощь. Мне больно ещё и потому, что я не могу быть честной до конца, поставить тебе тройку и уйти из школы.

Марина с трудом сдерживала себя, чтобы держаться спокойно:

– Потому что за моей спиной мои собственные дети, а им пока ещё не понять, что значат муки совести и проблемы, и сложности взрослой жизни.

Она сделала паузу.

– Я поставлю тебе эту нечестную пятёрку за то, что все предыдущие годы учебы ты был безукоризнен, за то, что я не знала с тобой никаких проблем, за то, что ты, в конце концов, не проигнорировал зачёт, и даже что-то отвечал. Но от всей души я желаю тебе главного: пусть в твоей жизни ты никогда не окажешься лицом к лицу перед выбором – совесть или подлость. Я не желаю тебе этих ужасных мучений.

Он не порывался уйти, слушал внимательно, иногда опустив голову, иногда вскидывая свой взгляд на учительницу.

– Иди, – выдохлась она.

Он ушел, а Марина ещё долго сидела в классе, обессиленная, как после битвы, только совсем непонятно, кто был её противником.

Душевную боль залечить иногда сложнее, чем физическую. Спасение было только в суете будничных дел, в той круговерти событий, которые и составляют суть жизни. Требовали внимания другие ученики, семья, свои дети, хотелось, чтобы в решении их проблем вовремя находился нужный и верный помощник. Но совсем не думать о Лёньке, о том, что произошло, она тоже не могла.

…Медаль Лёнька не получил. Не зря так волновалась учительница литературы ещё тогда, на педсовете: не прошло сочинение.

Марина Николаевна не видела его до самого выпускного. Пришла на вручение аттестатов потому, что не хотелось обидеть других её выпускников. Школьный зал был наполнен веселым гулом, торжественной музыкой, все были нарядны и веселы, держал речь директор, выступали учителя и родители, читались стихи и пелись песни, в общем, всё, как и положено по такому случаю.

Счастливые, возбужденные торжеством и предстоящим выпускным старшеклассники готовы были сказать учителям свои добрые слова. И тут вдруг, не дожидаясь команды, встал и через весь зал пошел высокий светловолосый юноша. Один. В полной тишине. Это шел Лёнька. И шел он к Марине. Через несколько секунд, словно спохватившись, следом радостно пошли, побежали к учителям и другие выпускники. Ни на кого не обращая внимания, как будто в зале больше никого и не было, Лёнька подошел, протянул Марине букет цветов и, глядя в глаза, серьёзно сказал:

– Марина Николаевна, благодарю Вас. За всё. И очень прошу: простите меня, пожалуйста!

Никакого чувства юмора

– Видите собаку?

Он протянул мне красную кружку, разрисованную далматинами.

– ?!

Он был готов к ответу:

– У нас их пятеро.

Я посмотрела на него с недоверием и восхищением одновременно. Как сейчас говорят – заценила. Хотя внешне особо ценить было нечего: белобрысый, щуплый, невысокого роста мальчишка, лет девяти – десяти. Одет обычно. Ещё раз дал мне рассмотреть нарисованных на ярком красном фоне кружки белых с чёрными пятнышками собак.

– Пять? Это, наверное, очень дорого? Где же вы их держите?

– Дорого, – согласился он. – А держим дома.

– Пятерых собак в одной квартире?! Сколько же у вас комнат?

– Семь.

Он отвечает негромко и с каким-то сдержанным достоинством. Кажется, мы поменялись возрастом. Я – недоверчивый маленький ребенок, готовый слушать и удивляться, он – серьёзный взрослый человек, вовсе не расположенный шутить.

Мысленно пробежала взглядом все известные мне многокомнатные квартиры и нигде не обнаружила бо́льших, чем пятикомнатные.

– Таких квартир в нашем городе нет, – уверенно заявила я.

– Как это нет? – он, как и прежде, спокоен. – У нас семь комнат, в другой квартире столько собак и не поместилось бы.

– А где вы живёте? – я начала допрос с пристрастием.

– Я же говорил Вам, в какой школе учусь.

– И?

– А там рядом дом новый, помните?

Опять совершаю мысленный топографический полёт. Город небольшой, школы наперечёт, представить район несложно. Я вспоминаю новый двухэтажный особняк, который вызывал удивление уже тем, что встал на одной из центральных улиц среди высоких домов, явно нарушая общую планировку. Значит, кому-то так было можно. Возле дома цветник, а рядом часто можно было увидеть две аккуратно припаркованные иномарки.

Цепочка начала раскручиваться. Если можно поставить свой дом там, где другим нельзя, иметь дорогие машины, то о породистых собаках и говорить не приходится, а значит, и комнат вполне может быть семь.

Он спокойно ждал, дав мне время подумать. Включив логику, я притушила недоверие. Но не совсем.

– А с кем ты живешь?

– Мама, папа, бабушка, мамина сестра, я, ну и собаки.

Мы разговорились, уже вполне доверяя друг другу. Я узнала, что далматины – это древняя югославская порода собак (а я думала, что английская, и называется далматинцы, как в мультике, век живи…), сколько раз в день их кормят и чем. А ещё я узнала, что в лагере он не первый раз, приехал только на одну смену, пока отец занят на работе. Потом они поедут на юг, правда, без бабушки – как же оставить собак? А бабушке одной не справиться, поэтому ей помогает мамина сестра.

Я пыталась представить семикомнатную квартиру в нарядном особнячке, но даже мысленно умудрялась в ней заблудиться. Зато хорошо представляла нарядных далматинов – веселых, озорных и, как мне казалось, очень добрых. Они носились стаей по всем семи комнатам и, в отличие от меня, хорошо в них ориентировались.

– Ну, я пошёл.

– Пока, пока, – задумчиво, под впечатлением разговора, ответила я.

Он повернулся, щупленький, чуть сутулый, и пошёл, помахивая яркой красной кружкой с белыми в крапинку собаками.

Я видела его ещё несколько раз меж других детей, в столовой или на территории лагеря. Он ничем не выделялся, был, как правило, спокоен и немного задумчив. Глядя на него, я всегда представляла себе пёструю веселую собачью стаю. И немного завидовала.

…В залитой солнцем застеклённой веранде работала мастерская по вязанию крючком. На большом овальном столе лежали цветные мотки шерстяных ниток, большие красивые книжки с образцами, стояли уже связанные цыплята, лягушки, крокодильчики и божьи коровки. Я частенько бывала здесь. Меня привлекали красота, спокойствие, уют, неторопливые разговоры детей и руководительницы кружка, большой мастерицы. Часто сюда заглядывали мальчишки, и надо сказать, что вязание крючком получалось у них нисколько не хуже, чем у девочек.

Мне нравилось проводить здесь время, болтать с детьми, задавать им бесчисленное количество самых неожиданных вопросов, с удовольствием выслушивать их серьёзные, по-детски аргументированные ответы, видеть, как некоторые вопросы ставят их в тупик, из которого они пытаются выбраться. Часто беседа прерывалась весёлым хохотом. Маленький хозяин далматинов тоже иногда приходил. Мы кивали друг другу, как старые знакомые. Вязал он не очень умело, но как всегда держался спокойно и с достоинством. Для меня он был тайным обладателем настоящих сокровищ.

…В мастерскую зашла Жанна – начальник лагеря. Хотя больше подходит – начальница. Лагерь – это её всё. Бывшая пионервожатая, когда-то возглавлявшая всё пионерское движение в городе, она уже давно работала начальником детского оздоровительного центра, любила детей, массовые мероприятия и сохраняла в душе пионерский задор.

Невысокая, круглая, в белом медицинском халате, пыхтевшая от одышки, с красным от напряжения и жары лицом в ореоле химической завивки седых волос, переваливаясь с ноги на ногу и чуть при этом пришаркивая, Жанна обходила свои владения. Убеждалась, что всё идёт своим чередом, все при деле, и останавливалась где-нибудь передохнуть. На этот раз она задержалась в мастерской, вписалась своим кругленьким туловищем в маленькое кресло, сложила под животом пухлые ручки, включилась в разговоры и просидела до конца занятия, позволив себе ненадолго расслабиться. Потихоньку все стали расходиться. Аккуратно сматывали нитки, складывали в персональные коробочки своё нехитрое рукоделие. Знание о пятерых далматинах в семикомнатной квартире распирало меня.

– Видите вон того мальчишку? – я была счастлива поделиться с Жанной своим удивлением. – У него в квартире семь комнат и пять далматинцев (вдруг не знает, как правильно называются)!

Жанна, не разделив моего восторга, взглянула на мальчишку и произнесла тоном человека, который давно ничему не удивляется:

– Алёша, дружочек, подойди-ка ко мне!

Она знала по именам многих детей, особенно тех, кто приезжал в лагерь не впервые. Он подошел. Худенький, слегка сутулый, присел рядом.

– Как поживаешь, Алёша?

– Нормально, – он немного напрягся.

– Как бабушка? Ты всё там же вместе с ней в однокомнатной квартире?

Я почувствовала, что моя нижняя челюсть начинает потихоньку отваливаться. Он кивнул, мельком взглянул на меня и отвернулся.

– Родители так и не появлялись?

Он слегка покачал склонённой головой из стороны в сторону.

Как же так?! А где же? И вообще?! На время я потеряла дар речи и, едва преодолев изумление, выдохнула:

– Ну, брат, и горазд же ты врать!..

Он поднял голову и сказал мне спокойно и снисходительно:

– Зато у Вас, ну совершенно никакого чувства юмора!..

…Напротив остановки, на которой я каждый вечер жду троллейбус, чтобы уехать с работы домой, стоит тот самый красивый двухэтажный особнячок. Кто там живет? Не знаю. Но всё время жду, что вот-вот откроются двери и выбегут, едва сдерживаемые поводками, пять весёлых и озорных, белых в крапинку далматинов.

Бабочки и принцы

Всё своё детство Любаша выездила в летние каникулы в пионерский лагерь. Именно выездила, потому что в один и тот же лагерь, и потому, что не по одной смене за лето. Сначала она его любила, потом не любила и капризничала, потом снова любила. Потом там сама работала. Уборщицей, вожатой, воспитателем, старшей вожатой. До начальника не дошла, да и не согласилась бы.

Со многими детьми часто пересекались из смены в смену, из года в год. Вообще-то, если честно, то в лагере Любаше многое нравилось: друзья, еда, режим, пляж, река, черёмуха, клумбы, футбол, концерты, праздники, родительские дни, речёвки, чемоданная, куклы-санитарки в качестве призов за чистоту комнат, утренняя и вечерняя линейки, подъём и спуск флага, дежурство (особенно по столовой, потому что вместо тихого часа можно было чистить картошку и болтать с друзьями), походы с ночёвкой и Земляничная поляна.

Но больше всего Любаша любила карнавал, который обычно проводился в конце лагерной смены. Готовиться к карнавалу начинали заранее, придумывали себе образы и делали костюмы. Пойти к завхозу выбирать все необходимые материалы было всегда заманчиво и желанно, как будто заглянуть в комнату с сундуками сокровищ: свёрнутая в длинные трубочки разноцветная гофрированная бумага, какие-то разно-пёстрые ткани, куски марли, чаще всего уже побывавшей в деле, картон, какие-нибудь детали костюмов, оставшиеся с прошлых смен; от всего этого разнообразия замирала душа.

Далеко не все дети обладали безудержной фантазией, чтобы придумать, кем им быть на карнавале, да и в изготовлении костюмов они были те ещё мастера. Вожатые и воспитатели помогали, кому с идеей костюма, кому с его изготовлением. И, кажется, вся эта суета их не напрягала, потому что ребятня была занята делом, а взрослым было спокойнее.

Когда Любаша была ещё в младших отрядах, то сделать сложный костюм было очень непросто: не хватало ни умений, ни материалов. Новогодние костюмы в виде снежинок и зайчиков отметались сразу же. Мальчишки из её отряда выбирали простой вариант: наряжались бесятами, привязав к чёрным спортивным штанам верёвочные хвосты, скрутив рожки из вихров или склеенных бумажных колпачков и раскрасив лица чёрной краской, и, не дожидаясь карнавала, скакали, вовсю веселились и были вполне себе счастливы. Девочки же примеряли уже готовые, помятые от хранения в завхозовских запасах, марлевые юбки, делали из гофрированной бумаги огромные банты, румянили щёки, красили губы, представляя себя куклами. Любаша уже потом и не помнила, чем они раскрашивали свои кукольные личики – то ли красками, то ли помадой, которую давали вожатые, но сам процесс раскрашивания был невероятно интересным. А потом становились в очередь, чтобы вожатые погладили им юбки из крашеной марли, потому что утюг им тогда ещё не доверяли.

Проще было тем детям, у которых кто-то из родных работал в лагере. Томкина бабушка была врачом в медпункте. Она имела возможность и постирать, и погладить ткани, или вообще взять большой кусок новой марли, что для других было редкостью. А кем будет Верочка, Томкина подружка, никто не знал. Верочка была хорошенькая, пухленькая девочка с чёрными глазами, с тёмными вьющими волосами, которые пушились вокруг лица и в тугой косичке. Верочка дружила со всеми, и все дружили с Верочкой. В суматошной подготовке к карнавалу как-то даже никто и не замечал, что Верочка не роется в коробках с цветными тканями и гофрированной бумагой. Верочка была похожа на настоящую куклу, и для этого ей совсем не надо было наряжаться.

Карнавал проводился в столовой. Столы сдвигались к стенам, зал украшался какими-то яркими гирляндами, чем-то ярким, как на Новый год. Все рассматривали друг друга, веселились, участвовали в конкурсах. Потом начинался парад костюмов. Аккордеонист играл весёлую музыку, все шли по кругу друг за другом, а комиссия во главе с начальником лагеря выбирала лучшие костюмы, чтобы потом вручить призы.

В тот год Томка на карнавале была бабочкой с красивым нарисованным узором на марлевых крыльях, туго натянутых на проволочный каркас, в пышной розовой накрахмаленной юбочке и с ободком на голове, на котором покачивались проволочные усики, обмотанные блестящей фольгой. Сравниться с Бабочкой было невозможно. Любаша же шла среди других кукол и весёлых бесенят в своей неровной марлевой юбке, с большим, все время норовившим свалиться с головы, бумажным синим бантом на непокорных кудрях, с ярко накрашенными щеками и губами.

Начальником лагеря в тот год была Любашина учительница начальной школы. Неизвестно, на каком кругу карнавального шествия она заметила Любашу среди других детей. И та, привыкшая внимательно смотреть на учителя в классе, увидела изумлённое и, как показалось, строгое и недовольное лицо своей учительницы. Она вдруг увидела и себя со стороны в этой помятой марлевой юбке, с размалёванным лицом, больше похожим на маску клоуна, чем на прекрасную куклу, и почувствовала себя ученицей, которая плохо выполнила урок. Она поняла, как трудно было её учительнице скрывать эмоции от вида этого мятого, раскрашенного и нелепого человечка. Учительница, скорее, из жалости протянула Любаше конфету, – это означало, что свою награду она уже получила и должна теперь выйти из круга. Следом за ней, сжимая в ладошках конфеты, выбывали из круга другие куклы и неунывающие шаловливые бесенята. Продолжала ходить по кругу только Томка-бабочка, и все ею любовались. Любаше тоже очень нравилась Бабочка, но самой было почему-то совсем невесело, очень одиноко, а из-за конфеты, полученной из жалости, вообще хотелось зареветь.

Но тут объявили концертный номер. Зазвучала музыка, и на середину зала из толпы детей и взрослых вдруг выплыла на цыпочках Верочка, мелко-мелко семеня ножками в розовых атласных туфельках, в настоящем балетном платьице, украшенном блёстками, с пышной, похожей на лепестки ромашки, короткой юбочкой, с белым пушистым, как лёгкие птичьи перышки, ободком на тёмных волосах.

Верочка была просто прелестна в своем чудесном наряде. Она танцевала какой-то удивительный, не похожий на обычные, танец. То плавно покачивала руками, то взмахивала ими, и была в этот момент похожа на красивую птицу, которая пыталась, но почему-то не могла взлететь. Она печально наклоняла голову, двигалась то стремительно, то замирала. И при этом всё время переступала с носочка на носочек в настоящих балетных туфельках.

И музыка была такая чудесная и трогательная. Все поняли, что Верочка изображала печального лебедя. И ничего, что лебедь был какой-то пухленький и кругленький, но когда в конце танца Верочка опустилась на пол в полушпагате и, несколько раз взмахнув руками, сложила их впереди себя и замерла, то все на какое-то время застыли, остолбенев от такой красоты.

Главные призы на том летнем карнавале получили Лебедь и Бабочка.

…Любаша продолжала ездить в лагерь из смены в смену. Куклой она больше никогда не наряжалась. А выступить на карнавале хотелось. Её страдания каким-то необъяснимым образом заметили молоденькая девушка-повар Оля и физрук Евгений Николаевич, который за Олей ухаживал. Они тоже ездили в этот лагерь годами, то есть летами, и знали многих детей уже давно. Поэтому и дети, и взрослые относились друг к другу если не по-родственному, то по-дружески. Любаша непременно участвовала в лагерных спартакиадах, частенько дежурила в столовой, помогая накрывать на столы, может, поэтому взрослые решили помочь и ей.

Вместе с физруком и симпатичной девушкой-поваром они решили, что Любаша на карнавале будет принцем. Любашины непокорные короткие кудри и спортивная фигурка вполне позволяли сыграть роль мальчика. Среди многолетних залежей реквизита нашлись куски старого тёмно-синего бархатного занавеса. Через какое-то время из них получились пышные короткие штанишки, плащ-накидка, который надо было перекидывать через плечо, и красивый берет с перьями из бумаги. Из разветвленной ветки дерева, предварительно ошкурив её и привязав короткий конец так, чтобы получилась удобная ручка, Евгений Николаевич сделал шпагу. Пригодился и черпак от старой поварешки. Шпага получилась как настоящая, нисколько не похожая на палку с поварёшкой.

Через несколько дней общих трудов на карнавале появился славный мальчик – принц из какого-то немыслимо далёкого прошлого.

На этот раз Принц поразил всех. Любаша в тёмносинем, переливающемся на свету бархатном костюме, со шпагой на боку ходила по кругу зала и была несказанно счастлива. Ей казалось, что среди всей шумной толпы она видела только улыбающиеся лица физрука и молодой поварихи. Какие ещё были костюмы, Любаша просто не запомнила. Был ли приз, тоже забылось, да это было и неважно. Но на всю жизнь осталось невероятное чувство переполненности светлым, лёгким, как дыхание, ощущением счастья.

…Обо всем этом Любаша вспомнила через много лет, когда сама работала в летнем лагере, который теперь, как и многие другие, назывался детским оздоровительным центром. Она вела в лагере кружок, а её небольшие ещё дочь и сын были каждый в своем отряде. В лагерь Любашу пригласила Жанна Васильевна, начальник оздоровительного центра, с которой они встретились однажды случайно в троллейбусе. Любаша посетовала, что она и дети тоскуют летом в городе, а Жанна Васильевна тут же предложила ей поработать, и, конечно, взять с собой детей. Любаша была ей безмерно благодарна, главное, за то, что можно было увезти детей подальше от шумного, пыльного летнего города. Любаша поселилась в доме, где в разных комнатах квартировали повара, технические и другие работники лагеря. В одной квартире с ней жили библиотекарь и руководитель кружка по вязанию игрушек. Они встречались вместе по вечерам, когда кружки и библиотека заканчивали свою работу.

Любаша успевала быстренько постирать носки и трусишки своих, небольших ещё, дочки и сына, развесив нехитрое бельишко на верёвку в длинном коридоре. Потом ставили чайник, чаёвничали и рассказывали друг другу о том, как прошел день. Жанна Васильевна заходила к ним, если у неё получалось ненадолго освободиться от дел. Однажды, увидев развешанное на верёвке детское бельё, она искренне возмутилась:

– Ты что, стираешь своим детям?

– Да, – ответила Любаша.

– И кого ты собираешься из них вырастить?

Своих детей у Жанны Васильевны не было, но она души не чаяла в племянниках, которых помогала растить и воспитывать.

– Вот мои племянники всему научены, даже стирать свои носки. Нельзя же растить неумёх, неспособных следить за собой, – не могла угомониться она.

– Просто я очень люблю стирать, – отшучивалась Любаша.

И, понимая всю непедагогичность в вопросах воспитания самостоятельности у своих детей, с каким-то невероятным удовольствием и упорством она продолжала стирать и развешивать их одёжку каждый день. Она знала, что уже умеют её дети и чему она их ещё обязательно научит. А пока ей хотелось, чтобы они никогда не испытали горестного чувства неустроенности, неухоженности и одиночества. И пусть не на карнавале, а в обычной жизни её дочь и сын радостно ощущают себя нарядной Бабочкой и прекрасным Принцем.

Жанна не Жанна, Людмила не Людмила

Уже вторую смену Любаша работала в загородном детском оздоровительном центре, куда её вместе с сыном и дочкой пригласила Жанна Васильевна. Любаша знала её давно. Во-первых, в их небольшом городке та была известным лидером молодежного движения, хотя уже давненько перешагнула молодежный возраст, но была ещё полна энергии, умела организовать народ на масштабные дела. Во-вторых, она была подругой Людмилы Алексеевны, с которой Любаша работала в одной школе. Обе были много старше Любаши и дружили с юности. Любаша не могла представить их молодыми, потому что по жизни встретилась с уже взрослыми женщинами: Людмила Алексеевна темноволосая, довольно высокая и крупная, а Жанна Васильевна наоборот – невысокая, пухленькая, с седыми кудряшками, обрамляющими круглое лицо.

Любаша вела в школе уроки музыки, а Людмила Алексеевна английский. Как-то так получилось, что, несмотря на разницу в возрасте, они подружились. Людмилу Алексеевну школьники слушались беспрекословно, её требования были не жесткими, не громкими, но достаточно убедительными. И ребятня, и Любаша видели за внешней сдержанностью учительницы добрый и весёлый нрав. Бывало, что на педсовете обе, и Любаша, и Людмила Алексеевна получали замечание от завуча за то, что слишком явно отвлекались от темы. Любаша, сидя за одной партой с Людмилой Алексеевной, писала той на листочке короткие фразы:

Вчера была в театре. В какой-то момент по ходу пьесы в зал запустили белый дым. Сначала закашлял первый ряд.

Здесь Людмила Алексеевна ещё сдерживалась.

Потом закашлял второй ряд. И так, пока дым гулял по залу, кашляли все ряды друг за другом.

Тут они обе тряслись в беззвучном смехе, за что и заслуживали порицание.

Любаша бывала в гостях у Людмилы Алексеевны в дни её рождения. Собиралась разновозрастная, шумная и весёлая компания, в которой все были на равных, хотя и соблюдали субординацию. Все без устали юморили, хохотали и без труда находили общие темы для разговоров. Именно там Любаша встречалась иногда с Жанной Васильевной, которую за глаза все называли просто Жанна: имя не очень сочеталось с её внешностью, но одновременно звучало весомо и звучно, как колокол.

Именно там Любаша узнала, что Жанна уже давно возглавляет детский оздоровительный центр, бывший когда-то большим пионерским лагерем областного уровня. А Людмила Алексеевна приезжает туда каждое лето и заведует в этом центре библиотекой. Жанна собрала под своё крыло молодых, энергичных вожатых, которые во всём были с ней солидарны и так же, как и Жанна, любили устраивать большие праздники и разные творческие мероприятия. Воспитатели более старшего поколения тоже ездили в этот лагерь много лет. Энергии Жанны, несмотря на возраст и нездоровую полноту, вызывающую одышку, хватало на то, чтобы быть одновременно и начальником, и завхозом, и педагогом. Она была полновластной хозяйкой своего большого владения.

Коллектив работников тоже сложился давно и видел в Жанне главу и организатора всех начинаний. Ежедневные ранние планерки с подробным разбором мероприятий на день все терпеливо переносили, потому что сама Жанна вставала очень рано. Трудно было представить, что она чего-то не знает или в чём-то сомневается, она была изначально во всём права, поэтому с ней никто никогда не спорил. И если Жанна назидательно говорила, что уютную круглую беседку надо называть ротондой, а не беседкой, то все молчаливо соглашались – пусть будет ротонда.

Людмила Алексеевна ранние планёрки не любила, библиотека, которой она заведовала, начинала свою работу только после завтрака. И какой смысл обсуждать мероприятия на день, если ты целый день в библиотеке. Но совсем игнорировать утренние заседания тоже не хотелось, чтобы не выделяться из коллектива и не обижать подругу. Жанна, сторонница грандиозных массовых действ, старалась привлечь всех. Людмила Алексеевна, в отличие от Жанны, не любила многолюдные и шумные мероприятия. В большом зале летом было жарко даже при открытых дверях, гремела музыка, гомонили дети, и ей быстро становилось невыносимо тошно. Как-то перед очередной планёркой, где предполагалось обсуждение организации большого праздника с участием чуть ли не всего персонала, она попросила Любашу сказать, чтобы её не включали в состав жюри. А если Жанна спросит почему, то в качестве причины можно назвать неважное самочувствие.

Любаша выполнила просьбу. Жанна недовольно поджала губы, но промолчала. А позже, уже днем, подошла и сказала, что видела Людмилу Алексеевну, которая прекрасно себя чувствует, и незачем при всём коллективе наговаривать на человека напраслину. Обескураженная Любаша спросила потом Людмилу Алексеевну:

– Зачем Жанна так со мной?

– Ревнует, – улыбнулась Людмила Алексеевна.

Любаше это казалось очень странным, она не видела причин для ревности. Но зато стало понятно, почему Жанна переселила её в другую комнату, подальше от Людмилы Алексеевны. Любаше мысль о том, чтобы каким-то невероятным образом разъединить дружбу старых подруг и в голову не приходила.

…В лагерь дети съезжались со всех уголков области. Казалось, что Жанна знала в лицо даже приезжающие в лагерь автобусы. В начале новой смены она стояла у ворот и, завидев вдалеке очередной автобус с детьми, комментировала: «А вот и заозерские приехали!» И было видно, как она всех их ждёт и сдержанно радуется приезду.

Помнила Жанна и детей, которые ездили в лагерь из года в год. Многих знала по именам.

Однажды Любаша зашла по какой-то своей надобности к Жанне в её кабинет в административном корпусе. Та, в неизменном белом халате, восседала за своим столом, с горой заваленном документами: накладными, отчётами, справками и прочими разными важными бумагами. Напротив неё сидел грустный мальчик лет одиннадцати-двенадцати с поникшей головой и опущенными плечами.

– Простите, я вам не помешаю?

– Нет, нет, мы тут с Виталей общаемся.

Несколько раз звонил телефон, Жанна поминутно отвлекалась, перебирала бумаги, кому-то отвечала, о чём-то договаривалась. Любаша терпеливо ждала, грустный Виталя уныло сидел и никуда не торопился. Любаша пожалела Жанну – у неё был самый пик работы. И Виталю тоже пожалела.

– Виталик, – предложила Любаша, – давай-ка мы не будем отвлекать Жанну Васильевну, пойдем, погуляем, поговорим. Виталик встал, согласившись. Любаша заметила, что Жанна переменилась в лице, но ничего не сказала.

Любаша с Виталиком вышли на улицу. Он рассказал, что каждый год родители отправляют его в лагерь, но он никак не может привыкнуть. С другими детьми ему неинтересно, они шумные, активные и этим какие-то для него опасные. Жанна Васильевна даже разрешила поставить его кровать в отдельную гладильную комнату. От этого Виталику было и спокойно, и грустно одновременно. Виталик ездит в лагерь каждый год, но ни разу не провёл всю лагерную смену до конца. Он очень хочет домой, но папа обещал, что если сын продержится всю смену, то его ждёт сюрприз. И ещё Виталик сказал, что он всё время плачет, хотя ничего плохого и не произошло, но почему-то плачется. Ему и самому уже это не нравится, но как перестать плакать, он не знает.

Любаша искренне пожалела мальчишку, которого вот таким насильственным путем приобщали к сверстникам, обрекая ребенка на страдания. И вообще, давно уже надо было бы обратиться за помощью к психологу. Виталик рассказывал всё это Любаше и действительно не мог сдержать слез. Чем она могла помочь? Как принять участие? Разве только послушать и посочувствовать.

– Может, есть какое-то лекарство, чтобы мне не плакать? – спросил Виталик.

Конечно, лекарства были уже давно нужны, но Любаша не врач.

– Может и есть, – сказала она, – на днях я еду в город, вернусь через день и привезу тебе лекарство. Она думала о пустырнике: Виталик не такой уж малыш, и пустырник не мог бы навредить ему. Мальчишка постепенно успокаивался. Согласился на предложенную помощь. Они разошлись, поговорив, настроившись на следующую встречу.

Любаша отправилась проводить занятия – она работала в лагере музыкальным работником. Музыкальные часы проходили в большом актовом зале, потому что она играла только на фортепиано, а с ним на улицу не выйдешь. Поэтому отряд за отрядом приходили в зал по расписанию. Любаша предлагала им песни, в большинстве своём задорные и оптимистичные. Дети радостно их разучивали, радостно пели и так же радостно вскидывались со своих мест, когда занятие заканчивалось.

Наступало время обеда, и Любаша пошла в столовую, где дети уже расселись по местам, потихоньку угомонились и начали трапезу, а воспитатели, проконтролировав всё ли всем хватило, усаживались на длинный обеденный стол для воспитательского состава.

В этот момент к ним вышла главный повар, которая тоже, как и Жанна, работала здесь годами.

– Вы не знаете, что случилось с Жанной Васильевной? – обеспокоенно спросила она собравшихся за столом.

Все в недоумении покачали головами: «А что такое?»

– Жанна пришла к нам в столовую сама не своя, вся красная, еле передвигаясь, мы подумали, как бы с ней удар не случился. Состояние обморочное, есть отказалась. Предложили позвать доктора. Сказала, что не надо.

Все обеспокоились, не зная, что делать и чем помочь.

– Ну, хоть что-нибудь она говорит?

– Сказала через силу, что некоторые влезают не в своё дело, вмешиваются, куда им не следовало бы. Мы даже не поняли, о чём это она.

И никто, кроме Любаши, не понял, а Любаша поняла – это она вмешалась в отношения Жанны с Виталиком. Жанна здесь хозяйка, она, и никто другой не смеет вторгаться в её дела. Любаша изумилась, хотя внешне не подала вида. И, конечно, расстроилась, ведь когда она предложила уйти с мальчиком, то в первую очередь пожалела именно Жанну. Любаше тоже стало не до еды, она тихонько вышла из-за стола, чтобы не разреветься при всех. Но, конечно, разревелась, когда пришла за утешением к Людмиле Алексеевне.

– Что я сделала не так? – сквозь слёзы спрашивала она. – Ведь я не хотела никого обидеть, я просто хотела им помочь.

– Не расстраивайся, – пыталась успокоить её Людмила Алексеевна. – Женька, она такая уж есть, всё должна делать сама.

– Но я не могу просто песни разучивать, ведь вокруг меня люди, которым я могу быть нужна, которым могу помочь, – продолжала Любаша на своей волне.

Но вдруг осеклась:

– Какая Женька?

– Да Жанна. Она ведь на самом деле Евгения, Женя, но это имя ей с детства не нравилось, а мне моё, вот мы и поменяли имена.

– А у Вас какое было?

– Люция.

– Зачем? – искренне удивилась Любаша. – Такое красивое имя.

– Да слишком уж красивое, слишком вычурное.

Любаша от удивления даже плакать перестала – вот как, оказывается, в жизни бывает.

Наутро Любаша уезжала в город на выходной. Надо было поставить в известность начальника лагеря. Разговаривать с Жанной и выяснять отношения не хотелось. Сама Жанна ничего Любаше не предъявила. Она уже пришла в себя. Только нравоучительно произнесла в напутствие:

– Не делай добра – не будет и зла.

Конечно, Любашина обида ещё не прошла. Но, размышляя, она начала винить и себя: своим добром она чуть не угробила Жанну, ведь даже не спросила у неё, можно ли, уходя из кабинета, забрать и Виталика. А просто сказала: «Давай-ка, пойдем, Виталик, не будем мешать Жанне Васильевне». А он, может, и не мешал вовсе, может, он был нужен ей так же, как и она ему. Он мог выговориться, а Жанна проявить свою заботу.

Любаша уехала в город, всё время раздумывая над пословицей, то мысленно споря с ней, то соглашаясь. На многие годы эта пословица будет для неё самой нелюбимой, самой спорной.

Через день, когда Любаша вернулась в лагерь, захватив с собой крохотные таблетки пустырника, оказалось, что Виталик, всё-таки не выдержав целую смену, уехал с родителями домой, вполне возможно, до следующего лета.

Кактусы у нас не растут

– Мама, можно я принесу домой кактус?

Ага, только кактусов в нашем доме и не хватало. Я не любитель домашних цветов с детства, когда мама все подоконники заставляла геранями, сама, мягко сказать, не разбираясь ни в цветах, ни в том, как за ними ухаживать. Кто-то из её подруг приносил отростки, которые иногда пересаживались в непрезентабельные горшки, а иногда так и оставались жить в старых жестяных банках. А дальше герани только изредка поливались. Они разрастались, их стволы деревенели, вытягивались, листья сохранялись только на верхушках. При этом они умудрялись цвести и, главное, пахнуть своим специфическим резким запахом, особенно тогда, когда к ним прикасались. Конечно, я их не любила. Были ещё традесканции, про которые и мама, и я тоже благополучно забывали, пока они не начинали сохнуть, ронять листья, только тогда заставляя нас вспомнить об их существовании и убирать мусор. Понятно теперь, что и из меня цветовод не получился.

Когда у меня самой появилась семья, я про комнатные цветы и думать не думала. Они сами стали приходить в наш дом, не спрашивая моего желания. Выбросить подарки было жалко, пришлось смириться, хотя бы поливать и даже пересаживать их по мере роста. Например, неведомо откуда взявшийся молочай сначала радовал нас с детьми скоростью своего роста, но потом ему стало не хватать места на подоконнике, и пришлось поставить его на пол. Он не обиделся и продолжал расти. Дорос до потолка, пробиться к соседям, живущим выше этажом, не смог, стал давать боковые побеги и погибать не собирался.

Что с ним делать – это большой вопрос. В Ботанический сад его не берут, у них и своих молочаев хватает. Взять и выбросить на улицу жалко. Отломать побеги, забрызгав все ядовитым молочком, тоже не хочется. Да и отломать просто так не получится: стебли такие жесткие – хоть пилой пили. Представить себя с пилой в руках, готовой погубить живое растение, тоже было немыслимо. Так молочай и продолжает жить в квартире.

Ещё есть алоэ. Когда мы переезжали на новую квартиру, его отросток в пластиковом контейнере из-под творога принесла мамина подруга, ну, а кто же ещё, ведь традиции нельзя нарушать. Она сказала, что пока будет расти этот алоэ, то всё у нас будет хорошо. Мне с моим суеверием вообще ничего такого нельзя говорить, вот алоэ и растёт, правда до соседей с верхнего этажа не дорастает, с ним я справляюсь.

А тут вдруг такой вопрос сына – можно ли принести домой кактус?

– Где ты его возьмёшь? – спросила я.

– Он растёт на газоне у соседнего дома.

– Кактусы на газонах не растут, тем более у нас, это южное растение, – втолковывала я ребенку, включив учителя вместо мамы.

Сын не стал спорить, он вообще, не желая меня огорчать, никогда не спорил, но, правда, особо ничего и не рассказывал.

Прошло несколько дней. Он опять подошел ко мне с этой же просьбой – принести домой кактус, который растёт на газоне. Кнопка переключения в занудного учителя сработала мгновенно, и я опять долго и упорно объясняла сыну про кактусы, про территории их обитания и невозможность расти на улице в условиях нашего климата.

Когда сын, как это бывает в сказках, в третий раз обратился ко мне с этой же просьбой, то я, сдерживая раздражение, попросила дочь, которая немногим старше брата, сходить с ним к соседнему дому и убедиться, что никакого кактуса там нет и быть не может.

Вернулись оба радостные: дочь подтвердила, что кактус действительно существует и не валяется, кем-то выброшенный, а растёт из земли. Стена недоверия рухнула, и я разрешила принести кактус домой.

Как они его доставали, я не знаю, но принесли круглый, усаженный колючками кактус, и посадили в какой-то первый попавшийся горшок.

Как он оказался на газоне, осталось загадкой. Выбросил кто-то или высадил на газон в качестве эксперимента – неизвестно.

Но кактус обрадовался, что его принесли в тепло, стал жить-поживать и даже расти. Подрастали и дети, скоро им стало не до кактуса, а он окреп, стал ещё больше и круглее. А потом прямо на нём появились отростки, веселые длинненькие малыши со своими корешками, готовые спрыгнуть с родительского плеча в самостоятельную жизнь.

Я спросила, что мне с ними делать. Мне и одного кактуса хватило, а тут ещё и его детишки. Мой выросший сын попросил их пересадить, ведь не мешают. Выбросить ни он, ни я не смогли.

Кактусовые детишки заняли свои места на подоконнике. Ничего не требовали, есть-пить не просили, мирились с долгой засухой, погибать не собирались.

Шли годы. Сын успел жениться и уйти из дома.

– Забирай свое колючее потомство, – умоляюще просила я.

Он только смеялся.

– Мамочка, они ведь тебе не мешают.

Не мешают, конечно, но ведь это не мои цветы, если можно их так назвать. И вообще, я никогда не собиралась разводить кактусы.

А потом и эти начали детишек приносить. Одного подоконника уже не хватало. Утешало то, что интерьер хотя бы украшали красивые керамические горшки, в которых расселялось многочисленное кактусовое семейство. Круглых, как тот, самый первый, уже не было, все вытягивались и принимали каждый свою форму: одни стройные и высокие, другие крепкие, как грибы.

– Что мне делать с твоими кактусами? – вопрошала я сына. – Они скоро заполонят всю квартиру. В жизни не предполагала, что на моих подоконниках будут расти сплошные кактусы, не считая, конечно, алоэ.

– Пусть себе растут, мамочка, – вновь говорил оптимистично сын. А уж если сильно надоедят, то мы всегда сможем вынести их и посадить на газон, хотя кактусы у нас и не растут.

Тихони и активисты

Маруся – пятиклассница. Всё новое – учителя, кабинеты и даже стрижка. Длинные косы ей страшно надоели. Печалились всей семьей по этому поводу, но Маруся так настаивала, что проще было с ней согласиться – терпение не безгранично. Маруся в восторге от всех перемен. Делится впечатлениями об уроках, новых учениках, учителях.

С большинством одноклассников Маруся продвигается по школьным ступеням ещё с детского сада. Большинство её друзей – мальчишки. И две Кати, такие же бойкие, шумные, весёлые. А из новеньких ей больше всех приглянулась тихая и незаметная Ася. Многие удивились их дружбе. Одна – громкая, активная, импульсивная, а другая из тихонь, из тех незаметных, которых не замечают и не запоминают не только одноклассники, но и учителя. Но Маруся сумела попасть за эти, закрытые для других, двери и нашла там очень интересного человечка, удивляющего чем-то особенным, радующего тем, что совпадает.

Ася никогда не лезла в чужие дела, казалось, что за всем происходящим вокруг она наблюдает со стороны. Она не стремилась к лидерству, ничем не возмущалась, внешне ко всему относилась спокойно. У Аси были свои интересы. И лишь Марусе удалось узнать, что подружка увлечена миром природы во всех его проявлениях. Ася много знала и рассказывала Марусе о растениях и животных то, о чём та и представления не имела. Тихая Ася, рассказывая о своём увлечении, загоралась как маленький огонёк. В её комнате на протянутой веревке сушились разнообразные цветы. Маруся была в изумлении и восторге от Асиных гербариев. В альбомах, бережно переложенные калькой на каждой странице, были собраны разные растения с подписанными названиями. Для Аси это была серьёзная исследовательская работа, Маруся воспринимала их как альбомы по искусству, как художественное творчество, её всё это просто завораживало. Она записалась в кружок юных натуралистов, завела специальную тетрадь и долгое время ходила с Асей на занятия.

…В число любимых Марусиных учителей сразу попала учительница английского Татьяна Петровна. Высокая голубоглазая, с красиво уложенными, чуть вьющимися светлыми волосами, всегда неброско, но элегантно одетая, довольно сдержанная на эмоции, строгая, но не суровая, с неизменной мягкой улыбкой на лице.

– Мамочка, – восторженно рассказывала дочь, – мы сегодня на уроке упражнялись произносить английский звук «с». Тренировались на русской скороговорке «Старуха съела стакан семечек». Это было так интересно и так весело. А потом Татьяна Петровна сказала, что достаточно, наверное, все уже устали. А Аркаша сказал, что совсем и не устал. А Татьяна Петровна сказала, так может ты, Аркаша, по жизни такой шепелявый, вот и не устал. Мы так смеялись, и Аркаша тоже. Мама, мне так нравится Татьяна Петровна!

Нина тоже посмеялась вместе с дочкой, хотя немножко попереживала за Аркашу, но порадовалась, что никто не обиделся: ведь дети, как хорошие барометры, очень чутко реагируют на интонацию взрослых. Значит, слова учительницы не были обидной насмешкой.

В число тех, кто нравится, вошла и учительница биологии Алевтина Архиповна. Средних лет, как и Татьяна Петровна, но внешне и по характеру совсем другая: невысокая, круглолицая, с серыми, как воробьиные пёрышки, волосами, затянутыми на затылке в короткий хвостик, с торопливой речью и суетливыми движениями. Материал урока она объясняла всегда эмоционально, как будто хотела так убедить учеников в том, о чём рассказывала, чтобы и сомнений у них никаких не возникало. Но никто недоверия и не проявлял. На одном из уроков она надела оранжево-красный берет, чем привлекла внимание пятиклашек, а потом прочитала небольшое стихотворение:

Я – грибок-огонёк.

Я под дождиком мок.

Рос в оранжевой беретке

Под осиновою веткой.

Потому меня обычно

Подосиновиком кличут[1].

Пятиклассники удивились, с ними и в начальной-то школе так не забавлялись. Артистизм учительницы оценили. Но когда позже, уже в 7 классе она замахала руками, изображая орла, то подростки испытали уже совсем другие эмоции.

Нина вспомнила похожую ситуацию, когда она сама уподобилась птице в разговоре с сыном. Как-то в начале ещё довольно теплого сентября он сообщил, что они с другом видели снегирей. Нина не поверила, ведь снегири в городе массово появляются в феврале или в марте, украшают собой голые ветви деревьев и громко заявляют о своём прилёте. Большинству людей это неинтересно. В повседневной суете они бегут мимо красно-яблочных птиц и не слышат их многоголосого нежного свиста.

Не поверила, а ведь сама всегда учила своих детей не мчаться по жизни без оглядки, уметь видеть интересное вокруг себя и радоваться. Потому что помнила, как в детстве они с мамой бежали в детский сад, и мама торопила:

– Бежим скорее, а то я опоздаю, и начальник мне выговор влепит.

Нина торопилась, как могла, потому что боялась и не любила этого злого начальника. А однажды мама взяла Нину с собой на демонстрацию и среди собравшихся людей показала его дочери. Им оказался немолодой, полноватый, добродушный дяденька, с маленькими, улыбчивыми голубыми глазами, и совсем не злой, каким Нина его себе представляла. Она вырвала свою руку из маминой, подбежала к начальнику и умоляюще попросила:

– Дяденька начальник! Пожалуйста, не влепляйте моей маме выговор в лоб!

Дяденька так изумился, что ничего и высказать не мог, а его голубые глаза увеличились вдвое. Все вокруг засмеялись, мама засмущалась и покраснела. Больше она Нину начальником не пугала, но они всё равно бежали в садик бегом. Что уж тут сумеешь на бегу рассмотреть? Нина помнила эту забавную историю из детства и сначала воспитывала себя, а став мамой, и своих детей учила замечать вокруг всё красивое, необычное и удивительное.

Нине бы обрадоваться, что сын увидел снегирей, другу их показал, своим наблюдением поделился, так нет же, в голове какая-то нестыковочка произошла, и Нина начала убеждать его в том, что снегири в сентябре не прилетают, они потому и снегири, что холод и снег любят. Сын немного посопротивлялся, ведь он своими глазами видел птиц, да ещё и свидетель у него был. Но, почувствовав настойчивость матери, он сказал:

– Ладно, ладно, мамочка, не переживай, значит, это были не снегири, а трясогузки, замёрзшие до красного пузика.

Нину уже разбирал смех, тут бы ей и остановиться, но трудно было успокоиться:

– А вы голоса их слышали? Знаешь, снегири так тоненько насвистывают. Фью-фью-фью, фью-фью-фью, – попыталась Нина изобразить снегириный посвист. Сын великодушно послушал и закончил разговор:

– Отстань. Они ели.

Своим друзьям Нина рассказывала эту историю, как очередной анекдот. Но её просветили, что если снегири прилетают раньше обычного, то жди холодов, и, согласно народным приметам, зима тоже будет холодной. Век живи – век учись! И не свисти попусту, а лучше уж руками, как орлиными крыльями маши, если разбираешься в вопросе.

А сын, чтобы не попадать под наставническопоучительный прицел матери, научился реже что-то рассказывать. Выбрал девиз: «Не расстраивать маму». О его неудачах в учёбе и о чем-то другом Нина узнавала уже спустя какое-то время и печалилась, что вовремя не смогла поддержать и помочь.

Маруся же поняла, что маме лучше всё рассказывать сразу, потому что можно решить проблемы спокойно и мирно, да и мама, оказывается, так меньше расстраивается. Маруся обычно наполнялась чувствами и эмоциями, как воздушный шарик, надутый воздухом до отказа, и торопилась к Нине за помощью.

– Мама, – с порога кричит она. – Тебя в школу вызывают.

– Что произошло? За что вызывают?

– За двойку по биологии.

– За двойку? – изумляется Нина. Двойки у Маруси – это как снег в пустыне, настолько это редкое явление.

Маруся торопится рассказать, что произошло, «воздушному шарику» нужно «сдуться», чтобы не лопнуть от переполняющих и будоражащих чувств негодования и несправедливости.

Оказывается, никакой двойки ещё нет. Но вполне может быть, если Алевтина Архиповна исполнит своё обещание. На прошлом уроке класс выполнял лабораторную работу. Задание давалось на каждую парту отдельно. Маруся выполняла его с Асей, той самой тихой скромной девочкой, почти незаметной в своей тихости. Девчонки увлечённо проводили нехитрые эксперименты, чертили и заполняли таблицы. Им нравилось всё делать вместе, им было интересно, всё складывалось, как правильное решение задачки. Маруся прислушивалась к словам и советам Аси. Счастливые от хорошо выполненной работы и взаимопонимания, они сдали тетради на проверку.

Результат проверки их ошеломил. За абсолютно одинаковые работы, у Маруси в тетради красовалась пятёрка, а у тихони Аси – тройка. Это было до такой степени непонятно и несправедливо, что Маруся подняла на уроке руку и спросила:

– Почему у нас разные отметки, ведь мы делали всё вместе?

Учительница рассердилась:

– О чём ты говоришь? Одно дело – ты, другое – Ася.

– В чём разница? – не унималась дочь. – Мы всё делали вместе. И отметки должны быть одинаковые.

– Вот и будут одинаковые. Поставлю обеим двойки за препирательство с учителем.

– Ставьте двойки, – твёрдо сказала Маруся, но только обеим.

Эта ситуация и была тем воздушным шаром, надутым до предела.

Выслушав дочь, Нина полностью с ней согласилась – это действительно несправедливо. Бежать, вмешиваться в ситуацию было неразумно. Они обе решили согласиться на двойку, какой бы обидной и несправедливой она ни была. Но в школу идти пришлось. Решение принято, Нина и Маруся были спокойны.

Алевтина Архиповна спешила Нине навстречу.

– Вы представляете, как недавно огорчила и удивила меня Ваша дочь, – как всегда эмоционально воскликнула она.

– А что случилось? – Нина сделала вид, что не в курсе.

– Она говорит: ставьте мне тройку, да ставьте мне тройку! А у неё ведь пятёрка!

– А почему тройку?

– Так они с Асей писали лабораторную работу.

Я Марусе поставила 5, это ведь Маруся! Их даже нельзя сравнивать!

– Почему? – удивилась Нина.

– Так как же! – недоумевала учительница. – Где Ася, а где Маруся?

– Но работа-то одна и та же?

– Да, но люди-то разные, – продолжала возмущаться Алевтина Архиповна, но не находила у Нины понимания, потому что та молчала.

Учительница, не увидев Нининой поддержки и сочувствия, немного сбавила обороты:

– От Аси слова никогда не дождёшься, руку на уроке не поднимает, кто знает, что у неё на уме.

Нина хотела сначала сказать, что гордится своей дочерью, её чувствами достоинства и справедливости. Но сказала совсем другое:

– Знаете, Алевтина Архиповна, я думаю, что именно Ася – Ваша лучшая ученица.

Было видно, что учительница удивлена и растеряна.

– Да, да, – продолжила Нина, – это она привела мою дочь, которая никогда не проявляла глубокого интереса к природе, кроме любования, на занятия биологического кружка, где она теперь с удовольствием занимается. А ещё у Аси большущая коллекция собственноручно изготовленных гербариев разных растений. А животных Ася любит ещё больше, чем растения, и мечтает стать ветеринаром. Конечно, только Вы решаете, какие отметки поставить девочкам за эту лабораторную работу.

…Позже пути девочек разошлись. Они оставались в добрых, хороших отношениях. Но Марусе нужна была весёлая компания давних друзей, которым, как и ей, не было покоя, их увлекала бурная деятельность. Они вместе участвовали в школьных спектаклях, рисовали стенгазеты, подолгу засиживались в школьной столовой после уроков, хохоча или вполне серьёзно обсуждая школьные дела, обходясь лёгким салатом и чаем с пирожками. А тихая Ася незаметно уходила после уроков домой. Она тоже не скучала, у неё было любимое занятие.

…Нина не забывала эту историю, потому что и для нее она была своеобразным уроком. Сколько ещё таких «тихонь» среди учеников, тихонь, на которых зачастую не хватает внимания, которые теряются среди активистов, среди непосед, среди бунтарей. Как разглядеть их среди большой, шумной, пестрой школьной ребятни?

…Через несколько лет после окончания школы Маруся с Ниной, гуляя по большому торговому центру, забрели в зоологический отдел, который привлек их разноголосым гомоном птиц. Какова же была их радость, когда они увидели там Асю. Ася, как и планировала, получила профессию ветеринара, а потом поступила на биологический факультет университета, где училась заочно. В зоологическом отделе магазина она подрабатывала, сочетая профессиональный интерес со своим любимым делом. Ася искренне была рада встрече. Она была всё такая же сдержанная, скромная, но далеко не тихоня. Чувствовался в ней, небольшой и хрупкой на вид, твердый стержень её характера. Маруся и Нина, расставшись с Асей, шли домой счастливыми, наполнившись каким-то необъяснимым душевным теплом, словно тот самый Асин огонёк сумел их согреть.

Ответочка

– Представь, – говорит Маруся, – нам по обществознанию задали написать стихотворение о любви.

– Не представляю, – ответила Нина, – по литературе – это было бы понятнее.

– Просто у нас сейчас тема про отношения между людьми в привязанностях, в дружбе, в любви.

– Понятно. Что ж, пиши тогда.

– Шутишь? Я не умею писать стихи. И о своём, личном, тоже не хочу рассказывать.

Дочь пригорюнилась, а Нина задумалась, понимая, что помочь не может. Сочинить что-то похожее на стихотворение, конечно, вполне реально, но зачем так натужно тратить время и силы на домашнее задание, которое просто придумала учительница. Поможет ли этот совсем не художественный шедевр лучше понять тему предмета?

– Честно признаюсь, не знаю, как тебе помочь. Хочешь, порифмуем что-нибудь на эту тему?

– Нет, – отказалась Маруся, – мы с тобой сейчас повеселимся, поиграем словами, а мне потом в классе вслух читать, и все подумают, что это серьёзно. Ладно, мам, не переживай, тему-то я ведь знаю.

Нина понимала свою дочь. Пыталась понять и учительницу, которая предложила выполнить на первый взгляд совсем несложное задание. Нина и сама учительница, поэтому про домашние задания знает по своему опыту. Правда, предмет у неё другой – музыка. И домашние задания здесь – особый разговор. Вспомнилась такая история. Пришла Нина как-то раз в музыкальный отдел библиотеки. А библиотекарь, взмолившись, обратилась: «Простите, – говорит, – Вы не могли бы передать учителю музыки из такой-то школы, чтобы она больше не задавала домашних заданий».

– А в чём дело?

– Так она заставляет писать рефераты о композиторах чуть ли не к каждому уроку. Измучились все до слёз: и дети, и родители, и мы, библиотекари. Разве такие объёмные задания положены по программе?

– Нет, конечно. А может, это по желанию?

– Да в том-то и дело, что для всех обязательно. А кому хочется быть неуспевающим, да ещё и по музыке.

Нина разделяла их мнение.

А та учительница гордилась своей выдумкой. Говорила, что только благодаря её заданиям дети и родители узнали, как открывается дверь в библиотеку. Ну, что тут будешь делать?

У Нины тоже были заморочки с родителями из-за домашних заданий, но к пониманию всё же приходили. Например, четвероклассникам в учебнике по музыке предлагалось два небольших стихотворения. Ребята их читали, говорили о настроении, подбирали средства музыкальной выразительности, допуская, что на эти стихи можно сочинить музыку. Кто-то пробовал свои силы в композиторском мастерстве и пел своё произведение прямо на уроке. Это было такое удивление для всех и для Нины в том числе. И восхищение смелостью, этой первой попыткой музыкального творчества. Нина понимала, что её похвалы и отличные отметки стимулировали желание и других учеников принять участие в этом чудесном занятии. А на следующий урок пришла их учительница и передала Нине возмущение родителей по поводу домашнего задания: «Как дети могут написать музыку, если они и нот-то, как следует, не знают и записать её не сумеют? Это общеобразовательная школа, здесь не готовят будущих композиторов».

Пришлось пригласить учительницу на урок. Показать ей учебник, задание, которое уж никак не было рассчитано на композиторский уровень. А дети с удовольствием распевали на предложенные стихи свои нехитрые песенки. Учительницу мы быстро убедили. Она ушла успокоенная и даже довольная своими талантливыми учениками. Нина очень надеялась, что успокоились и родители, потому что жалоб от них больше не было.

…На другой день Маруся вернулась из школы полная впечатлений. Обществознание затмило все остальные школьные события. Большинство Марусиных одноклассников не выполнили домашнее задание, кому из подростков хочется выносить свои потаённые чувства на всеобщее обозрение. Вслух стихи о любви решился прочитать только Аркаша Петров, высокий, довольно худой, с рыжеватыми, коротко стриженными волосами, веснушками на носу и небольшими, но очень выразительными карими глазами. Аркашку десятиклассники любили, он был парень добрый, общительный, с ним было всегда весело. Все очень обрадовались, когда Аркаша сам вызвался читать своё стихотворение: во-первых, других не спросят, во-вторых, от него можно обязательно ожидать что-то интересное. Да и любопытно узнать, как он будет во всеуслышание о своей любви читать.

Аркаша встал, одной рукой поднял повыше тетрадь, другой одернул джемпер. И стал читать.

Влюбился в девушку одну,

Спокойно жить я не могу.

Перед глазами лишь её

Красивый облик возникает.

И день за днём гружусь про то,

Что та меня не замечает,

И это сильно уж пугает,

И подойти-то к ней стремает.

Узнал, что с парнями гуляет,

Меня с друзьями презирает,

Симпатий к нам не испытает,

Пока поближе не узнает.

Про тему эту бате брякнул,

На что он мне в ответ сказал:

«Я сам недавеча узнал,

Что месяц девушку влюблял,

Та подошла и всё сказала,

Мол, так и так.

Встречаюсь с ней теперь —

Вот так!»

Недолго думая тогда,

Пришёл к ней с раннего утра

И разбудил её звонком,

Сказал ей просто прямиком,

Что мне любить её не влом,

Теперь встречаюсь с ней с утра,

Не расставаясь никогда.

Класс развеселился ещё на слове «гружусь», а когда до «стремает» дошло, тот тут веселье грозило перелиться через край. Разговор с «батей» вообще был вне всяких комментариев. Одноклассники изо всех сил пытались сдерживать хохот и в то же время восхищались Аркашей, его смелостью и его поэтическим талантом. Надо ли говорить, что друзья оценили выступление бурными аплодисментами. Весёлый и довольный Аркаша раскланялся, как артист в театре, и сел на свое место.

Учительница, обрадовавшись, что слишком бурная реакция учеников не грозит срывом урока, подвела итог:

– Молодец, Аркадий! Ты, в отличие от других, выполнил домашнее задание. Но я поставлю тебе «тройку», потому что в стихотворении не всегда соблюдается рифма и довольно много не совсем литературных слов.

Аркаша обиделся. И класс тоже обиделся. С точки зрения литературы десятиклассники несомненно понимали всё несовершенство Аркашиного произведения, но для них это был своего рода шедевр, творение уникальное во всех отношениях. Все начали вслух выказывать свое недовольство, задавая бесчисленные «почему» и «за что». Именно в эту минуту и мог сорваться урок. Остановил недовольство, готовое перерасти в откровенный бунт, сам Аркаша.

– Тихо! – он поднял руку. – Подождите немного.

Все утихомирились и только тихонько ворчали, и что-то бубнили, вполголоса переговариваясь друг с другом, поглядывая то на Аркашку, то на учительницу. Аркаша сидел над раскрытой тетрадью и что-то быстро записывал. А что там сегодня изучалось по обществознанию, особо никому не было интересно.

Прозвенел звонок с урока. Учительница вышла из класса, и все устремили взгляды на Аркашу: что он там ещё придумал? А он и придумал. Опять встал, объявил: «Ответочка!» И прочитал одноклассникам сочиненный здесь же, на уроке, свой новый шедевр, в котором молодежный сленг достиг наивысшего уровня, а самая безобидная строчка звучала так: «Марья Антоновна – толстая коровина». Да, с рифмой у Аркаши, конечно, были нестыковочки.

Маруся бурно передавала Нине всю эту эпопею, а та заражалась её эмоциями, хохотала и переживала вместе с ней. А потом долго думала. О домашних заданиях. О том, имеет ли право учитель оценивать то, чему он не учил, например, сочинять стихи по всем правилам, учитывая все законы стихосложения, по обществознанию или не принимать домашнее задание по английскому языку без нарисованной иллюстрации. И ещё о том, что останется в памяти учеников после уроков, что благодарно либо эхом отзовётся, либо бумерангом прилетит обратно, как эта Аркашина ответочка.

Подарить мечту

Приближался очередной день рождения дочери. Она уже не маленькая, но проводить день рождения по-взрослому, с обычным застольем, ей не хочется. Потому что весь праздник превращается в беготню по магазинам, приготовление угощений, развлечение гостей или разговоры на темы, которые больше волнуют самих гостей, чем именинницу. Поэтому Маруся вздыхала, маялась, искала выход, ведь праздника хотелось какого-то особенного.

Нина давно уже научилась прислушиваться к состоянию своих детей, научилась улавливать какие-то слова и фразы, брошенные вскользь, как бы, между прочим: всё это давало ей пищу для размышлений, возможность лучше их понимать. Она слушала дочь, чувствовала её душевные терзания и искренне хотела ей помочь. И понимала, что даже если сама пробежится по магазинам, накроет праздничный стол и подготовит развлекательную программу, всё равно это будет что-то не то.

Нина тоже металась мысленно, в поисках выхода из ситуации. И где-то на дальней полочке сознания вспыхнул давний, вроде бы забывшийся, но не пропавший бесследно, разговор с дочерью о мечтах, которые вряд ли когда-то сбудутся. Например, Марусе очень хотелось попробовать поиграть на ударной установке. Сидеть среди самых разнообразных больших и маленьких барабанов, блестящих тарелок, махать палочками так, чтобы от быстрого мелькания они множились в глазах, а тебя окружали бы разные чудесные ритмы, завораживали и не давали остановиться. Богатая фантазия Нины разыгралась во всей полноте красок так, что она не только смогла всё это мысленно увидеть, но даже и услышать.

Конечно, дочь совершенно никакого отношения не имела к ударной установке и, как многие люди, могла это видеть и слышать лишь со стороны. Нине даже в голову не могло прийти, что у Маруськи такая странная мечта. Странная, тем более что обе прекрасно понимали, что профессиональным ударником Маруся вовсе быть не собирается.

У Нины не было волшебной палочки, она не умела превращать тыкву в карету, крысу в кучера, тем более что ни тыквы, ни крысы у неё даже вблизи не было. Но у Нины много друзей и просто хороших знакомых. Ну что ж, пришла пора попробовать сотворить чудо. Нет, не колдовать над котлом с травами, приговаривая всякие волшебные заклинания, а просто написать сообщение в интернете человеку, с которым в реальной жизни пересекались издали один или два раза. И чудо вдруг тут же начинает совершаться!

Без долгих объяснений, проволочек, заявок и согласований знакомый так же виртуально знакомит Нину со студентом-музыкантом, специалистом по ударной установке. Эстафетная палочка передается дальше, и вот Нина уже разговаривает по телефону с барабанщиком, который тоже на удивление быстро понимает ситуацию и соглашается помочь незнакомой ему девушке осуществить мечту.

Место и время встречи со студентом-барабанщиком назначено, остается только терпеливо дождаться дня рождения. Дочь подозревала, что ей готовится сюрприз, но даже не догадывалась, о чём идет речь. Нина предупредила, что празднование начнется не дома. Маруська определила круг гостей: брат, две или три подружки, любимая тётушка с дочкой – младшей Марусиной двоюродной сестрой. И вроде бы всё складывалось прекрасно, но тут на Нину внезапно напала какая-то зловредная бацилла, запершило в горле, и мероприятие оказалось на грани срыва. Пришлось ввести в курс дела сына. Он человек надежный, хотя в отношении себя сюрпризов не любит. Нина объяснила сыну, во сколько и где собираться, куда пройти и кого найти. Сама ни на минуту не расставалась с телефоном, чтобы быть постоянно в курсе, и благодарила прогресс за великое счастье мобильной связи!

Гости тоже получили указания о месте и времени встречи и были очень удивлены и немного обеспокоены необычностью ситуации. Все спрашивали друг у друга, куда они идут, что их ждет, но ответы на все вопросы знали только Нина с сыном. Маруся тоже ни о чём не догадывалась.

Молодой барабанщик встретил недоумевающую компанию, быстро выяснил, кто виновница торжества, поздравил её и повел их за собой куда-то в неизвестность, что ещё больше распаляло любопытство народа. Наконец, все остановились. Барабанщик распахнул двери какого-то кабинета, все зашли и увидели перед собой шикарную ударную установку, которая даже беззвучно потрясала и удивляла своими размерами, чёткими формами и блеском металла. Маруся ахнула от восторга. Все остальные продолжали недоумевать. Барабанщик пояснил, что это мечта именинницы, а ведь мечты должны осуществляться, особенно в день рождения!

Нина многое бы отдала, чтобы видеть свою дочь в этот момент, но, увы, оставалось лишь представлять ситуацию, а уже позже вновь и вновь переживать восторг от подробных рассказов и эмоций всех участников события.

Барабанщик занял место за установкой, гости расселись вокруг, и он очень интересно стал рассказывать об инструментах, стараясь не загружать своих слушателей специальной терминологией. И все удивлялись тому, что музыканты, которые в давние времена ходили по улицам и ударяли по большому барабану колотушкой, оказавшись на сцене, просто пинали барабан ногой, и только гораздо позже изобрели для этого специальную педаль. Педалью управляются и две тарелки, а всё для того, чтобы на целой группе ударных инструментов мог играть один музыкант. Зато не удивились, что большой барабан называют «бочкой», и повеселились над словом «обечайка». Потом барабанщик показал, как держатся в руках палочки, какие существуют ритмические фигуры, и как переговариваются ритмами барабаны и тарелки.

У него всё получалось легко и красиво. Гости зачарованно смотрели и слушали музыканта. И тут он пригласил именинницу занять его место за инструментами. Её счастье и волнение выражались какими-то восторженными непонятными звуками, для которых слова писк, стон, всхлип или вовсе не подходили, или подходили все одновременно.

Маруся сидела за ударной установкой и была безмерно счастлива, даже не дотронувшись ни до одного барабана. Что уж говорить, когда она нажала на педаль, и ей гулко ответила бас-бочка, а потом высоко, резко и чётко прозвучал малый барабан, радостно рассыпали звон медные тарелки. Сначала неуверенно, с трудом координируя ноги и руки, а потом увереннее, хотя, может, и не в такт, Маруся, подчиняясь какому-то доселе неслыханному ритму, включилась в эту радостную игру, и инструменты откликались ей каждый по-своему, создавая то ли невообразимую какофонию, то ли какое-то никем ранее не исполнявшееся соло ударных.

Мечта осуществилась. Маруся перевела дух от восторга. Ей хотелось поделиться своими ощущениями, барабанщик это понял и предложил гостям тоже попробовать свои силы. Но все были покорены мастерством самого музыканта и той смелостью, что позволила имениннице оживить эту махину инструментов, и не решались.

Наконец, к всеобщему удивлению, вызвалась самая младшая гостья, которая всегда отличалась скромностью, сдержанностью и стеснительностью. Девчушка-подросток, которую было почти не видно из-за установки, тоже попробовала нажать на педаль, поуправлять почти волшебными музыкальными палочками и изобразить ритмический диалог ударных инструментов.

Но счастье не может длиться вечно. Встреча с музыкантом закончилась. Все, забыв о какой-то там бацилле, шумной гурьбой приехали к Нине домой, ужинали, пили чай и взахлёб, смеясь и перебивая друг друга, рассказывали о своих впечатлениях сегодняшнего вечера. Маруся обняла Нину:

– Мамочка, какая же ты волшебница! Ведь ты сегодня подарила мне мечту!

Фантазёрка

Два одинаковых двухэтажных дома, стоящих почти напротив друг друга, завершали город. Их разделяла дорога, делавшая недалеко от домов крутой поворот, за которым сразу же начиналось село. Перед поворотом провожала выезжавших из города людей бетонная стела с надписью «В добрый путь!» А за поворотом была автобусная остановка, отмеченная прикрученной к деревянному фонарному столбу белой табличкой с большой буквой А.

Дома-близнецы, разделённые дорогой, были похожи и цветом, и палисадниками перед ними, и лентами заборов из сплошных, посеревших от времени досок. Отличались они только тем, что рядом с одним из домов возвышались, прикреплённые к перекладине между двумя вертикальными брёвнами, железные качели. Они были высокими, виделись издалека и служили неким опознавательным знаком. С другой стороны этого дома были разбиты ровные грядки, по одной на каждую семью. В восьмиквартирном доме семей и грядок было в полтора раза больше, чем квартир.

Во дворе, напротив входа в дом, выстроились в ряд под общей крышей одинаковые сараи, где хранились запасы дров, старые вещи, зимой стояли бочки с засоленной капустой, которую в зимние холода приходилось хозяевам вырубать топором. И долго потом ещё посреди стола, рядом с чугунком с дымящейся горячей картошкой оттаивали в капусте блестящие маленькие льдинки.

Перед каждым сараем выстроились ряды красиво и аккуратно сложенных поленниц, среди которых можно было играть в прятки.

Населявшая дом ребятня была разнополой и разновозрастной; кто-то уже заканчивал школу, а кто-то только ещё появился на свет. В какой-то период сложилась странная, но интересная компания, объединявшая детишек от трех до десяти лет, которую возглавила веселая и энергичная девчонка-фантазёрка. То ли потому, что она была чуть постарше остальных, то ли потому, что явно обладала лидерскими качествами, но вся ребятня слушалась её беспрекословно, а родители полностью доверяли ей своих сокровищ.

Фантазёрка устраивала выставки ребячьих рисунков, открывая в тамбуре дома вернисаж с подписанными авторскими работами, с висящими на гвоздике половинкой школьной тетрадки, являвшейся книгой отзывов, и ручкой. Взрослые оставляли отзывы, по числу которых потом распределялись места. Неугомонная Фантазёрка рисовала и подписывала Почётные грамоты, подбирала небольшие, но ценные для ребятни призы, которыми награждались потом победители каждой художественной выставки.

Сама же Фантазёрка занималась в балетной студии и всё, что связано с балетом, было её страстной любовью. В непогоду детвора высыпала на лестничную площадку первого этажа, где Фантазёрка давала балетный мастер-класс. Поочередно высоко поднимала ноги, ставила их на деревянную, с резными балясинами лестницу, демонстрировала упражнения на растяжку, делала разные балетные движения, сопровождая каждое непонятными нерусскими названиями. Батман тандю, плие, пассе, конечно же, не мог повторить никто. Но зато вся ребячья стайка старательно выворачивала ступни непослушных ног, чтобы встать в ту или иную балетную позицию.

К лету некоторые сараи освобождались от дров, и тогда Фантазёрка устраивала там представления кукольного театра. Сочиняла сценарий, вырезала из плотной бумаги головы и ладошки персонажей, шила им костюмы. Ширма из куска цветной ткани, натянутая на деревянные рейки, прятала от зрителей реквизит и саму артистку. Зрители заходили в сарай как в театр, предъявляя на входе Фантазёрке ею же нарисованные билеты, которые она тщательно проверяла, а затем помогала неловким зрителям занять места в зрительном зале.

Потом она скрывалась за ширмой, надевала на руки самодельных кукол с бумажными головами и руками и разыгрывала на глазах удивлённых и восторженных зрителей замечательные представления, в которых сама играла все главные и неглавные роли. Автором пьес тоже была она. Простые, всем знакомые сказки в этом театре не ставились.

В тёплые летние дни Фантазёрка, собрав детвору, устраивала игры, устав от обычных пряток. Придумывала сюжеты и распределяла роли. Главные роли, конечно же, играла сама. Она могла быть и Доброй Феей, и Злой волшебницей, или даже Бабой Ягой. А всем остальным доставались в спектакле роли детей – братьев и сестёр.

Ребятня подчинялась правилам игры, следуя сюжетной линии, придуманной Фантазёркой. Вот все у поленниц, как будто у себя дома, где мирно, светло и уютно, но нужно отправляться в далекое и опасное путешествие за волшебным смородиновым листом, чтобы помочь заболевшей матери.

Трёх-четырёхлетняя малышня не всё понимала в правилах игры, но не отходила от тех, кто был чуть постарше. О том, как ребятне действовать, сообщала прекрасная и добрая Фея лесов и полей. Лишь ей одной было ведомо, где Баба Яга прячет волшебный листок, приносящий здоровье. Сообщив братишкам и сестрёнкам новости, Добрая Фея улетала в каком-то немыслимо прекрасном танце, обещая помочь, как только её позовут.

Под покровом якобы наступившей в игре ночи маленькая семейка осторожно пробиралась к логову Бабы Яги, которую опять довольно убедительно изображала наша Фантазёрка. Все потихоньку крались между поленниц, заглядывая в каждую щёлочку между дровами в поисках волшебного листа. Баба Яга кряхтела и ворочалась во сне, а малыши замирали в испуге. И, как во многих сказках, с первого раза добыть заветный листок никак не получалось. Злая колдунья вот-вот могла проснуться, и все вынуждены были убегать от опасного места.

– Фея лесов и полей, приди к нам! – трижды взывала детвора на весь двор.

И, кружась в танце, выделывая немыслимые балетные па, прилетала к ним добрая фея, чтобы дать новую подсказку. Но вот наступала последняя, решающая ночь, с которой усиливалась опасность, а вместе с ней напряжение и смятение игроков от страха и желания найти волшебный листок. В самый кульминационный момент Баба Яга просыпалась и бежала за ребятнёй, сея в рядах убегающих панику и ужас.

Игра заканчивалась мощным рёвом всех участников, разумеется, кроме Фантазёрки. Из дома выбегали ошалевшие от многоголосного рёва родители, долго не понимавшие, в чём причина всеобщего детского горя. Потом ворчали и пеняли Фантазёрке за её неуёмную фантазию, так напугавшую их родных чад.

Позже, усаженные на длинную широкую лавку около дома, успокоенные, с заботливо утёртыми родителями глазами и носами, герои этой удивительной игры продолжали тихонько всхлипывать, изредка бросая взгляды на хохочущую девчонку, которая почему-то вовсе не была похожа ни на какую Бабу Ягу.

А Фантазёрка придумывала всё новые забавы и дела, в которые втягивала соседских мальчишек и девчонок, забывших прежние обиды. С теми, кто постарше, она ходила на Старое болото, которое было не очень далеко от дома, стоявшего на окраине города. Болото было небольшое, светлое, сухое, но почему-то родители не особо разрешали мелкой ребятне туда ходить. Именно там, на Старом болоте, среди кочек и редких невысоких ивовых кустов водилась необычная, несказанно вкусная и сочная ягода поляника.

Зимой Фантазёрка вместе со своими родителями устраивала для ребятни новогодний праздник. Вольно или невольно подтягивались взрослые, помогающие своим чадам учить новогодние стихи и песни. С праздника все уходили с найденными под большой нарядной ёлкой сладкими подарками в синих бумажных пакетах с изображением доброго и весёлого Деда Мороза.

С теми, кто постарше, Фантазёрка играла в школу. Из всех детей в доме лишь у неё был маленький игрушечный рояль на полторы октавы, поэтому одним из самых главных предметов в этой школе была музыка. Внимательно слушая свою строгую учительницу, ребятишки повторяли за ней звукоряд, стараясь в меру своего понимания усвоить музыкальную грамоту. И очень её смешили, когда на задание спеть гамму до-мажор вразнобой затягивали, следуя движению мелодии вверх, не до-ре-ми-фа-соль, а га-мма-до-ма-жо-о-ор.

По весне почти во всех квартирах дома с подачи Фантазёрки детвора ставила в банки с водой веточки деревьев, наблюдая, как обычная ветка с каждым днем начинала постепенно оживать, выпуская из набухших почек крошечные зелёные листочки. На фоне весеннего по календарю, но совершенно зимнего пейзажа за окнами, это было удивительно и радостно.

А ближе к лету у высоких качелей Фантазёрка с ребятами устраивала торжественную посадку черёмуховых побегов, давших листья и корешки. Через несколько лет рядом с качелями вырос и зацвёл по весне буйными гроздьями большой черёмуховый куст.

…Фантазёрка давно живет далеко от этого дома и даже от этого города. Она так сильно скучает по родным местам, что те, кто с радостью уехал из старого деревянного дома на окраине и даже в мыслях не очень-то желает возвращаться к прежней жизни, начинают ностальгировать вместе с ней, пробуждая в своей памяти детские воспоминания и ощущения.

Трое из тогдашней маленькой компании стали профессиональными музыкантами, ещё один – не музыкант, но всю жизнь осваивает один за другим музыкальные инструменты.

Город наступает на окраину. На месте Старого болота – автомойка. Дорога, повторяющая своим изгибом излучину реки, стала обустроенным шоссе, ведущим в аэропорт.

…Уезжая из города в этом направлении или возвращаясь обратно, начинаешь заранее высматривать в окошко автомобиля или автобуса старый двухэтажный дом за дощатым, серым от времени забором, железные, опирающиеся на высокие деревянные столбы, качели и возвышающийся над качелями многоствольный куст черёмухи нашего детства.

Благодарности

Сердечно благодарю всех, кто помог мне выпустить в свет эту книжку – моих родных и друзей, которые сначала слушали мои устные повествования, потом предлагали их записать, потом всё время подбадривали, а иногда и подгоняли меня, чтобы собрать рассказы в единое целое.

Благодарю моих дочь и сына, которые стали не только персонажами некоторых рассказов, но и терпеливо принимали мои сомнения, уточняли детали и помогали редактировать тексты, поддерживали меня во всех моих начинаниях.

Спасибо родным за доброжелательные советы и полезную критику. Спасибо, что задавали вопросы и заставляли меня задуматься. Спасибо за то, что так щедро подкидывали мне интересные идеи и сюжеты. Спасибо друзьям, которые читали мои рассказы и требовали продолжения. Спасибо, что поддержали финансово в нужный момент.

Благодарю весь коллектив издательства «Родники» за оценку моего творчества, за эмоциональную поддержку, доброжелательное отношение и слаженную работу.

Сердечное всем СПАСИБО!

КОНТАКТЫ АВТОРА

Email: anele56@mail.ru

ВКонтакте: vk.com/ninarist

* * *

Примечания

1

Автор К. Северинец.

Content

Елена Сидорова
Кактусы у нас не растут

Идти пешком по линии

Хорошая девочка

Бедный Гендель

Праздник розового платья

Почти сорванный урок

Лягушка-путешественница

Всё хорошо

Оптимист

Простите…

Никакого чувства юмора

Бабочки и принцы

Жанна не Жанна, Людмила не Людмила

Кактусы у нас не растут

Тихони и активисты

Ответочка

Подарить мечту

Фантазёрка

Благодарности

Примечания