Шахрияр Замани

Нахид

Издание подготовлено при поддержке Фонда исследований исламской культуры имени Ибн Сины

К 30-летию Ассоциации книгоиздателей России (АСКИ) (Russian Publishers Association)

© Фонд Ибн Сины, 2020

© ООО «Садра», 2020

Глава первая

Какая же я невезучая: все входы в Тегеранский университет заперты, и он оцеплен войсками. Кейхан говорит, что это именно армия, а не полиция, у тех форма тёмно-синего цвета. Демонстрация приближается по проспекту, на который выходит университет. Первый ряд, взявшись за руки, ступает решительно, и Кейхану явно хочется пойти с ними. Вон как они идут, сцепив согнутые в локтях руки и ритмично выкрикивая лозунги.

– Если ты не против, пройдём немного с ними, – предлагает Кейхан, и я отвечаю:

– Раз университет закрыт, идём.

И вот мы стиснуты толпой. Я отстаю, и Кейхан ждёт меня. Люди смотрят по-доброму, и никто не толкается. Женщин, кстати, тоже немало, даже кое-где видны мамочки с грудными детьми на руках. Слегка моросит дождь. Кейхан ведёт себя сдержанно. Его стеснительность опережает мои мысли. Возможно, ему со мной и не вполне удобно.

– Все эти люди, – говорю я, – каждый день они ходят на демонстрации, когда же они живут?

– Эта работа – тоже жизнь, в каком-то смысле.

– Я не расслышала, что ты сказал?

Стоит такой шум, что приходится кричать.

– Неужели смена политического режима так важна, что люди ради неё подвергают свою жизнь опасности?

– Народ требует большего, чем замена политических фигур, – отвечает Кейхан. – Они хотят созидать Иран своими руками и своим разумом. По-твоему, это неважно?

– Мне это тоже важно, но я думаю и о детях-инвалидах, о лишённых опеки женщинах, об униженных рабочих и о неграмотных девочках.

Лозунги распространяются по толпе со скоростью света. Я пока ещё их не запомнила и лишь двигаю губами. Носок моего сапога ударяется о ботинок «Кикере» идущего впереди. Паренёк оборачивается и просит у меня прощения. Мне становится стыдно, и я опускаю глаза. И замечаю его широченные брюки-клёш. Говорю Кейхану:

– У меня ноги устали. Давай сядем где-нибудь в сторонке.

Я сажусь на бетонное ограждение арыка, подобрав под себя полы плаща, чтобы не замочить их в воде. Кейхан вообще промок как мышь. И у меня с головы и шеи капает, хотя я не заметила, когда именно дождь усилился.

– Ты не фотографируешь? – спрашивает меня Кейхан.

– Я не фотожурналист. Умею снимать только крупные и неподвижные предметы.

Сидящая рядом со мной женщина средних лет достаёт пакет из-под чёрной накидки:

– Доченька, угощайся! – И она сама раскрывает мою левую ладонь и сыплет в неё из пакета инжир и сушёную тутовую ягоду. – У тебя, девочка, в лице ни кровинки!

Кейхан смотрит на меня тревожно, а моя левая рука с сухофруктами неподвижно лежит на коленке. Её содержимое увидела проходившая мимо молоденькая девушка, остановилась и угостилась инжиром. И продекламировала: «Очень давно есть захотелось».

Потом она водит ладошкой перед моими глазами.

– Ты в порядке? А я всю вкуснятину твою съела! Беру вот последнюю ягоду инжира на память о встрече.

– Мы с вами раньше встречались? – спрашиваю я.

– Ты, главное, завтра будь на этом же месте, – отвечает она, прожёвывая. – Всё очень вкусно.

Худой жёлтой рукой девушка поправляет свою голубую накидку, потом делает прощальный жест.

– Ты уходишь? – спрашиваю я.

– «И караван ушёл, а ты всё спишь, и лишь пустыня пред тобою…»[1]

– Как тебя зовут, сказала бы хоть?

Но она, смеясь, убегает. Женщина и мужчина – светловолосые и голубоглазые – ищут, где бы присесть. С ними худой черноволосый паренёк. Они скидывают рюкзаки под дерево и садятся здесь же. Демонстранты скандируют:

– Предложенную конституцию… и политическую реформу… народ отвергает! Потому что – вождь отвергает! Исламская республика! Исламская республика!

– Кто придумывает эти лозунги, – спрашиваю я Кейхана, – глубокие и простые?

– Сам же народ.

Паренёк сидит на корточках напротив мужчины и женщины и переводит им лозунги на английский. Причём «исламскую республику» передаёт как «народно-демократическую». Я прислушиваюсь: остальное он тоже искажает. Говорю об этом Кейхану, и тот отвечает:

– Посиди на этом месте, я сейчас вернусь.

По проспекту, против движения демонстрации, бежит пожилой мужчина с американским пальто через руку и кричит:

– Гвардия наступает, шахская гвардия!

Ружейный залп взмётывает ворон, сидевших на деревьях. Во рту у меня делается горько, в горле горячо, и слеза застывает на щеке. Мужчина с пальто в руках спрашивает у всех спички. Женщина, одетая в синий плащ, похожий на мой, даёт ему золотистую зажигалку и тонет в толпе. Американское пальто загорается, потом ярко вспыхивает.

Толпой меня отнесло в сторону на несколько метров. Мужчина, поджёгший пальто, бросает мне зажигалку. Пока я поднимала её с асфальта, он уже исчез. Я рассматриваю золотистый корпус, на котором чётко выгравировано: «Добрая мысль, доброе слово и доброе дело». Вещь явно дорогая, но как я найду её владелицу в этом столпотворении? Чтобы не потерять зажигалку, кладу её в карман плаща.

Как я ни оглядываюсь, Кейхана нигде нет. Ремешок фотокамеры соскользнул с моего плеча, а сама камера вырвалась из рук. Но в сумочку я вцепилась намертво. Посреди проспекта несколько человек образовали круг. На асфальте лежит девушка, и, как у воробьишки на снегу, у неё судорожно вздымается и опадает грудь. Лицо её кажется знакомым. От крови её голубая накидка стала багровой. Кто-то говорит: «Она ранена ниже плеча».

Мой взгляд падает на её левую руку. Присев, я мягко разжимаю ей кулачок. Только бы я ошиблась! Рыдание сжимает мне горло: в её руке посиневший инжир. Её чёрные зрачки движутся, и я спрашиваю:

– Что с тобой? Куда тебя ранило?

Она закусывает нижнюю губу и корчится от боли. Я кладу руку на её лоб. Её кровь прочертила тонкую линию на асфальте. Мой разум парализован: девушка умирает прямо на моих глазах. Слышен визг тормозов скорой помощи – и мне подарили целый мир. Сажаем девушку на сделанные из рук носилки. Народ сбился в кучу, а я бегу к скорой, крича: «Здесь девушка, она жива!»

Я задыхаюсь. Руки и вся я в крови. На миг справившись с головокружением, понимаю, что попала в очень сложную ситуацию. Вон несколько человек убегают куда-то, и я устремляюсь следом. Заметив меня, они сбавляют темп, чтобы я их догнала. Но в моих сапогах бежать невозможно – я фактически мешаю этим людям. А ноги мои уже не слушаются. Один из них говорит: «Ханум, если остановишься, они тебя догонят – тот солдат за тобой бежит».

Я прислоняюсь к столбу электропередачи и отвечаю:

– Вы бегите, я не могу больше.

Слышу громкое дыхание. Солдат целится мне в висок и командует: «Руки вверх!»

Я поднимаю руки. Где же моя сумочка?! Что мне делать – в ней ведь было письмо от профессора Бэрка! Солдат приказывает:

– Пока твои товарищи не размозжили нам головы – шагай вперёд.

– Товарищи?! Я их не знаю. Я шла домой…

– А что за кровь у тебя на одежде? Быстро шагай! Старшина смотрит на нас!

Подъезжает небольшой джип. Взявшись за его запасное колесо, залезаю в кузов. Сидящие в нём встречают меня тоскливыми взглядами. А мне стыдно: я не должна была говорить солдату ту фразу. Такого великодушия, какое проявили ко мне они, не от всякого «товарища» дождёшься. Те ребята даже готовы были пострадать за меня. Напротив меня сидит старик, он бормочет молитву, дует направо и налево, опять молится. Всё ещё слышны выстрелы. Водитель командует: «Головы опустить, глаза закрыть и пасти заткнуть».

Старик говорит негромко:

– Ребята, кто бы из вас ни стал сокамерником этой сестры, берегите её пуще глаза.

Солдат, стоящий на заднем бампере, наклоняется к нам: «Молчать!»

Я осторожно осматриваюсь. Из всех арестованных я – единственная женщина. Неужели меня посадят в тюрьму?! От резкого торможения ударяюсь головой о стенку кабины джипа. Боль пронзает мозг. Приоткрываю левый глаз… Внимание привлекает высокая мачта и флаг, упавший с неё на мокрый асфальт; впрочем, он ещё на чём-то держится. «Шевелись, вылезай!» – слышится команда.

Я ступаю на асфальт и получаю подзатыльник. Отвесившая его рука тяжела, как топор! Спокойный голос говорит: «Девчонку в подвал, в первый блок».

«Что ещё за блок в кромешном аду?» – спрашиваю сама себя.

– Глаза не жмурь, ступай за сержантом, – говорит тот же голос.

Я потираю шею и спускаюсь по узкой и влажной лестнице. Боже мой, я даже не знаю разницы между солдатом, сержантом и старшиной! Три-четыре дня назад я жила другой, собственной жизнью. И сейчас предпочла бы сломать ногу, только бы не вернуться в страну! В нос ударяют запахи сырости, пота и табачного дыма. Меня чуть не стошнило: всё внутри меня поднялось аж до горла.

Открывается железная дверь, и меня вталкивают внутрь. На четвереньках я добираюсь до кирпичной стены – руки стали мокрыми и липкими. Здесь сидит женщина, обхватив колени руками, и я задаю ей вопрос:

– Этот зловонный запах – откуда он?

Женщина поворачивает к себе мой подбородок и спрашивает:

– Ты первый раз в тюрьме? Какое преступление?

– Меня по ошибке схватили. Я не вхожу ни в одну группу или шайку.

– Где тебя взяли?

– На демонстрации.

Она отпускает мой подбородок и говорит:

– Меня зовут Хатун. В этом блоке есть ещё несколько политических. Он только называется блоком, а камер здесь нет.

Я мало что могу разглядеть, но уши мои слышат многое – и страдают. Разговоры здесь ведутся очень громкие и грязные. Длинные волосы Хатун слиплись и висят сосульками. Мне совсем плохо, и я встаю, сжимаю кулаки и стучу в железную дверь.

– Меня арестовали по ошибке! Откройте дверь!

На меня падает тень. Крупнотелая заключённая упёрлась руками в оба косяка двери и таким образом поймала меня.

– Личико твоё красивое, как и голос, – говорит она. – Бьюсь об заклад, в блоке ещё не бывало такой прелестной девочки!

Я смотрю на неё, а она приближает ко мне свой подбородок. Принюхивается и заявляет:

– Эта красотка – только моя, все расслышали?

Я в полной растерянности, и язык отнялся. Женщина трогает моё лицо толстым мужским пальцем – от её руки пахнет табаком. Волоски на моём теле встали дыбом – и я обеими руками бью её в грудь:

– Оставь меня в покое!

Между нами впрыгивает Хатун с ремнём в руках:

– Шахназ-пантера, к этой не подходи!

Несколько заключённых окружают Шахназ. Своей татуированной лапой она чешет голову с короткими волосами. Её широкий халат подпоясан толстым ремнём, она затягивает его туже и объявляет:

– Ай, как мне нравится видеть, как политические друг за дружку стоят. Ай, прямо кайф ловлю! Но вы должны знать, что Шахназ зря не болтает. Ночь длинна, а дервиш не спит.

Я сажусь и обхватываю коленки руками. Между мною и Хатун присаживается худая женщина, замечает:

– Хорошо ты её отбрила.

Потом поворачивается ко мне:

– Благополучная девушка – и такие, значит, уже ходят на демонстрации?

– Я не собиралась на демонстрацию – так получилось.

Женщина ухмыляется:

– Мы с Хатун тоже просто несли мясной суп – за этим нас и взяли.

Бедняга решила, что я заметаю следы. Она не знает, из какого незнающего мира я приехала на родину всего несколько дней назад.

– Фатима, – спрашивает Хатун, – а что сказала Шахназ своим подружкам?

– Что эта девочка сводит её с ума. Она, пока не впрыснет свой яд, не отстанет.

– По тебе не похоже, – говорит мне Хатун, – что ты без покровителей. В аппарате имеешь знакомства?

– Где?!

– Ну, откуда мне знать, – в министерстве каком-то.

– Мой двоюродный брат работает в юстиции.

Кивнув, Хатун берёт меня за левое запястье.

– Браслета нет у тебя? Или ожерелья, ещё чего-то?

– Нет.

– Какая же ты женщина?!

– А зачем вам это?

– Здесь просто так ничего не делается. Старшине, например, мы должны усы подмазать. А ему, кроме жёлтого цвета, ни один не мил.

Я понимаю, что это нечестно, но другого выхода нет. И даю Хатун золотистую зажигалку. Она пристально её рассматривает, потом говорит:

– Теперь я спокойна. Но нужно дождаться вечерней смены караула. Потом по-тихому отдай зажигалку старшине.

Я вглядываюсь в маленькие глазки Хатун. Она должна быть того же возраста, что и моя мама, Нази. Но морщины возле губ и складки на лбу говорят о тяжести прожитых лет.

В памяти оживает лицо и голос мамы, внушающей мне: «Нахид, не повтори моей ошибки. Никогда не рассчитывай на помощь Асгара».

Время – около полуночи. В полутёмной квартире мы с мамой сидим друг против друга. Этим вечером мы смотрели альбом, и я навела её на разговор о прошлом, – на самом же деле я хотела высказать то, что накопилось в душе. Упоминание моего двоюродного брата Асгара всегда портит мне настроение, и мама знает об этом.

– Какие у меня могут быть надежды на Асгара? – спрашиваю я. – Если бы он имел хоть каплю совести, ответил бы на мои письма.

Мама одета в шёлковую блузу с рукавами до локтей; ещё она любит брюки и майку, которые носит летом и зимой.

– Девочка моя, никогда не играй с хвостом льва. Как ты этого не поймёшь?

– Мама, а ты разве телевизор не смотришь? Сейчас, когда там, в Иране, режим так ослабел, лучшее время для нас заняться папиным делом и отдать его убийцу в руки правосудия.

Мама прижимает к груди ярко-красную подушку, заправляет прядь волос за ухо и спрашивает:

– Какого ещё правосудия? Всё это – пустые надежды! Разве не эта система сняла с Бахрами обвинение в убийстве?

От холодного камня столешницы, на которой я сижу, ноги мои занемели. Плохая привычка, но я предпочитаю этот камень тёплым и мягким сиденьям. Теперь я вытягиваю ноги и перепрыгиваю на табуретку. Её ножки скользят по паркету, издавая режущий звук

– Ради Бога, мама, пойми: обстоятельства изменились. Шах потерял всякую власть. Неужели ты не веришь радио и телевидению? Ведь даже из нашего далека видно, в какое волнение пришёл народ! С кем бы я ни советовалась, все говорят: не сиди здесь, действуй. Люди стучат во все двери и используют все шансы, чтобы попасть в Иран.

Мама закуривает последнюю сигарету из пачки, которую сминает в кулаке. Я готова поклясться, что её снотворная таблетка не сработала и что она осталась бодрствовать, дабы всё у меня выпытать. Может, из тех бессвязных слов, которые я наговорила этим вечером, она поняла, что у меня в голове.

– Эти люди только болтают, но не действуют, – говорит мама.

– Если бы убийца их отца открыто крутился в Тегеране, может быть, и они бы поехали туда.

Горько улыбаясь, Нази трёт указательным пальцем висок:

– А ты не забыла, что убийца твоего отца является и убийцей моего мужа?

– Вот и нельзя сидеть весь век сложа руки и делать вид, что ничего не произошло и что жизнь идёт так, как следует.

– Да я не сомневаюсь: спокойная жизнь без забот тебе наскучила. Может быть, хочешь сыграть и роль мессии.

– Мамуля, дорогая, посмотри на меня внимательно. Мне двадцать три года. И мне бы очень хотелось, чтобы ты меня поняла.

– Поняла тебя?! – она сильно трёт глаза. – Но с тех пор, как мы переехали в Америку, разве я не создала тебе все условия? Ты выучила язык и окончила колледж; ты занимаешься плаванием и фотографией. А я что? Все мои развлечения – посиделки по воскресеньям и болтовня с четырьмя подружками.

Резкие слова приходят мне в голову, но я заставляю себя промолчать. Я не говорю ей, что у меня были и другие потребности: например, всякий раз, как мы с ней ссорились, мне хотелось не уползать в свою комнату, а уходить куда-нибудь прочь, чтобы передо мной открылись бы двери какого-нибудь из домов этого неряшливого города, чтобы я могла там найти облегчение.

– Мама, разве ты не сама выбрала жизнь за границей?

– Ты хочешь сказать, что я приехала в эту дыру из каприза или в поисках счастья? Да если бы я не была вынуждена, я бы дня здесь не осталась.

– Вынуждена?! Но я не думаю, что кого-то из нас заставляют быть эмигрантами. Ты тоже могла бы, как многие женщины, которые живут без мужей, остаться в Иране.

– Не повторяй одно и то же. Я не строю себе иллюзий, будто там происходит что-то особенное. Пыль уляжется, и увидишь, что ничего не изменилось.

– А я утверждаю, что ситуация изменилась. Мы можем рассчитывать на помощь многих, например, прессы. И притащим-таки в суд убийцу отца.

– Как говорит Шамси-ханум, там сейчас «хан на хане», то есть анархия. Представь: мы приехали в Тегеран, а то, на что мы надеялись, не сработало. Раненая змея приползёт за нами на край света. Нахид, у меня уже нет сил на борьбу и стрессы. Ты это можешь понять?

Нази кладёт красную подушку под голову и ложится. Сигарету она докурила, а это значит, что и говорить больше не будет. Я беру со стола чашку, но, увидев кофейную гущу, застывшую на её стенке, чувствую отвращение. Отталкиваю чашку и вытираю пальцы о бумажную салфетку. Но, не успела я шагу ступить, мама спрашивает:

– А с доктором Шабихом ты тоже советовалась?

Обычно имя моего психоаналитика она произносит с насмешкой, но сегодня её тон серьёзен.

– Я думаю о нём, – отвечаю я и ухожу в свою комнату. Там я открываю окно и обеими руками берусь за медный поручень. Из всего сказанного мамой я делаю вывод: она до конца жизни останется в этой квартире и будет вешать убийцу отца в своём воображении. Капли дождя падают на мои руки, а ветер забирается мне под волосы. Лента машин на мосту оборвалась. Никогда ещё я не видела Манхэттен таким величественным. Река неспокойна. И мне хочется прыгнуть вниз и двадцать два этажа пересчитать своими костями. Но я быстро раскаиваюсь в этой мысли и прячусь в постель.

Боюсь, что, заснув, как несколькими прошлыми ночами, увижу кошмар. К тому же я не написала вечернее домашнее задание – и что я завтра сдам доктору Шабиху? Я записываю для него свои сны: запутанные улочки, невысокие глинобитные стены, пепельно-серые крыши, деревья без плодов и листьев и тени, короткие и длинные, и ещё вытягивающиеся. Горло мне перехватывает удушье. Я не пойму, чего хотят от меня эти проклятые чёрные руки?! Они сжимают мне горло невыносимо, без всякой пощады.

Сон слетел напрочь. Я пододвигаю кресло-качалку к телевизору и закутываюсь в одеяло. Включаю видео, и сияние телеэкрана побеждает оранжевый свет абажура. Камера видеооператора качается между небом и землёй. Это видео я смотрела уже сотню раз. Звуки выстрелов смешаны с криками и спором. Движение камеры медленное, и она подолгу задерживается здесь и там. В кадре – зелёная рама магазинной витрины. На стекле этой витрины остался след окровавленной ладони. Камера «наезжает» внутрь книжного магазина. С потолка его свисает шнур, к которому пришпилены полураскрытые книги.

В книжном магазине господина Мофида никого нет или никого не видно, однако входная дверь открыта. Камера неподвижна, она крупно показывает магазин. Люди, которые быстро проходят перед камерой, не обращают внимания ни на витрину, ни на кровавый след пятерни – иначе и быть не может. Они слишком озабочены своими делами. Путаясь в одеяле, я шагаю вперёд и тянусь к экрану. Разряд статики ударяет меня. Я останавливаю кадр. И приближаю лицо к следу кровавой пятерни. Голова моя заболела, и глаза быстро моргают. Я прикладываю левую ладонь к телеэкрану. Та кровавая ладонь – обыкновенная: ни очень большая, ни маленькая. Пальцы её вытянуты, изящны. Думаю, она принадлежит женщине, молодой, красивой и очень высокой. Она проявила незаурядную выдержку, столь аккуратно приложив ладонь к стеклу; это говорит о её храбрости. Не знаю, собственной ли кровью измазана рука или чужой. Большой разницы нет. Я с подозрением разглядываю обстановку магазина – в который уже раз. Следов крови больше не видно нигде. По-моему, это видео – ошеломительнее и красивее всех рисунков и высеченных на камне надписей, которые мне приходилось изучать. Только бы Господь помог мне провезти кассету, чтобы не отобрали на таможне!

Я опускаюсь в кресло и закрываю глаза. Я слышала, что мир тесен и что люди в конце концов не минуют друг друга, но не думала, что и в моей жизни случится такой день. Кто бы мог поверить, что жалкая книжная лавка, которая семь-восемь лет назад была молчаливым свидетелем убийства отца, снова выйдет на авансцену и что след кровавой ладони телеканалы будут показывать опять и опять, в результате чего я поверю, что смогу добиться правды, – а ведь я уже перестала на это надеяться.

В первый раз, когда телевизор показал эти кадры, я, как только увидела невысокий красивый минарет нашей мечети, сразу включила видеозапись и закричала: «Мама, иди скорее! Показывают нашу мечеть аль-Гадир!»

Нази вошла в комнату и присела на мою кровать. Я обняла её. От неё приятно пахло смесью красного «Винстона» и парижского дезодоранта. На её продолговатое лицо упала прядь волос, разделив его надвое, и мама убрала волосы за ухо – она впилась взглядом в экран. Месяц или два перед тем я ещё игнорировала новости из Ирана, так как не верила, что шахский режим уязвим. Но теперь, как и остальные, я убедилась, что разговоры об ослабленности шаха – правда. Власть оказалась бессильна перед народом – это заставляет меня таять от удовольствия. Действительно, должен быть свергнут режим, который вместо наказания убийцы невинного человека присваивает ему звание генерала.

Я встаю, сбрасываю с плеч одеяло и беру в руки стоящую на телевизоре фотографию отца. Пальцем с наманикюренным ногтем очищаю её от пылинок. Сияющими глазами на меня в упор смотрит небольшого роста человек и мягко усмехается. Он как бы зовёт меня к себе. И у меня начинают течь слёзы. В эти дни больше, чем когда-либо, я хочу прикоснуться к горячим рукам отца. Несчастье состоит в том, что и злобное лицо Бахрами всё время стоит перед глазами. Не знаю, как этот подлец решился на убийство своего давнего соседа и школьного одноклассника! Но ничего. Я сама, в одиночку поеду в Тегеран и вручу ему лично то, что ему причитается.

Зажужжал лифт. Наверняка это уже «сумасшедшая Вирджи». Вечеринки у неё в квартире всегда очень чинные, а утром она выходит на улицу раньше всех.

От резкой боли в ноге я едва не схожу с ума. Это Шахназ всей своей тяжестью наступила на мою ступню. И прошипела:

– В конце концов ты мне сдашься, красотуля. Сегодня не вышло, значит, завтра, или послезавтра, или… Но ты принадлежишь мне.

Ногу мою всё ещё ломит от боли. Но плакать нельзя. Я прислоняюсь затылком к стене. И вижу наверху крохотное оконце в потолке. Бледный белый свет спускается оттуда тонкой колонной. От вида этого оконца у меня чуть не выросли крылья и потекли слёзы. Я кладу голову на плечо Хатун. Большинство заключённых дремлют. Хатун опускает мне в подол кусок хлеба:

– Возьми, съешь. Обед ты пропустила, а ужин нескоро.

– Ханум, – спрашиваю я, – сколько таких тюрем в городе?

– Откуда мне знать? Десять – двадцать – тридцать…

Раздирающий уши грохот заполняет блок. И ещё усиливается! Все стены от него трясутся.

Я бросаюсь на грудь Хатун: «Что это?!»

– Самолёт, конечно, – она улыбается. – Здесь же рядом аэродром.

Чтобы не мучиться от гула двигателей, я затыкаю уши ватой. Пристёгиваю ремень и прилипаю к иллюминатору. Женщина в зелёной униформе быстро отходит из-под самолёта и делает знак лётчику. Я несколько раз летала из других аэропортов, но в аэропорт Кеннеди попала впервые; это настоящий город. Кстати, и прилёт наш в Америку я почти не помню. Я тогда была сама не своя, и меня за руку тащила мама. Вот, значит, я уже и соскучилась по ней – так быстро! От того скандала, который я устроила ей напоследок, мне становится стыдно. Я вывалила на неё все мои стрессы от беготни последней недели. Самолёт дёргается. Я в смятении. Пока лайнер не взлетел, любая пессимистическая мысль может оказаться разрушительной. В тот миг, когда я поставила ногу на трап самолёта, передо мной ожили тоскливые и полные отчаяния глаза матери. И я побежала вверх по ступенькам через одну и почти влетела в самолёт – к изумлению бортпроводниц. Хорошо, что Нази заупрямилась и не поехала в аэропорт – если бы она была тут, я не смогла бы улететь. Лайнер медленно ползёт по лётному полю. Стюардессы осматривают ремни безопасности каждого пассажира. Ворча, приближается мужчина, он тащит по полу свою сумку. Наверное, он занял чужое место, и его заставили пересесть. Шум и ссора вокруг него дают понять, что многие пассажиры – иранцы, это ободряет. Мужчина подходит к тому ряду, в котором сижу я. Рассмотрев номер кресла, он громко объявляет: «Наконец-то нашёл!»

Кто-то из пассажиров смеётся. Я вынимаю вату из ушей. Полная женщина, сидящая передо мной, с трудом поворачивается назад и говорит: «Мы, иранцы, как только обстановка разрядилась, переходим на фарси».

Мужчина пристраивает сумку и снимает свой кофейного цвета пуловер. Ослабляет узел галстука и снимает очки, оставляя их болтаться на костлявой груди. Влажным платком вытирает высокий лоб и лысину. От той подозрительности, с которой он держится, мне становится не по себе: он даже ручки кресла вытер этим платком!

Самолёт уже над городом. Солнце садится, и Нью-Йорк кажется пепельным. Ностальгия по Таймс-сквер – это что-то новое для меня. От мысли о том, что я, возможно, никогда больше не увижу маму и своих друзей, становится тоскливо. Ничего подобного я до этого к Нью-Йорку не испытывала. Всё как будто сговорилось, чтобы довести меня до слёз. Моя нижняя губа, которую я сильно прикусила во время взлёта, остаётся бесчувственной. Я вынимаю зеркальце и рассматриваю её. Неохота идти умываться. Кончиком языка, слюной я смачиваю губу, и её жжёт.

Пожилого мужчину, сидящего впереди рядом со сладкоречивой женщиной, начинает рвать. Он явно потерял самоконтроль. Распространяется запах. Через его плечо я кидаю ему в руки санитарный пакет. Его соседка зажимает нос и ворчит, потом, не выдержав, встаёт. Движением глаз и бровей даёт понять, как ей плохо, – а мой сосед накрыл лицо платком. «Вот так нам всегда везёт!» – говорит женщина и идёт в хвост самолёта. От нашего места до туалетов в конце салона – всего несколько рядов кресел.

Билет туда и обратно купил мне и вообще помог мой новый знакомый из Исламской организации студентов. Сам он – из Мешхеда и дал мне телефоны и адреса, которыми я вообще-то вряд ли воспользуюсь.

Полная женщина возвращается. Я открываю рот, увидев её расчёсанные волосы, накрашенные губы и большие тени вокруг глаз. Она опирается на спинку собственного кресла и заявляет: «Я чуть не задохнулась».

У ее черной сорочки в сеточку черные рукава выше локтя, а на левой руке я вижу семь или восемь браслетов. Негромко замечаю:

– Очень хорошо выглядишь.

– Правда? Спасибо на добром слове.

Загорается зелёный свет, и бортпроводницы приходят в движение. Женщина не собирается садиться. Она поджимается, чтобы дать дорогу тележке стюардессы. Я беру апельсиновый сок из белой веснушчатой руки бортпроводницы и замечаю, что она моего возраста, хотя ростом немного повыше. Полная женщина залпом выпивает свой апельсиновый сок и замечает:

– Этой девушке с работой не повезло.

– Работа есть работа, – отвечаю я.

Женщина стучит себя по груди толстым вытянутым пальцем и заявляет:

– Голову надо иметь на плечах. Мои телесные данные-явно неплохи, и семья достойная, а что за судьба? Вышла замуж за жирафа…

Мой сосед откашливается и говорит:

– Да не сочтут меня невежливым, но покорный слуга согласен с логикой уважаемой дамы. У мужчин аналогично. Допустим, всё имеет, всего достиг, а женат на ком? Обезьяна, и только.

Что ж, это естественно, что мой попутчик, как многие мужчины, вмешивается в женскую беседу-дабы защитить представителей своего пола. Но уж этот слишком быстро стал запанибрата. Кажется, что он с пассажирами рейса знаком много лет.

– Беседуя до Тегерана, неудобно не представиться, – говорю я. – Меня зовут Нахид Рузэ.

– Я Шахла; Шахла-ханум.

– Пэжман, – представляется мой сосед. – Доктор Али Пэжман. Я, поверьте, в восторге от моих прекрасных попутчиц.

Шахла приподнимает свои сросшиеся брови и подмигивает мне. Я украдкой наблюдаю за Пэжманом, а он не сводит глаз с голой коленки Шахлы.

– Господин доктор, – спрашивает она, – вы всех больных излечиваете?

Пэжман ёрзает:

– Не будет сочтено за дерзость то, что я сижу, а вы стоите?

– Успокойтесь, – отвечает Шахла.

– Я доктор, но, к сожалению, не медик. Кандидат исторических наук, специализируюсь на истории философии.

Я в растерянности: не предполагала такого.

– А молодая девушка, – спрашивает Пэжман, – чем занимается? Вы, вероятно, студентка?

– Я студентка магистратуры по специальности «Сохранение и реставрация исторических памятников». Специализация: расшифровка древних надписей.

– Браво-браво! – восклицает Пэжман. – Очень интересно. Признаюсь: мне даже завидно.

Шахла обиженно кривит губы:

– Но к чему всё идёт? Говорят, дни режима сочтены. Иранские студенты вспыхнули буквально как порох.

Шахла даже не догадывается, что своей фразой она раздула и мой внутренний огонь. Я ненадолго забыла, куда и зачем лечу. А ведь я приближаюсь к Тегерану, но у меня нет ни плана, ни кончика нити. Если бы можно было рассчитывать на помощь Асгара!

В эти дни политика – предмет разговоров всех слоёв общества, и всё заканчивается одинаково.

– Госпожа молодой специалист, – говорит Пэжман, – никакого, наверное, отношения не имеет к этим студентам-бунтарям.

– Да, мне хватает учёбы и моей работы.

– Разве не так же всё начиналось у хиппи и у панков 70-х? – продолжает Пэжман. – А к чему они пришли? К жизни нормальных людей. И эти студенты разве не тем же закончат?

– Дай-то Бог, – говорит Шахла.

Пэжман достаёт лист бумаги и дощечку и спрашивает:

– Покамы ведём беседу, я, пожалуй, немного побалуюсь карандашом – дамы не против?

Я смотрю на его руки, похожие на руки ребёнка.

– Вы ещё и художник?

– Не надо преувеличивать, – улыбается он. – Так, для души.

Стюардесса в форме лилового цвета приближается к нам от хвоста самолёта. В её руках блокнот и ручка, и она собирает заказы на ужин. Я заказываю суп с овощами, и Шахла изумляется:

– Что-что ты будешь?

– Суп, морковку, горох, капусту.

– Замолчи, а то мне плохо станет. Трава – это разве еда? Переведи ей, что я заказываю шашлык с рисом, луком и айран.

– Шахла-ханум, вы, кажется, забыли, где мы находимся, – Пэжман прекратил рисовать. – И моя душа, быть может, жаждет котлет с картофелем по-стамбульски, но, увы…

Я кое-как заказываю ужин для Шахлы, причём приходится извиняться перед стюардессой. Та улыбается с язвительностью, смысл которой мне не совсем понятен. Она с трудом протискивается мимо Шахлы, а затем хлопает её по заднице, отчего Пэжман разражается хохотом.

– Доктор! – Шахла уже обиделась. – Над чем вы всё время потешаетесь?

– Не я первый засмеялся, – отвечает доктор, и Шахла в ответ ударяет его по лицу надкушенным яблоком.

– Нет, док, Шахлу вам лучше не раздражать, иначе плохо будет.

С громадным трудом я усаживаю Шахлу на её место. На лбу Пэжмана выступил холодный пот, и вообще ему нехорошо. Свой рисунок – фигуру женщины – он оставил незаконченным. Рисовать он её начал с ног: ступня, голень, колено… Покосившись на затылок Шахлы, спрашивает:

– Видишь, что она со мной сделала?

И поворачивает голову: я вижу, что одна половина его худого лица стала багровой. Даже жалко его.

– Вы ведь с ней незнакомы раньше были?

– Нет.

– Я так и подумал. Вы и эта вздорная баба – ничего общего. Прилетим в Тегеран – я ей вправлю мозги! Скандалистка: думает, всё позволено.

Тут мне очень захотелось поставить его на место. Ведь, как я поняла, главная его особенность – умение гнать прочь досадные мысли.

– Что же вы не закончили рисунок? – иронично спрашиваю я. – Предполагался ведь портрет Шахлы-ханум?

– Успокойтесь, милая. Вам не идёт язвительность. Это не было ничьим портретом.

Пэжман складывает листок пополам. Дразнить его мне понравилось.

– Вы правы, доктор: она опасная женщина. Лучше вырвите её из сердца. Может быть, это решит ваши проблемы.

Пригладив каштановые волосы на затылке, он отвечает:

– Вы уж меня не выдавайте. Что мне сделать, чтобы по прилёте в Тегеран это животное каким-то образом не отомстило бы мне?

– Я думаю, достаточно будет простого извинения.

Пэжман осторожно наклоняется вперёд к уху Шахлы и что-то ей говорит. Она сначала не реагирует. Потом взмахом руки показывает ему, что он прощён. И Пэжман вновь повеселел, говорит мне:

– С вашего разрешения, пойду вымою руки.

Он уходит, а Шахла занимает своё прежнее место в проходе. Она довольна.

– Куда этот пёс девался?

– Нельзя так, ты что?

Она меня щиплет повыше локтя.

– Я знаю, что это ты его науськиваешь. А мы, женщины, должны помогать друг другу.

Я не говорю ей, что попробовала подшутить над Пэжманом и что у меня это получилось.

– Зачем ты с ним так строго?

– Рядом с ним сидит девушка, – отвечает Шахла, – прекрасная, как букет цветов, но его бесстыжие глаза предпочли меня, чья юность давно ушла. И кто сказал тебе, что я с ним строга?

– Я не думаю, что Пэжман из таких мужчин, – говорю я и чувствую, что у меня затекли ноги.

Хромаю в хвост самолёта, держась за спинки кресел. Пассажиры сладко спят или пребывают в полусонном оцепенении с полуоткрытыми глазами. Звучит спокойная музыка – кажется, латиноамериканская; потом лётчик объявляет, что мы летим над океаном. Им бы только похвастать! Мысль о падении с высоты заставляет волоски на моём теле встать дыбом. Был бы день, я бы пофотографировала немного.

Дверь открывается, и появляется Пэжман; держа руки перед грудью, он улыбается мне. Я запираюсь в туалете, и от моего вида в зеркале мне становится плохо. Плешу водой себе в лицо, замечаю, что вздутие губы почти прошло. Сумочку я забыла – прах на мою голову! Причёсываюсь мокрой рукой – но это бесполезно: нужен гребень. Пытаюсь открыть дверь, и это у меня не получается. Нажимаю на ручку так, как показывает стрелка, и всё впустую. От чувства запертости накатывает истерика. Дёргаю ручку так и этак, сердце колотится, и спину простреливает боль. Лампа, свет которой похож на лунный, горит то слабее, то сильнее, потом начинает мигать. Сердце ёкает и уходит в пятки. Надо же было попасть в воздушную яму именно в это время! Я могу нажать на кнопку вызова, но не хочу позориться. Нужно успокоиться. Опираюсь локтем на дверь, а лбом на руку. Сглатываю слюну и другой рукой мягко нажимаю на ручку. Со щелчком дверь открывается.

…Доктор Шабих спрашивал: «В ванной или в душе, громкие слова читать?»

Я ответила: «Мама, Нази, сказала, что несколько раз меня слышала».

* * *

Не успела я расслабиться в кресле, как идёт красивая стюардесса с тележкой, на которой полным-полно и пьяным-пьяно. Эту бортпроводницу я ещё не видела. Её медового цвета глаза пьяны и развратны, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. И форменный шейный платок отсутствует: видимо, их бригадир совсем потерял бдительность. Хорошо, что Шахла спит, но Пэжман с этими напитками вознамерился поработать за всех. И стюардесса расщедрилась и ни в чём ему не отказывает. А вот на три ряда впереди горит яркий свет, и я завидую тому мужчине, который уже несколько часов сидит с книгой. Наверное, если бы мы с соседями так не увлеклись беседой, тоже посвятили бы время чтению. Я достаю свою синюю тетрадку, чтобы выполнить ежевечернее задание. Да не оставит Всевышний доктора Шабиха – вспоминаю его чёрные масляные волосы с чувством благодарности за эту привычку, которую он мне привил. Перед Пэжманом два полных стакана.

– Госпожа, за ваше здоровье!

– Мерси.

– Это неплохо убивает время. И другие положительные качества имеются.

– Спасибо, я пить не хочу.

– Госпожа, где мы и где благородство вин? Питейный где дом и где собеседники сердца?

– Вы и стихи читаете.

Он выпивает залпом второй стакан.

– Я знаю, что сейчас в твоей голове, госпожа. Но погоди, доживи до моих лет, когда нет ни силы в руках, ни ног для бегства.

Вокруг его губ – пена, и он продолжает с жаром:

– Бабищу нового типа видели сегодня? Именно такие – нувориши – подорвали основы режима. Я сотни раз говорил: натяните вожжи! Но разве слушают, госпожа?

Ворочать языком ему становится тяжело.

– Прах на голову Пэжмана. Эта мегера вообще понимает, кто такой Пэжман? Имеет представление, с какими я людьми общаюсь?

– Вы знакомы со знаменитостями?

– Со знаменитостями?! – он аж подпрыгнул, наполовину поднялся с кресла. – Это я сказал?! Я произнёс имена?!

От его взгляда и тона мне не по себе. Он хватает сам себя за горло, говорит визгливо, и изо рта его неприятно пахнет. Наклонившись вперёд, вдыхает полной грудью:

– Я решительно отверг…

…Когда я открываю глаза, я вижу в иллюминаторе красное небо, постепенно превращающееся в голубое. В этом небе нет ни единого облачка. Шахла приглаживает взъерошенные волосы и говорит:

– Погляди-ка на них! Эти американцы… напрасно они радуются. Погляди, как они дрыхнут!

Она имеет в виду женщину, завалившуюся на плечо соседа.

– Разве они виноваты в том, – спрашивает Пэжман, втирая в свои руки крем жёлтого цвета, – что вы в дороге и оказались одна-одинёшенька?

– А что же мне, путешествовать с моим никчёмным супругом? Он только называется мужчиной. Бросил меня тигру в пасть, а сам как мышка затаился.

– Не сочтите за нескромность, но… в чём ваши трудности, соблаговолите намекнуть.

– Компаньоны подставили супруга, можно сказать, отправили его за чёрным горохом. А потом, пользуясь неустойчивостью рынка, расхитили собственность.

– Для этой болезни у меня есть лекарство, – Пэжман улыбается. – Есть один рецепт: всё будет в порядке.

– Вы не шутите, доктор? Дай Бог мне вас отблагодарить. Но они люди не маленькие.

Пэжман бьёт себя в грудь:

– Пусть они хоть слонами будут, Пэжман их повалит.

Шахла чуть ли не летает.

– Не нервничайте так, Шахла-ханум, – замечает Пэжман. – Пассажиры отдыхают, не нужно их тревожить.

Железное окошко в двери камеры открывается со скрежетом и сбрасывает меня с облаков в тюрьму. Хочется закрыть глаза и продолжить полёт. Я не желаю возвращаться на землю, в этот ад.

Глава вторая

Все заключённые замолчали и смотрят на квадратное оконце, соединяющее тюремный блок с коридором и свободой длиной в два шага. Низкий хриплый голос оттуда объявляет:

– Заключённая, прибывшая два часа назад, на выход!

Головы поворачиваются в мою сторону. Хатун говорит:

– Не бойся, это простейший допрос.

Я пробыла в этой дыре – а мысленно несколько раз побывала в Америке и вернулась – только два часа. Всего-то! Хатун и Фатима подхватили меня с двух сторон и подвели к двери: ноги мои отказались идти.

– Следователю ничего не говори про знакомого, – советует Хатун. – Им вообще нельзя верить, в основном давят на тебя.

Я иду позади надзирателя средних лет, который держится со мной без враждебности. В конце коридора он останавливается перед небольшой дверью. Стучится и открывает её. Очень тесная комнатка со старым столом, деревянным стулом и шестидесятиваттной лампой. Я вхожу, дрожа от страха; не знаю, зачем я здесь, и потому голова кружится.

Внезапно дверь комнаты распахивается, и на пороге появляется грубый самец в костюме. Он оглядывает меня с головы до ног, гладит свои густые усы и закрывает у себя за спиной дверь. У меня возникает ощущение, что от моего вида он слегка успокоился.

– Сядь, – командует он, и я невольно подчиняюсь.

Он кладёт свои крупные руки на стол и выпячивает грудь. И стол под давлением его лап вот-вот рухнет.

– Имя.

Сглотнув, я говорю:

– Господин, произошла ошибка: я не из тех, за кого вы меня принимаете.

– Я сказал: имя?

Бесполезно: хотя он и одет в гражданское, но по-военному властен.

– Нахид, – медленно говорю я.

– Нахид – дальше?

– Нахид Рузэ.

– Профессия?

– Студентка.

– Место жительства?

– Америка, Нью-Йорк.

– Что?!

– Я живу в городе Нью-Йорке.

Доктор Шабих спросил: «Почему приезд в Америку?»

«После убийства отца и смерти моего деда, хадж Исмаила, приехала машина и отвезла куда-то меня и маму. Там у нас взяли отпечатки пальцев. Через несколько дней мама сказала, что из Ирана придётся уехать».

Шабих: «Сразу приезд в Нью-Йорк?»

Я: «Нет, первые несколько лет мы жили в Ньюарке. Когда меня зачислили в университет, переехали в Нью-Йорк. Один из друзей хадж Исмаила устроил все дела».

Шабих: «Средства к жизни откуда?»

Я: «Свою собственность хадж Исмаил завещал мне; мой двоюродный брат (сын тётки), живущий в Иране, получил от меня доверенность на управление этим имуществом».

Следователь отодвигается от стола. Подбоченясь, разглядывает меня. Поворачивается вполоборота. Я прячу руки под столом и опускаю глаза. А он левой рукой поднимает мой подбородок – я чуть не упала со стула.

– Ты не врёшь?!

– Нет, клянусь Богом.

– Естественно, у тебя есть и документы, подтверждающие твои слова?

– Конечно, есть, – я повеселела, а он вдруг раздражается:

– Тогда чего же тебя понесло на демонстрацию?! Слышал я, что и лозунги хорошо кричала, и сопротивление оказала.

– Я?! Это всё неправда. Мы с Кейханом должны были зайти в университет, но он был закрыт…

– Ты была с Кейханом?

– Да.

– Говоришь, в университет?

– Да.

– Он твой постоянный парень?

– Нет, отношения не такие, он из близкой нам семьи. Только что познакомились.

– Как бы там ни было, всё, что ты знаешь об этом Кейхане, обязана рассказать. О нём и о его семье, ничего не утаивая.

Он встаёт и шагает по двум метрам пространства. Несильно стучит кулаком в стенку и спрашивает:

– Ты знаешь, где находишься?

– В тюрьме.

– Ошибаешься. Это Второе управление Шахских вооружённых сил. Здесь, за этот стол сажали и развязывали язык таким людям, рядом с которыми ты – мелкая букашка.

– Вы не верите моим словам?!

Он смеётся – причём от души. Когда он был раздражён, лицо его было терпимее.

– Я бы очень хотел поверить, но не могу.

– Что я должна сделать, чтобы вы мне поверили?

Он вновь кладёт руки на стол и наклоняется вперёд. Золотая цепь качается на его шее.

– Есть способ. От смерти нет лекарства. А ты – должна заслужить моё доверие.

– Я не понимаю.

– Разъясняю. Ты сказала, что живёшь в Америке?

– Это так.

– Эге. Я сейчас уйду, а ты возьмёшь ручку и опишешь всё, что делала с момента прибытия в эту дыру и до сегодняшнего ареста.

– Вы имеете в виду, с момента прибытия в Иран?

– Не умничай. Я сказал, до последней точки опишешь всё, что делала после прибытия в наше славное отечество.

– Всё-всё?

– Полностью и без исключения. Даже каждую мысль обязана упомянуть. Ничто не должно выпасть из поля зрения. Особенно этот парень. Не забудь указать его адрес.

– Поняла. Я всё напишу. Кстати, у меня неплохой стиль, и память хорошая.

– Прекрасно! Но есть ещё одно.

Он достаёт из нагрудного кармана пиджака пачку сигарет – настолько глуп, что в этом крохотном душном пространстве будет курить! Коробок спичек выскальзывает из его руки, и он наклоняется за ним. В этом положении остаётся неестественно долго, потом выпрямляется, улыбаясь до ушей. Закуривает сигарету и объявляет:

– Второе условие важнее первого.

– Пожалуйста, я слушаю.

– Я тебе намекну на одну важную вещь. Видишь ли, уважаемая, то, что я тебе поручил написать, это в твоих интересах. А вообще я обо всём имею сведения и знаю, когда ты приехала, куда ты ходила и даже что ты ела.

– Надо же!

– Именно. Но я говорю: напиши, чтобы там, наверху, получили подтверждение твоей невиновности.

– И потом меня освободят?

– Слишком быстро, госпожа; слишком.

Воздух в комнате стал таким удушающим, что сам этот деятель закашлялся. Недокуренную сигарету раздавливает ногой.

– На чём мы остановились? Ага, я говорил… Прямо скажу: освободиться в таких обстоятельствах легко не получится, будь ты невиновна или виновна. Понимаешь меня?

– Что это значит?!

– Ты напиши, а я в своё время скажу.

Смысла последних фраз я не поняла, но они меня встревожили. Он открывает дверь комнаты – за ней стоит надзиратель. Перед тем как уйти, следователь развязно заявляет:

– Госпожа Нахид, а ножки у вас длинные и привлекательные.

Я заледенела. Мне показалось, что меня, обнажённую, вытащили на обозрение похотливых мужчин. Изо всей силы обеими руками я бью по столу и кричу:

– Будьте вы прокляты, прокляты, прокляты!

Передо мной стопка серой бумаги и две ручки. Если я скажу, что раскаиваюсь в приезде в Иран, я не покривлю душой. Но делать нечего. Писать – это лучший выход.

Аэропорт Мехрабад мрачен и почти безлюден.

Пассажиры нашего рейса, размякшие и усталые, собрались вокруг ленты транспортёра. Чемоданов не видно. Я расслабленно сижу на металлическом сиденье. Хорошо Пэжману и Шахле: они у трапа самолёта сели в машину и укатили. Как обошлись с багажом – не ведаю. Неплохие они люди; я обоим дала свой нью-йоркский телефон и взяла их номера. Вытягиваю шею: по-прежнему нет чемоданов. Там, за стеклом, толпа встречающих с букетами, среди них должен быть Асгар. Некоторые из них машут руками. Если бы не этот проклятый чемодан, я уже была бы там. Я говорила маме: из Америки в Иран не везут целый чемодан подарков – тем более, у меня столько своих вещей. Но она разве послушает? Лента, наконец, дёргается и начинает ползти. Левой рукой я останавливаю мой чемодан, а правой хватаю его за ручку. Он накреняется, потом переворачивается. То, что при этом я не надорвалась, это счастье. Коленкой я толкаю чемодан вперёд; ковра в зале нет, и колёсики издают скрежещущий звук. У паспортного контроля пусто. Молодой служащий в кабинке берёт мои документы и чешет лоб изжёванной ручкой. «Сколько лет вы не были в Иране?» – «Лет семь-восемь». – «Почему?» – «Не довелось». – «Вы студентка?»

Он так ожесточённо чешет голову, что… Это вызывает скорее моё подозрение, чем жалость: не хочет ли он подстроить каверзу?

– Господин, – говорю я, – я плохо себя чувствую. Вы видели: я чуть не упала.

Он засунул ручку чуть не до половины в правое ухо. В очередной раз рассматривает меня и ставит в паспорт бледную печать. И добавляет:

– В этом листке укажите предполагаемый адрес проживания в Иране.

Итак, если прикинуться мышкой, то это даёт результаты. Я миновала последнего контролёра, но в толпе людей с цветами не нахожу Асгара. Достаю из сумочки самое новое его фото, которое тётушка прислала год назад, и вижу, что нет ни малейшего сходства ни с кем из тех, кто томится возле зала прилётов. Вообще, если бы не тётушка, я бы никогда не поехала в дом хадж Исмаила.

Доктор Шабих попросил: «Описание Асгара».

Я ответила: «Друг в детстве и неизвестный в настоящем».

Доктор Шабих: «Более точное описание?»

Я признаюсь: «Какое-то время назад он перестал отвечать на мои письма».

Оставаться дальше в аэропорту – пустая трата времени. Я тащу чемодан. Подворачиваю ногу, и ремешок моей туфельки лопается. Только этого не хватало. Одежда запачканная и помятая, лицо и голова в беспорядке… Теперь ещё и обувь порвана. Кое-как, подволакивая ногу, я всё-таки вытаскиваю чемодан из здания аэропорта. В глаза бьёт солнце осеннего дня. Через воротник жакета я извлекаю тёмные очки и надеваю их. Берусь за ручку чемодана, и его острый угол бьёт меня по левой щиколотке. Я лягаю его в ответ. Теперь и правая моя ступня заболела. Оставляю чемодан и спускаюсь по каменным ступенькам. Такси оранжевого и кремового цвета стоят чуть поодаль, на другой стороне проспекта. Вокруг меня крутятся молодые люди и предлагают ехать вскладчину. Но тут ещё одна беда настигла: я вспоминаю, что у меня нет иранских денег. Уж не говоря о том, что я не знаю точного адреса. Не думала я, что Асгар так меня подведёт и не приедет встречать. Ну и везение! Мало ему было грубостей на расстоянии, ещё одну совершил прямо здесь.

Какой-то юноша расхаживает вокруг моего чемодана. Этот предмет столь же нелеп, сколь и привлекателен для воров! Я поднимаюсь по ступенькам, а кто-то за спиной спрашивает: «Это ваш чемодан?»

Не знаю, почему, но я ему отвечаю: «Да, мой».

Тогда этот мужчина, обогнав меня, первым берёт ручку чемодана и объявляет:

– Машина припаркована прямо здесь. Она и с обогревом, и чистая.

Я смотрю на «Кадиллак» цвета чёрного кофе, на который он указывает. Машина шикарная. Хочу забрать чемодан и вижу его смуглую волосатую руку. Снимаю очки. Это Асгар. На фотографии похож больше, чем можно было ожидать. Сев в «Кадиллак», я сильно хлопаю дверью. Асгар одет в солидный костюм с шикарным галстуком. Он заводит двигатель и говорит:

– Извиняюсь, что не смог вовремя. Работы много.

Я опускаю стекло и подставляю руку ветру, поворачиваю её так и этак. Машина Асгара очень удобна, и это уменьшает горечь от его опоздания. Он жуёт кончики усов и держит руль одной рукой. Смягчившись, я заявляю:

– Встреча была бесподобной.

– Я уже попросил прощения, – говорит он, – и ещё раз извиняюсь.

– Как называлась эта площадь? – спрашиваю я.

– Объезди весь мир, – отвечает он, – и всё-таки потом придётся обогнуть и эту площадь: дорога к дому прямо за ней.

– Ты не изменился, Асгар, – говорю я.

– А ты как? Всё та же самая?

Я смотрю на него: его большие невозмутимые глаза глядят прямо вперёд. Я вздрагиваю от хрипа устройства, укреплённого перед приборной панелью.

Голос по нескольку раз, в нос и неразборчиво, повторяет те же самые слова.

– Это не опасно, – говорит Асгар.

Я чувствую запах свежевыпеченного хлеба из танура, но не вижу булочной. И он говорит:

– Нюх твой по-прежнему остёр, чего нельзя сказать о зрении.

Люди переходят через улицы, спокойно лавируя между машинами.

– Эти люди, которые с утра до вечера на демонстрациях, – говорю я, – где они сейчас?

– Вот эти самые, – он указывает на прохожих, – и ещё многие другие.

– И все внезапно прониклись революционным духом?!

– Его величество, когда с вертолёта смотрел на демонстрации 18-го шахривара[2], сказал ровно те же слова.

– Вот видишь, Асгар, – говорю я, – шахиншах думает точно так же, как я.

– Ты внешностью пошла в шахиню, – отвечает двоюродный брат, – не знаю, как насчёт мудрости и интеллекта.

Когда я говорила с Асгаром по телефону, он не спросил о цели моего приезда, да и сейчас не выказывает интереса. Тётя Туба тоже должна была быть очень рассержена, раз не приехала в аэропорт. Уже несколько месяцев я с ней не говорила: Асгар под тем или иным предлогом не звал её к телефону. Машину он ведёт очень уверенно, проскакивая на жёлтый и даже на красный свет. Некоторые постовые, завидя «Кадиллак», подносят правую руку к виску и улыбаются. Опять голос наполняет кабину:

– Я Сокол, я Сокол, вызываю Центр…

– Центр слушает.

– Я Сокол: зафиксировано ограбление…

– Я Центр…

– Не понимаю, повторите…

Голос и тон изменяются:

– Слушаюсь… Рост разыскиваемого – высокий.

– Проклятье, работай как следует! Разыскиваемый вооружён?

– Так точно. Представляет опасность.

Асгар берёт трубку переговорного устройства – она красивого голубого цвета – и говорит:

– Я Орёл, я Орёл, вызываю Центр…

– Центр слушает вас.

– Центр, к нам опять перешли на волну, как поняли?

– Понял вас, какой приказ?

– Распорядитесь, чтобы нашу линию не занимали. Как поняли?

– Понял, слушаюсь.

Я беру трубку: она неожиданно тяжёлая. Спрашиваю:

– Тебе очень нравится твоя работа?

Асгар трогает пышную шевелюру цвета воронова крыла, в которой, кстати, немало и седых волосков, и говорит:

– Ты остра, кузина.

– Но ты не ответил, – настаиваю я. – Ты очень любишь свою работу?

– Не любить работу, в которой нет ни шаха, ни нищего?.. Ну, раз уж ты об этом заговорила, не забудь главного: всегда нужно считать свою работу самой важной в мире.

Мы застряли перед красным сигналом светофора. Постовой на перекрёстке истекает потом и всячески старается нас пропустить. Асгар, мигнув фарами, говорит ему, чтобы он успокоился. Паренёк – в руке жвачка с петухом на упаковке – прилип лицом к стеклу. Асгар опускает стекло. Лицо у мальчишки закопчённое. Хотя на улице не холодно, он натянул до бровей свою шерстяную белую шапочку. Схватив монету из руки Асгара, исчезает позади машины. Я говорю:

– Что за должность у тебя, Асгар, что свет всегда дают зелёный?

Он смотрит на меня, и взгляд его тяжёл и печален.

– Жизнь за границей тебя изменила, – отвечает он. – Мыслишь иначе.

– Женщины – тоже часть общества, – говорю я, – и они раньше или позже видят тайное, как и явное.

Асгар указывает на женщину-нищенку с привязанным за спиной ребёнком и говорит:

– Иной подлец вот этого в толк не возьмёт: как можно уплетать корку простого хлеба, да ещё и Бога благодарить.

Асгар не устаёт напоминать мне о жизни за границей. Я знаю, что мы, эмигранты, уязвимы с двух сторон: нас упрекают в бездушии и отчуждённости, а также в прекраснодушии и в том, что живём в мечтаниях. И я не хочу развивать эту тему. Что бы я ни сказала, он припишет это отрыву от здешней реальности. Чутьё подсказывает ему, что я обиделась.

– Нахид, – просит он, – скажи что-нибудь по-иностранному. Чтобы я поверил, что ты была в Америке.

К этому я тоже готова: вставляешь ты или нет в свою речь английские слова – здесь это вопрос принципиальный. Возвращаясь из-за границы, стоишь перед выбором: или торговать гонором, глядя на всё сверху вниз, или униженно сидеть у порога – причём ни то, ни другое не повлияет на заранее составленное о тебе мнение.

– Принимая во внимание то, – говорю я, – что жена твоего любимого дяди довела до облысения японского, индийского и австралийского педагогов, но при этом не выучила иностранного языка, я решила, что тоже не буду забывать родной язык.

– Я очень переживаю за твою маму, – говорит Асгар.

– Ты и такие слова знаешь?! – я правой рукой ударяю по приборной панели.

Он меняет тему разговора:

– Чтобы по-настоящему выучить язык, надо начать на нём думать?

– А ты что, готовишься к эмиграции? – спрашиваю я.

– Говорю же, осволочилась.

Он сворачивает в узкую улицу. Знакомый аромат вызывает в моей душе радость.

– Откуда этот запах? – спрашиваю я, и он указывает на парк, деревья которого наверняка тоже сильно выросли.

– Ты забыла парк Хайяма?

– Боже мой! – восклицаю я. – Это запах дамасских роз из парка Хайяма?!

– Парк гордится именно этими розами, цветущими круглый год.

– А как там «Замок»[3]? – спрашиваю я. – Не разрушен ещё?

– Помнишь, сколько полных тарелок и чаш ты таскала с поминок! А сколько ты крутилась вокруг старых могильных камней, рёбра которых торчали из земли?

– А ты всё время играл в «чижа», – говорю я, – и твой чижик улетел на кладбище «Замка». И ты пришёл и умолял меня, чтобы я его достала. А я, хотя и была девчонкой, но не боялась ни «Замка», ни могильных камней и слазала туда через пролом в стене.

– А помнишь ли ты, – спрашивает он, – тот первый раз, когда мы пришли в парк Хайяма?

– Нет, – отвечаю я.

– Я хотел с ребятами пройти в кино без билета, – вспоминает Асгар, – а тут и ты прицепилась.

В моей памяти оживает вкус подрумяненных сосисок, горячей рисовой каши на молоке и жареного гороха с сахаром, – всё это, помнится, я ела на улице Мелли.

– А что было потом, помнишь? – продолжает он. – Не успела ты вернуться, как всё выложила моей маме. Та отрапортовала хадж Исмаилу, и бедного Асгара привязали к ореховому дереву.

– Да, и сколько же вишнёвых розог бедняга получил…

– Кстати, ты кинематограф, как, любишь? – спрашивает он.

– Если честно, то нет. Я увлекаюсь фотографией. А ты?

– По камере у тебя на плече я мог бы догадаться. А я люблю фильмы в стиле «вестерн».

«Кадиллак» въезжает в ещё одну узкую улицу, и её я узнаю, это улица Деразе.

– Пожалуйста, езжай помедленнее, – прошу я Асгара.

– А по такой улице разве можно разогнаться?

Здесь, и правда, птица еле крыльями взмахнёт. Узкий ручеёк в середине этой улицы высох, а на каменных скамьях возле домов скопилась пыль. От цветочных горшков с зубчиками также не осталось и следа. Я вытягиваю руку из окошка, чтобы коснуться глинобитной стены. На стенах написали лозунги «Смерть шаху» – краской, углём и мелом. А в начале и конце одного такого лозунга кто-то приложил красную ладонь – для цветового контраста. Ладонь не очень большая, как видно, подростковая. Тени на стенах оживают, начинают двигаться. Мне хочется выйти из машины и побежать вместе с ними до края земли – когда-то этим краем был конец этой улицы. Я боюсь, что они оттолкнут меня и скажут: ты не делила с нами горе и радость, не варилась в нашем котле – и ты не можешь идти вместе с нами. И я должна буду объяснять, что отъезд из страны не был моим собственным решением, так же как – ещё до того – переезд с этой улицы. С другой стороны, я тоже очень много потеряла. Я ведь тут была завсегдатаем всего и вся: застолий и пения песен чавушами[4], и праздников обрезания, и помолвок, и свадеб. А вспомнить те вечерние торжества, когда на улице воздвигали триумфальную арку и собирались все её жители!

Доктор Шабих попросил: «Расскажи о светлых днях детства».

«Был один очень хороший праздник, – ответила я. – Давали напиток “шербет”, сладости, да ещё и обедом покормили».

«По какому случаю праздник?» – уточнил доктор Шабих.

«День рождения Спасителя людей – Двенадцатого имама[5]».

«Он жив сейчас?» – спросил доктор Шабих.

«Будет его пришествие», – ответила я.

«У вас есть Мессия?» – спросил доктор.

Ответила: «Да, у нас есть свой Мессия».

Асгар глушит двигатель у последних железных ворот улицы. Это дом хадж Исмаила. Краска ворот полиняла, и на них вкривь и вкось написано «Смерть шаху!».

– Ребята с нашей собственной улицы написали? – спрашиваю я.

– В эти дни на улицах нет ни наших, ни ваших, – отвечает Асгар.

– Асгар, а ты на чьей стороне? – спрашиваю я.

– Я на своей собственной, – отвечает он.

Он обходит бассейн с фонтаном и останавливается перед главным входом в дом. Двор лишён растительности и похож на пустыню. Ступив на кирпичи цвета охры, которыми вымощен двор, я вздыхаю с облегчением. Асгар говорит:

– Добро пожаловать домой.

Я поднимаюсь по ступенькам и обеими руками открываю двустворчатую дверь в главный зал. Миновав выцветшие занавеси, ступаю внутрь и вижу в конце зала постель. Сумочка выпадает из моей руки, а я опускаюсь на колени, припав к полуживому телу, которое покоится под покрывалом. Осторожно беру её левую руку – лёгкую и сухую. Трогаю кружок со знаком умножения внутри него: традиционную татуировку на руке, которой украшали себя женщины старшего поколения. Да, это тётушка! Но я ещё не верю этому.

– Мама, открой, пожалуйста, глаза, – говорит ей Асгар. – У нас дорогая гостья.

Горе, что заполнило мою грудь, прорывается плачем.

– Не мучай себя, – говорит мне Асгар. – Ты устала с дороги.

Доктор Шабих спросил: «Кто был последним, видевшим тело отца?»

«Его тело опустили в могилу, – ответила я, – и вдруг на саване проявилось красное пятно. Тогда отца отнесли в покойницкую, чтобы запеленать вторично. Там я стала на колени перед его телом. Он лежал в белых пеленах так, будто спал. Я хотела в последний раз поцеловать его руку, тут подошла тётушка и прижала к себе мою голову».

На следующий день я сижу у её постели. Асгар рано утром перетащил матрас к окошку и уехал. Белый пух делает подбородок тётушки безобразным. Тишина в главном зале мучительна. Узор на ковре складывается в танцующую радугу. Перед этими окнами, под бесстрастным взором этого зала прошло когда-то моё детство. Тётя не спит; её тусклые глаза смотрят в одну точку на потолке. Эти глаза гноятся, и на коротких ресницах запеклась корочка. Вчера я целый час говорила с ней и то так, то этак пыталась – но без толку – получить хотя бы осмысленное движение век. Тётушка внешне спокойна, её дыхание ровно, но она безразлична к окружающему миру. Асгар рассказал, что у неё был лёгкий сердечный приступ, за которым последовало несколько месяцев лечения, и она практически поправилась. То есть сейчас, с медицинской точки зрения, она не имеет проблем с движениями тела и даже может говорить.

Я позвонила маме, и мы с ней обменялись новостями и взаимно друг друга утешили. О сердечном приступе тётушки я также маме не сказала, выразилась так: «Тётя Туба сердится и говорит, передай своей маме, что она, как видно, ждёт моей смерти, чтобы приехать поплакать на моей могиле».

С детства я называла Тубу «тётей», а её единственного сына «братцем», хотя несколько лет назад я узнала, что она тётя моего отца. Но я решила всё оставить по-прежнему.

…Главный зал освещён мягким светом, и я после долгого перерыва встречаю моё первое тегеранское утро. С утра пораньше я приготовила себе очень горячую ванну и целый час в ней лежала. Мне показалось, что моё тело собрало на себя всю грязь и гадость, какую только возможно. Я не знаю, каким образом вновь пустить в ход расследование по делу отца и вообще с чего начать. Прежде всяких дел следует наведаться в кухню. Даже жёны президентов начинают утро с кухни. Тапочки на моих ногах громко скрипят, будто плачут. Асгар меньшую часть зала отгородил тонкой перегородкой из кирпича, устроив там умывальник и кухню. Помещение потеряло тот вид, что имело в свои лучшие годы: тогда это был торжественный зал, украшенный зеркалами, он использовался хадж Исмаилом для чинных приёмов гостей, и детям вход в него был закрыт. А сейчас тут всё обезобразила труба горячей воды. Я отодвигаю штору кухонного окна и вижу во внутреннем дворе какую-то женщину! Откуда она взялась?! Поспешно выхожу через зал на крыльцо. Там нет никакой обуви, кроме моих туфель с порванным ремешком.

Всовываю в них ноги и шагаю, волоча этот ремешок по земле. Возвращается боль в щиколотке. Свернув за угол дома, вижу женщину средних лет в платке и цветной чадре, закрывающей её широкие плечи; она сметает опавшие листья.

– Мадам, что вы здесь делаете?! – спрашиваю я. – Как вы попали в дом?!

Она выпрямляется – увидев меня, не очень удивилась. С метёлкой в руках подходит ко мне.

– Ты кто будешь? Это Асгар тебя привёз?

– Я? Я Нахид.

Она прищуривается и правой рукой хлопает себя по щеке. Её указательный палец немного согнут. Словно стрела вырывается из лука и впивается в меня. Впервые после возвращения в Иран я вижу кого-то, кто мне рад. Она хватает меня за руку и тащит за собой – теперь я вывихну и плечо! Мы вместе подбегаем к тётушке. Тут женщина отпускает мою руку и говорит:

– Туба, мы что, стали чужими? Почему вчера Асгар меня выставил? Ушастый парень всех считает убийцами и ворами и действует только тайно?

– Но я всё ещё вас не узнаю, – говорю я.

Подбоченившись, женщина обходит вокруг меня и заявляет:

– Ты и не должна меня узнать. Где бездетная Шамси и где Нахид-ханум, пожаловавшая из-за границы?

Теперь моя очередь заключить её в объятия.

– Я счастлива вас увидеть, госпожа! Вы очень хорошо выглядите. Совсем не постарели!

Она вытирает слёзы кончиком своего зелёного платка и говорит:

– Это комплименты. Почему же тогда не узнала, а? Нази-ханум, видно, довела до совершенства обычаи соседства. Тридцать лет мы были соседями, без здравствуй – до свиданья, без поздравлений и церемоний…

Опершись на подушку в клетчатой красной наволочке, я слушаю жалобы Шамси. Старая распря между мамой и ею меня не касается и должна быть ими решена между собой. Излив душу, Шамси хлопает себя по щеке:

– Девочка, а ты ведь не завтракала?! Совсем не думают о людях. Асгар-ага с утра собрался, да и был таков.

Следом за Шамси я иду в кухню. Она открывает над кучей посуды кран холодной воды и говорит:

– Без старых слуг никто не обойдётся. Не умеют на стол накрыть. Я сто раз говорила Асгару, но он не слушает.

– Вы имеете в виду того мужчину, который был тут вчера вечером?

– Ну да: Годрат. Он из подчинённых Асгара. Вроде как должен мне помогать. Парень честный, но, когда мужчины берут в руки тарелки с мисками и вообще что-то делают в кухне, мне плохо становится.

Она одной рукой поднимает оранжевый цилиндрический газовый баллон и говорит, что позвонит Асгару: баллон уже пустой. И продолжает:

– А ты помнишь, как мы сидели под ореховым деревом, и я тебе заплетала косы? Это уважаемое дерево могло бы рассказать не меньше целой книги!

Мокрой рукой она гладит меня по волосам и спрашивает:

– А ведь твои волосы были каштановые? Красишь?

– А что, мне не идёт? – говорю я.

Подбоченясь, она меня оглядывает:

– Картинка на стену: хорошенькая стала.

– А должна была вырасти уродкой? – спрашиваю я.

– Нази тебе не раз говорила: побольше молчи, а то ты слишком остра. Помнишь, ты зуб сломала – как выражалась?

Я захожусь от смеха и отвечаю:

– Шамси-ханум, а ты ведь была заводилой в представлениях. Сейчас ещё можешь что-то отчебучить?

Она закусывает нижнюю губу:

– Я ездила к святым местам и покаялась.

И тут сдавленный голос произносит:

– Нет Бога, кроме Аллаха!

– Превосходно! – восклицает Шамси. – Ну и острый слух у Тубы!

– Тётя разговаривает? – удивляюсь я. – Асгар предупреждал, что она может говорить, но не делает этого.

– Только эти слова и произносит, в любой ситуации.

Я вглядываюсь в лицо тётушки: если она столь отчётливо произнесла эту фразу, для неё не составит труда сказать любую другую. Почему же Асгар этого толком не объяснил?

– Я сомневаюсь, что тётя отсюда слышала нас, – говорю я. – Вы не обращали внимания, в какие именно моменты она это произносит?

Шамси качает головой:

– Я не помню даже, что вчера ела на ужин. А ведь и ей была судьба кушать то же самое.

«Что такое судьба, по-твоему?» – спросил доктор Шабих, и я ответила так:

«Вечером после того, как убили папу, мне стало очень плохо. Тётя сжала мне руку и сказала: “Девочка моя, не мучайся. Такова была судьба”.»

Доктор Шабих удивился: «Смерть отца была судьбой?»

«Хадж Исмаил умер через несколько дней после убийства отца, – ответила я. – Однажды он явился мне во сне и сказал: “Девочка моя, и это была судьба, то есть предопределение, участь”».

Мне хочется ещё поговорить с Шамси и узнать, как жила семья Рузэ в эти годы. Я стою у входа в кухню, приложив руку к груди, и смотрю на неё. А Шамси смотрит на мои ноги и говорит:

– Когда я закончу с обедом, я пойду куплю тебе новые туфли.

– Спасибо, я это сама сделаю.

Она берёт меня за подбородок и внушает:

– Ты с детства была сообразительна и остра на язык. Но, девочка моя, откуда тебе знать, где у нас рынок или где, к примеру, продаются банные принадлежности?

Сузив зрачки, она смотрит на большие настенные часы. Берёт с полки склянку кофейного цвета с лекарством, потом, сунув руку под спину тёти, приподнимает её и подкладывает две подушки. Даёт ей проглотить большую таблетку розового цвета, потом снимает с тёти платок и расчёсывает её крашенные хной волосы. Целует её в щёку и укладывает её высохшие руки поверх бёдер. Потом присаживается за чайную скатерть и говорит:

– У этой женщины сердце не выдержало. Мало разве она горя видела? Горе по мужу, горе по брату… Она не приняла того, что случилось, Нахид-ханум.

Мама, Нази, сейчас сидит в своей шикарной, тёплой и удобной квартире и получает удовольствие от жизни, а я должна здесь нести ответ за события, на которые я не имела никакого влияния. Я спрашиваю:

– Шамси-ханум, а как поживает господин Рахман? У него всё в порядке?

Она хлопает себя по бёдрам:

– Маш[6] Рахман сейчас, видимо, поднял голову из могилы, чтобы посмотреть, кто про него спрашивает. Это Нахид-ханум, внучка хадж Исмаила.

– Я не знала, что господин Рахман умер. Примите мои соболезнования.

– Муж мой умер молодым… – Шамси качает головой. – Маш Рахман умер и оставил Шамси вековать…

– Он был нежным человеком, – говорю я.

– Слышишь, Туба? – отвечает Шамси. – Иностранцы скорбят, а как мне оплакать потерю дражайшего друга?

Я не люблю горячее молоко, однако сейчас пью его. И даже нахожу вполне приемлемым. Шамси постелила скатерть для завтрака на ковёр. Аппетита у меня нет, и я не могу заставить себя съесть хлеба с сыром. Шамси не настаивает, хотя сама ест в охотку. Однако перед чаем «Дарджилинг»[7] я не могу устоять. Я переливаю чай из стакана в блюдце и беру кусочек сахара. Шамси ставит чайник с красными цветами на конфорку стильного самовара и спрашивает:

– Чем занимается Нази-ханум? Замуж не вышла?

Я чуть не подавилась чаем.

– Шамси-ханум!

– Вот ты и расскажи Шамси-ханум всю правду.

– Нет, она не вышла замуж.

– Поклянись Шамси!

Я клянусь и цитирую айаты Корана, но она не верит.

– А вы как, Шамси-ханум? – спрашиваю я. – Замуж не вышли?

Она туго затягивает узел платка, убирает под него свои волосы с проседью.

– Ты эти слова больше нигде не повторяй. Мой братец Носрат услышит – без крови не обойдётся.

Имя Носрата мне знакомо: Шамси всякий раз, как столкнётся с трудностями, повторяет, что пожалуется братцу Носрату и что он разберётся. При этом никто его никогда не видел. Шамси наливает по второй чашке чая и говорит:

– Ты и в детстве плохо ела.

– Асгар дома обедает? – спрашиваю я.

– Асгар?! После того, как появилась дочь архитектора, мы его вообще не видим.

Блюдце выскользнуло из моей руки, и горячий чай пролился мне на бедро и коленку. Нечестность – сама сущность таких мужчин. Тупица: так меня подвёл! Ну, увижу я его, покажу так, что он до конца жизни запомнит. Хорошо ещё, что подол мой из толстой ткани, и я не обварилась. Шамси приходит мне на помощь и хочет осмотреть то место, которое я ошпарила. Я отгоняю её, и она жалуется:

– Видишь, Туба? А завтра Нази с нас спросит – что мы ответим?

Я привожу себя в порядок – от стыда я, должно быть, вся красная. Почему я именно так отреагировала? Я бы эту ситуацию приняла как должное, но Асгар должен был сам сказать. Что ж, а он не сказал. Теперь слезами я что-нибудь изменю? Накинув жакет на плечи, я выхожу на крыльцо и сажусь там. Я чувствую, что, приехав в этот дом, я совершила ошибку, принизила сама себя. Чей-то голос слышится с улицы: ритм фраз и выговор кажутся знакомыми. Надев туфли, я иду к воротам и открываю их. Старик заслоняет лицо морщинистой рукой и объявляет:

– Шьём одеяла!

Стан его согбен, как тот лучок для трепания хлопка, который он держит в руке. Под мышкой у него длинный прут, а на плече – колотушка для отбивания мяса.

– Хадж-ханум, есть ли у вас работа, по шитью одеял?

Я гляжу на его закрывающую лицо руку и вижу, что её указательный и средний пальцы прижаты друг к другу, будто срослись. Всматриваюсь в черты его лица. Как звали человека с трапециевидными усами и в этой вот шляпе с засаленными краями?

– Господин Мосайеб, – говорю я, – вы постарели!

Трясущейся рукой он прислоняет к воротам свой лучок для хлопка и снимает шляпу.

– Я к твоим услугам, хадж-ханум, но что-то не вспомню. Как эта улица зовётся?

– Улица Деразе, – отвечаю я. – А это дом хадж Исмаила.

Он садится рядом со своими инструментами и тяжело вздыхает.

– Глаза мои уже не видят, хадж-ханум. Однако нужда и в предзимний мороз выгонит – брожу вот по домам и улицам.

Он не помнит хадж Исмаила и того, что каждый год приходил в этот двор и трепал тут хлопок. Вдруг появляется Шамси и спрашивает:

– Ты с кем тут разговорилась?

Я указываю на Мосайеба, и Шамси кривит губы:

– Мосайеб уже не работник. Асгар их тут разбаловал.

– Нельзя так, – возражаю я. – Немного денег ему дадим.

Но она запирает ворота и внушает мне:

– Нахид-джан, ты в этот дом нищебродов не собирай. А я-то думала, гадальщик пришёл, книгу вот принесла.

– Гадальщик? – удивляюсь я.

– А что, не слыхала о таких? На Западе по книгам разве не гадают?

Взяв мою руку, Шамси смотрит на ладонь и объявляет:

– После полудня я тебя отведу к Гялин-ханум. Любую порчу и колдовство она снимает, приводит счастье и женихов.

– Ты что, серьёзно, Шамси-ханум? – удивляюсь я. – Это ведь суеверие.

Шамси закусывает кожу между большим и указательным пальцами и отвечает:

– Типун тебе на язык. Нази-ханум те же слова говорила.

Дверь комнаты распахивается. Это опять то же страшилище. Я не обращаю на него внимания, а он сначала стоит надо мной, потом берёт мои листки. Под неярким светом всматривается в написанное на серой бумаге. Читает, причём очень внимательно. И вопрошает:

– Это что ты написала? Повесть о Хусейне-курде[8]?

– Вы сами сказали описывать всё до мелочей.

– Я говорил не пропускать важных предметов.

– К примеру, каких предметов?

– Ты или притворяешься дурой, или ты действительно дура.

– А со мной сразу и то и другое беседует.

– Молчать!

Я опускаю голову.

– С этого момента пиши только о том парне и о его семье. И побыстрее. Причём не думай, что доброжелательность, которую я тебе высказал, решает дело. Ты преступница, не забывай этого.

Я начинаю плакать – может, и для того, чтобы смягчить его. В горле сухо – а здесь и кружки воды не дадут. Этот подлец пытается вывести меня из равновесия и заставить сдаться и написать то, чего он требует. Но и я должна написать так, как у них положено, чтобы не дать ему повода.

Когда Асгар понял, что я узнала о его помолвке, он ускорил события и сам предложил навестить дом его будущего тестя. Хотя я и обиделась на него, но согласилась, заметив: «Иду только ради тётушки. А вообще-то я в Иран не для того приехала, чтобы ходить по гостям. Моя цель – разоблачить убийцу отца».

Асгар не стал надевать ни костюма, ни галстука. Я тоже решила не возиться с косметикой и причёской, надела свой костюм с юбкой, лимонного цвета. При всём сказанном знакомство с его невестой – немаловажное событие. Я очень хочу увидеть его избранницу вблизи. Если я правильно угадываю, мы едем в нижнюю часть города. Указав на узкую улицу, я замечаю:

– Не думала я, что человек твоего статуса возьмёт жену из такого общественного слоя.

– Ты же знаешь, – он пожимает плечами, – что все эти разграничения условны.

– Ты влюбился, – говорю я. – Права была Шамси-ханум.

Очень взвешенным тоном он отвечает:

– Шамси-ханум знает лишь половину истории. А тебе известна ещё и моя любовь к потомственным тегеранским семьям – тем, которые чтут иранские обычаи и традиции. И я предпочитаю домовитую жену…

Опасаясь его обидчивости, я не продолжаю эту тему.

Он паркует машину и объявляет: «Приехали!»

Я сразу выхожу и вдыхаю полной грудью: мне как-то стало душно в машине. Тяжело дыша, подбегает полицейский и щёлкает каблуками.

– Бог в помощь, старина! – говорит ему Асгар. – Машалла, отлично бегаешь!

– К услугам вашего превосходительства! – чеканит полицейский.

– Всё тихо-спокойно? – спрашивает Асгар.

– Так точно, ваше-ство! В четыре глаза слуга ваш бдит без перерыва.

Асгар из своего бумажника кофейного цвета достаёт ассигнацию в десять туманов и распоряжается:

– Глаз не спускай с машины.

Полицейский кланяется, потом сообщает:

– Имею рапорт для ваше-ства.

– Говори, слушаю.

– Ваш покорный слуга более тридцати лет отслужил в полицейском управлении, подавал рапорт об отставке, не изволили принять.

– Ты сам знаешь, – отвечает Асгар, – что полицейское управление с нами напрямую не связано. Но я сделаю звоночек генералу Амиршахи.

Мы сворачиваем в переулок. Он более узкий, чем улица Деразе, однако не похож на тупиковый. Мусор тут выбрасывают прямо на тротуар. Пахнет керосином. Возле керосиновой лавки стоит небольшая очередь. Вот и ворота Асгарова тестя. Асгар звонит и говорит мне:

– Не хмурься и не морщись – мы пришли в гости.

– Как мой костюм? – спрашиваю я негромко. – Цвет мне идёт?

– Не беспокойся, – отвечает он. – Эта семья не привередничает.

Ворота открыл весёлый, подвижный паренёк. Мы проходим под навесом, имеющим аркообразную форму, и спускаемся вниз на три ступеньки. Двор спрыснут водой, и герани у бетонных стен – свеженькие. Всё хорошо освещено, нигде не темно. Под потолком высокой и широкой террасы горит лампочка в шестьдесят ватт, но прежде всего я замечаю пожилого мужчину, одетого в белое: он стоит и держит руку у груди. Поднявшись по ступенькам, я по-американски протягиваю ему руку, но он, прижав свою руку к груди, говорит:

– Вы оказали нам честь вашим посещением, осветили наш дом.

Из-за спины старика выходит смуглая девушка и говорит:

– Добро пожаловать, Нахид-ханум.

Наверное, я просияла, увидев, как красива Асгарова невеста. Она кажется немного стеснительной. Меня вводят в гостиную – Асгар задержался на веранде. Ноздри пощипывает дымок благовонного курения – я узнаю алоэ. Посреди комнаты – каменный бассейн, прозрачная вода которого ласкает взор. Повсюду у стен разложены туркменские диванные подушки; ниша и камин прикрыты скатёрками с золотым шитьём. Меня усаживают прямо против одной из дверей, Асгар помещается чуть выше, рядом с пожилым мужчиной; это, конечно же, отец Захры. В комнате на стене – единственная фотография, на ней старик с пронзительным взглядом и белой длинной бородой. Улыбаясь, он сидит под сенью дерева и накручивает полотнище чалмы[9]. Входит женщина в чадре: вероятно, мать невесты. Она ласково целует мою голову – при этом её опрятная складчатая чадра легла мне на колени. Из двери в нижней части комнаты появляется худощавый юноша с бородкой каштанового цвета и садится рядом с пареньком, который открыл нам ворота. Сама Захра одета в длинное простое платье, на голове её – розовый платок с узором из мелких гвоздичек. Молоденькая девушка вносит чай на подносе. На ней джинсы «Ли», а волосы её накручены на бигуди. Старик представляет всех:

– Меня зовут Хоршид Пирния. Госпожа Хуше – моя супруга и искренний друг. Захру вы, конечно, узнали. Фарзане – последний ребёнок в семье, отцова любимица. Хмурящийся молодой господин – это Кейхан, старший сын. А вот сидит Кейван, счастливый и смешливый. Госпожа Рузэ, – добро пожаловать в наш дом.

Я вручаю Захре купленный мною букет цветов и говорю:

– Простите, что я с пустыми руками. Примите мои поздравления.

– Благодарю вас, – отвечает Захра. – Вы сами как цветок. Мы не разрешили бы вам утруждаться.

Фарзане говорит о цветах:

– Ваш вкус совпадает с моим. Я тоже влюблена в розы.

Асгар снимает кожаную куртку и накрывает ею свои ноги. Хоршид говорит мне:

– Вы, кажется, не очень охотно приехали к нам на ужин, опасаясь, что будете связаны благодарностью за гостеприимство. Но я такой счёт никому не предъявляю.

– Это я виноват, – говорит Асгар. – Прошу прощения, если кого-то обидел.

– Вы действительно живёте в Америке? – спрашивает Фарзане, сидящая напротив меня.

– Да, – отвечаю я.

– В каком городе? – продолжает она.

– В Нью-Йорке.

Хоршид, устроившийся удобно, левой рукой опираясь на подушку, говорит:

– Из Тегерана вы прямо переехали в Нью-Йорк? Я слышал, город дорогой для жизни.

– Несколько лет мы прожили в Ньюарке, – отвечаю я. – Когда меня приняли в университет, переехали в Нью-Йорк.

– Я о таком городе и не слышал! – признаётся Кейхан.

– Странно, – отвечаю я. – Разве до вас не доходили новости о расовых волнениях 1967 года? Очень громкие события были.

– Вы оставили Америку – и для какой цели приехали в Иран? – спрашивает Фарзане.

Хуше, выпростав руку из-под чадры, предостерегающе касается своей дочери. Кейхан, не глядя на меня, отвечает сестре:

– К счастью, не все думают, как ты; не остаются безучастными к судьбе родной страны.

Кейван смеётся над братом:

– На вас снизошло откровение относительно того, зачем приехала ханум?

Мать хмурится, а отец объясняет:

– Хадж-ханум, не обижайтесь. Госпожа Рузэ раньше или позже поймёт, что в этом доме каждый играет по своим нотам.

– Эти два бойцовых петуха, – замечает Захра, покраснев от смущения, – не могут двух минут прожить без драки. Непонятно, как они из одного блюда едят!

Кейхан говорит очень серьёзно:

– Пусть мы сломаем зубы, но выгрызем у Бога для некоторых человеческую судьбу.

Его брат отвечает:

– Вам дали почётное право сидеть в седле и поучать – но благодарите Бога за это, хотя бы.

Наступает черёд Кейхана, и он говорит:

– Я очень рад: вам всё-таки втолковали, что Бог есть.

Меня разбирает смех, и я говорю:

– Спор ведётся с большим тактом: они друг на друга даже не смотрят.

Хоршид берёт меховую накидку и говорит мне:

– Если вам холодно, набросьте её на плечи. В этом году керосин вот такого качества.

– Спасибо, мне тепло, – отвечаю я.

– Эти два сына родились друг за другом, – продолжает Хоршид. – Их мать тогда страдала от потери брата, и вот они такими выросли.

– Отец, ты что? – восклицает Кейхан.

– Да, братья не похожи друг на друга! – говорю я. – Кейхан схож больше с Фарзане, нет?

Фарзане кривит губы:

– Нахид-ханум?! В чём это я в него пошла?

– Благословенный нос, – говорит Кейван.

Фарзане рассерженно уходит, а Хуше идёт за ней следом.

– Что же ты сидишь, Захра? – говорит отец. – Угощай гостью.

Около бассейна Захра снимает белое покрывало с большого расписного подноса, и от вида того, что на нём, у меня начинают течь слюнки. Я вижу поджаренную пшеницу и сушёные тутовые ягоды, крупный чёрный изюм и орехи, жареный горох и кишмиш. Я обращаюсь к Захре:

– Не могли бы вы позвать Фарзане? У меня к ней дело.

– Если хотите, – отвечает Захра, – вы можете сами пройти и поговорить с ней.

Не успела я дойти до кухни, как Захра догнала меня и негромко сказала:

– Зайдёмте на минутку сюда. У меня есть к вам дело.

Запах жареного мяса с зеленью щекочет мне ноздри. Крышка кастрюли с тушёным мясом и овощами открыта. Слюна течёт вовсю, но я не должна показывать, что голодна. Платок Захры откинут на шею, её чёрные волосы мелко вьются. Взяв меня за руку, она говорит:

– Прошу вас, Нахид-ханум, сочтите то, что я вам скажу, проявлением сестринского сочувствия.

– Не беспокойтесь, я всё пойму.

– Асгар говорил мне о том, что случилось с вашим покойным отцом. Я, честно говоря, очень встревожилась и считаю, что вы правы, желая стучаться во все двери, чтобы наказать убийцу.

В этом месте она помолчала, и я подбодрила её:

– Говорите, я жду.

– Как бы мне выразиться… Асгар находит вероятность того, что вы добьётесь результата и накажете преступника, весьма низкой.

Я высвободила руку.

– Так. И что же?

– Нахид-ханум, я не хотела вас огорчать. Я хотела, чтобы вы правильно сориентировались. Не хочу, чтобы вы усугубили ваше горе напрасным хождением по инстанциям.

Я вспыхиваю. Отступаю на шаг и говорю:

– Я не вижу в том, что вы сказали, злого умысла – или как это ещё можно назвать. Но хочу, чтобы вы знали: здесь, в Иране, я ни минуты не отдохну до тех пор, пока не заставлю грязного убийцу понести наказание. Я не только не жду ничего от Асгара, но между мной и им вообще нет точек соприкосновения. В этом будьте спокойны.

Пригладив рукой волосы, я возвращаюсь в гостиную. Захра сделала моё сердце пустым, но я не должна терять самообладание. Ничто и никто не должны отклонить меня от моей цели. Теперь я понимаю сдержанность Асгара. Он не надеется на мой успех, но не хотел говорить это вслух. И хорошо, что я, наконец, узнала причину его замкнутости и даже бегства от откровенности со мной. Хотя как было бы хорошо, если бы он сам мне это всё сказал, а не переложил тяжесть судьбоносного разговора на чужие плечи. Я бы яснее видела ситуацию и серьёзнее взялась за раскрытие этого преступления против отца. Ведь я сама до приезда в Иран говорила, что не рассчитываю на помощь Асгара. Но человеку свойственно тешить себя иллюзиями, и я убедила себя, что, может быть, встреча со мной подтолкнёт Асгара к действию… Я ошиблась.

Фарзане встречает меня в коридоре возле гостиной:

– Нахид-ханум, вы меня искали?

– Я хотела пригласить тебя как-нибудь заглянуть к нам. Я привезла кучу фотографий. Наверняка они тебе понравятся. И много журналов.

– Правда? – Фарзане даже присела. – А какие у тебя фотографии?

– Любые, какие душе твоей угодно.

– Нахид, а какая у тебя учебная специализация? – спрашивает Кейхан, и Хоршид тут же его поправляет:

– Что это с тобой сегодня, сын? Надо говорить «госпожа Рузэ».

– Я оговорился, папа.

– А меня это вовсе не задело, – замечаю я, взглянув на Асгара. – Слишком вежливая речь мне самой не нравится.

– Вы чересчур добры, госпожа, – говорит мне Хоршид. – Но мой сын обязан придерживаться правил приличия. И я прошу прощения.

– Папа, а зачем вы извиняетесь за Кейхана? – спрашивает Кейван. – Слава Аллаху, у него есть язык.

– Хорошо, что в этом доме, – говорит Кейхан, – всем известно, кто всех невоспитаннее и брыкливее.

– Госпожа Рузэ, не обижайтесь, – говорит Кейван. – Это он так понимает вежливость и этикет. Вместо того, чтобы извиниться перед вами, набрасывается на всех.

– Кейван, не будь злым, – говорю я. – Как бы там ни было, он твой старший брат.

Кейхан краснеет и бледнеет, однако глаз не поднимает и на меня не смотрит. Мучается молча, а Хоршид говорит:

– Оставьте их, госпожа. Мы с матерью не участвуем в их играх.

Но тут Кейхан не молчит.

– Во-первых, – говорит он, – наш спор не надуман, и мы не с жиру бесимся. Во-вторых, те равнодушные, которые не отмечают Ашуру[10], – их грех не меньше, чем у воинов Язида.

Кейван принимает вызов:

– Вот так уважение к отцу с матерью!

Хоршид залпом допивает чай и говорит:

– Слава Аллаху за то, что он не назвал никого Шемром[11] или, я не знаю, нечестивыми рабами.

Я поворачиваюсь к Кейхану:

– Разве не лучше было бы добиваться ваших целей более миролюбивыми способами?

Не глядя на меня, Кейхан отвечает:

– По выражению доктора[12], никакое миролюбие не превосходит истину, а борьба за свержение режима – это и есть бесспорная истина.

– Этот ваш доктор, – замечает Кейван, – не имеет ни знаний, ни опыта для руководства антикапиталистической революцией.

– Ну вот. Наука, с их точки зрения, – говорит Кейхан, – это советский марксизм, и только.

– Видите, отец? – говорит Кейван. – При маме вам скажу: эти два-три термина он перенял у меня. Но что тут поделаешь? Мы ведь учились, причём бесплатно, мы ведь – старший брат.

– Хоршид-хан, – говорю я, – мне кажется, что вы с детства отдавали предпочтение Кейвану перед Кейханом. Оттого старший чувствует себя ущемлённым.

Щёки Кейхана втягиваются, а Кейван восклицает:

– Это он ущемлённый? Сейчас он прикидывается мышью.

Кейхан балансирует, сидя на коленках:

– Погоди: гости уйдут, я разъясню тебе, кто из нас мышь.

Хоршид громко хлопает в ладоши:

– Хватит, ребята. Дочь, принеси, пожалуйста, арбуз.

– Мама, а у нас есть арбуз?! – восклицает Фарзане.

– Папин друг привёз с юга, – объясняет Хуше. – Захра-джан, арбуз в подвале. Будь осторожна на ступеньках.

– Ступеньки не страшны, – замечает Кейван. – А вот джиннов надо опасаться.

– Ни один джинн с тобой не сравнится в зловредности, – говорит Фарзане, и Кейван отвечает:

– Ну конечно, ты ведь их задобрила. Ад тебе не страшен, и я тоже складываю оружие. Объявляю перемирие.

Брат и сестра обмениваются колкостями, но где им понять меня, с детства страдавшую от отсутствия брата или сестры. Семейство Пирния мне нравится, и я считаю, что Асгара надо поздравить. Мои ноги затекли, и я сажусь по-турецки. Входит Захра с нарезанным арбузом, и я говорю:

– Захра-ханум, этим вечером вы прямо с ног сбились. Я не хотела доставлять столько хлопот.

Захра смотрит на Асгара и говорит:

– Помилуйте, мы вовсе не утруждались!

Захра и Асгар ведут разговор взглядами, мне непонятный. Я предполагаю, что Захра слегка обижена, неизвестно, по какой причине. Я с Асгаром ни в малейшей степени не кокетничала, и он тоже разговаривал и вёл себя дипломатично.

– Вы так и не сказали, ханум, – напоминает мне Хоршид, – какую специальность вы получили в Америке.

– Моя специализация – сохранение исторических памятников. В основном я работаю с древними надписями и рисунками.

Крупные полнокровные губы Хоршида расцветают улыбкой:

– Мы с вами коллеги, ханум. Я греюсь у того же костра.

– Так ведь в Америке нет древних памятников, – говорит Кейхан.

Асгар – после того, как я вернулась из кухни, – молчит, не произнёс ни слова. Думаю, он понял, что между мною и Захрой состоялся разговор.

– Американцы влюблены в Восток, – отвечаю я Кейхану. – Китай, Япония, Египет, Индия…

– А вы? – спрашивает он.

– А я полюбила работать с резьбой по камню, в каком бы месте мира она ни была произведена.

– Культовые строения также входят в сферу вашей работы? – спрашивает Хоршид, и я отвечаю:

– Греция известна своими храмами, так же как и Рим. Римские амфитеатры, арки, храмовые лестницы – всё это имеет мировую известность. С приходом христианства архитектура стала ещё более одухотворённой, например, в византийской церкви через купол освещается всё внутреннее пространство.

Хоршид хлопает себя ладонью по коленке:

– Вы видели эти здания?

– В Риме я была в храме Святой Сабины.

– И в Париже были? – интересуется Кейхан, но ответить не даёт Хоршид, который спрашивает меня:

– А что вы знаете о нашей собственной архитектуре?

– Меня одинаково интересуют греческие храмы и наша Чёрная церковь[13], целиком построенная из камня, с резными изображениями религиозной тематики. И мне бы хотелось – пока я в Иране – посмотреть какое-нибудь из наших культовых сооружений.

– Это я вам легко устрою. Я работаю в хосейние[14], которую стоит посмотреть.

– Какова была причина строительства в Иране Чёрной церкви? – спрашивает Кейхан.

– Иран с древних времён был духовным убежищем, – отвечаю я. – Когда первых христиан жестоко преследовали, приверженцы этой религии бежали в нашу страну. Ещё у нас есть Сузы, где жил пророк Даниил.

– Интересно, очень интересно, – говорит Кейхан.

– А вы тоже студент?

– Да, я изучаю литературу.

– В каком университете?

– В Тегеранском.

– О! Знаете ли вы профессора Негахбана?

– Конечно, все знают доктора Негахбана, это один из популярнейших профессоров факультета.

– У меня есть посылочка для него, – говорю я обрадованно, – я должна её передать ему лично. Быть может, попрошу вас оказать мне любезность и устроить встречу с ним.

– Возвращаясь к иранской архитектуре, – говорит Хоршид, – пусть она частично глинобитная, но в ней есть шарм, которого больше не найдёшь нигде в мире. Вы обязательно должны уделить нам время и посмотреть это вблизи.

– Конечно, – отвечаю я. – Хотя есть тонкости, которых я не понимаю. Например, миниатюры изображают людей крупнее деревьев, а деревья – величественнее гор. На мой взгляд, искусство должно быть близким к реальности. Кстати, я не люблю, как пахнет древность и бездействие, – запах, присущий кладовым и чуланам.

Доктор Шабих спросил: «Насколько хорошо вы знаете вашу страну?»

Я ответила: «А какое отношение к сеансам психоанализа имеет моё знание страны?»

Он сказал: «В применяемой мною методике культура и религия стоят на первом месте. Счастье внутри нас, а не снаружи».

«Это доказала психологическая наука?» – спросила я.

Доктор Шабих ответил: «Психотерапевт – сама Америка. Её народ беспокоен, люди одиноки. Шабих изучал Веды, даосизм, синтоизм, веданту».

Дверь комнаты допросов открывается, и в неё входит мужчина в костюме, с тонкой талией, которого я до сих пор не видела.

Главатретья

Худощавый мужчина взвешивает в правой руке стопку моих показаний и объявляет:

– По этому делу – смертный приговор! Зачем ты столько написала?!

– Ваш коллега сказал описывать всё в деталях. Господин, я забыла упомянуть. Я предложила Кейхану посетить университет, но мы туда не попали, и я была арестована.

– Бесстыжий Эззати тебя допрашивал? Идите, девушка, восвояси и не усугубляйте вашу вину. Мне нужна эта комната.

Его слова немного облегчают тоску, давящую мне на сердце. Вернувшись в камеру, я сажусь рядом с Хатун, которая спрашивает:

– Не били?!

– Нет; какой-то грязный извращенец сказал мне писать всё, что я вспомню.

Шахназ прислонилась к кирпичной колонне и не сводит с меня глаз. Фатима отходит куда-то и приносит изодранное вонючее одеяло, которым накрывает мне ноги. Она садится рядом, а садясь, хватается за поясницу и вообще держится, странно выпрямившись.

– Эти вероотступники били её плетью и повредили спину, – объясняет Хатун. – Совсем они запарились, если дают бумагу и ручку и говорят: пиши. Это ещё не допрос: тебе повезло.

– У них теперь времени нет: у заключённых даже одежду и обувь не отбирают, – говорит Фатима.

Я беру её загрубелую руку и спрашиваю:

– А тут есть вообще санчасть, больница? Тебя врач осматривал?

– Хатун своего трёхлетнего ребёнка не видела целый месяц, – отвечает Фатима, – о чём ты говоришь? Какая больница? Есть ветеринарный врач, немного таблеток и пластырь для ран.

– Помолчи-ка, – говорит Хатун. – С чем они пожаловали?

Железное оконце в двери открывается, и голос командует:

– Старшая, доложи численность.

– Иди, скажи ему, – толкает меня Хатун. – Скажи: господин старшина, у меня резь в животе. Иди, скажи.

Я с опаской подхожу к двери. Оконце в ней открыто, и в лицо мне дует свежим ветерком. Я вижу чёрные глаза и орлиный нос и говорю:

– Господин начальник, у меня резь в животе.

Дверь отделения приоткрывается, но Шахназ придерживает её и объявляет:

– Врёт она! Ничего у неё нет.

– Выходи, – командует мне старшина. Потом он запирает дверь и распоряжается: – Иди вперёд.

Я сую ему в руку зажигалку и тихо говорю:

– Я двоюродная сестра Навари, следователя по особо важным делам.

– Ты что несёшь, ведьма? – громко отвечает мне старшина. – У служителя закона додумалась сигарет просить?

Он не приказывал мне закрыть глаза, и я робко оглядываюсь по сторонам. Та издевательская фраза, которую произнёс этот усач, напугала меня. Свет шестидесятиваттной лампочки со стены делает коридор ещё страшнее. Он похож на низкий тоннель. Здание должно датироваться эпохой Каджаров: каждая из колонн занимает три-четыре метра пространства. Туалетная вонь делается острее. Стук моих сапог разносится по коридору, а старшина говорит:

– Положение твоё аховое. Если через несколько шагов придумаешь причину, тогда верну тебя назад.

Заключённые-мужчины прилипли к решёткам и отпускают похабные словечки. Те, кто только что услышал обо мне, лезут сзади через головы других. Мужские камеры открыты и просматриваются насквозь. Я говорю:

– Господин, у меня боль прошла, давайте вернёмся.

Старшина хватает меня за косу:

– Я тебе что, шут? Ступай назад в камеру и сиди там тихо, чтобы не слышал тебя!

Мужчины в камерах требуют хором:

– Девушка, станцуй для нас! Красавица, потанцевать должна!

Я ускоряю шаг, а один из них протестует:

– Старшина, так нечестно. Баба должна пройти и мимо нашей камеры!

Мускулистые, обросшие шерстью руки высовываются до самых плеч сквозь прутья решётки и хватают пустоту. Заключённые уже не ругаются, а умоляют. Громкий голос кричит:

– Девушка, во имя всего, что ты любишь, потрогай мою руку! Проклятая, хоть погляди на меня!

Потом тот же голос восклицает:

– Клянусь привидением мамы, у неё на теле ни одного волоска!

Остающиеся метры до женского блока я не иду, а бегу. Дверь открывается, и я бросаюсь в объятия Хатун и реву.

* * *

Перед воротами тюрьмы выстроилось всё семейство Пирния. Я не ожидала их увидеть. Какие-то незнакомые женщины обнимают меня и поздравляют с освобождением. Меня передают с рук на руки. Возможно, я стала для них одним из прославляемых борцов с режимом! Пожилая женщина отводит меня в сторонку и показывает фотографию. В полутьме я не могу её как следует разглядеть.

– Целый месяц нет вестей о сыне, – говорит женщина. – Везде я была, у судмедэкспертов, в больнице, в полиции, в тюрьмах Кяср и Эвин…

– К сожалению, – отвечаю, – я не видела вашего сына.

Кейхан прячется за спинами других, и я тоже к нему не подхожу. Для мужчины-иранца худшее, что можно себе представить, это потерять женщину, которую ты сопровождаешь. Брови Хоршида нахмурены. Конечно, и я сделала ложный шаг, когда, едва познакомившись, сразу предложила Кейхану пойти в университет. Но не думала же я, что всё так обернётся. Я хотела воспользоваться удачным случаем, имея в виду знакомство Кейхана с профессором Негахбаном. Увидеть профессора и передать ему письмо от доктора Бэрка. Я благодарю всех, кто пришёл встретить меня, и сажусь в «Кадиллак» Асгара. Он устал: часа два-три ему пришлось побегать. И для меня формальности учреждений третьего мира – новый опыт. Я подписала более двадцати бумаг и, подобно неграмотным, приложила палец для отпечатка.

– Как мне поверить, что я на свободе? – говорю я.

Асгар достаёт из нагрудного кармана пачку листков и кладёт её на приборную панель. Я узнаю эти листки и говорю:

– Спасибо, Асгар. Сегодня вечером ты мне и жизнь спас, и материалы для мемуаров сохранил.

Со смехом он отвечает:

– Всего важнее – спасение жизней тех несчастных, о ком ты здесь написала.

Шамси тоже вся в хлопотах. Она зажгла в курильнице руту и произносит «пади и ослепни». Время перевалило за полночь, а тётя не спит. Движение её зрачков изменилось. Асгар сообщает:

– Я тебя не предупреждал, чтобы ты сама увидела это и порадовалась. Утром у нас был осмотр, и доктор Хадем сказал, что мама начала реагировать на окружающий мир.

Это хорошая и обнадёживающая новость. Я обнимаю тётушку и плачу. Шамси тянет меня за руку и усаживает ужинать.

Я чувствую запах жареного мяса с зеленью – самый любимый мой запах, который сейчас не портит даже добавка степного пажитника, иначе называемого «греческим клевером».

– Девочка, почему же ты кушаешь руками?! – недоумевает Шамси. – И одежда у тебя в крови…

– Нахид теперь уже не та девушка, которую ты знала, – замечает Асгар. – Она побывала в тюрьме.

– Я слышала, тюрьма – это очень тяжело, – отвечает Шамси. – Расскажи, Нахид, что там было?

Я чувствую себя ни хорошо, ни плохо; ровно. Попасть в тюрьму – это как нежданно-негаданно сверзиться в бассейн, причём на пике зимней стужи. Там я потеряла всякую надежду и молила Господа лишь о смерти. Тюрьма опрокинула все мои представления, и даже свобода теперь – не то, чем она была раньше. Я отвечаю:

– Шамси-ханум, я тебе всё расскажу от и до; есть, что послушать, – но не сейчас.

…Я резко просыпаюсь. Голуби стучат клювами в окно моей комнаты. Шамси постелила мне в спальне хадж Исмаила – комнате, выходящей во внутренний двор и примыкающей к кухне. В первую ночь после тюрьмы я очень боялась тут спать и до самого утра не гасила свет.

Я ещё не привыкла к Тегерану, и сон и еда не сделались автоматическими. Здесь утром солнце очень быстро освещает город и так же быстро заходит вечером. За двадцать четыре часа в этом городе событий происходит меньше, чем за двенадцать в Нью-Йорке. Я провожу рукой по лицу и говорю себе, что кошмар действительно закончился. Не дай Бог, за мной снова придут и заберут в тюрьму! Стоит мне вспомнить глаза и голос следователя, как начинает тошнить. И голоса заключённых ещё отдаются в ушах. Сегодня первый день, когда я решилась выйти в город. Я всё ещё не верю, что только за пребывание на улице человека могут схватить и отвезти в такое место. Даже думать о нём мучительно. Вчера я ждала, что Кейхан придёт повидаться, чтобы увидеть меня и услышать о том, что я испытала. Но, похоже, некультурность и невнимательность у этого пола – в крови.

Я сижу на венском стуле. Сегодня нужно купить торшер или лампу с абажуром. Ибо так, как минувшей ночью, – слишком мучительно. Тётушка не трогала обстановку и вещи этой комнаты, только пыль стирала. Я беру немецкие часы «Три звезды»: их маленькая стрелка заснула вечным сном на цифре 2.

…Забираю своё полотенце и набрасываю его на плечо. Я привыкла к ванной – но есть трудность: как отсюда миновать главный зал и попасть на задний двор? Шамси ходит в общественные бани Мехрали-хана, причём берёт с собой тётю! С влажными волосами я бегу назад в мою комнату. Помоги Господь, чтобы Шамси не увидела. К сожалению, она не оставила привычки подглядывать поверх забора.

Относительно дела отца – я согласилась с мнением Асгара. Поскольку суд и представитель истца отказались от юридических действий, то я должна действовать сама. Вчера я купила новый фотоаппарат, и у меня есть диктофон. И я решила поговорить с господином Мофидом и людьми из соседних домов. Наверняка кто-то из них был свидетелем произошедшего в тот день.

Завтракать не хочется. Я одеваюсь и выскальзываю на улицу. Закрыв за собой ворота, вздыхаю с облегчением. Удача на моей стороне, и погода солнечная. Хорошо, что я взяла тёмные очки. Улица пуста, и никто не мешает мне всё рассмотреть. Вон тот обветшалый дом – это, кажется, дом Кербелаи. Рядом – наш бывший дом, на нём табличка с номером «12 + 1», а также рога – то ли козла, то ли быка, то ли ещё какого-то животного, я не знаю точно. Много лет деревянные зелёные ворота этого дома наглухо заперты. Мне было четыре или пять лет, когда вся мамина родня поехала в Мешхед и погибла в автокатастрофе. Я отколупываю кусочек от глинобитной стены дома Мусы Шахина. У него были жена и дети, но он был влюблён в голубей и поэтому в нашем районе получил прозвище «Муса Ястреб». Бакалейная лавка господина Роушана открыта, но старика за кассой я не узнаю. Да это сейчас уже и не бакалейная лавка, а «супермаркет». Большинство лавок сегодня работают, но я пока не узнаю ни одного лица. При виде мечети аль-Гадир и книжного магазина Мофида стук моего сердца учащается. Дверные жалюзи магазина опущены. Я перехожу улицу и делаю несколько снимков. На витрине разложены книги и канцелярские товары. С какой печалью вспоминается мне запах чернил из чернильницы, в которую вкладывают специальные комочки из волокна! Следа от кровавой ладони на стекле нет. Я трогаю шпаклёвку вокруг витринного стекла: она новая. Ударяюсь обо что-то ногой: это пожарный кран.

Доктор Шабих спросил: «Ты видела преступление?»

Я ответила: «Когда пришла в книжный магазин, там яблоку было негде упасть. Толстый мужчина в военной форме стоял на пожарном кране и шумно сопел, как разъярённый бык».

Доктор Шабих: «Ты видела лица этих людей?»

Я: «Разъярённый мужчина нацелил ружьё на них и спросил: “Почему не пропускаете представителей закона?” Он как бы зажёвывал слова, этот выговор показался мне знакомым».

Надтреснутый голос спрашивает:

– Девушка, а чем ты тут занимаешься?

Это полицейский, и от его тона, от его вопроса я леденею.

– Ты что, оглохла? – продолжает толстяк в полицейской форме. – Я спрашиваю: что ты здесь вынюхиваешь? Что фотографируешь?

Боже мой, какую ошибку я опять сделала?! Два-три прохожих останавливаются. Полицейский поигрывает дубинкой.

– Кому я сказал: иди по своим делам!

– У меня нет особых дел, – отвечаю я с улыбкой. – Воздухом дышу.

– Да? Ну иди, отдыхай дальше.

– От чего же мне отдыхать? – говорю я. – Такое прекрасное утро, а я буду отдыхать?

Мои слова взрывом смеха встречают зеваки: их уже собралось человек двадцать. Это раздражает полицейского. Постукивая дубинкой по ладони, он подходит ко мне ближе. В сравнении с фигурой руки его непропорционально коротки и малы. Его круглое толстое лицо подсказывает, что он не злой. Народ окружил нас двумя полукольцами.

– Тогда сама виновата, – говорит он мне. – Я тоже знаю свою работу. Ребят я уже оповестил. А тебя ещё издали увидел и понял, что ты провокаторша.

Я готова расхохотаться. За кого он меня принимает, не знаю. Почему так всё складывается? Раны, которые два дня назад получила моя психика, ещё свежи – а сегодня я попала в руки этого пустоголового. Надо как-то с ним объясниться. Я делаю шаг вперёд, ещё один, а он – весь бледный – каждый раз отступает на шаг назад. Достаёт из кармана брюк синий платок и вытирает пот с лица. Поправляет фуражку с козырьком и сплёвывает. Я слышу шорох. Это хозяин соседней с книжным магазином лавки сметает метёлкой осенние листья. Я сразу его узнаю: господин Бехруз так и не отпустил бороду! Сколько раз мама притаскивала его в наш дом в Солтанат-Абаде и нагружала разными ненужными нам вещами! Я громко говорю:

– Здравствуйте, Бехруз-хан! Я Нахид, внучка хадж Исмаила Рузэ.

Бехруз равнодушно взглядывает на меня и продолжает свою работу. Слышится вой сирены, и вскоре «Пейкан»[15] голубого цвета тормозит около лавки торговца старыми вещами Бехруза. Из машины выходит высокий мужчина, одетый в спортивный костюм и фигурой похожий на американских борцов. Полицейский щёлкает каблуками.

– Господин капитан, эта девушка болталась на месте преступления, я её задержал. Орудие преступления у неё на плече.

– Поймал её, старшина? – говорит капитан, ухмыляясь. – А чего же наручники не надел, сын ты не знаю какой матери?

– Она имеет боевые навыки, – отвечает полицейский. – В одиночку мне с ней не справиться.

Капитан держится решительно. Он останавливается напротив меня и разглядывает меня поверх своих лётчицких очков. Ни взгляд его, ни улыбочка мне не нравятся. Он говорит:

– Нехорошо, когда приличная девушка создаёт проблемы.

– Я не создаю никому проблем, – отвечаю я, а он протягивает левую руку:

– Удостоверение личности, пожалуйста.

Рука его выглядит загрубелой, и я замечаю, что на его среднем пальце не хватает одной фаланги. Он сжимает эту руку в кулак.

– Я не за рулём, – говорю я, – поэтому у меня нет с собой водительского удостоверения.

Капитан уже не так спокоен. Он приподнимается на носки и говорит:

– Если враг оказывается львом, это меня только заводит. Ну или львицей, в данном случае.

Его взгляд останавливается на двух моих косах, которые лежат у меня на плечах спереди. Я застёгиваю пуговицы замшевой куртки и говорю:

– Я только что приехала в Иран. Живу в Америке, остановилась у своей тётушки.

– Сними очки, – говорит он.

– Зачем?

Он проводит ладонью по лысине и объявляет:

– Придётся пройти со мной в полицию.

– В полицию?! Но я ничего не сделала.

Он придвигается ко мне и – так, чтобы другие не видели, – показывает револьвер. И говорит:

– Без лишних телодвижений садись в машину и не крути головой.

Некоторые из собравшихся вытягивают шеи и, может быть, слышат наш разговор. Народ возбуждён, но капитан на это не обращает внимания. Обливаясь потом, старшина расчищает путь, отталкивая людей. Женщина и мужчина громко ругают режим, а другая женщина умоляет отпустить меня. Капитан идёт за мной следом, почти вплотную. Мне остаётся надеяться, что в полиции кто-то ко мне прислушается. Но тяжелее всего будет новый разговор с Асгаром. Что он обо мне подумает? Народ не даёт пройти, и между мною и капитаном образуется расстояние в несколько метров. Вдруг по толпе прокатывается волна, и меня сильно толкают. Плечо и локоть пронзает боль – но больше всего я боюсь за фотоаппарат. Капитана оттеснили, и он дерётся руками и ногами. Очищает себе проход и бросается вперёд, но его хватают за ноги, и он падает. Тут же взвивается, но не успевает он встать, как некий верзила охватывает его шею одной рукой, а другой приставляет к его горлу нож. Старшина совсем растерялся. А силач прижал капитана к дверным жалюзи книжного магазина и заявляет:

– Абрам-скотобоец ещё не умер, а ты уже над народом глумишься?

Люди аплодируют, возносят молитвы, кричат «ура». Меня окружают женщины. Старая женщина вытаскивает свой платок из-под чадры и набрасывает его мне на голову. Женщины ко мне и близко мужчин не подпускают. Те на расстоянии делают предложения и подбадривают.

Я залпом выпиваю воды из алюминиевой кружки. Вода оказалась горькой и вонючей, к тому же тёмного цвета. Пора уходить. Но собравшаяся толпа меня не пускает. Мальчишки хулиганистого вида забрались на дерево и показывают на меня друг другу, наверное, сочиняют какие-то истории.

Подъезжает синий «Мерседес» и паркуется позади «Пейкана». Старшине с громадным трудом удаётся открыть дверь машины. Оттуда выходит пожилой человек, и воспрянувший духом старшина щёлкает каблуками. Мужчина одет в опрятную военную форму и подпоясан толстым ремнём, а узкий наплечный ремень перекинут через левое плечо и приколот сзади к поясу булавкой. Старшина указывает на меня и докладывает:

– Вся незадача вот от неё пошла. Господин полковник, она владеет приёмами кун-фу. Очень накачанная. Капитан Соулат потягался с ней, вместе со мной, но вот Ибрахим – мать его сдохла – всё испортил.

Полковник потирает белые нежные руки и разглядывает меня. Народ немного отступил, как бы очистив сцену для пятерых протагонистов. Ничего не сказав, полковник на каблуках поворачивается в сторону капитана и Ибрахима. Я замечаю, что шея полковника сзади непомерно толстая, и мне становится смешно. Он говорит:

– Опять ты увидел толпу больше трёх человек и затеял драку? Ибрахим, отпусти капитана, и инцидент будет исчерпан.

– Полковник, распорядиться надо, – отвечает Ибрахим. – Скажи, чтоб сестрицу не трогали.

По их тону ясно, что они старые друзья. А слово «сестрица» я давненько не слышала. Быть может, с тех пор, как день и ночь твердила, что хочу братика. На улице Деразе я была единственной, у кого не было ни брата, ни сестры. Полковник, держа руку на поясе, делает шаг вперёд:

– Ибрахим, если явится шахская гвардия и возьмёт дело в свои руки, здесь будет море крови.

Полковник говорит так, что его слышат все. Кто-то из сердцевины толпы объявляет:

– Пусть хоть сам генерал Амир приедет, сестрицу ему не отдадим. Да, Ибрахим применил силовой приём, но вы должны знать, что квартал разделился. Мы выстояли перед вооружёнными до зубов солдатами – полицейских дубинок подавно не испугаемся.

Всю улицу сотрясает крик «Аллах акбар». Лицо полковника покраснело как свёкла. Он поднялся на цыпочки и меряет взглядом всю улицу. Его вид и движения кричат о растерянности. Я делаю несколько шагов в сторону народа. И с каждым моим шагом толпа вздрагивает. У меня аж живот подвело. Быть вместе с ними доставляет такое удовольствие, которое можно только распробовать. Мне кажется, будто я стала намного выше ростом. Столько тревожных и восхищённых взглядов на себе я никогда не чувствовала. Полковник с опаской подходит ко мне и спрашивает:

– Кто ты на самом деле?! Зачем всполошила мой район?

Вопрос полковника возвращает меня на землю.

– Я гуляла по этой улице, и тут ваш сотрудник накинулся на меня и заварил всю эту кашу.

– Гуляли по этой улице?!

– Я только что приехала в Иран. Живу в Америке.

Черты нахмуренного лица полковника разглаживаются. Правой ладонью он трёт другую, волосатую руку и переспрашивает:

– Живёте в Америке?! В каком городе?

– Нью-Йорк, на Манхэттене. Бывали в Америке?

Он поджимает губы и отвечает:

– Нет, к сожалению.

– Буду рада вас там встретить. Много есть, что показать.

– Благодарю. Благодарю. Капитану Соул ату вы сказали, что живёте в Штатах?

– Кажется, говорила, – отвечаю я, немного подумав.

Полковник качает своим белым, выбритым двойным подбородком и говорит:

– Видимо, у вас есть знакомые в администрации.

– Где?

– Кто-то на госслужбе или в армии. Кто-то, кто вас хорошо знает…

– Все это спрашивают! Сын моей тётушки работает в юстиции: господин Навари.

Полковник щёлкает пальцами, оглядывается на улицу Деразе и восклицает:

– Сам наш следователь Йавари?! Ну да, конечно: ведь это же улица Деразе. – Потом полковник кричит: – Старшина Абришам!

– Слушаю, ваше превосходительство! – старшина щёлкает каблуками.

– Название этой улицы знаешь?

– Так точно: улица Деразе.

– Кто живёт на этой улице, знаешь?

Абришам чешет голову под фуражкой и восклицает:

– Вспомнил! Здесь резиденция старшего следователя по убийствам и особо важным делам Йавари.

Тогда полковник хватает старшину за ухо и поворачивает его к себе задом. Даёт ему пинка и говорит:

– Обезьяна ты! Ведь она же – двоюродная сестра господина следователя!

Собравшиеся волнуются и хотят знать, что происходит. Кстати, и я сама поражена тем, как ведёт себя полковник на глазах всех этих людей. Абришам расплакался и молит полковника о пощаде, а тот отвечает:

– Не унижайся до такой степени, Абришам. Беги принеси мне табуретку.

Абришам тащит табуретку из магазина старых вещей Бехруза и вытирает её рукавом. Полковник взбирается на неё. Его водитель, который до этого сидел в машине, приносит ему мегафон. И полковник провозглашает:

– Дорогие соседи по кварталу, глупость старшины едва не создала для нас проблему – он, конечно, будет наказан. Эта девушка – из надёжного и уважаемого семейства, она приехала из-за границы и является нашей гостьей. Ваш покорный слуга прямо сейчас просит у всех прощения. И заявляю, что, согласно нашему обычаю гостеприимства, я сам её провожу до дома. Прошу и вас разойтись и не перекрывать движение.

Начинается гул, в котором каждый говорит своё. Полковник вручает мне мегафон и просит:

– Госпожа, поговорите, пожалуйста, вы с ними. Вот-вот приедет шахская гвардия.

Вся в возбуждённом смятении, я произношу какие-то фразы. Наверное, я говорю скомканно. Но люди принимают мои слова и начинают расходиться. Ибрахим также отпускает шею капитана. Тот, потирая горло правой рукой, щёлкает каблуками:

– Благодарю! Господин полковник, а этого Абрама надо бы в наручники и в полицию, надеюсь, приказ будет.

– Сто раз я тебе повторял, – устало говорит полковник капитану, – грязные методы оставь. Как я доложу о твоей новой ошибке? Извиняйся перед дамой и ступай в отделение. Делами Ибрахима мы займёмся позже.

Капитан Соулат, опустив глаза, произносит:

– Простите, ханум, я только нёс службу.

Старшина Абришам буквально прилип ко мне. Он как будто заново меня открыл. Полковник говорит мне:

– Пока не поклянётесь ему, что не пожалуетесь господину следователю, этот клещ вас не отпустит.

Абришам хочет поцеловать мне руку, но я отнимаю её:

– Прошу вас, оставьте меня.

Полковник взрывается:

– Ты человеческий язык понимаешь, Абришам? Исчезни, тупица!

Тот, наконец, отходит, и полковник глубоко вздыхает:

– Видите, девушка? Всё «есть» да «слушаюсь». Много тут профессоров.

Абришам спрятался за деревом, и я вижу, как он трёт подбородок.

– Трудная у вас работа, – говорю я.

– Спросите его благородие следователя, он расскажет вам, как мы надрываемся. До седых волос дожили, а не можем понять, что к чему. Ни поездок, ни туризма, одна только работа.

Подходит Ибрахим, держа шапку в руке. Полковник говорит:

– Пожалуйста: тот из сотрудников, а этот из ежедневных клиентов. Ибрахим, если я сейчас тебя не поставлю на место, то считай, что я не полковник Мошаих. Ты нож поднял на капитана госслужбы?!

– Господин полковник, обстоятельства особые были. Абрам всё может простить, но только не надругательство над честью хадж Исмаила.

– Ерунду говоришь!

– Вы знаете хадж Исмаила? – спрашиваю я.

– А как же: всё, что есть у Ибрахима, – милостью хадж Исмаила.

– Но как вы поняли, что я – его родственница?

– Ты сама сказала безбородому Бехрузу, что ты внучка покойного.

На лбу Ибрахима – глубокий шрам, красный в сердцевине разреза.

Доктор Шабих: «Отца убили, и после этого ты пошла домой?»

Я: «Один из друзей хадж Исмаила, очень грозный и грубый человек, от которого все дети нашей улицы бегали врассыпную, ждал меня около ворот дома. Увидев меня, поцеловал в лоб и объявил: “Мир на твою голову”. Потом он отвернул край белого шарфа, обёрнутого вокруг его пояса, показал мне кинжал с золотом на рукоятке и сказал: “Если сегодня вечером я не раскромсаю от уха до уха разбойника Бахрами, то завтра я сам себе измажу грязью усы и бороду”».

Полковник шепчет что-то на ухо Ибрахиму, и тот, перед тем, как уйти, говорит:

– Сестрица, пока ты в Тегеране, в любое время, хоть днём, хоть ночью, только слово скажи, и Абрам будет к твоим услугам. Меня всегда можно найти через кафе «Пшеничный колос». Честь имею!

– Спасибо вам за всё! – говорю я Ибрахиму. – Никогда не забуду ваше мужество. Господин полковник также окажет любезность и войдёт в положение.

Ибрахим уходит, а полковник говорит мне:

– Который раз на этом месте – происшествия. Много лет назад я нёс сменную службу в политической полиции – и вот его к нам привели. Тогда он напал с ножом на офицера жандармерии.

Полковник вдруг замолкает. Средним пальцем постукивает себя по оскаленным зубам и спрашивает:

– Ибрахим откуда знает вашего дедушку?!

– Понятия не имею.

– А я постепенно вспоминаю. В тот раз Ибрахим пустил в ход свой кинжал за кого-то, кого убили в этом самом квартале и даже в этом книжном магазине. Вы не помните? Может, вас тогда не было в Иране?

У меня уже нет сил ни говорить, ни даже держаться на ногах. Я указываю на женщин, которые ещё не ушли, и говорю полковнику:

– Женщины заждались меня. С вашего разрешения, я пойду.

– Да-да, идите. Как ваша фамилия, вы сказали?

– Рузэ.

– Вы сказали, вы для чего приехали в Иран?

– Повидаться с родиной. Так я пойду.

– Конечно, – говорит полковник, помедлив. – Честь имею.

– Благодарю вас за хладнокровие и терпимость, которые вы проявили. Они похвальны.

Сняв фуражку, полковник говорит:

– Видите ли, ханум! Судьба моя и карьера связались в один узел с этой книжной лавкой. Будь моя воля, я бы это место с землёй сравнял.

Глава четвертая

Асгар ведёт машину на большой скорости. Шамси в отличном настроении сидит на заднем сиденье с корзиной провизии на коленях. Она сама подготовила всё к этой поездке на кладбище и до тех пор не отставала от Асгара, пока он не согласился. А для меня даже успокоением будет поскорбеть по отцу и деду – после того, что со мной произошло в эти дни. Шамси спрашивает:

– Хадж Исмаил, да помилует его Аллах, имел тут земельные владения?

– Ну да, – отвечает Асгар, – на эти деньги мы и купили павильон на базаре.

– Асгар-ага, десятая часть дохода бедным причитается, – напоминает Шамси. – Не забудь об этом, тогда и не услышишь за спиной ни стонов, ни проклятий.

– Слава Аллаху, – говорит Асгар, – за все эти годы я ни разу не сделал поправку на то, что владелица этой собственности живёт в Америке. И бедным я, Шамси-ханум, отдаю их часть. Квитанции есть, вернёмся домой – отчитаюсь.

Тут мне пора что-то сказать, и я говорю:

– Я должна была уже давно поблагодарить вас за хлопоты, которые вы претерпели и ещё претерпеваете. Всё, что я знаю о собственности и деньгах, – это как их тратить.

Шамси протягивает вперёд миску с фруктами и говорит:

– Асгар-ага, а ты нас как пленниц везёшь?! Сугубо во имя милости Божьей, остановил бы в тихом месте, умыться и дух перевести.

– Я не думал, – Асгар смотрит на Шамси в зеркало, – что вы хотели ноги размять.

– А думать тут не надо, надо спросить. Для того Аллах и языки нам дал.

От вкуса спелой айвы у меня во рту появилась оскомина. Шамси ещё дома аккуратно нарезала фрукты. Асгар одним глазом смотрит на дорогу, другим – на устройство связи, которое сегодня, слава Аллаху, не очень мешает. Чем дальше мы отъезжаем от города, тем голос «Центра» звучит тише и с большими помехами. Кейхан так и не появился. Я ждала, что после моего освобождения из тюрьмы он придёт повидаться или хотя бы позвонит. Но нет – и это меня повергает в недоумение.

Мы въехали в ворота кладбища. Оно полностью изменилось. Хотя время послеполуденное, а день будний, народу много. Молодые люди в белых нарукавных повязках дают какие-то пояснения посетителям кладбища. Автомобиль прыгает на неровности дороги, и проволока от корзины с цветами впивается мне в колено. Я нащупываю её острый конец. По всему телу пошли мурашки, хорошо ещё, что джинсы не порвались. Моё «ах» Асгар или не расслышал, или притворился глухим. Он сбавляет скорость и говорит:

– Не надо было заезжать с главного входа!

– Я знак оставила, – говорит Шамси. – На сосне значок сделала.

Асгар указывает правой рукой на ряды сосен, растущих по обеим сторонам аллеи, и замечает:

– Видишь, Нахид? Зря соседи говорят, что Шамси-ханум бестолковая.

Асгар все свои острые намёки и шутки произносит ровным спокойным голосом. Так что Шамси лишь по моему смеху понимает, где его остроты. Она левой рукой сильно бьёт его по плечу и заявляет:

– Та сосна, на которой я поставила знак, не похожа на эти кривые-косые. И на могильный камень хадж Исмаила я распылила голубую краску.

С каждым днём, проведённым в Иране, я всё больше ценю Шамси: в доме хадж Исмаила она незаменима. Путь нам перекрывает машина скорой помощи, не просто обшарпанная, но с крупными и мелкими пробоинами в корпусе. Задняя дверь её открывается, и к ней устремляется народ. Вытаскивают из скорой и несут на руках молодого человека. С груди его капает кровь, одна рука свисает. На правой ноге не хватает парусиновой туфли. Шамси стонет от горя и громко причитает, потом вцепляется пятернёй себе в лицо.

– Здесь что, и больница есть? – спрашиваю я.

– Количество убитых растёт, – отвечает Асгар. – Тех, кого поразили пули, везут прямо сюда.

Во мне оживает последний взгляд, который бросила на меня девушка с ягодой инжира в руке. Не знаю, умерла она или выжила.

– Ты хочешь сказать, что этот юноша убит? – спрашиваю я Асгара.

– С давних лет считали, – говорит Шамси, – что армия должна с чужими бороться, а это же свой народ, не вражеское нашествие!

– Никто уже не контролирует ситуацию, – говорит Асгар.

Он крутит руль и прибавляет газу. Я провожаю юношу белой веткой гладиолуса, а Асгар увеличивает громкость своего аппарата.

– Я Центр, я Центр, вызываю Сокола…

– На проспекте Пехлеви зафиксирована кража…

– Повторите, не разобрал…

Я говорю с раздражением:

– Этот Центр, по-моему, Орла не вызывает? Выключи его куда подальше.

– Может быть, возникнет безотлагательное дело. Кому-то может понадобиться помощь…

Но я уже видела положение дел в тюрьме и работу полицейских; этот режим для меня всё менее приемлем.

– Ведь в этом мире нет ничего важнее души человека! – говорю я. – А вы за воров цепляетесь!

Я выхожу из машины и поднимаю воротник плаща. Головной платок, который я взяла у Шамси, жёсткий, и цвет его смехотворный. Она дала мне его, сказав, что никогда не надевала. Асгар идёт вперёд, а Шамси с флягой воды за ним. Она немного прихрамывает, чего я раньше не замечала. В этой части кладбища безлюдно. С тех пор, как я в детстве залезала на кладбище «Замка», я всегда много думала о мёртвых и о похоронах.

Небо нахмурилось, и меж деревьями гуляет ветер. А когда мы выезжали, погода была солнечная. По воздуху летят обёртки от печенья и обрывки газет. Я отдаю Асгару корзину цветов и завязываю платок на горле – ткань его колючая. Ноги мои тяжелеют, и я отстаю от Асгара и Шамси. Они, не заметив этого, удаляются. А мне в душу постепенно проникает страх перед этим местом. После убийства отца и смерти хадж Исмаила я стала бояться кладбищ. И теперь мне вспоминаются все те страшные истории о могилах и мертвецах, которые я когда-либо слышала. Я сую руки в карманы плаща и заставляю себя успокоиться.

Внезапно на моём пути возникает чёрный щит с арабской надписью на нём. Она состоит из нескольких предложений, написанных шрифтом насталик[16]. Я трогаю щит: он гладкий и блестящий. Читаю первую строку и не знаю, адресована ли она мёртвым, живым или тем и другим сразу. Дочитываю надпись до конца и чувствую, что успокоилась. Поднимаю глаза и вижу, что Асгар и Шамси ждут меня чуть поодаль. Ветер стих, и я ускоряю шаг. Стараюсь двигаться с уважением к этим камням – чёрным, белым, пепельным, с прожилками или без. Надгробья – самого разного типа; я пытаюсь увидеть сходство этого кладбища с нью-йоркским и не могу. Там – газон, ласкающий глаз, и одинаковые надгробья, надписи на них можно читать в процессе ходьбы, так как они находятся на вертикальных поверхностях. Но для чтения надписей на этих камнях следует остановиться, помедлить, посмотреть вниз и тогда прочесть письмена на камне, обращённом поверхностью к небу.

Асгар стоит над могилой. Лицо Шамси раскраснелось. И я замечаю, что на её чадре и на пиджаке Асгара нет ни пылинки! И мой собственный плащ чист! Я снимаю очки с дымчатыми стёклами. Асгар расстёгивает пуговицы пиджака, присаживается над могилами, расположенными совсем рядом одна с другой, и кладёт на них два букета. Шамси протирает чёрный камень ладошкой. Потом влажной рукой берёт меня за руку и заставляет сесть. Я совсем не знаю, что мне делать. А она берёт мелкий гравий и бросает его на могильные камни. И говорит:

– Поздоровайся и попроси разрешения быть с ними. Из-под моего платка течёт пот. Шамси говорит:

– Асгар, если ты прочёл «Фатиху»[17], оставь нас.

Асгар отходит. Шамси, наклонившись ко мне, говорит:

– Поцелуй могилу твоего отца. Покойный ждёт. Читай «Фатиху».

Язык не слушается меня, а голова совсем отяжелела. Я прислоняюсь лбом к холодному камню. Запах мокрого праха и глины околдовывает меня. Лоб мой скользит по надгробию…

…Когда я открываю глаза, я вижу усталое лицо Шамси. Голова моя лежит у неё на коленях. Она говорит:

– Слава Аллаху, она очнулась! Господь очень меня любит и не дал тому случиться. В противном случае Нази до дня Страшного суда меня бы не отпустила!

* * *

Асгар смотрит на меня в зеркало заднего вида и спрашивает:

– Нахид, тебе лучше?

Опершись рукой о сиденье, я сажусь прямо. Опускаю стекло.

– Не судьба нам была, – говорит Шамси, – посетить моего покойного. Здесь прочту «Фатиху» за него.

Машина разворачивается. Я говорю:

– Возле могилы отца был щит, который я хотела бы сфотографировать.

– Такие надписи водружают над всеми могилами, – отвечает Асгар.

– Но этот щит был не такой, как другие. Поднялся пыльный вихрь, поэтому вы не видели, как он блестел!

– Девочка ещё не в себе, – говорит Шамси. – Езжай быстрее, Асгар.

– Господь свидетель, я не ошибаюсь, – настаиваю я. – Асгар, останови, я хочу сфотографировать.

– Если на то пошло, – говорит Шамси, – тогда сфотографируй и могилу моего покойного.

– Шамси, – говорит Асгар, – ты особо не напирай, сегодня у нас важный день.

Я достаю портмоне, а из него – фото моего отца. Я столь многое хотела ему сказать… Но впопыхах этого делать нельзя. Откинувшись на сиденье, я закрываю глаза, но вскоре они невольно открываются. Я почувствовала на своём лице тяжёлый взгляд Асгара. Понимаю, что он что-то задумал, а он что-то делает с зеркалом заднего вида.

Доктор Шабих попросил: «Расскажи об убийстве отца».

Я сказала: «Тело отца лежало во дворе, перед бассейном с фонтаном. Мужчины окружили тело кольцом, а женщины плакали и причитали на крыльце. Вдруг хадж Исмаил спустился в подвал, вернулся оттуда с топором и начал рубить ореховое дерево. Я была на крыльце, и кто-то сказал, что у ворот дома стоят Кербелаи и Биби Кешвар. И во двор вошли сначала хадж-ага Лавасани, следом за ним Кербелаи, оба они были в трауре. Биби Кешвар тоже выражала глубочайшую скорбь. Хадж-ага Лавасани отобрал топору хадж Исмаила и заявил: “Всякий, кто потребует плату за кровь сына хадж Исмаила и предъявит иск к Кербелаи, будет иметь дело со мной – потомком Пророка Мухаммада. За всё, совершённое сыном Кербелаи, должен отвечать сам сын Кербелаи”».

Доктор Шабих спросил: «Хадж Исмаил очень любил твоего отца?»

Я ответила: «Его привязанность была ни с чем не сравнима. Конечно, некоторые утверждали, что Парвиз-хан (мой отец) не походил на хадж Исмаила ни внешностью, ни характером, а потому он якобы не был достоин этой любви».

Машина сворачивает на просёлочную дорогу. Я поднимаю стекло и закрываю платком рот от пыли. Асгар тормозит у квадратного бассейна и говорит:

– Вот неплохое место для отдыха.

Открыв дверь машины, я слышу звук колодезного насоса. Вижу, что в бассейне вода тёмная и грязная. К нам подходит старик с посохом, в чёрной короткой курточке и в вязаной шапочке зелёного цвета. Поклонившись, он говорит:

– Подул ветер и принёс запах амбры. Вы осчастливили нас своим посещением, ваше превосходительство! Осветили нашу келью ярчайшим светом.

Из-за босых ног старика высовывает морду полнотелая крупная собака. Она похожа на волка, и, отпрянув, я восклицаю:

– Это ещё кто?!

Глубоко запавшие глаза старика бегают, а собака наполовину высовывает свой большой язык. Асгар говорит:

– Сейед, мы полчасика посидим и поедем.

Сейед кладёт на посох обе руки и предлагает:

– Если хотите отдохнуть как следует, то я мигом забью отборного барашка.

– Вы присядьте на помосте, – говорит Асгар нам с Шамси, – а я пока с Сейедом решу вопрос. Умывальник вон там, за бассейном.

Помост, который упомянул Асгар, находится внутри хижины, сооружённой при помощи ствола и веток дерева и циновки; не знаю, можно ли это назвать хижиной. Шамси вытряхивает пыль из своей чадры возле того помещения, которое Асгар назвал умывальником и стена которого сделана из мешка. Потом она садится на помост, отчаянно под ней заскрипевший. Возвращается Асгар, а вместе с ним и собака. Шамси говорит:

– Тесновато здесь! А собака до чего безобразная…

– Шамси-ханум, почему же собака безобразная? – возражаю я. – Просто немного свирепая на вид.

– Благословен хозяин её, – говорит Шамси.

– Асгар, это домашняя собака? – спрашиваю я. – Как её зовут?

– Я зову её Торги – «Лютая».

– Скажи ей, чтобы она меня оставила в покое. Скажи, что я друг.

Торги смотрит на меня и нюхает воздух. Асгар отвечает:

– Она не любит чужих.

– Что я, собак, что ли, не видела? В Америке видела в тысячу раз получше этой.

Шамси выходит из терпения:

– Да отгони ты её, Асгар, отсюда!

Сейед приносит миску с виноградом «фахри»[18] и говорит:

– Я для винограда сделал холодильник под землёй. Не откажите попробовать.

Шамси отделяет себе крупную ветку и говорит:

– Туба очень любит виноград. Такой виноград и шаху не поставляют.

С крупных ягод капает вода. Виноград и правда такой вкусный, что некоторые ягоды я проглатываю с косточками. Сейед приносит прямоугольный мангал и ставит его у моих ног. Щипцами ворошит красные угли. Я вдыхаю запах дыма и не свожу глаз с волкообразной собаки. Она спряталась за облезлым бортиком бассейна, но иногда высовывает морду. Приходит Сейед с кальяном в руках, и Асгар говорит:

– Шамси-ханум, Сейед специально для вас приготовил кальян.

– И вовсе неуместно, – отвечает Шамси.

От мангала мне становится тепло. Сейед садится на ствол дерева напротив Асгара. Тот затягивается, но после первой же затяжки закашливается. Сейед снимает с мангала закопчённый чайник и наполняет из него разнокалиберные кружки. Чай совсем чёрный. Я беру одну из кружек и вижу, что в ней варенье. Угощаюсь штучкой миндаля в сахаре.

– Шамси-ханум, отведай предложенное, – говорит Асгар. – Сейед лечебное подаёт.

Тот по-прежнему сидит на стволе дерева, и Асгар говорит ему:

– А ты принимай гостей хорошенько, может, сегодня невесту найдёшь.

Сейед, засмеявшись, спрашивает:

– Госпожа чай не любит? Остренького не любит?

Я не могу не рассмеяться. Шамси закутывается в чадру и отвечает:

– Прямо в краску меня вгоняет: вон как смотрит на меня. Бровей сросшихся не видел, что ли? Нечего нам здесь женихаться!

– А посмотри, Шамси, – подначивает Асгар, – какие у него зубы белые! Это тебе не искусственные!

Шамси совсем прячется под чадру и говорит:

– Асгар, во имя праха хадж Исмаила, угомонись. Братец Носрат если узнает – крови не избежать!

Однако, видя, что большинство не на её стороне, Шамси переходит к обороне. А Сейед не сдаётся:

– Я тоже одинок, – говорит он, посмеиваясь. – Дом большой у меня – аж ветер гуляет. Аллах свидетель!

– Чего он так смеётся? – спрашивает Шамси. – Мне прямо нехорошо стало.

– Принимая гостей, нужно смеяться, – отвечает Сейед.

– Не хочет понять, прямо как глухой! – говорит Шамси и хлопает себя по бедру. – Возьму вон палку да отхожу его по рёбрам.

Тогда Сейед поворачивается ко мне:

– Унизили меня, дорогая невеста. А в это время года особого угощения нет у нас. Разве что виноград вот, одобрили вы. А так… бахчу держу, ореховые деревья имею.

– Дом господина Сейеда там, в глубине сада, – поясняет Асгар. – Сыновья в город уехали, он один живёт. Барашков держит.

Асгар говорит это, видимо, для того, чтобы я не смущалась от произнесённого слова «невеста».

– Один только мужчина нашёлся, – говорит Сейед, – кто смог отправить на виселицу убийцу моей дочери.

Старик берёт в кулак горсть земли и продолжает:

– Вот на этой земле обесчестили Махджабин, а потом голову ей разбили камнем.

– Асгар, что это за речи? – восклицаю я. – Что он говорит?

– Несколько лет назад сын одного из землевладельцев напал на его двенадцатилетнюю девочку и убил её, – говорит Асгар. – Супруга его от горя вскоре умерла.

Как всё просто, оказывается! Простота этой осенней хижины, запах дымка из мангала и вкус винограда – всё делается горьким. Шамси подвинула к себе кальян и занялась им. А я смотрю на Сейеда: его большие руки – того же цвета, что и земля, и, кажется, из той же субстанции. На Асгара он смотрит влюблённым взглядом. Асгар сидит, закинув ногу на ногу, его пышные волосы упали на левый глаз.

– Есть у вас фотография дочери? – спрашиваю я Сейеда, но он говорит так, будто не расслышал меня:

– В той же земле и похоронили её. Горе горькое. До тех пор, пока её убийцу не повесили, каждую ночь она ко мне приходила во сне. Говорила, что в плохом она месте. Но сейчас она в хорошем месте. Одета в белое, смеётся, весёлая, в большом саду – такой я её вижу.

– В газетах печатали её фото и историю, – говорит Асгар. – После этого дела большой шум поднялся. Да и я стал знаменит и на несколько ступенек вверх взлетел.

Спазм сжимает моё горло.

– А как мой отец? – спрашиваю я. – Он этого не достоин?

Асгар уставился на высохшую потрескавшуюся землю. Потом говорит:

– Ты ходила к мечети аль-Гадир? Искала улики и свидетелей?

– А я не должна была ходить?!

– Основной свидетель был убит.

– Господин Мофид убит?!

– После того, как телевидение показало след кровавой руки, Мофид исчез. Через несколько дней его труп нашли в пустыне за городом.

– Ты лжёшь!

– Проблема наша в другом. Книжный магазин Мофида власти считают опасным для себя местом. Ты пошла туда и всполошила САВАК[19].

– О чём ты говоришь, Асгар?!

– Полковник Машаех – опытный офицер. Я знаю, что со вчерашнего дня он начал работать в архиве Главного полицейского управления, поднимает там дела.

– Но меня не интересуют процессуальные действия полковника Машаеха!

– Я думаю, что полковник отрабатывает версию о том, будто тебя на Западе выбрали, чтобы ты очернила шаха за границей, – учитывая тот горький опыт, который связан у тебя с этим магазином. Мировое общественное мнение – особенно в Америке и Европе – это то, к чему режим очень чувствителен.

С горьким смехом я отвечаю:

– Я не собиралась поставить твою карьеру под удар.

– Неизвестное всегда полезно озвучить, – говорит Асгар, а я чувствую, как горло моё сжимает та чёрная рука, которая появляется в такие минуты.

– Послушай, что я скажу, – говорит Асгар. – Несколько лет назад в магазине Мофида произошло убийство моего дяди. Недавно во время демонстрации перед тем же магазином была ранена беременная женщина, которая – как некий документ – оставила след кровавой руки на стекле. Эти кадры показали по всему миру, и они вызвали сенсацию.

– А что потом было с этой несчастной женщиной? Она выжила?

– В этом и суть дела. Эта женщина, раненная в область грудной клетки, была доставлена в больницу, но вскоре исчезла, и никто о ней больше не слышал.

– Такое бывает?!

Асгар раздувает огонь внизу кальяна и продолжает:

– Её семья всполошила весь город. Но в больницах и в полиции отвечали, что она не числится. Один Аллах знает, какая беда её постигла. И ты её дело оставь. Мы должны, наоборот, не связывать эти два события в один узел, потому что, если они будут связаны вместе, то мы проиграем.

– Почему?!

– Режим боится, что Запад, который чувствителен к женскому вопросу – тем более, здесь беременная, – пришлёт корреспондентов, и они начнут глубоко копать, и шах будет опозорен. По этой причине нужно поставить крест на всем, что связано с кровавой рукой этой женщины.

Сведения Асгара о деле отца и о лавке Мофида свалились на меня, как снежная лавина. Я в растерянности. Я и предположить не могла, что дело отца настолько запутанно. Если с ним не может справиться опытный следователь, то где уж мне, не знающей даже, с кем бороться.

– Что теперь предпринять? – спрашиваю я.

Асгар бумажной салфеткой обтирает мундштук кальяна и возвращает его Шамси. И говорит:

– Я за эти дни подготовил почву и вижу, что мы можем подать апелляцию, наняв адвоката с солидной репутацией. Добьёмся пересмотра дела.

Что я слышу?! Я думала, что Асгар палец о палец не ударил, а он, оказывается, действовал!

– То есть право обиженного будет восстановлено? – говорю я. – А убийца получит за своё подлое деяние?

– Если ты имеешь в виду смертную казнь или пожизненный срок, то нет.

– Почему?!

– В рамках кассационного процесса мы можем лишь требовать пересмотра дела, настаивая на несправедливости приговора. Но мы не сможем добиться нового расследования. Даже для кассации потребовалось много беготни. Дело считалось полностью закрытым.

– Если мы захотим нового расследования, что будет нужно?

– Нужно будет представить новые улики или новых свидетелей.

– У этого, насколько я понимаю, вероятность нулевая; а максимальным результатом кассации будет несколько лет тюрьмы. Но это не то, для чего я приехала в Иран.

Кивком головы Асгар подтверждает мои слова и говорит:

– Конечно, если шахский режим падёт, тогда, возможно, его казнят; но это будет не из-за убийства дяди. Или если сам этот режим захочет для чего-то найти козлов отпущения, то этот персонаж вполне подойдёт. Но на этом точка. Других вариантов нет.

Ведает Асгар или не ведает, но он меня совсем обескуражил, и вспышка надежды быстро сменилась разочарованием. Сглотнув слюну, я спрашиваю:

– А если сам он признается в убийстве, тогда что?

– Ему взять на себя убийство – это невозможно.

Табак в кальяне превратился в пепел. Шамси гасит последние угольки, и вокруг распространяется запах золы. Этот запах гораздо хуже, чем от затушенной сигареты: в нём словно бы спрессовалось залежалое и давно ушедшее. Асгар говорит:

– Пора ехать. Годрату далеко добираться до дома, а у него жена и ребёнок.

Он открывает багажник «Кадиллака», и Сейед опускает туда объёмистый мешок. Асгар лезет в карман, но кофейного цвета глаза Сейеда наполняются слезами. Трясущейся рукой старик останавливает руку Асгара и говорит:

– Я в долгу перед тобой, лучше плюнь мне в лицо, но этого не делай. Горсть грецких и миндальных орехов ничего не стоит.

Торги бежит за машиной, и я высовываюсь из окошка и машу собаке рукой. Мы выезжаем на шоссе. Солнце садится. Я поворачиваюсь в сторону кладбища и говорю:

– Папа, спи спокойно. Я делаю всё, что возможно. И так быстро не потеряю надежду.

Доктор Шабих спросил: «Ты разговаривала с отцом?»

Я ответила: «Доктор, я что, больная?»

Он сказал: «Это очень, очень нехорошее слово. Ты здорова».

Я спросила: «Тогда зачем каждый понедельник я должна встречаться с вами? Почему вы не подпишете заключение о моём психическом здоровье?»

Доктор Шабих ответил: «Ты сама пришла и попросила о собеседованиях. Так же попроси и отца».

«Я не ослышалась?» – спросила я.

Он ответил: «Шабих попросил. Описывай для Шабиха каждый твой день».

Глава пятая

Такси сворачивает на тихую улицу и останавливается у дома номер семь. Внешний вид здания – стильный; оно не похоже на ресторан. Когда все пути передо мной закрылись, я позвонила Пэжману. Он сам дал мне свой телефон и сказал, что я могу рассчитывать на него, если столкнусь с трудностями. «Не стесняйтесь, – говорил он, – обязательно позвоните».

Он обрадовался моему звонку. Задал лишь пару вопросов о семье и о том, где я живу, и пригласил на обед. И вот я осторожным движением открываю железную дверь и прохожу под арочным сводом. Есть и вторая дверь, из матового стекла. Её отворяет мне тучный молодой человек: по дородности он не уступит американским неграм. В первые дни в Америке, увидев чернокожего, я пряталась за маминой спиной. Потребовалось время, чтобы я поняла: эти свирепые на вид люди с красными глазами – безопасны, они только смеются громко.

Запах трубочного табака, одеколона, приглушённый красноватый и оранжевый свет успокаивают. Кокетливо покачиваясь, в мою сторону направляется толстая женщина, под чьим весом прогибаются высокие каблуки. Неужели это Шахла?! Именно так. Она завила свои волосы воронова крыла и вдела в уши большие кольцеобразные серьги. Тепло её помады обжигает мою щёку.

– Шахла! Это ты?! Что ты здесь делаешь?

Она сжимает меня в объятиях и говорит:

– Ты в неплохой форме, только слегка худенькая.

– Шахла, пощади!

– Помолчи, я тебя рассматриваю. Цвет волос твоих соответствует замшевому пиджаку. Я обожаю кофейный цвет.

Следом за Шахлой появляется Пэжман, но, с какой бы стороны он ни тянулся, везде путь ему преграждает гора мяса.

– Здравствуйте, попутчик, – говорю я, и он, склонив голову набок, отвечает:

– Здравствуйте, дорогая моя. Добро пожаловать на родину. Вы оказали нам честь.

Официант отодвинул стеклянное кресло и ждёт, пока я сяду. Треугольный столик покоится на ножках из чёрного камня. В поверхности стола искусно сделаны специальные углубления для ложки, ножа, вилки, бокала… Пэжман начал отпускать усы и бородку. Он говорит:

– Наконец-то за этим столом сидит знаток искусства, который не даст пропасть втуне усилиям мастера, изготовившего этот стол.

Зал безлюден, уютен, чист. Пэжман поднимает бокал и говорит:

– Начнём с апельсинового сока – таков наш обычай.

Дизайн стены ресторана напоминает ступеньки лестницы; к ней прикреплены фотографии ахеменидских[20] солдат с цветками лилии в руках. На стол падает тень, и я замечаю за стеклом кабину лифта, плавно поднимающуюся вверх. Ресторан имеет кругообразную форму, и по стенам его видны несколько жилых этажей. Пэжман объясняет:

– Это место семейного отдыха. И есть, где остановиться.

Подсветка зелёная, синяя, оранжевая; в центре стола вращается блюдо, кушанья на котором заставляют бурчать мой пустой желудок.

– Если бы я вам не позвонила, – говорю я, – вы не сочли бы нужным сами это сделать.

– Клянусь Богом, я о тебе постоянно помнила, – говорит Шахла. – Доктор закрутился в делах.

– Слово сказано, зачем мне спорить? – говорит Пэжман. – Видите ли, Нахид, мы так были заняты, что действительно обо всём на свете забыли. Но вы правы, и я извиняюсь.

Официант подаёт Пэжману листок на фарфоровой тарелочке, тот читает и говорит:

– Морад, принеси телефон на стол. Здесь чужих нет.

Морад приносит аппарат красного цвета и вставляет вилку в розетку под столом. Это для меня удобный случай пооткровенничать с Шахлой, у которой я спрашиваю:

– Ты так и не сказала: что ты здесь делаешь? Я думала, у тебя отдельная жизнь…

– Как видишь, в данный момент я здесь, – говорит она, играя глазами. – И вполне благоденствую.

– Прах на мою голову, разве ты не замужем?

– Я была замужем, – говорит она кокетливо, – но теперь в разводе.

– Ты шутишь?

– И не думаю. Это был человек недостойный.

– И ты бросила мужа, а также все сбережения и имущество?

– Глупышка, я развелась с человеком, но не с собственностью. Я имею долевые права.

Я заставляю себя не осуждать Шахлу, но это у меня плохо получается. Почему мы, женщины – по крайней мере, некоторые женщины, – так относимся к жизни и к мужчинам? Ведь мы сами сажаем их на себя верхом – а потом они отказываются слезть. Взять Кейхана. Я предложила пойти в университет, но разве он не должен был потом прийти и пожалеть девушку, чужую в этом городе, которая попала в трудный переплёт? Как говорит мама, «все они из одной мешковины».

Шахла сжимает мою руку.

– Поверишь ли, Нахид: док творит чудеса. Не суди его по росту и внешности! Он кончиком пера горы двигает. Вот сейчас, какое у тебя к нему дело?

– А каков основной род его занятий?

Она берёт меня за щёку и замечает:

– Под кожей у тебя ни грамма плоти. Не глупи! Не задавай неудобных вопросов. Конь осёдлан – надо садиться. Прыгай в седло и скачи.

Я медленно возражаю:

– Но я должна знать, кто мой собеседник.

– Когда нужен помощник в трудностях, не спрашивают, насколько он отвечает эталону настоящего мужчины. Любой ценой добиваются своего.

Пэжман кладёт трубку, и Шахла говорит:

– Док, хватит телефонных игр.

Пэжман поднимает руки, показывая, что сдаётся. Потом командует:

– Морад, пока не кончим обед, телефон запрещён. Морад забирает аппарат, и Пэжман говорит:

– Уважаемые дамы, что вы желаете? Кушанья иранские, западные, китайские, индийские, японские. Можете сами потрудиться себя обслужить, а можете, дорогие попутчицы, и заказ сделать. Выбор за вами.

Я указываю на двух солдат с пиками в руках, стоящих у входной двери, и говорю:

– С большим вкусом это сделано. К какой эпохе относятся их одеяния?

– К сасанидской[21], – отвечает Пэжман.

– Однако их щиты – из эпохи Ахеменидов, – говорю я.

– Разумный человек не спорит со специалистом, – отвечает Пэжман. – Я уверен, что всё именно так, как вы сказали.

Шахла делает заказ, который Морад неторопливо записывает, еле заметно улыбаясь. Улыбнуться есть чему: дополнительное сливочное масло и сумах[22] не сходят с карандаша. Возле каждого из семи-восьми столиков, за которыми сидят посетители, стоит официант, держа руку на груди. Все официанты – в одинаковой униформе, к которой прикреплены таблички с именем и фамилией, написанными красивым шрифтом.

– Я сегодня возьму пример с Шахлы, – объявляю я. – Как и она, хочу шашлык.

Пэжман указательным пальцем касается губ и замечает:

– В этом пункте с Шахлой не сравнится целое уважаемое семейство Рузэ.

Та возвышает голос:

– Морад, перемена блюд запрещена!

Пэжман обеими ладонями закрывает лицо, потом говорит:

– Шахла, Шахла, во имя Аллаха, прояви обходительность. Меня здесь уважают. Не буду же я перед двумя милыми дамами выказывать мою змеиную сторону?

Пэжман снимает свой чёрный пиджак с золотистыми пуговицами, расстёгивает галстук-бабочку. С открытой шеей ему неуютно, и он, поколебавшись, закрывает грудь полотняной синей салфеткой. Морад несёт на одной руке – от кисти до локтя – несколько фарфоровых тарелок. Пэжман поясняет:

– Когда заказан шашлык с рисом, гарсоны подают еду традиционным способом. Итак, Нахид-ханум, как протекает жизнь в отечестве?

– И-и… Неплохо.

– Неужели ещё переживаете из-за происшествия того утра?

Я тренировалась контролировать себя и не терять головы от каждого неожиданного слова. Такой урок был мне преподан за эти несколько дней, прожитых в Тегеране.

– Вы тоже слышали об этом? – спрашиваю я. – Тегеран, поистине, маленький город!

Пэжман кладёт на стол свои серебряные нож и вилку. Морад тут же их забирает и приносит новые. Затем он стоит в двух метрах, рука у груди.

– Я навёл справки о вас и вашем уважаемом семействе, – говорит Пэжман. – Извините, но это было необходимо. Ваша семья – авторитетна и респектабельна.

– Это ваше право, – отвечаю я, – но я говорила по телефону, что не жду от вас многого. Как бы мне выразиться? Я столкнулась с трудностями, и если вы подскажете мне выход, я буду благодарна.

Шахла ни при каких обстоятельствах не прекращает есть. Пэжман говорит:

– Видите ли, Нахид, каждый, кто бывает приглашён в «Замок Венеры», становится членом семьи. В этом месте не задают неудобных вопросов. И всё же перед тем, как сделать любой шаг, я должен кое-что у вас спросить. Поэтому будьте терпеливы.

Я опускаю обратно в тарелку ложку с рисом и вытираю рот бумажной салфеткой.

– Так не годится, – говорит Пэжман. – Мы как двое друзей можем и кушать, и разговаривать.

– А я тут типа никто, да? – говорит Шахла с полным ртом.

– Разве можно тебя не заметить? – ухмыляется Пэжман. – Никак нельзя.

Он говорит «кушать и разговаривать», однако сам не ест, только режет мясо на кусочки.

– Прошу, расскажи мне о мечети аль-Гадир и о книжном магазине Мофида, – говорит Пэжман. – Какая бы ни была ситуация.

Услышав о книжном магазине, я чувствую тоску. Уже много лет – что бы я ни делала и где бы ни была – имя господина Мофида постоянно преследует меня. Вкратце я говорю Пэжману то, что следует сказать, и он восклицает:

– Я соболезную! Мне действительно очень жаль. Прошу поверить моему сочувствию.

– Спасибо, – я начинаю всхлипывать.

Шахла тоже сочувствует мне:

– Док, а нельзя не задавать таких вопросов? Еда в горле комом встала.

– Разреши мне выполнить мою работу, – отвечает ей Пэжман, потом поворачивается ко мне: – Вы говорите, что приехали в Иран для выяснения обстоятельств гибели отца. Принимаю, но спрашиваю: были ли какие-то ещё соображения?

– Нет. Какие такие соображения?

– Например, приезд был по совету «Конфедерации иранских студентов» или парней из «Исламской ассоциации студентов»?

– Я умоляю: не мучайте меня этими безосновательными предположениями. Я, выходит, бросила маму, учёбу, всю мою жизнь по приказу «Исламской ассоциации»? У меня нет с ними связей. Знаю одного двух-человек на уровне «здравствуй – до свиданья». Я всегда была занята собственной жизнью – и теперь понимаю, что это было ошибкой. Итак, благодарю за всё. И мне лучше уйти.

Шахла хватает меня за ремень сумочки и говорит:

– Док, но ты молодец! Прямо блестяще действуешь! А ведь эта девушка у нас ищет помощи!

Пэжман встаёт и говорит:

– Умоляю вас, присядьте. Я ещё не всё сказал. Ваш уход не решит никаких проблем.

Я сажусь. Шахла спрашивает меня:

– Не хочешь пойти освежиться в туалетную комнату?

– Мерси, я в порядке.

Пэжман продолжает:

– Я допускаю, что полковник Машаех фантазирует. Но дело действительно было непростым. Я прочёл кое-какие материалы, и они мне напомнили знаменитую программу Би-би-си «Панорама», – это был документальный репортаж 1975 года о пытках в иранских тюрьмах. Передача эта бросила тень на шахиншаха.

Моё сердцебиение успокаивается. Мне повезло: он ничего не знает о том, что я побывала в тюрьме. Я говорю:

– Моя личная жизнь… Какое отношение она имеет к полковнику?

– Полковник раздул это дело, чтобы получить звание генерала, – отвечает Пэжман. – Назовём его ослом: если режим падёт, то наградой за это звание может стать смертная казнь.

Пэжман берёт со стола бокал на высокой ножке и командует:

– Морад, перемена блюд.

Шахла хватает свой бокал:

– Не успели поесть, как смена блюд?! Еда в горле комом!

Сняв с груди салфетку, Пэжман бросает её на стол и повторяет:

– Морад, накрой стол заново.

Я воспрянула духом. И протестую:

– Только не это. Разве вы ещё не наелись?

– Мы ещё и не начали обед, – отвечает Пэжман. – Совсем ничего не скушали.

Морад накрывает на стол так же, как и в первый раз. Он столько раз повторял эту работу, что, видимо, может делать её с закрытыми глазами. Шахла успевает переложить для меня шашлык на лепёшку. Я съедаю мясо и говорю:

– Действительно, вкусное: нежное, свежайшее, – великолепное.

– Мамочка, дай и мне кусочек, – говорит Пэжман Шахле.

Морад изо всех сил старается не улыбаться, но не может. А Шахла парирует:

– Твоя мамочка – дедовские традиции.

– Если бы дедовские традиции были столь милы и остроумны, – отвечает Пэжман, – я бы в день сотню раз их ублажал.

– С делом Нахид-ханум ты разделался, настало время для двусмысленных шуток?

– Нахид-ханум отнюдь не без покровителей, – говорит Пэжман. – Её двоюродный брат занимает должность следователя по особо важным делам – убийствам – Тегерана.

– Серьёзно, Нахид?! Ты не говорила.

– Пэжман-хан, – спрашиваю я, – вы знаете господина Навари?

– Более или менее. Достойный и талантливый молодой человек. И знаешь, Шахла, он достиг всего без party. И мне тоже повезло в этой ситуации.

– Так почему бы на него не опереться? – спрашивает меня Шахла. – Соседская утка гусём кажется?

У Пэжмана заранее готов для Шахлы ответ:

– Дело в другом. Проблему Нахид только я могу решить в нужном ключе, но у меня будет одно условие.

Не задумываясь, я говорю:

– Я согласна, каким бы оно ни было.

– Никогда так не говорите. Я сейчас сделаю вид, что не расслышал, но вы никогда не повторяйте.

– Не томи, рассказывай! – говорит Шахла.

Пэжман уже не думает о еде. Он ничего не ест, только позирует как человек, любящий хорошо покушать.

– В делах я привык добиваться идеальных результатов, – говорит он. – У вас есть запрос, у нас есть нужда. Давайте действовать как два цивилизованных человека. Тогда речь не пойдёт о благодеянии.

– Я готова, – отвечаю я, – но какая моя работа может принести пользу вам?

– Сначала вы скажите: в принципе согласны или нет?

– Я уже сказала, что согласна!

Пэжман поворачивается к Мораду:

– Зажги трубку.

Тот даёт Пэжману трубку.

– Итак, согласна. Вы приехали, чтобы наказать убийцу вашего отца, и Пэжман тоже на это согласен. Я вам окажу любую помощь, и мы рогача запалим в стойло.

Некоторые иранские слова я, видимо, забыла, а может быть, никогда их не слышала.

– Как вы это сделаете? – спрашиваю я. – Раскройте секрет. Как вообще вы его найдёте? Я слышала, что его прикрывают высокие власти.

– У правительства не будет проблем с наказанием столь отвязного типа. Сценарий я напишу за одну ночь.

– Пэжман-хан, а могу я узнать, какова ваша основная работа?

– Почему нет? – отвечает он с улыбкой. – Я – один из преданных слуг его шахского величества, коего почитаю венценосным отцом. И имею честь быть обласканным его величеством.

– Но вы так и не назвали ваше условие!

Пэжман берёт две фарфоровые солонки и ставит их перед собой.

– Баш на баш. Однако, условие. Видите ли, в нынешней ситуации культурное наследие нашей страны оказалось под угрозой. То отделение администрации, в котором я служу, имеет задачу сохранить эти сокровища, дабы они не уплыли в руки иностранцев. И вы оказали бы нам большую услугу, если бы смогли распределить эти памятники старины по трём категориям: первая, вторая, третья, с паспортом-обоснованием для каждой.

Услышав этот запрос, я прониклась ещё большим уважением к уму и проницательности Пэжмана.

– Эту работу я должна сделать для шахского правительства? – спрашиваю я.

– Видите ли, – отвечает он с улыбкой, – я – из числа преданных сторонников шаха и горжусь этим. Но речь здесь идёт об особом служении. Главный куратор этого проекта – весьма влиятельный отдел, которым в то же время руководят понимающие люди, решившие не допустить утраты культурного наследия. Как бы выразиться… наша работа включает перемещение культурных ценностей в надёжное место, где они останутся, пока ситуация в стране не нормализуется. Значение этих сокровищ не зависит от языковых, национальных и расовых границ; могу даже сказать, что эти вещи ценнее политических режимов.

– Это очень интересно!

Он вытирает рот и продолжает:

– Кстати, ЮНЕСКО поддерживает эту работу, и их руководство в Париже дало мне все полномочия. Извольте взглянуть.

Он показывает мне письмо на французском, за подписью Генерального директора ЮНЕСКО Амаду-Махтара Мбоу.

– Высший класс. Я без всяких оговорок к вашим услугам. Надеюсь благополучно справиться с работой.

Пэжман сжимает свои небольшие веки, пускает по столу одну из солонок в мою сторону и говорит:

– Не сомневайтесь. Эта работа как раз для вас. Конечно, нет недостатка в желающих с нами сотрудничать, однако мы здесь не верим своему собственному выбору. Я бы так сказал: будьте внимательны и точны и как можно скорее отберите самые ценные вещи – упомянутую уже первую категорию, – чтобы мы могли подготовить их к вывозу.

– Я готова начать прямо сейчас.

Пэжман пускает по столу вторую солонку и говорит:

– Когда мы вступаем на территорию дружбы и взаимопомощи, Пэжман ничего не жалеет. На днях организую повторное задержание и судебное решение по делу убийцы вашего отца; в этом не сомневайтесь.

Любое счастье, которое я испытывала раньше, померкло перед этой минутой.

– Что случилось, док? – восклицает Шахла. – Почему нам вы не показывали такого блеска? А?

– Ревность! Ты меня ревнуешь к моей Нахид?

Из глаз Шахлы текут слёзы. Я вытираю её щёки бумажной салфеткой. Она смеётся и плачет:

– Негодница, ты мне макияж испортила.

– Шахла, ты в порядке? – спрашиваю я.

– Нет, я не в порядке. Меня-то никто серьёзно не воспринимает, даже супруг и дети. Я несчастный человек.

– Я должен тебе забронировать время с доктором, – говорит Пэжман. – Я не шучу. Все мы нуждаемся в психотерапевтах и наставниках.

Доктор Шабих сказал: «Мой помощник говорит, тебе было трудно прийти. Почему?»

«Я нуждалась в поддержке, чтобы решиться на этот визит, – ответила я. – Я была не готова к встрече с психиатром или, как вы сами себя называете, психотерапевтом. У меня нет психологических проблем, – просто я слишком много разговариваю сама с собой».

«Что ж, – сказал доктор, – с этого дня будешь разговаривать со мной».

Я: «Доктор Шабих, вы хорошо говорите на фарси!»

Он ответил: «Папа и мама работали врачами в Иране, персидский языку Шабиха – третий иностранный. Ты для Шабиха – находка».

«А ваши отец и мама, – спросила я, – живут в Америке?»

Он ответил: «Папа с мамой скоро вернутся. Лучше, чем прежде».

Глава шестая

Я нервно одеваюсь. Ещё совсем темно. Хотелось бы ещё поспать. Через цветное стекло зала я вижу, как Асгар машет мне рукой на прощание. Хотя я вижу только его тень, но я уверена, что он тает от удовольствия. Когда он сказал мне, я вначале не поверила. Оказывается, Хоршид серьёзно воспринял мои слова и на собственной машине приехал за мной, чтобы отвезти меня на место своей работы. Как гласит поговорка, думаем так, получается иначе. Я ждала сына, а приехал его отец!

Уже во дворе дома я слышу, как снаружи урчит мотором машина. Открываю ворота и вижу Хоршида: он стоит, как-то косо наклонившись, словно хочет скорее двинуться в путь. На плечи он набросил чёрный пиджак. Мне надо сделать любезное лицо. Сажусь в машину и опускаю стекло: дует холодный ветер, но не студёный. Это очень приятная осень. Так, чтобы Хоршид не видел, я кончиками пальцев раздвигаю бортики рубашки между второй и третьей пуговицами. И ветерок щекочет моё тело.

Я продолжаю парить в небесах. Пэжман – это тот, кого я искала целую вечность. Он дал мне слово, и сегодня я могу спокойно получать удовольствие от осмотра исторических памятников и традиционных религиозных строений. Жизнь сняла завесу со своей прекрасной стороны и опьянила меня. Я начала работу по указаниям Пэжмана, а Асгару не сказала об этом ни словечка. Я слышала, что в Иране отношения между людьми теперь в высшей степени странные, однако нужно было испытать это на себе, чтобы поверить в это.

Мы приезжаем быстрее, чем я думала. Выхожу из машины и надеваю куртку. Огибаю машину и перехожу через бетонный мостик. Хоршид говорит:

– Нам вот в эту дверь.

Произнеся «Бисмилля», он поворачивает ключ в замке. Дверь открывается с сухим звуком. Несколько раз оглянувшись, он торопливо входит внутрь. Я закрываю дверь. Передо мной раскинулся очень большой двор с прямоугольным бассейном посередине. Поверхность двора неровная: есть подъёмы и провалы. Вокруг, по периметру, видны входы в комнаты. Великолепное здание, расположенное с северной стороны от бассейна, должно иметь возраст не менее столетия. Я провожу рукой по стволу одного из древних деревьев, растущих рядами по обеим сторонами бассейна. Моё знание деревьев – образцовое в кавычках. Я не отличу даже грецкий орех от чинары. Приехав в Америку, я поняла объективный уровень моих познаний в ботанике. Некоторые из моих одноклассниц знали больше ста видов различных цветов и деревьев.

Хоршид закатывает рукава рубашки и даёт мне подержать свои наручные часы «Вестерн» и перстень с бирюзой. В этот перстень влезут два моих пальца.

Хоршид насухо вытирает руки и лицо платком синего цвета, надевает шерстяные чулки и подтягивает задники своих гиве[23]. Выпрямившись, говорит:

– Если общественный работник не приходит на работу затемно, – день не будет удачным.

– Это неплохо, – отвечаю я. – Такое утро у меня – впервые в жизни. Здесь тишина удивительная.

– Как далеко вы продвинулись в деле вашего отца? Инициировали пересмотр?

Я не ожидала, что убийство моего отца будет важным для Хоршида.

– Ещё недавно не было никакой надежды, – отвечаю я, – но вчера у меня была встреча, которая меня очень ободрила.

– Встреча была с надёжным человеком? Будьте очень внимательны. Времена плохие настали.

– Я этому человеку верю.

– Асгар-ага – государственный служащий. Ему кое-что делать не с руки. Но я знаю пару-тройку нужных людей. Когда вам это понадобится, известите меня, – надеюсь, мы вовремя подключимся.

– Мерси. Благодарю, что вы думаете обо мне. В душе моей светло: с помощью того господина, похоже, достигну цели.

Хоршид становится под строительными лесами у главного здания хосейние. Я подхожу к нему. Он указывает на горлиц, сидящих на лесах:

– Это ещё более ранние пташки, чем мы.

Солнце взошло. Пение птиц набирает силу. Хоршид продолжает:

– Видите верхний портик хосейние? Я работаю с надписями, расположенными на нём.

Я приставляю левую руку козырьком к глазам, но на буквы падают солнечные лучи и мешают прочесть их. Он подсказывает:

– Это сура «Солнце».

– Почерком «сольс»[24]?

– С элементами как сольса, так и насталика.

Миновав леса, я вхожу на крыльцо.

– Вначале здесь был шатёр, «такия», – объясняет Хоршид. – В Тегеране в своё время имелось сорок пять таких шатров. Потом началось благотворительное строительство, и на этом месте построили хосейние.

– «Такия» – это большой шатёр, в котором устраивали траурные церемонии, правильно?

– Браво! Разумеется, в них были и помосты для чтения драм и тазийе[25]. Эта хосейние – так мы её определяем – с одним крыльцом и тремя входами.

– Каков возраст этого здания?

– Написано вот тут же, на крыльце. Посмотрите, какие тут изразцы.

Я притрагиваюсь к гладким шлифованным изразцам. Хоршид продолжает:

– У нас есть находки очень редких полированных изразцов металлического цвета. Из мест неподалёку от Тегерана – из района мечети, посвящённой пророку Яхъе[26], найдены на раскопках в селе Кохнегель возле Верамина.

– Из чего эти изразцы?

– Из обожжённого алебастра или из кирпичной глины, их называют закалёнными.

Когда я вижу эти изразцы и ту искусность, с которой была построена хосейние, сонливость слетает с меня, сменяясь приливом вдохновения.

– С вашего разрешения, я поднимусь на леса, – говорит Хоршид. – Вы можете спокойно осмотреть всю хосейние. Когда утомитесь, скажите мне, я вас сам отвезу домой.

– Мерси, и фотографировать можно?

– Полностью на ваше усмотрение.

Я присаживаюсь у бортика бассейна и тыльной стороной ладони отгоняю холодную воду. В ней просыпаются рыбки и шевелят хвостами. Бассейн весь потрескался и нуждается в ремонте. Поднятая мной волна доходит до фонтана, украшенного семью ушами и двумя ртами. Рука заледенела.

Хорошо, что я купила билет с открытой датой возвращения. Как минимум две недели мне ещё надо здесь пробыть. Я шагаю вокруг бассейна и думаю об обещаниях, которые мне дал Пэжман. Вдруг под ногой образуется пустота, и я проваливаюсь туда по щиколотку. Опять оживает боль в этой ноге: все беды валятся именно на левую! Я сажусь на корточки и гляжу на разверзшийся в земле провал. Зачем здесь валяется белый камень, тоже потрескавшийся?! Ну и глупа же я! Я торопливо выпрямляюсь и отхожу назад. Как это понимать? Вокруг всего бассейна – могилы? Время обесцветило и сделало нечитаемыми надписи на надгробьях. На некоторых камнях нет надписей, но различимы изображения старинных ружей со стволами раструбом, всадников, револьверов для нескольких выстрелов. Эти рисунки не могут не иметь связи с занятиями похороненных здесь. Я встаю на колени и ощупываю одно из надгробий. Меня зовёт Хоршид. Придётся отвлечься и пойти к нему. Повесив фотоаппарат на плечо, иду к крыльцу. Там горит походная керосинка и приготовлена скатерть для чая. Хоршид говорит:

– Вы так изнервничались в эти дни, что мы должны вас почаще приглашать в гости.

С большого пальца его правой руки капает кровь. Он бинтует руку материей и говорит:

– Рабочий человек тоже чаёвничает.

Пол крыльца – цементно-мозаичный, половина его закрыта ковром. Хорошо, что я надела хлопчатобумажные носки. Хоршид покрывает тканью жестяной бачок для керосина и приглашает меня присесть.

– Эти могилы пустые, – говорит он.

– В детстве меня завораживали кладбища, – признаюсь я. – Когда стала студенткой, поняла, что камни надгробий – ценные исторические документы. И вот несколько дней назад я была на кладбище, там на щите я увидела надпись, смысл которой в победе над могилой: воскресение из мёртвых.

Хоршид смотрит на меня непонимающе. А я и сама не знаю, зачем говорю ему это.

– Но, если вернуться к здешним могилам, – продолжаю я, – почему вы не восстановите это надгробия?

– На это нужны средства, а где их взять?

– Получите у государства.

– Много лет мы хотели восстановить надписи на портике хосейние, но не получили ничего, кроме пустых пожеланий успеха. Тем не менее мы делаем эту работу. Пока у меня есть силы и руки не дрожат – даже без государства работу в хосейние доведу до конца.

Я показываю на южную часть хосейние и спрашиваю:

– Там подвал?

– Там «сардаб»: подвальный склеп или морг. В старые времена в нём хранили тела умерших, которые везли на дальние расстояния. Здесь делали остановку на пути в Кум или к гробницам в Кербеле, Наджафе, Багдаде. А позади хосейние был караван-сарай.

У чая необычный вкус. Хоршид объясняет:

– Я добавил кардамона. Старикам нужно и горячительное.

Перемена закончилась, пора на урок. На улице потеплело. Я отрываю себя от двора и перемещаюсь на крыльцо. На северной стене две надписи взяты на медальоны. Бумажной салфеткой я стираю скопившиеся на них пыль и прах – читается ещё хуже. На полу лежит тряпка. Беру её и протираю надписи. Одна из них на фарси, другая на арабском. Этот почерк я не могу разобрать и думаю, что, если бы здесь был профессор Бэрк, я бы опозорилась.

В первые годы моего студенчества профессор Бэрк заставлял нас сдавать работы на английском и на одном из восточных языков, причём студенты-первокурсники болтали, что он якобы хочет с помощью наших работ получить научное звание и попрактиковаться в языке. Однажды эти разговоры услышал его ассистент и ответил, что Бэрк в совершенстве знает пять языков и что он уже имеет степень полного профессора. Вы, мол, лучше бы о себе подумали. Я тоже говорила, что профессор, который даёт студентам настоящую работу с первого же курса, на стадии получения степени лиценциата, – ценнее, чем любой материал, который ты ему сдашь.

Надписи окружены выступающей лепкой. Фраза на фарси частично стёрлась и стала нечитаемой:

«По указанию высокочтимого Керманшахи… на пути в… Его высочество Абу Абдаллах аль-Хусейн (мир ему)… строилось… с первого числа мохаррама[27] до… любым наилучшим возможным способом… сафара… лунной хиджры… Слуга аль-Хусейна…»

Выше этой надписи в стене вырезан силуэт большой пятерни. Я вкладываю внутрь мою ладонь: она там теряется. Бумажной салфеткой протираю складки ладони на стене: проявляется потускневший красный цвет. И я вспоминаю кровавую ладонь той женщины, о которой никто не знает, мертва она или жива, но след её руки остался.

К счастью, арабская надпись сохранилась целиком, и, если однажды захотят восстановить фразу на фарси, это будет сделать нетрудно. Я открываю серповидную – в форме полумесяца – деревянную дверь хосейние. Приятный запах заставляет трепетать мои ноздри.

Доктор Шабих попросил: «Расскажи об обычаях веры».

Я ответила: «Религиозных обычаев и обрядов очень много. Вы хотите узнать что-то определённое?»

Он сказал: «Шабих был в Хайдарабаде[28]. На день Ашуры пошёл в хосейние Ках-Алам. Шабих не понимал, почему столько траура».

Я сказала: «На вечер траура по имаму Хусейну (мир ему) мы с тётей пошли в хосейние. Женское собрание было на втором этаже. Скорбящие входили в хосейние, держа в руках свечи и в знак траура ударяя себя по голове. Стенающими голосами произносили: “Вечеря Ашуры – в сердцах наших скорбь”».

Доктор Шабих сказал: «Вечеря Ашуры?! Вечеря Христа; Христос стал жертвой».

Я сказала: «Имам и его сторонники тоже принесли себя в жертву ради наставления народа. В прошлом году Рождество Христово совпало с Ашурой. Вы не помните? Я говорю о двадцатых числах декабря».

Доктор Шабих спросил: «Это было в Иране?»

Я ответила: «Нет, но имам обращался ко всему человечеству. Ко всем свободным людям земли».

Видимо, Хоршид меня звал. Я иду к строительным лесам, и он говорит мне:

– Кажется, звонили?!

Напрягаю слух и отвечаю:

– Да, но звонок идёт оттуда, от южных ворот. Я открою?

– Оставайтесь здесь, я сам открою. Кто бы это мог звонить? Причём в бывшие ворота для верблюдов!

Незваным гостем оказался Кейхан. В руках его мешок, осанка горделивая. С ним вместе юноша, который немного прихрамывает. Если бы я сказала, что не обрадовалась Кейхану, я бы соврала. Сегодня – мой день. Кейхан здоровается, опустив глаза, и прячет взгляд, но краску волнения не скроешь. Я с теплотой спрашиваю, как его дела, а Хоршид говорит с горечью:

– Ты, наконец, сподобился принести обед – не в ту дверь, но это пустяки… А ты ещё и гостя привёл?!

Хоршид весь напрягся – от этого и мне становится тревожно. Кейхан оправдывается:

– Кейван не сказал, в какую дверь звонить – в чём же моя вина? Салман – мой хороший друг, от него нет секретов.

– Господин Пирния, – говорю я, – не будьте так суровы. Всё это из-за Кейвана. Его вы должны за ухо отодрать.

Салман оглаживает свои волосы и говорит:

– Здравствуйте, учитель, Бог в помощь.

Руки Салмана – изящные, безволосые, ухоженные. Его голубые глаза безостановочно ходят туда-сюда. При этом он то и дело взглядывает на фотоаппарат, лежащий на ковре. Хоршид стоит кособоко и косыми движениями отряхивает руки, Салман говорит:

– Я должен был хлеба принести для обеда. Сбегаю, с вашего разрешения.

Кейхан машет ему рукой на прощанье и смущённо подходит к ковру. Снимает свои парусиновые туфли и садится как бы под руку отца. Кофейного цвета волосы Кейхана разделены на прямой пробор, глаза – медового оттенка, чего я раньше не замечала. Хоршид принюхивается к еде и говорит:

– Хадж-ханум – моя жена – очень постаралась. Только для вас всё это великолепие соорудила. Госпожа специалист, иншалла, надеюсь, вы любите мясной суп?

– Очень люблю.

– Прошу вас! Приятного аппетита. А некоторые, если на обед мясной суп, разбегаются как саранча или муравьи от огня.

Кейхан макает в суп кусочек хлеба сангяк[29] и говорит:

– Дорогой отец, не кажется ли вам, что унижать сына при посторонних – не совсем правильно?

– Я только ради специалиста и пустил тебя за этот стол, – отвечает Хоршид. – Она за тебя походатайствовала. Ты очень неразумно поступил, что притащил этого прилепившегося к тебе. Зачем?! Ты уже взрослый, когда же ты это поймёшь?! Может, я здесь отрезанные головы прячу. Я столько раз вслух молил, чтобы никто ничего не знал об этой моей работе!

Кейхан чуть не подавился супом.

– Но Салман – не чужой. Я ему больше доверяю, чем себе самому.

Хоршид раздавливает дольку лука в эмалированной миске и восклицает:

– Опять сказал «Салман». Но ведь его зовут Хушанг!

– Он поменял имя, взял псевдоним.

– Ну что ещё сказать? Нахид-ханум мне как дочь, а сын понять не хочет! Завтра приведёт кого-то под именем «прекрасной пери»: тоже имя поменяет, дабы проникнуть в дом.

У Кейхана дрожат губы.

– Клянусь тебе, Салман надёжен. Вчера он был со мной: писали лозунги. Пришлось бежать, он упал: ты видел, что он хромает?

Я не могу молчать:

– Господин Пирния, я не хочу вмешиваться, но Кейхан, по-моему – самостоятельный мужчина. Борется с режимом во имя утверждения нового строя.

Хоршид, раздавливая в той же миске мясо и горох, отвечает:

– Я Бога просил, чтобы Он мне дал достаточно жизни увидеть вот их, новую власть. Может, я не доживу, но живите вы. Иншалла – увидите.

Мне не хочется, чтобы что-то портило красоту этого дня, и я говорю:

– Вам не идёт пессимизм.

– Ну что же, сейчас всё действительно похоже на цветущий луг, но дайте им победить и войти в силу! Они начнут делить добычу, тогда и сами разделятся на честных и подлецов.

– Это сейчас-то цветущий луг?! – Кейхан всплёскивает руками. – Стоять под пулями – это, по вашему, плёвое дело?!

Хоршид прекращает есть и закатывает рукава. И читает стихи:

В тени чинары тыква подросла,

Плетей раскинула на воле без числа,

Чинару оплела и через двадцать дней

Сама, представь себе, возвысилась над ней.

«Который день тебе? И старше кто из нас?» —

Стал овощ дерево испытывать тотчас.

Чинара скромно молвила в ответ:

«Мне – двести… но не дней, а лет!»

Смех тыкву разобрал: «Хоть мне двадцатый день,

Я – выше!., а тебе расти, как видно, лень?..»

«О тыква! – дерево ответило. – С тобой

Сегодня рано мне тягаться, но постой,

Вот ветер осени нагонит холода, —

Кто низок, кто высок – узнаем мы тогда!»[30]

Кейхан тоже встаёт из-за стола, и Хоршид замечает:

– Время намаза, видимо.

– Отец, вы ошибаетесь.

– Я просто процитировал, а дальше тебе решать.

– Отец, если у вас нет для меня дел, то я пойду.

– Отвези домой Нахид-ханум. Только, пожалуйста, дождись, пока она зайдёт в ворота. Потом пригони машину и иди по своим делам.

– Хорошо, отец.

От предложения Хоршида я не в восторге, хотя нельзя сказать, что оно мне не понравилось.

– Я сама доберусь, – отвечаю я.

– Нет, пусть он выполнит свою обязанность.

Хоршид провожает нас до выхода из хосейние и говорит мне:

– Когда бы вы ни захотели приехать, для вас хосейние открыта. Я к вашим услугам.

Вождение Кейхана потрясающе неумело. Солнце наискось бьёт ему в глаза, и я опускаю козырёк перед водительским сиденьем. Он от этого теряется и замечает:

– Ты так заботлива…

– Уважаемый Кейхан, а куда ты пропал? Я ждала, что ты придёшь с букетом и спросишь, как мои дела…

Кейхан резко выворачивает руль и жмёт на тормоз. Другие водители сигналят и взмахивают руками. Кейхан хочет открыть дверцу, но я спрашиваю:

– Ты бежишь от меня?

– Если я скажу, что не только каждый день, но каждый час и каждую минуту помнил о тебе, – я не солгу. Но я не знал, я имею в виду…

Итак, начался разговор определённого типа. Специализация Кейхана – застигать людей врасплох.

– У тебя ко мне появилась симпатия, – говорю я, – хотя мы виделись два-три раза, причём ты совершенно на меня не смотрел.

– Я тебя хорошо рассмотрел.

– Когда?!

– В тот вечер, когда Асгар-ага тебя привёз. Я вас видел сквозь циновку.

– И всё?!

– Но ты в тот вечер не должна была так со мной поступать.

– Как поступать?!

– Ты помнишь тот вечер у нас в доме? Впервые кто-то встал за меня грудью, поддержал меня. И вот я…

Возможно ли, чтобы две-три фразы, которые я произнесла в тот вечер, так вскружили ему голову? Сегодняшнему красивому дню не хватало лишь безумно влюблённого; и таковой нашёлся.

– А почему ты сейчас на меня не смотришь? – спрашиваю я.

Он тянется к заднему сиденью и берёт кожаный портфель. Достав из него книгу, листает её. Находит страницу с загнутым уголком и говорит:

– Хотя дело не сводится к этим словам, но в них всё-таки есть ответ.

Я беру книгу и вслух читаю отмеченный второй абзац:

– «Сказал: однажды я двинулся в путь. Пришёл к реке. На берегу увидел дворец с садом. Совершил омовение в реке. Когда закончил с этим, глаза мои поднялись к дворцовой крыше. На крепостной стене стояла девушка несравненной красы. Я решил её испытать и спросил: “О дева, кого ты видишь?” – Она ответила: “О Иона-странник, когда ты появился вдали, я подумала, что ты безумец. Когда ты подошёл ближе, подумала, что ты мудрец. Когда подошёл ещё ближе, подумала, что ты мистик”. – Я спросил: “Почему ты так думала?” – Ответила: “Был бы ты безумец – не стал бы обмываться; был бы мудрецом – не стал бы смотреть на чужую девушку; а был бы мистиком – не остановил бы взгляд на том, что ниже Бога”».

Этот красивый рассказ оживляет в моей душе вопросы, на которые у меня нет ответов. И я говорю:

– Почему мистики не заключают мир с мудростью, но всегда отдают предпочтение изумлению перед знанием?

– Не хочу тебя обидеть, – отвечает Кейхан, – но, как и мой отец, ты любишь менять тему разговора.

– Не нужно недооценивать твоего отца: он настоящий умелец в своём искусстве.

– Я знаю. Но он не чувствует время. Сегодня надо быть с народом, а он заперся в хосейние.

– Я тоже не хочу тебя обидеть, – говорю я, – но сегодня, когда ты был в хосейние, ты даже одним глазком не взглянул на работу своего отца. Почему же ты считаешь его работу бесполезной?

– Ну, я с вами двумя спорить не собираюсь.

– А придётся поспорить – конечно, если ты меня ещё раз захочешь увидеть.

Глава седьмая

В глубине большого зала на обширной вилле Пэжмана есть каменная лестница, по которой я поднимаюсь и сажусь на последней ступеньке. Упираю локти в колени и из своих ладоней и овала лица делаю цветок тюльпана. Поскольку никто меня не представил присутствующим, я должна сама этим озаботиться. Рассеянные повсюду предметы старины делают зал похожим на поле боя; а я, как последний оставшийся в живых воин, усталый и израненный, с вершины холма озираю побоище. Сцена выглядела бы ещё реалистичнее, если бы кто-нибудь набрызгал крови на луки со стрелами, на копья, на воинов и их мечи, а также на меня саму. Но мне очень тяжело глядеть на всех этих людей с приметами праздности и разврата: они болтают как сороки и поют уличные и базарные песни. Конечно, поле боя без стервятников не смотрится, и всё же мне непонятно, почему то учреждение культуры, на которое работает Пэжман, пользуется услугами именно этих людей.

Я ни на секунду не забываю лицо Кейхана. Даже не верится, что он так страстно и безумно в меня влюбился. Я не знала, что обыкновенный взгляд и несколько слов производят такую бурю. Не нужно мне было говорить эту последнюю фразу. Бедняжка ничего не ответил. Но беды в этом не было. Пусть лучше он знает, с каким человеком имеет дело.

Кто-то вопит: «Ребята, равняйсь! Доктор прибыли».

Я закрываю ручку колпачком и встаю на ноги. Увидев меня, Пэжман громко здоровается. На нём креповая рубашка и остроносые туфли, и он отпустил профессорскую бороду, которая ему не идёт.

– Где вы были, Пэжман-хан? – спрашиваю я. – Их разве ничему не обучили?! Они обращаются с уникальными и редкими вещами как с мешками лука и картошки!

Взрыв смеха утихает перед выкаченными глазами Пэжмана. И его коллеги тихо и молча удаляются из зала. Пэжман белым платком вытирает пот со лба и шеи и говорит:

– Ни одному ослу в голову не пришло выключить отопление?!

Он ставит ногу на одно из кресел с золочёными подлокотниками, открывает кейс Samsonite и достаёт оттуда пачку белых листков. И говорит:

– Я знаю, что работать с этим отребьем Гога и Магога – хуже всякой пытки, однако что остаётся?

– Мне очень жаль этих вещей.

Пэжман вручает мне листки, оказывающиеся бланками с гербом зелёного цвета наверху: лев с обнажённой саблей. Я убираю их в сумку и даю Пэжману ролик фотоплёнки. Он с удивлением подбрасывает его на ладони, а я объясняю:

– Я сняла все вещи, находящиеся в этом зале. Дай Бог, чтобы с таким освещением снимки оказались рабочими.

– Стало быть, вы привыкли фотографировать, – говорит он с ухмылкой. – Конечно, если бы ваш разум – да одному из этих ослов, то положение страны не было бы столь ужасным.

Я не понимаю смысла его улыбки и намёка и говорю:

– Я знаю, что голова у вас полна забот, но я должна сказать, что эти камни сотни лет оставались под воздействием грунта и находящихся в нём минеральных солей, и возник некий симбиоз. И если теперь поменять температуру и водно-воздушную среду, то очень быстро наступит разрушение.

Пэжман смотрит на сирийский базар зала и отвечает:

– Если промедлим, то чужие разграбят всё имущество страны. В таком случае эти камни вообще окажутся никому не нужными. Необходимо срочно перевозить эти вещи в надёжное место.

– Есть ли ещё другие предметы?

– В пути целые грузовики.

– Я слышала, что несколько месяцев назад возле Ардебиля[31] обнаружили храм: святилище с вертикальными каменными плитами, которые, по словам англичанина Чарльза Берни, не имеют аналогов. Эти плиты охвачены программой?

Раздаётся узнаваемый раздражённый смешок Пэжмана:

– Хотел бы я, чтобы роли наши поменялись: вы здесь, а я там. Ханум, мы не знаем, что делать с монаршими сокровищами, а вы спрашиваете о каменных плитах?!

Пэжман уходит, и остаюсь я и бесконечность работы, которую нужно сделать в одиночку. Где сейчас профессор Бэрк, который сказал бы: наденьте перчатки и необдуманно не притрагивайтесь ни к чему: перемещение предмета должно сопровождаться двухстраничной паспортизацией, и так далее, и тому подобное. Если бы я соблюдала его инструкции и рекомендации, то до вечера очищала бы от пыли всего один предмет.

Ещё он говорил: чувствуйте связь со всем культурным достоянием человечества и не просто ощупывайте артефакт, но ласкайте, любите и лелейте его, – все эти советы я теперь прячу в сундучок и запираю на три замка. Повязываю на рот платок и засучиваю рукава моей клетчатой рубашки. И люди Пэжмана, поняв новое положение дел, забывают о развязности и начинают прилежно трудиться.

По залу разносится запах шашлыка и базилика. Неужели так быстро пришёл полдень? Ни о чём не спрашивая, для всех подали шашлык с рисом! Еда – в очень красивой посуде с крышками. Пар от риса так и валит. Сил на то, чтобы идти мыть руки, у меня нет: уж очень вкусно! Поев, не отдыхая, возобновляю работу. Я стою перед проблемой: чем прикреплять описания к предметам? Нет такого клея, который не причинил бы вреда. Я беру кувшин времён шаха Аббаса[32] и нюхаю его: он как будто прямо из обжиговой печи, как новенький! Что было бы, если бы наши предки дружили с пером и записывали факты из своей жизни. В таком случае сегодня мы знали бы, мужчина или женщина были тем мастером, который вдохнул жизнь в этот шедевр, о чём или о ком они думали в тот век; каковы были их желания и каким они видели мир. Я стучу по стенке кувшина ногтем среднего пальца, а ухо прикладываю к его горловине. О, как тосклив напев, что донёсся до меня от того каравана верблюдов, что шли под грузом; мне показалось, что я слышу их шаг.

Пэжман стоит в дверях зала и аплодирует мне.

– Браво, вы попали в цель. Тот самый кувшин, что вы держите, – подарок вам от его величества, и я не шучу.

Я ставлю кувшин на пол и говорю:

– Мерси. Но этот цветок красивее на общей клумбе.

– За ту работу, что вы сегодня проделали, я вам весьма обязан. Подождите ещё несколько минут, и я сниму вашу усталость.

Пэжман – в белом костюме, на глазах его – очки с дымчатыми стёклами. Он то и дело смотрит на часы, и вскоре передо мной тормозит оранжевого цвета «Фольксваген». Мы садимся в эту машину, в которой полно приборов связи. В Нью-Йорке я много видела похожих машин – конечно, чуть побольше, попросторнее внутри, производства американских фирм. Вот скорость замедляется, и водитель паркуется у тротуара. Пэжман двумя пальцами отодвигает жёлтую занавеску, показывает мне виллу справа и говорит:

– Это жилище генерала Бахрами.

Сквозь прорези забора грязно-зелёного цвета я вижу двор. Там много деревьев. Внезапно машина трогается и быстро уезжает.

– Это и правда был дом убийцы отца?! – спрашиваю я. – Вы ведь так сказали?! Как вы так быстро узнали его адрес?

По мере того, как машина удаляется от виллы, сердце моё словно бы вырывается из груди. Была бы у меня смелость… Открыть бы раздвижную дверь, выскочить и, в один миг добежав до виллы Бахрами, задушить убийцу вот этими руками!

– Вы побледнели, – говорит Пэжман. – Выпейте воды.

Горькая вода омывает моё нёбо и горло. Первый вопрос, который я задала бы убийце: его мотив. Почему он убил папу?!

Доктор Шабих спросил: «Убийца отца – его враг?»

Ответила: «Я не знаю. Понятия не имею. Может быть, у них возникла вражда, когда они жили по соседству».

Я выхожу из «Фольксвагена» в начале улицы Деразе. Состояние у меня странное. Лампы невысоких фонарей вдоль улицы уже зажглись. У ствола дерева лежит водяной шланг с участка одного из соседей, и юноша моет «Пейкан» багрового цвета. Двери этого дома открыты, и занавеска в дверях отодвинута. Это дерево хурмы мне знакомо – и плоды на нём сейчас зрелые. При виде их рот мой наполняет слюна. Сколько раз я ходила с корзинкой к этому дереву Акрам-ханум и рвала тут хурму для хадж Исмаила! Мама совершила плохой поступок: и по отношению к себе, и ко мне, и к отцу, которого заставила переехать отсюда. С того дня, как мы переехали в Солтанат-Абад, все мои мечты были о лете. И каждый год летом, пять лет, по утрам мы с папой приезжали в дом хадж Исмаила, а возвращались только вечером. Отец и сын до конца жизни работали вместе, в сфере мануфактурной торговли. В последний год моей жизни в Иране поведение Асгара изменилось, и мама была этому рада! Сейчас, хорошенько обдумав это, я понимаю, что я и Асгар, при всей нашей разнице в возрасте, были одинаково не приспособлены к завтрашнему дню этого мира, вызывающему столько тревог. Мы много лет жили в одном доме, и естественно, что мы симпатизируем друг другу.

За те несколько дней, что я провела в Тегеране, я ни разу не приблизилась к комнате, где прошло моё детство. Эта комната всё ещё хранит запах ссор и скандалов отца и матери. В противоположность ей комната тёти всегда была светлой и тёплой.

Я подхожу к воротам дома хадж Исмаила. Открывает мне Асгар. На крыльце горит свет, и Асгар спрашивает:

– Почему ты вся в земле?! Работала землекопом?

Тон его нехорош, и я отвечаю:

– Играла в песочнице.

– Я слышал, Пэжман очень заботится о своих работниках?

Взлёты и падения здешних игр я уже усвоила. И говорю вполне естественным тоном:

– Он тоже тебя очень хвалил.

– Должность главного следователя по особо важным делам Тегерана – это не мелочь.

Пока я была в ванной и сушила волосы, Годрат накрыл стол для ужина и уехал. Запах и вид этого ужина заставляет моё сердце ухнуть в пятки. Для поварского мастерства Годрата у меня нет слов. На обеденном столе для восьми человек горит три свечи. На светящемся экране телевизора отутюженный господин шевелит губами. Смотреть телевизор без звука – видимо, великое открытие Асгара.

– Бедняжка господин Годрат, – говорю я. – Он очень старался! Жаль, я его не смогла поблагодарить.

Асгар ужинает в своём рабочем костюме. Он снимает его, только когда ложится спать. Впрочем, я ведь не видела: может, и спит он в костюме и галстуке! Пар поднимается с блюда, полного плова с мясом и турецкими бобами. Асгар открывает для меня бутылку пепси. Я удивляюсь:

– Даже мясо с гранатовым соусом есть?

– Ещё и фрикадельки по-тебризски он приготовил – вон там.

– Я гляжу, ты празднуешь?! Знаешь, Асгар, нигде в мире нет такого, как у нас, мотовства и беспорядка. Мы тратим всё совершенно нерационально. Кстати, вы дали еды Шамси-ханум?

– Какая проблема, если мы в чём-то обогнали других? Я говорил Годрату, чтобы он взял еды и для себя, и для Шамси. А ты с Пэжманом до авиарейса не была знакома?

– Нет, никогда его не видела.

Асгар облокачивается на стол и оглядывается на тётю, которая вполглаза дремлет в кровати.

– Ты знаешь, кем работает Пэжман?

– Нет, не знаю.

– Очень интересно! И ты не захотела полюбопытствовать?

– Государственный служащий какой-то. Как гласит поговорка, ест правительственные харчи.

Асгар оглаживает кончики усов и говорит:

– Ты очень сообразительна, очень, но этого мало. В этой стране, когда с кем-то разговариваешь, надо замечать тысячу оттенков. Не заметишь, дело так и останется лежать неподвижно. А ты вот так, не посоветовавшись, пошла и начала сотрудничать с Пэжманом?

– С моей точки зрения, Пэжман – человек со светлой головой, который общается с сильными мира сего.

– И этот человек только за светлую голову получил все эти возможности и полную поддержку верхов?!

– А ты как занял твою должность?! Убивал для этого? Грабил? Ты показал себя достойным этого, разве не так?!

Асгар прекращает есть и говорит:

– Я достиг успехов в работе, но я не был согласен на любую работу. И я не опираюсь на аппарат поддержки и запугивания.

Хотя я уже сыта, я продолжаю есть. Вся программа моей жизни развалилась в связи с приездом в Иран.

– Ты добился успеха и должен хорошо знать, что за спиной успешных людей очень много о них болтают.

Асгар развалился на диване. Обеденный стол и вся мебель так расставлены, что ему удобно смотреть на постель тёти.

– Я должен переложить маму, – говорит он.

Перспектива наблюдать за манипуляциями с судном меня не радует. По телевизору ничего хорошего нет, а время новостей Би-би-си уже прошло. Асгар возвращается к столу и двигает головой взад и вперёд.

– Какие новости у господина Пирнии? – спрашивает он. – Я рад, что ты так плотно занята. Каждый день где-то бываешь!

Я уже изучила приёмы Асгара. Сначала он усыпляет бдительность, потом вдруг бьёт в цель.

– У господина Пирнии дела идут очень хорошо. Хоршид-хан – настоящий деятель культуры. Пусть у него нет официального документа о квалификации, но он отличный специалист.

– В каком состоянии хосейние? Там много работы?

Я выбрасываю зубную нить в мусорное ведро в углу зала. Жаль, что я маловато её привезла. И говорю:

– Не пойму, почему Хоршид-хан работает в одиночку! Я не очень разбираюсь во всех тонкостях, но знаю, что реставрация и консервация надписей требует инструментов, а также работников. В противном случае дело очень затягивается.

Асгар ставит себе на колени миску с пахучим жареным горохом и ест его горстями. Он всегда после еды ещё «кусочничает».

– Но вернёмся к Пэжману, – говорит он. – Послушай, пожалуйста, что я тебе скажу. Прошу быть внимательной и не использовать мои слова необдуманным образом.

Асгар всё ещё раздражён намёком на его собственную работу и моим сравнением его с Пэжманом – и он прав. Говорю ему:

– Я вся внимание, а если мои слова тебя обидели, то прошу извинить.

– Пэжман – влиятельный сотрудник шахской тайной полиции САВАК, а кроме того, он ещё и сочувствующий монаршей семье. Ты знала это?!

Я не ожидала услышать ничего подобного. Всё время со мной одно и то же. Стоит мне поверить, что горькие дни и мрачные ночи прошли и что мир отвечает моим желаниям, как появляется некто и говорит, что всё не так и что у жизни есть и другая сторона.

– Невозможно поверить, – отвечаю я. – Сегодня некоторые бездоказательно называют друг друга саваковцами. В тот самый день, когда кретин-старшина придрался ко мне у книжного магазина, несколько женщин бросили ему: «ты саваковец». Причём утверждали это совершенно искренне.

Асгар покраснел от гнева:

– Ты приравниваешь мои слова к пересудам тех женщин на улице?

– Если САВАК – это та организация, чью работу я видела в эти дни и о которой я слышала, то Пэжман не может быть с ней связан.

– Ты думала, САВАК только убивает людей?! Нет, они много чем занимаются.

– Прости, но твои слова не заставят меня изменить моё мнение, – я встаю из-за стола. – Пэжман в самолёте не преминул сдружиться с простой, малообразованной женщиной!

Асгар тоже встаёт и, скрипнув зубами, отвечает:

– Да, потому что она пышна и фигуриста. Если бы у Пэжмана не было этой слабости, как, впрочем, и слабости к алкоголю, его позиции были бы ещё сильнее.

Я сажусь. Асгар продолжает:

– В силу того, что я вырос в военной семье, и благодаря моей работе я никогда не выдаю тайны даже убийц. Но ты меня вынудила, и вот я говорю тебе, что я своими глазами видел в его спальне, на стене, фотографии нижних частей его женской добычи.

– Я тоже поняла, что с точки зрения морали Пэжман неустойчив, – говорю я, – но мне нужна его влиятельность во властной системе. Хотя сама работа, которую я сейчас делаю для него, не имеет отношения к государству.

– А к чему она имеет отношение?!

– Это культурная программа под эгидой ЮНЕСКО.

Асгар злой усмешкой отвечает на мои слова, но я не сдаюсь:

– Я сама видела подпись Генерального директора ЮНЕСКО. И французский язык я слегка понимаю.

Асгар делает в воздухе жест фокусника:

– Для САВАК подделать письмо и подпись – как стакан воды выпить.

– А у тебя есть документальное подтверждение его работы в САВАК?

– Что? Я должен документ представить?! Может, ещё приказ о его постановке на довольствие?! Ты из чистого упрямства привносишь в это дело элемент личных отношений.

Моё горло сжимает чёрная рука. Я отвечаю:

– Когда все пути передо мной закрылись, я не могу из-за твоего голословного утверждения перекрыть самой себе ещё и эту дорогу.

Горечь во взгляде Асгара жжёт меня, как огонь. Не знаю, зачем он свёл разговор к личным мотивам. Что бы ни было в прошлом, а нынче дело о моих отношениях с Асгаром закрыто. И закрыл его он сам: перестав отвечать на мои письма и объявив себя помолвленным с Захрой. Может, его ещё и угрызения совести мучают. Больше мне нечего ему сообщить, к тому же голова разболелась. Но Асгар преграждает мне путь:

– Я надолго тебя не задержу. Но ты должна мне открыть, какое ты и Пэжман дали друг другу слово и о чём договорились.

– Он показал мне дом Бахрами и сказал, что будет добиваться его ареста.

– А о твоём посещении хосейние и о встрече с господином Пирниёй он тоже знает?

– Не думаю, чтобы ему это было важно.

– Прошу тебя выполнить по крайней мере эту мою просьбу. Когда будешь встречаться с Пэжманом, ни о чём ему не сообщай, ни о чём.

– Если ты хочешь, чтобы я это сделала, ты тоже действуй серьёзнее и покажи мне, что ты меня поддерживаешь.

Глава восьмая

Позвонив у ворот Бахрами, Асгар отступает и застёгивает до верха молнию куртки. На ремне его – кобура с револьвером. Хорошо, что рядом с домом Бахрами нет полицейского, которому Асгар поручил бы охранять свой «Кадиллак». Он поставил машину на железном мостике, ведущем к воротам, и явно уже о ней забыл. Убедить его приехать к Бахрами было нетрудно. Я сказала: теперь, когда, по твоим собственным словам, Пэжман какой-то хитростью притащил Бахрами в Тегеран, неплохо нам, не откладывая, явиться к нему и поговорить. Может, он одумается и сделает признание в убийстве. Я сказала: если он согласится признать вину в убийстве отца перед судом или хотя бы перед журналистами, если он извинится и скажет, что раскаивается, то, по крайней мере, я откажусь от моих личных прав. Что касается мамы и представителей закона, то это решать не мне.

Вчера вечером я говорила с мамой. Она была встревожена. Настаивала, чтобы я вернулась, но причин не приводила. Дай Бог, чтобы она не заболела. И Кейхан впервые мне позвонил. Вначале он говорил невпопад: наверное, в первый раз общался с кем-то, подобным мне. Я не упустила случая и слегка подогрела наш диалог, сказала, что очень хочу его увидеть.

Ворота Бахрами открываются. Над двором горят несколько лампочек. Открыл нам верзила, который наверняка и есть сам Бахрами! Я украдкой бросаю взгляд на его длинное лицо. Оно покрыто какими-то пятнами, под глазами мешки. Или он всегда такой жёлтый, или сейчас побледнел. Он радушно здоровается и даже жмёт руку Асгару, который ведёт себя так, будто пришёл в гости. Кстати, и я не чувствую растерянности. Быть может, моё спокойствие объясняется уверенностью в Асгаре, а может быть, это раздражение того типа, которое я испытываю в труднейших жизненных ситуациях.

Бахрами наполовину открывает квадратную дверь, ведущую в дом, и объявляет:

– Вначале уважаемая дама.

Гостиная очень велика. Стены скрыты деревянными шкафами, полными книг: тома бордового, кофейного, чёрного, тёмно-синего цвета. Расставлено два мебельных гарнитура. Асгар садится на диван итальянской модели, без чехла, и кладёт на столик свою рацию. Я сажусь рядом с ним. Красный огонёк рации загорается и гаснет; Асгар сказал, что таких портативных аппаратов в стране всего несколько штук. Бахрами тоже садится – так, чтобы видеть нас обоих. В удивительную ситуацию я попала! Оказалась между двумя опытными спецслужбистами, у которых всё поведение и каждое движение имеют весьма специфический характер. Моя левая рука начинает дрожать, и я вцепляюсь в широкий кожаный подлокотник дивана. Бахрами закидывает ногу на ногу и объявляет:

– Предлагаю вам самим угоститься и обслужить себя. Я подам только чай.

Когда Бахрами произносит слова со звуком «с», он заикается. Асгар достаёт из нагрудного кармана свой чёрный блокнот и спрашивает:

– Генерал, вы живёте один?

– Да. Супруга уехала в Париж. Прислуга у нас приходящая, а садовник отпросился в связи с болезнью его жены.

– Вы вчера вернулись?

– Я за несколько дней до этого был в Тегеране, – говорит Бахрами с горечью, – и вдруг пришёл письменный приказ срочно вернуться. И вот в спешке бросил полк на границе и приехал.

Бахрами всё время смотрит на портрет на стене, на нём изображена женщина небольшого роста, с блестящими чёрными волосами, глядящая куда-то вдаль; она держит под руку своего высокого и широкоплечего супруга. Причёска и одежда на портрете относятся к шестидесятым годам. Я смотрю на руки Бахрами. Не могу сказать, похожи ли они на те чёрные руки, которые душат меня во сне и наяву: те руки я никогда не вижу отчётливо.

Асгар указывает на бутылки со спиртным, расставленные на стойке, и спрашивает:

– Вы так и не бросили?

Глубоко вздохнув, Бахрами отвечает:

– Сегодняшний вечер не считается, как и завтрашний, и прочие.

Он потихоньку рассматривает меня. А меня разъяряют его добрые, дружеские взгляды. Быть может, он вообразил, что, если я не бросаюсь с кулаками, а веду себя цивилизованно, то и он сможет, в стиле политиков за столом переговоров, в очередной раз ускользнуть из рук закона. Ошибаетесь, господин! Но я не пойму, почему Асгар не переходит к делу, а всё тянет предисловия.

Бахрами несёт поднос с чаем. Если это не первый раз в жизни, то уж точно не более, чем второй, когда он взялся за поднос. При этом нагнуться он не утруждается. Он опёр поднос о свой выступающий живот и ждёт. Я не намереваюсь пить чай и не могу поблагодарить хозяина. Асгар выручает меня, взяв с подноса две чашки. В фарфоровой сахарнице я замечаю блёстку. При том, что Бахрами не живёт в этом доме, нигде не видно пыли. Он достаёт из кармана пиджака золотистую коробочку и говорит:

– Госпожа, посуда в доме, поверьте, чистая, я сам чувствителен по этому поводу.

Поняв, что он читает мои мысли, я прихожу в замешательство. Ему повезло, что он не назвал меня по имени, в противном случае чашка полетела бы ему в голову. Асгар отхлёбывает чай без сахара, потом, притронувшись к кончикам своих усов, говорит:

– Генерал, дело покойного Рузэ для меня не имеет никаких неясностей. Но неплохо будет, если вы лично изложите это событие ради успокоения дочери покойного.

Бахрами открывает крышку своей коробочки. Что внутри неё, я не вижу. Он слюнит указательный палец и погружает его в коробочку, неторопливо вращает его там. Потом побелевший кончик пальца суёт себе в рот и обсасывает его. Покончив с этим, он вытирает палец платком и закрывает крышку коробочки. Асгар, как ни в чём не бывало, молча наблюдает это зрелище.

Не открывая рта, Бахрами несколько раз делает вдох и отвечает:

– Господин Навари, вы конные, я пеший. Умоляю вас, не ломайте меня через колено и не ищите волоски в чашке с молоком. Что мне сказать? Прошли годы. Что бы я ни заявил, я, с точки зрения ханум, априори – убийца.

Асгар просил меня не вмешиваться и дать ему самому вести разговор с Бахрами. И я дала слово, которое сейчас держу, хотя искушение велико. Асгар берёт ручку и говорит:

– Начните откуда-нибудь, говорите.

– В тот проклятый день я хотел сдать моё табельное оружие, но дежурный по оружейной комнате отсутствовал. У меня был конфликт с начальством и состояние нервное. И с женой мы были в ссоре. Я ещё не вернулся домой, как начальник позвонил и приказал: бросай все дела и приезжай, есть важное задание. Дойдя до угла улицы Деразе, я увидел книжный магазин Мофида и зашёл, так как мне нужна была одна книга. В магазине я увидел Парвиз-хана и хотел уже уйти, когда он ухмыльнулся.

– Он что-то сказал? – спрашивает Асгар. – Оскорбление, ругательство?

– Нет, ничего такого. Не знаю, почему я в тот момент потерял контроль над собой. Я нацелил на него револьвер и потребовал извиниться. Градус спора поднимался. Господин Мофид остолбенел от изумления. Я хотел ударить его в грудь рукояткой, и тут револьвер выстрелил.

Асгар аккуратно записывает и замечает:

– То оружие, которое у вас было, нуждается для выстрела в двойном нажатии.

– Нет, клянусь душами всех умерших, я один раз нажал на курок. Так и в деле записано. Да и этот один раз был неумышленным.

– Даже в этом случае, – говорит Асгар, – обвиняемый должен быть осуждён за неумышленное убийство второй категории. Естественно, правомочность военного суда для вынесения такого приговора под вопросом. Уважаемый Генеральный прокурор принял это к сведению и подписал распоряжение о повторном рассмотрении дела.

– Я боялся тюрьмы, – говорит Бахрами. – И у меня была молодая жена. К тому же я понёс немалое наказание: меня лишили звания и отправили в ссылку; и умер мой отец. Если сейчас я повторно предстану перед судом, то что?! Я должен получить несколько приговоров?

У меня больше нет сил молчать, и я говорю:

– Вы сами хорошо знаете, что всё это вы специально запутали и что вы лжёте.

Асгар говорит:

– Тот факт, что господин Мофид был убит, разрушил всю ситуацию. В деле также есть большие документальные пробелы, что весьма затруднило судью.

Я добавляю:

– У каждого убийцы есть своя история. Истину нужно установить.

Бахрами, извинившись, закуривает сигарету. Он прилюдно жрал наркотики и совершил сотню грязных поступков, за которые не просил прощения, – а тут, видите ли, просит извинить! Он запрокидывает голову и выдыхает сигаретный дым кольцами. И говорит:

– Господин Йавари, вы – человек закона; известно, что вы стоите за справедливость, – вы что скажете? Неужели для меня нет никакого пути, чтобы незапятнанной осталась моя честь?

Асгар берёт хрустальную вазу, полную солёных фисташек и других орехов и семечек, и объясняет:

– Госпожа Рузэ говорит: если вы сознаетесь в преднамеренном убийстве, она откажется от своего права истца.

Бахрами ослабляет узел своего галстука розового цвета и отвечает:

– Допустим, я признаюсь в том, чего не совершал, что, ваш отец от этого воскреснет?! Я совершил ошибку и заплатил за неё полную стоимость, даже переплатил.

Бахрами начинает расхаживать по гостиной. Узел его галстука совсем ослаб, а белая рубашка вылезла из брюк. Асгар говорит:

– Генерал, в тот день вы тоже были под воздействием, не так ли?

Бахрами смотрит на Асгара своими маленькими боязливыми глазками и отвечает:

– Спасибо, уважаемый господин Йавари. Это пламя, оно само горит, бензина не просит.

Он садится и вновь достаёт свою золотистую коробочку. Всё делает в полной точности так же, как в первый раз, заканчивая процедуру глубокими вдохами. И заявляет:

– Сегодня режим не против сделать козлом отпущения кого-то вроде меня. Разве вы этого не понимаете?

– Вам угрожали? – спрашивает Асгар.

– Зачем вы втравили в это дело господина Пэжмана? – отвечает Бахрами вопросом на вопрос. – Этот подлец маму родную не пожалеет.

– Скажите точно, генерал, – говорит Асгар, – чего требовал Пэжман?

– Чтобы я и взял на себя убийство Парвиза, и ещё признался перед телекамерами, что в беременную женщину, которая оставила на витрине кровавый след, стреляли по моему личному прямому приказу.

– Так вас вызвали сюда благодаря Пэжману, – говорит Асгар. – Что вы теперь намерены делать?

– Я подавал прошение на имя его величества. Я всю жизнь служил династии. И сейчас являюсь командиром одного из крупных воинских соединений страны.

Бахрами в глубокой растерянности и сам понимает, что ему не за что уцепиться. Я хватаю свою сумочку и говорю:

– Мне здесь больше делать нечего. Думаю, что язык доктора Пэжмана он поймёт лучше.

Бахрами просит, чтобы я присела, Асгар тоже говорит сердито:

– Сядь, пожалуйста.

Я сажусь и добавляю:

– В тот день, когда он с разъярённым рёвом вылетел из лавки Мофида, он должен был подумать о сегодняшнем дне.

– Клянусь Богом, это неправда. Я не выходил из магазина до прибытия полицейского офицера Зарини. И Парвиз-хан был жив и дышал.

Доктор Шабих спросил: «Ты видела убийцу?»

Ответила: «Доктор Шабих, вы не доверяете мне и моим словам?»

Доктор Шабих сказал: «Ты была совсем молоденькая. Не волнуйся так. Ты очень много фантазировала об этом; ты преуменьшаешь и в то же время преувеличиваешь».

Острым носком туфли я терзаю тонкое ковровое покрытие гостиной. Бахрами своей последней фразой ответил на один из десятков вопросов, которые у меня есть об этом дне. Годами я хотела узнать: сколько ещё мой отец оставался в живых после выстрела, каковы были его последние слова, произнёс ли он, или нет, моё имя?

Бахрами немного успокоился. Повернувшись спиной ко мне и Асгару, он затягивает брючный ремень, а усевшись, стягивает на шее галстук. И говорит:

– Не спешите уезжать, госпожа. Вам пока очень многое неизвестно.

Видимо, он заметил моё страстное желание узнать как можно больше об отце.

– Я слушаю, – говорю я.

– Вам ведь неведомы мои длительные взаимоотношения с Парвиз-ханом? Или вы о них знаете? Внимательно выслушав меня, вы поймёте, что я не убивал Парвиз-хана умышленно.

– Генерал, – говорит Асгар, – даже если убийство было непреднамеренным, вы всё равно должны готовиться к тюрьме.

Тот зажигает сигарету и отвечает:

– Разрешите мне, уважаемый господин Йавари, сегодня вечером немного излить душу госпоже Рузэ и кое-что ей объяснить. Но у меня будет и небольшое условие. А именно: устраните из этого дела господина Пэжмана.

Я смотрю на Асгара, и он отвечает:

– Генерал, вы не в том положении, чтобы ставить условия. Госпожа Рузэ выслушает вас и примет решение.

– Я сегодня дёрганый не только от страха, – говорит Бахрами. – Но ещё и оттого, что в этом доме запахло цветами.

Мне непонятны подобные бессвязные речи, да я и не хочу в них вдумываться. Глаза Бахрами красные, и заметно его смятение.

– В детстве я был подвержен лихорадкам, – говорит он. – Несколько лет тяжело болел, но судьба моя была в этом мире. Потом болезнь ушла, но остался о ней слух. Люди не любят неизвестных им недугов и мстят тем, в ком их чувствуют. Меня не любили и как только ни называли: Бахрамом-придурком, бесноватым, эпилептиком.

Асгар невозмутимо грызёт миндаль и фисташки и записывает.

– Но какое отношение это имеет ко мне или к отцу? Отец тоже вас третировал?

– Слушай и не перебивай, – шепчет мне Асгар. – Он открывает личностный мотив своего преступления.

– Припадочный Бахрам превратился в высокого юношу и по-юношески влюбился в дочку соседей, – да ещё как влюбился-то! Вся округа болтала, что он потерял голову: от взрослого до ребёнка, все это видели.

Так издали начав повесть о своей жизни, к какой новости подводит меня Бахрами? Нет, не могу поверить, что он был влюблён в мою маму! Это невозможно. А Бахрами раздавливает сигарету в пепельнице и продолжает:

– Юноша из моей повести однажды собрался с духом и пошёл делать девушке предложение. Однако – о горе! – он узнаёт, что птичка оставила клетку: отец девушки уже согласился выдать её замуж за сына Исмаила Рузэ.

Сильные руки сдавливают мне горло. От спокойствия Асгара их давление делается ещё сильнее.

– Асгар, ты можешь так запросто сидеть и слушать этот бред?! – восклицаю я.

– А разве ты не хотела знать правду?! Тогда сиди и слушай. А вы продолжайте, генерал.

– А я почти всё сказал. Карты Парвиз-хана оказались сильнее моих, а отец Нази сделал свою игру. И я был опозорен на всю округу. Дважды пытался покончить с собой – еле спасли.

Асгар записывает ещё тщательнее, чем прежде.

– Вы не устали, генерал? Что было дальше?

Бахрами берёт свою золотистую коробочку и начинает манипуляции с ней. Об этой истории, которую он вкратце изложил, я даже не подозревала. За столько лет мама – которая вообще-то не отличается скрытностью – не сказала мне ни словечка. Неужели ни разу тяжесть этой тайны не заставила её возжелать облегчения?

– Мы подошли к развязке, – продолжает Бахрами. – В день свадьбы госпожи Нази я пришёл домой. У отца имелся длинный и широкий обоюдоострый кинжал, который он прятал в постельном белье. Кинжал уже был у меня в руках, когда появилась мама. Я готов был землю грызть от ярости. А она встала в дверях, раскинув руки, и сказала: только через мой труп. У меня начал мутиться разум. Видя моё состояние, мама говорит: если дашь слово, что забудешь о ноже, я скажу тебе кое-что, способное остудить твоё сердце и вернуть тебе спокойствие.

Асгар хлопает себя по лбу и восклицает:

– До сих пор я думал, что это Кербелаи – да помилует его Аллах – нарушил клятву! А после того, как новость дошла до Шамси, та уж раззвонила на всю округу.

Бахрами продолжает:

– То, что сказала мне матушка, сразу залило пожар. Узнав о слабом месте моего соперника, я мгновенно успокоился. Эта новость была поострее кинжала. Я годами чувствовал её смертельность. И говорил себе: одним словом я могу такую рану ему нанести, что жизнь его станет такой же чёрной, как моя, – так оно и случилось. Ведь это я изгнал его из квартала. А мысль об убийстве меня оставила напрочь. Сейчас я к вашим услугам. Но осуждение и тюремный срок в моём возрасте, да даже и смертная казнь, никакой прибыли вам не принесут. Проявите же понимание, сделайте шаг милосердия.

…Тот день, когда мы переехали в Солтанат-Абад, остался самым горьким в моей жизни. Проклятый день, который я никогда не могла забыть. Целый месяц перед тем папа с мамой ругались, и, наконец, мама победила, и нас вырвало с корнем из того квартала, который мне был дороже всего на свете. В этот чёрный день я впервые видела, как папа плакал. Кстати, о каком таком страшном оружии говорит Бахрами?! Я совсем перестала соображать. Рассказанная им история не может быть ничем, кроме попытки разжалобить суд! И я говорю:

– Асгар, а вы двое не могли бы объяснить мне, что вы обсуждаете? В вечер свадьбы моего отца и матери… что сказала этому господину его собственная мать?

– Прояви выдержку, – отвечает мне Асгар. – Я тебе всё объясню.

Бахрами провожает нас до ворот дома. Прощаясь за руку с Асгаром, он вручает ему завёрнутый в плотную бумагу пакет.

– Генерал, – спрашивает Асгар, – какая ещё новость содержится в этой обёртке?

– Я стал первым держателем этой вещи, – отвечает Бахрами. – Это семейный поэтический «Диван», который покойный дед Рузэ в ознаменование сделки, заключённой под общим ореховым деревом, – а отсюда и все наши беды, – передал моему покойному отцу. А ваш покорный слуга, в знак добрых намерений, вручает его вам.

…Асгар обеими руками вцепился в руль «Кадиллака» и, словно неопытный водитель, ни на что не обращает внимания, кроме управления машиной. А мне не терпится услышать его мнение!

– Я вся обратилась в слух, – говорю я.

– Я понимаю тебя, – отвечает Асгар. – Но что я могу добавить? Только пустые слова какие-нибудь.

Он не хочет говорить, а я не имею представления, насколько мне нужно добиваться услышать то, чего я не знаю.

– Что ты можешь сказать об общем ореховом дереве? – спрашиваю я.

– Ты знаешь, что земли вдоль улицы Деразе были собственностью хадж Исмаила и Кербелаи. Во время размежевания у них вышел спор насчёт этого орехового дерева, которое у нас во дворе. Посредником выступил хадж-ага Лавасани, и спор удалось решить, а для того, чтобы Кербелаи не потерял права на это дерево, хадж Исмаил в качестве залога вручил ему стихотворный диван.

– И о влюблённости Бахрами в мою маму ты тоже знал?!

– Мы были детьми и с утра до вечера торчали на улице. Кое-что я слышал, но не чувствовал того напряжения, о котором сказал Бахрами. Но слыхал я об этом много, да и видел многое из того, что скрывают. Я столько повидал на улицах, что это заставило меня отказаться от авиации, о которой я мечтал, в пользу юстиции, где я мог бы померяться силами с убийцами и прочими преступниками.

– Ты хочешь сказать, что все слова Бахрами – правда?! Что он ни в чём не солгал?!

– Где ложь, где правда, знает только Аллах. Но я его хорошо понимаю.

– Но почему я ничего не слышала об этом?!

– На улице Деразе все видели, как сильно любит тебя хадж Исмаил, потому и не дерзали рот раскрыть. А я разве не был тобой увлечён?

– При всём при том, я не пойму, почему ты сочувствуешь Бахрами?! Даже если рассказанное им – правда, сути дела она не меняет, она только говорит о сильной личной неприязни убийцы. Но этот субъект даже сейчас не готов сознаться в убийстве. Он даже простого извинения не принёс.

– Генерал попал в тяжкий переплёт. Он боится, что, если сознается в убийстве, то режим уже не оставит его в покое и сделает ответственным за всё.

– Но меня такие доводы не заставят расчувствоваться.

– А разве ты не желала соблюдения закона?

– Почему же? Я и сейчас этого желаю.

– Но ведь ты видишь, что на шею генерала хотят повесить чужую вину.

– Это проблема Бахрами и Пэжмана. А ко мне никакого касательства.

– Нахид, ведь ты не станешь добиваться справедливости противозаконным и аморальным путём. Я исхожу из того, что ты сама изначально сказала мне: что по делу Бахрами решать должен закон. Говорила ты это?

– Говорила и сейчас повторяю. Но где этот закон?! Вот ты – человек закона и связан моральными нормами, ты читаешь намаз, так вот и исполни закон.

– Я и сам понимаю, что с этим аппаратом и с этими кадрами большого толку не будет. Но и отбросить закон – не выход. Чем это будет отличаться от личной мести? Сегодняшний разговор с генералом открыл некоторые тупики, имевшиеся в его деле. И я предлагаю: наймём нетрусливого адвоката и, опираясь на действующее законодательство, добьёмся повторного суда над генералом. А когда он несколько лет проведёт в тюрьме, он поймёт, что всякий – это не всякий и что подход «ударил – бежал» был ошибкой.

Я беру с приборной панели пакет в плотной бумаге и разворачиваю его. Это «Диван Вахши Бафки[33]», на титульной странице которого крупными буквами выведено имя хадж Исмаила Рузэ. Текст я читать сейчас не могу. Само осязание старинной ценной книги – пусть даже побывавшей в руках Бахрами – наполняет всю меня энергией и восторгом.

Доктор Шабих спросил: «Ты каждую ночь видела хадж Исмаила?»

Ответила: «Часто его видела. Мне снилось, что хадж Исмаил берёт меня за руку и подводит к дереву. Отгребает землю от ствола и вытаскивает оттуда мешок. Развязывает его, и я вижу новорождённое дитя, но с усами. Хадж Исмаил берёт дитя на руки, смеётся громким и резким смехом и удаляется».

Доктор Шабих спросил: «А ты что при этом делала?» Ответила: «Мне было очень плохо. Я чувствовала, как две сильные руки сжимают мне горло. И я начинаю так брыкаться, что просыпаюсь».

Доктор Шабих спросил: «Ты узнала эти руки?» Ответила: «Нет, но это мужские руки».

Доктор Шабих: «Наяву они тоже появлялись?»

Ответила: «Когда я под большим нервным стрессом, то чувствую, как они давят мне горло. Но ни во сне, ни наяву я не вижу того, кому принадлежат эти руки».

В мозгу моём возникает вопрос за вопросом. Мы подъезжаем к дому, и я вижу, что, к счастью, Шамси не спит. И я, прежде всех других дел, иду прямо к ней и спрашиваю:

– Шамси-ханум, это правда, что Бахрами был влюблён в мою маму, Нази? Ты знала об этом?

– Что сказать, Нахид-джан? Да, сын Кербелаи был очень сильно влюблён в Нази-ханум, но судьба их не свела.

– А какая роль во всём этом у общего дерева?!

Асгар не прекращает покашливать. Шамси отвечает:

– Хадж Исмаил… под этим ореховым деревом… закопал пелёнки твоего отца…

* * *

Чьё-то горячее дыхание греет моё лицо. Это человек в белом. Он говорит:

– К счастью, она очнулась.

Шамси прикладывает влажный платок к моему лбу и восклицает:

– Проклятье моему не вовремя открывшемуся рту! Чтобы язык мой отсох!

Одетый в белое произносит:

– Температура упала. Но дежурьте рядом с ней, пока она не придёт в норму.

– Шамси, что случилось? – спрашиваю я.

– Опозорилась Шамси! Как отвечать буду перед Нази?!

Асгар тоже у моей постели. На губах его улыбка. Я трогаю низ моего горла и грудь, и рука становится мокрой.

– Пропотеть полезно для здоровья, – говорит Шамси. – Ну и ночку ты устроила: не заметили, как утро пришло!

Я смотрю на часы на стене.

– Уже шесть утра?!

Сбрасываю одеяло и опускаю ноги на ковёр. Беру из рук Шамси и залпом выпиваю кружку воды. Вкус её горек. Я пристраиваю подушку поудобнее и облокачиваюсь на неё.

– Надо зарезать жертвенного барашка, – говорит Шамси.

Слово за словом в памяти оживает всё то, о чём она сказала раньше. Поистине, моё самосознание пережило бурю! Я спрашиваю:

– Во сколько я заснула?

– Заснула?! – восклицает Шамси. – Ты брыкалась до самого утра. Нахид, этот мужчина, у которого руки в наколках, кто он?!

От взгляда Асгара мне становится стыдно.

– О чём речь? – спрашиваю я.

– Ты всё повторяла: «Я не принадлежу тебе. У меня есть наречённый жених». Нахид, мама Нази в курсе, что ты помолвлена?!

– Хватит, Шамси-ханум, – говорит Асгар. – Давай оставим её.

Шамси уходит и через несколько минут приносит чай и кристаллический сахар-набат. И говорит:

– Там к тебе пришли по делу.

На складку губ Шамси стоит посмотреть! Я удивляюсь:

– Ко мне?!

– Откуда мне знать, кто он? Паренёк с аккуратной шейкой, говорит, что с поручением от его отца.

– Ага! – я улыбаюсь. – Это Кейхан. Пригласи его, пусть войдёт.

Шамси закусывает кожу между большим и указательным пальцами руки и говорит:

– А чего это кокетство включила? Десять минут назад ты была без сознания и чуть ли не при смерти!

– Шамси-ханум! – обижаюсь я.

– Нахид-джан, в нашем квартале соблюдают правила благочестия. Неженатого молодого человека пускать в комнаты не рекомендуется!

Хоршид – не тот человек, который зря прислал бы ко мне Кейхана. Впрочем, всё возможно. Я не могу отказаться от приглашения Хоршида и вынуждена поехать с Кейханом. Асгар не против, он лишь напутствует: «Береги себя».

При виде Кейхана у меня начинают течь слёзы. После того разговора в машине мы лишь пару раз перезванивались, причём говорил больше он, а я слушала. Я не пойму, откуда в нём такое спокойствие. Он совсем не похож на молодых людей нашего времени. Ненаигранная безгрешность Кейхана заставила меня влюбиться в него. Он предупредительно открыл дверцу машины, но, всмотревшись в меня, застыл.

– Что-то случилось? – спрашивает он.

О той проказе, которая поразила мою душу, я, конечно, сказать ему стыжусь. Не поняв сама, что случилось со мной, как я могу кому-то исповедаться? Я вижу одно: переезд в Солтанат-Абад, убийство отца и скоропостижная смерть хадж Исмаила, наша эмиграция и полное разрушение моей психики – всё это коренится в событиях, о которых я не имела никаких сведений. И если я чем-то сегодня поражена, так это искусственным хранением тайн. Отказ открыть причину боли не способствовал излечению этой боли, в итоге я сегодня – перед некоей горой льда, уходящей вершиной в небо. И если бы я не приехала в Иран и осталась отрезанной от родни, я вообще бы никогда в этом не разобралась. Все эти беды – от одного любовного узла! Я говорю:

– Уважаемый Кейхан, я тебя совсем потеряла!

Щёки Кейхана втягиваются. Он как-то украдкой, незаметно подобрался ко мне и завоевал себе место в моём сердце. И вот он приходит в хорошее настроение и говорит:

– Не успев приехать, ты уже обогнала многих. Я горжусь тобой.

– Всё ещё переживаешь по поводу моего ареста и потом – происшествия у мечети аль-Гадир?! Но это глупо!

– Я догадался, что ты – революционная подпольщица, но тот, кто это подтвердил, потребовал молчания.

– И кто же это был?

– А всё тот же Салман. Он мне не раз повторил: Кейхан, не делай ошибку, посмотри, как она одевается. Эта девушка – не та, за кого ты её принимаешь!

Зачем он мне это говорит?! Я недоумеваю:

– О чём ты, вообще?

– Я отвечал ему: Господь знает сердца верных. Тот самый народ, который голыми руками изгнал отца нынешнего шаха, то и дело обвинялся в безынициативности и в эгоизме. Но нельзя смотреть на поверхность.

Полковник Машаех, Пэжман; а теперь к маньякам прибавился ещё и Салман! Что-что, а такие слова не говорят из сочувствия к тебе. Те холёные руки, которые я видела, не принадлежат людям, которых можно взять голыми руками.

– Салман женат? – спрашиваю я.

– Нет! А почему ты интересуешься? Из-за злословия отца? Салман дал зарок.

– Кейхан, не следует позволять другим вмешиваться в твою личную жизнь. Это неверная стратегия.

Вена на его лбу вздувается. Я это вижу даже в профиль. Эту черту он унаследовал от матери.

– Согласен, – говорит он.

Это «согласен» он произнёс без решимости, так что я не думаю, что он легко освободится от хватки Салмана.

– Так рано утром – какое дело ко мне у Хоршид-хана? – спрашиваю я.

– Не знаю. Отец в последнее время даже ночевать домой не приходит. Теперь хосейние ему как дом – хотя нас он там не принимает.

– Почему ты с ним не можешь просто обо всём договориться?

– Он уходит от контакта.

– И ты, и Хоршид-хан – люди разумные и логически мыслящие. Почему же вы не можете понять друг друга?

– У меня с этим нет проблем. Это отец не хочет видеть ничего вокруг себя. Ещё он очень любит посторонних. Всегда предпочитает чужих собственной семье.

– Кейхан, ты сейчас меня имеешь в виду?

– А почему отец до сих пор ни разу не пригласил собственных дочерей к себе на работу?

– Может быть, они не выразили интереса или обстоятельства не дали.

– Это всё отговорки.

– Но ему ты задавал этот вопрос?

– Я же говорю: он уходит от контакта.

Около хосейние стоит «Мерседес» Хоршида. Ни я, ни Кейхан не хотим расставаться, но делать нечего: Хоршид меня ждёт.

– Ты не хочешь повидаться с отцом? – спрашиваю я.

– У нас сейчас нет общих дел.

– Вы не в ссоре с ним?

– Да нет.

– Передать ему что-нибудь?

– Передай, чтобы он был с нами, а не с мировой историей.

– Ты весь в ревности? А говорят ещё: женщины ревнивы.

– Всего тебе хорошего.

– Береги себя. Я бы в этом городе не могла водить машину.

– Как только пожелаешь, я к твоим услугам. От тебя только знак, от нас – поспешить исполнить.

Он нажимает на педаль газа, и я не успеваю ответить на его последнюю, столь нежную фразу. Впервые он так явно выразил приязнь ко мне. И мои ноги оторвались от земли, и я уже забыла обо всех моих бедах. Кем бы и каким бы ни был Кейхан, но желание его идёт из глубины души. И я посылаю ему вдогонку поцелуй.

Сворачиваю в переулок возле входа в хосейние и вдруг вижу Салмана. Прислонившись к столбу электропередачи, он крутит цепочку. Делаю вид, что не заметила его. Он мне не нравится до полного отвращения. Подойдя к дверям, звоню трижды. Открывает Хоршид и говорит:

– Очень вовремя вы приехали. Кстати, ваш завтрак готов.

Я прячу в карман пальто свои чёрные перчатки. Сразу иду к надписи на портике хосейние и восклицаю:

– Это та же надпись?! Господин Пирния, вы совершили чудо! Сравните с фото, которые я сделала несколько дней назад… Глазам не поверишь!

Хоршид берёт фотографии и спрашивает:

– Госпожа Рузэ, что-то случилось? Почему у вас глаза ввалились? Вы не больны?

Я провожу рукой по лицу. Боже мой, это тот бессердечный отец, о котором говорит Кейхан?

– Думаю, что я вчера простудилась.

Хоршид тяжело вздыхает.

– Кейхан уехал? Он хороший парень, хотя витает в мечтах. И я очень беспокоюсь по этому поводу.

– Почему вы им не руководите?

– Мои слова ему неприятны, я это знаю. Но эти шипы в тысячу раз ценнее благоухания искусственных цветов.

– Но Кейхан ведь нуждается и в любви.

Глаза Хоршида наполняются слезами. А я вовсе не хотела этого! Я как застрявший в глине осёл: не знаю, как теперь вытащить разговор.

– Вам нравятся фотографии?

– Да не оскудеет рука ваша! Я имею в виду: фото очень хорошие. Кстати, госпожа специалист, где ваша камера? Архитектора тоже снимите на память, это не будет лишним. Ваши годы молодые, а я-то уже старик.

– Я собиралась впопыхах и забыла камеру… Но в следующий раз возьму обязательно!

– Налла! Налла! – этот возглас разбивает тишину хосейние, и довольно шумно появляется мужчина в чёрном. Мелькают в воздухе его чётки с крупными бусинами жёлтого цвета. Ещё издали он приветствует Хоршида:

– Бог в помощь, ага Хоршид!

При виде каменной надписи полные губы мужчины в чёрном расцветают в улыбке:

– Вашим рукам нужно памятник из золота поставить!

Собственные руки мужчины отличаются тем, что на правой отрезан с корнем указательный палец, там некрасивым комком заросла плоть.

– Работаем с Божьей помощью, вашими молитвами, – отвечает Хоршид.

– Я знал, что к Тасуа[34] вы поспеете.

– Госпожа специалист нам немало помогла, – говорит Хоршид. – Она – внучка хадж Исмаила Рузэ, светлая ему память.

От похвалы Хоршида я растерялась и не знаю, что сказать. Мужчина в чёрном в знак уважения прикладывает руку к груди и говорит:

– Всё, что у нас есть, – по благим молитвам ветеранов и уважаемых шейхов из мирян. Да помилует их всех Аллах!

Асгар – из вредности, что ли, – ни словечка мне не сказал о знакомстве Хоршид-хана с хадж Исмаилом. И я спрашиваю:

– Вы были знакомы с хадж Исмаилом?!

Мужчина в чёрном пристукивает по земле каблуком:

– Вы помните это всё, ага Хоршид? По воле Аллаха, он тридцать лет здесь стоял, приложив руку к груди, в дни траура отдавал дань уважения посетителям хосейние.

– И в чтениях он участвовал, – добавляет Хоршид.

Мужчина в чёрном отвечает на это чем-то вроде духовного двустишия:

– Помощника такого нам лишь Господь даёт; к источнику святому в раю нас приведёт.

Не знаю почему, но Хоршид сегодня весьма чувствителен, и вот опять в глазах его блеснули слёзы. Он говорит:

– В этом году мохаррам для меня особенный. Друзья вспоминаются, и я их вижу одного за другим, проезжая мимо той или иной хосейние.

– Ага Хоршид, я к вашим услугам, – говорит ему гость, а Хоршид обращается ко мне:

– Относительно вашей проблемы я тактично поговорил с хадж-агой Ширази, – он указывает на мужчину в чёрном. – Хаджи точен в своих делах и всегда режет, лишь семь раз отмерив. Так вот сейчас нить и ножницы в ваших руках.

Я поражена. А господин Ширази говорит мне:

– Мы не нарушаем законов шариата, но никому и не позволено говорить языком жестокости и насилия с шиитами имама Али. Ты, сестра, скажи то, что у тебя на сердце. Если дело твоё совпадёт с нашим, то и в добрый час. Если не совпадёт, то неприятное и постыдное мы возьмём на себя, а добрая часть будет вашей.

– Не знаю, какими словами благодарить вас, – отвечаю я. – Вы застали меня врасплох. Мне в этой поездке везёт на знакомство с достойными людьми. К счастью, тот господин, который дал мне слово оказать помощь, относится к своему делу серьёзно, и, как мне кажется, он способен решить мои проблемы.

…Ширази ушёл, а Хоршид-хан говорит мне:

– Есть ещё одна вещь, о которой мне немного стыдно сказать.

Теперь уже в моих глазах собрались слёзы. Какой глубокий смысл скрыт в том, что человеку, из беспросветности горя и нужды, открывается некий путь, не дающий умереть надежде!

– О чём вы говорите? – отвечаю я. – Вы мне как отец. Будьте спокойны.

– Действительно, речь пойдёт о семье и о родственных связях, – говорит Хоршид. – Кейхана никто не знает лучше меня. Он легковерен, тороплив, но чист и вырос в правильных установлениях. Я вижу, что он, как говорится, «поплыл». И мать его это заметила. Решение за вами. Если вам это неприятно, то вам стоит только сказать, и я знаю, как его осадить.

Глава девятая

«Замок Венеры» уже не производит того впечатления новизны, что раньше, и пышная людская свита отсутствует. Хуже всего то, что исчезли два воина в боевом облачении ахеменидской эпохи. Сегодня я обещала Хоршиду быть у него, но не смогла отказаться от приглашения на обед Пэжмана. Вчера Хоршид должен был мне что-то сообщить, и я поехала в хосейние, а потом спокойствие этого места так повлияло на меня, что я осталась там допоздна, обрабатывая на веранде высеченные на камне надписи, часть слов которых сделалась нечитаемой. Быть может, если бы я не поехала туда и не занялась моей любимой работой, я вообще сошла бы с ума.

Вчера я действительно была на грани безумия. Моя эмоциональная привязанность к отцу и матери получила страшные удары, и мозг мой переполняли вопросы. То, что мой отец был приёмным ребёнком, найдёнышем, не было существенным ни для его жизни, ни для меня сейчас; однако почему он одержал верх в соперничестве с Бахрами?! И по какой причине мама, Нази, столько лет вела себя столь скрытно?!

Пэжман мнёт свою неровно торчащую бородку и говорит:

– За последние месяцы всё в стране развалилось. Мы в процессе исчезновения.

Рот Шахлы вытягивается. Она теперь прикрывает волосы платком и тёмно-коричневым карандашом увеличила свои брови.

– Док, что-то случилось?! – спрашивает она.

Манеры Шахлы не изменились. Она стала чуть полнее и белее, холёнее; если я скажу ей об этом, то вообще зазнается. Пэжман отвечает:

– А ты не видишь, что нам наступили на горло и давят всё сильнее?!

Пэжман подзывает Морада, в облике которого я не вижу изменений, и набрасывается на него:

– Ты как на стол накрыл, обезьяна?!

И правда, стол грязен и в беспорядке. Морад отвечает:

– Господин, чем мы виноваты, господин? Директор бежал, и никто у нас не хочет работать, господин.

– А какой осёл сказал, что директор бежал?! Доктор Тадиби перешёл на госслужбу. Ну, в общем, ты не стой, проваливай с глаз моих.

– Господин, наша работа здесь, господин, куда проваливать нам?!

Пэжман кидает в Морада сахарницу. Тот уклоняется, и сахарница ударяет в отделанную зеркалами колонну. Люди, сидящие за ближними столиками, смотрят на нас и качают головами. Вскочивший Пэжман громко говорит:

– Этот холуй, мало того, что каждый вечер с крыши «Аллах акбар» кричит…

Шахла тоже вскочила и держит Пэжмана за руку:

– Не порти себе кровь! Сядь, успокойся!

Она прикуривает сигарету и вставляет её в губы Пэжмана, тот говорит:

– Подлые душонки так довели, что я и закурить забыл.

Я с трудом заставляю себя не начинать разговора и ни на что не жаловаться. Что я могу сказать Пэжману? Это Шахла прицепилась к нему и не отлипает. А Пэжман смотрит на мои руки в ссадинах и спрашивает:

– Сказать, чтобы вам принесли крем «Нивея»?

– Что ты сделала с ними? – Шахла берёт мою руку. – Тебе не стыдно?

Я улыбаюсь, но молчу. Пэжман оперся на левый локоть и кистью водит взад и вперёд:

– От нас отмежёвываетесь, Нахид-ханум?! Посещаете хосейние, дружите с архитектором. Революционеркой стали?!

– Он правду говорит?! – восклицает Шахла.

– У меня парень появился, – отвечаю я. – Студент-филолог. Вот в связи с этим…

Шахла щиплет меня за щёку:

– Сети ставить – дело похвальное. Он красавчик? Высокий? Широкоплечий?

Пэжман смотрит на меня так, будто видит на моей голове рога.

– О первой же вашей поездке в хосейние я получил сведения. Ничего тогда не сказал, потому что не думал, что это может повториться. Да и ни в чём вы не виноваты, вина следователя Навари, что он взял девушку из такой семьи. Место следователя по особо важным делам Тегерана – это что, мелочь?!

Пэжман узнаёт обо всём быстрее, чем я могла бы предположить. Может быть, Асгар правду о нём говорил.

– Пэжман-хан, я не слышала, чтобы вас называли мстительным интриганом.

Тот прикуривает следующую сигарету от предыдущей и говорит:

– Влюблённость юноши в девушку, отведавшую Запада, меня не удивляет, но меня удивляет: а что вы там нашли? Если бы вам был нужен муж, я мог бы порекомендовать очень достойного.

Пэжман не хочет ослаблять свою хватку, и я перехожу в контрнаступление:

– Если бы власть, вместо того, чтобы вмешиваться в личную жизнь людей, занималась делами страны, то положение в ней было бы гораздо лучше.

– К примеру, что нужно было бы сделать, чего мы не сделали? Чего не хватает народу?!

– У властей есть сведения о состоянии тюрем? Обвиняемых по политическим статьям держат вместе с наркоманами и сумасшедшими, при громадной переполненности камер! Ни одежды, ни пищи, ни душа…

Шахла протягивает мне бокал с апельсиновым соком:

– Так ты не сказала: какой из себя парень? У вас всё сговорено уже?

Вкус сока успокаивает, и я отвечаю:

– До той стадии, о которой говорит глубокоуважаемый доктор Пэжман, нам ещё далеко. Дело не зашло дальше нескольких мимолётных встреч. До совместной жизни – очень и очень долгий путь.

Пэжман смотрит на меня и улыбается:

– У девушки ни стыда, ни совести. Почему вдруг я стал глубокоуважаемым доктором?

– Простите, пожалуйста. Я в последнее время плохо себя чувствую.

– Вообще вы правы, – говорит он. – Все эти годы те, кто наверху, слышали только лесть и восхваления, а теперь, когда открылись ошибки, они глазам своим не верят.

Пэжман берёт в руку бокал и продолжает:

– Если бы его величеству обо всём доложили в тот самый день, когда охрана супруги второго человека в САВАК стреляла в несчастного инженера в универмаге на улице Джордана, – САВАК не был бы в том положении, что сейчас.

Я не знаю, о каком подвиге САВАК говорит Пэжман: в эти дни я слышала о многих преступлениях и о безжалостности саваковцев.

– Морад, смена блюд! – командует Пэжман.

Противнее всего то, как Шахла начинает против этого возражать. Морад держится напуганно. Он принёс зелёного цвета бутылку, завёрнутую в белое; движением большого пальца посылает её пробку в потолок. Пэжман не отрывает глаз от пены в горлышке бутылки; распространяется мягкий запах. Пожелав нам здоровья, Пэжман выпивает бокал залпом. Тут же Морад его наполняет вновь и отступает на два шага.

– Итак, Нахид-ханум, – говорит Пэжман, – мы заключили сделку, правильно? Я своё слово не нарушил или нарушил?

– Нет.

Он выпивает залпом второй бокал и продолжает:

– Генерал лёг на дно.

– Я вас не понимаю.

– Генерал несколько лет служил в пограничном районе. Он знает там всех проводников. Мы немного промедлим, и птичка вылетит из клетки, то есть Бахрами будет гулять по улицам Нью-Йорка.

Даже больше, чем та новость, которую он сообщил, меня раздражает то, как Пэжман щёлкает пальцами. В глубине его глаз – когда он произнёс фразу «по улицам Нью-Йорка» – мелькнула ядовитая усмешка.

– Я продолжаю наше сотрудничество, – говорю я. – Вчера я ездила в хосейние потому, что психологически очень плохо себя чувствовала и не могла бы делать нашу с вами работу.

Пэжман кладёт обе ладони на стол и заявляет:

– Клянусь святынями всего мира: если бы руки мои не были связаны, я бы сумел организовать арест генерала, причём бесплатно и безвозмездно, но в таких условиях ничего не могу сделать.

– Я не поняла вас!

Он скребёт низ шеи:

– Вокруг хосейние очертите границу. Слышали меня? Вы должны только на виллу ездить и работать там, чтобы я видел, что я могу сделать.

Он положил голову на плечо Шахле. Она успокаивающе гладит его лицо и волосы и мурлычет:

– Нахид хорошая девушка. Будь спокоен о ней.

Веки Пэжмана так отяжелели, что он с трудом поднимает их.

– Шахла, – говорит он, – скажи твоей подруге, что у меня есть желание сделать доброе дело в мире друзей. Скажи ей, если она сама себе дорога, пусть не появляется в хосейние.

Я беру сумочку и выхожу прочь. Быть может, прогулка пешком успокоит меня. И я иду в ногу с ревущим потоком мутной от глины воды, плещущей на улицах города. Такой реки я ещё не видела. Рыжие и кофейного цвета листья устилают узкую ленту тротуара. Всю мою жизнь я всматривалась в цвета и силуэты минувших веков и не видела форму и цвет того, что вокруг меня.

Вчера вечером мы с Хоршидом поехали в дом Хатун. Адрес свой она дала мне в тюрьме. И когда позади клеёнки я увидела троих её маленьких детей, лезущих друг другу на головы, я стала противна сама себе. Возненавидела себя, проедающую отцовское наследство и злословящую обо всём на свете. Вчера у меня была и возможность расспросить Хоршида о его дружбе с хадж Исмаилом. Он сказал, что хадж Исмаил был его знакомым по бане и дням досуга, но он лишь после сватовства Асгара к его дочери узнал, что Асгар – сын сестры хадж Исмаила. Он сказал мне: «Захру познакомил с Асгаром наш сосед и мой давний коллега. Господин Могими – ровесник покойного отца Асгара, и он хотел помочь Асгару поскорее наладить семейную жизнь. Я поначалу отверг сватовство из-за разницы в возрасте и из-за того, что Асгар работает на государство, а потом понял, что жених – родственник хадж Исмаила. Асгар тоже, узнав обо всём, очень обрадовался».

Дождевая река расширяется. Небольшой приток с прозрачной водой вливается в неё сбоку. Я вижу последний зелёный лист на ветке, срываю его и бросаю в воду. И иду за ним – немногие прохожие, видя мою детскую игру, улыбаются. И тут я спотыкаюсь. И чувствую, что мне уже не хочется идти в хосейние. Пэжман испортил мне этот день. Он опасный интриган, но, кажется, он не соврал. Убийца отца – под шумок отвлекающих разговоров – взял да и сбежал. И больше у меня ничего нет в запасе. Случилось именно то, о чём предупреждала мама: я разбудила спавшую змею.

Натерев на ногах мозоли, я подхожу к дому. И вижу вышагивающую перед воротами фигуру: это Кейхан. Несколько шагов я пробегаю и издали приветствую его. Его сверкающий взгляд возвращает мне надежду. Он говорит:

– Я задолжал тебе посещение Тегеранского университета и пришёл отдать долг.

Я прижимаю руки к груди:

– Нет, дорогой Кейхан, того первого раза, что мы были в университете, мне хватит на семь поколений вперёд.

– Но ведь ты хотела что-то передать доктору Негах-бану!

– А что передавать?! Письмо профессора Бэрка исчезло в день той самой манифестации. Разве ты не сообщил об этом твоему учителю?

– Почему же? Сообщил.

Я топаю ногами, словно ребёнок:

– Но как я буду выглядеть? С каким лицом я приду к доктору Негахбану и что ему скажу? Ты назначил время встречи с ним?

– Нет, но я знаю, что сегодня он в университете допоздна. И, если мы его не увидим, потом он нескоро появится на факультете.

Мы заходим в университет через ворота Тахте-Джамшид. Название этого входа сообщил мне Кейхан. Он шагает быстро, а я отстаю: недавно купленные сапоги ещё не разносились. Университет печален и тих. Перед филологическим факультетом болтает о чём-то группа юношей и девушек. К нам идёт девушка с волосами, обрезанными по-мальчишески, и восклицает:

– Ну надо же! Кейхан, и ты?!

Но Кейхан бегом устремляется в здание, а девушка свистит ему вслед. Я догоняю и спрашиваю:

– Почему ты не ответил ей?

– Это одна из подозрительных личностей, оставь её в покое.

Внутри факультетского здания тоже безлюдно. Сегодня я добилась одной из моих целей, и моё сердце поёт. На втором этаже – ни души. Одна из дверей приоткрыта. Я чувствую робость. Стук моих каблуков наполняет всю аудиторию. На доске – стёртая надпись, но, хоть и с трудом, я её прочитываю: «Смерть диктатору». А над доской прибита к стене фотография шаха и шахини в профессорских одеяниях! На их лицах – любезные улыбки. Я сажусь, а Кейхан стоит у дверей в ожидании. На рукоятке кресла, на котором я сижу, кто-то изобразил пронзённое стрелой сердце. Кейхан спрашивает меня: «Может, пойдём?»

Я вожу пальцем по выпуклости сердца. Судя по всему, вырезали остриём ножа. Снимаю золотой колпачок с моей чёрной ручки и пишу на тетрадном листке: «Хотела бы я знать, чего больше в стреле, поражающей сердце: безжалостности влюблённого или самоотверженности самого сердца, ставшего щитом от беды? Быть может, в жарком и быстром биении есть то, что притягивает остриё, или, возможно, сердце чувствует себя вечным и потому уверено, что никакая сталь его не одолеет».

Это послание я прилепляю жвачкой к ручке кресла и встаю. Кейхану любопытно, но я сумочкой загораживаю листок: «Прошу, не читай, будь добр».

Его щёки втягиваются, и он ничего не отвечает. Может, мне и хотелось бы, чтобы он проявил больше настойчивости, но он этого не сделал. И вот мы в широком полутёмном коридоре третьего этажа. Дверь одного из кабинетов открыта, и Кейхан, кашлянув, заглядывает в неё:

– Здравствуйте, можно войти?

– Прошу вас, – отвечает худой мужчина в коричневом костюме в полоску.

– Профессор Негахбан, – Кейхан прикладывает руку к груди, – вот та девушка, о которой я вам говорил. Простите, что мы пришли, не предупредив.

– Да, я помню, – говорит Негахбан, слегка помедлив.

– Доктор Эзатолла Негахбан?! – радостно переспрашиваю я. – Авторитетнейший специалист по древней истории?!

Аккуратно расчёсанные седеющие волосы профессора чуть прикрывают сверху его уши. Он отвечает:

– Да, это я. Пирния сказал мне, что вы работаете с профессором Бэрком. Он, наверное, тоже постарел?

– Даже не знаю, как ответить вам, профессор. Я очень рада с вами увидеться. Профессор Бэрк – мой учитель, и он работает как часы. А вот я опозорилась, потеряв его личное письмо к вам, – оно исчезло в результате страшного происшествия, которое со мной приключилось.

На губах учёного появляется горькая улыбка, и он отвечает:

– Очень жаль; однако ничего не поделаешь. Перейдём к главному. Пирния мне рассказал о вас и о ваших затруднениях. И я ответил ему, что, если я чем-то могу вам помочь, то я готов.

– Профессор, – подхватывает Кейхан, – как я вам говорил, госпожа Рузэ совершенно случайно познакомилась с Пэжманом и посещает его известную виллу. И я хотел просить вас прояснить для госпожи Рузэ ситуацию с мафией расхитителей старинных вещей и с их преступлениями.

Я едва верю тому, что слышу это от Кейхана. От кого он узнал о моих поездках на виллу Пэжмана? Профессор, тяжело вздохнув, говорит:

– Вопрос о культурном наследии и о незаконной торговле древними памятниками этой великой цивилизации – жгучий и больной. За многие годы совершено столько непростительного, что язык отказывается говорить.

– Подручные САВАК, – добавляет Кейхан, – несколько месяцев назад прямо в университете напали на профессора с ножом, и он лежал в больнице.

Негахбан снимает очки в каучуковой оправе и долго смотрит в окно.

– Мой смелый юноша, – говорит он Кейхану, – мы имеем дело с бандой грабителей. Я много лет в одиночку боролся с этим. Доктор Пэжман – он же доктор Гасеми – окончил Сорбонну и был блестящим студентом, но дёшево продался и стал участником мародёрского проекта.

Кабинет вокруг меня закружился. Мне сжало горло. Такой позор не смоешь водами семи морей. Я выхожу из кабинета профессора, натыкаясь на стены, а потом пускаюсь бегом. Глаза мои не находят выходную дверь. Кейхан, запыхавшись, нагоняет меня с моей сумочкой и фотокамерой. Я кричу ему:

– Это Асгар тебя настроил?

– Я сам это предложил! – отвечает он. – Я не хотел вмешиваться, однако…

– Ты предложил? А кто ты мне, чтобы так обо мне заботиться и разъяснять ситуацию?! Не предупредив меня, привести к профессору и так унизить! Что он теперь обо мне подумает?

Я забираю у него сумочку и фотоаппарат и намереваюсь уйти. Кейхан опять догоняет меня:

– По крайней мере, позволь мне найти такси. Ты ведь не знаешь наших улиц.

– Я сама себя стыжусь, – говорю я. – Я давала клятву быть хранителем древних вещей, а не участвовать в их воровстве.

– Твоё сотрудничество объяснялось отсутствием информации. Ты не знала, что они за люди. Я, когда узнал, сказал, что Нахид-ханум, должно быть, таким образом снискала расположение монаршего двора, чтобы добывать там информацию. Асгар ответил, что об этом нет речи.

Мы идём с Кейханом плечо к плечу. Моросит дождь.

– Почему ты не надел плащ? – спрашиваю я. – И зонтика у тебя нет.

Щёки его втягиваются.

– Прости, что я создал тебе проблемы, – говорит он.

Я останавливаюсь лицом к лицу с ним.

– Ради Бога, не будь таким положительным. Прости меня ты. Я не должна была кричать на тебя. И обязательно передай мои извинения профессору. Я себя перестала контролировать: мне стало душно.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает он. – Пэжман, судя по всему, человек опасный.

– Как сказал поэт, «в чёрную руку попало с чёрным пером крыло»…

Шамси я застаю за приготовлением салата по-ширазски. В качестве основного блюда ужина готовится плов из риса с фасолью. Постель тётушки в зале передвинули. Тётушка – в полудрёме. Как жаль, что Шамси столь строга – иначе и Кейхан смог бы с нами поужинать! Я с тревогой вспоминаю сегодняшние слова Пэжмана. Бедняга Асгар впустую предупреждал меня, что Пэжман – саваковец; я не поверила. И какой прах мне теперь сыпать на мою голову? Вероятность ареста убийцы отца, как и вероятность его побега, были малы, а угроза, нависшая над хосейние и Хоршид-ханом, теперь увеличилась. Под левой рукой тётушки я вижу семейный «Диван» Вахши Бафки и спрашиваю:

– Шамси-ханум, а что делает книга в руках тёти?! Ведь этот «Диван» – ценный памятник старины!

– Пока не возьмёт в руки эту книгу, она не успокаивается.

С кружкой воды в руке я присаживаюсь к постели тёти и переспрашиваю:

– Шамси-ханум, ты уверена?!

– Неужели я опущусь до столь низкой лести? – отвечает та.

Я вынимаю книгу из-под руки тётушки, и она выказывает беспокойство. Высунулся её язык и облизал губы. Я вновь кладу стихи ей под руку, и она удовлетворённо вздыхает; пульс её обычен. Мне очень хочется узнать причину такой её реакции, и я опять забираю у неё книгу. Тётя начинает беспокоиться. Шамси кладёт ей ладонь на лоб и говорит:

– Онемевшая ты наша, ведь нормальная у тебя температура.

– Не беспокойся, дело не в этом.

– Я знаю. Она тебя увидела – растревожилась.

Я листаю «Диван». Рукописную надпись на первой странице я рассматривала неоднократно. Бумага пожелтела, а чернила выцвели.

– Шамси-ханум, – спрашиваю я, – а ты не знаешь, чей это почерк? Асгар не знает.

– Аллаху лишь ведомо, – отвечает Шамси. – Поколения прошли. Но у нас есть такое же: это почерк братца Носрата.

Я листаю книгу дальше. Некоторые страницы слиплись, на других есть пометки на полях. На последней странице книги написана фраза, на которую я раньше не обратила внимания: «Достоверно… “Диван” весьма ценный, но, к сожалению… Законы, чтение 9/10/16»

Над этими фразами чернилами другого цвета написано: «Моему любимому дитяти… Глупейший из глупцов тот, кто этот “Диван”…»

Под этой надписью поставлена печать овальной формы, которая стёрла часть слов; от самой же печати остались лишь несколько ярко оттиснувшихся звёзд. Ногтем большого пальца я отделяю склеившуюся страницу и нахожу там прилипший к бумаге седой волос, скорее всего, женский. Я подношу его к глазам тётушки и спрашиваю:

– Дорогая тётя, это чей волос? Ты узнаёшь его?

Зрачки тётушки приходят в движение. Вокруг её губ пена. Она вцепляется в постель. Приподнимается и говорит:

– Мамочка, где ты?

Проходит несколько секунд, пока Шамси осознаёт то, что случилось. Она вскакивает:

– Заговорила? Это Туба сказала?!

– Асгар! Асгар где? – спрашивает тётя.

От звука её хриплого голоса Шамси приходит в неописуемое волнение и восклицает:

– Туба, ты всегда была неблагодарной! Я уже сколько месяцев днюю и ночую с тобой, а ты спрашиваешь маму и Асгара!

Шамси осторожно помогает тётушке лечь. Моё изумление от происходящего не уменьшается. Шамси садится рядом с тётей и, указывая на меня, спрашивает:

– Узнала её?! Это Нахид, дочь Нази.

Я глажу тётушку по голове. Её окрашенные хной волосы – влажные. Она тоже трогает свою голову и спрашивает:

– Шамси, где мой платок?

Шамси срывает с головы свой зелёный платок и машет им в воздухе:

– Слышала?! Она сказала «Шамси»!

И Шамси начинает танцевать «чупи» – «танец с платками». Учитывая её возраст и вес, танцует она прекрасно; и коленка её прошла. Схватив меня за руку, поднимает и меня; и мой танец с ней вдвоём становится одним из незабываемых впечатлений этого путешествия. Наконец мы обе выбиваемся из сил, и запыхавшаяся Шамси восклицает:

– Ну ты даёшь! А при твоей образованности – не подумала бы! Но за Нази тебе не угнаться.

– Шамси, стыдись, – говорит ей тётя. – Дай мне платок.

Шамси набрасывает свой платок на голову тёти и говорит:

– Теперь ты спокойна? Нахид все наши плеши и паршу видала, но глаза закрыла.

Тётушка разводит руки, и я бросаюсь в её объятия. От неё пахнет моей любимой тётей.

– Нази где? – спрашивает она.

– Дорогая тётя, мама не приехала. Я одна приехала.

– Одна?! А где Асгар?

– Асгар?! – восклицает Шамси. – Разве его невеста это позволит?

– Его невеста?!

– А ты не знала, Туба? – говорит Шамси. – Асгар сделал предложение дочери архитектора Хоршида.

Тётушка опять вцепляется в постель и силится сесть, но не может.

– Вообще-то, ты не можешь двигаться, – говорю я ей. – Тебя парализовало.

Тётя берёт меня за руку:

– Нахид, прости меня!

Я даю ей седой волосок и спрашиваю:

– Ты знаешь, чей это волос?

Из её глаз начинают течь слёзы, и она говорит:

– Мама была благочестива и образованна; одарённее и грамотнее многих мужчин. Часто перечитывала «Шахнаме» и этот «Диван». Бедняга в конце жизни теряла волосы: везде, где присядет, оставляла их. Я сама видела. Это её волос – да помилует её Аллах.

Сердце моё не на месте, и даже напоминающее чудо выздоровление тёти меня не очень радует. Каким бы подлецом ни был Пэжман, он не соврал – тем более, ведь он был пьян. И, как я себя ни успокаиваю, тревога моя не уходит. Я боюсь, что своим бездействием или ещё чем-то ставлю под угрозу жизнь Хоршид-хана. Если бы у Кейхана были нормальные отношения с отцом, я бы сказала Кейхану. Других членов семьи Пирния я не хочу тревожить попусту. Но сама решаюсь ехать в хосейние и вызываю по телефону такси. Скажу Хоршиду обо всём; надо было сразу поехать туда и облегчить душу! Поцеловав тётю, я прощаюсь с ней, а её «Да хранит тебя Бог» – лучшее мне напутствие.

Машина Хоршид-хана стоит на обычном месте. Немного успокоившись, я трижды звоню в заливистый звонок. Сильно похолодало, и я дрожу. Поднимаю воротник пальто. Может, он отошёл в умывальник, потому и не открывает? Вчера он мне дал ключ от хосейние, но я не осмеливаюсь заходить одна. Он сказал: «Если будет острая необходимость, воспользуйтесь ключом». Есть ли сейчас такая необходимость или её нет? От безлюдности улицы в душе моей становится ещё бесприютнее. И никого не видно из революционной молодёжи. Я уже привыкла к ним, а ещё больше к их голосам. По вечерам я набрасываю на плечи пальто, беру чашку горячего чая и сижу на крыльце до тех пор, пока не услышу последний возглас «Аллах акбар». До слуха доносятся самые разные голоса: женские, мужские, даже детские, – все они наполняют меня энергией. Я слежу за некоторыми голосами и, если в один из вечеров не услышу какой-то из них, начинаю беспокоиться. Говорю себе: не приведи Господь, ранили или убили во время демонстрации.

Я всеми способами отгоняю мрачные мысли и убеждаю себя, что Хоршид просто поехал к кому-то в гости. Дольше ждать у этих зелёных дверей нет смысла. Может быть, он сейчас у того же господина Ширази. И если я ещё промедлю здесь, то пропущу сегодняшние революционные лозунги на моей улице. Кстати, мой собственный квартал имеет другую атмосферу; я не должна была отпускать такси.

Я перехожу через улицу и медленно иду по ней, надеясь увидеть такси. Половина магазинов закрылась, и улица безлюдна. Если бы я не спешила домой, я бы вволю поела вот этой варёной свёклы. Встаю рядом с тележкой продавца свёклы и жду такси. Торговец осветил свой бак лампой в сетке, её красивый свет привлекает покупателей. На той стороне улицы я вдруг вижу почти скрытого стволом дерева человека. Он иногда выглядывает и смотрит на стены хосейние, потом вновь прячется. Стоит он ко мне спиной, и его поведение настораживает меня. Подъезжает мотоциклист, опасно тормозит, потом свистит. Мотоциклист кажется растерянным, и вдруг к нему кто-то подбегает. Бегущий хромает, и эта хромота мне напоминает о ком-то. О ком? Ах да, о Салмане! Это Салман! Я опрометью бросаюсь к нему и кричу: «Господин Салман, господин Салман!»

Мимо проносится машина, причём водитель высовывается из окошка и ругает меня. Я жестами прошу прощения и подбегаю к мотоциклу. Сидящий на заднем сиденье Салман оборачивается, и я говорю ему:

– Господин Салман, подожди. У меня дело к тебе.

Но в этот миг мотоциклист рвёт с места, и я остаюсь в облаке выхлопных газов, лезущих мне в глаза и лёгкие. Салман ведёт себя так, что даже очень доброжелательный человек начнёт его в чём-то подозревать. Не пойму, от кого или от чего он бежал. Со мной ведь у него не должно быть личных проблем. Мне становится совсем нехорошо. Я захожу в первую же открытую лавку и прошу разрешения срочно позвонить. Доброжелательный хозяин ставит на прилавок телефон красного цвета. В его закусочной нет посетителей, и сам он занят тем, что слушает небольшой радиоприёмник. Я набираю тот номер, который дал мне Асгар для экстренных случаев. И, хотя я не думала, что Асгар сочтёт эту новость столь важной, он говорит мне, чтобы я оставалась на месте и ждала его. Я кладу на прилавок купюру в два тумана и благодарю хозяина, но он отказывается:

– Госпожа, деньги забери, у меня так не принято.

– Не отказывайтесь. Вы мне оказали большую услугу.

Он кладёт рядом с деньгами завёрнутый в бумагу сэндвич:

– Вот с колбаской, за счёт заведения. Очень вкусно.

Я этого не ожидала, потому отвечаю:

– Спасибо, но я не голодна.

– Не церемоньтесь, пожалуйста. С едой в дорогих кафе не сравнить, но вкусно до глубины души.

Я беру сэндвич и кладу на прилавок ассигнацию в двадцать туманов. Получилось вообще-то неплохо: и поем в этом уютном тёплом месте, и скоротаю время до приезда Асгара. Сажусь за столик у окна и из-за шторки изучаю улицу. Продавец свёклы закрыл торговлю, и за окном теперь ни души. Хозяин закусочной приглушил радио и считает выручку, а у меня кусок застревает в горле, хотя сэндвич его оказался вкуснее, чем я предполагала. И тут этот добрый пухлый мужчина подходит ко мне с бутылочкой пепси на подносе и кладёт на столик двадцать два тумана.

– Так не пойдёт, – говорю я. – Почему вы не берёте деньги?!

– Во-первых, здесь слишком много. Во-вторых, вы не хотели покупать еду, и я вам сам предложил.

– Но так вы разоритесь!

Он ставит на стол круглый поднос и говорит:

– Джозеф – это я – каждый день вон туда на улицу относит по тридцать-сорок бутербродов, угощаю народ. Как говорите вы, мусульмане: если не лицемерно, принимается.

– Каждый день это делаете?!

– Я в мои годы не могу уже закрыть заведение и пойти на демонстрацию. Но каждый вносит свой вклад, госпожа.

Не ожидая моего ответа, Джозеф возвращается за стойку и садится там под фотографией с изображением Девы Марии, вокруг головы которой сияет нимб. Меж тем у меня разыгрался аппетит, и я в охотку доедаю бутерброд.

«Кадиллак» Асгара останавливается перед главным входом в хосейние. Я благодарю Джозефа за его любезность и прощаюсь с ним. Его доброту в этот холодный тревожный вечер я не забуду никогда. Этим вечером то и дело мне приходится бегать, и надо же было надеть столь неподходящую обувь! Впрочем, высокий каблук-это почему-то мой первый и последний выбор. Не успеваю я открыть рот, как Асгар спрашивает:

– Когда была твоя самая последняя встреча с господином Пирниёй?

– Вчера вечером. Я закончила с надписью на веранде, и мы с Хоршид-ханом поехали в одно место, потом он отвёз меня домой.

– Куда вы ездили?

Уклончивый ответ не пройдёт, и я отвечаю точно:

– В дом одной из заключённых, Хатун-ханум.

– Всё-таки рискуешь и своей головой, и чужими. Ты говорила, что у тебя ключ от хосейние, так? Дай его мне.

Я не могу сдержаться:

– Ты не имеешь права отчитывать меня. И ключ я тебе не дам.

Асгар хватает ремень моей сумочки:

– Не время для шуток. Дай мне ключ.

– Хоршид-хан вчера дал мне ключ с условием пользоваться им лишь при крайней необходимости. Как видишь, я сама не стала открывать дверь.

– Сегодня Кейван уже привозил отцу ужин, и никто не открыл. Машина здесь, но сам он отсутствует. Жизнь Пирнии в опасности, так что не заставляй меня ждать.

Я отдаю ему ключ: его слова меня встревожили. Когда Асгар говорит о мёртвых и живых, это не шутки. Он открывает дверь хосейние и говорит мне:

– Подожди здесь, возле моего автомобиля. И хорошенько вспомни, что ты делала вчера и сегодня, где ты была, что говорила и слышала.

Я сразу вспоминаю последние слова Пэжмана:

– Сегодня я была у Пэжмана, и он сказал две важные вещи: Бахрами в бегах, и я не должна ходить в хосейние.

– Ну, теперь ты видишь!

Асгару повезло, что он быстро исчез в хосейние и закрыл за собой дверь, иначе я бы ему так ответила… Парень настолько зазнался, что числит меня среди своих подчинённых! Правильно говорила Шамси: он на всех смотрит сквозь призму дел об убийстве и воровстве.

…Вновь открывается дверь хосейние, и появляется Асгар – словно в воду опущенный. Опершись обеими руками о крышу «Кадиллака», он говорит мне:

– Я тебе найду транспорт, и поезжай домой.

Итак, Хоршид, по-видимому, его отчитал, потому он и смягчился?

– Ты повидался с ним? – спрашиваю я.

Асгар неожиданно вскакивает на задний бампер своей машины и вращает глазами. Стало быть, склонности к актёрству он не потерял. Сложив руки в рупор, он кричит вдаль:

– Эй, командир! Командир!

Полицейский, маячивший поодаль, оглядывается:

– В чём дело?

Заметив Асгара, он идёт к нам. Он молод и накачан.

– Ты для чего там ворон считал? – спрашивает его Асгар.

Полицейский вытягивает шею:

– Ты как говоришь с представителем закона? Сейчас я тебе покажу «ворон»!

Асгар взрывается:

– Ладно, ты не узнал меня. Но как ты мог не узнать машину старшего следователя следственного управления?! Какой осёл вообще дал тебе звание и право ходить в форме?

Полицейский обескуражен. Он показывает Асгару своё удостоверение и объясняет:

– Меня только что перевели в Тегеран. Клянусь детьми – я не лгу.

– Как долго ты был на этой улице?

– С полудня и до сего часа.

– Не видел, кто-нибудь входил в хосейние или выходил?

– Хосейние? Какая хосейние?

– Черт побери тебя и полицейское управление, сделавшее тебя сержантом!

Взяв за руку полицейского, Асгар отводит его в сторону и потихоньку ему что-то говорит. Потом добавляет громко:

– Когда позвонишь, сразу назад к этой двери. И чтобы комар не пролетел ни внутрь, ни наружу!

Придерживая дубинку, полицейский пускается бегом. А мне становится страшно.

– Не хочешь объяснить, что случилось? – спрашиваю я.

– Ты вся дрожишь. Давай сядем в машину.

В машине Асгар включает печку и говорит:

– Прошу тебя, перескажи мне разговор с Пэжманом слово в слово.

Звук рации заставляет меня вздрогнуть.

– Я Центр, я Центр. Вызываю Орла.

– Я Центр, я Центр…

Асгар берёт микрофон и ворчит:

– Наконец-то пришла очередь Орла… – Потом он говорит в микрофон:

– Центр, я слушаю. Орёл на связи.

– Здравствуйте, Орёл, зарегистрировано сообщение об убийстве. Как поняли?

Асгар поворачивается ко мне и прикрывает микрофон ладонью:

– Прости, но мне запрещено говорить при посторонних.

Я захлопываю дверцу и прислоняюсь к машине, прикладываю руку к груди. Сердце закололо, и горло болит. Спокойная поза вернувшегося сержанта поражает меня. И взгляд его ровный. Асгар выходит из машины с глазами, налитыми кровью. Уверенная, что произошла трагедия, я взрываюсь:

– С Кейханом беда?! Он ранен? Скажи мне правду!

– Ты точно видела, как этот парень, Хушанг, сел на мотоцикл и бежал отсюда?

– Если ты имеешь в виду Салмана, то да. Я не слепая. Он прятался вон за тем большим деревом.

Асгар подносит ко рту микрофон и отходит в сторону. Говоря что-то, он держит руку в кармане брюк. А раньше я не видела, чтобы он держал руки в карманах. Но сейчас он потерял свою обычную надменно-выпрямленную осанку. Ослабив узел галстука, он стоит рядом со мной и говорит:

– Кейхан – удивительный тупица! Я ему сотню раз повторял: не водись с этим парнем.

Я уже не владею собой и не могу сдержать рыданий.

– Я не знаю, что здесь происходит, – говорю я, – но ты не имеешь права оскорблять Кейхана. Почему всех собак вешают именно на него?!

Асгар решил ответить мне притчей:

– Был китайский мудрец, который за один юань читал молитву о ниспослании дождя. Его ученик запомнил заклинания и открыл свою лавочку, причём читал молитву о дожде за пол-юаня. Люди ушли от него довольные, но скоро прибежали в панике. Говорят, дождь так хлынул, что деревню их снесло потоком. А молодой чародей бьёт себя по лбу и говорит, что, к сожалению, молитву о прекращении дождя он не выучил. Нахид, ну почему мы никогда не досиживаем до конца урока?

Глава десятая

Приехав домой, я обнаруживаю, что Шамси и тётя Туба сладко спят. Тётушка лежит на боку, и выражение её лица спокойное. О, как много у меня для неё невысказанного! Но будить её было бы эгоистично. Дождусь утра и тогда изолью ей душу. Как я могла забыть сообщить ей главную новость из жизни Асгара? Но это вышло кстати. Заносчивый братец этого недостоин.

Этой ночью мне явно не заснуть. Я решаю дождаться приезда Асгара и узнать, что же произошло в хосейние. Господи, как медленно приближается утро! Звонок телефона повергает меня в панику. Это Захра. Безжалостно и несправедливо она вливает мне в душу яд – неописуемый по силе. Я выбегаю на крыльцо и рыдаю, и этот плач совершенно меняет моё состояние. Я начинаю видеть как бы некое дерево; я не знаю, когда и как оно выросло, но оно пустило корни очень глубоко в моей душе. Меня доконала не смерть Хоршид-хана; я вдруг остро почувствовала скорбь по хадж Исмаилу Рузэ. Я вижу его тело, покоящееся под тонкой белой простынёй возле ствола орехового дерева, и людей, собравшихся в кружок вокруг него. Он говорил, что не проживёт долго после смерти Парвиза; так оно и вышло. Он завещал похоронить его рядом с Парвизом; так и сделали. Он говорил: берегите дорогую Нахид как любимый цветок; а вот это не сбылось. Если бы мой отец был его родным сыном, насколько иначе он вёл бы себя! Природный сын – это не юридическое понятие. Есть тысячи способов прикипеть душой к кому-то. Хоршид-хан, безропотно отдавший своё сердце хосейние, не имел, на первый взгляд, никакой связи с владельцем этого участка. А меня саму – что связало с той кровавой рукой, след которой на стекле так поразил меня и заставил приехать на родину? Эта привязанность сердца, имени которой я не знаю, а саму её начала видеть лишь недавно, гораздо сильнее любых кровно-родственных уз.

Люди собрались возле морга. Церемония прощания с Хоршид-ханом отличается как небо от земли от тех похорон, на которых я бывала. Людей поразила его смерть, но захлестнувшее всех горе не привело к депрессии, а как бы сблизило жителей квартала. Синяя дверь морга открывается, и оттуда выводят – точнее, выносят – потерявшего сознание Кейхана, чьи ноги волочатся по земле. Ему брызжут в лицо водой, но он не приходит в себя. Ширази распоряжается:

– Моджтаба, скорее доставь его в медпункт.

– Я тоже поеду, – говорю я, однако Ширази возражает:

– А зачем вам? Ведь у нас с вами важное дело.

Поправив чёрную шаль, закрывающую мои волосы, я спрашиваю его:

– Вы не могли бы отложить наше дело на время после похорон Хоршид-хана?

– Иногда жизнь безжалостна, – говорит с горечью Ширази, оглянувшись на морг. – Порой не можешь присутствовать на похоронах дорогого тебе человека, потому что в этот час и минуту ты должен быть в другом месте.

Хорошенько подумав, я понимаю, что, если мне смерть Хоршида причинила боль, то на этого человека она обрушила настоящую муку. И если он идёт на жертву, то почему бы не пойти и мне? Кейхана меж тем усаживают в «Пейкан» и увозят. Его лицо белое, как алебастр. Смерть отца буквально раздавила его, и до самого утра Кейхан мучился, как человек, укушенный ядовитой змеёй. Я стала молиться в эти дни; попросила Господа дать ему стойкости. Не знаю, почему он не воспринимал серьёзно предупреждения Хоршид-хана. Он словно ослеп и перестал отличать друга от врага. Предательство же – тем более такое, жертвой которого стал отец, – поколеблет любую гору. И, как бы Кейхан ни пытался себя оправдать, он вновь и вновь видел, что это – его вина. Конечно, близкие проявили к нему великодушие, и я не слышала резких слов, никто даже виду не подал.

Асгар сказал, что подлец Хушанг признался в слежке за хосейние, однако утверждает, что ничего не знал об убийстве. «Я сам не уверен, – сказал мне Асгар, – произошло ли убийство покойного Пирнии по заранее составленному плану, или агенты проявили неумеренность, а была задача только припугнуть».

Асгар рассказал мне, что в этом году по приказу начальника тегеранских саваковцев траурную церемонию в хосейние запретили: место это слишком близко к центру города. Совет попечителей подтвердил решение, однако он же тайно организовал ремонт хосейние, чтобы провести церемонию с большим размахом, чем обычно. Быть может, я становлюсь суеверной, однако мне кажется, что в нашу иранскую душу глубоко врос сюжет о Рустаме и Сохрабе, читай: о Хоршиде и Кейхане. Роли меняются: сын занимает место отца, а отец – место сына.

Я сажусь в просторный пикап Ширази. Сердце моё разорвалось надвое: одна половина сопровождает Кейхана, вторая осталась на кладбище Бехеште Захра. И мне кажется, что это не я уезжаю с кладбища. Я осталась там, а увозят другую Нахид – изгоняют из рая: ведь «бехешт» по-персидски – рай. Ширази изо всех сил старается сдержать слёзы и всё-таки не может. И прорываются его громкие рыдания, и плечи его трясутся. А я за эти дни плакала столько, как не плакала за всё моё детство.

Я смотрю в окно машины. Монотонно шумит дождь. Высовываю руку из окна, чтобы дождь промыл её: если руки будут чистыми, то и всё моё существо очистится.

– Не простудятся там, в кузове, ребята? – спрашиваю я.

Господин Ширази платком багрового цвета вытирает лицо и бороду и смотрит в зеркало заднего вида. И отвечает:

– Госпожа Нахид, о чём вы? Это – молодые революционеры. Они под пулями не дрожат, а дождь – это милость Аллаха.

Я оглядываюсь. Десять или пятнадцать возбуждённых парней взялись в кузове за руки, выкрикивают лозунги, распевают траурные песни или, наоборот, ободряют друг друга. Ах, если бы и мне быть с ними! Горе исчезло бы из сердца, сменившись свежестью и хмельным возбуждением.

Каждый день передают новости о бегстве того или иного деятеля режима – и эти новости заставляют меня дрожать. Я очень беспокоюсь о маме. Если Бахрами и правда объявится в Америке, её удар хватит. И Асгар мало чем может помочь: бедняга сказал, что его отстранили от работы за арест Хушанга. Я порасспрашивала Асгара об отце, и он рассказал мне следующее: «Я это слышал от моей мамы. Она говорила, что хадж Исмаил, подобрав подкидыша, предпочёл избежать пересудов и однажды ночью уехал в Кербелу, прожил там целый год. После смерти Зарин-Тадж – супруги хадж Исмаила – отец и сын жили душа в душу, пока не пришла пора влюблённости дяди Парвиза. Хадж Исмаил не давал согласия, но дядя настоял на своём. Потом, как ты сама знаешь, всё сгорело в этом огне. Жена дяди после этих событий, не имея настоящей поддержки, вынуждена была эмигрировать».

…Доктор Шабих, где ты? Очень тяжко мне, и нужно бы поболтать с тобой. За эти несколько дней я его забыла напрочь. Такой вихрь захватил меня, что для Шабиха не осталось места. Я не могу сосредоточиться. Я наделала ошибок и легко упустила хорошие шансы. Я не должна была тогда отклонять предложение Ширази. Что говорил мне разум? Если Пэжман одним жестом смог вернуть Бахрами в Тегеран, значит, нужды в Ширази не было. А теперь мне стыдно попросить его. Да, но ведь Бахрами бежал! Но, помимо всего этого, – а что думает сам Ширази? Не добившись ни одного результата, я скажу: помогайте, мол, мне! Однако сказать ему будет не вредно. Будь что будет! И я говорю:

– Хадж-ага Ширази, мы недавно разговаривали в хосейние, вы помните?

Улыбнувшись, он отвечает:

– Наше время, как видно, вышло, и настала пора уступать поле боя молодым. Вначале, когда женщины стали участвовать в демонстрациях, мне это не очень понравилось. Пока я не увидел – собственными глазами, – что шах больше боится именно их. А я, честно говоря, не учил свою дочь, которая сама уже давно взрослая, настаивать на своих правах. Я ей говорил: какие бы трудности и проблемы у тебя ни возникли, приходи с ними ко мне.

– Вы сейчас на меня намекаете?! Но у меня фактически пустые руки, я ничего не добилась.

– Я просто жалуюсь вам на жизнь. Вы тоже немалый вклад внесли. То, что вы бросили вызов насилию, само по себе ценно.

Мои положительные качества и раньше замечали, но своими ушами я слышу похвалу не так часто.

– Если бы среди мужчин, – отвечаю я, – не было хотя бы нескольких очень достойных, таких, как вы, и Хоршид-хан, и хадж Исмаил, то где бы мы были и что бы смогли поделать?!

– Ваш партнёр не помог вам в деле об убийстве отца?!

– Нет, мы столкнулись с трудностями.

– Этот тип в Тегеране?

– Дай Бог, чтобы был в Иране. Он принял решение бежать. И я потеряла всякую надежду.

Господин Ширази делает глубокий вдох и отвечает:

– Надежду не нужно терять. Ты сейчас борешься с режимом, который давал звания и должности людям наподобие убийцы твоего отца. Но если не создавать для тирании сладкой жизни, то она не будет всесильной.

– Я при этом осталась без отца, – говорю я, заплакав. – В чужой стране, хорошей жизни не знала…

Он проводит рукой по своей длинной, сплошь белой бороде и говорит:

– Ширази давно в трауре. Вот уже десять лет, как я скорблю по единственному сыну, погибшему в дорожно-транспортном происшествии, – причём тот водитель скрылся, подлец. А я ведь не был бы человеком, если бы не простил его. Стоило ему сказать: именем всех святых, простите мне мою вину, – и я ответил бы: иди с миром. Но он не повинился – и я как обожжённый с тех пор.

– Примите мои соболезнования. Я не хотела вас огорчать.

– Нет, девочка моя. Я поделился с тобой. При всём сказанном, ты сегодня постарайся сделать твою работу, во имя того, чтобы ещё одна Нахид не осиротела. И чтобы ещё один убийца не остался безнаказанным. Отец твой сейчас молится за тебя.

Мы уже въехали в город, и Ширази добавляет:

– Если сегодня мы вернёмся не с пустыми руками, это будет громадным достижением. У меня сейчас светло на душе. Вчера вечером согласовывал этот план с хадж-агой Моровватом, и он сказал, что культурное наследие – вопрос чести и достоинства столь долго угнетаемой страны. Нельзя, чтобы богатства отцов и дедов попали в иностранные руки. А я ему ответил, что всё это – благодаря мужеству госпожи специалиста. Нам откуда было знать, что существует такая вилла!

Чёрная рука сжимает мне горло. Те люди, которые казались мне некультурными и необразованными, которые, возможно, в глаза не видели этих предметов, заботятся об их сохранении. А я, которая училась этому, связалась с ворами, ибо думала только о личной мести. И если Пэжман наложит лапу на что-то очень ценное, то я не прощу этого себе до конца жизни.

Вот уже полчаса мы кружим по улицам. На одном из проспектов я обрадовалась: вот-вот прибудем на виллу Пэжмана. Но по ошибке свернули не в ту боковую улицу и заблудились. Ширази говорит:

– Так не пойдёт. Здесь все улицы похожи. Вы должны вспомнить точно.

Я совершенно растерялась. Улицы все как одна, и нет приметного магазина или ресторана. Ширази начинает молиться. Я вспоминаю Хоршид-хана. В тот вечер, когда мы поехали домой к Хатун, мы тоже заблудились в нижнем городе. И Хоршид сказал: «Всякий раз, когда я ищу потерянное, я повторяю молитву сто раз и тогда нахожу». Я пошутила тогда: «Почему же именно сто раз?» Он не ответил, но дом Хатун мы в конце концов нашли. И тут я вскрикиваю:

– Вспомнила! На улице, где вилла Пэжмана, была траурно убранная комната. Видимо, там кто-то умер.

Я увидела улыбку Ширази – и после этого могу уже спокойно умереть. Он сказал:

– Это то, что нужно. Будь благословенно то молоко, которым тебя вскормили.

Он останавливает пикап, чуть-чуть не доехав до виллы Пэжмана. Тут была особым образом украшенная комната, которой сейчас уже нет, но остались чёрные полотнища с надписями. Умерший был ребёнком. Парни сзади притихли. Они сидят в кузове и больше не выкрикивают лозунгов. Ширази глушит двигатель и что-то говорит.

– Пойдёмте, чего же мы ждём? – не понимаю я. А он с улыбкой отвечает:

– Вы сделали доброе дело, спасибо вам. Позвольте же и ребятам в кузове, вытерпевшим этот дождь, уйти не с пустыми руками.

Я смотрю на него в полном недоумении:

– Вы меня вежливо отправляете прочь? Но я никогда не останавливаюсь на полдороге. Кроме того, я знаю там ходы и выходы, а ещё, как вы отличите ценные предметы от неценных?

Ширази прикладывает правую руку к груди и отвечает:

– С этой виллой у нас разговор будет долгим. Во-первых, надо определить, сколько внутри народу и чем они вооружены. Во-вторых – и это важнее – у нас к вам есть другая большая просьба.

– Всё равно вы меня выпроваживаете.

– Нет, девочка моя, не так. Но вы должны сейчас найти хадж Мороввата, дать ему точный адрес виллы и сказать: такой-то передаёт, что, если до темноты от нас не будет новостей, чтобы он прислал ещё парней по этому адресу. Кстати, кроме хадж Мороввата, никому, пожалуйста, ни словечка. До тех пор, пока я собственной персоной к вам не подойду и не скажу, что дело закончено. Даже если нам устроят очную ставку: ни я вас не знаю, ни вы меня.

– Хадж-ага Ширази, вы или учились за границей, или, прошу прощения, смотрели много голливудских фильмов. Вы душу мою опустошили.

Я выхожу из машины, а он говорит:

– Если увидимся только у Божьего престола, то простите меня заранее!

– Что это за разговоры?! Горя той семьи нам и так достаточно.

– Я просил у Аллаха дать мне дожить до Ашуры этого года, чтобы постоять в почётной страже в хосейние. А больше мне ничего не нужно.

Старик после гибели друга стал, кажется, сентиментальным. Я отвечаю:

– Мне ваши слова не по сердцу. Когда захватите старинные предметы, первой, кого вы увидите, должна быть я.

Кроме того вечера, когда убили Хоршида, мне всегда в этом городе везло с такси. Вот и сейчас я говорю водителю: «Пятьдесят туманов до кладбища Бехеште Захра». – «Садись», – отвечает он с ухмылкой.

Дождь кончился. Дай Бог, чтобы Хоршид-хана ещё не погребли и чтобы я успела. Хадж-ага Моравват там же, на кладбище. Вчера, после перерыва, я позвонила маме. Сдержала себя и не стала ей передавать плохие новости. Да и хорошую новость о выздоровлении тёти передать было не с руки, поскольку мама не знала о том, какой болезнью страдает тётушка. Я хотела высказать то, что меня так давит, и не высказала. Меня невыносимо жжёт вопрос моих и Асгаровых писем. Тётя на следующий день после выздоровления взяла мои и Асгаровы руки и высказала мнение о том, что должно быть между нами. О тётя! Ну, тётя! Я всё ещё горю. Что ты сделала со мной и Асгаром?! Мама напутствовала меня: мол, письма твои Асгару не отдавай; и ты, тётя, туда же?! Мама тут хуже всех: можно подумать, мы писали любовные письма! Ты ведь легко могла прочесть всё, что я писала. Потом мы говорили с Асгаром, и я заметила ему: «Теперь я вижу, почему, выходя из дома Бахрами, ты сказал, что понимаешь его состояние». Асгар мне ответил: «Мир описал круг и свёл нас лицом к лицу. В юности я считал, что всё достижимо. Но прошло время, и я понял, что жизнь состоит из взлётов и падений». Вот и мы с Асгаром, похоже, смирились с нашей судьбой.

…Члены семьи Пирния, одетые в траур, сидят в гостиной. Я сижу напротив Хуше. Посетители ушли, чтобы дать отдохнуть скорбящим близким. Захра и Фарзане – по обеим сторонам матери. Кейван в углу крутит настройку радио. Асгар, приложив руку к груди, сидит на бывшем месте Хоршида – самом высоком.

Чья-то тень падает на цветное стекло двери, ведущей на веранду. Хуше, сама не своя, заключает Кейхана в объятия. И горе вспыхивает вновь. Асгар обнимает Кейхана и усаживает его. До вечера молодой человек был под капельницей. Потом он сказал: поеду в мечеть и прочту намаз по отцу. Сейчас он сидит, очень низко склонив голову. Спрашивает:

– Где вы похоронили отца? В хорошем месте?

Я отвечаю:

– Твой отец ушёл в небесные обители, упокоившись в достойном, подобающем месте.

Раздаётся звонок, и Кейван идёт открывать. Я догоняю его и говорю:

– Кейван, братца не мучай. Понимаешь ведь.

Его большие красивые глаза наполняются слезами, и он отвечает:

– После отца Кейхан старший в нашей семье.

Хуше ждёт меня в кухне. Обняв меня, говорит:

– Мне неловко поднимать этот вопрос, но я его мать. Я мать, что тут поделать.

– Будьте спокойны.

– Он мальчик темпераментный и нервный. Как бы грызёт самого себя. Дело не в том, что он пропустил похороны. Я боюсь, что ещё до утра на его голову беда свалится. Может, прах отца его успокоит. Если бы вы взяли на себя этот труд и по дороге на кладбище утешили бы его, я была бы вам благодарна.

Входит Захра и говорит:

– Нахид-ханум, там вас спрашивают.

С каждым днём Захра становится ко мне всё добрее. Я вхожу в гостиную. Господин Ширази, сдвинув колени, сидит лицом к веранде. Он положил шляпу возле своих ног и, приложив руку к груди в знак уважения, слегка улыбается. Я уже не могу выдерживать ту секретность, которую он мне предписал, и спрашиваю:

– Ваша работа так быстро закончилась?! Они не смогли увезти старинные вещи?

Все смотрят на меня и на Ширази. Кейхан пожирает его глазами. Ширази отвечает:

– Слава Аллаху, мы успели вовремя. Они грузили объекты в грузовики, и тут мы им испортили праздник. Эти трусы, увидев, что дело плохо, разбежались. Грузовики мы тайно перевели в безопасное место.

– А Пэжман? Взяли его?

– Я ведь его не знаю. Все, кто там был, бежали.

Если я не визжу от радости, то лишь из уважения к трауру семьи Пирния. Хуше, остановившись в дверях из внутренних комнат дома, приветствует гостя. Ширази говорит:

– Хоршид-хан сам желал пожертвовать собой в эти дорогие дни, на этом пути. Однако, если бы в земле был вход, я бы пошёл следом за ним.

Вдова медленно отвечает:

– Господь не обделил вас великодушием и братской любовью. Вы и другие соратники внесли вашу полную лепту.

И Ширази начинает громко рыдать, что вызывает слёзы всех присутствующих. А из кухни слышится плач Захры и Фарзане. Потом Ширази вынимает из кармана пакет и говорит:

– Здесь немного. В последний день, когда я был с Хоршидом, присутствовала также госпожа Нахид. Слова его и вид отличались от прежних. Это был не тот человек, которого мы знали сорок лет. Он месяц работал в хосейние напряжённейшим образом и заслужил эту плату.

– Вам спасибо за сочувствие и доброту, – отвечает Асгар. – Но покойный Пирния имел достаточно сбережений. Эти деньги мы не можем принять.

Хадж-ага Ширази своим багровым платком вытирает лицо и настаивает:

– Если вы оттолкнёте мою руку, наши отношения испортятся. Эти деньги принадлежат не мне, а усопшему.

– Здесь нет нашего и вашего, – говорит Асгар.

– Сами вы в этой истории понесли немалый урон, господин Навари. У вас возникли сложности на работе.

– Асгар-ага, вас уволили? – восклицает Кейхан.

– Скажем так, меня отстранили после ареста и допроса Хушанга, – отвечает Асгар.

Ширази оглаживает бороду:

– Я побеспокоил вас с той целью – конечно, помимо принесения соболезнований, – чтобы довести до конца незаконченное дело хосейние. Нахид-ханум должна засучить рукава.

– Без вопросов, но работа с надписью на крыльце закончена.

– Да не оскудеет рука ваша, спасибо! Я имел в виду могилы вокруг бассейна.

Кейхан поднимает голову. Асгар хватает его за руку и спрашивает:

– САВАК вы тоже приняли во внимание?!

– Смерть Хоршида всколыхнула жителей квартала. И мы открыто объявили, что двери хосейние будут открыты для всех в Девятый день и в день Ашуры. Новость эту уже передают из уст в уста.

Ширази берёт шляпу и поднимается на ноги. Поправляет задники своих лакированных ботинок и говорит мне:

– Я сказал ребятам, нашей команде, чтобы они были к вашим услугам в любое время, когда вы появитесь. Вы только приказывайте. И о том деле я не забыл. Сначала надо, чтобы вы посмотрели те вещи и убедились, что там всё на месте.

Ширази удаляется, а Асгар говорит:

– Кстати, Нахид, я забыл тебе сказать. Звонили коллеги и сообщили, что Бахрами был задержан при попытке перейти границу. Мы успели сработать. При нём обнаружили пакеты с героином, так что уже за это преступление он надолго сядет за решётку.

Я так возбуждена, что едва не прыгаю. Была обрадована раньше, но сейчас радость – несравнимая. Слёзы текут, и я успокаиваюсь в объятиях Хуше. Все мамы пахнут одинаково. И я говорю Асгару:

– Бездарность, не мог раньше сообщить столь хорошую новость?!

От взгляда Захры мне становится стыдно. Нужно себя контролировать. Кейван говорит во дворе кому-то:

– Что вы тут стоите? Заходите в дом.

А Хуше замечает:

– Асгар-ага, ты будь свидетелем. Я не согласна, и покойный Пирния – уверена – был бы не согласен, чтобы Нахид-ханум пошла в хосейние в нынешней ситуации.

Вена на лбу Кейхана вздулась, и он говорит:

– И не должна идти туда. Есть достаточное количество мужчин для этой работы.

– Вообще-то я уже опаздываю, – говорю я, подмигнув Хуше. – Сегодня вечером мне надо кое-где побывать.

– Кейхан, – говорит Хуше, – одевайся и отвези Нахид-ханум.

Мы едем с Кейханом по тёмным безмолвным улицам. Хуше уже в воротах сказала Кейхану, куда мы должны поехать. Асгар не без колебаний согласился:

– Будьте осторожны. Кейхан всё ещё плохо себя чувствует.

Кейхан говорит мне:

– Я недостоин такого отца и недостоин многих, в том числе тебя.

– Все мы люди, и все ошибаемся, – отвечаю я.

– Но где предел ошибкам и глупостям?! Неужели мне придётся начинать жить заново?

– Кстати, твой отец говорил, что Кейхан никогда не выпустит из рук возможность самому совершать ошибки и самому же их исправлять. Так что не слишком себя терзай.

– Отец не любил и презирал меня, я это знаю.

– Ты с ума сошёл?! Он очень тебя любил. Просто говорил, что ты своенравен и избалован.

– Ты напрасно тратишь время. Меня исправить нельзя. Лучше тебе перестать со мной возиться, а заняться собственной жизнью.

Мы уже далеко от города, и кругом тьма. Мне становится горько, и я раскаиваюсь в том, что поехала.

– Я стараюсь учитывать твоё состояние, – говорю я, – а ты предпочитаешь ссору? Я что, бегала за тобой?! Такое мнение ты обо мне составил?!

– Я всё понимал. Это Хушанг говорил гадости, что ты обхаживаешь меня, нацеливаясь на знания моего отца и на саму его персону. А сейчас ты действуешь из жалости.

Обеими руками я хватаюсь за голову и кричу:

– Останови у обочины, немедленно!

Кейхан внезапно выворачивает руль влево. Встречные машины сигналят фарами, а его машина, съехав с дороги, утыкается в колдобину. Я выскакиваю и бегу куда-то во тьму. Ветер свистит в ушах. Кейхан догоняет меня и загораживает мне путь. В его правой руке я вижу чёрный предмет. Он приставляет его к своему виску и говорит:

– Если не вернёшься, я выстрелю.

– Это оружие?! Настоящее?

Тот Кейхан, которого я вижу во тьме, не шутит. Он говорит:

– Когда я узнал об убийстве отца и об аресте Хушанга, я взял у ребят пистолет, чтобы застрелить Хушанга. Но, хорошенько подумав, я понял, что я сам больше заслуживаю смерти. Я хотел лечь в могилу в один день с отцом, но не вышло. И знаешь, почему?! Благодаря тебе; только тебе. Мысль о тебе оставила меня в живых.

Я наклоняюсь к уху Кейхана и кричу:

– Кейхан, ты очень глуп!

* * *

Шоссе стало ещё более пустым, и Кейхан ведёт машину быстрее. После того, как мы вторично сели в машину, мы не сказали ни слова. Каждый из нас нуждается в молчании. Наконец я спрашиваю:

– Почему мы никак не доедем?

– Чуть-чуть осталось. Почти приехали.

Он сбавляет скорость и спрашивает:

– Так, а с какой стороны заезжать?

– Откуда мне знать.

– Ты не знаешь, где могила отца?!

– С той стороны, откуда ты подъехал, не знаю. Я ведь успела в последний момент. Бедняга таксист десять раз объехал вокруг кладбища, пока нашёл место похорон.

– И ты не знаешь ни участка, ни ряда? Почему же ты вызвалась со мной ехать?!

– Я в тот момент была так взволнована, что ни о чём не подумала. Прости меня.

Кейхан глушит двигатель и опускает голову на руль. Я выхожу из машины. Поднимаю воротник пальто и туже заматываю вокруг шеи и головы чёрную шаль. Удивительно, но ни темнота, ни кладбище не пугают меня. Кейхан, всхлипывая, ходит нервными кругами. Я останавливаю его:

– Дорогой Кейхан, мы, не имея точных координат, не найдём погребение. На могиле твоего отца даже камня ещё нет. Давай вернёмся, а завтра приедем со знающим человеком.

– Отец меня не простит, я знаю.

– Ты должен дать ему слово, что изменишься. Станешь тем Кейханом, которого он желал. Я тоже должна переосмыслить себя. Я смотрела только на кончик своего носа, а ты на целые мили вперёд. Мы оба должны сделать генеральную уборку в наших домах.

– Я на это не способен. Ты себя не сравнивай со мной. Я упрекал отца: почему, мол, он ничего не делает для революции. А знаешь, почему?! Потому, что при всей слабости и лопоухости я себя считал центром мира и главным его разумом. Эту болезнь не так легко вылечить.

– Если ты понял природу болезни, то излечение несложно. Нужны самоотверженность и усердие, а они у тебя есть. Разве я мало наделала глупостей в последнее время? Если бы я на несколько часов раньше передала Асгару слова Пэжмана, может быть, отец твой был бы жив. Фотографии хосейние нашли ведь у Хушанга. Я, сама не зная и не желая того, этими фотографиями подкрепила его доносы. Откуда мне было знать, что этот подлец проследит за мной до фотоателье и раздобудет дубликаты фотографий? Давай думать о завтрашнем дне, Кейхан. Мы ещё молоды и имеем шансы на всё что угодно.

Машина разворачивается и возвращается на шоссе. Я достаю свой дневник и при слабом свете в салоне листаю его. В эту тетрадь вложен и обратный билет. Кейхан, чьё душевное состояние как будто нормализовалось, спрашивает:

– Ты возвращаться не собираешься?

Рассмеявшись, я смотрю на него.

– Зачем ты пишешь это? – спрашивает он.

– У меня есть друг по имени доктор Шабих. Он научил меня тому, как с помощью записи фактов из своей жизни можно облегчить её груз. Кто-то из великих говорил, что для человека, не имеющего дома, его писания становятся местом жизни.

– Доктор Шабих – это женщина или мужчина?

– Это человек.

– А вообще в Америке у тебя много было друзей?

– Смотря что ты подразумеваешь под дружбой. Жизнь на Западе – это совсем другой мир.

– Почему ты всё время убегаешь от трудных вопросов?

Завиднелись мерцающие городские огни, и у меня на душе становится теплее.

– С тех пор, как я ступила на иранскую землю, – говорю я, – всякий, кто видел меня, придумывал мне роль. То я была подпольщицей-революционеркой, то легкомысленной прожигательницей жизни и так далее. Но я, как и ты, как и вся наша нация, хочу быть собой; быть Нахид Рузэ; девушкой, которая пока ещё не призвала к ответу убийцу своего отца, но и не потеряла надежду на это; девушкой, которая увидела, что она не бесполезна, но может в меру своих сил действовать и развязывать узлы.

– Так ты не ради революции в Иран приехала?

– Нет. Это ты и твоя семья открыли для меня революцию. Жизнь на чужбине делает человека либо охладелым и нелюдимым, либо чрезмерно общественно активным. Я жила как бы в своей скорлупе.

– А мой отец знал, чего ты добиваешься?

– Твой отец был очень зорким. Он строил свою жизнь словом и мыслью.

– Как ты сумела понять его за столь короткое время?!

– Необходимая вещь в моей работе – внимание к рукам и движениям пальцев; например, длинные изящные пальцы, наподобие твоих, не подходят для тяжёлого труда.

– И такой внимательной ты была всегда?! Я сам не раз задумывался над строчками Корана о светящейся руке. У нас есть предания и сказания о руках, которые я не понимал.

– Когда погиб мой отец, я убийцу хотела своими руками задушить. Когда подросла, решила, что буду полагаться на руку закона. А сейчас я вижу, что хороший закон нуждается в хороших руках.

– Завтра пойдёшь в хосейние?

– Хоршид-хан говорил, что это не мы делаем выбор, но нас выбирают. Должна признаться: я не знала, что у этого озера есть кровавая волна. За те дни, что я посещала кладбище Бехеште Захра, я открыла для себя цветущее, красивое лицо смерти… И для меня, всегда искавшей ответа на загадку смерти, это стало огромным благом.

– О нас с тобой не хочешь сказать? Я без тебя ничего не достигну. А ты можешь дать слово, что будешь моей помощницей?

При виде городских стен я чувствую огромную радость и говорю:

– У тебя нет какой-нибудь аудиозаписи? Тебя не обидит, если послушаем что-нибудь?

Он открывает ящик на приборной панели, и там под револьвером лежит кассета.

– Не знаю, понравится ли тебе. У меня только эта кассета.

– Стоит попробовать, – говорю я. – А этот револьвер – ты прямо сейчас, ночью, поезжай и верни тому, у кого его взял. Зачем нам пули?!

Кейхан включает магнитофон:

О сестра!

О рабочий, крестьянин, ура!

Брат мой, торговец,

Юноша смелый,

Ты – борец с тиранией умелый.

Все мы идём

И поём,

Шаху корону

И голову снесём![35]

Я приглушаю звук и говорю:

– Как горяча эта песня и как берёт за сердце! Сочетание стихов, музыки и революции так красиво!

– Стихи и музыка всегда были бальзамом на раны народа; например, песня «На крови юношей страны тюльпаны всходят» – она относится к временам Конституционной революции. Или песня Арефа Казвини[36]«Сердце не влекут ни степи, ни цветы» – поэт написал её во время переворота Ляхова[37], в годы той же Конституционной революции.

С крыш домов слышатся крики «Аллах акбар!» Можно подумать, что время – не двенадцать ночи. Я прибавляю громкость музыки и до предела опускаю вниз стекло окна.

Сестра моя, брат дорогой!

Мать-земля одна у нас с тобой.

Я упаду —

Ты продолжай,

Новый и лучший мир ты созидай!

30 бахмана 1388 г. (19 февраля 2010 г.)

Об авторе

ШАХРИЯР ЗАМАНИ

[р. 1968].

Шахрияр Замани родился в городе Керманшах. С юных лет интересовался не только литературой, но и историей и к настоящему времени является автором более десяти книг в жанре как романа, так и философской публицистики. Сюжеты его прозы разворачиваются на фоне драматичной современной истории Ирана, а его книги представляют собой сплав описания личных чувств, общественных проблем и исторических событий. Его наиболее значимые книги: К отчему дому, [Бехонэ-йе педар-и], Герой [Хиру], Асад оллах Алам [Шир Алам], Знак улыбки [Нешан-э лабханд]. Готовится к печати его книга Я-Али [Ман алиам], посвящённая жизни и идеям доктора Али Шариати. Шахрияр Замани живёт в Тегеране, женат, воспитывает двоих детей. На русском языке публикуется впервые. Перевод выполнен по изданию: «Нахид» [Тегеран, 2011].

Примечания

1

Девушка цитирует стихотворение Хафиза. Хафиз Ширази (ок. 1325–1389/1390) – персидский поэт, один из величайших лириков мировой литературы. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Шахривар – шестой месяц иранского солнечного календаря, 18 шахривара соответствует 7 сентября 1978 г. по европейскому календарю. В этот день шахскими силами безопасности была жестоко разогнана антиправительственная демонстрация, что привело к многочисленным жертвам среди манифестантов.

3

Тегеранский «Замок» («Калейе Техран») – старинная постройка, имеющая древние могилы.

4

Чавуш – человек в караване паломников, исполняющий песни.

5

Двенадцатый имам – Мухаммад аль-Махди, исчезнувший в конце IX или в начале X века. По убеждению шиитов, он должен вернуться в конце времён.

6

Машхади (маш) – титул человека, посетившего гробницу имама Резы (восьмого шиитского имама) в Мешхеде.

7

«Дарджилинг» – индийский высокосортный чай.

8

«Повесть о Хусейне-курде», или «Повесть о Хусейне-курде Шабестари» – иранское фольклорное произведение, созданное в эпоху Сафавидов и имеющее элементы плутовского романа.

9

Знаменитая фотография имама Хомейни во Франции, где он находился перед возвращением в Иран.

10

Ашура – десятый день мусульманского лунного месяца мухаррама, годовщина гибели шиитского имама Хусейна, убитого воинами халифа Язида.

11

Шемр – убийца шиитского имама Хусейна, в переносном смысле – злодей, изверг.

12

Доктор Али Шариати (1933–1977) – крупный иранский социолог и философ, соратник имама Хомейни.

13

«Чёрная церковь» («Кара-Келиса») – древний армянский монастырь Святого Фаддея, имеющий типичную для армянских церквей коническую форму куполов, находится в иранской провинции Западный Азербайджан.

14

Хосейние, или хусейния – в шиитском исламе помещение, в котором происходит обряд оплакивания имама Хусейна и где устраиваются религиозные мистерии.

15

«Пейкан» – марка иранского автомобиля, которая производилась с 1966 г. по 2005 г.

16

Насталик – один из почерков персидской каллиграфии. От стандартного шрифта арабской письменности – насха – отличается усечённым написанием знаков, от которых зачастую остаются только точки, и большим количеством лигатур.

В арабских странах и вне персоязычного мира широко известен как «персидское письмо».

17

«Фатиха» – первая сура Корана, является наиболее распространённой мусульманской молитвой.

18

«Фахри» – иранский сорт винограда.

19

САВАК – Министерство государственной безопасности Ирана времён правления шаха Мохаммада Резы Пехлеви.

20

Ахемениды- династия древнеперсидских царей (558–330 до н. э.), основанная Киром II Великим.

21

Сасаниды – династия персидских правителей (шахиншахов), правивших в Сасанидской империи с 224 по 651 г. н. э.

22

Сумах – специя из молотых ягод одного из видов сумаха (лат. Rhus). Применяется для заправки салатов и в качестве приправы к шашлыку.

23

Гиве – иранская традиционная обувь с вязаным верхом и матерчатой подошвой.

24

Сольс – разновидность стиля арабской каллиграфии с округлыми и переплетающимися формами букв, чаще используется для заглавий, нежели для написания основного текста.

25

Тазийе – религиозная шиитская мистерия, связанная с событиями в Кербеле.

26

Яхъя ибн Закарийя – исламский пророк, отождествляется с библейским пророком Иоанном Крестителем. Яхъя упоминается в Коране 5 раз; голова его захоронена в Омейядской мечети Дамаска.

27

Мохаррам, сафар – соответственно, первый и второй месяцы лунного календаря.

28

Хайдарабад – город в центральной части Индии.

29

Сангяк – хлеб, который выпекают в специальной печи на раскалённой гальке.

30

Цитируется стихотворение Насира Хосрова в переводе А. Адалис. Насир Хоеров (1004–1088) – персидский поэт, философ и религиозный деятель.

31

Ардебиль – город в иранской провинции Восточный Азербайджан.

32

Шах Аббас Великий (1571–1629) – шах Персии из династии Сафавидов, правивший в 1587–1629 гг. Крупный реформатор и полководец, при котором Персия значительно расширила свою территорию.

33

Вахши Бафки (1532–1583), полное имя: Шаме ад-Дин (или Камал ад-Дин) Мухаммад Вахши Бафки – известный персидский поэт Сафавидской эпохи.

34

Тасуа – девятый день месяца мухаррам, день траура по имаму Хусейну, внуку Пророка, и его соратникам, убитым в Кербеле.

35

Цитируется известная песня времён Исламской революции, являющаяся плодом коллективного авторства и известная по фразе из первой строки: «Жале истекла кровью» («Жале хун шод»).

36

Ареф Казвини (1882–1934) – иранский поэт, композитор и музыкант, активно участвовал в иранской Конституционной революции 1905–1911 гг.

37

Ляхов Владимир Платонович (1869–1920) – генерал-лейтенант русской царской армии, был командующим Казачьей бригадой в Иране во время Конституционной революции.

Content

Шахрияр Замани
Нахид

Глава первая

Глава вторая

Главатретья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Об авторе

Примечания