Михаил Агапов

Ревность о Севере.

Прожектерское предпринимательство и изобретение Северного морского пути в Российской империи

© М. Агапов, 2025

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

В оформлении обложки использован фрагмент карты Северного Ледовитого океана в границах Российской империи, составленной в 1874 году на основании русских географических исследований с 1734 по 1871 год. Библиотека Конгресса США.

Редакционная коллегия серии HISTORIA ROSSICA С. Абашин, Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман Редактор серии И. Мартынюк Научный редактор А. Гончаров

Моим друзьям и коллегам по Лаборатории исторической географии и регионалистики Тюменского государственного университета

Север? Какой искатель отправлялся на север? То, что положено искать, располагается на юге – смуглые аборигены, так? За опасностями и промыслом посылают на запад, за видениями – на восток. А на севере-то что?

Пинчон Т. Радуга тяготения / Пер. с англ. А. Грызуновой, М. Немцова. М.: Эксмо, 2012. С. 831

Благодарности

Идея этой книги возникла в процессе моей работы в нескольких научно-исследовательских проектах. В 2017–2019 годах мне посчастливилось принять участие в выполнении госзадания Минобрнауки РФ № 33.2257.2017/ПЧ на тему «Российские гавани Трансарктической магистрали: пространства и общества арктического побережья России накануне новой эпохи развития Северного морского пути». Это был совместный проект Лаборатории исторической географии и регионалистики Тюменского государственного университета (ТюмГУ), где я тогда работал, и Центра социальных исследований Севера Европейского университета в Санкт-Петербурге (ЕУСПб), где я занимался изучением социальной антропологии. Проект представлял собой комплексное историко-географическое и социально-антропологическое исследование прошлого, современного состояния и перспектив развития «опорных точек» Северного морского пути. Тема так захватила меня, что я поработал во всех исследовательских группах. Как профессиональный историк, я, конечно, начал с погружения в библиотеки и архивы. Сначала моя жизнь была полностью подчинена расписанию работы читальных залов Российской национальной библиотеки, Российского государственного исторического архива, Российского государственного архива Военно-морского флота и Санкт-Петербургского филиала Архива РАН, где я изучил множество интереснейших документов и озадачился рядом полезных, как мне думается, вопросов. Затем вместе с группой социальных антропологов из Центра социальных исследований Севера ЕУСПб – Ксенией Андреевной Гавриловой, Валерией Владиславовной Васильевой и Еленой Владимировной Лярской – я отправился в путешествие по «опорным точкам» Северного морского пути от Архангельска до Салехарда. Расписание наших передвижений сильно отличалось от расписания работы читальных залов. Режим планирования в экспедиции имеет мало общего с размеренной работой в библиотеках и архивах, зато полевая работа дает возможность посмотреть на собранный по письменным источникам материал под иным углом зрения и – что немаловажно – получить личный опыт проживания пространства и общения с местными жителями, сопоставимый – пусть и весьма условно – с опытом героев моего исследования. Надеюсь, что мое участие в экспедиции было небесполезным для команды социальных антропологов, и, пользуясь случаем, выражаю глубокую признательность коллегам-антропологам за возможность разделить с ними экспедиционные радости и трудности и обогатиться их знаниями и совершенно особым видением социальной реальности. Не менее полезным для моего исследования оказалось и участие, вместе с научным сотрудником геофака МГУ Надеждой Юрьевной Замятиной и научным сотрудником Лаборатории исторической географии и регионалистики ТюмГУ Федором Сергеевичем Корандеем, в историко-географической экспедиции в Дудинку и Норильск. Для меня это была прекрасная возможность открыть еще одну перспективу восприятия исследуемой проблемы, за что я глубоко благодарен коллегам-географам в надежде, что и мне удалось внести свою лепту в работу группы.

В ходе проводившихся в рамках общего проекта семинаров, коллоквиумов и круглых столов мне повезло познакомиться и обсудить некоторые промежуточные выводы моего исследования с известными специалистами по истории российской Арктики: научным сотрудником Арктического и антарктического научно-исследовательского института (Санкт-Петербург) Маргаритой Александровной Емелиной, научным сотрудником Центра арктических исследований Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера) РАН (Санкт-Петербург) Павлом Анатольевичем Филиным и доцентом Балтийского государственного технического университета «Военмех» (Санкт-Петербург) Михаилом Авинировичем Савиновым, за что я всем им чрезвычайно благодарен. Особенно ценными и вдохновляющими для меня были суждения о моих исследованиях научного руководителя проекта «Российские гавани Трансарктической магистрали: пространства и общества арктического побережья России накануне новой эпохи развития Северного морского пути», члена-корреспондента РАН, руководителя Центра социальных исследований Севера ЕУСПб Николая Борисовича Вахтина, с которым осенью 2022 года раньше других я поделился мыслью о написании этой книги.

На формирование фокуса и концептуальной рамки исследования решающее влияние оказал опыт работы с коллегами из журнала «Ab Imperio: Исследования по новой имперской истории и национализму в постсоветском пространстве» и Центра исторических исследований НИУ ВШЭ – Санкт-Петербург в совместном с Лабораторией исторической географии и регионалистики ТюмГУ проекте «Переосмысливая историю модернизации в имперской России и СССР: парадигмы освоения и развития как практика и языки социального и политического воображения» в 2021–2022 годах. Не могу не выразить искреннюю благодарность за сколь суровую, столь и полезную критику, советы и рекомендации Илье Владимировичу Герасимову, Марине Борисовне Могильнер, Сергею Владимировичу Глебову, Александру Михайловичу Семенову и Александру Дмитриевичу Турбину. Во второй половине 2022 – начале 2023 года мне выпала удача пройти стажировку в Центре исторических исследований факультета Санкт-Петербургской школы гуманитарных наук и искусств НИУ ВШЭ – Санкт-Петербург по программе проектов «Зеркальные лаборатории» НИУ ВШЭ, в котором участвовала Лаборатория исторической географии и регионалистики ТюмГУ. Благодаря этой стажировке я продолжил работу в библиотеках и архивах Санкт-Петербурга и Москвы, а также выступил с докладами по теме своего исследования на ряде конференций и семинаров, среди которых наиболее важными для меня были выступление на семинаре факультета истории ЕУСПб, доклад в Центре исследований модернизации ЕУСПб и сообщение в Центре исторических исследований факультета Санкт-Петербургской школы гуманитарных наук и искусств НИУ ВШЭ – Санкт-Петербург. Каждый раз я получал от коллег содержательные отзывы, конструктивные советы и продуктивные консультации, за что я безмерно признателен Амирану Тариеловичу Урушадзе, Дмитрию Яковлевичу Травину, Владимиру Яковлевичу Гельману, Павлу Валерьевичу Усанову, Татьяне Юрьевне Борисовой, Николаю Владимировичу Ссорину-Чайкову и Марине Викторовне Лоскутовой. Во время стажировки в Центре исторических исследований НИУ ВШЭ – Санкт-Петербург мне довелось поучаствовать в обсуждениях близких по тематике моему предметному полю кандидатской диссертации Евгения Витальевича Егорова и выпускной квалификационной работы Ивана Денисовича Бурмистрова, чьи идеи оказали самое благотворное влияние на мои собственные размышления.

Очевидно, что более всего я надоедал рассказами о своей работе над этой книгой своим ближайшим коллегам из Института проблем освоения Севера Сибирского отделения РАН и Лаборатории исторической географии и регионалистики ТюмГУ. Особую благодарность я выражаю заведующему названной лабораторией Сергею Александровичу Козлову – человеку, обладающему редким даром в равной степени мастерски владеть искусством администрирования и научного исследования. Во многом благодаря содействию Сергея Александровича мне удалось с максимальной эффективностью организовать работу над книгой. Коллеги Николай Игоревич Стась и Федор Сергеевич Корандей никогда не отказывались познакомиться с моими текстами и всегда делились проницательными комментариями по поводу прочитанного, за что я им глубоко благодарен. Выжить в забюрократизированном академическом мире, а тем более написать книгу очень сложно без «волшебных помощников», какими для меня были лаборанты и молодые ученые Юлия Романовна Дягилева и Александр Вадимович Казаков.

На завершающем этапе работы неоценимым подспорьем для меня были критические замечания, полезные рекомендации и щедрые советы научного редактора этой книги – ведущего специалиста по истории Северного морского пути второй половины XIX – начала XX века – кандидата исторических наук, доцента Сибирского государственного университета науки и технологий имени академика М. Ф. Решетнёва (Красноярск), путешественника и искателя затонувших в Арктике кораблей Александра Евгеньевича Гончарова. Я глубоко благодарен Александру Евгеньевичу за его высокий профессионализм и внимательное отношение к моей рукописи. Поскольку наши подходы к предмету исследования не во всем совпадают, уже в процессе обсуждения рукописи обмен мнениями в ряде случаев вылился в плодотворные дискуссии, которые, хочется надеяться, продолжатся, а с участием всех заинтересованных исследователей и читателей и приумножатся после выхода этой книги. Самые теплые слова благодарности за их труд и поддержку хочется высказать всем сотрудникам издательства «Новое литературное обозрение», и в первую очередь – редактору серии «Historia Rossica» Игорю Семеновичу Мартынюку. При этом, разумеется, всю ответственность за содержание этой книги несет только ее автор.

Особую признательность выражаю моей жене Юлии. Когда твой самый близкий человек не только любит тебя, но и понимает смысл твоей работы – это бесценно.

Сокращения

АВПРИ – Архив внешней политики Российской империи

БТК – Беломорская торговая компания

ВНИОРХ – Всесоюзный научно-исследовательский институт озерного и речного рыбного хозяйства

ВНИРО – Всероссийский научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии

ГААО – Государственный архив Архангельской области

ГОЛ – Геологическое общество Лондона (Geological Society of London)

ИВЭО – Императорское вольное экономическое общество

КГО – Королевское географическое общество (Royal Geographical Society)

НИОР РГБ – Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки

ОДСРПиТ – Общество для содействия русской промышленности и торговле

ОДСРТМ – Общество для содействия русскому торговому мореходству, с 1898 года – ИОДСРТМ, Императорское общество для содействия русскому торговому мореходству

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

ПСЗРИ – Полное собрание законов Российской империи

РАК – Российская Американская компания

РГА ВМФ – Российский государственный архив военно-морского флота

РГИА – Российский государственный исторический архив

РГО – Русское географическое общество, с 1850 по 1917 год – ИРГО, Императорское русское географическое общество

РОПиТ – Русское общество пароходства и торговли

РТО – Русское техническое общество

СПбФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук

УВМС РККА – Управление Военно-морских сил Рабоче-крестьянской Красной армии

Введение: «Ревнители Севера» глазами современников и потомков

I

На протяжении большей части имперского периода российской истории обширные северные владения страны воспринимались ее правящей элитой как бесполезные окраинные территории, реликты Московского царства и Сибирского ханства, лежащие вне стратегических направлений российской политики и потому обреченные, по словам А. А. Кизеветтера, «на положение… заштатного, захолустного существования». В эпоху Великих реформ на фоне стремительно модернизирующейся «внутренней» России «заброшенность этого [Северного] края», исключенного из национальных промышленных и инфраструктурных проектов, «стала сказываться… еще резче»[1]. В то же время Север России занимал особое место в рамках русского националистического проекта консолидации нации внутри империи, предполагавшего переосмысление и «присвоение» различных частей имперского пространства как «русской национальной территории»[2]. Важной частью данного проекта была идеология «русского северянства», определяемая философом А. А. Кара-Мурзой как восходящая к М. В. Ломоносову и Г. Р. Державину литературно-философская традиция идентификации России как «Севера»[3]. Постепенно, к рубежу XIX–XX веков под влиянием славянофильской версии русского мессианизма Север Европейской России был переосмыслен так, что стал восприниматься более русским, чем сама «коренная» Россия[4]. Существенный вклад в этот процесс внесли «имперские посредники» (термин Дж. Бурбанк и Ф. Купера[5]) – региональные администраторы, общественные деятели и предприниматели, обладавшие локальным экспертным знанием и предлагавшие альтернативные модели воображения социально-политического пространства страны. Именно местные акторы часто выступали инициаторами экономических преобразований, или, как они говорили, «оживления» своего края, что подразумевало, помимо прочего, риторическое переопределение последнего как органической части «национального тела». Казалось бы, бизнес-планирование не имеет ничего общего с изобретательством (в том смысле, который этому термину придал Л. Вульф[6]), представленным философами, естествоиспытателями, дипломатами, путешественниками и литераторами, однако исследования А. В. Крайковского, М. М. Дадыкиной и Ю. А. Лайус показали, что это далеко не так. И в первую очередь это касается Севера России.

Изучая проекты модернизации русских северных промыслов второй половины XVIII века, названные ученые обратили внимание на то, что все проекты можно разделить на две группы. К первой группе исследователи отнесли «кондиции» – списки условий, на которых предприниматель соглашался принять участие в предлагаемом ему властями проекте создания компании. Тексты кондиций были невелики по объему, они составлялись сухим деловым языком и имели ярко выраженную практическую направленность. Вторая группа проектов, которую исследователи обозначили как «прожекты», представлена документами иного рода. Это коммерческие предложения частных лиц, старавшихся изо всех сил продемонстрировать правительству выгоды от реализации предлагаемой идеи и убедить его оказать предприятию поддержку предоставлением субсидий и льгот. Целью всех прожектов было получение государственного покровительства[7]. Для этого использовались различные риторические приемы, включая пространные отсылки к истории и экскурсы в современные научные труды. Отчеты академических экспедиций давали прожектерам аргументы о бесчисленных «естественных» богатствах Севера России, для извлечения которых требовалось, как утверждалось, лишь протянуть руку. А. В. Крайковский, М. М. Дадыкина и Ю. А. Лайус подчеркивают, что авторы северных прожектов были убеждены, что «Россию „снабдил Бог“ такими природными богатствами, которых другие европейские страны не имеют, и она поэтому в состоянии всем необходимым сама „довольствоваться и наслаждаться своим изобилием“, практически ничего не „заимствуя“ из других стран. Поэтому „провидение вразумляет“ покровительствовать развитию коммерции, под которой автор подразумевал не только торговлю, но также и производство товаров, систему кредита, развитие транспортной инфраструктуры»[8]. Иначе говоря, прожекты представляли собой целые политико-экономические трактаты, переописывающие северное имперское «захолустье» как важнейший ресурсный регион. В основе всех прожектов лежала та мотивация, которую Дж. Мокир называет откровенно рентоискательской[9]. Под рентой при этом понимается такая «отдача от экономического актива, превышающая отдачу, которая может быть получена от лучшего альтернативного использования этого актива», достижение которой обеспечивается не через инновации, но благодаря получению от государства привилегий и особых прав[10].

Эта книга посвящена небольшой группе людей (насчитывавшей едва ли десяток человек), которых современники называли «ревнителями Севера». Ее образовали авторы амбициозных прожектов (здесь и далее мы используем это слово без всякого уничижительного смысла, но только в том значении, каким его наделили А. В. Крайковский, М. М. Дадыкина и Ю. А. Лайус), нацеленных на промысловое освоение Севера России в рамках частно-государственного партнерства. Точнее говоря, они стремились к извлечению ренты посредством создания покровительствуемой правительством, защищенной от конкуренции и обеспеченной бюджетными субсидиями компании. Деятельность «ревнителей Севера» пришлась на 1840–1870-е годы, пройдя сквозь несколько важнейших этапов российской позднеимперской истории. Они действовали именно в тот период, про который М. Могильнер справедливо заметила, что он «принципиально не описывается каким-то одним доминантным нарративом: ни традиционалистским, ни модернизационным, ни „полумодернизационным“, ни национализирующим, ни революционным»[11]. То же самое относится и к самим нашим персонажам – перечень контекстов их деятельности и социальных ролей был чрезвычайно широк. Наиболее яркие представители группы и главные герои нашего повествования – В. Н. Латкин (1810–1867) и М. К. Сидоров (1823–1887) – проявили себя в качестве предпринимателей, золотопромышленников, путешественников, публицистов, меценатов, устроителей выставок и пр. Это были люди особого типа. Их отличительной характеристикой был тот неподдельный энтузиазм, с которым они пропагандировали свои прожекты и то упорство, с которым они пытались их реализовывать. Эти люди буквально «болели» Севером, точно так же как другие заражались «золотой лихорадкой», железнодорожным строительством или азартом биржевых спекуляций[12]. Их, как жюль-верновского капитана Джона Гаттераса, неудержимо влекло на север[13]. Данное им прозвище – «ревнители Севера» – не являлось, как может сейчас показаться, ироничным. Библейский словарь Брокгауза в статье «Ревность» сообщает: «Р<евность> человека – это проявление страстей, чаще всего греховных (Песн 8: 6). Но Библии известны и самоотверженная Р<евность>, и Р<евность> (усердие) в добрых делах (Гал 4: 18)»[14]. Именно в последнем значении слово «ревность» и его производные использовались в рассматриваемом случае. «Во всех делах такого человека виден особливый дух ревности, который, так сказать, оживляет их и отличает от дел людей обыкновенных»[15]. Эти слова Н. М. Карамзина полностью применимы к нашим персонажам. «Мир твоему праху, неустанный ревнитель Севера», – написал в некрологе М. К. Сидорова в июле 1887 года главный редактор журнала «Русское судоходство» М. Ф. Мец[16]. «Известным ревнителем Севера» называл М. К. Сидорова советский исследователь Арктики В. Ю. Визе[17]. «Северными „ревнителями“» именовал М. К. Сидорова и его последователей сибирский журналист и писатель А. К. Омельчук[18]. Наконец, М. К. Сидоров и его ближайшие сторонники и сами характеризовали свою деятельность как «ревность»[19], а самих себя как «защитников Севера»[20]. Не скупившиеся на эпитеты современники называли их также «ходатаями за Север»[21], «деятелями по Северу»[22], «неутомимыми поборниками Севера»[23], «ратоборцами за Север»[24], «стражами интересов Севера России»[25], «северянами»[26] или даже «северными умами»[27].

Все прожекты «ревнителей Севера», направленные на промысловое освоение северных «окраин» страны, получили импульс от Печорских экспедиций В. Н. Латкина 1840 и 1843 годов. В 1858 году В. Н. Латкин вложил все свое добытое на сибирских золотых приисках состояние в созданную им вместе с П. И. Крузенштерном Печорско-Обскую компанию «для торговли лесом за границу». В 1864 году М. К. Сидоров, также преуспевший в золотодобыче и ставший к этому времени зятем В. Н. Латкина, выкупил оказавшуюся на краю банкротства Печорско-Обскую компанию, но не смог ее спасти. В 1869 году М. К. Сидоров добился Высочайше утвержденной привилегии на организацию экспедиций для открытия пути через Ледовитый океан в устья Оби и Енисея и на образование торгово-промышленной компании после того, как в устье одной из упомянутых рек придет первое судно. Предоставленная М. К. Сидорову Высочайшим рескриптом зона деятельности простиралась «от Карских ворот до устьев Енисея включительно и в Карском море». Однако первые зафрахтованные корабли достигли устьев сибирских рек, когда срок действия привилегии уже истек. В последние годы жизни М. К. Сидоров безуспешно пытался создать частно-государственную промысловую Северную компанию. Она проектировалась им по лекалам Беломорской торговой компании и Российской Американской компании. Целью «Северной компании» была колонизация «подполюсной страны» (выражение М. К. Сидорова[28]). Надо сказать, что «ревнители Севера» никогда не стеснялись слова «колонизация», наоборот – они сами, их сторонники и их последователи вплоть до раннесоветского периода включительно поднимали его на щит[29]. Не будем забывать, что в духе «прогрессивного» XIX века колонизация воспринималась как исключительно положительное и даже героическое явление. Освоение колонистами «бесхозных» земель расценивалось как их бесценный вклад в дело строительства модерных наций и в прогресс для всего человечества[30]. На практике колонизация во многом была игрой воображений, конструированием культурных различий, производством социальных иерархий и дистанций, в пределе – прямым физическим насилием[31]. Иначе говоря, «всегда озабоченная территорией, колонизация делалась людьми и над людьми»[32]. В отличие от современных авторов, пытающихся представить русский опыт колонизации Белого поморья и Сибири как комплементарный интересам их индигенного населения[33], русские первопроходцы со времен Московского царства и до времен покорения Маньчжурии никогда не скрывали, что отправлялись за тридевять земель «ради наживы и царя»[34]. При этом «замирение» коренных жителей Крайнего Севера, их «перевоспитание», а в некоторых случаях и русификация были важнейшими задачами в деле колонизации российской арктической периферии. Зарубежный колониальный опыт ни только не отвергался, но, напротив, служил ориентиром. Так, «ревнители Севера» неоднократно призывали брать пример с «английской Ост-Индской компании», впрочем, как заявляли они, исключительно для того, чтобы бороться с иностранными колонизаторами Севера России их же оружием.

Пережив своего наставника, компаньона и тестя на двадцать лет, М. К. Сидоров скончался, как и В. Н. Латкин, банкротом, обремененным долгами и судебными тяжбами. Сторонники В. Н. Латкина и М. К. Сидорова часто описывали их как героев-первопроходцев, совершенно лишенных «эгоистических мотивов»[35]. Такая героизация, несомненно, неординарных личностей во многом упрощает их образы. В действительности они, как многие яркие персоны, были сотканы из противоречий. Конечно, они были мечтателями, одаренными безграничным воображением. Большинством современников они воспринимались как чудаки на грани безумия. Но они не были безумными, они были дерзновенными, как говорил Санчо Панса о своем господине. Впрочем, не верно было бы видеть в них и Дон Кихотов. Все их действия строились на коммерческих расчетах, они ясно осознавали свою выгоду и до самого конца надеялись на успех. В этом отношении они были типичными представителями того коммерческого активизма, обратить внимание на который призывает Эрика Монахан[36]. Необходимо лишь добавить, что не менее активно и, пожалуй, более успешно В. Н. Латкин и М. К. Сидоров действовали на общественном поприще.

Они активно использовали зародившуюся уже в первой половине XIX века и достигшую расцвета во второй – в эпоху Великих реформ – публичную сферу[37]. Выведенные из ведомственных кулуаров на арену общественных ристалищ, прожекты «ревнителей Севера» неизбежно приобретали признаки политических манифестов, а сами «ревнители» – черты общественных деятелей. В 1860-х годах В. Н. Латкин и М. К. Сидоров бросили все силы на то, чтобы заинтересовать своими прожектами высшую имперскую бюрократию, деловые круги и общественность, найти сторонников, сформировать вокруг себя солидарную сеть. Поскольку речь шла о мобилизации представителей различных общественных слоев, общим знаменателем служили «русские интересы». На практике это выражалось в переводе содержания прожектов с делового языка на национальный, который в рассматриваемый период только формировался во всем своем многообразии, со всеми присущими ему противоречиями, в том числе как продукт пропагандистских кампаний, подобных тем, которые вели В. Н. Латкин и М. К. Сидоров. Выражаясь языком глобальной истории, «ревнители Севера» пытались решить вопрос о режиме территориальности, то есть об отношениях между нацией и государством, населением и инфраструктурой, территорией и глобальным порядком[38]. Путем проб и ошибок они изобретали национализирующие критерии различения своих сторонников и противников; риторические способы консолидации первых и дискредитации вторых; аргументы в пользу всесторонней поддержки своих прожектов. Таким образом «ревнители Севера» вырабатывали новый политический язык как набор определенных идиом, риторик, грамматик и категорий[39]. Как всякий политический язык, он развивался в дискуссиях о политическом: истории, политической экономии, международных отношениях и праве[40]. И, как всякий политический язык, являлся инструментом рационализации и конструирования реальности.

Представить нечто как национальное означало отделить его от политического, экономического, сословного и т. д., что в условиях тесного переплетения политического и географического воображения с частными коммерческими интересами, проблемами подданства и групповой солидарности было крайне сложной задачей. Ключевой вопрос нашего исследования состоит в выяснении того, как эта задача решалась «ревнителями Севера» в рамках их предпринимательской деятельности и сопровождавшей ее развернутой ими же общественно-политической кампании за промышленное освоение имперской северной периферии в 1840–1870-х. Ответ на этот вопрос требует комплексного подхода. Занимаясь продвижением и реализацией своих прожектов в эпоху трансформации европейского общества, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров стремительно перемещались в географическом и социальном пространствах, попадая то на аудиенцию к цесаревичу, то на Всемирную выставку в Лондоне, то под суд, то на собрание ИВЭО, то на мели в устьях Печоры, Оби или Енисея. Всякий раз им приходилось адаптироваться к новым контекстам и ситуациям, приписывая себя в зависимости от обстоятельств к разным группам, – так, например, М. К. Сидоров неоднократно по своему выбору вступал в купеческое сословие и покидал его, – выстраивая таким образом из множества граней свои социальные персоны. Поэтому для изучения жизни и трудов «ревнителей Севера» мы выбираем интерсекциональную оптику и инструментарий аналитического конструктивизма, что дает нам возможность исследовать их деятельность в контексте позднеимперского несистемного многообразия[41] как сложных субъектов, несводимых к какой-либо одной из их социальных ролей – предпринимателей, путешественников или публицистов.

Именно в конструктивистском ключе мы говорим и об изобретении «ревнителями Севера» Северного морского пути. Одно из важнейших современных исследований по истории его открытия и освоения называется «From Northeast Passage to Northern Sea Route»[42] – от Северо-Восточного прохода к Северному морскому пути. Для того чтобы этот переход – от некоей географической данности к «исторически сложившейся национальной единой транспортной коммуникации России в Арктике»[43] – осуществился, потребовались не только корабли, полярные станции, новые порты, базы снабжения и так дальше, но и воображение. В первую очередь воображение! В этой сфере, не менее конкурентной, чем сферы торговли или политики[44], «ревнители Севера» добились впечатляющих успехов. Преследуя свои собственные деловые интересы, они постепенно сформулировали идею Северного морского пути, сделали ее – тогда еще не реализованную практически – частью национального воображения, нанесли на карту Севера России казавшийся в то время едва ли возможным маршрут. Сегодня российские средства массовой информации, даже не подозревая о том, говорят о Северном морском пути языком В. Н. Латкина и М. К. Сидорова. Мы постараемся показать, как этот язык возник, выяснить, на каких предпосылках и из каких элементов сложился образ Северного морского пути, выявить связь географического воображения с вопросами экономического развития страны и актуальной общественно-политической повесткой второй половины XIX века.

II

Мне представлялось невозможным и противным всякому доброму обычаю, чтобы для такого отличного рыцаря не достало какого-нибудь мудреца, который бы взял на себя труд описать подвиги его, никогда еще не виданные.

Мигель Сервантес Сааведра. Дон Кихот Ламанчский. Том первый / Пер. с исп. К. Масальского. СПб., 1838. С. 84

В. Н. Латкин и М. К. Сидоров относятся к числу тех людей, про которых с полным основанием можно сказать, что они сделали себя сами (впрочем, следует добавить – и сами себя погубили, то есть разорили). Оба происходили из купеческой среды, но принадлежали к самому низшему ее слою, постоянно балансировавшему между достатком и бедностью. Ни один из них не получил от родителей сколь бы то ни было значимых средств, необходимых для продолжения семейного или начала собственного дела. Оба были самоучками и неутомимыми тружениками. Коротко говоря, и В. Н. Латкин, и М. К. Сидоров сколотили свои состояния самостоятельно, практически с нуля, благодаря своим талантам, упорству, а иногда и не всегда законной предпринимательской хитрости[45]. В 1860-х годах ступив ради продвижения своих прожектов на стезю общественной деятельности, они проявили себя в качестве изобретательных пиарщиков. В. Н. Латкин и М. К. Сидоров использовали все доступные им общественные институты – от печати до разнообразных предпринимательских и научных объединений, – чтобы донести свои идеи по «оживлению» Севера России до широкой публики. Современники отмечали их небывалую страстность: «Первая и последняя мысль всей его жизни было – осуществить надежды и желания печорского населения [по возрождению местных промыслов]», – писал в некрологе В. Н. Латкина в 1867 году почетный член ИВЭО С. С. Лашкарев[46]. В. Н. Латкин и в еще большей мере М. К. Сидоров прославились также и как меценаты. В частности, М. К. Сидоров жертвовал солидные суммы на призрение сирот и народное образование, в том числе на Сибирский университет, что выделяло «ревнителей Севера» из основной массы российского купечества того времени, предпочитавшего жертвовать на строительство храмов, и способствовало – совершенно заслуженно – формированию имиджа В. Н. Латкина и М. К. Сидорова как современных, прогрессивных предпринимателей. Таким образом В. Н. Латкин и М. К. Сидоров приобретали репутацию, связи и даже некоторые средства для воплощения своих идей.

Важно заметить, что, рассказывая о своих северных прожектах, о своих успехах (которых было не так много) и о своих неудачах (которые преследовали их на каждом шагу), В. Н. Латкин и М. К. Сидоров рассказывали о себе. Другими словами, их биографии – приукрашенные, романтизированные, в некоторых отношениях сознательно пересобранные заново – были значимой частью их пиар-кампании. Упрекать их за это ни в коем случае нельзя – так поступали и поступают все предприниматели, особенно такие, как В. Н. Латкин и М. К. Сидоров, self-made men and self-promoters, поскольку их биографии являются ценным символическим ресурсом для их деятельности. Проблема заключается в том, что со временем парадные биографии В. Н. Латкина и М. К. Сидорова, рассказанные ими самими, стали главным источником для их первых биографов (что неудивительно, так как те были страстными апологетами «ревнителей Севера»), а труды первых биографов – главным источником для последующих поколений историков (что уже настораживает, особенно когда видишь в научных публикациях некритично воспроизводящийся из десятилетие в десятилетие, мягко говоря, не лишенный лукавства сидоровский нарратив о самом себе). М. К. Сидоров был главным мифотворцем истории «ревнителей Севера». В 1882 году он издал в Санкт-Петербурге «Труды для ознакомления с Севером России М. Сидорова», в предисловии к которым написал: «Рассмотрев свою деятельность, я с прискорбием должен сказать, что в течение 20 лет не встречал себе содействия; администрация мне противодействовала, хотя я и не просил ни привилегий, ни пособий. Но чем сильнее было ее противодействие, тем настойчивее старался я достигнуть своей цели и не останавливался ни перед какими пожертвованиями»[47]. Уже в этих первых словах М. К. Сидоров исказил очевидные факты. Как будет показано ниже на основе архивных и опубликованных источников, он постоянно выпрашивал себе у правительства привилегии и пособия. Единственное, что не вызывает сомнения в приведенной цитате, – это свидетельство М. К. Сидорова о его упорстве и безграничном расходовании личных средств (обернувшемся неподъемными долгами) в деле реализации его северных прожектов. Вместе с тем для биографов М. К. Сидорова трехсотстраничный том его «Трудов для ознакомления с Севером России» оказался настоящим кладезем. Это было своего рода портфолио М. К. Сидорова как предпринимателя, исследователя Севера России и мецената. В него вошли подробные отчеты об участии М. К. Сидорова в российских и международных экономических и научных выставках; были названы все (19 «русских» и 6 «иностранных») «ученые и благотворительные общества, удостоившие меня [М. К. Сидорова] принятием в свои члены и наградами»; перечислены все пожертвования М. К. Сидорова на научные исследования, географо-геологические изыскания; а также собраны все хвалебные высказывания известных государственных и общественных деятелей, российских и зарубежных ученых и путешественников о М. К. Сидорове.

Газета «Содействие русской торговле и промышленности», 1868 год

В 1883 году ближайший сотрудник М. К. Сидорова на поприще изучения Севера России и пропаганды его промышленного освоения, известный педагог, автор популярных учебников по географии России, сотрудник газеты «Содействие русской торговле и промышленности» и делопроизводитель Санкт-Петербургского отделения ОДСРТМ Ф. Д. Студитский издал двухтомный труд «История открытия морского пути из Европы в сибирские реки и до Берингова пролива», в первом томе которого представил «подробное описание трудов [М. К. Сидорова] и других лиц по открытию прямого морского пути в устья сибирских рек», а во втором – материалы «со всеми документами и со всей перепиской по этому делу»[48]. Вплоть до сегодняшнего дня ни одна серьезная статья или монография по истории Северного морского пути не обходится без ссылки на эту работу. Важно заметить, что стимулом к ее написанию послужили открытие в 1874–1875 годах морского пути в Сибирь Дж. Виггинсом и А. Э. Норденшельдом и первый в истории успешный проход вдоль северного побережья Европы и Азии из Атлантического океана в Тихий океан, осуществленный А. Э. Норденшельдом в 1878–1879 годах. С одной стороны, российские власть и публика искренне приветствовали открывателей, воздавая должное их мужеству и мастерству, с другой стороны, к радости примешивалось чувство досады оттого, что путь через «наш» Северный Ледовитый океан был открыт иностранцами. Ф. Д. Студитский решил написать свой труд, «желая доказать, что и русские принимали участие в открытии морского пути в устья сибирских рек, и что они были главными деятелями в этом деле»[49]. Фактически вся книга Ф. Д. Студитского посвящалась одному М. К. Сидорову, его биография отождествлялась с историей открытия морского пути в Сибирь. При этом М. К. Сидоров изображался как подвижник-одиночка, который вопреки мнению авторитетных ученых мужей «всеми силами и средствами старался доказать возможность прохода по Карскому морю», но

в своем отечестве М. Сидоров не встречал содействия; напротив, все его проекты считались фантазиями, и старались остановить мечтателя, который разорял себя – и, без сомнения, разорит и других для осуществления своей мечты… Для распространения мысли о возможности прохода морем из Европы в Обь и Енисей, М. Сидорову нужно было употребить много трудов и средств… По открытии же морского пути в Енисей оказали должное внимание в нашем отечестве тем иностранцам, которые были исполнителями его [М. Сидорова] идеи[50].

Ф. Д. Студитский прямо утверждал, что если бы М. К. Сидоров получил своевременно поддержку российских научных и деловых кругов, то морской путь в Сибирь был бы открыт им уже в 1860-х годах без участия иностранцев. В итоге М. К. Сидоров представал как трагическая фигура с чертами агиографического персонажа: неуслышанный пророк, из «ревности» к освоению Севера России пожертвовавший на это дело все свое состояние и не извлекший из того никакой личной выгоды, он заложил основы современного арктического мореплавания, иначе говоря – принес отечеству и потомкам безвозмездный дар своих трудов ценою собственного разорения. «Стяжательство вовсе отсутствовало в его натуре», – писал о М. К. Сидорове уже после его смерти, последовавшей в 1887 году, «горячий его почитатель»[51] член ОДСРТМ отставной генерал-майор и публицист Н. А. Шавров[52]:

В продолжительную мою жизнь мне не случалось встречать человека, одаренного такою сердечною, поистине евангельскою добротою и скромностью. Он делал благодеяния направо и налево, не замечая, какою рукою раздает их, и крайне конфузился, если кто-нибудь замечал это или благодарил его за сделанное добро. Михаил Константинович просто не понимал, как это можно пропустить случай сделать добро, оказать услугу, вывести из беды ближнего и руководствовался убеждением, что человеку даются силы и средства только за тем, чтобы помогать другим. Друг друга тяготы носите – было для него не принципом только, а ежедневною практикою, самым процессом жизни[53].

В этом и других подобных свидетельствах сторонников М. К. Сидорова нельзя не заметить, сколь сильное впечатление производила на них личность известного «ревнителя Севера» – человека, несомненно, харизматичного, умевшего на разных публиках представлять себя в самом выгодном свете. Компаньоны и наемные работники М. К. Сидорова, годами судившиеся с ним, чтобы взыскать с предпринимателя положенные им по контрактам доли и вознаграждения, вряд ли согласились бы с оценкой Н. А. Шаврова. Но многочисленные истцы, кредиторы, идейные противники и критики М. К. Сидорова не составляли его жизнеописаний. Нарратив о М. К. Сидорове как пророке, подвижнике, предпринимателе-бессребренике формировался им самим и его сторонниками. Поэтому действительно неординарная жизнь М. К. Сидорова была уже в первых, посвященных ему сочинениях уплощена до идеологически мотивированной апологетики. Примечательно и то, что, хотя, как уже было отмечено выше и будет подробно раскрыто ниже, основоположником идеологемы «ревности о Севере» и создателем первого практического дела «ревнителей» – Печорско-Обской компании – был В. Н. Латкин, в 1880-х годах в сочинениях Ф. Д. Студитского, Н. А. Шаврова и других панегиристов «деятелей Севера» он отошел на второй план и упоминался лишь как «товарищ М. К. Сидорова»[54].

В 1880–1890-х годах образ М. К. Сидорова был дополнен новыми чертами. В некрологах и ряде посвященных его памяти публикаций, в частности в сборнике докладов и материалов ОДСРТМ «Памяти Михаила Константиновича Сидорова», изданном в Москве в 1889 году, предприниматель прославлялся в первую очередь за «высоко-патриотическую деятельность»[55]. Авторами такого рода текстов были в основном те почитатели М. К. Сидорова, которые ближе всего восприняли перенятый им от В. Н. Латкина тезис об «иностранном заговоре» против Севера России как главной причине экономической и хозяйственной отсталости последнего (см. главу 5). Для увлеченных новомодными идеями русского национализма публицистов последнего десятилетия XIX века главной заслугой М. К. Сидорова было «разоблачение» им тайных происков врагов Отечества:

Заброшенное положение Севера вызывало особую энергию в М. К. Сидорове, так как он видел на практике, что причиною этого положения только незнание и интриги враждебных России сил, а потому поставил себе задачею разъяснить истину, доказать Правительству и общественному мнению, что искусственно закрываемые великие богатства северных областей могут доставить громадные ресурсы величию и благосостоянию России, если правда будет доведена до Верховного Руководителя судьбами нашего Отечества и сочиняемые врагами его затруднения будут устранены… Север России был совершенно заброшен не вследствие его бесполезности, а вследствие иностранной политической интриги, которая действовала систематически тайно и явно[56].

Иначе говоря, на рубеже XIX–XX веков фигура М. К. Сидорова и его тексты были присвоены русскими националистами. Именно они подняли предпринимателя на щит как «стража интересов Севера России»[57], как народного трибуна, на собственном опыте пришедшего к «главному основному убеждению, проходившему белою ниткою через всю его практическую деятельность – к необходимости предохранить Север от захвата его иностранцами, к необходимости предоставить настоящим хозяевам страны – русским – все выгоды промышленности этого края»[58]. Со свойственным националистическим публицистам алармизмом морской инженер и правый публицист В. Н. Семенкович писал в своем памфлете 1894 года. «Север России в военно-морском и коммерческом отношениях»: «…такие пионеры Севера, как Сидоров М.К… – не забудутся потомством, и их патриотические деяния, их пророческие слова должны быть оценены, и не их вина, если нам или нашим потомкам придется горько раскаиваться, что слова их не были приняты во внимание в свое время…»[59] В таком же ключе В. Н. Латкина и М. К. Сидорова воспринимал такой же, как и они, страстный «ревнитель Севера», известный военно-морской деятель, полярный исследователь, один из создателей ледокола «Ермак» вице-адмирал С. О. Макаров[60].

Образ М. К. Сидорова – защитника Севера России от «происков иностранцев» был окончательно закреплен в конце 1910-х годов в изданном в Петрограде в 1916 году Морским министерством сочинении П. М. Зенова «Памяти архангельского гражданина Михаила Константиновича Сидорова, стража интересов Севера. К столетию со дня его рождения» и в опубликованном в Архангельске в 1918 году Комитетом по увековечиванию памяти М. К. Сидорова сочинении А. А. Жилинского «Россия на Севере: (К описанию жизни и деятельности М. К. Сидорова)». В то время, когда военные и революционные потрясения создали новые обстоятельства развития Севера России, идеологема «ревности о Севере» была воспринята как «воплощение здравого разума России, ее забитой окружающими условиями воли и стремлений к новой жизни»[61]. Хотя оба упомянутых автора призывали готовиться к юбилею М. К. Сидорова, чтобы увековечить его память, – в частности, речь шла о сборе средств «на сооружение этому забытому доблестному русскому патриоту памятника в Архангельске и устройство в Петрограде музея его имени»[62] – в их сочинениях не было никаких новых данных о жизни и деятельности первых «ревнителей Севера», они полностью воспроизводили фактологию и оценочные суждения апологетов М. К. Сидорова 1880-х годов.

В 1920–1930-х годах в связи с принятием государственной программы развития Северного морского пути фигура М. К. Сидорова была переосмыслена в новом ключе. На страницах советских книг, посвященных истории северного мореплавания и советскому освоению Арктики, он предстал в образе опередившего свое время прогрессивного технократа, вступившего в неравную схватку с царской бюрократией. «Тупость администрации на Севере создавала непреодолимые препятствия на каждом шагу, убийственно действовала на всякое живое начинание и, положительно, опасалась всякой новизны», – писал А. А. Жилинский о борьбе М. К. Сидорова[63]. В этих словах слышится ненависть А. А. Жилинского ко всякой бюрократии, с которой он, будучи в 1910–1930-х годах организатором морского зверобойного промысла в Белом и Баренцевом морях, был знаком не понаслышке[64]. Для таких деятелей, как А. А. Жилинский, начавших работать на Севере еще до революции и хорошо знавших историю и труды своих предшественников, «ревнители Севера» служили вдохновляющим примером. А. А. Жилинский ставил М. К. Сидорова на один уровень с М. В. Ломоносовым: «Наш крайний Север дал России двух выдающихся людей: в области науки Михаила Васильевича Ломоносова, а в области экономики и практического приложения трудов первого – Михаила Константиновича Сидорова… Михаил Ломоносов и Михаил Сидоров – это два полюса русской действительности целых столетий, между которыми заключена убогая, невежественная, во всем отсталая Россия»[65]. Однако тут же А. А. Жилинский замечал: «Поскольку популярно повсюду имя Ломоносова, постольку малоизвестно русскому обществу имя Сидорова»[66].

Действительно, М. К. Сидоров оставался известен лишь в достаточно узком кругу советских специалистов-полярников. Будучи выходцами из дореволюционных профессиональных кругов[67], они перенесли память о В. Н. Латкине, М. К. Сидорове, А. М. Сибирякове и других «деятелях Севера» в новую жизнь. Пожалуй, самым большим их почитателем был выдающийся исследователь Арктики, участник экспедиции Г. Я. Седова 1912–1914 годов, один из создателей Всесоюзного арктического института академик В. Ю. Визе. Он высоко оценивал труды А. М. Сибирякова, а М. К. Сидорова ставил в один ряд с А. Э. Норденшельдом и Ф. Нансеном, считая его видным «знатоком Севера», инициатором «снаряжения экспедиций в русские северные моря»[68] и «по праву… основоположником морского пути к устьям западносибирских рек»[69]. Оценку В. Ю. Визе разделяли многие его современники – исследователи Арктики как в красном[70], так и в белом[71] лагере. Существенный вклад М. К. Сидорова и А. М. Сибирякова в освоение Северного морского пути признавали и за рубежом[72]. Вслед за публицистами 1880-х годов советские пропагандисты утверждали, что без финансовой поддержки А. М. Сибирякова экспедиция А. Э. Норденшельда на «Веге» вряд ли бы состоялась[73]. Высоко оценивалась роль М. К. Сидорова в организации первого плавания из устья Енисея в Санкт-Петербург, осуществленного в 1877 году капитаном Д. И. Шваненбергом на шхуне «Утренняя заря»[74]. Учитывая крайне негативное отношение советских авторов к дореволюционной буржуазии, можно сказать, что возвеличивание ими фигуры М. К. Сидорова – пусть и в достаточно узком спектре работ – случай, несомненно, уникальный. Вместе с тем, признавая заслуги «ревнителей Севера», советские специалисты отмечали прожектерский характер их деятельности: «Попытки отдельных предпринимателей к установлению торговых сношений Европа – Сибирь через Карское море, не опиравшиеся ни на необходимую степень научного познания природных препятствий на Северном Морском Пути, ни на всесторонние организованные средства для преодоления этих препятствий, были, естественно, предоставлены воле случая и часто обречены на неудачу»[75]. Опыт дореволюционных «ратоборцев Севера» противопоставлялся новому, советскому подходу к освоению Арктики, когда «на смену временам партизанских полуспортивных попыток частных предпринимателей использовать Карское море в целях торговли пришли времена всесторонне подготовленных в государственном масштабе планируемых операций, выполняемых организацией [Комитетом Северного морского пути], вооруженной десятилетним опытом, располагающей возможностью применения в практике эксплуатации Северного Морского Пути позднейших достижений науки и техники» (см. вкладку, ил. 1)[76].

Если в 1920–1930-х годах большевистские идеологи описывали дореволюционную Россию как косное, отсталое государство, «тюрьму народов», то во второй половине 1940-х – в 1950-х, когда СССР заявил о себе как сверхдержаве, имперское прошлое страны было переосмыслено как важнейшая ступень в ее восхождении к мировому могуществу. Соединение идеи коммунистического строительства с идеей национального величия позволило объявить русский народ ведущей силой всемирно-исторического прогресса. Отныне утверждалось, что все важнейшие научные открытия были сделаны русскими учеными, все решающие победы – одержаны русской армией и флотом. Таким образом выстраивалась преемственность великих дел и свершений русского народа в прошлом и настоящем[77]. Общественно-политическая мысль «ревнителей Севера», в особенности В. Н. Латкина и М. К. Сидорова, идеально вписывалась в новую модель советского патриотизма. Кто, как не М. К. Сидоров, еще в 60–80-х годах XIX века вел бескомпромиссную борьбу против «низкопоклонства перед иностранщиной» и «буржуазного космополитизма» в лице фритредеров? Неудивительно, что автор изданной в 1957 году в Мурманске пропагандистской брошюры с выразительным названием «За русский Север. Из истории освоения русского Севера и борьбы с иноземными агрессорами за Северные морские пути» обильно цитировал сочинения М. К. Сидорова[78].

В том же 1957 году в ежегоднике «Летопись Севера» было опубликовано сразу две статьи, посвященные деятельности В. Н. Латкина и М. К. Сидорова. Следует отметить, что «Летопись Севера» являлась печатным органом созданной в 1955 году по инициативе основоположника советского экономического североведения С. В. Славина Комиссии по проблемам Севера при Президиуме АН СССР. Комиссия не только имела большой вес в научной среде, но и, будучи связующим звеном между Академией и Госпланом СССР, влияла на практическое освоение региона[79]. Тот факт, что ежегодник Комиссии обращался к трудам дореволюционных «ревнителей Севера» свидетельствовал как минимум о признании значимости их наследия функционерами главного координационного центра промышленного освоения советского Севера. Обе статьи прославляли «деятелей Севера» XIX века, но если А. Е. Пробст писал о М. К. Сидорове с позиций классового подхода, в духе советских авторов 1930-х годов как о прогрессивном технократе[80], то И. Л. Фрейдин[81] представлял В. Н. Латкина и М. К. Сидорова в свете новых идеологических установок, прежде всего как «русских капиталистов-патриотов в деле освоения Севера»[82]. Статьи И. Л. Фрейдина являются прекрасным примером того, как «правильные» капиталисты вписывались в советский патриотический канон. Так, разбирая причины банкротства Печорской компании, И. Л. Фрейдин просто воспроизводил речь М. К. Сидорова – объяснение всех проблем как результата козней внешних и внутренних врагов идеально укладывалось в актуальную идеологическую схему:

Лесную промышленность и экспорт в бассейнах Северной Двины и Онеги целиком захватили иностранные, в основном английские фирмы, опиравшиеся на всестороннюю поддержку царских властей… Выход печорской лиственницы на мировой лесной рынок [обеспеченный Печорской компанией В. Н. Латкина] явно напугал фирмы, хищнически эксплуатировавшие лесные богатства в бассейне Северной Двины и Онеги. В результате их происков Министерство государственных имуществ резко ухудшило условия лесоразработок для Печорской компании… Печорская лесная промышленность всячески ущемлялась в угоду иностранным фирмам, эксплуатировавшим русские леса на Северной Двине и Онеге[83].

Как видно, созданная В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым национализирующая риторика, переводящая вопросы экономической конкуренции на язык межнационального конфликта и конспирологии, оказалась вполне релевантной для руководствующихся идеологией советского патриотизма отечественных ученых в 1950-х годах. Этот подход был закреплен в изданной в Москве в 1956 году работе М. И. Белова «Арктические мореплавания с древнейших времен до середины XIX века» – первом томе фундаментальной четырехтомной «Истории открытия и освоения Северного морского пути». В частности, описывая экономическое положение Европейского Севера России в 1860–1870-х годах, М. И. Белов просто давал слово «поборнику освоения Севера» М. К. Сидорову:

…к этому времени наиболее важные экономические позиции Поморья были захвачены иностранными фирмами. Многие из них организовали в Поморье дочерние филиалы, во главе которых стояли обычно иностранцы, для виду принявшие русское подданство. В Архангельске обосновались, например, такие «русские» торговые дома, как В. Брандт и сыновья, Родде, Фанбрин, Морган, Дорбеккер, Брюст и К. Царские чиновники, падкие на взятки, передали им все командные позиции в лесных и рыбных промыслах. Любое проявление русской торгово-промысловой инициативы непременно встречалось ими в штыки (Сидоров М. К. О китоловстве и влиянии его на рыбную ловлю у берегов Архангельской губернии. СПб., 1879)[84].

Важно подчеркнуть, что оценки М. К. Сидорова не подвергались советскими исследователями ни малейшему сомнению. Высказывания противников «ревнителей Севера» приводились по цитатам из сочинений самих «ревнителей» без ссылок на первоисточник только для того, чтобы наглядно продемонстрировать глупость, косность и сервильность перед «иностранцами» противников М. К. Сидорова. Оппоненты «русских капиталистов-патриотов» не получали слова, логика их действий заведомо объяснялась исключительно жаждой наживы, коррумпированностью или изначальной ненавистью ко всему русскому. Таким образом сложнейшие противоречия российского северного предпринимательства середины – второй половины XIX века, их множественные контексты редуцировались до простой черно-белой картинки.

В вышедшей в Москве в 1962 году работе Д. М. Пинхенсона «Проблемы северного морского пути в эпоху капитализма» – втором томе «Истории открытия и освоения Северного морского пути» – целый раздел посвящался М. К. Сидорову, он назывался «М. К. Сидоров – инициатор использования морского пути в Сибирь». При его написании использовались некоторые документы из фондов Центрального государственного архива Военно-морского флота (ныне – Российский государственный архив Военно-морского флота, РГА ВМФ) и Архива АН СССР в Ленинграде (ныне – Санкт-Петербургский филиал Архива РАН, СПбФ АРАН), но основными источниками являлись сочинения самого М. К. Сидорова и Ф. Д. Студитского, выступавших как непререкаемые авторитеты. При этом Д. М. Пинхенсон значительно сместил акцент с образа М. К. Сидорова – «неуслышанного пророка» (каким его представлял Ф. Д. Студитский) на образ «капиталиста-патриота», непримиримого борца с «иностранным засильем»:

С юных лет он [М. К. Сидоров] проникся глубокой неприязнью к иностранным предпринимателям, которые, пользуясь попустительством царских властей, захватили в свои руки командные позиции в экономике севера и наносили явный ущерб национальным интересам России. Позднее, уже с середины 50-х годов, в пору своей активной предпринимательской деятельности, Сидоров неустанно разоблачал происки хищнического иностранного капитала и с патриотических позиций ратовал за экономическое развитие русского Севера… в борьбе против засилья иностранцев он видел одно из главных условий прогресса России[85].

В позднесоветской официальной научной и научно-популярной литературе В. Н. Латкин и М. К. Сидоров упоминались, как правило, в контексте истории открытия и освоения Северного морского пути. В некоторых монографиях (посвященных, впрочем, другим персонажам) им уделялись целые разделы[86]. В 1971 году в «Летописи Севера» была опубликована статья И. Л. Фрейдина, целиком посвященная М. К. Сидорову[87]. По своему тону публикации 1970–1980-х годов были близки технократическому подходу В. Ю. Визе, воздававшему «ревнителям Севера» дань уважения как основоположникам современного арктического мореплавания. Известный историк освоения Российской Арктики В. М. Пасецкий особо отмечал как важный положительный момент существенный вклад М. К. Сидорова в развитие международного сотрудничества в деле освоения Арктики. Лишь в редких случаях упоминалось о том, что вместе с тем М. К. Сидоров был прежде всего выдающимся дилетантом, к тому же не брезгующим мошенническими схемами[88]. Хотя советские историки помнили о «ревнителях Севера», ни один из них не был удостоен отдельного научного монографического исследования. Даже в 1930–1950-х годах, на волне арктического бума, они не попали в государственный исторический пантеон.

В то же время на низовом уровне заметный интерес к В. Н. Латкину и М. К. Сидорову проявлялся в сфере вступившего в последнее советское десятилетие в период нового подъема локального историко-культурного активизма (краеведения)[89]. Яркие неординарные и вместе с тем малоизвестные персонажи минувших дней были востребованы в качестве своеобразных гениев места, маркирующих его уникальность. В таком ключе в 1970–1980-х годах о дореволюционных северных предпринимателях писали краеведы Печоры[90] и Сибири[91]. Как дисциплина идентичности[92] краеведение часто сближалось с националистической фрондой и подпитывалось ее идеями[93]. Знаменательно в этой связи обращение к М. К. Сидорову одного из самых популярных спикеров «русской партии» писателя В. Пикуля. В посвященной М. К. Сидорову одной из своих «исторических миниатюр» писатель восклицал: «…Велик был сей человек! Вот уж воистину велик! <…> Не его вина, что он обогнал свой век, опередил свое время, а под старость оказался у разбитого корыта». Главным виновником бед М. К. Сидорова В. Пикуль считал основателя ИРГО, президента Академии наук (1864–1882) адмирала Ф. П. Литке: «Ф. П. Литке, возглавлявший тогда Русское географическое общество, был тормозом на путях русской науки; страшный обскурант и реакционер (о чем у нас мало кто знает), он не верил в силы русского народа и поддерживал лишь те начинания, которые исходили от немцев»[94]. Стоит заметить, что ни идеологи послевоенного советского патриотизма, ни сам М. К. Сидоров, получавший от Ф. П. Литке отрицательные отзывы на свои прожекты и высказывавший недовольство «немецким засильем», не позволяли себе высказываний подобного рода в адрес представителей российской научной элиты.

Время славы наступило для «ревнителей Севера» в постсоветский период в связи с бурным развитием истории дореволюционного предпринимательства и купечества, а с середины нулевых – и новым арктическим бумом. При этом они по-прежнему не попадали в топ деятелей национального масштаба[95], но в региональных научных изданиях, во многом благодаря сближению краеведения и академической науки, занимали самые видные места. В духе тренда «возвращение забытых имен» они стали героями целого ряда докладов на многочисленных региональных конференциях[96]. Как заметил А. Е. Гончаров, в это время «Россия искала свой путь в еще чуждом ей капиталистическом мире, а образ таких личностей, как М. К. Сидоров, позволял создать представление об удачном сочетании частного предпринимательства и патриотизма»[97]. В начале нулевых годов в составе сборников и коллективных монографий появились жизнеописания В. Н. Латкина и М. К. Сидорова[98], они фигурировали как важные персонажи в исследованиях по истории купечества[99], им были посвящены отдельные статьи в региональных энциклопедиях[100] и научных журналах[101]. В основе этих публикаций лежали главным образом работы предшественников – труды самих «деятелей Севера» и сочинения их апологетов (Ф. Д. Студитского, П. М. Зенова, А. А. Жилинского, И. Л. Фрейдина). Богатый историографический материал пересобирался таким образом, чтобы акцентировать такие востребованные новым этапом развития страны стороны деятельности купцов XIX века, как предприимчивость, новаторство и благотворительность. Такой подход неизбежно вел к идеализации дореволюционного купечества, порождая многочисленные панегирики вроде такого: «Он [М. К. Сидоров] был представителем блестящей плеяды сибирских купцов XIX в. (Н. П. Аносов, И. И. Базанов, А. Г. Кузнецов, братья А. М. и И. М. Сибиряковы, И. Н. Трапезников и др.), сделавших главной целью своей жизни развитие хозяйства, культуры и науки Сибири, исследование и использование ее природных богатств»[102]. Крах предприятий В. Н. Латкина и М. К. Сидорова исследователи объясняли «косностью властей» и интригами «купцов-конкурентов, одержимых только жаждой наживы», противодействием «могущественных иностранных фирм, не заинтересованных в развитии русской морской торговли»[103]. Иначе говоря, без всякого намека на критический анализ исследователи просто воспроизводили аргументы самих В. Н. Латкина и М. К. Сидорова, попутно перенимая их риторику. Энтузиасты-краеведы приложили немало усилий для того, чтобы представить М. К. Сидорова в медийной сфере. В 2013 году на красноярском телеканале «Енисей» в цикле «Край без окраин» вышел фильм Оксаны Веселовой «Сумасшедший Сидоров»[104]. К 195-летию предпринимателя в 2018 году нарьян-марский краевед Юрий Канев снял по заказу Пустозерского музея фильм «Тот самый Сидоров»[105].

Особо следует отметить выход в 2002 году историко-биографического исследования известного петербургского краеведа и переводчика И. А. Богданова «Петербургская фамилия: Латкины». На основе тщательного анализа впервые введенных в научный оборот архивных источников из фондов Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН (ИРЛИ РАН) и Санкт-Петербургского филиала Архива РАН (СПбФ АРАН) И. А. Богданов реконструировал историю семьи В. Н. Латкина в широком культурном, социально-экономическом и политическом контексте эпохи. Благодаря И. А. Богданову почти сто лет спустя В. Н. Латкин наконец вышел из тени М. К. Сидорова, которому, к слову, в книге петербургского исследователя посвящалась отдельная глава. Другим важным достоинством работы И. А. Богданова было то, что в ней В. Н. Латкин и М. К. Сидоров впервые предстали не только «ратоборцами», но и обычными людьми в их повседневной жизни[106]. К 200-летнему юбилею В. Н. Латкина в Сыктывкаре вышел подготовленный местными краеведами «дайджест публикаций о В. Н. Латкине», включивший Печорский дневник В.Н Латкина 1840 и 1843 годов и многочисленные воспоминания о купце, извлеченные из мемуаристики и периодики XIX столетия[107]. Целый ряд серьезных научных исследований жизни и деятельности В. Н. Латкина был опубликован в начале 2010-х годов[108]. При этом ученых интересовали прежде всего предпринимательские и этнографические труды В. Н. Латкина. Следует обратить внимание и на то, что труды В. Н. Латкина и М. К. Сидорова изучают по отдельности, хотя и в предпринимательской, и в публичной сферах они выступали в тесном тандеме.

Юрий Канев в роли М. К. Сидорова в фильме «Тот самый Сидоров» (2018). Авторы сценария: О. Руссул, Л. Пермякова, Ю. Канев

На рубеже 2010–2020-х годов в русле «патриотического поворота» российской официальной исторической науки В. Н. Латкин и М. К. Сидоров вновь оказались востребованными как «стражи интересов Севера России». Именно в таком ключе чаще всего интерпретируется их деятельность современными исследователями[109]. М. К. Сидоров изображается «выдающимся представителем отечественного бизнеса»[110], «предпринимателем нового типа, для деятельности которого характерны новаторский характер деятельности, умение пойти на экономические риски, ориентация на отложенный спрос, стремление отстоять свои права, стремление добиться от власти активных действий, ориентированных на развитие региона, упорность в достижении цели, даже путем сотрудничества с иностранными предпринимателями (sic! – М. А.), ориентация на всеобщий интерес»[111]. Схожим образом «ревнители Севера» оцениваются и в восприимчивой к арктической романтике современной зарубежной историографии, «великими северными меценатами» назвал их швейцарский исследователь Эрик Хесли[112]. Все тем же неутомимым общественным деятелем, щедрым инвестором, опередившим свое время, предстает М. К. Сидоров на страницах книги Андреаса Реннера[113]. Как видно, в характеристиках такого рода объединяются все отмечавшиеся ранее достоинства «деятелей по Северу» XIX века. На солнце пятен нет! Редкий случай обстоятельного критического анализа деятельности М. К. Сидорова в современной историографии представляют собой исследования российского историка А. Е. Гончарова и норвежского историка Йенса Петтера Нильсена[114].

В 2023 году к 200-летнему юбилею М. К. Сидорова в г. Мезень Архангельской области прошли посвященные ему IV Межрегиональные научные «Поморские чтения»[115], а в Новосибирске – Всероссийская научная конференция «Замечателен по многостороннему уму, предприимчивости, деятельности, неистощимой изобретательности»: предприниматель на русском фронтире (к 200-летию со дня рождения купца, благотворителя, «ревнителя Севера» Михаила Константиновича Сидорова)[116]. В декабре 2023 – феврале 2024 года в Санкт-Петербурге в общественном пространстве «Никольские ряды» прошла выставка Российского государственного музея Арктики и Антарктики «Таежный Наполеон. Михаил Константинович Сидоров. К 200-летию со дня рождения». Следует отметить, что в последние годы исследователи все чаще стали обращаться к документам центральных и региональных архивов, касающимся жизни и разнообразной деятельности В. Н. Латкина и М. К. Сидорова. В результате кропотливых изысканий уточнены детали их биографий, установлены новые факты[117]. Иначе говоря, этап освоения и переработки, если не сказать компиляции, трудов предшественников – от Ф. Д. Студитского до И. Л. Фрейдина – в целом можно считать, по-видимому, завершенным.

Настоящая работа не претендует на статус обобщающей биографии В. Н. Латкина и М. К. Сидорова. Нас интересует лишь один аспект их чрезвычайно разнообразной деятельности, а именно их вклад в присвоение северных рубежей российского имперского пространства как «русской национальной территории» и национализации поздней Российской империи. Таким образом, данное исследование находится на пересечении двух – на первый взгляд, не связанных друг с другом – историографических направлений: истории русского национализма и истории российского предпринимательства. Они пересекаются в той точке, которую условно можно обозначить как российский вариант «северной идеи»[118].

В первой главе нашего исследования реконструируется идея севера и северности в истории Евразии и дается общий контекст истории дискурсивной национализации имперской северной периферии в XVII–XIX веках. В частности, анализируется организующая оптика властного взгляда на северные окраины Российской империи и рассматриваются основные факторы, формировавшие подходы петербургской администрации к управлению ею. В рамках камералистского проекта XVIII – первой половины XIX века северные пределы империи были описаны, закартографированы и инвентаризированы. В рамках русского националистического проекта консолидации нации внутри империи второй половины XIX – начала XX века прошлое и будущее северных окраин было переопределено так, что они стали своего рода эталоном «русскости».

П. И. Крузенштерн. Портрет (1834). Художник Т. А. Нефф (1805–1876)

Вторая глава посвящена феномену северного предпринимательского прожектерства в России второй половины XVIII – первой половины XIX века. В ней анализируется процесс образования неформального сообщества «ревнителей Севера» вокруг В. Н. Латкина и М. К. Сидорова. Особое внимание уделяется их усилиям по созданию совместно с П. И. Крузенштерном Печорско-Обской компании с целью продажи северной древесины за границу. Именно в процессе подготовки уставных документов компании, переписки с высокопоставленными чиновниками и потенциальными покровителями В. Н. Латкин и М. К. Сидоров постепенно вырабатывали язык репрезентации Севера России и интерпретации собственных деловых интересов как общегосударственных.

Деятельность Печорско-Обской компании подробно рассматривается в третьей главе. Этот сюжет является важным не только из-за того, что компания представляла собой довольно редкий случай попытки воплощения конкретного прожекта на практике, но и потому, что ее опыт оказал существенное влияние на развитие предлагаемой В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым стратегии «оживления» Севера России. Важнейшей частью последней был поиск путей сообщения между Европейским Севером России и Севером Сибири. Анализ логистических трудностей Печорско-Обской компании позволяет увидеть, как среди прочих транспортных прожектов возникла идея морского пути в Сибирь.

Открытие трансконтинентального пути в Сибирь для обеспечения выхода местных товаров на рынки Европейской России и зарубежных стран являлось важнейшей практической задачей «ревнителей Севера». М. К. Сидорова без всякого преувеличения можно считать человеком, который изобрел и воплотил в жизнь морской путь в Сибирь – тот самый, который позже стал называться Великим Северным морским путем. Предпринятые М. К. Сидоровым в этом направлении разнообразные мероприятия способствовали включению северной периферии Российской империи в глобальное Арктическое Средиземноморье, что вызвало тревогу имперского центра, опасавшегося ущерба государственному суверенитету. Уже в конце 1870-х годов российское правительство взяло курс на закрепление за собой северных окраин страны, в первую очередь посредством «национализации» морского пути в Сибирь. Этот сюжет рассматривается в четвертой главе.

Банкротство Печорско-Обской компании вызвало отклик в деловых и общественных кругах и дало импульс для широкой публичной дискуссии о Севере России. Ход дискуссии, позиции сторон, их аргументы и идеологические установки являются предметом всестороннего анализа, представленного в пятой главе. Несмотря на то что отправной точкой дискуссии были достаточно локальные, сугубо деловые вопросы, выдвинутая В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым программа освоения российской северной периферии предлагала гораздо более широкое видение проблем международного положения, внутренней политики и экономического развития страны. Центральным пунктом их программы был тезис о «заговоре» против Севера России. Ксенофобская риторика и критика правительственного курса сближали «ревнителей Севера» с активно формирующейся в 1860-х годах оппозицией либеральным реформам. Хотя В. Н. Латкин и М. К. Сидоров позиционировали себя как «практиков», для своих последователей они были прежде всего идеологами. Разработанный ими дискурс о Севере России оказался востребован в позднеимперский, советский и даже в постсоветский периоды сторонниками тяготеющей к автаркии модели развития страны.

Глава 1

Россия и ее северные страны

Стрелки компаса обозначают сочетания парных направлений – север и юг, восток и запад; этим бинарным оппозициям были приписаны культурные значения, основанные на выделяемых сходствах и различиях, а также на представлениях о верховенстве и иерархии.

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения / Пер. с англ. И. Федюкина. М., 2003. С. 517

Север – «страна без границ» – вплоть до начала прошлого века сам был границей или, точнее, если вспомнить исходное значение этого слова, гранью евразийской ойкумены, за которой простирался трудно или совершенно недоступный и потому неизвестный человеку более низких широт мир. Согласно утвердившейся еще во времена Эратосфена (II–I века до н. э.) зональной (климатической) теории, на полюсах и в экваториальных областях жизнь считалась невозможной: в первом случае из-за холода, во втором – из-за жары. Северную часть света по сияющим над ней семи звездам ковша Большой Медведицы древние римляне называли находящейся под «семизвездием» – septentriones (Caes. B. G. I, 1, 2, 5–7, 16; Тас. Agr. 10). В древнеримской поэзии Большая Медведица была метонимией (Ovid. Pont. I, 5, 73–74). К ней, как и к обозначаемой ею части света, часто добавлялся греческий эпитет «гиперборейская» – hyperboreos (Verg. G. III. 380–381; Mart. Epigr. IX, 45, 1; Luc. Phars. V, 23–24) / Ὑπερβορείος, то есть находящаяся «за Бореем», «за северным ветром». В средневековой географии континенты, предположительно расположенные в Южной и Северной полярных зонах, получили соответственно названия Terra Australis и Terra Septentrionalis[119]. Греческое название созвездия Большой Медведицы – Μεγάλη Άρκτος – дало Северному полярному региону название Арктика. В арабской географии, насчитывавшей семь параллельных экватору горизонтальных полос или зон, называемых климатами (иклим)[120], Северная полярная зона располагалась «за седьмым климатом»[121]. По вопросу о физическом устройстве Северной полярной зоны существовало две точки зрения, каждая из которых опиралась на соответствующую теорию.

Сторонники континентальной теории, считавшие, что большую часть земного пространства занимает суша, предполагали существование полярного материка, которому отводилась ключевая роль в обеспечении природно-климатических условий всего мира. По мнению Аристотеля, там, «под самой Медведицей, за крайней Скифией» находились легендарные, небывалой величины «Ринейские горы… оттуда стекает больше всего рек» (Arist. Meteo. I 13, 350 b 1–10). Горы рассматривались античными философами как выдвинутые высоко в атмосферу своего рода впитывающие влагу гигантские губки, из которых во все стороны источается вода. Не менее важную роль Великая гора в северной части земли играла в «Христианской топографии» византийского купца Козьмы Индикоплова (VI век). В его модели плоскостно-комарного мироустройства солнце двигалось по горизонтальному (над Землей) кругу и ежесуточно скрывалось за Великой горой, тень которой, пока солнце пряталось за горой, предлагалось воспринимать как ночное время[122].

Образ Великой горы далеко не исчерпывался ее природно-климатическими и астрономическими функциями. Прежде всего, Великая гора выражала идею центра мира – мировой оси[123]. Она указывала то место в пространстве, где совершился акт творения, где постоянно находится и возобновляется архе[124]. Увенчивающая север земли Великая гора являлась важнейшим элементом средневековой мифопоэзии. В эпоху Высокого Средневековья взгляды на устройство мира, выводившиеся из буквалистской экзегезы, были вытеснены рациональными космологическими концепциями[125]. Великая гора на далеком севере сохранилась только в мистических видениях, например Хильдегарды Бигенской[126]. Позже к образу Великой горы обращались К. Г. Юнг, Р. Генон, Д. Андреев и другие «великие посвященные», отождествляя ее с известной из западноевропейского рыцарского эпоса «Горой Спасения» Монсальват, на вершине которой находился Замок святого Грааля. С введением в практику мореплавания компаса Великая гора была переосмыслена как полярная магнитная гора, обладающая исключительным свойством заставлять стрелку компаса указывать на север[127].

Приверженцы океанической теории полагали, что большую часть земного пространства занимают воды Мирового океана – величайшей в мире реки, – который, по Геродоту, «течет, начиная от восхода солнца, вокруг всей земли» (Hdt. IV, 8). Протекая через экваториальный пояс, океан разливается по двум огромной величины рукавам, простирающимся от востока и запада к арктической и антарктической областям. На карте Амвросия Феодосия Макробия, согласно принципам космической симметрии и баланса, выделялось шесть земель и четыре окаймляющих их океанических течения, доходящих до полюсов. В поздней Античности «Океаном» стало называться только экваториальное море, моря вокруг полюсов именовались «Амфикритами». В эпоху Высокого Средневековья благодаря Гервасию Тильберийскому утвердилось мнение, что у Северного полюса вода под действием холодов замерзает, а у Южного под влиянием жары затвердевает, превращаясь в соль[128]. Позже за северным океаном закрепилось название Mare Pigrum (Ленивое, или Темное, море), плавание по которому считалось невозможным из-за сгущения вод, отсутствия ветров и абсолютной темноты. В отличие от европейских авторов арабские допускали, что высокие северные зоны могли быть обитаемыми. Живущим там народам приписывались обусловленные их отдаленностью от Солнца качества: слишком красный или белый цвет лица и тела, грубость, агрессивность[129].

По мнению влиятельного средневекового историографа VIII века Павла Варнефрида (Павла Диакона), в районе Северного полюса находился изоморфный вариант мировой оси – «бездонный водоворот, который мы обыкновенно зовем пупом моря» (Pauli Hist. Lang. I, 6). Взяв идею «бездны или водоворота» у Вергилия, Павел Диакон использовал ее для объяснения приливов и отливов. Несколько веков спустя в соответствии с логикой средневекового летописания, опиравшегося прежде всего на древнее знание, сведения о «бездонном водовороте» проникли в северные хроники. Так, из «Истории Норвегии» XII века читатель мог узнать, что за Норвегией «расположена очень глубокая северная пучина, в которой есть Сцилла, Харибда и роковые водовороты» (HN. III, 10). Сам Павел Диакон отмечал, что такие водовороты имеются и в других частях света, однако со времен крупнейшего средневекового историка северных земель и народов Адама Бременского «бездонный водоворот» считался исключительно арктическим явлением[130]. В Новое время средневековая интуиция об открытом полярном море за стеной арктических льдов была облечена в современные эпистемологические одежды. Европейские академики отвергли как несостоятельную идею о «бездонном водовороте», но выдвинули ряд аргументов в пользу существования судоходного полярного моря[131].

Север занимал особое место в свойственном всем цивилизациям символическом разделении частей света, которое, по мнению Т. Буркхардта, лежало в основе универсального обряда ориентации: «О нем упоминается в древних китайских книгах; Витрувий рассказывает о том, что римляне при закладке своих городов также проводили демаркационную линию с севера на юг (cardo) и с востока на запад (decumanus)»[132]. Неиссякаемый интерес для исследователей представляет семантика частей света. Обратимся к классической работе Н. А. Криничной: «Восток соотносится с понятием „верх“, с мифологическими представлениями о небе, о восходе солнца. В легендах здесь локализуется имеющая наивысшие ценностные характеристики сакральная сфера. В соответствии с бинарной оппозицией запад связан с понятием „низ“. Сторона, где заходит солнце, осмысляется в народных верованиях как мир смерти. В фольклорной традиции эта семантика распространяется и на северо-запад, север. Отсюда приходит смерть. Юг же в качестве стороны тепла воплощает в себе доброе начало»[133].

Осмысление севера как стороны смерти и места обитания зла засвидетельствовано классиками фольклористики и этнографии. А. Н. Афанасьев пишет: «Идея ада связывалась с севером, как страной полуночной, веющей зимними стужами»[134]. У парсов, по данным Э. Тайлора, кропление святой водой при обряде очищения «гонит дьявола по всему телу, из сустава в сустав и заставляет его наконец вылететь стрелой через большой палец левой ноги в злую область севера»[135]. В. Я. Пропп замечает, что «в древней Скандинавии двери никогда не делались на север. Эта сторона считалась „несчастной“ стороной. Наоборот, жилище смерти в Эдде имеет дверь с северной стороны»[136]. В германо-скандинавской мифологии север – это место, где нет жизни как в первичном хаосе (Ганнунгагап), сопоставленное гибели богов (Рагнарек)[137]. Обдорские ханты укладывали покойника ногами на север, где за устьем Оби, в Ледовитом океане, по их воззрениям, находилась страна мертвых[138]. Согласно традиционным представлениям монгольских народов, на севере находятся железные врата ветра на железных болтах и гвоздях: «Когда врата плохо заперты, дует ветер, а если бы врата отворились настежь, сдуло бы всю землю»[139].

Негативное восприятие севера как стороны смерти может быть связано с особым типом ориентации, присущим народам Евразии, – ориентации в сторону евразийского широтного горного пояса, который имел сакральное значение для всех окружающих его с севера или юга народов[140]. Так, по воззрениям монгольских народов, мир предков находится на юге, в верхнем мире, а мир мертвых занимает полярные миру предков позиции в пространстве. В традиционной картине мира бурят северная сторона неба является местом пребывания черных, злых божеств, насылающих людям всевозможные несчастья. В северо-восточную сторону выплескивают помои – угощают злых духов[141]. В языческих представлениях народов Сибири «вертикальные и горизонтальные элементы Вселенной нередко выступают как структурно и семантически тождественные категории. Так, в хантыйской ритуальной терминологии „север“ и „низ“ назывались одинаково – „ил“, а „юг“ и „верх“ – „ном“»[142]. Примечательно, что уже в глубокой древности вдоль евразийского широтного горного пояса возникла «цепь укрепленных северных границ, протянувшаяся от Тихого океана до Атлантического» и отделившая южные страны, считавшие себя цивилизованными, от их северных соседей, которых южане определяли как варваров[143].

С началом христианской эры устремленность «Север – Юг», соотносившаяся теперь с вертикалью крестного распятия, обрела особое значение – она стала европейской осью симметрии (термин Л. Вульфа[144]). Как отмечает в этой связи А. Г. Еманов, «нельзя забывать того места, которое занимал Север в европейской эсхатологии и аксиологии… Эти мотивы, а не только прагматические побуждения заставляли южан из Италии Маттео и Андреа Фрязей доходить до Печоры или немца Иоганна Шильтбергера – до сибирской Чимги-Туры»[145]. Действительно, круг гномона, предназначенный для обозначения осей «Восток – Запад» и «Север – Юг», был, по выражению Т. Буркхардта, еще и направляющим кругом[146]. Именно в этом круге происходило расширение Византийского содружества наций, частью которого после ее крещения сделалась и Русь[147]. Перед летописцами-монахами встала непростая задача создать нарратив, вписывающий географию и историю Руси в универсальную христианскую космографию. В этой работе летописцы во многом опирались на предшествующие тексты, но, поскольку расположенная от них далеко на севере Русь никогда не была частью универсального римско-имперского порядка и отсутствовала в византийской традиции, им пришлось как бы «дособирать» ее, опираясь в том числе на личный опыт путешествия[148]. Возможно, продуктом такого опыта стало описание в так называемом космографическом (недатированном) введении Повести временных лет знаменитого «пути из варяг в греки»: «Тут был путь из Варяг в Греки и из Грек по Днепру, а в верховьях Днепра – волок до Ловоти, а по Ловоти можно войти в Ильмень, озеро великое; из этого же озера вытекает Волхов и впадает в озеро великое Нево, и устье того озера впадает в море Варяжское»[149]. Установление этого и других путей по линии «Север – Юг» свидетельствовало о переориентации европейской торговой, а вслед за тем и политической жизни с Средиземноморья на Балтику. Перелом баланса между Югом и Севером в пользу последнего был, по мнению А. Эткинда, больше всего связан с истощением южных лесов, обеспечивавших морские державы древесиной для строительства их торговых и военных флотов. Позже борьба за доступ к ценному ресурсу вылилась в первый общеевропейский конфликт между Югом и Севером – Тридцатилетнюю войну (1618–1648), по итогам которой политический вес северных стран во главе со Швецией значительно возрос[150].

1.1. Три Севера России

Русь обретала свою пространственность, расширяясь во всех направлениях, по меткому выражению Н. С. Борисова, «подобно тесту, ползущему из квашни»[151]. Более или менее определенная граница формировалась только на западе, в соприкосновении с европейскими странами, на других направлениях действовала расплывчатая формула, по которой определяли границы крестьянских угодий: «Куда топор, коса и соха ходили»[152]. В XII веке на северном направлении суздальские, ростовские и московские топоры дошли до Подвинья, где довольно быстро возникла сеть промысловых, торговых и даннических путей и система опорных пунктов, необходимых для контроля над ними[153]. Одним из таких пунктов был Устюг – северный форпост Москвы[154]. В «Слове о погибели Русской земли» (XIII век) Устюг упоминается как ее северный предел, «гдѣ тамо бяху тоймици погании, и за Дышючимъ моремъ; от моря до болгаръ»[155]. «Дышючимъ» называлось Белое море, возможно из-за сильных приливов и отливов, поразивших воображение колонистов из континентальной Восточной Европы[156]. Новгородцам, владевшим в XIII–XV веках территориями, простирающимися к северу от Устюга, Белое море представлялось «краем света». Здесь им виделись врата ада, где «червь неусыпающий, и скрежеть зубный, и ръка огненная Моргъ», где «вода входить въ преисподняя и паки исходить трижды днемь», но одновременно – и «пречистая богородица и множество святых, еже по въскресении господни явищася многим въ Иерусалимъ и паки внидоша в рай»[157]. Иначе говоря, в представлениях новгородцев берег Белого моря соприкасался непосредственно с потусторонним миром.

Вызванный монголо-татарским вторжением массовый уход верхневолжского (владимиро-московского) населения, в том числе и княжеских семей, на север привел к ослаблению там новгородского влияния[158]. В XV веке Москва сокрушила Новгород, этот, по определению А. А. Селина, «город-вампир, аккумулировавший в себе богатства Северо-Запада»[159], и включила его обширные северные владения в свою сферу влияния. В погоне за пушниной – конвертируемой валютой Средневековья[160] – московские великие князья загнали народы «полунощных стран» от Белого моря до Печоры в жестокую данническую систему, благодаря чему к концу XVI века Московское царство стало крупнейшим поставщиком мехов на международный рынок[161]. Оживлению его пушной торговли с Западной Европой способствовало взятие Смоленска (1514), с Центральной Азией – взятие Казани (1552) и Астрахани (1556). Завоевание Сибирского ханства (1582)[162] – важнейшего транзитного центра доставки мехов с Севера Сибири превратило Московское царство в евразийского «пушного монополиста». Это произошло в тот самый момент, когда мода на меха в Западной Европе достигла своего пика[163]. Казалось бы, перед московской казной открылась возможность безграничного обогащения. Однако ведущие на европейские рынки пути были преимущественно морскими, а у Москвы не было собственного флота. Поэтому она была вынуждена «уступать» часть прибыли от экспорта «мягкой рухляди» ливонским, ганзейским или шведским посредникам – региональным морским перевозчикам. Попытка Ивана IV Васильевича Грозного «взять под свою руку» балтийские порты, купеческие фактории и флотилии потерпела неудачу[164].

Двери для выхода русской пушнины на международный рынок, по выражению Роберта Рейнольдса[165], отворили англичане, проложившие в 1553 году в обход не пускавшей их на Балтику Ганзы морской путь в «северные области России и Московии» вокруг Скандинавии через Ледовитое море[166]. Называемое также Северным, Хроническим, Арктическим, Мертвым, Скифским или Кабенным, упоминаемое в прусских и московских источниках как Печорское море, до этого момента оно «считалось несудоходным, поскольку думали, что оно находится в холодной стране, полно льдов и в нем весьма трудно найти путь для корабля»[167]. Для торговли с Москвой английские купцы образовали первое в истории акционерное общество «Mystery and Company of Merchant Adventurers for the Discovery of Regions, Dominions, Islands, and Places unknown» («Общество купцов, искателей открытия стран, земель, островов, государств и владений неизвестных и доселе не посещаемых морским путем»)[168], позже известное как Московская компания[169]. Вслед за англичанами в «северные области России» пришли голландские и французские купцы[170]. Главными воротами московского экспорта стал Архангельск, основанный в устье Северной Двины в 1584 году специально для «портового торга». Иностранные коммерсанты ежегодно покупали здесь до 600 сороков соболей, 350000 белок, 16000 лисиц и 20000 кошек[171]. Следует заметить, что «пушной бум» стимулировал самый широкий товарообмен, в круг которого включались произведения Нового Света и Ближнего Востока. Собственно доля мехов в этом обмене была не столь значительной[172]. Наибольшим спросом у купцов новых морских держав пользовались экзотические продукты северных земель – деготь для конопачения корабельных корпусов, пенька для канатов и лен для парусов[173]. В конце XVI века Архангельск был самым быстрорастущим российским портом[174]. Вплоть до основания Санкт-Петербурга в 1703 году он оставался единственным российским портом на Мировом океане[175].

Исторически Белое поморье и Печора были Первым Севером России. Его столица – Архангельск – был не только торговыми воротами России, но и ее форпостом дальней северной колонизации. С середины XVI века жители Белого поморья занимались рыбными и звероловными промыслами в Заполярье: на Мурманском берегу и Новой Земле, которую промысловики называли Маткой. Поморско-сибирская торговля, прежде всего Мангазейским морским ходом (о нем подробнее будет сказано ниже), способствовала миграции в Западную Сибирь жителей Белого поморья, составивших значительную часть потока «вольно-народной» колонизации Обского Севера[176]. Активно развивавшаяся в XVI–XVII веках международная торговля делала заполярные промыслы чрезвычайно выгодными[177]. Благодаря им в XVII веке Архангельск стал одним из мировых центров продажи трески[178], связующим звеном российской торговли с английской и голландской колониальными экономиками[179]. Иначе говоря, Архангельский Север был фасадом Московского царства, его лицом, обращенным к глобальному миру. В записках иностранных путешественников, посещавших Архангельск, образ последнего репрезентировал всю «русскую землю». Яркие описания северных пределов Московии, с характерными для них топосами, переносились европейскими путешественниками и читателями их записок на страну в целом:

Архангельск представляет собой замок, сооруженный из заостренных и перекрещенных бревен; постройка его из бревен столь превосходна – нет ни гвоздей, ни крючьев, – что это прекрасное творение, так что нечего похулить; и для того чтобы сделать все это, использовался один только топор. И нет такого специалиста-архитектора, который мог бы сделать более прекрасное творение, нежели это[180].

Россия изобилует землей и людьми и очень богата теми товарами, которые в ней имеются… В северной части страны находятся места, где водится пушнина – соболя, куницы, молодые бобры, белые, черные и рыжие лисицы, выдры, горностаи и олени[181].

…земля [тут] очень красива. Жителей вовсе нет, от Колы до Св. Николая, ибо земля вся еще была покрыта снегом, и снег еще шел, когда мы там были, и очень было холодно[182].

…в северных частях владений великого князя холод не дает расти хлебу – так он жесток[183].

Тут [в Новгороде] мы нашли агента [Московской] компании Уилльяма Роули… мы передали ему все товары, привезенные из Колмогор, потому что на пути мы продали их на какие-то гроши; очень уж бедно везде население страны[184].

28 июля [1586 года] мы приплыли к городу Св. Михаила Архангела, где наши купцы сошли на берег говорить с губернатором и отдать ему рапорт… Поприветствовав их, он спросил, кто они, и когда узнал, что мы французы, то весьма обрадовался и сказал переводчику, что мы желанные гости, а потом взял большой серебряный стакан и наполнил его. Надобно было опустошить его, а потом другой, и опять, а потом третий также надлежало докончить. Сделавши три таких славных глотка, начинаешь думать, что расквитался, но самое худшее идет в конце: надобно выпить еще чашку водки, столь крепкой, что от нее живот и горло как будто в огне, когда ее выпьешь. И тут еще не все: поговоривши немного, надобно пить за здоровье вашего короля, и вы не смеете отказаться. Таков обычай здешней земли – много пить[185].

Неудивительно, что европейцами Московское царство в целом воспринималось как северное царство. В воображении венского епископа Иоганна Фабри «московиты» обитали у Ледовитого моря (1582)[186]. Властителями Севера объявляли себя и сами московские правители. Посольство сибирского князя Едигера в Москву в 1555 году дало Посольскому приказу основание добиваться от европейских дворов признания нового царского титула «всея Сибирские земли и Северные страны повелитель»[187]. «Титулярник» Великого государя Царя и Великого князя Всея Руси Ивана IV Васильевича Грозного (1533–1584) сообщал о нем, помимо прочего, как о «Князе Кондинском и Обдорском» (des Pais Bas de Condorie et Hobdorie), то есть правителе расположенных в обско-иртышском междуречье Югорских княжеств (шестая позиция) и «всея Сибирския земли и Северныя страны повелителе» (des pais de Siberie, et aultres grandz pais, et provinces, de la part du Nord) (седьмая позиция)[188]. Век спустя Великий государь Царь и Великий князь Всея Руси Алексей Михайлович Тишайший (1645–1676) именовался также «Царем Сибирским» (четвертая позиция), «Государем и Великим Князем Обдорским и Кондинским» (шестая позиция) и «всея Северными странами повелителем» (седьмая позиция)[189]. При этом если южные и западные границы царских владений были достаточно четко очерчены, то восточные и северные – простирались, «теряясь в безвестных пустынях Сибири и беспредельных льдах Северного океана» (см. вкладку, карта 1)[190].

Сибирское царство было Вторым Севером России. В отличие от Первого вплоть до начала XVIII века он подчинялся Москве лишь номинально. При этом в оптике Московского царства Сибирь представлялась бездонным кладезем ценной «мягкой рухляди»[191], возможности добычи которой на Первом Севере уже к концу XVI века были исчерпаны. Во многом ресурсное истощение Белого поморья было следствием опричнины (1565–1572). Включенные в состав опричных земель обширные территории от Волхова до Мезени представляли собой на тот момент наиболее развитые в экономическом отношении районы Московского царства. Для Ивана IV Васильевича Грозного они, по замечанию А. Эткинда, являлись внутренней Индией, то есть экспортно ориентированной сырьевой колонией, призванной посредством продажи своих ресурсов английским купцам субсидировать царя и его опричников: «Столица этой внутренней колонии, Вологда, была начальным пунктом речного пути по Сухоне и Двине к Белому морю, и она же была стартовой площадкой для сухопутного путешествия в Сибирь»[192]. Новый режим обернулся для поморских уездов фискальным террором (термин В. А. Аракчеева[193]), грабежами и погромами. Опричники требовали от местных жителей с каждым разом все больше пушнины; пытаясь выполнить эти требования, звероловы истребляли все больше животных, которые уходили все дальше на восток. В 1568 и 1569–1570 годах по приказу царя Басарга Федорович Леонтьев провел в северо-западном Белом поморье «правеж» (взыскание долгов по податям), результатом которого стали массовая гибель местного населения, разорение деревень и бегство выживших из-под длани царя[194]. После отмены опричнины хозяйственная жизнь Белого поморья была восстановлена благодаря его включению в европейскую торговлю. Главными поморскими экспортными товарами стали промысловые продукты: пенька, воск и ворвань. Их реализация на европейских рынках приносила солидную прибыль английским, голландским и французским купцам. «Несомненно, что во всей Европе нет более выгодной торговли», – писал в 1675 году об архангельском рынке автор французского меркантилистского торгового кодекса Жак Савари[195]. Однако высоколиквидные меха можно было приобрести только в Сибири.

Центром сибирской пушной торговли в XVI – первой четверти XVII века была расположенная на среднем течение впадающей в Обскую губу реки Таз «земля монканси», как ее называли местные жители (предки современных энцев, monkansi), или Мангазея, как ее называли поморские торговцы и промышленники, регулярно ходившие на кочах (парусно-гребных судах) «в Мунгазею морем и Обью рекою, на Таз и на Пур, и на Енисею» для соболиных промыслов и торговли, по крайней мере с последней четверти XVI века[196]. Доставляемые ими в Архангельск вместе с мангазейскими мехами сведения о морском пути в Сибирь – Мангазейском морском ходе – не могли не вызвать интерес у европейских мореплавателей. Мысль о торговле со странами Востока через Полярный океан и впадающие в него реки Северной Евразии возникла в западных странах с начала эпохи Великих географических открытий. Восходящее к Античности представление о трансконтинентальном характере всех крупных рек[197] влекло европейских путешественников к устью Оби, сведения о которой поступали в Западную Европу из Московского царства, предпринявшего еще в конце XV века ряд походов за Урал «в Югорскую землю на Обь реку великую»[198]. Река Обь впервые была обозначена, правда без названия, на карте Мартина Вальдзеемюллера 1507 года, более известной как первый картографический источник, где использовалось название «Америка»[199]. На карте Московии Сигизмунда Герберштейна 1557 года Обь вытекала из Китайского озера, от стен Ханбалыка (современного Пекина). На рубеже XVI–XVII веков во многом под влиянием рассказов о Мангазее английские и голландские мореплаватели предприняли целый ряд экспедиций к устьям Оби и Енисея с целью отыскания пути в Китай и Индию. В конце 1570-х годов голландский купец Оливье Брюнель достиг устья Оби сухопутным путем[200]. В 1594 году голландцы Корнелис Корнелисзон Най и Брант Исбрантзон Тетгалес, пройдя через Югорский Шар в свободное на тот момент ото льда Карское море – которое они назвали Северным Татарским океаном, – вошли, как им казалось, в устье Оби (скорее всего, это была река Кара)[201].

С целью установления контроля над деятельностью частных промышленников в Мангазейской земле и объясачивания местных жителей туда из Москвы в 1597–1600 годах было отправлено несколько военных экспедиций. В 1601 году на реке Таз был основан государев город Мангазея, быстро превратившийся в крупный торгово-промысловый и административный центр. Слава о «златокипящей Мангазее» распространялась далеко за пределы Сибири. Английские торговые агенты тщательно собирали информацию о заполярном Эльдорадо и ведущих к нему путях. Ослабление центральной власти в период Смуты способствовало расцвету на реке Таз частной торговли и повсеместному укрывательству пушнины от таможенных сборов[202]. И хотя иностранные купцы так и не смогли добраться до Мангазеи, вскоре после окончания Смуты тобольский воевода князь И. С. Куракин добился от московского правительства официального распоряжения о запрете всех плаваний Мангазейским морским ходом, дабы этим путем не воспользовались иностранцы. Царский указ от 29 ноября 1619 года запрещал ходить в Мангазею «большим морем» и устанавливал для торговых людей и промышленников-звероловов только два пути в Сибирь: на Березов «через Камень» (Уральские горы) и на Тобольск через Верхотурье[203]. Отношение Москвы к Сибири как к своего рода валютному фонду Русского царства предопределило принципиальный отказ центральных властей от ее открытия для международной торговли[204]. Этим обстоятельством подход Москвы к Сибири принципиально отличался от ее подхода к Белому поморью.

После заката Мангазеи на роль столицы Второго Севера России выдвинулся основанный в 1587 году вблизи от бывшей резиденции разгромленного казацко-стрелецкими войсками хана Кучума город Тобольск. Важную роль в осмыслении Тобольска как столицы Севера сыграл сибирский картограф, архитектор и историософ, уроженец Тобольска С. У. Ремезов (1642–1720). Его деятельность в этом направлении проанализировала В. Кивельсон, исследовавшая географические образы в картографических трудах С. У. Ремезова: «Вытеснив Европейскую Россию на поля чертежа и убрав Москву совсем, Ремезов наполнил географию политикой. С помощью картографической ловкости рук он создал центр в том месте, которое обычно воспринималось как периферия… Сибирь вообще и Тобольск в частности фигурируют в представлении Ремезова как места мирового исторического значения. Он помещает Сибирь в географический контекст, который, с одной стороны, определяется Иерусалимом, а с другой – небесами:

Тобольский град и Сибирь отстоит от среды мира от града Иерусалима в полунощи хладной страны, философски в части ребра северова в степи… под небесною планидою солнцом счастливою и красноцветущею, под розмером зодияка от лва воздушнаго пояса»[205].

В сложившейся к концу XVII века внутренней иерархии территорий московского имперского пространства Белое поморье и Сибирь занимали периферийное положение. По отношению к ним использовались различные практики управления, отличавшиеся как друг от друга, так и, прежде всего, от принятых в «коренной России». Московскими царями Белое поморье и Сибирь не воспринимались как Россия, но лишь как ее владения. При этом Первый Север являлся торговым форпостом Москвы, ее воротами в глобальную мир-экономику, а Второй Север – ее внутренней колонией (в том смысле, который этому термину придал М. Хечтер[206]). Одновременно оба служили местами ссылки и самого сурового тюремного заключения. Проведенное В. Кивельсон масштабное исследование пространственного воображения допетровской России показывает, что в московской географии власти Первый и Второй Северы России различались не только на уровне политических практик управления, но и в картографической проекции. Так, в сохранившихся копиях карты Бориса Годунова 1667 года имеются граничные линии, отделяющие «северные русские земли» (Холмогоры, Архангельск, Печора) от Пермской земли и Сибирской земли[207].

Третий Север России возник в начале XVIII века как результат масштабных преобразований Петра Великого. Вопреки расхожим представлениям, первый российский император не был нордофилом (см. главу 5, параграф 5), вектор его геополитических устремлений указывал на юг. В этом отношении Петр был продолжателем экспансионистского южного курса своих предшественников на московском троне, мечтавших перенести Великий шелковый путь с Ближнего Востока на территорию России[208]. Отсюда проистекала и борьба Петра за выход России к Азовскому и Черному морям, ознаменовавшая начало его правления. Как отмечает крупнейший специалист по Петровской эпохе Е. А. Анисимов, по итогам Второго Азовского похода 1696 года завоеванному «Азову и [заложенному тогда же] Таганрогу Петр предназначал на юге такую же роль, какую еще предстояло сыграть на севере Петербургу и Кронштадту»[209].

Создание Санкт-Петербурга во многом было вынужденной мерой, обусловленной обстоятельствами Великой Северной войны (1700–1721), по окончании которой Петр сразу же вернулся к старой «восточной идее». В новых реалиях Санкт-Петербург должен был стать ключевым пунктом трансконтинентальной торговли, через который восточные товары пошли бы на Запад, а западные – на Восток. С этой целью еще в 1713 году был введен запрет на ввоз в Архангельск из внутренних районов страны главных товаров русского экспорта – пеньки, юфти (обработанной кожи), поташа и др. Эти товары должны были направляться в Санкт-Петербург. Указом 1721 года пошлины на товары, продававшиеся в Архангельске, были увеличены на треть по сравнению с пошлинами на те же товары при продаже в Санкт-Петербурге. Таким образом превращение Санкт-Петербурга в крупнейший российский торговый порт во многом происходило за счет упадка архангельской торговли. Е. А. Анисимов приводит красноречивые документы, свидетельствующие о том, какую цену Первый Север России заплатил за возвышение Санкт-Петербурга:

В 1726 году в одной из правительственных записок было откровенно сказано: «Тягость в переводе и в пресечении купечества к городу Архангельскому паче всех чувствуют поморские крестьяне… понеже и в доброе время у них хлеба мало родится, и крестьяне тамошние больше кормились извозом у города, на Вологде и в Ярославле, и в других тамошних местах всякою работою, и тем подати оплачивали, отчего ныне всего лишены». Примерно в то же время посадские Вологды сообщали в своей челобитной: «Им, вологжанам, посадским людям, в 1722 году от пресечения к городу Архангельскому торгов, отпуску на Вологде судов и снастей погибло многое число и учинилось великое разорение»[210].

Кроме того, Великая Северная война подорвала и российские заполярные промыслы. В частности, из-за опасности нападений со стороны шведов с 1701 года был введен запрет на выход в море[211]. От тех же промысловиков, которым удавалось получить царское разрешение на плавание к Мурманскому берегу, требовалось построить новые, по западноевропейскому образцу, суда или «заорлить» свои суда, построенные ранее по традиционным поморским технологиям, то есть получить официальное разрешение на продление срока их эксплуатации[212]. В итоге мурманские промыслы утратили международный масштаб и переориентировались исключительно на внутренний рынок[213]. Вместе с тем было бы неверным полагать, что история Архангельского Севера на этом завершилась. Его роль в экономике страны по-прежнему оставалась существенной, в конце XVIII века через него проходило 38,7 % всего российского экспорта и 16,8 % импорта[214].

В 1722 году, отправляясь в Персидский поход с целью получения выхода к Каспийскому морю, Петр провозгласил себя на восточный манер «султаном северов [северных стран] и владыкой (хаканом) морей»[215]. Согласно географическим представлением того времени, через Каспий открывался прямой речной путь в Индию. Таким образом «самодержец (ходдар) земель стран северных, восхода и заката и полуденной половины» намеревался подчинить себе южные земли. Более всего «Петра Великого, вступившего на стези Александра Великого» (так императора прославляли сенаторы после его победы над персидским шахом) увлекала надежда получить в свои руки шелковое дело, сулящее огромные прибыли[216].

Не менее важная роль в осуществлении «восточной идеи» Петра отводилась Сибири. Ее первому губернатору князю М. П. Гагарину было поручено принять меры к активизации русско-китайской торговли. Тобольский губернатор развернул на этом направлении столь бурную деятельность, включающую в себя отправку на восток многочисленных торгово-разведывательных экспедиций и церковных миссий, дипломатические интриги и даже формирование собственной армии из пленных шведов, что его враги смогли легко убедить Петра в намерениях князя отделить Сибирь от России и провозгласить себя сибирским царем[217]. Впрочем, отставка и казнь М. П. Гагарина ни в коей мере не означали отказ от «восточной идеи». Заключенный в 1727 году Кяхтинский трактат способствовал сближению России и Китая и значительному росту объема торговли между ними[218]. Однако конкуренция морских путей сообщения и постоянное государственное вмешательство в русскую торговлю с Китаем (государственные караваны и монополии на торговлю «мягкой рухлядью») не позволили последней выйти на глобальный уровень[219].

В итоге при Петре I Россия заняла вполне определенное место на европейской оси симметрии «Север – Юг»[220]. Перенос столицы в Санкт-Петербург закрепил в глазах европейцев статус страны как северной державы[221]. За российскими императорами и императрицами прочно закрепился статус самодержцев Севера. В годы царствования Екатерины I Фонтенель, воздавая ей хвалу, писал: «У датчан была королева [королева Дании и Швеции Маргарете I (годы правления: 1387–1396 (Дания), 1389–1396 (Швеция); годы жизни: 1353–1412), которую прозвали Семирамидой Севера; русским нужно найти какое-нибудь столь же славное прозвище для своей императрицы». В 1742 году Вольтер в полемическом письме к шведскому историку Нордбергу, автору «Истории Карла XII», демонстративно назвал Северной Семирамидой (Sémiramis du Nord) не Маргарету I, а Елизавету Петровну, тем самым подчеркнув, что отныне слава Швеции перешла к России. Три года спустя, обращаясь к самой Елизавете Петровне, Вольтер снова назвал ее Северной Семирамидой. Позже, в стихах, посвященных Екатерине II, французский философ именовал императрицу «северной Минервой»[222]. Европейские интеллектуалы XVIII века включали Россию в общую категорию «северных королевств», как это сделал, например, Уильям Кокс в своей книге «Путешествия через Польшу, Россию, Швецию и Данию»[223]. Переведя на французский язык книгу Д. Уильямса «История правительств Севера» («Histoire des gouvernements du Nord»), к числу которых автор отнес Данию и Швецию, сподвижник Д. Дидро и будущий член Учредительного собрания 1789 года Ж.-Н. Деменье добавил к оригиналу пространную часть собственного сочинения, посвященную России[224]. Для самого Дидро, как известно, поехать в Россию означало «отправиться на Северный полюс»[225]. Особый интерес «энциклопедистов» к России отличался выраженной тенденцией к ее экзотизации как северной страны. С. А. Мезин отмечает в этой связи:

В статьях «Камчатка», «Новая Земля», «Сибирь» и других, посвященных крайнему Северу, авторы «Энциклопедии» описывали чудеса сибирской природы и отдавали должное российским ученым – участникам Сибирских экспедиций. В своей совокупности эти статьи формировали специфический образ России. Анализ материалов, посвященных географии и народам России, привел Белисса к парадоксальному выводу, что не европейская Россия и сами русские интересовали энциклопедистов в первую очередь, а окраины страны, населенные разнообразными «дикими» и «варварскими» народами – татарами, остяками, самоедами… и т. д.[226]

Со своей стороны обладатели и обладательницы российского трона, правящие огромной страной из отстроенного в стиле лаконичного североевропейского барокко города, охотно принимали свою северную титулатуру и подкрепляли ее целым рядом символических жестов – от сооружения Ледяного дома[227] до отправки наследника престола в зарубежное турне под именем графа Северного. Именно к этому времени относится возникновение «русского северянства»[228]. Идея северной империи, вольно и энергично распространяющейся вширь из новой столицы, называемой иностранцами «Северной Пальмирой», сменила идею «третьего и последнего Рима», тесно связанную с древней Москвой как конечным пунктом уединения и спасения «истинной веры»[229]. Во второй половине XVIII века «северность» стала важным маркером российской имперскости. Г. Р. Державин использовал мотив «всепобеждающей зимы», естественным образом выступающей в сражениях на стороне северян-россов (ода «Осень во время взятия Очакова»), воспевал русских солдат – «в зиме рожденных под снегами» богатырей (ода «На взятие Измаила») и превозносил Екатерину II как «Северную Минерву» («Водопад»)[230].

Следует заметить, что в европейской культуре со времен Ренессанса риторическое противопоставление «Севера» и «Юга» осмысливалось как противопоставление «варварства» и «цивилизации»[231]. Восприятие новой России в этом ключе не было единым. Если такие властители умов, как Монтескье, Дидро и Вольтер, верили в реформаторские устремления российских просвещенных монархов, предрекая время, «когда всякий свет будет исходить к нам с Севера»[232], то ученик Монтескье и «энциклопедист» Александр Делейр, вопреки мнению своего учителя, не считал Россию европейской державой, рассматривая ее как деспотическое государство Севера. Он не видел в ней ни преимуществ «варварских» народов (в духе руссоистского образа «благородного дикаря»), ни ценностей «просвещенных» европейцев (в духе политической доктрины Дидро). Более того, экспансионистская политика России, по мнению А. Делейра, несла варварство другим народам. Поэтому философ призывал к разделу России другими северными государствами – Польшей, Швецией и Данией[233]. По существу, это была проекция собственных имперских амбиций на Россию и страх от возможности их осуществления «варварским» государством. В конце XVIII века Сибирь и Тихий океан стали глобальными ориентирами европейских имперских проектов[234].

В то самое время, когда А. Делейр выступал за расчленение России, Екатерина II последовательно поддерживала дипломатический курс президента Коллегии иностранных дел графа Н. И. Панина, известный как «Северный союз» или «Северный аккорд» и направленный на закрепление европейского status quo, главным гарантом которого был прочный союз России с Фридрихом II Прусским. Н. И. Панин стремился к общему посредничеству, которое положило бы конец любым войнам, однако новые экспансионистские планы Екатерины II, принятые в начале 1780-х годов, требовали более решительных действий[235]. Со времени основания Третьего Севера России в Санкт-Петербурге главной задачей его царственных жителей было, как отмечалось выше, превращение России в транзитную страну для контактов как Севера с Югом, так и Запада с Востоком[236], что должно было обеспечить достижение меркантилистского идеала – интенсивной международной торговли с положительным балансом импорта и экспорта[237]. Именно поэтому вплоть до рубежа XIX–XX веков российские монархи считали приоритетным южное направлением своей политики. Именно на этом направлении велись все крупные войны, развивались торгово-экономическая экспансия и колонизационные процессы. Таким образом Россия включалась в мировую торговлю и колониальную политику[238].

Продвижение России на Юг вызвало в сознании современников отмеченное и тщательно проанализированное Л. Вульфом обособление Западной Европы и Европы Восточной: «Польша и Россия более не ассоциировались со Швецией и Данией, а взамен оказались связанными с Венгрией и Богемией, балканскими владениями Оттоманской империи, и даже с Крымом»[239]. Однако при этом континентальная ось «Север – Юг» не утратила свое значение. Российская экспансия на Юг и позже на Восток была продиктована интересами Санкт-Петербурга как северной столицы. Не случайно знаменитому крымскому путешествию Екатерины II предшествовало ее путешествие по северным водным путям, составлявшим Вышневолоцкую водную систему общей протяженностью почти 800 километров и предназначенным для перевозки товаров с юга в Санкт-Петербург и из Санкт-Петербурга в глубь страны[240]. Участие России в разделе Речи Посполитой во многом было обусловлено стремлением Екатерины II «спрямить» торговые пути, соединяющие столицу империи с ее южными владениями.

Царица, севером владея,

Предписывает всем закон:

В деснице жезл судьбы имея,

Вращает сферу без препон, —

восторженно писал 21 декабря 1794 года после взятия им Варшавы А. В. Суворов-Рымникский Г. Р. Державину[241].

Путешествовавший по Европе в 1789–1790 годах Н. М. Карамзин, «питомец железного севера»[242], как он сам называл себя в «Письмах русского путешественника», видел свою миссию в том, чтобы представить своим ученым европейским собеседникам Россию как неотъемлемую часть просвещенного европейского Севера. Во время визита к швейцарскому натуралисту и философу Шарлю Бонне (1720–1793) Н. М. Карамзин пошутил:

«Теперь вы окружены севером», – сказал я, когда мы [датчане Молтке, Багзен, Беккер и я] сели вокруг него [Шарля Бонне]. «Мы многим обязаны вашему краю, – отвечал он, – там взошла новая заря наук; я говорю об Англии, которая есть также северная земля; а Линней был ваш сосед»[243].

Таким образом Н. М. Карамзин риторически закреплял место России в кругу передовых государств своего времени, подчеркивая, что все они, как и его родина, расположены «прямо к северу»[244]. Благодаря усилиям Н. М. Карамзина в программу журнала Le Spectateur du Nord, издававшегося на французском языке в Гамбурге в 1797–1806 годах и посвященного литературе и культуре Северной Европы (Англии, Германии и Скандинавии) была включена и Россия[245]. Однако в массовом европейском сознании Россия еще долго представлялась периферийной страной, а россияне, что стало клише в эпоху Наполеоновских войн, – реинкарнацией гуннов. Олицетворением этого образа стали дошедшие в 1814 году до Парижа донские казаки, чей атаман, М. И. Платов, уезжая из Труа, бросил членам муниципалитета исполненную насмешливой самоиронии фразу: «Господа, варвары севера, покидая город, имеют честь вас приветствовать»[246].

1.2. Инвентаризация имперской северной периферии

В основе петровской модернизации России лежали принципы «имперского камерализма», согласно которым «добрый порядок» достигался посредством рациональной организации государственных учреждений[247]. Государственный механизм уподоблялся часам. Эту метафору Петру подсказал Г. Ф. Лейбниц: «Опыт достаточно показал, что государство можно привести в цветущее состояние только посредством учреждения хороших коллегий, ибо как в часах одно колесо приводится в движение другим, так и в великой государственной машине одна коллегия должна приводить в движение другую, и если все устроено с точною соразмеренностью и гармонией, то стрелка жизни непременно будет показывать стране счастливые часы»[248]. «Государственная машина» должна была обеспечить максимально эффективное использование всех имперских ресурсов, а для этого прежде всего провести их полную инвентаризацию. В этом отношении камерализм выражал дух своего времени с характерным для него стремлением к картографированию, каталогизации и систематизации всего окружающего мира. Камерализм был неразрывно связан с программой «той великой инвентаризационной описи мира», которая ознаменовала «конец старой и начало новой эпохи мировой истории»[249]. Беспрецедентный рост промышленного производства в России первой половины XVIII века едва ли был бы возможен без гигантского труда по исследованию природных (в первую очередь горнорудных, минеральных и лесных) запасов страны. Ускоренная модернизация требовала небывалого количества ресурсов, сведения о которых были фрагментарны, разрозненны и далеко не всегда достоверны. Значительная часть территорий Российского государства оставалась для его правителей terra incognita. Добываемые отдельными учеными сведения о «естественных произведениях Отечества» надлежало, по словам академика Императорской академии наук В. М. Севергина, «привести в такой систематический порядок, по коему бы, так сказать, единым взглядом обозреть можно было все то, что доселе в разных странах Империи Российской открыто было… к старым наблюдениям присовокупить новые, к известным неизвестные и все вообще представить в такой связи, которая бы удовлетворяла и любопытству читателя, и ученому порядку была прилична»[250]. Представленная в процитированных словах программа «росписи» государственных ресурсов являлась частью глобального просвещенческого проекта, направленного на упорядочивание и рационализацию видимой беспорядочности бытия (вроде зоологической системы Карла Линнея)[251]. В этой программе ключевую роль играли три «К» – калькуляция, классификация и катологизация[252]. Задача по ее реализации была возложена на все государственные учреждения, губернаторов и ученых мужей (см. вкладку, карта 2).

В 1712 году «по указу великого государя» надзиратель вологодского ратушного ведомства Матвей Жданов был отправлен только что назначенным архангелогородским вице-губернатором А. А. Курбатовым на «край земли», в Пустозерский острог, в качестве наместника, с поручением описать тамошние земли и их население. Его путевые журналы («диурналы») и письма, обнаруженные и опубликованные Ю. К. Бегуновым почти триста лет спустя, положили начало камералистскому описанию Первого Севера России. В сопровождении ненцев-кочевников, которых русские обитатели Севера называли самоедами, на оленьих упряжках Жданов проехал из Архангельска в Пустозерск по тундре «яко по пустыне непреходней и безводней», где «не обретается… ни единый живущий двор, ниже изба, но вместо двора и избы токмо по обыкновении самоядскому… чюм», где расстояние «верстами же не исчисляют, токмо днями» и где нигде «хлеба нет, вместо хлеба рыба»[253]. Как и Ремезов, Жданов жил на стыке двух эпох и принадлежал одновременно двум традициям: он старательно описывал все встречавшиеся на его пути ручьи, речки, заливы и озера, самоедские стойбища, туземные обычаи, стада оленей, амбары и т. д. как камеральный чиновник XVIII века, «державнейшаго дела отправляти»[254], но пользовался при этом языком древнерусской ораторской прозы[255]. Дискурс Жданова был структурирован в библейских терминах, и все свое путешествие он воспринимал «паки рече, яко в обетованную землю древний Израиль… прешествием тундры… во град обительный Пустоозерск», «в такой же пустыни, в какую, по словам псалмопевца, „князя погнаша мя туне“ (обаче не в туне, но в житейскую нашу пользу)»[256]. Как и Ремезов, Жданов выражал теологию фронтира, объясняющую отношения между русскими колонистами и другими имперскими подданными как Божий замысел подчинения первыми последних, дабы они могли познать от «древа жизни» и вкусить «от плода правды»[257].

В XVIII веке из Санкт-Петербурга во все пределы страны «в пользу ея императорского величества и к славе российской империи» были отправлены многочисленные академические экспедиции. Одной из первых среди них была Камчатская экспедиция Витуса Беринга 1725–1730 годов, положившая начало целой серии экспедиций, вошедших в историю под обобщающим названием Великой северной экспедиции 1733–1743 годов. Инструкция Сената от 16 марта 1733 года предписывала Витусу Берингу досконально изучить «северныя сибирския места [которые] поныне неизвестными почитаются… не токмо от Камчатки до Японии и Америки, но и в Северном крае от устей речных морем от Оби, Лены, Колымы, также и от города Архангельского к Обскому устью»[258]. Эта грандиозная научная программа изучения Второго Севера России не была завершена и в следующем столетии: каждое новое поколение исследователей корректировало результаты трудов своих предшественников и «к старым наблюдениям присовокупляло новые»[259]. Великая северная экспедиция и продолжившие ее другие академические путешествия были частью модернизационного процесса и в этом плане существенно отличались от предшествующих им «землепроходнических» экспедиций. Тогда как академические экспедиции отправлялись имперским центром с целью получения новых знаний, «землепроходческие» – посылались местными властями для нахождения все новых и новых туземцев с целью их обложения ясаком[260]. Как лаконично сформулировал один из «землепроходцев», Петр Бекетов, его миссия заключалась в том, чтобы «приводить немирных землиц людей под государеву царскую высокую руку, и привет к ним и ласку держать, и ясак с них на государя имать»[261]. В тех случаях, когда воеводы посылали своих людей на поиски ископаемых ресурсов, как это было, например, с отправленной в 1672 году из Пустозерска на Северный Урал партией рудознатцев, последние оказывались не в состоянии выполнить поставленные перед ними задачи из-за недостатка специальных знаний[262].

Участник Великой северной экспедиции, официальный историограф Российской империи, Герхард Фридрих Миллер напрасно искал в сибирских архивах сведения об истории, географии и населении северных территорий. Отложившиеся там отчеты «землепроходцев», которых правильнее было бы называть специалистами по сбору ясака, были, по словам Миллера, «зело непорядочно писаны» и сообщали лишь об их карательных операциях против местного населения, о полученных от «замиренных» таким образом племен мехах и о «происках» конкурентов. Географические данные, такие как обнаруженные Миллером в Якутской канцелярии в отчете Семена Дежнева о его плавании из Колымы в Тихий океан («Сие известие об обходе Чукотского Носу такой важности есть, что оное паче всех вышеписанных примечания достойно, ибо известие есть, что прежде того никогда подлинно не знали, не соединилась ли в сем месте Азия с Америкою»[263]), по оценке самого первооткрывателя, имели значение только с точки зрения прокладывания новых путей для сбора ясака. Вместе с тем неверным было бы представлять академические экспедиции как принципиально иной, более цивилизованный способ освоения внутреннего имперского пространства. Камералистская инвентаризация, колонизация и насилие были неразрывно связаны друг с другом. Специалисты по сбору ясака активно привлекались к участию в академических экспедициях, которым, в свою очередь, вменялось не только обнаруживать, описывать, но и «замирять» местные племена[264]. Результатом Великой северной экспедиции стало приращение столь необходимых империи знаний о своих владениях, обобщенных в многочисленных картах, «Каталоге городам и знатным местам сибирским, положенным на карту, через которых тракт имели, в какой ширине и длине оные», «Табеле, показующем расстояния русскими верстами до городов и знатных мест, через которые имели путь во экспедицию даже до возврату со всею командою и где шли сухим путем, реками и морем и где какие обретаются народы и меж ими сколько находятся русского жилища» и составленном С. П. Крашенинниковым «Описании земли Камчатки». Новые данные обеспечивали расширение сферы государственного контроля и императорской власти.

Главным движителем камералистской инвентаризации Российской империи был обер-секретарь Сената, большой «любитель географических и статистических сведений»[265] И. К. Кирилов. С начала 1720-х годов он руководил всеми работами по топографической съемке государственных земель и составлению их ландкарт. В его ведении находились все поступающие в имперский центр картографические документы, он вел учет территорий, где производились съемки, давал назначения геодезистам и составлял для них инструкции[266]. Работа Кирилова отражала отмеченную В. Кивельсон озабоченность государства межеванием и превращением окраин в границы[267]. В 1730-х годах И. К. Кирилов приступил к изданию «Атласа Всероссийской империи» (Atlas imperii russici). По замыслу И. К. Кирилова «Атлас» должен был выйти «в трех томах каждый о 120 листах». «Мое намерение в каждом томе особливо карты собрать и переплесть, – писал И. К. Кирилов, – в первом земли от моря Балтического даже до Белого; во втором все украинские и низовские; в третьем закамские и сибирские места»[268]. Таким образом, две трети «Атласа» отводилось обзору северных владений Российской империи. В итоге было издано лишь несколько экземпляров «Атласа» в составе двенадцати карт. Главным трудом жизни И. К. Кирилова стал подробный справочник «Цветущее состояние Всероссийского государства», составленный на основе приказной росписи «всяких предметов из реестров и ведомостей, присыланных в Сенат»[269]. Труд И. К. Кирилова представлял собой замечательный образчик «имперского камерализма». Структура справочника соответствовала сенатской делопроизводственной практике. Поэтому за единицу описания были взяты учрежденные в ходе петровской административно-территориальной реформы губернии и провинции. В справочнике в форме таблиц обстоятельно были расписаны все «губернии и провинции, в них города, гарнизоны, артиллерия, канцелярии, конторы, управители с подчиненными, епархии, монастыри, церкви, число душ, расположенные полки и доходы, как оные ныне состоят»[270]. В этом панорамном моментальном снимке Российской империи были запечатлены соответствующие данные, касающиеся и Трех Северов России – Санкт-Петербургской, Архангелогородской и Сибирской губерний и их провинций.

На всем протяжении XVIII века серьезным конкурентом северных губерний Российской империи как объектов изучения были ее южные губернии. Ограниченность средств не позволяла Академии наук отправлять крупные экспедиции одновременно по нескольким направлениям. В 1743 году по представлению Сената императрица Елизавета Петровна объявила о прекращении «снаряженной в Камчатку для открытия берегов Америки» экспедиции Беринга. В докладе Сената отмечалась несоразмерность результатов экспедиции объему средств, затраченных на ее организацию и проведение. Более того, по сведениям сенаторов, экспедиция повергла хозяйства Иркутской провинции «от дальных в ту экспедицию провозов провианта и всяких материалов и припасов и взятиев ис крестьян многого числа в такие отдаленные места работников, от чего и хлебной недород воспоследовал, уже в крайнее разорение»[271]. Помощник Беринга и участник Камчатских экспедиций А. И. Чириков в 1746 году, уже будучи директором Морской академии в Санкт-Петербурге, неоднократно докладывал о целесообразности продолжения изучения северных территорий империи, высказывая, в частности, и такой довод: «Понеже Сибирь так пространством велика, что одна всей Европе равняется, то не дивно быть в ней, где ни есть, богатым рудам и прочему»[272]. Программу исследований Севера России активно продвигал М. В. Ломоносов[273], однако имперский центр не был готов тратить астрономические суммы на исследования труднодоступных и лежащих тогда за пределами его непосредственных геополитических интересов регионов. Во второй половине XVIII века взоры российских монархов, окружающих их прожектеров и утопистов и просто искателей счастливого случая были устремлены на юг[274]. Северянство оставалось важной частью имперской символической политики, но имперская реальная политика была обращена в противоположную сторону. Свой вклад в решение задачи геополитического разворота России на юг вносили и академики.

В 1734 году императрица Анна Иоанновна утвердила представленный ей И. К. Кириловым проект Оренбургской экспедиции, целью которой было установление надежного торгового пути в Индию. Проводившиеся в ходе экспедиции строительства крепостей, конфискации земельных владений и поборы с местного населения вызвали Башкирское восстание 1735–1740 годов. Оренбургская экспедиция из научной превратилась в карательную[275]. Впрочем, как было отмечено выше, в практике «имперского камерализма» это были две стороны одной медали. В 1767 году для астрономических наблюдений прохождения Венеры перед диском Солнца, которое ожидалось 3 июня 1769 года, в Академическом собрании было принято решение об организации экспедиций на север (im Norden), восток (im Osten) и юг (im Suden)[276]. Одновременно «для собирания натуральных вещей и для изучения трех царств природы» было определено послать на север И. И. Лепехина, на восток – С. Г. Гмелина и И. А. Гильденштедта, на юг – П. С. Палласа[277]. Это был масштабный проект «физического» описания окраин Российской империи. Для всех академических отрядов была составлена общая инструкция и многочисленные руководства, согласно которым участники экспедиций должны были вести детальные записи по географии, минералогии, ботанике, зоологии, этнографии, торговле, местным сельскому хозяйству и промыслам. Главной целью была инвентаризация всех известных и открытых во время «ученых путешествий» природных богатств российских окраин. От ученых требовалось не только собрать и систематизировать разнообразные полевые материалы, но и представить практические рекомендации по экономическому «оживлению» исследуемых ими регионов. В 1768 году в связи с разработкой программы экспедиций академик С. Я. Румовский призывал коллег (возможно, по просьбе Екатерины II)

определить губернии, на которых предпочтительно испытатели натуры внимание свое обратить должны были. Натура деяниями своими равно чудна повсюду: но в южных странах больше изобильна. Можно и то сказать, что чудеса ее на Юге ежели не полезнее, то по крайней мере для человека любезнее, нежели на Севере: там действует оживляющее твари тепло, а здесь нестерпимый холод. И потому положено, чтоб испытатели ее, отправляемые от Академии, прежде всего осмотрели и описали, что найдут внимания достойного, для домостроительства полезного, в Астраханской, Оренбургской и Казанской губерниях и в странах по обе стороны реки Волги[278].

В итоге северное направление было полностью исключено из плана научных работ, а все средства и силы академиков перенаправлены на изучение южных губерний, территории которых после «замирения» местного населения в 1730–1740-х годах имперский центр активно колонизировал. Было создано три «оренбургских» отряда, которыми руководили И. И. Лепехин, П. С. Паллас и шведский натуралист И. П. Фальк, и два «астраханских», под руководством С. Г. Гмелина и И. А. Гильденштедта. В начале 1770-х годов И. И. Лепехин сумел «вернуть» себе север и вместе с будущим академиком Н. Я. Озерецковским всесторонне исследовать Северный Урал и Белое поморье. Отправка И. И. Лепехина на север, по-видимому, была единственным способом разрешения конфликта между ним и П. С. Палласом. С самого начала Оренбургской экспедиции между И. И. Лепехиным и П. С. Палласом возникли трения, переросшие к концу экспедиции в открытый конфликт. Разногласия между учеными касались разграничения районов исследовательских работ и первенства в их научном описании. Получив осенью 1769 года замечание от Академии наук за «вторжение» на территорию П. С. Палласа, И. И. Лепехин старался в дальнейшем держаться подальше от своего коллеги. В 1770 году оба ученых должны были встретиться в конечном пункте их экспедиции – Тобольске. (Заметим, что в 1733 году из Тобольска начала свой путь Великая северная экспедиция[279]. Таким образом, столицу Сибирской губернии можно считать ключевым пунктом российских академических экспедиций XVIII века, их связующим звеном.) Не желая встречаться с П. С. Палласом, вместо Тобольска И. И. Лепехин поехал в Екатеринбург, откуда сообщил в Академию наук: «Я решил осмотреть оставшийся клочок между Екатеринбургом и Тюменем, где я свободен буду от всяких присвоительных прав, а на будущий год, удалясь к северу, очищу путь к свободному всякого предприятию»[280]. В ноябре 1770 года И. И. Лепехин послал в Академию следующий план своего путешествия на 1771 год:

Достигнув почти назначенных от Императорской Академии наук пределов, остается расположить возвратный путь. Сравнивая места для осмотру в Сибире и возвратный оттудова путь г-на профессора Палласа, осмотренную часть Казанской губернии, также предписанное к путешествию время, за необходимость почитаю податься в Север и расположить езду мою следующим образом:

1) Как скоро наступит весеннее и к продолжению пути удобное время, из Тюмени отправлюся вверх по Туре чрез Туринск до Верхотурья, где буду стараться собирать весенние травы по хребтах подошедшего к сим местам Урала, дабы в уральской флоре, которую я совершить предпринял, не было недостатку.

2) Из Верхотурья перееду к Соликамской, от оной в Кай-городок, из Кай-городка буду продолжать мое путешествие на Устюг Великий, из которого по реке Двине доеду до города Архангельского и в оном перезимую.

3) Но, чтобы дать дело части из подчиненных мне людей, в генваре месяце будущего 771 году отправлю вперед к городу Архангельскому студента Николая Озерецковского, чучельника Федотьева и стрелка для собрания натуральных вещей около города Архангельского. 1772 год, как остальное время моего путешествия, употреблю на сведение продуктов Белого моря и в оном же году возвращуся в Санкт-Петербург[281].

Следует заметить, что со времен Великой северной экспедиции ученым предписывалось возвращаться в Санкт-Петербург теми местами, где они еще не были или «в бытность свою довольного времени не имели»[282]. Предложенный И. И. Лепехиным план «возвратного пути» позволял ему избежать посещения мест, уже прежде него осмотренных и описанных П. С. Палласом. Во многом поэтому предложения И. И. Лепехина, представлявшие собой, по существу, план отдельной, ранее отвергнутой Академией Северной экспедиции, были утверждены, а их автор 8 апреля 1771 года был единогласно избран академиком[283], что способствовало повышению статуса Северной экспедиции. Точно так же как И. И. Лепехин отправил на архангельский Север из своего отряда студента Н. Я. Озерецковского, П. С. Паллас, не желая отставать от своего коллеги в деле изучения «приполярных стран», отправил из своего отряда студента В. Ф. Зуева на Нижнюю Обь, к «Ледяному морю». Северные экспедиции И. И. Лепехина, Н. Я. Озерецковского и В. Ф. Зуева стали частью масштабной камералистской инвентаризации Российской империи. И. И. Лепехин внес существенные уточнения в карты «Мезенского и Пустозерского уездов с близлежащими островами и уездами», «Российской Лапландии» и «мест между городом Архангельском и Санкт-Петербургом»[284]. В. Ф. Зуев выявил значительные неточности в картах Обского Севера. «Если бы маршрут Зуева был изучен со вниманием и нанесен на карту непосредственно после появления в свет Палласова путешествия, – писал П. П. Семенов-Тян-Шанский 125 лет спустя, – то карты начала XIX века уже не представляли бы таких резких погрешностей, какие имелись на всех картах этой части Сибири до 1828 года»[285]. Образцом для собственных натуралистических наблюдений и источником вдохновения И. И. Лепехину служило составленное его учителем С. П. Крашенинниковым «Описание земли Камчатки»[286]. Вместе с Н. Я. Озерецковским И. И. Лепехин провел геолого-разведочные работы на Полярном Урале, подробно описал сельское хозяйство и промыслы Белого поморья, собрал богатейшие зоологические и ботанические коллекции, а также материалы по истории, народной медицине и фольклору. И. И. Лепехин высоко оценил результаты самостоятельной поездки Н. Я. Озерецковского на Мурманский берег Кольского полуострова. В своем отчете академик сообщил, что «рачением студента Озерецковского собрано немало приморских птиц и рыб, также и разных родов морских животных и растений, сверх того, ничего им не упущено, что по предписанию моему от него требовать было можно, как то: описание Кольской страны, образ жития и нравы живущих между Архангельском и Колою»[287]. Важно заметить, что жители Белого поморья не остались безучастными к академическим исследованиям их края. Местные власти, начиная с губернатора генерал-майора Е. А. Головцына, оказывали И. И. Лепехину и Н. Я. Озерецковскому всяческое содействие, что было нетипично для практики академических экспедиций того времени. Гораздо чаще губернаторские и уездные власти откровенно саботировали просьбы ученых путешественников. Под влиянием исследовательской деятельности И. И. Лепехина некоторые местные жители начали собирать географические и исторические сведения об Архангельской губернии. В частности, А. И. Фомин и В. В. Крестинин написали ряд ценных статей, опубликованных в различных изданиях, и были впоследствии избраны корреспондентами Академии. Таким образом научные экспедиции из имперского центра стимулировали развитие местных краеведческих сообществ и формирование научных сетей[288].

Карта маршрутов И. И. Лепехина в 1768–1773 годах. Источник: Фрадкин Н. Г. Академик И. И. Лепехин и его путешествия по России в 1768–1773 гг. М.: Государственное издательство географической литературы, 1953. Редакторы карты – В. В. Осокин, В. Г. Петухов

В «Дневных записках» путешествий И. И. Лепехина и Н. Я. Озерецковского по Российскому северу часто упоминались «тяжелая зимняя стужа» и «угрюмый вид окрестностей», но при этом ученные неизменно подчеркивали, что северные земли лишь на первый, поверхностный взгляд «полны унынием», тогда как пронзающий недра – благодаря передовому научному знанию – государственный взгляд обязательно обнаружит здесь несметные богатства или, по крайней мере, убедительные свидетельства их наличия. В частности, И. И. Лепехин и Н. Я. Озерецковский ссылались на открытия местными жителями нефти (на Печоре), залежей серебряных (на острове Медвежий и на Новой Земле), медных (на Северном Урале) и шиферных (на Мезени) руд. Шифером тогда назывались глинистые сланцы. Они, как замечал И. И. Лепехин, указывали на присутствие «скрытого в земных недрах каменного уголья, весьма полезного в гражданском общежитии»[289]. На Северном Урале И. И. Лепехин впервые занес в свой дневник мысль, которую потом неоднократно повторял: «Сколь много от истины удаляются те, которые утверждают, что северные страны к рождению металлов неудобны»[290]. Если находки полезных ископаемых требовали дальнейших изысканий и не всегда подтверждались, то древесные ресурсы Российского севера не вызывали сомнения. От Северной Двины до Оби простирались огромные лесные массивы, где «в наибольшем количестве против других деревьев произрастала лиственница, у которой ствол весьма прям, не ветвист и комель большею частью засохший, что приписать должно действию холодных с моря ветров»[291]. Эти качества характеризовали лиственницу как крайне ценную для кораблестроения породу дерева, однако возможность промышленной заготовки леса в столь отдаленном и совершенно лишенном транспортной инфраструктуры регионе не рассматривалась даже в самых смелых прожектах вплоть до середины XIX века. Чрезвычайно перспективными, «чаемыми прибытками как для казны, так и для народа», представлялись И. И. Лепехину и Н. Я. Озерецковскому морские – звериные, рыбные и сальные – промыслы «поморян» Архангелогородской губернии, являвшиеся их основным занятием[292]. Но почему в то время, когда голландские промысловики (деятельности которых Н. Я. Озерецковский посвятил обстоятельный обзор) сколачивали себе на добыче морского зверя в Северном океане (Баренцевом море) целые состояния, «поморяне», бьющие его буквально у себя дома, в массе своей бедствовали, едва сводя концы с концами? Причину столь странного положения дел И. И. Лепехин и Н. Я. Озерецковский в духе своего времени объясняли технологической отсталостью «поморян», их приверженностью традиционным, нередко основанным на суевериях методам судостроительства, мореходства и охоты[293]. Выход из сложившейся ситуации ученые мужи видели в просвещении местного населения и рациональной организации северных промыслов. «Со временем, – писал Н. Я. Озерецковский, – когда любовь к наукам в мезенских гражданах [наиболее активно, по сравнению с населением других районов Архангелогородской губернии, включенных в морские промыслы] распространится, надлежит ожидать во всем доброй перемены, особливо же в мореплавании и торговле»[294].

Маршрут самостоятельной поездки Н. Я. Озерецковского в составе экспедиции И. И. Лепехина в 1772 году. Источник: Пименов В. В., Эпштейн Е. М. Русские исследователи Карелии (XVIII в.). Петрозаводск: Государственное издательство КАССР, 1958. С. 55. Редакторы карты – Д. И. Шехтер, Р. С. Киселева

Во второй половине 1770-х годов И. И. Лепехин неоднократно призывал Академию продолжить исследования Российского Севера: «Если ближайшие, к северу лежащие, земли приняты будут в уважение, то думаю, что российская Лапландия, изобилующая горными хребтами, откроет любопытному оку свои сокровища. Надежду сию утверждает Медвежий остров, в Кандалакской губе Белого моря находящийся, изобиловавший светляком и самым сливным серебром… В заливах близ Поноя обыскана была медная руда. Сколь изящные там можно открыть растения, доказывает то лапландская флора г. Линнея. В Коле может себя обогатить испытатель морскими произведениями»[295]. И. И. Лепехин предлагал использовать Колу в качестве базы морских экспедиций на Грумант (Шпицберген) и Новую Землю. В 1782 году Академия снарядила большую научную экспедицию, но не на беломорский север России, а на ее черноморский юг, что, несомненно, было связано с задачами колонизации Новороссии и Крыма.

Маршрут экспедиции Н. Я. Озерецковского 1785 года. Источник: Пименов В. В., Эпштейн Е. М. Русские исследователи Карелии (XVIII в.). Петрозаводск: Государственное издательство КАССР, 1958. С. 63. Редакторы карты – Д. И. Шехтер, Р. С. Киселева

Во многом благодаря И. И. Лепехину, Н. Я. Озерецковскому и В. Ф. Зуеву Первый и Второй Север России попали в программу камералистской инвентаризации имперской периферии в 60–70-х годах XVIII века и таким образом оказались нанесенными на политическую карту страны, взвешенными на весах экономики и включенными в различные реестры. Их положение в иерархии имперских территорий по сравнению с другими, прежде всего южными (Новороссия и Крым) и западными («вновь присоединенные» к России в 1772 году Белоруссия и Лифляндия) окраинами было, мягко говоря, невысоким. Отдаленность от стратегически важных для Санкт-Петербурга торговых путей, малонаселенность и труднодоступность Северного края значительно снижали его ценность в глазах российской монархии. Тем не менее северные территории заняли свое место в имперском ментальном пространстве и как таковые – в процессе интеллектуальной сборки «имперского общества» как принципиально гетерогенного, полиэтнического и мультикультурного поля социального, дискурсивного и политического взаимодействия[296]. В этом поле статус региона определялся не только его экономическим и геополитическим весом, но и в не меньшей, если не в большей мере степенью его культурной близости или, наоборот, отдаленности от территорий, воспринимавшихся имперским центром в качестве «коренных российских земель», природные условия, пути исторического развития и жизненный уклад которых выступали в качестве своеобразной цивилизационной нормы. При этом, как убедительно показал Л. Вульф, культурное конструирование периферии было неотделимо от культурного конструирования центра: они притягивали внимание современников как взаимно дополняющие части одного целого и на карте, и в сознании, поскольку наблюдатели из центра едва ли могли описать главные отличия периферии, не формулируя одновременно по умолчанию и собственную исходную позицию[297]. Культурное конструирование или изобретение территории состояло в установлении связей, основанных и на фактах, и на вымысле, благодаря чему и возникали «Восточная Европа», «Сибирь», «Кавказ», «Русский Север» и другие «миры» как аналитические категории[298]. Они рождались из разнообразного набора интеллектуальных операций, таких как наблюдение, описание, сравнение, систематизация, дифференциация и т. д., осуществлявшихся государственными чиновниками, учеными, поэтами и философами – личностями, нередко совмещавшими в себе сразу несколько из перечисленных аспектов.

1.3. От «Севера России» к «Русскому Северу»: национализация имперской северной периферии

Словосочетание «Русский Север» вошло в употребление лишь в 1880-х годах[299]. До этого для обозначения имперской северной периферии использовались другие речевые конструкции: «Северная сторона», «северные наши страны», «полуночные страны»[300], «Северный край», «северное пространство России», «северная часть России», «северный берег Европейской России», «Российский север», «Север России». В XVIII веке эти наименования обозначали огромные территории, простирающиеся к северу от «коренной России», скорее как сферу ее влияния, нежели как ее органическую часть. Действительно, их принадлежность имперской короне еще следовало обосновать, что и было сделано кабинетными учеными и учеными путешественниками, обеспечившими, выражаясь словами Л. Вульфа, «интеллектуальное покорение этого края посредством науки»[301].

1.3.1. «Как великая и славная, но древним совсем незнаемая часть света, в Российской империи известна учинилась»

При описании российских «последних земли пределов, простирающихся к северу», петербургские академики опирались на общие для европейской науки античные тексты, черпая из них необходимую терминологию («уповательно для избежания какого-либо варварского слова, о котором римские авторы ничего не знали»[302]) и вписывая таким образом свои труды в глобальный академический контекст. Соответственно, и предмет описания становился частью мировой истории, естествознания и «политической географии»[303]. Как для французских просветителей ранее неизвестная им Восточная Европа, так для российских ученых открывшиеся им во время академических экспедиций 60–70-х годов XVIII века «северные наши страны» с трудом вмещались в карту современности и воспринимались как «часть древней Сарматии»[304]. Вслед за Михаилом Антонием Баудрандом, автором составленной на основе античных текстов «Geographie ordine litterarum disposite» (1682), Н. Я. Озерецковский отождествлял «Российский Север» с северной частью «Азиатской Сарматии». Весьма произвольно цитируя труд Михаила Антония Баудранда, он сообщал, что в XVII веке это была «северная часть государства Московского или Белая Россия», в состав которой входили «провинция Двинская, Кондора, Печора, Пермия, Самоедия, Сибирь, Вятка, Лапландия, Лукомория»[305]. Омывавшие северные земли России воды Мирового океана Михаил Антоний Баудранд именовал «Сарматским морем». Примечательно, что у Овидия так назывался Понт Эвксинский (Черное море). В этой связи Н. Я. Озерецковский замечал, что у первых греков север был во Фракии, но по мере расширения цивилизации и открытия новых земель он переносился все дальше, пока не достиг предполюсной области. Соответственно, и название «Сарматское море» постепенно сместилось с Черного моря на Белое море. «Сарматское море, – пояснял Н. Я. Озерецковский соответствующее место Geographie ordine litterarum disposite, – есть часть океана Северного к Белому морю и к Северной части Московского государства прилежащая между устьями рек Оби и Двины. Ныне французы называют Московским морем или Северным Океаном (mer de Moscovie или Ocean Septentrional), а россияне Мурманским морем»[306]. Необходимо подчеркнуть, что у Озерецковского «Сарматское море» означает славянское («под названием сарматов разумели славян») или русское (эти этнонимы он использует как взаимозаменяемые)[307]. Таким образом обосновывается историческая принадлежность «Северного края» России. Этот тезис раскрывается Н. Я. Озерецковским при описании отдельных частей северного побережья России, в частности при описании Поморья:

Поморье есть северная часть России, в которой все по берегу Белого и Северного моря от границы к Онеге с финнами на востоке до гор Великого пояса или Урала заключается; к югу же издревле русские часть по части овладели и к Руси приобщили; и для того не можно границы положить[308].

Н. Я. Озерецковский также утверждал, ссылаясь на «Краткий российский летописец» М. В. Ломоносова и «известия из внешних писателей», что «распространение славян северных до рек Выми и Печоры и даже до Оби» произошло задолго до того, как «Ермак открыл вход в Сибирь военною рукою», а русским обитателям Двины и Печоры издавна была хорошо известна «та страна при реке Таз, где потом построен город Мангазея», откуда они вели «дорогими соболиными мехами торг»[309]. «Приобщая» северные земли к Московскому государству, его агенты подчиняли великому князю Московскому «народы сей части: емь, лопь, двинян, югров или югдоров, зырян и пермов», у которых, подчеркивает Н. Я. Озерецковский, за исключением «югров и пермов», не было собственных князей. Иначе говоря, русские, по Н. Я. Озерецковскому, еще в стародавние времена привнесли в «северные страны» государственность и «подали первый повод, что сия великая и славная, но древним совсем незнаемая часть света, в Российской империи известна учинилась»[310].

1.3.2. Народы Севера России на «цивилизационной шкале» науки XVIII века

Население Первого Севера России составляли, согласно Озерецковскому, прежде всего два народа – россияне и самоеды, – отличающиеся друг от друга «языком, верою и образом жизни»[311]. Если происхождение первых выводилось от «славян северных», то происхождение вторых оставалось загадкой. В. Н. Татищев называл самоедов потомками сарматов[312]. Озерецковский, не уточняя античную генеалогию самоедов, считал их «азиатским народом», начало и происхождение которого «относить надлежит ко внутренним местам Сибири»[313]. Он философски замечал, что все племена и народы произошли от Ноя и его сыновей, но за давностью лет уже невозможно установить, «кто от которого сына пошел»[314]. В Сибири русские колонисты считали самоедов потомками татар, которых «славный разбойник Ермак, разоряя Сибирь, рассеял по… незнакомым сим местам»[315]. С точки зрения выстраивания «шкалы сравнительной цивилизованности» (термин Л. Вульфа[316]) обитателей «Севера России» более важными, нежели происхождение, Озерецковскому представлялись следующие критерии: 1) культурная близость «славенороссийскому народу»; 2) восприимчивость к проповеди христианской религии и 3) лояльность российским властям. Ни одному из этих признаков самоеды не соответствовали. Они проживали «на берегах азиатских Ледовитого моря» от Мезени до Оби и от Оби до Лены[317], то есть на землях, даже с точки зрения «коренных россиян», совершенно непригодных для проживания, и вели кочевой, то есть первобытный или дикий в классификационной системе науки того времени образ жизни[318]. При этом от южных кочевников, с которыми Озерецковский был знаком по Оренбургской экспедиции, северные номады отличались, по мнению ученого, большим миролюбием. Озерецковский писал об этом, рассуждая о происхождении «звания самоед»:

Самоед или самоядец почтен быть может, по российскому словопроизводству, за людоеда; но сие зверское неистовство приписывать диким полунощным народам не прилично, которые по естественному свойству не столь человеконенавистны, как кровожаждущие дикие полуденные народы. Древние историки не знали в севере людоедов… россияне легко сделать могли слова самоядь, самоед из имен своего языка сыроядь, сыроед, принятых может быть во употребление в самые первые, по покорению самоедов, времена, по причине, что предки наши знать могли так, как и мы в нынешнее время знаем совершенно, что самоеды завсегда и столь же охотно в пищу употребляют сырое мясо рыб и оленей как и вареное мясо тех же животных[319].

На протяжении нескольких столетий уничижительный экзоэтноним (от греческих слов ἔξω – «вне» и ὄνομα – «имя») стигматизировал коренные народы Севера, служил инструментом повседневного речевого конструирования их инаковости по отношению сначала к «славенороссийскому», а позже – «великорусскому» народу. Здесь и далее этот экзоэтноним используется исключительно как понятие, прочно вшитое в тексты исследуемой эпохи.

Самоеды, вместе с которыми Озерецковский путешествовал по Беломорскому побережью, явно огорчали ученого упорной приверженностью своим «языческим» верованиям и полнейшим равнодушием к христианской проповеди. «Народ сей погружен в глубочайшем невежестве», – заключал он[320]. Просвещенному цивилизатору Озерецковскому самоеды представлялись «крайне нечистоплотными», «всеядными», «грубыми и безграмотными», «тупоумными». В глазах Озерецковского они были enfants terribles – «ужасные дети» – Севера, к тому же воинственными, склонными к «набегам и покушениям… в разночисленных партиях» на отдаленные русские остроги[321]. Больше всего Озерецковского настораживало практически полное незнание самоедами русского языка и базовых норм российского законодательства. Самобытный северный народ явно ускользал из-под контроля Российского государства, и потому Озерецковский считал необходимым «внедривать в него знание и почитание к главным законоположениям российским», в частности посредством «заведения для самоедских детей школы на казенном иждивении»[322].

На более высокой ступени развития, по мнению Озерецковского, стояли зыряне. Считавшиеся потомками легендарной чуди[323], они обитали при реках Ижме, Вычегде и Выми, вели оседлый образ жизни, занимались хлебопашеством, были «опрятнее прочих деревенских жителей». В XIV веке «во времена Стефана Великопермского [были] просвещены святым крещением», сохранив свой собственный язык, освоили и русский. Зыряне представляли собой наглядный пример того, как «дикие» северные племена могут быть «чрез долгое время и принятием христианской веры присовокуплены к российскому народу». Поэтому среди других нерусских северных обитателей, по оценке Озерецковского, «большей похвалы достойны зыряне»[324].

Высшую ступень в составленной Озерецковским иерархии групп населения «Северного края» занимали «приморские россияне», называемые также «беломорцами» или «поморскими поселянами». Однако здесь было важное исключение: «поморских поселян» – ревностных старообрядцев Озерецковский относил к самому низкому уровню иерархии, ставя их в один ряд с самоедами: и тех и других он находил глубоко суеверными, нечистоплотными и «вонючими»[325]. Более умеренных в приверженности к «старой вере» «поморских поселян» Озерецковский описывал заметно доброжелательнее. Он подчеркивал их первенство перед другими народами и племенами в заселении «северных наших стран». Смело интерпретируя туманные сведения Несторовой летописи, он утверждал, что «прежде Рюрика» и даже «прежде поселения их [самоедов] в сей стране, земля сия под российскою властию уже состояла»[326]. Наиболее близкие «славенороссийскому народу» по всем критериям, «поморские поселяне» в рассматриваемый период тем не менее не считались его частью. Такое отношение к ним сохранялось вплоть до середины XIX века[327]. Признать в «приморских россиянах» «своих» представителям «коренной России» – академикам, администраторам и путешественникам – мешал, во-первых, разительно отличающийся от привычного им уклада «поморский» образ жизни; во-вторых, широко распространенное среди «поморских поселян» раскольничество и, в-третьих, подозрение «поморских поселян» – как это часто бывало в отношении жителей имперских окраин – в сепаратистских настроениях.

Огромные пространства Северной Азии, открыть которую для просвещенных умов выпало сокурснику Н. Я. Озерецковского и его товарищу по экспедиции П. С. Палласа – И. И. Лепехина В. Ф. Зуеву, до начала XVIII века именовались на европейских картах «Великой Татарией». На карте Гийома Делиля, напечатанной в Париже в 1700 году, эта территория обозначалась уже как «Азиатская Московия», от «Европейской Московии» она отделялась Уральскими горами. В 1712 году на карте Адама Фрейдриха Цюрнера, опубликованной в Амстердаме, появилось слово «Сибирь», которое в течение столетия постепенно вытеснило «Великую Татарию» с европейских карт[328]. В. Н. Татищев подразделял «Русскую империю во Азии» на две части: полуденную страну (Нагайская вице-губерния) и «большую же часть», Сибирь – полунощную страну (Сибирская генерал-губерния). Первую Татищев отождествлял со Скифией, вторую – с Гипербореей[329]. Таким образом, Сибирь была обозначена не просто как северная, но как предельно северная страна.

В иерархии групп населения Второго Севера России, представленной В. Ф. Зуевым в его «Описании живущих Сибирской губернии в Березовском уезде иноверческих народов», самую низшую ступень занимали населявшие далеко удаленную от русских городов «последнюю часть [земли] к северу» и практически не затронутые христианизацией самоеды[330]. В этом отношении взгляд В. Ф. Зуева на народы «берегов Северного моря» полностью совпадал со взглядом Н. Я. Озерецковского. Чуждость самоедов «цивилизации» произвела на В. Ф. Зуева столь сильное впечатление, что он уподобил их животным: «Ближайшие к северу самоедцы, коли можно назвать дикими зверьми, то в сходственности едва ошибиться можно»[331]. Напротив, остяки[332], проживавшие на Средней Оби, в зоне русской колонизации, заслужили похвалу В. Ф. Зуева, поскольку «более обходясь с русскими, более приняли их обыкновений и поступок»[333]. В. Ф. Зуев противопоставлял «сей обузданной уже почти народ остяцкий» народу самоедскому, который «на русского руки смело подымает»[334]. Вместе с тем ученый путешественник отмечал, что самоеды «в разных промыслах трудолюбивы и в трудах прилежны», «при их дикости верны и справедливы»[335]. Больше всего В. Ф. Зуев был поражен тем, как «самоедцы по всей тундре, подле берега Северного океана лежащей, разъезжают»[336]. Действительно, маршруты касланий (кочевий оленьих стад с погонщиками) сшивали огромное пространство от Белого приморья до Таймыра, формируя его как целостную жизненную систему[337]. Не случайно со времен первых научных описаний Дальнего или Крайнего Севера России он часто именовался «самоедским севером». Местное русское население, по наблюдениям В. Ф. Зуева, не отличалось высоким уровнем культуры, однако его образ жизни считался тем эталоном, которому должны были соответствовать «в севере живущие идолопоклонники»[338].

1.3.3. Бесхлебный край

Все авторы северных травелогов описывали Север России как «бесхлебный край». Отсутствие здесь характерных для «коренной России» форм сельского хозяйства сразу бросалось в глаза путешественникам и производило на них самое сильное впечатление. Еще в 1715 году сосланный в Сибирь бывший сподвижник Мазепы, ставший в ссылке миссионером, Г. И. Новицкий красочно описал систему питания народов «Сибирской полунощной страны»: «Самоиды и остяки ничтоже ядять прилѢчно ястiю человѢческому, но вся мяса суровыя и кровь пиют, яко же воду»[339]. Диетарные обычаи северных народов казались внешним наблюдателям столь отличными от их собственных, что даже сами названия народов выводились авторами путевых записок из особенностей местного питательного рациона: «Вси здѢшнiе полунощныи народы отъ обыкновенiй своихъ нарекошася сыроядцы – отъ сырояденiя, тако и сiи отъ нравообычая своего, зане народъ сей упражняеться рибою и отъ повседневной сей пищи ничто же вящше сущу во устѢхъ ихъ, яко ости рибные, отъ нихъ же мниться быть яко названiе се Остяки»[340]. Христианизация северных народов означала, помимо прочего, привитие им «христианского образа жизни», важной частью которого были оседлость и хлебопашество – ключевые признаки «цивилизованности», считывавшиеся одновременно и как свидетельства «обрусения»[341].

Маршрут поездки Г. Р. Державина в 1785 году. Источник: Пименов В. В., Эпштейн Е. М. Русские исследователи Карелии (XVIII в.). Петрозаводск: Государственное издательство КАССР, 1958. С. 98. Редакторы карты – Д. И. Шехтер, Р. С. Киселева

Особую озабоченность центральных и губернских властей вызывала бедность «приморских россиян», считавшаяся прямым следствием отсутствия у последних развитого земледелия. В 1785 году назначенный Екатериной II правителем только что учрежденного между Ладожским озером и Белым морем Олонецкого наместничества Г. Р. Державин совершил инспекционную поездку по уездам наместничества, помимо прочего, и для того, чтобы выяснить основания «небрежения» местными жителями земледелием. В представленной по итогам инспекции «Поденной записке, учиненной во время обозрения губернии правителем Олонецкого наместничества Державиным» называлось три причины «весьма недостаточного» хлебопашества в крае.

Во-первых, «ежегодное почти от дому отлучение [местных сельских жителей] в другие города [на заработки]», то есть отходничество, главным образом в Санкт-Петербург и Петрозаводск, реже – в Новгород: «Многие ходят из них [жителей Кижского погоста] в Петербург и питаются столярным мастерством, в коем весьма искусны, иные же продают там конфекты… ходят отправлять в столицы и другие города разные работы: топорную, столярную, ломку и теску дикого камня и прочее». Не меньшее количество «приморских россиян» предпочитало сельским работам «наем», связанный с мореходством:

[В Повенецком уезде] Питаются наемами и от того небрегут хлебопашеством, возят в разные места соль, хлеб и проч. Многие же нанимаются и ездят матросам и в Англию, Португалию, Остиндию и другие страны… Многие из жителей [Сумского острога] доставляют себе пищу отвозом ездящих на моление в Соловецкий монастырь.

Жителей Каргополя от земледелия «отвлекали» их торговые предприятия, состоявшие «большею частью в покупке и продаже разных мякотных товаров, кои отвозят в Петербург, Москву и другие города, доставая сами оных из Сибири, куда ежегодно многие ездят»[342].

Во-вторых, местные жители явно предпочитали полевым работам рыболовство и добычу морского зверя. «Упражняясь большее время в лове рыб, не брегут о хлебопашестве», – писал Г. Р. Державин об обитателях Сумского острога. «Большая же часть поселян [Сумского острога] ездят на рыбные промыслы в Мурманске… ловят треску, пикшей и палтасину и продают в Архангельске… Главный торг граждан [Вытегра] состоит в продаже… свежепросоленной рыбы, отправляемой на мореходных судах в Петербург». Расхожее среди «приморских россиян» выражение «Море – наше поле; даст Бог рыбу, даст и хлеб» не только отражало экономическую основу их жизненного уклада, но и подчеркивало их отличие от обитателей хлебопашной «коренной России»[343].

Наконец, в-третьих, развитие земледелия в «Северном крае» было объективно ограничено «по холодности климата». В тех случаях, когда местные жители все же брались за полевые работы, они предпочитали выращивать «только рожь, ячмень, овес, пшеницу, коноплю, лен и горох»[344]. Но и эти злаковые культуры далеко не всегда оправдывали трудозатраты по уходу за ними. У зырян, по словам Н. Я. Озерецковского, достойных похвалы за их усилия по «присовокуплению к российскому народу», не в последнюю очередь посредством обращения к хлебопашеству, «по причине холодного климата урожай [ячменя и ржи] был скудной, и потому почти ежегодно заимствовали они хлеб от приезжающих Соли-Камских купцов»[345]. Выгоду приносило выращивание льна. «Хлебопашество здесь [в Пудожском уезде] не весьма обильно, – докладывал Г. Р. Державин. – Причиною сему уповательно занятие всех почти полей посевом льна. Вытегорские купцы Мартыновы, Голашевский, онегожане мещане Гончаев и Фомин скупают лен и в 17 верстах от города имеют фабрики для очищения от кострики»[346].

Казалось бы, представленный Державиным отчет ясно демонстрировал особенности хозяйственной специализации «Северного края» и указывал на ее наиболее перспективные направления (судоходство, рыболовство, льноводство). Державин сообщал и о «весьма искусных плотниках» – строителях мореходных судов, и об усердных рыболовах, и о богатствах рыбой северных рек, озер и морских заливов. Однако вся эта деятельность воспринималась им и другими имперскими чиновниками исключительно как способ уклонения «приморских россиян» от хлебопашества. Очевидно, в глазах имперских чиновников хлебопашество оставалось важнейшим культурным критерием различения «своих» и «чужих». «Присовокупление» населения «северных наших стран» к российской цивилизации виделось им именно через развитие хлебопашества. Не случайно и символом бедности «Северного края» в официальных отчетах и частных травелогах неизменно выступал употребляемый местными жителями в тяжелые времена хлеб из коры, опилок или мха. Действительно, рыба не всегда обращалась в хлеб[347]. В таких случаях приходилось прибегать в том числе и к таким ухищрениям, как добавление в муку древесных опилок, соломы или мха. Державин описал этот способ выживания в разделе, посвященном лоплянам (саамам), но, как сообщалось в других отчетах, к нему время от времени прибегали все жители «северной стороны». Примечательно, что при этом никто не вспомнил о том, что добавление суррогатов в муку было характерно и для хлебопашной «коренной России», что таким неожиданным образом сближало ее с далеким Севером:

Лопляне убогие едят хлеб, деланный из сосновой коры или из соломы, и питающиеся оным пухнут и кажутся дородными, в самом же деле слабосильные. Хлеб из сосновой коры следующим образом приготовляется: по снятии коры очищают оной поверхность, сушат на воздухе, жарят в печи, толкут и прибавляют муки, замешивают тесто и пекут хлеб. Хлеб из соломы: берут и рубят намелко концы колосьев и солому, сушат, толкут и мелют, присыпают муки и приуготовляют хлебы…[348]

Описывая характер «приморских россиян», Г. Р. Державин замечал: «Жители ласковы, обходительны и довольно трудолюбивы, но, живя от правительства в отдалении, своевольны и несколько грубы к ближним начальникам»[349]. Звучащая в этих словах тревога по поводу лояльности населения российских северных провинций являлась определяющей в политике центральных и местных губернских властей по отношению к туземным жителям. Опасение Санкт-Петербурга вызывала «новгородская закваска» «приморских россиян». Г. Р. Державин писал о них как о потомках свободолюбивых новгородцев, и такое представление о генеалогии русского населения «Северного края» вскоре стало нормативным. Оно усиливало подозрительность властей по отношению к «поморским поселянам», благонадежность которых и без того вызывала большие сомнения в силу широкого распространения среди них раскольничества и контрабандной торговли с норвежцами[350].

1.3.4. Северный парадиз естествоиспытателей и поэтов

Если европейские путешественники XVIII века, отправляясь на восток, попадали в их представлениях в свое античное прошлое[351], то их современники россияне, исследовавшие северные пределы своей страны, проникали еще дальше в глубь веков. Они видели вокруг себя заснеженные библейские пейзажи, как Матвей Жданов, или даже мир в первые часы его творения, где они сами были первыми людьми, как Н. Я. Озерецковский. «Нигде во всей почти России не видывал я столько птиц, как при берегах Белого моря, – писал он. – Они вешались по деревам дюжинами, при человеке на них смотрящем резвились и кричали, а не коковали. Безлюдные места давали им полную свободу исполнять свои склонности». Если не принимать во внимание стужу и угрюмые виды, дикий Север был настоящим парадизом для естествоиспытателя. «В сих то местах природу и узнавать должно», – заключал Н. Я. Озерецковский[352]. Державин был поражен величественными открытыми пространствами северной природы, одновременно завораживающей и ужасающей своей довременной первозданностью:

…правильное протяжение берегов [реки Суны], соединяющихся вдали и потом длинные проспекты отверзающих, представляет прекрасное зрелище… Дикость положения берегов и беспрестанные видов перемены ежечасно упражняют взор… взошед на гору, увидели мы пороги сии [порог Кивач на реке Суне] …Чернота гор и седина биющей с шумом и пенящейся воды наводят некий приятный ужас и представляют прекрасное зрелище.

Позднее, в 1794 году, воспоминания Г. Р. Державина о Киваче привели его к созданию знаменитой оды «Водопад»[353], поставившей поэта в первый ряд идеологов «русского северянства»[354]. На каноническом портрете Г. Р. Державина, написанном Сальваторе Тончи в начале нового века, бывший правитель Оленецкого наместничества и тогдашний министр юстиции Российской империи был изображен на фоне северного пейзажа в меховой шубе и шапке. Под портретом художник разместил пояснение на латыни: «Правосудие изображается скалою, румяным [восходом] – дельфийский [пророческий] дух, белым снегом – чистосердечие и правдивость». Идея портрета была придумана самим Державиным, когда он получил в подарок от своего страстного поклонника, иркутского купца 1-й гильдии М. А. Сибирякова, одного из соучредителей торгово-промысловой Американской компании, с 1799 года – Российско-американской компании (см. главу 2, параграф 1), богатую соболью шубу и шапку из бобрового меха. Державин пишет об этом в оде «Тончию»:

…Иль нет, ты лучше напиши

Меня в натуре самой грубой:

В жестокий мраз с огнем души,

В косматой шапке, скутав шубой;

Чтоб шел, природой лишь водим,

Против погод, волн, гор кремнистых,

В знак, что рожден в странах я льдистых,

Что был прапращур мой Багрим.

Авторская копия портрета была отправлена в Иркутск, где уже местный художник, ссыльный поляк С. Вронский, дополнил полотно изображением вида Иркутска на берегу Ангары[355]. Так портретный образ Г. Р. Державина символически объединил все Три Севера России, а его героические оды воспели северную периферию страны как своего рода «место силы» Российской империи – ее тысячелетний нерушимый фундамент, место рождения ее «северных богатырей» и престол «Северной Минервы».

С этого времени конструирование «северности» России стало одним из направлений отечественной поэтической мысли. Важно заметить, что при этом предметом рефлексии выступала не только и не столько география, сколько духовные основания российской культуры[356]. Последняя переосмысливалась как северная во всех ее важнейших психоэмоциональных проявлениях. Достаточно вспомнить классическое стихотворение А. С. Пушкина «Зимнее утро». В его литературном источнике, стихотворении Пьера де Ронсара «Любовь к Мари», описывается летнее утро как час романтической любви, но Пушкин переворачивает времена года – у него временем любви становится морозное, солнечное зимнее утро[357]. Обращение к возлюбленной – «Навстречу северной Авроры, Звездою севера явись!» – звучит здесь как обращение к России.

1.3.5. Северный вояж отставного секунд-майора П. И. Челищева

Открытие «Севера России» учеными экспедициями XVIII века пробудило интерес к «полуночной стране» и со стороны частных лиц. В 1791 году вояж по «северорусским губерниям» (Олонецкой, Архангельской и Вологодской) предпринял отставной секунд-майор П. И. Челищев. Ученик московской университетской гимназии и воспитанник Пажеского корпуса, по желанию Екатерины II он с 1766 по 1770 год вместе с другими двенадцатью пажами был отправлен в Германию для завершения образования в Лейпцигском университете. Там он исправно посещал лекции по философии, истории, математике, физике и юридическим наукам. Автор истории рода Челищевых, Н. А. Челищев, сообщал о своем предке, что в Лейпциге «он слушал, между прочим, Эрнеста Платнера, читавшего философию и физиологию, который постоянно затрагивал социальные вопросы, указывал на вопиющую неправду между бедными и богатыми, сытыми и голодными и т. д. Лекции эти не могли не повлиять на впечатлительную натуру П. И. Челищева… Его живо интересовали нужды „темного“ народа, он стремился знать, как живут его сограждане, в каком положении находится народный быт и народный труд, соблюдается ли государственная польза»[358]. Кроме того, П. И. Челищев был близким другом А. Н. Радищева и, вероятно, разделял его взгляды[359]. Не случайно, прочитав «Путешествие из Петербурга в Москву», опубликованное, как известно, анонимно, Екатерина II сразу же указала как на вероятных авторов на А. Н. Радищева и П. И. Челищева[360]. Возможно, именно дело А. Н. Радищева подтолкнуло П. И. Челищева уехать из Санкт-Петербурга куда подальше с глаз долой, так как все друзья опального писателя были под подозрением. Советские исследователи предполагали, что П. И. Челищев поехал в Архангельск для установления связи с находившимся тогда уже в Илимском остроге А. Н. Радищевым – через служившего в Архангельске его брата Моисея Радищева, которому была разрешена переписка с ним[361]. Путевые записки П. И. Челищева советские авторы ставили едва ли не в один ряд с «Путешествием из Петербурга в Москву», находя в них «немало гневных и страстных, порой презрительно-саркастических строк по адресу правительства и высшего чиновничества»[362]. Такие пассажи у П. И. Челищева действительно есть, но в целом его записки написаны с позиции принципиально отличной от радищевской. Можно предположить, что их публикацией П. И. Челищев рассчитывал отвести от себя подозрения в крамоле. На это указывают не только лестные славословия автора в честь российских монархов, в особенности Екатерины II, но и прямая адресация текста к правительству – П. И. Челищев сообщает ему о далеко не благополучном положении дел в «северных пределах обширного нашего отечества» и дает советы по их исправлению как страстный ревнитель государственных интересов. При этом главным объектом критики П. И. Челищева выступают вовсе не российские чиновники, но иностранные предприниматели, по мнению путешественника, хищнически истребляющие главное богатство «Северного края» – «лесные наши угодья» – и вгоняющие его тем самым в нищету (см. главу 5, параграф 3).

Отправившись в путешествие как частное лицо «с людьми своими пяти человеками» на четырех барках «с годовою провизиею», «любопытствуя обо всем знать», П. И. Челищев не имел никаких поручительств и рекомендательных писем. Тем не менее «проезжающий секунд-майор», как он сам себя называл, везде встречал более чем теплый прием со стороны губернаторов, градоначальников, настоятелей монастырей и заводчиков. Главный командир Архангельского порта адмирал И. Я. Барш предоставил в его распоряжение одномачтовый куттер под командованием капитан-лейтенанта С. Н. Синявина[363]. Возможно, местные начальники видели в лице П. И. Челищева ревизора и потому всячески содействовали ему, в том числе ссудой денег (по возвращении в Санкт-Петербург П. И. Челищев быстро вернул все долги). Результатом путешествия стала рукопись на 368 листах, приготовленная самим П. И. Челищевым к публикации, но вышедшая в свет только в 1886 году под названием «Путешествие по Северу России в 1791 году».

Путешествие П. И. Челищева в 1791 году. Источник: Пименов В. В., Эпштейн Е. М. Русские исследователи Карелии (XVIII в.). Петрозаводск: Государственное издательство КАССР, 1958. С. 127. Редакторы карты – Д. И. Шехтер, Р. С. Киселева

Для записок П. И. Челищева характерна жанровая контаминация. Они представляют собой одновременно и чрезвычайно обстоятельную, совершенно камералистскую по духу инвентаризацию «северной стороны» России – автор подробно описывает все населенные пункты, количество жителей в них, их род деятельности; все соборы, храмы и часовни; перечисляет поименно всех должностных лиц, купцов, заводчиков, священнослужителей (а также все свои завтраки (фриштики), обеды и чаепития); и паломнический травелог – Челищев рассказывает о посещении им всех богослужений во всех встречавшихся ему церквях, о своих молитвенных бдениях в северных монастырях, о том, как он «обновил крест Петра Великого» у соловецкого монастыря и установил свой собственный крест в память Петра Великого в Холмогорах; и трактат по северной этнонимике – в форме «Послания П. И. Челищева в Российскую академию»; и, наконец, прожект П. И. Челищева о том, как «отбить полотнянный торг у иностранцев» (см. главу 5, параграф 5). Все размышления П. И. Челищева были направлены на преобразование «Северного края» к максимальной государственной пользе. Вопиющая бедность его жителей требовала, по мнению П. И. Челищева, объяснения: «Во все время оставалось загадкою, небрежением ли правительства или суровостью климата предавала расточивая природа обширные сии поля и леса опустению, гладу и общественной нищете»[364]. П. И. Челищев считал, что все дело в «небрежении правительства», и потому обращался к нему как «добрый сын отечества» с докладом о непорядках и предложениями по их устранению.

Примечательно, что П. И. Челищев практически не замечал индигенное население северных губерний, он исследовал прежде всего жизнь «единоземцев своих Россиян»[365]. Он считал, что русское население «Северного края» еще недостаточно глубоко восприняло идею государственной пользы, вследствие чего и стояло несколько особняком от «россиян» «коренных земель». В частности, П. И. Челищев укорял северных жителей в хищническом истреблении лесов (переводе ценных для кораблестроения пород деревьев на смолокурение), в работе на иностранных лесопромышленников («сребролюбивых иноземцев», «разорителей края») и в упорной приверженности раскольническим толкам, покрывающим «обширный сей край… густым туманом лжеверия и буйства», от которого происходит «вредная государственным интересам народная гибель»[366].

Присоединение России к континентальной блокаде после заключения Тильзитского мира и последовавшая затем англо-русская война изменили геополитическое значение Первого Севера России[367]. В 1807–1812 годах, пока Балтийское море было прочно заперто британским флотом, Архангельск пережил свой второй расцвет, вновь став главными морскими воротами России. В то время, когда в стране действовал запрет на вывоз хлеба за границу, Александр I по просьбе Датско-Норвежского королевства разрешил продажу жизненно необходимой для Северной Норвегии ржи и пшеницы из Архангельска[368]. В условиях континентальной блокады другого способа получения хлеба у северных норвежцев не было. После того как британский флот разорил Колу и весь Мурманский берег[369], всем их жителям, без различия состояний, в свою очередь, именным указом Александра I от 6 мая 1810 года было разрешено производить в Норвегии мену на ржаную муку трески и палтусины без взимания за привоз рыбы установленной пошлины[370]. 12 сентября 1811 года действие указа было распространено на Кемский уезд и Сумский посад[371]. Рассматриваемая первоначально как временная мера, льготная меновая хлебная торговля неоднократно расширялась на новые территории[372] и продлялась, пока наконец в 1838 году не была установлена бессрочно. К этому моменту льготный район включал полностью Кольский, Кемский и частично Архангельский и Онежский уезды Архангельской губернии. В официальных документах он стал именоваться «Поморским краем», а его жители – «поморами». Помимо прочего, «поморы» освобождались от платежа пошлины за постройку промысловых кораблей. Предоставленные им государственные льготы обосновывались тем, что «суровость климата, в котором они живут, неплодородие земли и совершенный недостаток во всяком другом промысле, кроме рыбной ловли и мены, лишают их не только возможности платить государственные подати, но и содержать себя с семействами»[373]. Как точно заметил Д. Л. Семушин, «поморская торговля создала поморов»[374].

Иначе говоря, поморы возникли как сословная группа[375]. Хотя в правительственных постановлениях подчеркивалось, что льготы «Поморского края» не распространяются на другие территории Архангельской губернии, катойконим (от греческих слов κᾰτά – «по, сообразно», οἶκος – «жилище» и ὄνομα – «имя») «помор» получил расширенное значение – со временем «поморами» стали называть всех русских уроженцев морского побережья Архангельской губернии. Важно заметить, что в 1842 году на чиновников Кольского и Кемского уездов Поморского края, а также Мезенского уезда Архангельской губернии был распространен льготный порядок государственной службы, уровнявший их по «особенным преимуществам» с чиновниками, служившими в Сибири и на Кавказе[376]. Таким образом, в первой четверти XIX века «Северный край» был заново включен в российскую мозаику имперских окраинных систем особых статусов, льгот и привилегий[377]. Наряду с лоплянами, самоедами, зырянами и другими поморы стали еще одним членом уравнения «имперской ситуации стратегически многомерного разнообразия»[378].

Большой резонанс вызвало посещение Архангельской губернии по пути в Финляндию императором Александром I в июле 1819 года. Это был первый со времен Петра Великого визит правящего монарха в «Северный край», означающий в глазах современников восстановление положения региона в имперской географии власти. Спустя сто лет после того, как Архангельск «был принесен в жертву Петербургу», Третий Север России в лице императора, казалось, вновь готов был видеть в нем не конкурента, а верного союзника. Именно так прочитывалось участие Александра I в спуске 74-пушечного корабля «Три святителя», 44-пушечного фрегата «Патрикий» и в закладке 44-пушечного фрегата «Меркурий» на Архангельской верфи[379]. Архангелогородская земля была представлена императору местными властями как исконно русская. По воспоминаниям очевидцев, большое впечатление на монарха произвели «толпы девушек в национальной русской одежде парчовых юбках, полушубках и повязках, унизанных жемчугам… Любуясь ими, Государь милостиво разговаривал, смотрел и хвалил их наряд»[380]. Биограф Александра I Н. К. Шильдер приводит воспоминания купца Вешнякова о впечатлениях императора от путешествия по Архангельской губернии: «Я не думал встретить в Архангельской и Олонецкой губерниях такой природы и такого народа. Мне сказывали прежде, что природа здесь скудна, а люди грубы и необразованны, но я заметил почти противное: воздух здоров, природа вполне, кажется, вознаграждает человека, а что касается жителей, то они развитием своим нисколько не уступают прочим местностям моей империи»[381].

Осмотр Александром I северных губерний был непосредственно связан с его проектом введения на территории великорусских губерний системы генерал-губернаторств (наместничеств)[382]. Речь шла не просто об административной реформе. С развитием этнографического взгляда на своих поданных правящая династия все больше отождествляла границы великорусских губерний с пределами государствообразующего этноса в целом и русскости в частности[383]. Архангельская, Вологодская и Олонецкая губернии должны были составить один из пяти округов великорусских губерний[384]. Уже в самом начале царствования Николая I этот проект был отвергнут и вопрос об отношении «Северного края» к «коренной России» остался открытым. Зарождающаяся местная интеллигенция, первыми представителями которой были привлеченные И. И. Лепехиным и Н. Я. Озерецковским к изучению «северных стран России» в качестве корреспондентов Академии А. И. Фомин и В. В. Крестинин, сделала своей трибуной «Архангельские губернские ведомости». Архангельские краеведы, литераторы и поэты – И. Варовчиков, И. Муромцев, П. Кузьмищев, М. Истомин, М. Заринский, О. А. Богуслав и др. – представляли свой край и его население как органическую часть России. Столичные интеллектуалы в целом поддерживали такой взгляд на Европейский Север страны. Н. И. Надеждин относил к «Великой России» «все губернии нынешней Российской империи, расположенные по водам Северной Двины, Волги и Дона, включительно с бассейнами Ильменя, Ладоги и Онеги». Основанием для такой категоризации служила не столько общность исторических судеб названных земель (этот вопрос активно дискутировался), сколько их сходство «в гражданском отношении… по так называемому „Учреждению о Губерниях“». По этому критерию в категорию «Великая Россия» не попадали «не имеющие губернской организации Земля Донских Казаков и Кавказская область». Особняком от «Великороссийской стороны», по мнению Н. И. Надеждина, стояла и Сибирь – как в историческом, так и в гражданском отношении. Наконец, заключал Н. И. Надеждин, «Великороссийские губернии народ называет просто: „Россиею“. Жители их, находясь в прочих губерниях и областях империи, считают себя не в России»[385]. Заметим, что в последнем случае «Север России» также выпадал из круга «коренных» российских земель – жители Архангелогородской губернии, как и сибиряки, в массе своей считали себя «вне России»[386].

1.3.6. Изобретение «Русского Севера»

Размышления об исторических судьбах «наших северных стран» занимали центральное место на страницах выходившего в Санкт-Петербурге в 1845–1847 годах литературного журнала «Финский вестник». Его издатель и редактор, литератор-финляндец, славянофил[387], отставной поручик Федор (Фридрих) Карлович Дершау (1821 – не ранее 1862)[388] ставил своей целью познакомить читателей с историей, литературой и современной жизнью северных стран:

Говоря о цели журнала, мы упомянули о взаимном через него знакомстве всего Севера. Да не покажется это никому ни странным, ни слишком сказанным. Журнал, издаваемый на русском языке, знакомя Россию с скандинавскими национальностями, в такой же мере будет знакомить Скандинавию с Россиею посредством Финляндии, где русский язык довольно известен для того, чтоб финляндцы могли читать русский журнал[389].

Интеллигенция северорусских губерний с большим интересом восприняла выход «Финского вестника». Материалы столичного журнала неоднократно перепечатывались в «Архангельских губернских ведомостях» с хвалебными комментариями местных авторов. В 1845 году Ф. К. Дершау опубликовал программную статью «Север Европейской России». В ней, насколько нам известно, впервые было использовано понятие «русский север», к которому автор отнес «во-первых Финляндию, потом губернии: Архангельскую, Олонецкую, Вологодскую, северную часть Пермской губернии, Вятской, Костромской, Ярославской и Новгородской, Петербургскую, Эстляндскую, Лифляндскую и Курляндскую»[390]. Следует заметить, что Ф. К. Дершау занимался конструированием «русского севера» в то самое время, когда с подачи министра просвещения и президента Академии наук графа С. С. Уварова российская научная и общественно-политическая мысль была занята разработкой теории имперского национализма. Центральным положением последней был тезис о «самобытности» России, который требовал надежного историко-культурного обоснования[391]. Откуда российская «самобытность» брала свое начало? Официальная доктрина указывала на Московское царство. Н. И. Надеждин считал, что начала российской исторической жизни связаны с Карпатами и Дунаем[392]. Ф. К. Дершау апеллировал к северному, новгородскому мифу:

Наш север в глубокой древности был одушевлен торговлею; его меха шли на Запад и Юг Европы, а также и в Азию. При таком положении вещей Новгород играл важную роль… В нем началось развитие понятий собственности и личности русских славян; тут положено и начало общества, которого первоначальный характер, вероятно, был республиканский, как это было везде в подобных случаях, например кругом всего Средиземного моря[393].

Вопреки некоторым из своих современников, доказывавших вслед за М. В. Ломоносовым, что Рюрик был славянином[394], Ф. К. Дершау не сомневался в его скандинавском происхождении. Противопоставляя Русский Север скандинавскому, к которому Ф. К. Дершау относил Швецию и Норвегию, он утверждал, что последний уже выполнил свою историческую миссию – она заключалась в том, чтобы «положить основания нескольким государствам»[395], – тогда как первому еще только предстоит исполнить свое всемирно-историческое предназначение. Таким образом, в представлении Ф. К. Дершау Русский Север в определенном смысле наследовал скандинавскому, который через своих конунгов «положил начало русскому государству»[396].

Североцентристский взгляд Ф. К. Дершау на российскую историю не встретил сочувствия у разработчиков «национального» историко-философского нарратива. «Северный край» представлялся им слишком отдаленным и дремучим для того, чтобы воспринимать его всерьез. Отсылка к новгородскому республиканизму через несколько лет после публикации статьи «Север Европейской России» вообще стала выглядеть опасной фрондой. Дискуссии об исторических путях страны, допускавшиеся в 1830-х – первой половине 1840-х годов, стали невозможны с началом «мрачного семилетия». Близкий по своим взглядам к идеологам «русского северянства» второй половины XVIII – начала XIX века, Ф. К. Дершау не обладал влиянием, сопоставимым с их влиянием, ни в области науки, ни в литературном мире, ни в политической сфере. Неудивительно, что куратор всех издателей, управляющий III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии Л. В. Дубельт отказал Ф. К. Дершау в просьбе «принять его [журнал „Финский вестник“] под свое покровительство и тем самым дать ему ход и известность»[397]. В 1848 году Ф. К. Дершау переименовал журнал в «Северное обозрение» и передал его издание в руки профессора-востоковеда В. В. Григорьева, который сделал журнал «религиозно-патриотическим». Однако смена названия и направленности не спасла издание. Северная тематика мало интересовала российскую публику. В 1850 году журнал закрылся[398].

В отличие от Юго-Западного и Северо-Западного краев[399], где в 1830–1840-х годах имперский центр настойчиво проводил политику активной русификации[400], Северный край в этом отношении, впрочем, как и во многих других, был предоставлен самому себе. Сетования по поводу пренебрежения со стороны правительства нуждами северных губерний не сходили в это время со страниц «Архангельских губернских ведомостей». «Архангельская губерния, к сожалению, слишком на худом счету состоит у наших соотечественников и почитается как бы опальною… климат ее принимают за самый убийственный, а народонаселение – за самое грубое и невежественное», – писал некто, скрывший свое имя за инициалами «И. Н.»[401].

Стараясь привлечь внимание имперского центра к «Северному краю», местные интеллектуалы и общественные деятели с неизменным постоянством продвигали в губернской и, по возможности, в столичной печати три взаимосвязанных тезиса: во-первых, о ресурсном богатстве Севера России (см. главу 5, параграф 1); во-вторых, о нависшей над ним угрозе иностранной экспансии (см. главу 5, параграф 3); и, в-третьих, но не по важности, о его исконно русском характере. Инкорпорация в национальное тело представлялась интеллектуалам и общественным деятелям «Северного края» первейшим и надежнейшим способом его экономического и социального «оживления», в частности посредством введения государством протекционистской политики и различных мер льготного кредитования местных предпринимателей[402]. Голосом «Севера России» в 1840–1850-х годах был архангельский предприниматель, краевед и публицист – Осип (Иосиф) Августович Богуслав. Свои статьи и брошюры, выходившие в центральных издательствах, он подписывал звучным псевдонимом О. Беломорский[403]. И. А. Богуслав известен прежде всего как автор экономических, исторических и этнографических работ о «северных странах России», но помимо этого он был одним из первых глашатаев «северного патриотизма»:

Суровость Беломорского климата преувеличена в рассказах. И в Беломорье живут люди, живут во многих местах привольно и не променяют дремучих лесов и бурных морей своих на Италийское даже небо. В доказательство как Русский народ привержен к своим Пенатам приведу следующий пример. Кольский уездный казначей Зубов родился в Коле, дослужился там до штаб-офицерских чинов, знаков отличия, состарился – одним словом, и раз только на своем веку выезжал оттуда совершить путешествие в губернский город [Архангельск]. Отец его также всю жизнь почти провел в Коле, да и внуку его, сыну г. казначея, суждена, кажется, та же участь[404].

Позиционируя беломорцев «истинно русскими», «верными сынами Отечества», крепко привязанными к своему далекому краю – а следовательно, удерживая его самим фактом постоянного там проживания в составе Российской империи, – И. А. Богуслав буквально требовал от правительства, чтобы и оно, в свою очередь, было радетельным отцом своим детям, то есть покровителем, защитником их деловых интересов. Таким образом, риторически лояльность обменивалась на государственную протекцию, точнее – ее ожидание.

В той ситуации, когда краеугольным камнем официальной идеологии стала «национальная религия»[405], общественность считавшегося раскольническим края приложила немало усилий для того, чтобы доказать свою лояльность государственной церкви. В Николаевскую эпоху раскольничество было непреодолимым препятствием на пути инкорпорации Северного края в национальное тело. Но в это же время заметный рост потока паломников в Соловецкий монастырь способствовал переосмыслению Первого Севера России как одного из общенациональных центров Русского православия[406]. В стихотворении, посвященном Архангельску, местный поэт М. Истомин воспел «Северный край» – «Святой Руси оплот полночный»[407].

Крымская (Восточная) война 1853–1856 годов резко сблизила Север и Юг России посредством пережитого ими общего военного опыта. Хотя в военно-стратегическом отношении оборона Севастополя несравненно превосходила по своему значению оборону Соловецкого монастыря, религиозное значение последнего превращало его защиту в событие общенационального масштаба и работало на укрепление тезиса о «духовной победе» россиян. Примечательно, что начиная с 1853 года И. А. Богуслав стал использовать в своей публицистике для обозначения Архангельской губернии словосочетание «русский север»[408].

Важным символическим актом единения Севера и Юга России стал визит в Соловецкий монастырь императора Александра II. Посетив северную сторону Севастополя в октябре 1855 года, еще во время войны, через два года после ее окончания, в июне 1858 года, Александр II совершил путешествие на Соловецкий остров. Как сообщает официальный отчет архангельских властей, «государь император изволил осмотреть весь [Спасо-Преображенский] монастырь, и обойти наружную стену его, сопровождаемый Епископом Александром, объяснявшим Его Величеству все подробности славной защиты, совершенной духовенством и служителями сей обители, состоящею при ней инвалидною командою, отставными нижними чинами, некоторыми из содержащихся здесь преступников и несколькими частными лицами против нападения англичан в 1854 году»[409]. Тогда же в Архангельске Александр II точно так же, как и Александр I почти сорок лет назад, посетил верфь, где принял участие в закладке винтового фрегата «Пересвет», ответил на приветствия местных жителей и «обратил внимание на украшенные жемчугом богатые парчовые наряды [крестьянских девушек], удержавшие за собой древнюю форму, времен Новгородцев, некогда бывших обладателей сего края, и милостиво разговаривал с этими девушками»[410].

С началом либерализации российской внутриполитической жизни память о новгородском прошлом «Северного края», которая всегда присутствовала на региональном уровне, не только обрела легитимность в столичных салонах и на страницах центральной прессы, но и стала важной частью либерального историко-философского нарратива[411]. В эпоху Великих реформ сокращение культурной дистанции между имперским центром и его европейской северной периферией во многом обуславливалось востребованностью воображаемого республиканского (новгородского) опыта как альтернативы самодержавной (московской) модели развития страны. Отправлявшиеся на дальний север путешественники 1850–1860-х годов, такие как, например, С. В. Максимов, старательно искали там «в неприкосновенной целости следы славянского новгородского элемента». В Архангельской губернии повсюду вокруг себя С. В. Максимов видел «народ, получивший бытие и живший новгородским именем, под новгородским влиянием и с новгородским духом», слышал «коренной, беспримесный новгородский говор, перенесенный через Уральские горы и распространившийся по всей Сибири», наблюдал, как «ведется свадебное дело… по-старому, исконному новгородскому обычаю»[412]. Однако при ближайшем знакомстве с жителями далекого севера С. В. Максимов был вынужден признать, что даже те из них, кого он считал самыми близкими по духу и происхождению древним новгородцам, – поморы – не соответствовали составленному им идеальному образу «северных великороссов». Более того, по мнению С. В. Максимова, они мало чем отличались от крестьян «коренных» губерний, а в чем-то даже уступали им:

Помор архангельский так же, как и всякий другой русский человек, на трех сваях стоит: авось, небось, да как-нибудь; хотя тот и другие давно и хорошо знают, что знайка бежит, незнайка лежит, что во всяком деле почин дорог[413].

Большего застоя, большего невнимания к делу трудно найти и в ином месте, и в иных делах русского человека, как… в беломорских промыслах. Поморы в этом отношении живут еще тою жизнию и по тем правилам, которые случайно установились еще во времена до Марфы Посадницы, во времена первого населения этого богатого края[414].

Архангельские поморы до того любопытны и подозрительны, что во всякой деревне являются толпами и в одиночку опрашивать всякого, куда, зачем и откуда едет, и всякою подробностию жизни нового лица интересуется едва ли не больше собственной. В этом поморские мужики похожи на великорусских баб и нисколько на мужиков, почти всегда сосредоточенных на личных интересах и более молчаливых, чем любознательных[415].

Только в женском населении, отличающемся крепким, здоровым и красивым телосложением, сохранился новгородский тип[416].

1.3.7. Переописание Севера России в период после Крымской (Восточной) войны: дискурс русификации как модернизации

С. В. Максимов отправился на север по поручению Морского министерства. Занявший в январе 1853 года пост управляющего флотом и морским ведомством на правах министра великий князь Константин Николаевич еще до начала Крымской войны создал министерский комитет «для определения наилучших средств к комплектованию на будущее время флота рекрутами». Комитет предложил по французскому образцу зачислять на морскую службу преимущественно жителей прибрежных местностей, с детства знакомых с корабельным делом и судовождением[417]. Николай I утвердил заключение комитета, но к его реализации министерство смогло приступить только после окончания Крымской войны. В 1856 году секретарь великого князя Константина Николаевича А. В. Головин предложил начать с обстоятельного изучения населения российских прибрежных мест – их численности, физического состояния и образа жизни. Для проведения этой работы А. В. Головин предлагал привлечь известных литераторов, «например, Писемского, Потехина и т. д.», очерки которых могли бы быть опубликованы в «Морском сборнике» – официальном органе министерства[418]. Ставка на известных прогрессивных писателей была не случайна – к 1856 году «Морской сборник» стал одной из главных трибун либеральных реформаторов. Однако привлечь к проекту известных авторов не удалось. Редактор «Современника» И. И. Панаев предложил кандидатуру молодого начинающего литератора С. В. Максимова, известного своими очерками народного быта, написанными по материалам его этнографической экспедиции по великорусским губерниям. В 1856–1857 годах С. В. Максимов объехал всю Архангельскую губернию от Колы до Пустозерска. Его путевые заметки были опубликованы в «Морском сборнике», «Библиотеке для чтения» и «Сыне Отечества», а в 1859 году – вышли отдельной книгой под названием «Год на Севере». Труд Максимова получил высокую оценку со стороны критиков и литераторов, ИРГО отметило его малой золотой медалью. В дальнейшем «Год на Севере» неоднократно переиздавался (в 1864, 1871, 1890, 1896 и 1908 годах).

С. В. Максимов не ограничился рамками задания Морского министерства. Ответив на поставленные министерством вопросы, он представил широкую панораму народной жизни «Северного края». Современники отмечали, что в «Годе на Севере» впервые, по-писательски целостно, был осмыслен культурный феномен «нашей приполярной Украины»[419]. Внимательный наблюдатель, строгий критик эксплуатации и социального неравенства, явно сочувствующий, хотя и не без брезгливости, замученным нуждой промысловикам Белого поморья и «диким» обитателям прилегающей к нему тундры, С. В. Максимов, как и многие его современники-«народоведы», был озабочен проблемой этнографического разнообразия и национального единства страны[420]. Ключ к ее решению на окраинах империи он видел в модернизирующей русификации. Только таким путем «Северный край» мог, по мысли С. В. Максимова, стать частью единого национально-государственного тела и преуспеть в своем развитии. Русификация и модернизация представлялись в данном случае двумя сторонами одной медали. При этом, в отличие от своих предшественников-путешественников по дальнему северу, С. В. Максимов отмечал не только культурные (освоение русского языка, христианизация, перенимание образа жизни и т. д.) черты русификации индигенного населения, но и физические:

Резко бросается в глаза низенький лопарь, всем обличьем заметно отмеченный от соседнего русского люда. Глянцевито-черные волосы щетинисто торчат на голове и, кажется, никогда не способны улечься, они висят какими-то неровными клочьями надо лбом, из-под которого тупо и лениво глядят маленькие глаза, большею частию карие. Несколько выдавшиеся скулы, значительной величины разрез рта делают из лопаря некоторое подобие самоеда, если бы только все черты лопаря были менее округлы, если бы разрез глазной был уже и самая смуглость лица была бы сильнее. Лопарь, напротив, в этом отношении составляет как бы переход от инородческого племени к русскому, хотя бы, например, от того же самоеда к печорцу[421].

Печорцев, то есть ижемских зырян, С. В. Максимов, в свою очередь, считал продуктом «смеси коренных зырян с людьми русской крови новгородского происхождения»[422]. Таким образом, по С. В. Максимову, русификация «дальнего Севера» подразумевала не только культурную, но и физическую ассимиляцию индигенного населения «северными славянами». По крайней мере, тех его групп, которые были способны к этому. Например, лопарей: «Лопарь, сравнительно, выше ростом самоеда, менее плечист и коренаст, хотя и далеко не дошел до русских, между которыми попадаются истинные богатыри и красавицы»[423]. Еще не дошел, но, видимо, может дойти. А вот в ассимиляционных способностях самоедов С. В. Максимов не был уверен: «Оно [самоедское племя] упорно держится за старые обычаи и не хочет, по примеру лопарей, сближаться и сливаться с русским племенем»[424]. Он вообще едва ли воспринимал жителей тундры как полноценных людей. Их описания у С. В. Максимова постоянно сопровождались самыми уничижительными эпитетами. Даже характеризуя самоедов как умелых охотников, С. В. Максимов объяснял их навыки… умственной отсталостью:

Самоеды, прикочевывающие со своими оленьими стадами в летнюю пору на Канинский полуостров, иногда по целым суткам флегматически-сосредоточенно лежат в своих карбасах, спущенных на якорь дальше от берега, и терпеливо выжидают, когда-когда покажется на поверхности воды черная головка нерпы, тевяк или морской заяц… (самоеды, как и русские поморы, меткие стрелки). Но такое терпение – выжидать целыми сутками зверя на поверхности воды – может доставаться только на долю полу-идиотов из самоедского племени[425].

С. В. Максимов приветствовал модернизирующую русификацию «дальнего Севера» как однозначно прогрессивное явление. Он с восторгом отмечал, что наиболее развитые, по его оценкам, местные «племена» «большею частию или уже обрусели, или находятся в последнем, близком к этому великому делу периоде»[426]. С. В. Максимов относился к числу тех российских этнографов (в 1900 году он получил звание почетного академика Петербургской академии наук), кто понимал этнографию как историю русификации этнических меньшинств[427]. Дискурс русификации[428] как желаемой одновременно культурной и физической ассимиляции «инородческого» населения имперских окраин, представленный в трудах С. В. Максимова (после выхода «Года на Севере» он по заданию Морского министерства объехал Амурскую область и опубликовал выдержавшую два издания книгу «На Восток, поездка на Амур в 1860–1861 годах. Дорожные заметки и воспоминания»), получил широкое хождение в 1860–1870-х годах, то есть в то время, когда в условиях стремительной трансформации российского пореформенного общества за идеал его дальнейшего развития был принят образ единого национально-государственного тела[429]. Если ассимиляция не удавалась, то индигенное население подвергалось в трудах «народоведов» риторической маргинализации и «лишалось» прав на свои земли в пользу «великороссов», которым приписывались исключительные способности в деле освоения новых территорий. Так, С. В. Максимов утверждал:

Умение освоиться с чужой местностью в течение шести – семи веков, как с родною, дает почти прямое право считать русское племя за аборигенов прибрежьев Белого моря, а настоящих аборигенов – финское племя лопарей – как пришлецов, как гостей на чужом пиру и притом гостей почти лишних и ненужных[430].

Таким образом, отношения «пришлые» – «местные» полностью переворачивались. Следует заметить, что рассуждения С. В. Максимова не были чем-то исключительным. В опубликованной в 1857 году в «Северной пчеле» программной статье «О морской торговле Сибири прямо с Западною Европою», ее автор, сибирский купец и путешественник Г. В. Колмогоров сходным образом обозначил роль «русских сибиряков» в жизни Второго Севера России. Опорную структуру последнего, по мнению Г. В. Колмогорова, образовывали «многочисленные оазисы, [в которых] живут оседло промышленники русские в многочисленных зимовьях-деревеньках, зимуют полуоседлые и кочующие дикари и большая часть бродячих дикарей»[431]. Линия русских зимовий-форпостов колонизации протянулась вдоль Оби и в особенности Енисея, берега которого – тут Г. В. Колмогоров цитировал известного сибирского общественного деятеля и краеведа И. Я. Словцова – были «унизаны промышленными зимовьями, как глинисто-утесистые берега некоторых рек гнездами чирков»[432].

Русское племя… под именем промышленников в так называемых зимовьях, деревеньках из двух до четырех домов – это сброд разного звания людей: мещан, крестьян и поселенцев, расселившихся здесь и расселяющихся и доныне с женами, детьми и со всем хозяйством. Эти промышленники, занимаясь сами звероловством, рыболовством, птицеловством и оленеводством, а более выменом у дикарей рухляди и других произведений, могут считаться, в некотором смысле, настоящими владельцами этой равнины [тундры][433].

На первый взгляд, русификаторский дискурс не отличался от камералистского: он также распределял местные племена по «шкале сравнительной цивилизованности», утверждая приоритеты прогрессивного развития отдаленных окраин и их населения. Однако по своей сути русификаторский и камералистский языки различались кардинально. Тогда как последний не подрывал и не опровергал существующий миропорядок, лишь фиксируя и каталогизируя разнообразные сущности, первый был нацелен на «революционный акт переописания» (термин М. Могильнер[434]). Зародившийся под влиянием биологического эволюционизма в русле беллетризованного народоведения, русификаторский дискурс был нацелен на радикальную пересборку имперского общества. Ситуация имперского разнообразия больше не воспринималась как норма. Это была новая риторическая модель, объясняющая и оправдывающая включение «окраины» в общее имперское пространство[435]. Более того, оказалось, что именно «окраины» образуют большую часть «священной» земли Русской[436]. Таким образом речь шла о формировании единого национально-государственного тела, посредством распространения вплоть до самых крайних пределов страны доминирования государствообразующей имперской «народности»[437]. В частности, таким образом была заложена основа для символического присвоения территорий северных народов[438]. Уже в 1860-х годах заинтересованные в промышленном освоении Крайнего Севера российские предприниматели стали говорить о нем как о «коренном русском севере»[439] (см. главу 5).

Глава 2

Северное прожектерство: «Печорское дело»

2.1. «Жезл торговли»: в поисках эффективной национальной модели северного предпринимательства

Век шествует путем своим железным;

В сердцах корысть, и общая мечта

Час от часу насущным и полезным

Отчетливей, бесстыдней занята.

Исчезнули при свете просвещенья

Поэзии ребяческие сны,

И не о ней хлопочут поколенья,

Промышленным заботам преданы.

Баратынский Е. А. Последний поэт / Баратынский Е. А. Сумерки. М., 1842. С. 15–20

В опубликованной в 1835 году в «Журнале мануфактур и торговли» статье «Взгляд на Белое море…» ее анонимный автор провозгласил панегирик тем промышленникам, смелые предприятия которых по освоению самых отдаленных северных пределов страны должны были, по его мнению,

оживить этот обширный и богатый от природы край нашей Азии, доставить мирным ее жителям новые средства к благоденствию, внести туда волшебницу промышленность, чудесным жезлом своим усотеряющую цену малейшего предмета, к которому она прикоснется, внести туда торговлю, открыть внезапно новый широкий исток произведениям всех царств природы, коими та страна наделена роскошно, и коих малейшая только часть трудною сухопутною перевозкою доставлялась в Европейскую Россию, откуда частию поставляема была в другие Государства[440].

В этих словах в предельно сконцентрированном виде содержалась программа капиталистической колонизации имперской периферии, ключевым пунктом которой было развитие промышленности, торговли и путей сообщения[441]. Осуществить ее должны были, по мнению автора статьи, наиболее предприимчивые купцы, готовые в ходе рискованных экспедиций «изучать строго родную страну», «принесть более пользы Науке, нежели выгод [самим] начинателям» и даже потерпеть неудачи[442]. Впрочем, в итоге, заключал автор,

успех увенчает все начинания… при попечительной любви Правительства, истинно великого на все полезное, светильник Науки и жезл торговли, сверкающие уже и на Белом море и за-Кавказом, утвердят уже свое владычество, откроют широкие пути народному богатству и благоденствию – от хладной Карской губы до туманного Каспия: что будет тогда Россия![443]

Как всякий прожект, представленная программа отличалась размахом, оптимизмом и глубиной намеченных преобразований. В части веры в могущество науки и торговли она, несомненно, наследовала столь же масштабным прожектам XVIII века, но в части разработки конкретного механизма предпринимательской деятельности предлагала принципиально новый подход. Как было отмечено во введении, слово «прожект» используется в этой работе без какого бы то ни было уничижительного значения. Прожект – это определенный жанр письма, возникший в рассматриваемый период на стыке таких жанров, как официальное прошение и общественно-политическая публицистика. Авторы прожектов добивались государственной поддержки для своих коммерческих планов, поддержки в самом широком спектре – от финансовых субсидий до военной помощи (в случае необходимости). Это и составляло суть того типа предпринимательства, который называется здесь прожектерским (опять же – не оценочно). Сам по себе коммерческий план, положенный в основу прожекта, мог быть в равной степени как совершенно утопическим, так и вполне реалистичным – выгодным с коммерческой точки зрения и полезным для общества. Иначе говоря, мы относим к прожектерским те коммерческие предприятия, которые первым и непременным условием их реализации ставили всестороннюю поддержку со стороны государства. В отличие от прожектеров второй половины XVIII века, продвигавших свои предприятия в тиши высоких кабинетов, прожектеры второй – третьей четвертей XIX века действовали так же и в публичной сфере – они старались сформировать благоприятное для них общественное мнение с тем, чтобы представить свои коммерческие интересы как имеющие общегосударственное значение и получить через это правительственную помощь[444].

Опыт второй половины XVIII века продемонстрировал неспособность «государевых промыслов», то есть государственных монополий, добиться успеха, хотя бы соразмерного объему вложенных в них средств. Первая северная государственная монополия, Кольская компания рыбных и звериных сальных промыслов «полудержавного властелина» светлейшего князя А. Д. Меншикова, вместо организации лова собственными средствами скупала у местных промысловиков по дешевке весь улов, а затем втридорога продавала его за границу[445]. После распада компании в начале 1720-х годов рыбный и зверобойный промыслы вернулись в руки архангельского купечества, но уже в 1748 году все места беломорской зверодобычи были переданы другому искателю ренты – Сальной компании фактического главы правительства Елизаветы Петровны графа П. И. Шувалова. Деятельность компании П. И. Шувалова, занимавшейся также главным образом демпинговой скупкой и перепродажей по завышенным ценам на внешнем рынке продукции беломорских зверобойных промыслов, поставила последние на грань разорения[446].

Указ Сената 1750 года о монополизации закупки рыбы вызвал в 1750–1760-х годах кризис мурманского промысла[447]. В то же время спекулятивная торговля северной продукцией не обогатила казну, несмотря на все преференции Сальная компания постоянно несла убытки. Монополии казались надежным средством не только получения доходов, но и защиты ценных ресурсов от истребления, однако ни та ни другая надежда не оправдалась[448].

В 1766 году жалобы архангельского купечества побудили Екатерину II разрешить свободный лов и сбыт рыбы на Белом море и Мурманском берегу. Два года спустя императорским указом сальная монополия графа П. И. Шувалова была отменена, а «промысел того сала, так кож морских зверей, моржоваго зубья и трески рыбы» – передан местным промышленникам, которые к тому же получили привилегию вести торг продукцией своих промыслов с европейскими странами[449]. Упразднение находившихся в руках высокопоставленных вельмож «государевых промыслов» соответствовало общему экономическому курсу Екатерины II, направленному в духе своего времени на отказ от монополий в пользу поощрения частной инициативы[450]. Как отмечал Дж. Мокир, «во второй половине XVIII в. самые видные мыслители эпохи проникались все большей враждебностью к тому, что современные экономисты назвали бы поиском ренты, а именно к использованию политической власти для перераспределения богатства вместо его приращения»[451].

Таким образом, перед купечеством открывались самые широкие возможности[452]. Управляемая графом А. Р. Воронцовым Коммерц-коллегия способствовала созданию условий для частной предпринимательской деятельности с целью увеличения экспорта российской продукции. Эту задачу Коммерц-коллегия пыталась решить посредством поддержки наиболее перспективных промыслов, развития купеческого судостроения и устройства коммерческого образования. Особое внимание уделялось внедрению в отечественные промыслы современных зарубежных технологий. Так, в 1768 году граф А. Р. Воронцов образовал совместно с беломорскими купцами Онежскую китоловную компанию, оснащенную специально для этого закупленным в Голландии самым передовым оборудованием[453]. В последней четверти XVIII века верховная власть обращалась к купечеству и за содействием в деле решения общегосударственных задач. В частности, представители купечества привлекались для разработки Коммерческого устава Российской империи (который, впрочем, в итоге был написан одним М. М. Сперанским)[454]. Павел I выразил купечеству «высокомонаршее и отеческое благорасположение», позволив ему ходатайствовать перед самим императором – что прежде было совершенно немыслимо – о «пользах и нуждах торговли и промышленности»[455].

Поощряемые правительством и вдохновляемые примерами английских и французских колониальных компаний, наиболее амбициозные представители купечества подали на рубеже XVIII–XIX веков в высшие имперские инстанции целый ряд масштабных прожектов по освоению имперской периферии. Помимо гигантских прибылей успешное воплощение этих прожектов сулило открытие новых путей сообщения, освоение отдаленных окраинных территорий и приведение под царский скипетр новых подданных. Так возникла учрежденная в 1799 году указом Павла I Под Высочайшим Его Императорского Величества покровительством Российская Американская компания (далее – РАК). В отличие от других российских компаний РАК сочетала торгово-промысловую деятельность с функциями государственного управления[456]. Основной капитал РАК предполагалось получить посредством продажи 7350 акций, каждая стоимостью 500 рублей ассигнациями, однако акционерная форма торговых объединений была для России новинкой, и к акциям относились с опаской. Поэтому покупка акций РАК была преподнесена правительством как выполнение общегосударственного долга. Александр I лично купил 20 акций РАК[457].

Во многом по образцу РАК в 1803 году под непосредственным покровительством Александра I и при попечительстве министра коммерции графа Н. П. Румянцева была создана Беломорская торговая компания (далее – БТК) – акционерное объединение архангельских (А. И. Попов и «иностранец» К. Дорбекер), слободского (К. А. Анфилатов), вологодского (С. И. Митрополов) и московского (П. Пономарев) купцов с целью добычи морского зверя на Шпицбергене и Новой Земле и лова рыбы на Мурмане, Печоре, Оби и Лене[458]. Получив ссуду на 150 000 рублей, БТК приобрела более десятка промысловых судов, построила портовую инфраструктуру в Екатерининской гавани и оборудовала зимовья на Шпицбергене. Александр I купил 10 акций компании по 250 рублей каждая, а граф Н. П. Румянцев вложил в дело 42000 рублей[459]. Современники воспринимали РАК и БТК как российские аналоги Ост-Индской компании и видели в их деятельности, наряду с выходом российского флота в Мировой океан, неоспоримое свидетельство стремительного утверждения Российской империи как глобальной державы. «Учреждены, на прочных правилах, американская и беломорская компании, и выслано первое путешествие вокруг Света, под начальством Крузенштерна… и все это исполнилось в три года, от 12-го марта 1801 до 1804 года!» – так вспоминал много лет спустя первые годы нового века Ф. В. Булгарин[460]. Деятельности БТК благоприятствовали вынужденное участие России в 1807–1812 годах в континентальной блокаде, создавшей для Беломорского региона благоприятную экономическую конъюнктуру, и целенаправленная протекционистская политика Александра I, выразившаяся, в частности, в введении самого протекционистского из всех ранее действовавших в России тарифа 1811–1816 годов. Но даже в этих обстоятельствах БТК не только не добилась успеха, но, не принеся никаких дивидендов своим акционерам, влезла в долги и «влачила кое-как свое существование до 1813 г.», когда была вынуждена объявить о банкротстве[461].

Крах БТК обычно объясняется последствиями осложнения международной обстановки в связи с началом Наполеоновских войн. Действительно, в 1806 году, когда Россия воевала с Францией, французский военный корабль потопил в Северной Атлантике флагман БТК судно «Граф Румянцев», а в 1809 году, когда Россия была уже союзницей Франции, английский военный корабль разгромил базу БТК в Екатерининской гавани. Однако компания теряла свои корабли и в мирное время. Например, в 1804 году в Шурицкой губе Мурманского берега затонуло направлявшееся на Шпицберген компанейское судно «Святой Михаил». В 1805 году разбились и затонули возвращавшиеся со Шпицбергена с промысловой добычей компанейские суда «Святой Николай и Максим» и «Зосима и Савватий»[462]. Причиной гибели судов часто был низкий профессиональный уровень их капитанов и команд. По этой же причине не приносили результата и попытки внедрения в российских промысловых компаниях передовых иностранных технологий морской рыбо- и зверодобычи. Посетивший в 1791 году Архангельскую губернию отставной секунд-майор П. И. Челищев (см. о нем главу 1, параграф 3, раздел 5) сообщал в своем отчете:

Самый онаго города [Онеги] богатый первой гильдии купец Иван Михайлович Дьяков каждый год собственных своих для звериного и рыбного промысла на мурманский берег и… к Шпицбергену отправляет от четырех до семи больших ладей и качмаров. Один год отведывал он ловить китов присланными к нему от графа Александр Романовича Воронцова голландскими инструментами, которыми он по голландской методе одного и поймал; но поелику сготовление снаряду поручил он простым своим работникам, которые из пустого корыстолюбия испортили всю ловлю, ибо вместо хорошей пеньки положили пакалья, от чего снаряд не стал держать, то они порастеряли инструменты, упустили зверя и потеряли к ловле китов охоту[463].

Не менее серьезной проблемой для российских северных компаний было и привлечение в качестве акционеров опытных беломорских и мурманских промысловиков. Компании и промысловики нуждались друг в друге. Однако рассмотренный С. А. Никоновым типичный случай сотрудничества БТК с кольским купцом Андреем Герасимовым показывает, сколь по-разному стороны воспринимали роли друг друга. Для компании «акционер был послушным исполнителем, готовым жертвовать своими силами и средствами на благо компании, при этом не особенно рассчитывая на быстрый доход от этого сотрудничества». При этом компания обычно игнорировала локальное экспертное знание промысловиков. Например, она пренебрегла предупреждением купца Герасимова о нецелесообразности устройства зимовок на Шпицбергене. В свою очередь, беломорские и мурманские промысловики видели в БТК лишь «высокопоставленного покровителя» и «источник денежных субсидий, которыми они могли распоряжаться по своему усмотрению»[464].

Банкротство БКТ надолго подорвало у северных предпринимателей веру в акционерные объединения. Более тридцати лет спустя, в 1847 году, А. Журавлев писал в «Архангельских губернских ведомостях»:

Факты бывшей Беломорской Компании доказывают, с какой горячностью брались за это дело [рыбные промыслы]. Наши промышленники, ободренные от компании, представляли туда свои промыслы; ею заведены были суда и все принадлежности к рыболовству и звероловству; построены здания, выписаны из Голландии мастера для обучения русских к осолению рыбы, даже высланы самые инструменты. Беломорская компания имела управление в том виде, как теперь Американская [то есть РАК]; но разные потери, разорения от англичан и французов и другие причины и обстоятельства были причиною ее падения и обессиления самых промыслов до того, что по случаю ее несостоятельности пришлось кредиторам по расчету по 7 коп. ассиг. на рубль, и акционерам ее от удовлетворения вовсе отказано[465].

В равной степени отвергая государственную монополию (как неэффективную форму) и акционерное общество (как слишком рискованное предприятие), северные предприниматели на протяжении всего XIX века в массе своей довольствовались скромными, но стабильными объемами «домашней торговли», часто выступая при этом в роли младших партнеров крупных иностранных компаний, взявших в первой четверти XIX века всю беломорскую внешнюю торговлю в свои руки[466]. Лишь немногие аутсайдеры пытались найти иные пути. В своих коммерческих прожектах и публицистических сочинениях они выдвигали ориентированную, по их словам, на защиту «государственных интересов», модель северного предпринимательства, основу которой составляло частно-государственное партнерство. Иначе говоря, они отождествляли свои деловые интересы с государственными и на этом основании ходатайствовали о предоставлении им особых государственных привилегий и субсидий. Деловым кредо выступавшего с позиций отстаивания «государственной пользы» архангельского купечества было, как показала в своем исследовании В. В. Ефимова: «всегда быть при власти и не ссориться с властями»[467]. Наиболее известным представителем этой группы был архангельский купец 1-й гильдии Василий Алексеевич Попов (1767–1848). Сын и наследник одного из учредителей БТК архангельского купца А. И. Попова, в начале XIX века он владел судостроительной верфью, строил корабли, вел хлебную торговлю с Пруссией, Англией и Голландией. Торговый дом Поповых был крупнейшим в Архангельске. Но главным ресурсом В. А. Попова было его умение налаживать связи с губернскими властями и влиятельными имперскими сановниками. Как только в 1818 году купец лишился поддержки архангельского военного губернатора и главного командира Архангельского порта контр-адмирала А. Ф. Клокачева, торговый дом Попова обанкротился. В. А. Попов был исключен из купеческого сословия и переехал в Петербург, где до конца жизни состоял биржевым маклером[468].

Процитированная в начале этого раздела статья «Взгляд на Белое море…» из «Журнала мануфактур и торговли» за 1835 год во многом выражала позицию северных предпринимателей-аутсайдеров, не желавших мириться со своим положением и требовавших к себе особого внимания со стороны государства. Автор «Взгляда на Белое море…», по существу, воспроизводил тезис В. А. Попова, когда предлагал объединять частные и государственные ресурсы по формуле: частная инициатива + государственное покровительство. «Нередко дела, которые необходимо должны быть совершаемы частными людьми, под покровительством Правительства, не могут быть исполнены им самим», – отмечал он, прозрачно намекая на судьбу БТК. С другой стороны, «предприятие умное, многоценное… начинаемое частными людьми на собственном иждивении» должно было получить поддержку «попечительной любви Правительства». Иначе говоря, по мысли автора статьи, «оживить» север страны могло только частно-государственное партнерство. Эта установка полностью соответствовала ожиданиям готовых вкладываться в развитие северной промышленности, торговли и путей сообщения частных компаний, между которыми уже в 1830-х годах развернулась упорная борьба за получение правительственных привилегий для их предприятий или, точнее, как сказал бы Дж. Мокир, за «такие вопиющие эксклюзионистские формы поиска ренты, как… монополии, существовавшие под эгидой государства»[469].

2.2. «Каждый проект – мечта»: феномен северного прожектерства в 1830–1860-х годах

Все начиналось с коммерческой идеи. Для ее реализации создавалось объединение – компания или товарищество на паях, – в которое входили два-три компаньона, являвшиеся чаще всего родственниками или близкими друзьями. Более широкие ассоциации складывались редко. Самоорганизация не была сильной стороной российского предпринимательства[470]. «Каждый проект – мечта», – говорил М. К. Сидоров[471]. В большинстве случаев так и было, поэтому далеко не все замыслы доходили до стадии реализации, а те из них, что воплощались в жизнь, редко достигали успеха. Одним из таких прожектеров был вологодский купец Александр Иванович Деньгин (ок. 1790 – не ранее 1850), подавший 14 октября 1824 года Александру I во время его проезда через Вологду прожект «О заморской торговле Сибири через р. Печору, с открытием порта на ней». Не владевшему крупным состоянием и не имевшему влиятельных покровителей провинциальному купцу не удалось добиться внимания ни императора, ни комитета министров, ни военного губернатора и главного командира Архангельского порта маркиза А. И. де Траверсе. Никто из них не пожелал «удостоить милостивого внимания проект и осчастливить [А. И. Деньгина] исходатайствованием привилегии, изложенной в проекте»[472]. По мнению купца, лишь государственная привилегия, предоставленная предприимчивому человеку, «могла раскрыть и привести в действие» несчетные богатства северного края. В частности, А. И. Деньгин просил:

1) позволить 15 лет беспошлинно вывозить с устья Печоры российские товары и ввозить туда иностранные;

2) отпускать ему бесплатно лес от казны…;

3) освободить население этого места на 15 лет от податной и рекрутской повинности[473].

Эти меры должны были, по мысли А. И. Деньгина, преобразить Северный край до неузнаваемости. Свое видение его будущего он представил в пространных статьях, опубликованных в «Отечественных записках» (1828) и «Журнале мануфактур и торговли» (1831). Преображенный благодаря внедрению промышленности и открытию морского сообщения Северный край А. И. Деньгин изобразил как сновиденческий образ, пригрезившийся ему во время одной из деловых поездок по Печоре:

Кому не случалось испытать наяву скорби, а во сне веселия? Воображение мое, наполненное многоразличными мечтами, представило мне во сне картину, вовсе не похожую на ту, какая была перед глазами. Мне казалось, будто я, в престарелых уже летах, плыл по сей же самой реке Печоре на большом судне с полным грузом Российских товаров; мой восхищенный взор видел повсюду страну цветущую, поля плодородные; я проплыл многие обширные селения и даже города многолюдные; везде видел устроенные заводы, фабрики и ремесла многоразличные; здесь тысячи рук валили и обтесывали огромные деревья, лиственничного и соснового лесу, приготовляя из них корабельные части или сплавляя в реку для препровождения в гавань; там рудокопы извлекали из недр земных благородные металлы; высокие дымящиеся печи указывали устроенные кузницы и огнедействующие заводы; стук молотов и машин, сливаясь с шумом работящего народа, оглушали слух; по широкой реке быстро неслись суда, вниз и вверх, одни с грузами Российских произведений, а другие с иностранными товарами. Среди сей живой картины приплыл я, наконец, к великолепному городу на устье Печоры. Надпись на высоком гранитном обелиске возвестила мне название города: Портофранко Северной Одессы[474].

В 1832 году архангельский купец 1-й гильдии, городской голова Архангельска В. И. Брандт с сыном, В. В. Брандтом, и советник правления Северного округа корабельных лесов обер-форстмейстер П. И. Клоков образовали товарищество и исходатайствовали 25-летнюю привилегию «для устройства рыбных и звериных промыслов и торговых сношений с Северной Азией по Ледовитому морю». Выданная товариществу Государственным советом привилегия давала компаньонам право на устройство поселений, факторий и становищ от Белого моря до устья Енисея и «на производство с Северной Азией при Карской (Хайпутырской) губе и при устье реки Енисей морской торговли вывозом тамошних произведений и привозом туда иностранных товаров, какие угодно будет Правительству разрешить»[475]. Для реализации этого грандиозного прожекта прежде всего необходимо было «удостовериться, можно ли войти в торговые сношения с Северной Азией посредством плавания в Карскую губу и к реке Енисею»[476] (заметим, что деятельность БТК, планировавшей заниматься зверо- и рыбодобычей от Мурмана до Лены, так и не вышла за пределы Белого и отчасти Баренцева моря). В 1835 и 1836 годах товарищество В. И. Брандта и П. И. Клокова отправило из Архангельска две экспедиции: одну под руководством подпоручика Корпуса морских штурманов П. К. Пахтусова к Новой Земле, где предполагалось оборудовать поселение и факторию, а другую – под руководством лейтенанта флота В. А. Кротова – к устью Енисея. Экспедиция П. К. Пахтусова описала и закартографировала восточный берег Новой Земли и южный берег Маточкиного Шара. Экспедиция В. А. Кротова пропала без вести[477]. Деятельность Товарищества Брандта – Клокова фактически была прекращена. В дальнейшем наследники В. И. Брандта вели дела только в Белом море и на Мурманском берегу[478]. В 1844 году архангельские, вологодские и вятские купцы во главе с И. А. Богуславом обратились к военному губернатору и главному командиру Архангельского порта маркизу А. И. де Траверсе с прошением «о дозволении основать им колонию на Мурманском берегу в Печенгенской губе для ловли китов и сельди и учреждении разных заводов и верфей»[479]. Купцы планировали организовать Полярную компанию с капиталом в 2 000 000 рублей. Тридцать лет спустя М. К. Сидоров утверждал, что учредители не испрашивали от правительства никаких субсидий. Архивные исследования Е. Е. Радионовой подтвердили свидетельство М. К. Сидорова, однако вместе с тем выяснилось, что И.А Богуслав и Ко ходатайствовали о предоставлении им целого ряда льгот[480]. Таким образом, проект Полярной компании также, как и рассмотренные выше, относился к числу прожектерских. А. И. де Траверсе отклонил его, заявив, по сообщению М. К. Сидорова, «что на Мурманском берегу могут жить только два петуха и три курицы»[481].

В 1840-х годах в центре внимания северных предпринимателей оказался Печорский край[482]. Развернутое в это время Николаем I военно-морское строительство требовало высококачественного корабельного леса, запасы которого вблизи кронштадтских и архангельских верфей стремительно шли на убыль. Без сильного флота император не мог приступить к окончательному решению захватившего его воображение «восточного вопроса»[483]. Было решено исследовать перспективный с точки зрения лесозаготовок, но совершенно неизвестный Печорский край[484]. В 1843 году Министерство финансов отправило туда экспедицию под руководством ученого-естествоиспытателя графа А. А. Кейзерлинга и капитана-лейтенанта П. И. Крузенштерна. В 1847 году Печорский край изучала одна из первых экспедиций РГО под руководством профессора минералогии и геогнозии Санкт-Петербургского университета Э. К. Гофмана[485]. Одновременно с учеными Печорский край исследовали предприниматели. В 1843 году, одновременно с экспедицией А. А. Кейзерлинга – П. И. Крузенштерна, на Печоре побывал усть-сысольский купец В. Н. Латкин. Он направил в Министерство государственных имуществ прожект Печорской компании, которая должна была «открыть торговлю печорским лесом»[486], но из-за соперничества за доступ к лесным богатствам края между В. Н. Латкиным и П. И. Крузенштерном компания открылась лишь в 1858 году, когда П. И. Крузенштерн, получивший от императора Александра II в награду за исследование Печорского края привилегию на вырубку там соснового и лиственничного дерева, но не располагавший средствами для организации предприятия, согласился стать партнером В. Н. Латкина[487]. Однако компания не смогла извлечь прибыль из экспорта печорского леса и к концу 1860-х годов обанкротилась. Ее выкупил деловой партнер и зять В. Н. Латкина красноярский золотопромышленник М. К. Сидоров, но и он не сумел превратить компанию в прибыльное предприятие. В 1865 году, подводя итог почти десятилетним упорным усилиям В. Н. Латкина по «оживлению» Печорского края, управляющий делами компании Н. Оленников замечал:

Практические дельцы, привыкшие рассчитывать на завтрашний барыш, считали мечтою все эти предложения [об освоении Печорского края]. Мечта, должно быть была упорная, когда ни годы, ни неудачи не охладили ее, когда до сих пор г. Латкин отстаивает мысль открытия порта при устье Печоры для сбыта произведений края за границу, когда товарищество, затратив непроизводительно для своих интересов более 150 т. р. сер., продолжает затрачивать деньги на исследования, на заготовку лесов, фрахтует корабли, отправляет леса за границу, посылает пароход на Печору, надеясь в будущем, при развитии дела, вознаградить эти затраты… Все это может показаться мечтательными предположениями. Такими кажутся все дела, имеющие отдаленную будущность, в особенности в краях, отдаленных от центров образованности и промышленности[488].

В 1864 году М. К. Сидоров представил в Тобольскую городскую думу прожект «О заселении Севера Сибири путем промышленности и торговли и о развитии внешней торговли Сибири»[489]. Одной из важнейших причин неразвитости сибирского товарного производства М. К. Сидоров считал практически полное исключение обширного края из торговой жизни как внутри страны, так и за ее пределами вследствие «отсутствия удобного пункта для внешней торговли Сибири»[490].

Разумеется, не одни «ревнители Севера» проявляли интерес к извлечению прибыли из северных промыслов и экспорту разнообразного северного сырья. Но в отличие от большинства других северных предпринимателей, встраивавшихся в уже сложившиеся экономические сети в качестве младших партнеров крупных торговых компаний – иностранных в Архангельском крае и московских и нижегородских в Сибири, В. Н. Латкин, М. К. Сидоров, а позже А. К. Трапезников и А. М. Сибиряков сами претендовали на первые роли, выдвигая амбициозные прожекты «оживления» имперской северной периферии от Мурманского берега до Енисея. В то время, когда имперская бюрократия считала бесперспективной саму постановку такой задачи, а «прогрессивные» националисты типа генерал-губернатора Восточной Сибири графа Н. Н. Муравьева-Амурского надеялись, что жизнь в изолированную Сибирь вдохнет тихоокеанская торговля[491], В. Н. Латкин и М. К. Сидоров упорно отстаивали идею высокого экономического значения Севера России и его способности к самостоятельному развитию, в частности за счет использования «морского пути из Сибири в Европу». Если в самом начале им казалось, что «оживление» Севера России может обеспечить одно лишь «просвещение об руку с предприимчивою промышленностью»[492], то затем они быстро пришли к убеждению, что успех предприятия невозможен без поддержки государства. Они подняли на щит идею частно-государственного партнерства и последовательно отстаивали ее на протяжении всей своей деятельности.

Стараясь побудить предпринимательские и правящие круги к масштабному промышленному освоению Севера России, они умело использовали для этого все возможности, открывшиеся в связи с подъемом общественной жизни в период Великих реформ, и прежде всего – печатное и устное слово. Их энтузиазм вызывал уважение даже со стороны тех, кто не верил в успех северного предпринимательства: «В нашем обществе так редки примеры увлечения, настойчивости и последовательности в проведении известных идей, что люди, подобные Сидорову, должны вызывать удивление, имена их должны с благодарностью сохраниться для потомства»[493]. Однако модель частно-государственного партнерства в деле освоения северных окраин страны не получила поддержки в имперском центре. Предприятия В. Н. Латкина и М. К. Сидорова в экономическом отношении оказались нерентабельными, а в политическом – сомнительными. Начиная с последней четверти XIX века в условиях все более активного проникновения в Арктику предпринимателей и исследователей из разных стран, а в некоторых случаях, как, например, со Шпицбергеном, и возникновения предпосылок для межгосударственных территориальных претензий российское правительство постепенно взяло дело колонизации северных окраин в свои руки. Частные компании были постепенно отстранены от этого процесса (заметим, что уже в 1850-х годах правительство установило жесткий контроль за деятельностью РАК, не справившейся, по мнению имперского центра, с задачей защиты российских интересов в Северной Америке[494]).

2.3. В. Н. Латкин – «молодой человек… со свертком бумаг под мышкой»

Прибытие в Санкт-Петербург провинциала-идеалиста, мечтающего о преобразованиях, которые могут осчастливить всех россиян, при условии, что влиятельные столичные особы поддержат прожект мечтателя, – типичное начало русских романов второй четверти XIX века. Так, в 1837 году в Санкт-Петербург приехал и 26-летний В. Н. Латкин. Своим современникам он запомнился как «молодой человек в коричневом фраке с протертыми локтями, со свертком бумаг под мышкой»[495]. Этот сверток был неотъемлемой частью образа В. Н. Латкина[496]. 14 февраля 1841 года В. Н. Латкин представил свои «бумаги», названные им «Доказательства о выгодности от учреждения Печорской компании», министру государственных имуществ графу П. Д. Киселеву[497]. По замыслу В. Н. Латкина в устье Печоры предполагалось создать новый центр российского лесного экспорта, опирающийся на ресурсы Печорского и Обского бассейна (поэтому проектируемую компанию он называл также Печорско-Обской[498]). Этот план не был кабинетной выдумкой. Несмотря на свою молодость, В. Н. Латкин, в отличие от Александра Адуева и его многочисленных прототипов, уже имел серьезный житейский и предпринимательский опыт, на основе которого он и сформулировал свои «Доказательства».

В. Н. Латкин

Василий Николаевич родился 31 декабря 1809 года в Усть-Сысольске в семье «дьяческого сына» Николая Максимовича Латкина (о матери В. Н. Латкина известно лишь, что ее девичья фамилия была Новоселова[499]). Латкины были зырянами, а их предки, согласно семейному преданию, – потомками новгородцев, бежавших после разгрома Новгорода Иваном Грозным на север, в вычегодские и сысольские края[500]. В 1812 году по указу Вологодской казенной палаты Николай Максимович Латкин, объявивший капитал в 20005 рублей, был записан в купцы 2-й гильдии (в эту категорию можно было войти с заявленным капиталом от 20 000 до 50 000 рублей). В 1810–1820-х годах, как и другие усть-сысольские купцы, он вместе с сыновьями Михаилом и Василием (который стал сопровождать отца во всех его торговых поездках с 12 лет[501]) скупал у крестьян, промышленников и индигенов («самоедов») Печорского края пушнину, дичь, кожи и шкуры, а также изделия из чугуна, железа, продукцию брусняноточильных и других промыслов для продажи на Макарьевской и Ирбитской ярмарках и на столичных рынках. Обратно на север Латкины завозили продовольственные, прежде всего хлебные и другие продукты и промышленные товары[502]. Иначе говоря, В. Н. Латкин с самого детства приобщился к тому кругу торговых людей, про которых И. И. Лепехин писал, что они крестьян и промысловиков «задачивают на хлеб и на звериные промыслы и после обирают все их житье бытье богатство»[503]. До тех пор, пока правительство не запретило ввоз в тундру алкоголя, зыряне спаивали представителей индигенного населения («самоедов»), чтобы скупать у них за бесценок дорогую пушнину. «Тундра у них давно на совести грехом лежит, – говорили С. В. Максимову пустозерцы про зырянских купцов. – Смотри, не поддавайся же этим зырянам: плут – народ!»[504] С. В. Максимов подробно описал неэквивалентную обменную торговлю в Печорском крае:

Чердынцы привозят хлеб в виде муки ржаной, крупчатки, круп, гороху, солоду, и товары: простые белые холсты, крашенину, синие пестряди, довольно значительную часть чаю (печорцы до него страстные охотники, как самоеды до вина), русский сахар, ситцы, сукна, бумажные и шелковые платки, косы, ножи, железные гвозди и часть свинца. Являясь около 15 июня в селе Ижме, они к середине лета выплывают в устье Печоры и заходят от него морем верст за 15–20 в губу, где пустозеры ловят семгу. Рыба эта, как и звериное сало, покупается, таким образом, на месте на наличные деньги, но чердынцы предпочитают свои товары отдавать в долг, за которым и являются в другой раз уже зимою. Каюки чердынские – маленькие походные лавки – пристают там, где заранее каждому определено место: одному в Тельвиске, другому в Куе, третьему – в Никитцах. Товары отпускают на веру, да и покупатели берут не справляясь о цене, которая скажется после летних промыслов. Да с нуждою и закабаленным должником разговор короток: «не по карману тебе цены, заплати старый долг, а рыбы твоей нам не надо, – у других-прочих нагрузимся». Идет за семгу и хлеб, и соль, и столь же важный товар, каково прядево или пенька на канаты и сети. С чердынцами стали ездить за легкой добычей и усть-сысольцы, которые немногим получше: торгуют очень искусно и не вредят только друг другу, не сбивая цен[505].

Вот какую торговлю В. Н. Латкин рассчитывал монополизировать при помощи задуманной им Печорской компании. Об этом важно помнить, читая пространные рассуждения В. Н. Латкина о необходимости спасения голодающего населения северных волостей Архангельской губернии посредством его вовлечения в производственную и торговую деятельность Печорской компании. Если бы этот прожект был осуществлен в полном объеме, то для местных жителей, скорее всего, он обернулся бы тотальным долговым закабалением.

Впрочем, главной статьей доходов Печорской компании должны были стать экспортные операции. В этом отношении В. Н. Латкин, несомненно, был сыном своей среды и эпохи. Как отмечал Дж. Мокир, «внешняя торговля издавна служила точкой опоры для меркантилистского поиска ренты»[506]. Причастность к этой сфере деятельности позволила еще совсем юному В. Н. Латкину увидеть и оценить перспективы дальней торговли. Вместе со своим отцом и братом Михаилом он участвовал в доставке зимними путями товаров (хлеба, сала, льняного семени и др.) из Поволжья, Пермской и Вятской губерний на Койгородскую на р. Сысоле, Усть-Войскую на р. Северной Кельтме и Ношульскую на р. Лузе пристани, откуда они затем уже в летний период перевозились по воде к Архангельскому порту, в основном для отправки за границу. Только в 1820 году через Усть-Сысольск по Сысоле и Вычегде в Архангельский порт было доставлено около 221 000 пудов одних лишь хлебных грузов, из них 39 600 составляли перевозки купцов Латкиных[507]. Николай Максимович Латкин преуспел и на общественном поприще, он несколько раз подряд избирался городским головой Усть-Сысольска, а позже – старостой Усть-Сысольского Троицкого собора. В 1825 году Н. М. Латкин передал все дела сыновьям, которые успешно вели их в течение пяти лет, пока открытие прямого водного пути из Волжского бассейна к Санкт-Петербургу не вызвало резкое сокращение транзитной торговли через Усть-Сысольск[508]. Осенью 1825 года В. Н. Латкин предпринял свое первое путешествие на Печору. Он провел там семь недель, в течение которых «ходил с охотниками в леса стрелять рябчиков и ловил в Печоре рыбу»[509]. В начале 1830-х годов Михаил и Василий Латкины перенесли свою деятельность в Пермскую губернию. Там В. Н. Латкин стал управляющим Быкбардинским винокуренным заводом. Он лично сплавлял вино по Каме и Волге в Санкт-Петербург и другие города, закупал хлеб для винокуренного завода на Урале и в Сибири и параллельно занимался составлением печорского прожекта. Будучи управляющим в Быкбарде (ныне Бикбарда), В. Н. Латкин «устроил разработку в Печорском крае Брусяной горы в семи верстах от реки Печоры на реке Соплесе»[510].

Зарянко С. К. Портрет семьи Латкиных, 1848–1849. Государственный Русский музей

В 1831 году В. Н. Латкин женился на старшей дочери именитого архангельского купца Н. С. Баженина Еликониде Никифоровне. Это был долгий и счастливый брак, положивший начало петербургской ветви рода Латкиных. В столицу семья Латкиных перебралась в 1837 году. Проживавшая там родственница Еликониды Никифоровны Екатерина Петровна Лыжина в 1852 году вышла замуж за принявшего российское подданство преуспевающего немецкого предпринимателя Генриха Шлимана. Так будущий археолог-самоучка и открыватель Трои на долгие годы стал другом семьи Латкиных[511]. Опубликованная И. А. Богдановым переписка Г. Шлимана с В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым является ценным источником для нашего исследования.

В конце 1830-х годов, обустраивая свою разраставшуюся семью в Санкт-Петербурге (в 1832 году у Латкиных родился сын Николай), Василий Николаевич часто выезжал по делам в Пермскую губернию или «отправлялся не в столь впечатляющие, но не менее утомительные экспедиции по министерским коридорам»[512]. Поддержка печорского прожекта хозяевами высоких кабинетов была критически важна для него. Позже В. Н. Латкин написал об этом времени: «Поверивши некоторым лицам эти предположения [об учреждении Печорской компании] и ободренный ими, я утвердился в своих убеждениях»[513]. В мае 1840 года он оставил службу управляющего Быкбардинским винокуренным заводом и предпринял вторую поездку в Печорский край. Вдохновляясь молвой о «возможности соединения Оби с Печорой», В. Н. Латкин рассчитывал, отправившись из Перми через Вычегду, «доплыть до устьев Печоры, потом достигнуть вершин Усы и пробраться до Соби, притока в Обь»[514], однако успел доехать только до родного Усть-Сысольска, где обстоятельства – дела с братом Михаилом и болезнь отца (он умер в 1841 году) – заставили В. Н. Латкина прервать путешествие. «Но я собрал много сведений, – записал он в своем дневнике 22 июля, – они подтвердили мои предположения, и я с твердою волею принимаюсь за предприятие, хотя и трудное, зато обещающее много полезного жителям этого дальнего края»[515]. Под предприятием подразумевались хлопоты о получении правительственного разрешения на открытие Печорской компании, без которого невозможно было приступить к делу. Но прожектеры редко держатся лишь за какую-то одну идею. Богатое творческое воображение побуждает их браться за несколько предприятий сразу. Не был исключением и В. Н. Латкин. По воспоминаниям познакомившегося с ним в Санкт-Петербурге в начале 1840-х годов члена ИВЭО Сергея Сергеевича Лашкарева,

устраивая Печорскую компанию, В. Н. Латкин, в то же время, занимался разработкой весьма важных вопросов, торговых и промышленных… Так, в декабре 1841 года он представил графу Бенкендорфу, как председателю комиссии, записку о пользе построения железной дороги между Санкт-Петербургом и Москвой и о средствах к составлению нужных для сей цели капиталов… Латкин тогда же подавал и много других важных проектов об устройстве и улучшении канализации наших водных систем, шоссейных дорог, банков, училищ, в особенности торгового мореплавания, о снабжении Москвы хлебом во время бывшего там голода, о хлебных магазинах, о постройке кораблей[516].

Важно подчеркнуть, что В. Н. Латкин не ограничивался подачей «бумаг» министрам и поисками сторонников в петербургских коридорах власти и светских салонах. Уже в начале 1840-х годов он оценил силу печатного слова и занялся литературной деятельностью. Для «простого зырянского крестьянина», как охарактеризовал молодого В. Н. Латкина двадцать лет спустя журналист «Народного голоса»[517], это была непростая задача. По сведениям С. С. Лашкарева, «обучение В. Н. Латкина продолжалось только до 12 лет и ограничивалось чтением псалтыри и часовника, которому учил его хожалый учитель Ермолай»[518]. Сам В. Н. Латкин писал, что в детские годы он «учился у бедного дьякона, познания которого были весьма ограниченные»[519]. В Петербурге В. Н. Латкин занимался с частным преподавателем русской словесности, много читал и писал, точнее, по крайней мере поначалу, диктовал писарю. В Санкт-Петербургском филиале архива РАН отложился сборник рукописных статей В. Н. Латкина, датированных 1841–1842 годами. Как видно, Василий Николаевич пробовал себя в разных жанрах: он философствовал о счастье, фиксировал «сцены из жизни», но главным его трудом в этот период были написанные в русле популярных тогда «промышленной» журналистики и «торгового» направления в литературе «Письма к другу». Их центральной темой были обстоятельные размышления об истории, современном состоянии и перспективах российского северного предпринимательства. По своему характеру это было программное, претендующее на широкие обобщения сочинение. Так, вопросы регионального развития Василий Николаевич включал в широкий геополитический и политэкономический контексты, он свободно обращался к современным ему экономическим теориям, смело вступал в полемику сторонников и противников свободной торговли – всегда на стороне последних. Риторика В. Н. Латкина была насыщена примерами из российской истории, прежде всего из времен Петра I, деятельность которого расценивалась им как исключительно прогрессивная и патриотическая. Последнее, шестое письмо, датированное июнем 1842 года и оставшееся не дописанным до конца, было посвящено Печорскому краю и прожекту Печорской компании. Явно предназначавшиеся к публикации, эти письма, насколько нам известно, так и не увидели свет. Представленные в них идеи В. Н. Латкина проанализированы в главе 5, сейчас же отметим лишь один поразительный факт: сформулировав в начале 1840-х годов свою позицию по проблемам северного предпринимательства, В. Н. Латкин стойко придерживался ее до самой смерти, настигшей его в 1867 году. Несмотря на то что за это время в стране произошли эпохальные изменения, в 1860-х годах на заседаниях в ИВЭО, в своих статьях и интервью в целом он говорил ровно то же самое, что писал более двадцати лет назад. Другими словами, печорское дело без преувеличения было делом всей жизни В. Н. Латкина. При этом вряд ли можно говорить об эволюции его взглядов на северное предпринимательство, с годами они не развивались, но лишь укреплялись, приобретая силу уже не столько прагматических, сколько идеологических убеждений. Вместе с тем заметное изменение претерпело риторическое обрамление печорского предприятия. Если в 1840–1850-х годах В. Н. Латкин объяснял значимость своего прожекта заботой о находящихся в бедственном положении жителях Печорского края, то в следующее десятилетие для обеспечения аргументативной неуязвимости своих деловых предложений он апеллировал в первую очередь к национальным интересам[520].

По цитируемым В. Н. Латкиным в «Письмах к другу» изданиям можно судить о круге его чтения, положенного им в основу своего самообразования. В первую очередь это были такие специализированные газеты и журналы, как выпускавшаяся Департаментом внешней торговли Министерства финансов «Коммерческая газета» и официальный орган Департамента мануфактур и внутренней торговли того же министерства «Журнал мануфактур и торговли». Чрезвычайно ценным источником для В. Н. Латкина были книги из «Библиотеки хозяйственных и коммерческих знаний», издававшиеся в Санкт-Петербурге в 1839–1844 годах известным экономистом-статистиком, товарищем министра финансов и редактором «Коммерческой газеты» Г. П. Небольсиным. Помимо того, В. Н. Латкин нередко ссылался на публикации из либерального «Духа Журналов, или Собрания всего, что есть лучшего и любопытнейшего во всех других журналах, по части истории политики, государственного хозяйства, литературы, разных искусств, сельского домоводства и проч.», главным образом по части «истории политики» и «государственного хозяйства». С огромным интересом В. Н. Латкин читал разнообразную литературу по российской и зарубежной истории. «Все те обширные сведения и знания, которые он имел в истории отечественной и общей, в промышленности и торговле, были плодом его личной любознательности и его природных счастливых способностей, – писал о В. Н. Латкине С. С. Лашкарев. – Обширные сведения В. Н. Латкина, этого простого человека, самоучки, удивлявшие даже многих высокого образования лиц, снискали ему уважение, любовь и сочувствие к его предложениям и деятельности»[521]. Как всякому самоучке, В. Н. Латкину часто недоставало навыков критического мышления. В теоретическом плане он опирался на публицистику и базовые сочинения сторонников активного протекционизма. В частности, В. Н. Латкин был хорошо знаком с работой Я. Бильфельда «Наставления политические», переведенной на русский язык в качестве учебника для студентов Московского университета в 1760-х годах[522]. Протекционистская теория была той рамкой, в которую В. Н. Латкин заключал все свои «обширные сведения и знания». Он считал экономику производной государственной политики, а всякие затруднения на путях развития отечественной промышленности – результатом происков иностранных держав или тайной деятельности их агентов внутри страны (см. главу 5, параграф 3).

Такая прямолинейность мышления вместе с природным энтузиазмом превращали В. Н. Латкина в страстного пророка. С. С. Лашкарев вспоминал: «Речь Латкина, полная энергии, убедительности, воодушевленная любовью и состраданием к вечно голодающему печорскому населению, под влиянием искренних убеждений, располагала к нему всех, кто только сближался с ним, и доставляла ему много друзей, сочувствовавших его планам»[523]. Действительно, В. Н. Латкину удалось заручиться поддержкой коммерсантов, сановников и даже некоторых чинов императорского двора. 10 апреля 1841 года министр государственных имуществ граф П. Д. Киселев получил заверения «о полной готовности содействовать капиталами и трудами в развитии печорского дела по проекту Латкина» от представителя известного архангельского торгового дома «Вильгельма Брандта сыновья» В. В. Брандта (1802–1883), петербургского домовладельца и винного откупщика, коммерции советника М. И. Якунчикова (1816–1869) и действительного статского советника, камергера, бывшего (в 1835–1838 годах) петербургского вице-губернатора А. Е. Жадовского (1803–1871)[524]. 22 июня 1841 года перед графом П. Д. Киселевым о прожекте В. Н. Латкина ходатайствовали прославившийся наведением образцового порядка на императорских стеклянных и фарфоровых заводах «князь-миллионщик», вице-президент Кабинета Его Императорского Величества и гофмейстер двора, князь Н. С. Гагарин (1786–1842) и вице-президент гоф-интендантской конторы Министерства императорского двора и гофмейстер двора, князь С. С. Гагарин (1795–1852)[525]. Всегда нуждавшаяся в средствах, аристократия с большой охотой обменивала свое влияние на паи высокодоходных коммерческих предприятий. По-видимому, братья Н. С. и С. С. Гагарины – оба проявившие себя на хозяйственном поприще и явно сведущие в коммерческих делах – считали планируемую В. Н. Латкиным Печорскую компанию перспективным делом. 14 января 1842 года о своем желании принять участие в финансировании и реализации печорского предприятия В. Н. Латкина министра государственных имуществ официально уведомили купец 1-й гильдии И. А. Иконников и отставной поручик Д. Е. Бенардаки (1801–1870). Оба были преуспевающими дельцами и близкими друзьями В. Н. Латкина. Д. Е. Бенардаки вскоре предстояло сыграть особую роль в жизни Василия Николаевича. Отказавшись от военной карьеры ради предпринимательства, Д. Е. Бенардаки стал в начале 1840-х годов первым российским миллионером. Свое состояние он сделал на хлебной торговле и винном откупе. Огромные доходы от монопольной торговли водкой в масштабах целых губерний позволяли Д. Е. Бенардаки рисковать значительными капиталами в множестве предприятий. Со временем он прославился как крупный заводчик, золотопромышленник и землевладелец. Во всех отраслях он проводил реформы, вызывавшие рост производства, улучшение благосостояния рабочих и, конечно же, приращение капиталов[526]. Считается, что Д. Е. Бенардаки послужил Н. В. Гоголю, с которым он был лично знаком, прототипом «идеального хозяина» из второй части «Мертвых душ» Константина Федоровича Костанжогло[527]. Согласно С. С. Лашкареву, Д. Е. Бенардаки занимал первое место «в числе лиц, сочувственно относившихся к планам и начинаниям Латкина и поддерживавших его в неудачах»[528].

Среди симпатизантов В. Н. Латкина было немало экономистов и хозяйственников. Так, о поддержке его печорского прожекта открыто заявляли упоминавшийся выше Г. П. Небольсин (1811–1896), экономист-статистик, ближайший помощник графа П. Д. Киселева и редактор «Журнала Министерства государственных имуществ» А. П. Заблоцкий-Десятовский (1808–1881), член совета Министерства внутренних дел барон Ю. Ф. Корф (1807–1844), начальник отделения в Департаменте сельского хозяйства Министерства государственных имуществ Д. Н. Струков. Весьма показательно, что на стороне В. Н. Латкина был и видный технократ Николаевской эпохи профессор Института Корпуса инженеров путей сообщения, один из авторов проекта железной дороги Санкт-Петербург – Москва и будущий первый министр путей сообщения, полковник П. П. Мельников (1804–1880). Наконец, в разное время «друзьями печорского дела» (выражение С. С. Лашкарева) были известные литераторы и издатели: Ю. Н. Бартенев (1792–1866), Н. А. Полевой (1796–1846) и Н. И. Надеждин (1804–1856)[529]. Однако для В. Н. Латкина важно было обзавестись не столько друзьями, пусть и влиятельными, сколько высокопоставленными покровителями. Ни одно крупное коммерческое предприятие в России того времени не могло состояться без фигуры патрона из высших сфер[530]. По словам С. С. Лашкарева, «Латкин пользовался и всю жизнь свою гордился высоким покровительством и расположением князя Павла Павловича Гагарина, который называл Латкина, даже в последние дни его жизни, посланником Проведения за Печорский Край»[531]. Впрочем, нельзя исключать, что князь П. П. Гагарин (1789–1872) – сенатор и член Государственного совета, отличавшийся, по воспоминаниям современников, язвительностью и жестокостью[532], – просто издевался над провинциальным прожектером (точно так же как двадцать лет спустя высшее петербургское общество, оказывая внимание М. К. Сидорову, за глаза смеялось над ним, см. главу 4, параграф 1). Своими главными покровителями В. Н. Латкин считал министра государственных имуществ в 1837–1856 годах графа П. Д. Киселева и министра финансов в 1823–1844 годах графа Е. Ф. Канкрина. По свидетельству С. С. Лашкарева, двери обоих министров всегда были открыты для В. Н. Латкина, но либо их возможности оказались не так велики, либо В. Н. Латкин переоценил степень их заинтересованности в поддержке его прожекта. Наиболее вероятным представляется второй вариант. Несмотря на все свои достижения по продвижению печорского дела, а они, несомненно, были и при этом не ограничивались одной лишь риторикой – достаточно сказать, что сумма всех подписанных ко взносу денег на учреждение Печорской компании составила около миллиона рублей[533], – В. Н. Латкин, третьегильдейский усть-сысольский купец[534], был для петербургской дворянско-чиновнической элиты экзотическим, если не сказать маргинальным, персонажем. Для того чтобы получить под коммерческий прожект целый край, пусть даже такой отдаленный, как Печорский, нужно было иметь высокое социальное положение или – а лучше и – особые заслуги перед отечеством. Ни тем ни другим В. Н. Латкин не располагал. Поэтому, несмотря на слова одобрения влиятельных особ, он никак не мог добиться правительственного разрешения на учреждение Печорской компании.

2.4. Печорские экспедиции 1840- годов

Помимо статусных ограничений, началу задуманного В. Н. Латкиным печорского дела препятствовали и вполне объективные факторы. Василий Николаевич был далеко не единственным деятелем, разглядевшим огромный экономический потенциал дремучего Северного края. В России первой половины XIX века лесная торговля наряду с продажей водки, табака и соли относилась к числу наиболее доходных видов коммерции. Систематически исследовавшие с начала 1820-х годов побережья Белого, Баренцева и Печорского морей офицеры гидрографической службы Адмиралтейства не могли не оценить имеющиеся здесь колоссальные лесные ресурсы, сулящие баснословные доходы[535]. «С тех пор как я имел случай [в 1843 году] лично обозреть значительную часть Печорского края, я не переставал заботиться об изыскании какого-либо истока для неизмеримых лесов того края, погибающих без малейшей пользы», – писал в прошении министру государственных имуществ П. Д. Киселеву 26 января 1854 года капитан флота П. И. Крузенштерн[536]. Основным риторическим аргументом здесь, как видно, была не сердобольная забота о бедствующем населении Северного края, как у В. Н. Латкина, а отсылка к государственным интересам. Претендовавшая на ведущую роль в освоении морских окраин Российской империи, флотская элита не желала уступать лакомые куски кому-то другому[537]. Более того, в 1829–1831 годах Департамент корабельных лесов Морского министерства уже заготавливал в Печорском крае лиственницу для строительства военных судов[538], «но заготовки эти по неудобству доставки и дороговизне [были] оставлены»[539]. Тем не менее Морское министерство зарезервировало Печорский край за собой:

Морское министерство заявило министерству государственных имуществ, что печорские леса преимущественно корабельные, постоянно имелись ввиду и хранились, как надежный запас для будущих казенных корабельных надобностей, и что вырубка их не только для отпуска за границу, но даже для домашнего коммерческого употребления не может быть допущена[540].

Печорский край оставался белым пятном на карте России. Сведения о нем были скупы и противоречивы. К концу первой четверти XIX века в распоряжении правительства имелась лишь карта некоторых притоков Печоры, составленная в 1808 году инженер-полковником И. Поповым по поручению графа Н. П. Румянцева, занимавшего тогда пост главы Департамента водяных коммуникаций, и гидрографическое описание устья Печоры и «морского берега, к востоку и частью к западу от этой реки простирающегося», выполненное в 1821–1829 годах мичманом И. Н. Ивановым по заданию Адмиралтейств-коллегии[541]. В конце 1830-х – начале 1840-х годов различные имперские ведомства, каждое исходя из своих интересов, отправили на Печору научно-исследовательские экспедиции. Первой из них стала организованная по Высочайшему повелению Императорским ботаническим садом в 1837 году естественно-научная экспедиция А. И. Шренка (1816–1876). Ее путь проходил через Архангельск и Мезень к Печоре, затем по Большеземельной тундре до острова Вайгач и далее к Полярному Уралу, откуда А. И. Шренк через Пустозерск и вновь через Мезень вернулся в Архангельск. Он собрал разнообразные сведения по ботанике, зоологии, геологии и этнографии Северо-Востока Европейской России, но отчет об экспедиции был полностью опубликован только в 1854 году[542]. В 1840 году Министерство финансов организовало экспедицию для изучения промышленных областей и природных богатств России. Для участия в ней были приглашены иностранные специалисты, в том числе английский геолог, член Геологического общества Лондона (ГОЛ), в будущем – неоднократно президент Королевского географического общества (КГО) Р. И. Мэрчисон (1792–1871). Вместе с молодым чиновником Департамента горных и соляных дел А. А. Кейзерлингом (1815–1891), будущим основоположником российской геологии, Р. Мэрчисон исследовал Уральские горы. В 1843 году «для пополнения геологической карты России» Министерство финансов снарядило экспедицию в неизведанный Печорский край под руководством прошедшего выучку у Р. Мэрчисона А. А. Кейзерлинга. Помимо геологических изысканий, экспедиции предстояло заняться географическим изучением края. Выполнить эту задачу вызвался капитан-лейтенант П. И. Крузенштерн (1809–1881). Сын возглавлявшего в 1803–1806 годах первое русское кругосветное плавание адмирала И. Ф. Крузенштерна, ученик Царскосельского лицея и участник кругосветного плавания 1826–1828 годов на шлюпе «Сенявин» под командованием капитана-лейтенанта Ф. П. Литке, Павел Иванович с юных лет вошел в круг морской элиты. В 1831 году по совету отца он разработал проект экспедиции под его собственным началом в Антарктику. Проект не был поддержан, но десять лет спустя кандидатура П. И. Крузенштерна как руководителя географической части Печорской экспедиции Министерства финансов не вызвала никаких возражений[543].

Интерес Павла Ивановича к полярным исследованиям был, если можно так выразиться, семейным. Пользуясь покровительством графа Н. П. Румянцева, в 1810-х – начале 1820-х годов И. Ф. Крузенштерн разрабатывал планы экспедиций для открытия Северо-Западного морского пути из Атлантического океана в Тихий. В 1820-х годах он писал инструкции для Новоземельской экспедиции под командованием Ф. П. Литке (1821–1824)[544]. По свидетельству А. Ф. Миддендорфа, И. Ф. Крузенштерн «принимал живейшее участие» в подготовке его Таймырской экспедиции (1842–1845)[545]. Старший сын И. Ф. Крузенштерна Николай Иванович Крузенштерн (1802–1881), сделавший в 1820-х годах блестящую карьеру в гвардии и служивший затем на нескольких губернаторских должностях, также был связан с Севером – в 1830-х годах он командировался в Архангельскую губернию для наблюдения за второчастным рекрутским набором в «Северной полосе»[546]. Павел Иванович был первым Крузенштерном, попытавшимся извлечь коммерческую выгоду из природных ресурсов Севера России. Позже С. С. Лашкарев осторожно намекал, что идею северных лесных операций П. И. Крузенштерн позаимствовал у В. Н. Латкина, оказавшегося на Печоре одновременно с А. А. Кейзерлингом и П. И. Крузенштерном.

14 мая 1842 года на собрании в Санкт-Петербурге «друзья печорского дела», заявившие о готовности участвовать своими капиталами в предприятии В. Н. Латкина, пришли к выводу, что его успех всецело будет зависеть от того, удастся ли найти рентабельные маршруты поставки печорской лиственницы на внешние и внутренние рынки. Поэтому компаньоны попросили В. Н. Латкина отправиться на Печору, чтобы «обозреть устье ея и сколько возможно положительнее определить глубину фарватера и возможность открыть при нем порт и, сверх того, подняться до истока р. Усы, осмотреть пространство между ею и рекою Собью за Уралом, и есть ли возможность между сими реками устроить судоходное сообщение»[547]. В. Н. Латкин отбыл из Санкт-Петербурга в свою третью поездку по Печорскому краю 13 июня 1843 года, спустя примерно две недели после того, как туда же 29 мая 1843 года выехала экспедиция А. А. Кейзерлинга – П. И. Крузенштерна. Пути В. Н. Латкина и П. И. Крузенштерна пересеклись – в прямом и переносном смысле, – когда, по словам С. С. Лашкарева, «капитан Крузенштерн, пораженный громадностью печорских лесов и при встрече с Латкиным, наслушавшись о других богатствах края и доступности Печоры с океана», задумался о собственном предприятии[548]. Подозрения С. С. Лашкарева о том, что П. И. Крузенштерн присвоил себе коммерческие планы В. Н. Латкина, едва ли можно считать справедливыми. К этому времени идея торгово-промышленного освоения Печорского края уже носилась в воздухе. Более того, помимо прочих заданий, П. И. Крузенштерн имел предписание от Морского штаба собрать сведения о корабельных лесах в Печорском крае. Иначе говоря, П. И. Крузенштерн открыл для себя Печору независимо от В. Н. Латкина. Наконец, как будет показано ниже, планы П. И. Крузенштерна и В. Н. Латкина имели существенные различия. Однако несомненно, что начало пятнадцатилетнего соперничества двух деятелей было положено их печорской встречей.

Выйдя 17 июня 1843 года из Усть-Сысольска, экспедиция А. А. Кейзерлинга – П. И. Крузенштерна прошла по всей Печоре от ее устья до низовий, пересекла Тиманскую тундру и, переправившись через Индигу, достигла Пустозерска. Отсюда А. А. Кейзерлинг и П. И. Крузенштерн поднялись по Печоре и Ижме до устья Ухты, где их маршруты разошлись: геологическая партия во главе с А. А. Кейзерлингом через ухтинский волок вышла на Вымь, спустилась по ней на Вычегду и возвратилась в Усть-Сысольск, а географическая – под руководством П. И. Крузенштерна – прошла через верховья рек Ижма, Чер Ижемская и Чер Вычегодская и также по Вычегде 24 сентября 1843 года добралась до отправной точки – Усть-Сысольска. Отсюда же 30 июня 1843 года в свое путешествие отправился и В. Н. Латкин. 19 июля на Колвинском погосте, куда В. Н. Латкин прибыл в поисках «проводника к вершинам Усы», он познакомился с «ученым финляндцем г. Кастреном». Выдающийся языковед и этнограф Матиас Александр (Матвей Христианович) Кастрен (1813–1852) совершал свое первое путешествие по Северу России. Вероятно, В. Н. Латкин поделился с М. А. Кастреном своими планами постройки канала между Печорой и Обью и смог увлечь ученого своим энтузиазмом. Позже, проезжая через Урал, М. А. Кастрен писал: «Мы ехали по горной цепи, которую думают прорезать каналом для соединения двух рек, вытекающих из этого хребта и из которых одна, Елец, впадает в Усу, а другая в один из притоков Оби, именно в Падягу или Собь. Таким образом, чрез соединение Оби с Печорою, северные продукты могли бы идти за границу через Пустозерск. Если этот план когда-нибудь приведется в исполнение, то он неминуемо окажет величайшее влияние на культуру страны и на цивилизацию диких ее областей»[549]. Пройдя через Печорский волок, В. Н. Латкин спустился вниз по Печоре до Усы, по которой поднялся до Урала, до рубежа между Печорской и Обской речными системами. Далее он планировал дойти до Болванского Носа и осмотреть устье Печоры, но из-за штормов вынужден был повернуть назад. 3 октября 1843 года через Усть-Цильму, Ижму и Ухту Василий Николаевич вернулся в Усть-Сысольск.

Поиски сухопутно-водных путей между бассейнами рек Печоры, Вычегды, Камы и Оби. Вторая половина XIX века. Источник: Королев В. Н. России беспокойный гражданин: [Об исследователе и инициаторе освоения Севера России М. К. Сидорове, 1823–1887 гг.]. Сыктывкар: Коми книжное издательство, 1987

Результатом Печорской экспедиции Министерства финансов стали первые созданные в координатных сетях географическая (составленная П. И. Крузенштерном) и геологическая (составленная А. А. Кейзерлингом) карты Печорского края. За свои труды А. А. Кейзерлинг и П. И. Крузенштерн были награждены. Каждый получил орден Святого Владимира IV степени. В 1846 году в Санкт-Петербурге вышел их отчет об экспедиции Wissenschaftliche Beobachtungen auf einer Reise in das Petschora-Land, im Jahre 1843[550], за который в 1847 году авторы получили Демидовскую премию. Тогда же оба стали действительными членами ИРГО. Позже сообщения о результатах Печорской экспедиции Министерства финансов были опубликованы и на русском языке[551]. В. Н. Латкин поведал о своем печорском путешествии в многочисленных газетных и журнальных публикациях[552]. В 1853 году «Дневник Василия Николаевича Латкина, во время путешествия на Печору в 1840 и 1843 годах» вышел отдельным изданием[553]. Рассказы В. Н. Латкина о Печорском крае пользовались популярностью. Если отчет А. А. Кейзерлинга – П. И. Крузенштерна представлял собой подробный естественно-научный каталог наиболее важных природных ресурсов края, разнообразные перечни которого – например, всех рек со всеми притоками и волоками между ними – аккумулировали чрезвычайно ценную информацию, но вряд ли могли увлечь читающую публику, то В. Н. Латкин для изложения своего отчета избрал форму травелога, с характерным для нее повествованием от первого лица, живым языком, россыпью примечательных сведений географического, демографического и экономического плана, благодаря чему читатели могли, как отмечал публикатор печорского дневника В. Н. Латкина член-учредитель РГО академик П. И. Кеппен, «в безыскусственном рассказе следовать за самим путешественником, переносясь с ним от одной любопытной местности к другой и как бы обозревая их собственными глазами»[554] и – добавим от себя – проникаться авторским энтузиазмом. В. Н. Латкин не просто описывал Печорский край, но ратовал за его активное хозяйственное освоение, которое могло бы привести в движение всю русскую коммерцию:

Мысль – содействовать оживлению этой малоизвестной страны – давно занимала меня… В 1840 году я предпринял путешествие… и убедился в возможности открыть торговлю печорским лесом, перевозя его на Вычегду; и если откроется возможность – то и с устья Печоры… С устройством же портовой торговли в устье Печоры все произведения здешнего края приобрели бы значительную ценность на месте. Отсюда могут идти в русские порты или за границу: мясо, шерсть, рога оленей, перья и мясо дичи, кожи, сало и мясо рогатого скота, сало и кожи морских животных, а из обширных лесных пространств и дебрей – дерево, солома, деготь и поташ… дух торговой предприимчивости возбудится дальними плаваниями, сближением с другими странами, а производители русской коммерции, ознакомившись практически с делами торговли всемирной, займутся улучшением всех отраслей отечественной промышленности, упрочат кредит своих заграничных приятелей и приобретут уважение сограждан[555].

Однако рассмотрение печорского прожекта в высоких сферах затягивалось, и в 1844 году Василий Николаевич принял предложение Д. Е. Бенардаки переехать с семьей в Сибирь, чтобы занять там пост управляющего компанией Бенардаки – Голубкова по добыче золота на Удерейских промыслах Южно-Енисейской системы[556]. Д. Е. Бенардаки назначил В. Н. Латкину солидное жалованье, которого, по словам С. С. Лашкарева, «он [Василий Николаевич] долго бы не получил, если б даже и устроилась печорская компания». Жалованье В. Н. Латкина в компании Бенардаки – Голубкова составляло сначала 24000, а затем 36000 рублей в год[557]. Вместе с супругой и дочерью Ольгой В. Н. Латкин поселился в Красноярске. В качестве управляющего компанией он объехал весь Енисейский Север. Позже Василий Николаевич как лучшие дни своей деятельной жизни вспоминал «таежные странствования» и «кочевую жизнь на приисках»[558]. Проработав на Д. Е. Бенардаки до 1848 году, В. Н. Латкин приобрел серьезный управленческий опыт, капитал и паи в золотопромышленных делах. С этого времени он стал известен как «сибирский золотопромышленник»[559]. Помимо добычи золота В. Н. Латкин занимался торговлей. В 1850 году он смог записаться в купцы 2-й, а вскоре и 1-й гильдии Канска[560]. В. Н. Латкин проявил себя и как меценат. Он задумал устроить в Красноярске музей золотой промышленности и библиотеку, но его инициатива была пресечена губернским начальством[561].

В 1845 году вслед за братом в Красноярск вместе с семьей переехал М. Н. Латкин[562]. Тогда же он «по ненахождению там [в Красноярске] домашних учителей, частных пансионов и вообще малых средств к воспитанию детей» вызвал из Архангельска двадцатидвухлетнего купеческого сына Михаила Константиновича Сидорова, только что сдавшего экзамен на звание домашнего учителя, для обучения своих детей[563]. Вероятно, М. К. Сидоров уже был знаком с семьей Латкиных, но именно в Красноярске он сблизился с ними, став не позднее 1847 года не только домашним учителем дочери В. Н. Латкина Ольги, но и его доверенным лицом. В. Н. Латкин высоко ценил своего помощника, который успешно совмещал учительство с поиском месторождений золота и приобретением приисков для своего патрона. Заработав собственные миллионы, в 1858 году М. К. Сидоров женился на своей бывшей ученице Ольге Васильевне Латкиной. Так было положено начало, по-видимому, в целом благополучному браку и не столь удачному, но чрезвычайно важному для истории освоения Севера России деловому партнерству В. Н. Латкина и М. К. Сидорова.

М. К. Сидоров

В 1856 году В. Н. Латкин вернулся в Санкт-Петербург состоятельным золотопромышленником. Семья Латкиных поселилась на Моховой улице, в доме Плеске, летние месяцы Латкины проводили на собственной даче под Ораниенбаумом[564]. Василий Николаевич записался в 1-ю купеческую гильдию по Троице-Сергиевскому посаду под Москвой. Располагая необходимым капиталом, он вновь взялся за печорский прожект. Однако прежний план компании казался ему уже недостаточно масштабным. Заручившись поддержкой тобольского купечества, 20 июля 1858 года В. Н. Латкин вместе со своим компаньоном «губернским секретарем Юрием Волковым» обратился к министру финансов А. М. Княжевичу с прошением о разрешении «учредить Акционерное Общество под именем Печорско-Обской Компании на предмет устройства и расширения промышленности и торговли Северо-Восточной части Европейской России и Западной Сибири, соединения Оби с Печорою, открытию порта в устье последней, судостроения и судоходства»[565]. Благодаря Печорско-Обской компании Россия, утверждал В. Н. Латкин, «будет обеспечена корабельными лесами навсегда и свободно может удовлетворять потребностям хотя бы всей Европы»[566]. Столь масштабный план, считал его автор, мог быть реализован только частными лицами, но при поддержке правительства. Обосновывая свой тезис, В. Н. Латкин ссылался на пример зарубежных стран-локомотивов индустриальной революции и отечественный исторический опыт:

Другие может быть скажут, что не должно предоставлять устройство путей сообщения частным лицам, но в Англии и в Америке почти все пути сообщения устроены и теперь устраиваются единственно компаниями, этому покровительствуют и правительства Англии и Соединенных Штатов.

Великий преобразователь России Петр I предвидя, что полезнее предоставлять устроение путей сообщения частным лицам, дал важные права и преимущества купцу Сердюкову, устроившему [Вышневолоцкую] систему [каналов][567].

От правительства требовалось предоставить компании государственный кредит и целый ряд исключительных, то есть фактически монопольных, прав, главным из которых была тридцатилетняя привилегия на вырубку, сплав и продажу печорского и обского лесов[568]. Выраженный рентоискательский характер своего прожекта В. Н. Латкин всегда оборачивал в пространные рассуждения о значении задуманного им предприятия для «оживления» Печорского края, повышения благосостояния его населения и развития торговых связей между Европейской Россией и Сибирью[569].

8 октября 1858 года по просьбе Департамента мануфактур и внутренней торговли В. Н. Латкин представил устав Печорско-Обской компании[570]. Казалось, дело должно было решиться положительно. Однако вскоре выяснилось, что за два месяца до этого, 8 августа 1858 года, Министерство финансов предоставило екатеринбургскому купцу Ивану Рязанову исключительное право заведения и содержания пароходства на Оби между Тобольском, Березовом и Обдорском. Выдача этой привилегии, по мнению В. Н. Латкина, подрывала все его предприятие, поскольку Печорско-Обская компания сама намеревалась учредить в верховьях Оби пароходство. «Но по выдаче привилегии на пароходство купцу Рязанову он может или вовсе не допустить к тому [Печорско-Обскую] компанию или заставить оную платить ему за провоз произвольную цену», – писал В. Н. Латкин министру финансов А. М. Княжевичу 30 сентября 1858 года. Василий Николаевич просил министра «прекратить привилегию Рязанова» или сделать так, чтобы «она не могла служить препятствием свободному плаванию пароходов проектируемой нами [Печорско-Обской] компании»[571]. Немного позже по тем же мотивам В. Н. Латкин пытался воспрепятствовать предоставлению десятилетней привилегии на заведение и содержание пароходства по рекам Тавде, Сосьве и Лозьве купцам Решетникову и Тюфину[572].

Свои просьбы В. Н. Латкин аргументировал тем, что, во-первых, именно он прежде всех еще в 1841 году представил правительству «проект о развитии промышленности в Печорско-Обском краю», а в 1843 году самостоятельно исследовал пути соединения Печоры с Обью: «Я возбудил сочувствие к моему предприятию и согласил капиталистов, решившихся тогда дать на это предприятие свои капиталы, и жителей Тобольска, которые выразили оное в прошлом 1857 году печатно в „Тобольских губернских ведомостях“ и в отдельной брошюре и изъявили готовность содействовать мне. Может быть это то и побудило Рязанова предупредить общий интерес целого края и испросить выданную ему ныне привилегию»[573]. Во-вторых, В. Н. Латкин подчеркивал, что проектируемая им Печорско-Обская компания обязывалась, помимо прочего, развивать собственное пароходство без всякого исключительного права, «а потому не следовало бы уже давать особые привилегии и тем заграждать судоходные пути от общего развития, предоставляя их отдельным лицам на известное число лет в исключительное пользование»[574]. Наконец, если Печорско-Обская компания ставила, по заверениям В. Н. Латкина, во главу угла «благосостояние края», «искоренение невежества среди инородцев» и их сближение посредством развития пароходства с «более благоустроенной частью населения губернии»[575], то его конкуренты использовали пароходство исключительно для «барышнической промышленности», захватывая «в свои руки инородческие рыболовные пески за баснословно ничтожные цены»[576]. Впрочем, главным конкурентом В. Н. Латкина были не сибирские купцы, а капитан П. И. Крузенштерн.

2.5. Печорско-Обская компания

В 1847 году П. И. Крузенштерн впервые подал в Министерство государственных имуществ прошение о привилегии на вырубку и продажу печорского леса[577]. В надежде на скорый положительный ответ в 1848 году Павел Иванович приступил к подготовке экспедиции в Печорское море. В 1849 году он построил на собственные средства парусную шхуну «Ермак», на которой летом следующего года вместе со своим шестнадцатилетним сыном П. П. Крузенштерном исследовал Индигу от устья до верховья. П. И. Крузенштерн искал место наибольшего сближения Индиги и Печоры, где можно было бы устроить перевалку леса. Таким местом оказался волок между Индижским озером и рекой Соймой – притоком Печоры. По этому волоку П. И. Крузенштерн рассчитывал доставлять печорский лес на Индигу, а из ее устья – морским путем – в Архангельск и другие порты. 1851 год из-за болезни жены, Вильгемины Фридерики (урожденной Коцебу), и последовавшей затем ее смерти П. И. Крузенштерн провел за границей[578]. В 1852 году Павел Иванович по собственной инициативе получил от Министерства государственных имуществ задание на исследование Печорского края. По его итогам в начале 1853 года он предложил только что назначенному управляющим Морским министерством великому князю вице-адмиралу Константину Николаевичу свои услуги в деле заготовки печорских и обских лесов для нужд российского военного кораблестроения. Великий князь отнесся к докладу П. И. Крузенштерна с большим интересом, запросив у него дополнительную информацию[579]. П. И. Крузенштерн представлял в своих донесениях печорские и обские леса как новый источник снабжения Адмиралтейства:

Известно, что доставка лиственничных лесов в Архангельск с каждым годом делается затруднительнее. На ближней Пенежской системе толстоствольных лесов больше нет, а на более отдаленной Мезенской оные отыскиваются уже с большим трудом. Между тем предпринятая мною операция на системах Печорской и Обской может обеспечить Архангельскому Адмиралтейству на будущее время снабжение не только толстомерными, но и лучшего качества лесами, что и составляет главную цель всего предприятия[580].

Подготовив себе таким образом почву со стороны Морского министерства, 21 апреля 1853 года П. И. Крузенштерн подал министру государственных имуществ прошение о предоставлении ему «исключительной привилегии на производство порубки лиственничных и других лесов из дач Государственных имуществ по реке Печоре и Оби и по всем притокам сих рек, где это окажется удобным… без всякой попенной и другой платы» сроком на пять лет[581]. Размер ежегодной вырубки П. И. Крузенштерн определил в 74400 деревьев[582]. При содействии управляющего Морским министерством великого князя Константина Николаевича прошение П. И. Крузенштерна было внесено в Государственный совет, откуда затем передано в Департамент государственной экономии, а от него – в Министерство финансов, глава которого П. Ф. Брок «весьма одобрил проект»[583]. Будучи уверенным, что его прошение будет удовлетворено в самом скором времени, летом 1853 года П. И. Крузенштерн организовал экспедицию на шхуне «Ермак» под руководством капитана-лейтенанта П. П. Ренненкампфа с целью промера устья Печоры и поиска судоходного фарватера. В состав экспедиции вошли прапорщик Корпуса флотских штурманов Курдюков, два шкиперских ученика и 12 матросов. П. И. Крузенштерн рассматривал Печору как альтернативный для Индиги маршрут сплава печорского леса. Но был ли этот путь доступен морским судам? При помощи местных жителей П. П. Ренненкампфу удалось отыскать проход в реку между мелями бара. «Ермак» вошел в устье Печоры и встал на зимовку у деревни Куя. Там шхуне предстояло простоять в бездействии до 1860 года[584]. В результате проведенных П. П. Ренненкампфом на Печоре работ выяснилось, что «для доставки леса к морю необходимо сделать предварительно огромные издержки». На покрытие расходов П. И. Крузенштерн «испросил от правительства заимообразно 15 тысяч рублей серебром», но получил отказ[585].

В следующие несколько лет П. И. Крузенштерн искал прежде всего государственные субсидии для организации печорских лесных операций. В своих ходатайствах он постоянно писал о «государственном интересе» в разработке лесных богатств и об «оживлении промышленности в северной части России», в частности посредством устройства «заграничного сбыта рыбных и пушных товаров [местного населения]»[586]. В 1854 году Павел Иванович представил министру государственных имуществ графу П. Д. Киселеву «проект эксплуатации печорских лесов», вновь получивший одобрение – но не субсидирование – министра финансов П. Ф. Брока[587]. Прожект капитана П. И. Крузенштерна по «производству лесных операций в Печорском крае» был во многом созвучен прожекту В. Н. Латкина. Важное отличие заключалось в том, что П. И. Крузенштерн решительно отказывался от идеи создания компании, рассчитывая справиться собственными силами. Разумеется, при наличии влиятельных покровителей. 26 января 1854 года он писал министру государственных имуществ графу П. Д. Киселеву, что готов принять на себя издержки в «сотни тысяч рублей серебром» по организации лесных операций на Печоре, «если Вашему сиятельству угодно будет оказать в сем случае покровительство и содействие»[588]. Богатые лиственницею – «этим драгоценным для кораблестроения деревом»[589] – леса Печорского края П. И. Крузенштерн хотел продавать прежде всего Адмиралтейству, в котором видел еще одного возможного своего покровителя.

Обосновывая свои ходатайства, П. И. Крузенштерн неизменно указывал на свое первенство в исследовании Печорского края. В июле 1857 года он писал управляющему Морским министерством генерал-адмиралу великому князю Константину Николаевичу:

На исследование Печорского края… я употребил более 19 лет моей жизни и пожертвовал всем моим состоянием в твердой надежде, что открытия мои, дающие возможность сбыта миллионов десятин лесов, остававшихся до сих пор без всякого употребления, доставят со временем огромную выгоду Государству и послужат основанием процветания всего Печорского края.

В то время я был твердо уверен, что Правительство, выгоды коего были главным побуждением моих трудов и пожертвований, не оставит меня без вознаграждения и вместе доставит мне тем возможность быть ему полезным и в будущем[590].

Тогда же Павел Иванович обращался к генерал-адмиралу великому князю Константину Николаевичу «как к ревностному покровителю всякого благоначинания в отечестве нашем» с просьбой «принять это предприятие [печорские лесные операции] под Высокую Свою Защиту»[591]. В дальнейшем генерал-адмирал оказывал П. И. Крузенштерну содействие, однако далеко не в том объеме и не с такой результативностью, на какие рассчитывал капитан-предприниматель.

В «печорском деле» П. И. Крузенштерн и В. Н. Латкин были конкурентами, но ни один из них не мог сдвинуть его с мертвой точки. Для этого П. И. Крузенштерну не хватало средств (которые были у вернувшегося из Сибири В. Н. Латкина), а В. Н. Латкину – поддержки влиятельных столичных чиновников (которая была у П. И. Крузенштерна). Те, кто патронировал молодому провинциальному купцу в 1840-х годах, уже умерли либо охладели к его прожекту[592]. Кроме того, как и многие другие русские предприниматели того времени, В. Н. Латкин был убежден, что «привилегии в Русской земле давались преимущественно немцам-иностранцам»[593]. Таким образом, П. И. Крузенштерн был нужен В. Н. Латкину прежде всего как получатель необходимой для предприятия государственной привилегии. Когда П. И. Крузенштерн осознал, что без «товарищеского капитала» ему не удастся приступить к «лесным операциям», В. Н. Латкин согласился вступить в дело, но лишь при условии получения П. И. Крузенштерном 25-летней привилегии на вырубку и продажу лесов из бассейнов Печоры и Оби. 14 марта 1855 года по докладу министра государственных имуществ графа П. Д. Киселева император Александр II Высочайшим повелением дозволил П. И. Крузенштерну в трехлетний срок вырубить в виде опыта в Печорском крае 4500 лиственничных и 2000 сосновых деревьев[594]. По мнению В. Н. Латкина, предоставленные объемы и сроки «лесной операции» были явно недостаточными для серьезного предприятия, но П. И. Крузенштерн ухватился за эту возможность. Летом 1855 – осенью 1856 года на свои собственные средства он вырубил на притоках Печоры 2500 деревьев, но не смог сплавить их к устью[595]. Хотя операция была фактически провалена, П. И. Крузенштерн сохранял оптимизм, полагая, что первый опыт доказал «как трудность задуманного предприятия, так и возможность успеха оного»[596].

Надежда на благополучный успех дела пошатнулась, когда в 1857 году Государственный совет отправил проект П. И. Крузенштерна на повторное рассмотрение новому министру финансов А. М. Княжевичу – яростному противнику своего предшественника и покровителя П. И. Крузенштерна П. Ф. Брока[597]. П. И. Крузенштерн обратился за помощью к генерал-адмиралу великому князю Константину Николаевичу[598], благодаря ходатайству которого Высочайшим повелением 30 октября 1857 года П. И. Крузенштерну было дозволено в трехлетний срок в Печорском крае и в четырехлетний срок на Оби вырубить по 4000 лиственничных и по 2500 сосновых дерев без платы попенных денег[599]. Однако средств на проведение лесных операций у П. И. Крузенштерна по-прежнему не было. В. Н. Латкин отказывался вносить свой капитал, пока П. И. Крузенштерн не получит 25-летнюю привилегию на вырубку и продажу печорского леса. В этой связи, вероятно не без давления со стороны купца-золотопромышленника, П. И. Крузенштерн писал министру финансов А. М. Княжевичу:

Для того, чтобы предпринятая мною операция могла принести действительную пользу… необходима правильно организованная компания с значительным капиталом. Только при этом условии предприятие могло бы принести пользу и компании, и краю, и государству; а для осуществления такой компании необходима такая гарантия, которая могла бы служить, с одной стороны, верным обеспечением успеха дела, а с другой – дать возможность вести дело в более обширном размахе. Вот почему я в 1853 году предъявил ходатайство о предоставлении мне 25-летней привилегии на производство лесных операций в Печорском крае[600].

Вместе с тем П. И. Крузенштерн до последней возможности старался избежать сделки с В. Н. Латкиным. В сентябре 1857 года вместе с петербургскими купцами Миллером и Фрейбергом П. И. Крузенштерн подал в Министерство финансов «прошение о дозволении им учредить акционерную компанию под названием Российское общество китоловства и морской промышленности»[601]. Вероятно, для Павла Ивановича это был запасной вариант, которым он так и не воспользовался. Выгодные заказы и все необходимые для их исполнения средства П. И. Крузенштерн рассчитывал получить от правительства. 17 апреля 1858 года он предложил управляющему Морским министерством вице-адмиралу Н. Ф. Метлину «как просвещенному ревнителю пользы флота» заключить с ним «контракт на поставку Архангельскому Адмиралтейству в течение 4 лет до 6500 деревьев по определенной пофутной таксе, как это делается для Санкт-Петербургского Адмиралтейства, и с назначением для меня цены по 51½ коп. за каждый кубический фут»[602]. Рассмотрев предложение П. И. Крузенштерна, Департамент кораблестроения Морского министерства не только поддержал его, но и высказался за увеличение срока контракта с четырех до десяти лет, а с учетом высокого качества печорской лиственницы и трудности ее доставки – и за увеличение цены: «не по 51½ коп., а несколько выше»[603]. Из всех сделок, заключенных П. И. Крузенштерном, эта могла стать самой выгодной. 1 сентября 1858 года он обратился к управляющему Морским министерством генерал-адмиралу великому князю Константину Николаевичу с просьбой о «выдаче задаточных денег 26550 руб. по предполагаемой операции заготовления лесов из Печорского края [для Архангельского адмиралтейства]»[604]. Только получив отказ своего покровителя, П. И. Крузенштерн согласился стать соучредителем образованной тогда же В. Н. Латкиным вместе с отставным генерал-майором графом Н. М. Ламсдорфом (в 1852–1857 годах директором Лесного департамента Министерства государственных имуществ), Свиты Его Величества генерал-майором П. Н. Волковым (флигель-адъютантом Николая I в 1847–1849 годах, героем обороны Севастополя) и отставным подпоручиком И. А. Нелидовым Печорско-Обской компании для развития промышленности, судоходства и торговли в Северном океане по рекам Печоре и Оби (компания существовала лишь на бумаге). Ключевой пункт соглашения, заключенного П. И. Крузенштерном с компаньонами в октябре 1858 года, гласил:

Капитан Крузенштерн, вступая в число учредителей Печорско-Обской компании предоставленные ему по Высочайшим повелениям права, как вырубки на берегах Печоры и Оби лесов для продажи, так и все уже вырубленные им по этому праву леса… передает в общее предпринимаемое дело – и все выгоды от сего имеющие быть делятся поровну между всеми учредителями, в число которых поступает и Крузенштерн[605].

При этом П. И. Крузенштерн брал на себя «сношения по этому делу с Министерствами Морским и Государственных имуществ», проведение исследования устья Печоры и всю логистику лесных операций (в начале 1861 года выполнение «морских работ» по контракту с компанией взял на себя сын П. И. Крузенштерна – лейтенант флота П. П. Крузенштерн[606]), а компаньоны обязывались возместить расходы, сделанные Крузенштерном при исследовании Печорского края (от чего отказалось Министерство государственных имуществ[607]), и предоставить денежные средства для предстоящих работ «по составленной Крузенштерном смете». Основные статьи расходов включали:

• от 3000 до 4000 рублей серебром на описание устья Печоры

• до 4000 рублей серебром на вырубку «остального [из Высочайше разрешенного П. И. Крузенштерну] количества леса на берегах Печоры»

• до 2000 рублей серебром на сплав леса к устью Печоры

• до 1000 рублей серебром на перевозку в виде опыта до 100 лиственничных деревьев с Печоры на Вычегду и их сплав к Архангельскому порту[608].

Сверх того, компаньоны обязывались «выдать Крузенштерну по заключению сего условия 6000 рублей серебром и в феврале 1859 года при отправлении Крузенштерна на Печору 5500 рублей серебром, а всего 11500 рублей серебром»[609]. Вложенный капитал учредители рассчитывали «вернуть с процентами из первых сумм, вырученных из означенных операций». Чистая прибыль компании должна была составлять собственность всех учредителей и делиться поровну между ними[610].

Позже П. И. Крузенштерн утверждал, что оказанное компаньонами «вспомоществование было весьма ничтожно, для того чтобы предпринятая мною операция могла принести действительную пользу»[611]. Как видно, на финансирование лесных операций компания намеревалась выделить сумму, близкую к запрашиваемой П. И. Крузенштерном у Морского министерства. Однако к середине 1859 года П. И. Крузенштерн получил только 9000 рублей серебром[612]. Отчаянно нуждаясь в средствах на ведение дела, 30 июня 1859 года он согласился заключить с В. Н. Латкиным и И. А. Нелидовым (граф Н. М. Ламсдорф и П. Н. Волков вышли из компании) новый договор, по условиям которого помимо уже полученных им Высочайшими повелениями прав он уступал компании «и другое исключительное право на отпуск из Печорского порта в течение 25 лет разного рода леса, запрошенное им»[613]. В. Н. Латкин и И. А. Нелидов подтверждали взятые на себя перед П. И. Крузенштерном обязательства и обещали заплатить ему 2500 из недоплаченных 11500 рублей серебром (такова была цена уступки)[614].

Договор содержал еще несколько важных новых пунктов:

во-первых, П. И. Крузенштерн освобождался от обязательства вносить в дело свой капитал;

во-вторых, до тех пор, пока лесные операции не начнут приносить прибыль, В. Н. Латкин и И. А. Нелидов обязывались выдавать П. И. Крузенштерну на его работы на Печоре по 4000 рублей серебром в год начиная с 1 июля 1860 года, но эти деньги потом должны были вычитаться из прибыли П. И. Крузенштерна;

в-третьих, все предприятие разделялось на 100 частей, из которых 20 частей предоставлялось П. И. Крузенштерну, 21½ И. А. Нелидову, 43½ В. Н. Латкину и 15 частей сотрудникам предприятия. В 1860 году В. Н. Латкин и И. А. Нелидов продали часть своих паев, а именно: В. Н. Латкин – генерал-майору П. Н. Волкову 10 паев, а И. А. Нелидов – действительному статскому советнику, оренбургскому (в 1858–1861 годах) и затем саратовскому (в 1861–1862 годах) губернатору Е. И. Барановскому 3½ пая и чиновнику Персину 1 пай[615]. Даже после этого В. Н. Латкин остался обладателем самого большого количества паев Печорско-Обской компании (известной с этого времени также как Печорское лесное товарищество[616]). При этом он не намеревался стоять в стороне от реального дела. Напротив, компаньоны договорились о принятии всех важнейших решений общим согласием[617].

Вот только реальное дело никак не могло начаться из-за отсутствия заказчиков. В 1859 году Министерство государственных имуществ сообщило П. И. Крузенштерну, что его ходатайство о поставках леса архангельскому Адмиралтейству не может быть принято, «так как в настоящее время постройки в Архангельске судов для Балтийского флота не будет производиться, а для постройки судов, предназначенных для укомплектования Беломорской флотилии имеется в Архангельске весьма достаточно лиственницы и дуба»[618]. Привлечь иностранных покупателей к устью неизвестной северной реки тоже было непросто. Для фрахта судов, обследования фарватера и оборудования портовой инфраструктуры требовались, как выяснилось, гораздо большие средства, нежели те, которыми располагали компаньоны. Поэтому В. Н. Латкин пригласил к участию в печорском деле своего сибирского делового партнера, только что ставшего ему зятем, М. К. Сидорова. Получив от него «значительный капитал как для окончания описи устья Печоры и портовых сооружений, так и на все другие расходы», В. Н. Латкин развернул бурную деятельность по подготовке экспортных лесных операций (см. главу 3, параграф 2)[619].

Новым ударом по планам компаньонов стал полученный П. И. Крузенштерном в конце 1860 года от Министерства государственных имуществ отказ на прошение о 25-летней привилегии на продажу печорского леса[620]. Только что созданное предприятие оказалось под угрозой. Более того, уже затраченные капиталы и силы могли окупиться лишь посредством крупных продаж печорского леса. Под давлением обстоятельств в январе 1861 года П. И. Крузенштерн обратился в Министерство государственных имуществ с новым ходатайством, существенно понизив уровень притязаний. Теперь он просил предоставить «ему с товарищами исключительное право вырубать в Печорском крае лес разных пород в течение 12 лет с платежом попенных денег»[621].

Несомненно, что без исключительного права невозможно производить лесные операции в Печорском крае… Капитан Крузенштерн с товарищами смеет надеяться, что Правительство не сочтет справедливым оставить без внимания его 15-летние труды по исследованию Печорского края и те капитальные пожертвования… на которые он решился в надежде получения 25-летней привилегии… В случае отказа [предоставить 12-летнюю привилегию] Высочайше дарованное Крузенштерну право на вырубку на Печоре леса послужило бы единственно к пользе Государства, достигнутой за счет частного лица; что же касается лично до Крузенштерна, то оно было бы только поводом, который вовлек его в расходы выше его средств и побудил войти в такие обязательства с посторонними лицами, которых он не будет в состоянии выполнить…

Для того, чтобы печорские леса получили ценность, необходимо открыть им сбыт… Если Правительство желает доставить печорским лесам ценность, то оно должно или все предварительные работы по открытию порта… принять на свой счет, или предоставить частному лицу исключительное право на производство лесных операций, дабы тем обеспечить… сбыт печорских лесов и их ценность для Государства[622].

Сложно сказать, какой из аргументов – ссылка на государственный интерес или увещевание государственной совести – возымел действие. Вероятнее всего, решающую роль сыграли поддержка Морского министерства, обещавшего П. И. Крузенштерну оказать «все возможное содействие к осуществлению столь полезного для Печорского края предприятия»[623], и протекция министра государственных имуществ генерал-лейтенанта А. А. Зеленого, представление которого Государственному совету по делу «компании капитана 1-го ранга Крузенштерна» было Высочайше утверждено 5 ноября 1862 года[624]. Таким образом компания получила долгожданное «исключительное право на вырубку, для продажи за границу, в Печорском крае в подведомственных Министерству государственных имуществ лесах дерев всех размеров и пород, в течение 12 лет… до 30000 [дерев] ежегодно». На время действия привилегии заграничная ввозная и отпускная торговля через устье Печоры освобождалась от пошлинных сборов. Иначе говоря, для целого ряда товаров там вводился режим порто-франко, установления которого еще в 1820-х годах безуспешно добивался купец А. И. Деньгин, мечтавший о появлении на Печоре «Портофранко Северной Одессы» (глава 2, параграф 2). По истечении срока действия привилегии товарищество Крузенштерна обязывалось «сдать в пользу казны без всякого вознаграждения… в полной исправности» всю созданную им лесозаготовительную и портовую инфраструктуру[625]. Новая привилегия не спасла компанию. Испытывая хроническую нехватку средств, она к тому же из года в год терпела убытки. В. Н. Латкин убеждал компаньонов верить в успех предприятия, но в 1862 году наследники умершего И. А. Нелидова и занявший в компании его место члена-учредителя по приглашению В. Н. Латкина генерал-майор П. Н. Волков, «видя одни только убытки от дела», пожелали забрать свои паи[626].

В 1863 году стоящую на грани банкротства Печорско-Обскую компанию по просьбе В. Н. Латкина выкупил его зять, золотопромышленник М. К. Сидоров. В 1864 году он приобрел у дочери и наследницы И. А. Нелидова Марии Нелидовой 17 паев и еще 10 паев у генерал-лейтенанта П. Н. Волкова за 120000 рублей и сверх того вложил в дело 300000 рублей[627]. Таким образом, в товариществе, составленном по договору 30 июня 1859 года, к 1865 году имели участие: В. Н. Латкин – 33½ пая, Е. И. Барановский – 3½ пая, Персин – 1 пай, П. И. Крузенштерн – 20 паев, М. К. Сидоров – 27 паев (остальные 15 паев были оставлены для сотрудников)[628].

Спасение предприятия В. Н. Латкин и М. К. Сидоров видели в государственных заказах и субсидиях. Добившись в 1866 году Высочайшего разрешения на поставку к санкт-петербургскому адмиралтейству печорской лиственницы в течение пяти лет до 210 000 кубических футов на сумму до 231 000 рублей серебром, М. К. Сидоров сразу обратился к императору Александру II с прошением:

Находясь в столь бедственном положении, Товарищество осмеливается просить Ваше императорское величество о выдаче Товариществу всей контрактной суммы вперед, в том уверении, что выдача просимой суммы не только не уменьшит, но увеличит средства государственной казны, ибо с помощью этой суммы Товарищество будет иметь новую возможность отпускать за границу печорские произведения в обширных размерах, – развивать морские звериные промыслы, – основание коммерческому флоту. Для обеспечения правительства в верном употреблении испрашиваемой суммы и своевременного возврата оной, Товарищество просит выдать сумму известному Петербургскому банкирскому дому А. Д. Гитшов и К, который изъявил согласие дать обязательство – расходовать исключительно в Печорском крае, на разработку и отпуск произведений края на заграничные рынки[629].

Как и во многих других написанных М. К. Сидоровым прошениях такого рода, мы видим здесь искреннюю убежденность предпринимателя в том, что, хотя сейчас его дело пребывает в совершенно «бедственном положении», оно вместе с тем находится буквально в одном шаге от грандиозного успеха. Все, что нужно для решительного прорыва, – это получение «всей контрактной суммы вперед». Никаких расчетов в подтверждение этого тезиса не приводится. Единственным аргументом М. К. Сидорова оказываются его визионерские видения: отпуск за границу печорских произведений «в обширных размерах», развитие морских промыслов и создание национального торгового флота. В таком состоянии – одновременно на грани банкротства и триумфа (по крайней мере, в представлении М. К. Сидорова) – Печорско-Обское товарищество продержалось еще десять лет.

В эти годы М. К. Сидоров неоднократно ходатайствовал о предоставлении компании правительственных субсидий. В 1867 году он просил министра финансов М. Х. Рейтерна «о пособии в 300 тыс. руб. на десять лет с обязательством платить ежегодно равными частями»[630]. Указанное пособие М. К. Сидоров просил выдать тому же банкирскому дому «А. Д. Гитшов и Ко» «с обязательством деньги эти употреблять исключительно в Печорское дело». В случае получения ссуды банкирский дом А. Д. Гитшов и Ко брался обеспечить сбыт «произведений, выработанных на Печоре» и из вырученных денег – «исключительно заграничным золотом» – выплатить правительственную ссуду[631]. Отказ в удовлетворении ходатайства «за неимением средств» не остановил М. К. Сидорова. Изучив отчеты Государственного банка, он узнал, что «в оном находится без всякого употребления в течение продолжительного времени, до нескольких миллионов рублей билетами государственного казначейства… до 20 млн руб.», и просил министра финансов М. Х. Рейтерна поместить «ныне мертвый капитал для Банка» в «печорское дело»:

Капитал, затраченный в Печорском крае на производство лесных операций, на промыслы, на построение судов и кораблей, даст казне возможность получать из того края ежегодный доход, равный выданному пособию, независимо от возврата оного (sic! – М. А.). Сумма сия будет поступать платою попенных денег за лес, взносом казенных повинностей, погашением недоимок прежних лет и косвенными налогами; а выработанные на том капитале произведения края составят важную статью внешней торговли[632].

Как видно, единственным способом применения капиталов М. К. Сидоров считал их вложение в промышленные предприятия. Банковские капиталы были в его представлении «мертвыми». Борясь за их получение для своего дела, М. К. Сидоров апеллировал к нуждам Печорского края. «От благосклонного воззрения Вашего Высокопревосходительства на мое ходатайство, – писал он министру финансов М. Х. Рейтерну, – зависит благосостояние 20-тысячного голодающего населения Печорского края и будущее развития в оном промышленной и торговой деятельности»[633].

Высказывая в целом благосклонное отношение к частной инициативе по освоению Севера России, правительство не намеревалось поддерживать компанию, не сумевшую за восемь лет заработать ни одного рубля. В ответ на ходатайство В. Н. Латкина о правительственном пособии товариществу министр финансов М. Х. Рейтерн задал ему прямой вопрос: «Почему печорское дело не приносит до сего времени товариществу никакой выгоды и не значит ли это, что оно не может развиться и не заслуживает ни помощи, ни содействия?» Объясняя неудачи предприятия высокими непредвиденными расходами «по новости дела и неизвестности местных условий» (то есть фактически признавая изначально авантюрный характер печорского прожекта), В. Н. Латкин представил всю деятельность компании как «приготовительную работу» к промышленному освоению Печорского края:

…ими [компаньонами] оплачены исключительно такие работы, которые принесут выгоду только в будущем, и выгодами этими в самом большом размере воспользуется государство и население края и будут пользоваться ими в далеком будущем в постоянно разрастающей прогрессии…

Смею думать, что означенными приготовительными работами сделано значительное государственное приращение, потому что с сего времени Печорский край уже не останется в бездействии…

…если в Архангельске существовало в продолжении 150 лет и существует поныне несколько значительных торговых домов, разбогатевших от лесной торговли, существовало и существует кораблестроение и значительная отпускная торговля, то нет никакого повода отвергать, что Печорскому краю должно предстоять еще лучшее положение, вследствие соседства с ним Западной Сибири, могущей дать огромное количество товаров для внешнего отпуска.

…выгоды, доставленные моими работами, смею думать, не заслуживают того, чтобы правительство воспользовалось ими безвозмездно. Но я не желаю возмездия – испрашивая ссуду, я имел ввиду ни один только личный интерес, но развитие промыслов и торговли в Печорском крае и благосостояние его населения[634].

Таким образом был сформулирован ставший позже расхожим тезис о безвозмездном вкладе «ревнителей Севера» в освоение Печорского края. Точно так же как в это же время Российская Американская компания (РАК) ставила столичные власти перед фактом занятия ею стратегически важных территорий на Дальнем Востоке, требуя инкорпорации последних в имперское тело, В. Н. Латкин, М. К. Сидоров и П. И. Крузенштерн – вместе и по отдельности – заявляли правительству о сделанном ими «значительном государственном приращении» на Севере России, надеясь, что имперский центр не сможет отказаться от преподнесенного дара и предоставит компании государственную поддержку. Однако значимость устьев Печоры и Амура в глазах обитателей высоких кабинетов была далеко не равноценна. Кроме того, РАК являлась в этом деле ширмой имперской дальневосточной политики, тогда как Печорско-Обская компания действовала на собственный страх и риск. Наконец, ее возможности даже близко не могли сравниться с возможностями РАК[635]. На рубеже 1860–1870-х годов с целью получения средств для продолжения «печорского дела» П. И. Крузенштерн и М. К. Сидоров трижды безуспешно пытались купить Березовские рудники «для добычи золота вместе с правом разработки на площади их золотоносных россыпей»[636].

К 1874 году, то есть ко времени окончания 12-летней привилегии, Печорско-Обская компания, к этому времени «состоящая в лице одного деятеля Сидорова»[637], смогла вырубить из дозволенных ей 360000 деревьев «меньше 20 тыс. дерев»[638]. Вместе с тем только на промеры устья Печоры за это время было потрачено, по данным М. К. Сидорова, 1200000 рублей серебром. Поэтому в 1874 году М. К. Сидоров обратился в Министерство государственных имуществ с просьбой разрешить ему в возмещение понесенных «в пользу своему отечеству» расходов «вырубить [на Печоре] без всякого исключительного права в продолжении 5–6 лет до 100 тыс. дерев»[639]. Получив отказ, М. К. Сидоров передал правительству, как это было предусмотрено Высочайше утвержденным мнением Государственного совета 5 ноября 1862 года[640], всю лесозаготовительную, навигационную и причальную инфраструктуру компании «без всякого вознаграждения»[641].

2.6. Банкротство и судебные тяжбы

Когда в середине 1860-х годов ценой значительных затрат и усилий печорский лес был доставлен на европейские рынки, выяснилось, что его востребованность там была крайне низкой. 2 октября 1867 года живший в то время во Франции Г. Шлиман сообщил М. К. Сидорову: «По уведомлениям Г. г. G. Schroder and Cо [Шредер и Ко – торговые партнеры Г. Шлимана] в Гамбурге образцы Ваши были ими получены, но оказались слишком мягкими для кораблестроения, – а для других целей Ваше дерево в Гамбурге употреблять невозможно, по случаю дешевых цен немецким доскам»[642]. Кроме того, М. К. Сидорову пришлось заплатить за «хранение леса в складах», отчего тот значительно возрос в цене. В итоге отправленный с Печоры в 1865–1866 годах в Англию и Голландию лес был в следующие три года продан торговым домом «Гитшов и Ко» «дешевле фрахта за перевозку» и вместо прибыли Печорско-Обская компания получила сначала счет в 115391 рубль, а после того как отказалась его оплатить – иск на ту же сумму. Ответчик утверждал, что торговый дом «Гитшов и Ко» искусственно занижал продажную цену печорского леса, чтобы «захватить в свои руки Печорское дело»[643]. Тяжба тянулась более десяти лет. В 1880 году IV департамент Правительствующего сената вынес решение в пользу торгового дома «Гитшов и Ко». Не принесли Печорско-Обской компании никакой прибыли и поставки печорского леса российскому Адмиралтейству. Из-за больших расходов, связанных с его доставкой, высокой стоимости фрахта и значительных страховых издержек печорский лес оказался неконкурентоспособным как на внешнем, так и на внутреннем рынке. Подмена делового планирования мечтаниями обернулась банкротством Печорско-Обской компании.

Ответственность за провал «печорского дела», который стал очевиден уже к концу 1860-х годов, компаньоны возлагали в первую очередь друг на друга. П. И. Крузенштерн, воспринимавший своих партнеров исключительно как инвесторов и весьма неохотно согласовывавший с ними свои действия, утверждал, что «дело от распоряжений сделанных по большинству голосов товарищей идет плохо и в будущем пойдет еще хуже»[644]. В свою очередь, В. Н. Латкин и И. А. Нелидов, приписывая себе все практические результаты деятельности товарищества, заявляли, что «Крузенштерн в течение многих лет распоряжаясь деньгами, не сделал ничего, кроме волока [между Печорой и Вычегдой], не принесшего никакой пользы, истратив на дело значительные капиталы»[645]. Оба компаньона были «совершенно согласны, что Крузенштерн очень легко может повредить делу, и преднамеренно и по неопытности ведения дел, может отдалить окончание его»[646].

Выступая в Санкт-Петербургском отделении ОДСРТМ в 1877 году, когда Печорско-Обская компания уже прекратила существование, М. К. Сидоров представил П. И. Крузенштерна главным виновником ее краха:

Крузенштерн… сам опасался плавать по Печорскому заливу. В 1859 году, когда образовалось Печорское лесное товарищество, Крузенштерн, принявши на себя обязанность зафрахтовать иностранные корабли и получивши на это от товарищества громадные суммы… не отыскал ни одного желающего плыть на Печору. Словом, он взыскивал с товарищества десятки тысяч рублей за мнимые его услуги товариществу, которому он нисколько ничем не помог… Управление морским делом, вверенное Печорским товариществом обоим Крузенштернам [Павлу Ивановичу и его сыну Павлу Павловичу], окончательно его расстроило… Печорское товарищество от желания иметь во главе своего управления патриотов из наших замечательных русских мореплавателей разорило многих[647].

Разногласия компаньонов вылились в ряд судебных разбирательств, первое из которых возникло уже в 1860 году. Тогда, вероятно под влиянием своего брата, опытного администратора, сенатора Н. И. Крузенштерна[648], которому находящийся преимущественно на Печоре П. И. Крузенштерн предоставил «полную доверенность, чтобы действовать на месте его при обсуждении и разрешении всех вопросов и распоряжений по делу товарищества»[649], капитан-предприниматель предложил В. Н. Латкину и И. А. Нелидову перезаключить контракт с тем, чтобы вернуть себе дарованные Высочайшими повелениями права и привилегии на лесоэкспортные операции[650]. В. Н. Латкин и И. А. Нелидов вполне ожидаемо отклонили это предложение. Более того, впредь до получения 25-летней привилегии на экспорт печорского леса они отказались выплачивать П. И. Крузенштерну обещанные ему ежегодно 4000 рублей серебром[651]. Когда же привилегия была получена, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров вновь отказали П. И. Крузенштерну в ежегодных выплатах под предлогом того, что они рассчитывали на привилегию сроком на 25, а не на 12 лет[652].

В 1864 году IV департамент Правительствующего сената (тот самый, в котором состоял Н. И. Крузенштерн) вынес по делу контр-адмирала П. И. Крузенштерна с В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым решение, обязывающее последних выплатить истцу задолженные ему по условиям договора от 30 июня 1859 года 20000 рублей[653]. Это решение было обжаловано М. К. Сидоровым, а дело передано в Санкт-Петербургский коммерческий суд, постановлением которого от 24 апреля 1867 года контр-адмиралу П. И. Крузенштерну в удовлетворении его иска было отказано[654]. В ответ на это П. И. Крузенштерн подал апелляционную жалобу в IV департамент Правительствующего сената, который решением от 10 января 1868 года обязал В. Н. Латкина и М. К. Сидорова к выплате П. И. Крузенштерну с процентами и неустойкой 20005 рублей и сверх того к уплате штрафа (1000 рублей 25 копеек) и гербовых пошлин (56 рублей), о чем известил Санкт-Петербургский коммерческий суд указом от 11 июня 1868 года. Большая часть взыскания возлагалась на В.Н Латкина, но, поскольку 28 сентября 1867 года он скончался, Санкт-Петербургский коммерческий суд постановил 13 февраля 1869 года взыскать безраздельно всю сумму с М. К. Сидорова. (Только после смерти В. Н. Латкина выяснилось, что, истратив все свои средства на «печорское дело», он остался должным своим кредиторам гигантскую сумму – 600000 рублей[655].) В марте 1869 года М. К. Сидоров направил частную жалобу в IV департамент Правительствующего сената, в которой заявил, что готов «удовлетворить взыскание только с той части суммы, какая причитается на мою часть по числу принадлежащих мне в Печорском деле паев». Остальную часть взыскания М. К. Сидоров просил «обратить на Латкина», для чего «настоящее дело препроводить в Санкт-Петербургский сиротский суд, при котором учреждено над имением Латкина, по случаю смерти его, опекунское управление»[656]. 30 октября 1869 года, рассмотрев жалобу М. К. Сидорова, IV департамент Правительствующего сената оставил свое решение в силе, о чем Санкт-Петербургский коммерческий суд уведомил М. К. Сидорова 25 января 1870 года[657]. Оставалась лишь одна инстанция, к которой мог обратиться предприниматель. 20 января 1871 года он подал Всеподданнейшую жалобу императору Александру II. В ней, ссылаясь на постановление Товарищества от 18 мая 1863 года, определившее, что платежи П. И. Крузенштерну по 4-му пункту условия 30 июня 1859 года должны производить все товарищи-вкладчики по числу паев, М. К. Сидоров резонно замечал:

Если на основании выражения «безраздельно» можно было взыскивать с одного меня всю присужденную с меня и с Латкина сумму, то почему же взыскание всей этой суммы нельзя было обратить на одного Латкина? Если на этом основании можно было подчинить одного из нас произвольному, не основанному ни на каком законе, требованию, то почему же нельзя было на том же основании подчинить ему и другого?[658]

М. К. Сидоров просил императора отменить решение IV департамента Правительствующего сената и «суммы взыскивать ни с одного меня, а с меня и Латкина по числу принадлежащих каждому из нас паев»[659]. Император не принял жалобу, и до конца своих дней М. К. Сидоров расплачивался с П. И. Крузенштерном.

До тех пор, пока к концу 1860-х годов банкротство Печорско-Обской компании не стало совершенно очевидным, представители спорящих в судах сторон неоднократно задавались вопросом: кто оказался в выигрыше от сделки – купцы или адмирал? Как это часто бывает в подобных случаях, каждая сторона считала себя потерпевшей. Не вдаваясь в юридические тонкости, рассмотрим их аргументы как ключи к пониманию того, что польский историк-экономист В. Куля называл типичным экономическим поведением[660], – в данном случае представителей двух разных социальных слоев российского общества переходного периода.

Обеим сторонам государственная привилегия представлялась тем единственным рычагом, с помощью которого можно было извлечь прибыль из заведения промышленности в Северном крае и без которого не имело смысла приниматься за дело. При этом П. И. Крузенштерн воспринимал государственную привилегию как награду за личные заслуги. В своих ходатайствах он неоднократно указывал: «Испрашиваемая мною 25-летняя привилегия есть именно то вознаграждение, которого я ожидаю теперь у Правительства. На привилегию эту нужно смотреть как на справедливую дань тех трудов и жертв, которые я предпринимал»[661]. Отсюда проистекал используемый П. И. Крузенштерном со ссылкой на неких «правительственных лиц» аргумент, согласно которому он не имел право «уступать» В. Н. Латкину и И. А. Нелидову Высочайше дарованные лично ему права и привилегии[662]. Но то, что дворянин-моряк пытался преподнести судьям как неотчуждаемый в силу своей едва ли не сакральной природы дар, для купцов было лишь объектом совершенно законной купли-продажи. И здесь Высочайшей воле противопоставлялся договор, который 30 июня 1859 года был заключен, а 8 июля того же года – явлен в Санкт-Петербурге у Маклерских дел, то есть записан в книге маклера Янкина под № 192[663]. Коммерческий суд принял сторону купцов. Попытки П. И. Крузенштерна прибегнуть к защите влиятельных покровителей также ни к чему не привели. Отвечая на его претензии к В. Н. Латкину и И. А. Нелидову, представитель последних А. Н. Барановский замечал: «Никакая протекция, никакая власть не защитит того, кто нарушил контракт, и при том, чем выше лицо, которое бы решилось защищать неправую сторону, тем труднее ему будет идти против закона»[664].

И все же, кто кого обыграл? При всей рискованности однозначного ответа на этот вопрос, пожалуй, пальму первенства стоит отдать флота капитану 1-го ранга, с 1864 года – контр-адмиралу, а с 1869 года – вице-адмиралу П. И. Крузенштерну. А. Н. Барановский совершенно справедливо писал в 1860 году:

Нелидов и Латкин выдали Крузенштерну 10000 руб. сер. в то время, когда дело ничего не стоило, когда отпуск леса за границу не был еще разрешен, возможность прихода кораблей подвержена была крайнему сомнению; ибо устье Печоры не было исследовано, фарватер мало был известен и до сих пор еще существует едва ли не общее мнение, что в устье Печоры корабли входить не могут; следовательно в то время, когда Крузенштерну выданы были деньги и заключен контракт, тогда все кондиции контракта были чрезвычайно выгодны для Крузенштерна и чрезвычайно рискованны для Нелидова и Латкина[665].

В 1870 году по тому же поводу М. К. Сидоров высказался более лаконично, но не менее ясно:

…самое утверждение компании [5 ноября 1862 г.] последовало не на имя Латкина, а на имя капитана 1-го ранга, ныне контр-адмирала Крузенштерна, который выговорил себе 1/5 часть доходов без взноса на производство дела капитала и получил еще наличными 30000 рублей серебром [за исходатайствование 12-летней привилегии на продажу печорского леса][666].

Как замечали современники, результаты трудов М. К. Сидорова оказывались «менее всего материально выгодными для него самого»[667]. То же самое говорилось и о его тесте и компаньоне: «Коммерческие предприятия не особенно удавались Латкину»[668]. Оба совершенно разорились, израсходовав все добытые на золотых приисках Восточной Сибири капиталы на различные прожекты по промышленно-транспортному освоению Севера России, среди которых наиболее масштабным было «печорское дело». М. К. Сидоров пережил В. Н. Латкина на двадцать лет, но, как и его тесть, завершил свои дни в бедственном положении, осаждаемый со всех сторон кредиторами.

Глава 3

«Чисто вписано в бумаги…»: проблемы северной логистики

Чисто вписано в бумаги,

Да забыли про овраги,

Как по ним ходить.

Толстой Л. Н. Песня про сражение на реке Черной 4 августа 1855 [669]

Учредители Печорско-Обской компании заявляли, что будут работать непосредственно с конечными потребителями своего товара. Таким образом они рассчитывали извлечь из предприятия максимум прибыли, в отличие от других отечественных экспортеров, которые, как утверждали В. Н. Латкин и М. К. Сидоров, уступали значительную часть доходов посредникам (комиссионерам и перевозчикам). На этом основании В. Н. Латкин называл своих конкурентов по экспортным операциям приказчиками иностранных компаний, в то время как Печорско-Обская компания претендовала на полную деловую самостоятельность[670]. В действительности найти прямых покупателей для совершенно нового, еще неизвестного потребителям продукта было крайне сложно. Поэтому, вопреки собственным заявлениям, на практике Печорско-Обская компания прибегала к услугам комиссионеров. Ее основным партнером был упомянутый выше английский торговый дом «Гитшов и Ко», бравший на себя обязательства по реализации печорского леса в Англии и Голландии[671]. Фрахтом судов по поручению компании занималось Петербургское техническое агентство для выписки заграничных произведений[672]. В некоторых случаях договоры с судовладельцами о перевозке печорского леса компаньоны заключали самостоятельно. Все перевозчики грузов Печорско-Обской компании на европейские рынки были иностранными. В будущем компаньоны планировали построить собственные корабли, но в настоящем они были вынуждены обращаться к зарубежным судовладельцам, силами которых на Севере России осуществлялись почти все дальние перевозки. После доставки груза фирмы-получатели расплачивались с компанией через Лондонский банк[673].

Во главе Печорско-Обской компании стояли ее учредители. Все важнейшие решения принимались ими в Санкт-Петербурге на общих собраниях общим согласием[674]. Печорское агентство компании размещалось близь устья Печоры, в селе Куя, являвшемся, по словам распорядителя компании Н. Оленникова, последним населенным местом русского царства на севере Печорского края[675]. В Куе находилась материальная база компании, там же зимовала шхуна П. И. Крузенштерна «Ермак», на которой он вместе с сыном, П. П. Крузенштерном, исследовал Печорское море. В 1864 году управляющий делами компании Н. Оленников доставил в Кую купленный М. К. Сидоровым пароход[676]. На месте деятельность компании вел «главный распорядитель по лесной операции на Печоре», именуемый также агентом[677]. Для отдельных заданий нанимались управляющие и поверенные лица (распорядители)[678]. Перед компанией стояло три главных взаимосвязанных логистических задачи: во-первых, наладить вырубку и сплав леса к побережью Северного Ледовитого океана; во-вторых, создать портовую инфраструктуру для кораблей-перевозчиков; и, в-третьих, найти и обустроить путь между Печорой и Обью для получения доступа к сибирскому лесу.

Нельзя не заметить, что для осуществления такого внушительного объема работ требовались значительные трудовые ресурсы, между тем население огромного Печорского края, заключавшегося «в пределах Ледовитого Океана с севера, хребта Уральских гор с востока, истоков р. Камы с юга, и наконец истоков рр. Вычегды, Выми и Мезени, с запада»[679], составляло, по официальным данным, не более 20000 человек, рассеянных по деревням и выселкам на морском побережье и по руслам рек[680]. «Архангельский сборник» за 1865 год сообщал, что «вся масса оседлого народонаселения [Печорского края] простирается только до 8.800 душ муж. пола, и степень населенности края… представляет самый жалкий вывод: одна ревизская душа муж. пола (не считая самоедов) приходится на 3,935 десятин»[681]. Учредители Печорско-Обской компании постоянно говорили о том, как они осчастливят местное население, предоставив ему рабочие места и обеспечив возможность сбыта местных товаров. Однако найти на Печоре необходимое количество квалифицированных работников оказалось крайне сложно. И это было лишь одно из множества препятствий, с которыми пришлось столкнуться компаньонам. История Печорско-Обской компании интересна прежде всего как наглядный пример попытки практического воплощения прожекта.

3.1. «Глаз видит, да зуб неймет»: заготовка леса в Печорском крае

По данным Лесного департамента, в Печорском крае имелось 16500000 десятин нетронутого леса, дающего ежегодный прирост до 744000 большемерных дерев[682]. В описании Печорского края, составленном штабс-капитаном Боровским в 1853 году по поручению Министерства государственных имуществ, сообщались следующие сведения:

Средний запас на 1 десятине может быть принят дерев достаточных корабельных размеров, годных – 6; и перестойных или фаутных – 6; и дерев приспевающих и на впредь благонадежных – 10. Всего в разных местностях по течениям 50 рек и речек дерев корабельных размеров ныне годных – миллион, и фаутных, перестойных, годных разве на вырубку мелких частей – миллион же[683].

Иначе говоря, половина печорских лесов признавалась специалистами не удовлетворяющей требованиям кораблестроения. Посетивший в 1857 году Печорский край известный географ И. Ф. Штукенберг посчитал всю местную лиственницу фаутной и негодной «ни для кораблестроения, ни для другой какой-либо надобности»[684]. Однако учредители Печорско-Обской компании не соглашались с такими оценками качества печорской древесины. По их мнению, даже если значительную часть печорских лесов и составляли фаутные деревья, то количество остальных, пригодных для кораблестроения, все равно было более чем достаточным с точки зрения целей предприятия. Так, по оценкам В. Н. Латкина, основной массив печорских лесов, произрастающих на территории Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии и Мезенского уезда Архангельской губернии, составлял до 36 000 000 десятин,

но положим, что оказалось бы всего только сотая часть, т. е. 360 т. десятин хороших лесов в местах, доступных для вырубки и сплава. Разделяя вырубку этих 360 т. десятин на 50 лет, в которые может подрасти молодой лес, и предоставляя на вырубку 7,200 десятин в год, с тем, что на каждый вырублено будет по 50 дерев, из которых было бы годных для приготовления досок 100 бревен, то и тогда отпуск лесов можно бы довести до 700 т. бревен. Заготовление и сплав их доставили бы много выгод бедным обитателям этого края, а с этим вместе здесь развились бы и другие промыслы. Если же – и что всего вероятнее – лесов годных откроется из 36 миллионов десятин пятидесятая часть, т. е. 720 т. десятин, то какие огромные выгоды представляет этот, теперь дикий край, на пользование в будущем, и сколько источников доходов может быть открыто в нем, когда проникнет сюда промышленность, когда проложит она пути свои через болотные дебри и откроет плавание по широким рекам этих пустынь![685]

По сравнению с другими задачами заготовка леса казалась наименее сложной. Воображение компаньонов рисовало самые радужные картины: неисчислимые природные богатства можно было просто взять и превратить в деньги. Однако чем больше они втягивались в лесозаготовительные работы, тем с большим числом трудностей сталкивались. Очень скоро выяснилось, что представляющие для Печорско-Обской компании главный интерес толстоствольные сосновые леса «растут большею частью в значительном расстоянии от рек на боровых местах. Доставка таковых лесов по рекам должна быть сопряжена с большими трудностями»[686]. Много лет спустя, подводя итоги своей предпринимательской деятельности в Северном крае, П. И. Крузенштерн писал о местных лесных богатствах: «Про Печорский край можно сказать: глаз видит, да зуб неймет»[687]. Действительно, летом 1855 – осенью 1856 года, когда по Высочайшему дозволению П. И. Крузенштерн «в виде опыта» вырубил на притоках Средней Печоры 1200 и на притоках Верхней Печоры 1300 лиственничных деревьев, он не смог доставить их даже на главное русло реки[688]. Оказалось, что «притоки реки Печоры требуют значительных издержек для очистки их от валежника», лишь несколько плотов удалось «спустить не более как на 100 верст»[689].

Не менее сложным препятствием были бюрократические буреломы. Они возникали из-за столкновения сложившихся еще в XVIII веке двух противоположных подходов к лесным ресурсам страны – охранительного (сберегающего) и коммерческого (добывающего). Дефицит леса вблизи верфей порождал государственные меры, направленные на строгий учет и защиту лесов, но в то же время экспортная торговля древесиной приносила казне существенную прибыль. Лесопромышленники часто оказывались главными жертвами этой непростой дилеммы[690]. В 1850–1860-х годах на умонастроения чиновников Министерства государственных имуществ большое влияние оказывал утвердившийся в немецкой науке о лесном хозяйстве величайший страх перед «умиранием лесов» (Waldsterben). Вслед за европейскими лесными специалистами прошедшие у них выучку российские лесоводы обвиняли частных собственников в безответственной вырубке лесов, которая могла привести к исчезновению лесов во всей стране, как это уже произошло во Франции и Германии. При этом нагнетание страха по поводу исчезновения лесов в России не опиралось на какие-либо статистические данные, но «было важным риторическим ходом в попытке установить власть лесоводов и государства и заставить российских помещиков, владевших лесами, использовать их разумно»[691]. Эта административная озабоченность была характерна и для тех мест, где помещиков не было. Так, оберегая природные ресурсы от «истребления», Архангельская палата Министерства государственных имуществ крайне неохотно выдавала разрешения на вырубки (билеты) в лесах Северного края. Казна стремилась поставить на учет буквально каждое дерево[692]. В то время как большинство экспертов Лесного департамента Министерства государственных имуществ сходились в том, что частная вырубка ведет к массовому уничтожению лесов империи[693], «ревнители Севера» утверждали, что на Печоре «ныне в один пожар, которые часто случаются, истребляется более леса, чем в 25-летний срок оный мог бы быть истреблен с тройным числом рабочих сил»[694]. Сто лет спустя статистические исследования советского историка М. А. Цветкова доказали правоту позиции В. Н. Латкина – П. И. Крузенштерна: никакого истребления казенных лесов в рассматриваемый период не происходило[695]. Но в 1850–1860-х годах в Министерстве государственных имуществ утвердилась иная точка зрения[696].

Когда весной 1857 года П. И. Крузенштерн обратился в Лесной департамент Министерства государственных имуществ с просьбой «дозволить ему на основе Высочайшего повеления порубку и сплав 500 сосновых дерев и 50 лиственничных дерев, ибо сосновые деревья своей удельной тяжестью могут значительно облегчить лиственничные плоты, из которых некоторые сплавленные в прошлом году в Лебяжий хур (приток Печоры) уже совсем затонули [тогда как] река Печора в разных местах имеет большие переборы [устар. – перекаты] и в таких местах каждый дюйм большой глубины плота может надолго остановить операцию сплава»[697], Лесной департамент удовлетворил его просьбу, но поручил Вологодской палате государственных имуществ пристально следить за тем, «чтобы не было вырублено больше деревьев и других пород, и чтобы как эти 500, так и ранее заготовленные 2500 лиственничных дерев не были употреблены Крузенштерном на его собственные [то есть помимо сооружения сплавных плотов] надобности»[698]. Совсем скоро, улучив агентов П. И. Крузенштерна в нарушениях, «местные начальники» наложили решительный запрет на дальнейшее проведение «лесной операции»[699]. Обращение П. И. Крузенштерна за защитой к управляющему Министерством государственных имуществ Д. П. Хрущеву не возымело действия. Министерство приняло сторону своих подчиненных, лишив П. И. Крузенштерна, по его словам, «всех выгод начатой с Высочайшего разрешения операции»[700].

С началом производства регулярных «лесных операций» силами созданной в 1858 году Печорско-Обской компании контроль за отбором вырубаемых деревьев со стороны Лесного департамента только возрос. В 1862 году компании было позволено в течение 12 лет вырубать до 30000 деревьев ежегодно. Таким образом, за все время действия привилегии компания могла вырубить не более 360000 деревьев, то есть в два раза меньше их ежегодного прироста. Хотя, как мы уже знаем, за весь период компаньоны не смогли вырубить деревьев в объеме даже одной годовой нормы, в 1862 году установленные Лесным департаментом ограничения казались им совершенно ретроградными. Кроме того, Печорско-Обской компании запрещалось рубить лес

1) ближе двухверстного расстояния от берегов рек…

2) ближе двух верст от жилых мест, чтобы не стеснить местных жителей в пользовании лесными материалами, и

3) на северной границе лесной площади, примерно на протяжении 200 верст от северных безлесных тундр внутрь края, т. е. к югу, для защиты страны от суровости северных ветров[701].

Между агентами компании и местными лесничими постоянно возникали конфликты. Перед представителями компании стояла непростая задача соблюсти одновременно требования Лесного департамента, радевшего за каждое дерево ценной породы, и требования заказчиков, рассчитывавших на приобретение первоклассной печорской лиственницы. Учет всего заготовленного леса производился уже в устье Печоры специально командированными туда чиновниками Министерства государственных имуществ. Подписанные ими и «главным распорядителем по лесной операции на Печоре» ведомости агенты компании сдавали в Вологодскую палату государственных имуществ, которая выставляла компании попенный счет и принимала оплату[702].

Для компаньонов чрезвычайно важно было найти такого потребителя печорского леса, который позволил бы им быть уверенными «в постоянном и регулярном несколько лет сряду сбыте… произведений, а также в верном достаточном и что важнее всего своевременном получении денег»[703]. Поскольку Морское министерство отказалось от предложений Печорско-Обской компании, то на протяжении всей своей деятельности она работала главным образом на внешний рынок.

Предметом особой заботы компании было качество экспортируемого леса. В составленной 13 мая 1861 года подробной Инструкции для главного распорядителя по лесной операции на Печоре компаньоны подчеркивали: «Хорошее качество лесного продукта, отправляемого за границу, составляет одно из оснований успеха, а потому необходимо иметь ввиду, чтобы ни одно бревно и ни один брус не были погружены в судно без предварительного тщательного осмотра и если дерево окажется нездоровым, с заболонью, с сучками или, наконец, с мертвою сердцевиною, – такое дерево ни в коем случае не должно быть допущено к погрузке»[704]. Поскольку количество дарованных компании печорских деревьев было строго лимитировано и лесничие вели по ним доскональный учет, тщательный отбор древесины следовало осуществлять уже на стадии вырубки. Каждое срубленное, но затем забракованное дерево оборачивалось для компании убытком. Напротив, каждое полностью соответствующее технологическим нормам – сулило высокую прибыль. «При самой рубке дерев должно избегать порубки с корня таких дерев, которые еще на корне потеряли свою жизнь, – предписывала Инструкция. – Деревы хорошие и крупные ценятся значительно выше, а потому для заграничной отправки гораздо выгоднее противу маломерных»[705].

Следуя указаниям компаньонов, их распорядители выискивали в печорских борах прежде всего высокие крупноствольные деревья[706]. Лес заготавливался в верховьях Печоры и оттуда сплавлялся к ее устью плотами[707]. У села Куя сплавленный лес выгружался на берег, где силами местного населения сортировался и распиливался, а лучшие бревна обтесывались в брусья[708]. Маломерный лес распиливался на доски, которые имели «размер от 1 до 3 дюйм, ширину от 7 до 11 дюймов и длину в 12, 20 и 25 фут». Они шли на изготовление «весел, мелких мачт и дощечек для бочек»[709]. Особую статью экспорта составляли мачтовые леса. Среди высоких крупноствольных деревьев распорядителям следовало отбирать деревья «сколь можно длиннее и толще без сучьев, даже без всяких сучьев… по размеру таковые, чтобы от тонкого конца на расстоянии 6,56 фут диаметр был не меньше 1/3 диаметра веток с толстого конца». Мачтовые деревья предписывалось загружать на корабли «нетесаными, в круглом виде»[710].

С места сортировки, обтески и распила лесоматериалы доставлялись к месту погрузки[711]. Создание собственной стивидорской (разгрузочно-погрузочной) службы не предусматривалось. Капитаны судов-перевозчиков должны были «иметь все необходимые для нагрузки крупных дерев принадлежности как то: лебедки, крюка, веревки и проч.» и осуществлять все погрузочные работы самостоятельно. Со своей стороны, для помощи экипажам грузить леса Печорская компания обещала предоставить «в распоряжение каждого капитана пришедших на Печору за лесом судов не менее 8 человек»[712]. Первоначально грузчики набирались из числа местных жителей. Распорядители компании положительно отзывались о работоспособности приверженных «деятельной и трезвой жизни» печорцев[713], но вскоре стало очевидно, что для выполнения разгрузочно-погрузочных работ необходимы «опытные люди»[714]. Во второй половине 1860-х годов Печорско-Обская компания привлекла специалистов из Архангельска и Казани[715]. Распорядители компании должны были следить за тем, чтобы суда отправлялись в обратный путь с максимальной загрузкой. В первую очередь на борт поднимались мачтовые леса и бревна из крупноствольных деревьев. «Для полноты груза и для пополнения пустот» следовало загружать бревна и доски из маломерных деревьев[716].

В условиях отсутствия какой бы то ни было портовой инфраструктуры проведение разгрузочно-погрузочных работ было сопряжено со значительными трудностями. Прибывавшие за лесом корабли вставали на рейд. Сначала с них выгружали балласт, затем с берега к кораблям отправлялись плоты с деревом. Из-за приливов и отливов плоты часто относило от кораблей обратно к берегу далеко вверх или вниз по течению. Оттуда деревья уже не связанными между собой или небольшими «пучками» снова «были доставляемы к кораблям по мере требования»[717]. Неудивительно, что при этом значительная часть леса терялась. «Из этого числа [1300 дерев] по мере подводки к кораблям и от бортов самих кораблей унесло в море около 300 дерев… от двух кораблей „Каррей Врейт“ капитан Флинт и „Вутгоуз“ капитан Эмбельтон унесло во время бури в море 250 мачтовых дерев по общей в 108 куб. фут каждое дерево», – сообщал в 1866 году распорядитель Печорской компании[718]. После каждой лесной операции распорядители и капитаны кораблей обменивались жалобами друг на друга. Распорядители винили капитанов в небрежности, а капитаны распорядителей – в нерасторопности и затягивании сроков погрузки[719].

Особенно болезненным был вопрос о распиле деревьев. Существовали общепринятые стандарты распила и штабелевки древесины таким образом, чтобы она могла компактно укладываться на транспортные суда. В случае отступления от стандартов заготовленный лес просто не помещался на кораблях или загружался с возникновением значительных «пустот». В середине 1860-х годов учредители Печорско-Обской компании инструктировали своих распорядителей:

Опыт показал, что корабли, грузившиеся на Печоре, погружали в себя только 2/3 того количества, которое они грузили по старым коносаментам [грузовым росписям] в Балтийском море. Причина тому та, что брусья на Печоре имеют большею частию только 30 фут длины, и все меры меньше или больше – в недостатке, почему при погрузке зачастую остаются пустые места, образующие такую большую разность в кубическом содержании. Поэтому необходимо, чтобы 1/3 до 1/2 изготовляемых брусьев состояло из таковых длиною начиная от 18 и более 42, потому что при недостатке этой длины при погрузке, фрахт так чрезвычайно дорог, что Печорское дело должно прекратиться, если не будут изготовляться все длины[720].

Стремясь взять на борт как можно больше груза, капитаны кораблей вопреки требованиям распорядителей Печорско-Обской компании, бывало, приказывали своим матросам «распиливать мачтовый лес на части для погрузки пустых мест кораблей»[721]. Подобные случаи приводили к длительным разбирательствам, но в итоге неизбежно оборачивались убытками для компаньонов. Кроме того, компания несла значительные расходы на содержание лоцманов для сплава леса по Печоре и ее притокам, браковщиков и стивидоров для погрузки деревьев:

Всех этих людей нужно было привезти на Печору за свой счет из отдаленных мест… и содержать их круглый год для того только, чтоб принять и отпустить один, два, или три корабля, между тем, как во всех старых портах содержание всех этих лиц, необходимых в каждом порту, составляет ничтожный, едва заметный расход для лесопромышленников. И все эти расходы падали на отпуск только нескольких сот дерев, так что стоимость каждого дерева, вследствие административных расходов, достигала невероятной цифры[722].

Иначе говоря, даже при том, что на европейских рынках печорская лиственница продавалась по самой высокой цене[723], вырубка леса на Печоре оказалась совершенно нерентабельной. На что же в таком случае рассчитывали компаньоны, упорно продолжая лесные операции? Они надеялись переломить ситуацию в свою пользу за счет наращивания объема поставок высококачественной древесины не только из Печорского, но и из Обского бассейна, за счет привлечения других сибирских товаров, наконец, за счет налаживания регулярного морского сообщения с устьем Печоры. Учредители Печорско-Обской компании были убеждены, что в конечном итоге им удастся если не занять место Архангельска в лесном экспорте, то, по крайней мере, существенно потеснить своих архангельских конкурентов.

3.2. «Вопрос чисто морской»: организация плаваний к устью Печоры

В середине XIX века устье Печоры считалось недоступным для морских судов из-за своей мелководности и высокой ледовитости. К тому же исследовавшие его в 1820-х годах под руководством Ф. П. Литке штурманы И. Н. Иванов, Н. М. Рагозин и И. А. Бережных установили, что «[печорский] фарватер всякий год значительно меняется как в положении, так и в глубине»[724]. Направленная Николаем I в 1830 году в Печорский край сенатская комиссия во главе с бывшим иркутским (1805–1806) и тобольским (1806–1807) губернатором А. М. Корниловым и бывшим олонецким (1804–1821) губернатором В. Ф. Мертенсом подтвердила наличие в крае природных запасов каменного угля, нефти, серных источников и деревьев поразительной толщины и высоты[725], но отвергла саму возможность их вывоза с Печоры морским путем. Вместо этого сенаторы предлагали соединить Печорский и Северодвинский бассейны каналом[726].

П. И. Крузенштерн первоначально думал о сбыте печорского леса через Индигскую губу, которую он исследовал в 1849–1850 годах[727]. В опубликованном в «Записках гидрографического департамента» отчете он отмечал важность реки Индиги «относительно водного сообщения Печорского края с Двинским, особенно относительно доставки лесов из первого». Вывоз леса из Печоры в Архангельск морским путем, помимо указанных трудностей, предполагал обход протяженного Тиманского берега, в то время как существовал другой, хорошо известный местным жителям волочно-речной путь:

Между реками Индигой и Соймой, притоком Печоры, есть два сообщения: южное, через большое Урдюкское озеро и северное, по озерам Индигским. Жители верхней Индиги, находясь с городком Пустозерским, лежащем на правом берегу Печоры, в торговом сношении, предпочтительно пользуются этим северным путем для отправления своих промыслов на карбасах, поднимающих до 500 пудов. Волок, разделяющий Индигские озера от реки Соймы, простирается на 3 ½ версты, переправа карбасов с грузом производится на оленях[728].

Этот путь П. И. Крузенштерн считал наиболее подходящим для осуществления планируемых им «лесных операций», но из-за сложной логистики в конце концов отдал предпочтение Северной Двине, куда решил доставлять печорский лес сухопутным путем через Вычегду. Он даже приступил к обустройству дороги на средства некоего Лярского, и, лишь когда последний вышел из дела, П. И. Крузенштерн принял предложение В. Н. Латкина об открытии «прямого» морского пути с Печоры[729].

Отстаивая преимущества устья Печоры перед другими возможными пунктами вывоза местных товаров[730], В. Н. Латкин точно так же апеллировал к собственному опыту и локальному знанию, но вопреки Ф. П. Литке и П. И. Крузенштерну утверждал, что льды не препятствуют доступу судов в устье Печоры. Дополнительным доказательством тому служили периодически поступавшие сообщения об успешных торговых плаваниях на Печору архангельских купцов: в 1854 году купец Горловнин «вез соль из Норвегии в Архангельск, но испугался неприятеля и укрылся в устье Печоры, где и реализовал соль», было известно, что «в устье Печоры торговать с чердынскими купцами» плавал купец Шабунин[731]. По мнению распорядителя Печорско-Обской компании Н. Оленникова, с точки зрения логистических задач условия устья Печоры были даже более благоприятными, чем условия устья Волги:

Никакого сравнения нельзя сделать между баром Печоры и барами, например, Волги и Дона. На Волге, в самом устье, три отмели, на которых… при самом большом нагоне воды из моря… не бывает глубже 9 футов… Глубоко сидящие морские суда останавливаются иногда в 80 верстах от берега и тут передают привозимые из Персии и Закавказья товары на мелководные речные баржи для доставки в Астрахань. На печорском баре наименьшая глубина 13 футов… печорский бар глубок и не представляет никаких затруднений для прохода судов довольно глубокой осадки[732].

Важно заметить, что, отдавая предпочтение Печоре, В. Н. Латкин руководствовался не столько логистическими (для большинства экспертов все-таки довольно сомнительными), сколько, если можно так выразиться, геостратегическими преимуществами великой северной реки. В. Н. Латкин исходил из того, что бассейны других крупных рек Северного края – Онеги и Северной Двины – были «захвачены» иностранными предпринимателями и потому закрыты для русских купцов[733]. Действительно, вывозить печорские товары через Архангельск можно было только посредством значительных уступок местным монополистам в лице «иностранной» компании Онежского лесного торга (см. о ней главу 5, параграф 5) и «подмазывания» губернских властей. Перенесение пункта вывоза печорских товаров, например на Индигу, означало бы сдачу печорского устья конкурентам, которые в обозримом будущем обязательно попытались бы закрепиться там. Неспадающий интерес к Печорскому краю со стороны как государства, так и деловых кругов убеждал в высокой вероятности такого развития событий. Значение Печоры заключалось в том, что из ее устья российскую и международную торговлю лесом можно было вести, минуя Архангельск. На отдаленной и неосвоенной Печоре В. Н. Латкин рассчитывал стать единственным полноправным хозяином. По мысли Василия Николаевича, со временем Печорский порт должен был составить конкуренцию Архангельскому порту, а Печорско-Обская компания – потеснить компанию Онежского лесного торга. Учитывая, что в это время главный потребитель корабельного леса на мировом рынке – Англия – проявляла повышенный интерес к древесине бореального пояса хвойных лесов Европы[734], у печорского предприятия, несомненно, были шансы найти потребителей и занять определенное место на лесоэкспортном рынке.

В. Н. Латкину удалось привлечь на свою сторону П. И. Крузенштерна, о чем свидетельствует представленный последним в начале 1854 года министру государственных имуществ графу П. Д. Киселеву план действий «для открытия свободного фарватера для транспортов и купеческих судов из Ледовитого моря в устье реки Печоры»[735]. Составленный в духе самого смелого северного прожектерства, новый план П. И. Крузенштерна разительно отличался от его прежних достаточно локальных инициатив. Теперь речь шла о создании в устье Печоры крупного лесозаготовительного центра, ориентированного на завоевание как внутреннего, так и международного лесного рынка. Признавая, что его предшественниками-исследователями Севера России было «доказано, что устье реки Печоры недоступно для судов со стороны моря, равно и устье реки Оби не представляет никакой к тому возможности», П. И. Крузенштерн был готов «с пламенным желанием отечественной пользы, с пожертвованием трудов и издержек… достигнуть желаемой цели»[736]. Грандиозность замысла раскрывалась в следующем пассаже:

Открытие прямого сообщения северной России с разными иностранными приморскими городами и рынками сделает в политическом и торговом отношении значительный перевес в пользу отечества нашего, ибо от устья реки Печоры до берегов Англии плавание несравненно и ближе, и безопаснее, нежели от Одессы. Наконец, ежели предприятие сие увенчается успехом, то сообщение Волги с Ледовитым морем посредством рек Камы и Печоры и таковое же между реками Обью и Печорой могут быть также открыты[737].

Иначе говоря, будущий Печорский порт представлялся В. Н. Латкину и П. И. Крузенштерну той точкой опоры, при помощи которой они могли не только потеснить своих региональных конкурентов, но и развернуть всю внутреннюю и внешнюю российскую торговлю с южного направления на северное. В процитированном фрагменте П. И. Крузенштерн во многом воспроизводил идеи В. Н. Латкина, мечтавшего о возрождении «древнего пути из цветущих долин Кашмира, Багдада и Дамаска через древний Самарканд и холодную Биармию к устьям Двины и Печоры»[738]. Не менее перспективным В. Н. Латкин считал соединение с устьем Печоры «удобным путем богатых продуктами зауральских округов», что позволило бы продвинуть «огромную массу произведений для отпуска в другие страны»[739]. В будущем компаньоны планировали построить собственный торговый флот, но первые партии леса оттуда должны были вывозиться «куда окажется наиболее выгодным… на кораблях разных наций, которые могут прийти за оным [лесом] в устье Печоры»[740].

В соответствии с разработанным П. И. Крузенштерном планом обустройства устья Печоры для приема морских судов, там, «в избранном удобном месте», следовало построить здания «для управляющего [лесными операциями], конторы [лесных операций], машинистов и рабочих, складочные амбары, сараи, кузницы, конюшни» и заложить «верфи для построения судов тех размеров и форм, кои окажутся по местности удобнейшими». Таким образом в устье Печоры возникло бы селение, для которого П. И. Крузенштерн обязывался построить церковь. Как профессиональный моряк Павел Иванович понимал, что прибытие кораблей на Печору будет сопряжено с целым рядом трудностей, возникающих «от частых и густых туманов, неправильных течений и множества неисследованных мелей и подводных камней при неимении вовсе точных карт»[741]. Поэтому особое внимание уделялось навигационному оборудованию устья Печоры и подходов к нему, а также созданию лоцманской службы. Фарватер Печоры, протяженностью в 40 верст[742], планировалось оборудовать стационарными и плавучими маяками. Лоцманская служба, в составе не менее шести человек, должна была обеспечивать встречу, проводку и обратный вывод в море транспортных судов. От лоцманов требовалось «знать не только главные фарватеры, но и все побочные». Кроме того, в устье реки должны были работать «один большой пароход мореходный для буксирования судов и один, меньших размеров, собственно, морской»[743]. В 1858 году П. И. Крузенштерн писал своим компаньонам:

Успех лесного предприятия на Печоре обусловлен двумя операциями: во-первых, заготовкой лесных материалов на устье Печоры; и во-вторых, на вывозе их морем на заграничные рынки. Вторая операция есть вопрос чисто морской. Дабы обеспечить доставку лесов морем необходимо нужно безотлагательно приняться за такие работы и устройства, без которых приход и уход кораблей будет весьма сомнителен, а понятно, что первая неудача может иметь самые вредные последствия для дальнейшего развития дела[744].

План П. И. Крузенштерна был принят Печорско-Обской компанией, по поручению которой весной 1859 года П. И. Крузенштерн отправился на север «для проверки прежних исследований фарватера в устье Печоры»[745]. В 1860 году он передал компании составленные им карты русла реки, таблицы приливов и отливов[746]. Кроме того, он нанял в Финляндии лоцманскую команду, силами которой фарватер в устье Печоры был обставлен бакенами, а на Болванском Носу на острове Вайгач, острове Варандее и в ряде других мест были установлены навигационные знаки[747]. Однако эти меры оказались недостаточными для обеспечения морской части «печорского дела». В 1860 году из четырех кораблей, зафрахтованных Печорско-Обской компанией для вывоза заготовленного леса, первый корабль – «Спекуляция» (Великобритания) – погиб на окружающих устье Печоры мелях, так называемых Гуляевых Кошках; второй – «Мартин Фридрих» (Пруссия) – был раздавлен льдами; третий – «Орин» (Франция) – встретив льды, вернулся назад; и только четвертый – «Диана» (Великобритания), под управлением капитана Р. Стерри – беспрепятственно достиг устья Печоры, нагрузился лесом и доставил его в Нант[748]. Хотя счет был явно не в пользу компании, «ревнителям Севера» удалось доказать возможность сбыта печорских лесов морским путем.

«Диана» открыла морской путь на Печору[749]. В последующие годы все другие зафрахтованные Печорской компанией суда шли ее путем, вставали и загружались лесом на месте ее стоянки – у мыса Иевская Лопатка на восточном берегу Болванской губы[750]. Стоянка имела «23 футовую глубину», что выгодно отличало ее от множества других мелководных заливов и бухт устья Печоры[751]. Именно эту стоянку кораблей М. К. Сидоров называл «Печорским портом»[752]. Когда в начале 1861 года компания заключила контракт с сыном П. И. Крузенштерна лейтенантом флота П. П. Крузенштерном на исследование фарватера для входа кораблей в устье Печоры, ему было поручено с особым вниманием изучить «новый фарватер между Гуляевскими кошками, где в прошлом году прошел капитан R. W. Sterry на корабле „Диана“ и обставить его навигационными знаками»[753].

Беспрепятственный проход кораблей в устье Печоры являлся ключевым элементом всего предприятия. Высочайшие привилегии, соглашения и уступки компаньонов, их капиталы и все уже затраченные усилия могли принести результат лишь в случае исполнения этого условия. Все «печорское дело» было подвешено на тонкую ниточку, обозначавшую путь судов к Иевской Лопатке. Его безопасность должна была обеспечить лоцманская служба Печорской компании. «Непосредственное и полное заведывание и ответственность за лоцманскую команду» были возложены на П. П. Крузенштерна[754]. Однако он не успел выполнить весь порученный ему план работ до отбытия в августе 1862 года в организованную М. К. Сидоровым экспедицию с целью открытия морского пути на Енисей. Экспедиция не достигла поставленной цели (см. главу 4, параграф 2), а обустройство навигационных знаков на Гуляевых Кошках было поручено «сотруднику по лесной операции» А. Л. Гаазе[755]. Решению этой самой по себе непростой задачи мешала острая нехватка кадров и материальных ресурсов[756]. Вместо необходимых четырех лоцманских судов компания смогла обзавестись только двумя («Эмбрио» и «Гаазе»)[757]. А. Л. Гаазе не смог нанять работников из числа печорских обитателей, а в 1862 году между ним и шкипером тогда еще единственного компанейского лоцманского судна произошел конфликт, в результате чего выход лоцманов в море в этом году был сорван[758]. Отвечая на выплеснувшуюся на страницы печати едкую критику Печорско-Обской компании, В. Н. Латкин восклицал: «Где же нам, частным предпринимателям, без всякого пособия со стороны правительства, устроить в то же время, и лоцманскую команду, и хорошие лоцманские карбасы и измерить фарватер в этом обширном лимане!»[759] Обратим внимание на характерную для прожектерства жалобу об отсутствии «всякого пособия со стороны правительства». В публицистике «ревнителей Севера» из подобных жалоб родится тезис об обязанностях государства перед отечественными коммерческими компаниями (см. главу 5, параграф 6).

В 1861 году за печорским лесом пришли только три корабля, все из Англии. Компания смогла зафрахтовать их лишь «с большими усилиями и пожертвованиями»[760]. И хотя «все они благополучно вошли в Болванскую губу и нагрузились лесом; два из них прибыли в Бордо и один в Лондон»[761], в 1862, 1863 и 1864 годах товарищество не зафрахтовало на Печору ни одного судна[762] (по другим данным, в 1864 году на Печору приходил один корабль[763]). Ситуация изменилась после того, как в 1864 году «печорское дело» было фактически передано М. К. Сидорову. Ему до некоторой степени удалось мобилизовать материальные и человеческие ресурсы Печорско-Обской компании, что дало очевидные положительные результаты. Во многом благодаря взявшему на себя всю лоцманскую службу компании вольному штурману Василию (Вильгельму) Федоровичу Матизену (Матисену, Маттисону)[764], участнику Енисейской экспедиции П. И. Крузенштерна[765], «который крейсировал на шхуне товарищества „Эмбрио“ по всему лиману, около Гуляевских кошек, близь Русского Заворота, для встречи и проводки зафрахтованных товариществом кораблей»[766], морской путь на Печору начал действовать (см. вкладку, карта 9).

В 1865 году на Печору пришло пять («все благополучно возвратились в Англию»[767]), а в 1866 году – уже десять («семь голландских и три других держав»[768]) из тринадцати зафрахтованных М. К. Сидоровым кораблей[769]. К концу навигации 1866 года количество прибывших на Печору в этом году кораблей увеличилось до одиннадцати[770]. «Понятно каждому, – писали „Тобольские губернские ведомости“, – с каким трудом и риском произведено было это зафрахтование кораблей, обязанных отправиться в отдаленный и совершенно неизвестный порт, о котором постоянно говорилось и печаталось, что к нему труден доступ по морю, наполненному льдами, и в устье реки, крайне мелководной»[771]. Однако операции 1865–1866 годов, проводившиеся «в виде опыта в небольших размерах», продемонстрировали, что «плавание к устью Печоры безопасно, что корабли с осадкою на 12 и 13 футов могут свободно входить в устье Печоры, а корабли больших размеров могут грузиться в Болванской губе»[772]. Сочувствовавшая «печорскому делу» «Промышленная газета» отмечала, что в 1866 году большинство зафрахтованных М. К. Сидоровым кораблей «совершило путь из Голландии в две недели», а возвращение заняло у них «от 38 до 52 суток», то есть путь на Печору и обратно оказался гораздо менее времязатратным, чем обычное плавание в Архангельск[773]. Возможность морского сообщения Печорского края со странами Европы больше не вызывала сомнений. «Торговый сборник» ставил «открытие Печоры для речного и морского судоходства» на один уровень с «приобретением реки Амура с ее устьем и приморской областью». По мнению журнала, это были равнозначные события, поскольку оба способствовали открытию Сибири для внешней торговли. Если Амур должен был со временем превратиться в главную торговую магистраль Восточной Сибири, то Печоре предстояло сыграть ту же роль для Западной Сибири[774].

М. К. Сидоров. Рисунок Р. Яхнина. Источник: Пикуль В. С. Из старой шкатулки. Миниатюры. Л.: Детская литература, 1976. С. 231

М. К. Сидоров изо всех сил старался закрепить и развить достигнутый успех. В 1869 году он приобрел и доставил на Печору пароход «Георгий», на который была возложена задача проводки кораблей через Печорский бар и транспортировки грузовых барж[775]. Но возможностей Печорско-Обской компании для того, чтобы наладить эффективную проводку судов, постоянно не хватало. В коллективном письме немецких шкиперов, опубликованном в «Морском сборнике» в 1871 году, сообщалось, что «так как в Печоре всего один лоцман, знакомый сколько-нибудь с фарватером, и так как расстояние между банкою № 3 и Васильковым более 100 морских миль, то если первое судно и получит лоцмана у банки № 3, тогда остальные суда должны ожидать его возвращения, по крайней мере, неделю времени»[776]. Тем не менее, по данным М. К. Сидорова, к 1874 году с Печоры всего было отпущено 83 корабля[777], 27 из которых погибли в Печорском заливе из-за сложных навигационных условий[778].

Совершенно неожиданной проблемой для Печорско-Обской компании стали систематические экономические диверсии против зафрахтованных судов со стороны местных жителей. Злая ирония заключалась в том, что В. Н. Латкин и М. К. Сидоров постоянно говорили о рабочих местах, которые их компания создаст для населения Печорского края и тем самым поспособствует росту их благосостояния. Однако последние явно предпочитали работе на компанию особый способ извлечения собственной ренты. Первоначально это были банальные кражи груза и такелажа с потерпевших аварии зафрахтованных Печорско-Обской компанией судов. Примечательно, что грабителями чаще всего оказывались русские крестьяне. В 1868 году М. К. Сидоров лично поймал крестьян Михаила Безумова и Григория Макарова, обворовавших севший на мель в Печорском заливе с грузом лиственничного леса английский корабль «Елизавета». В каюке Безумова и Макарова были найдены «блоки, цепи, канаты, паруса и прочие вещи, украденные с корабля „Елизавета“; на некоторых из них был даже штемпель корабля». Работники Безумова и Макарова «И. Недосеков [крестьянин] и два самоедина Филипп и Егор» утверждали, что «удерживали своих хозяев» от разграбления потерпевшего крушение судна и грозились донести на них, но «Макаров и Безумов с ругательствами отвечали Недосекову, что он должен бояться их, а не они его – и продолжали свое дело. На предупреждение же самоедина Егора, что он докажет, они отвечали, что не задумаются бросить его в воду, если он не уймется»[779]. В дальнейшем хорошо знакомые с условиями плавания в дельте Печоры местные промысловики регулярно переставляли навигационные знаки для того, чтобы заводить суда на мель и после эвакуации экипажей подвергать их разграблению[780]. В рапорте управляющего Печорским товариществом, поданном в Пустозерское волостное правление 9 сентября 1869 года, сообщалось:

Дерзость крестьян, промышляющих в Печорском заливе, доходит до того, что они в настоящее лето уже троекратно снимали с фарватера лоцманские знаки и, пользуясь веревками и грузилами, состоящими большею частью из железа и чугуна, переставляли их с одного места на другое с целью, чтобы и другие корабли, подобно «Елизавет», попадали на банки [мели], чтобы могли чем-нибудь от них поживиться… Таким образом и ныне пароход «Георгий», буксируя через бар два корабля норвежский «Пера» и английский «Oxio», во время прибылой воды, по уничтожении и перестановки лоцманских знаков, полным ходом посадил их на мель: «Oxio» сел так сильно, что едва не разбился, а «Пера», во время случившейся бури, должен был для своего спасения выбросить за борт множество отправленного на нем в казну леса, который конечно был унесен и погиб для казны и для Товарищества. Сверх того, и сам пароход «Георгий», буксируя баржу с лесом для догрузки парохода «Софольк» на Болванском рейде, от переноски знаков наскочил на мель и едва не подвергся гибели от удара, налетевшей на него с грузом 15000 куб. фут лесу, буксируемой им баржи[781].

У открытия морского пути к устью Печоры была и сугубо прагматическая сторона. Для того чтобы привлечь перевозчиков к плаваниям в далекий Северный край, недостаточно было исследовать новый маршрут, проложить его по карте и обставить навигационными знаками – хотя и эта задача сама по себе была грандиозной, ее решение обошлось компании в 1200000 рублей серебром[782], – необходимо было сделать плавания на Печору экономически выгодными. Поскольку Высочайше утвержденным мнением Государственного совета от 5 ноября 1862 года в устье Печоры дозволялись только экспортные – и только лесные – операции, суда-перевозчики приходили туда без товаров. Порожнее плавание компенсировалось увеличением и без того высокого из-за рискованных условий навигации фрахта, который выплачивала Печорско-Обская компания. Компаньоны пытались добиться разрешения хотя бы на ограниченную продажу иностранных товаров местному населению, чтобы таким образом до некоторой степени снизить расходы компании на фрахт. Кроме того, такие дефицитные в Печорском крае товары, как соль, использовались ими для найма рабочих. Как отмечал М. К. Сидоров, «часто зыряне для одной соли нанимаются в работы»[783]. Рыболовство и засол рыбы являлись одним из главных промыслов обитателей края, но из-за низкого качества местной соли рыба часто портилась, вследствие чего промысловики не могли ее сбыть и оказывались в совершенно нищенском положении. Однако Министерство финансов, тщательно следившее за «неводворением в Печорском крае контрабанды по открытии заграничной торговли через устье Печоры»[784], не желало даже слышать о реализации там иностранных товаров.

П. И. Крузенштерн еще в 1854 году просил архангельского военного губернатора вице-адмирала Р. П. Бойля разрешить ему поставки иностранной соли на Печору. В 1857 году полагаясь на поддержку архангельского военного губернатора адмирала С. П. Хрущева, Павел Иванович зафрахтовал «для привоза [в устье Печоры] 20000 пудов английской соли два финляндских корабля»[785], прежде чем выяснил, что «в настоящем 1857 г. все количество соли, т. е. 3200 пудов предоставлено уже привезти туда крестьянину Терентьеву»[786]. В итоге П. И. Крузенштерн оказался, по его словам, «в крайне затруднительном положении». Дело в том, что, по закону, за пределами установленной квоты он мог реализовать соль на Печоре только после уплаты достаточно высоких пошлинных сборов. В дальнейшем П. И. Крузенштерн обращался к своему покровителю генерал-адмиралу великому князю Константину Николаевичу с просьбой «исходатайствовать мне у господина министра финансов пред разрешением еще лесной эксплуатации [Печорского края] дозволения ввозить морем из Англии в Печорское прибрежье хорошей соли для соления рыбы беспошлинно на том же основании как обозначен в тарифе для Мурманского берега»[787]. Несмотря на то что такое дозволение не было получено, в 1861 году П. П. Крузенштерн приобрел у капитана английского корабля «Ганна Фауд», пришедшего в устье Печоры за лесом, 1300 пудов соли и перепродал ее местным жителям и чердынским купцам, что повлекло за собой длительное разбирательство о «контрабандной торговле»[788].

Лишь осознание бедственного положения жителей Печоры заставило правительство смягчить свою позицию по вопросу «заграничной торговли через устье Печоры». В 1868 году Высочайше учрежденная комиссия для пособия пострадавшим от неурожая оплатила приобретение в Англии и доставку морским путем на Печору «3000 четвертей хлеба» на зафрахтованным М. К. Сидоровым для вывоза печорского леса английском пароходе «Колжидеш»[789]. Таким образом был создан прецедент, на основе которого в 1869 году правительственная комиссия под почетным председательством государя цесаревича Александра Александровича (будущего императора Александра III), учрежденная для исследования экономических условий жителей Крайнего Севера России, сочла возможным допустить ввоз через Печорский порт внутрь страны иностранных товаров без пошлин и других сборов[790]. На опасение членов комиссии о том, что беспошлинные товары могут проникнуть через Чердынь в Центральную Россию и Сибирь, архангельский губернатор Н. А. Качалов заметил: «Но едва ли это опасение представляется особенно серьезным при неудобстве сообщения чрез пустынные и безлюдные волоки. Во всяком случае перевоз товаров с Печоры в Чердынь затруднительнее и дороже такого же перевоза с Кавказа в Россию, а между тем иностранные товары допускаются на Кавказ по уменьшенной пошлине»[791]. Впрочем, первоочередной проблемой импорта через Печору была не контрабанда, а сама доставка товаров. 8 августа 1868 года пароход «Колжидеш» со всем грузом сел на мель на Печорском баре, часть груза погибла, «915 кулей муки были сняты на суда кемских мещан Горлова и Польгина и на яхту „Св. Николай“ на счет г. Никитина и доставлены 1/3 в Степановую Лахту, а 2/3 до селений Теловисочного и Куи»[792].

Неудивительно, что при таком положении дел правительство разрешило доставку на Печору из-за границы товаров первой необходимости и другим компаниям. Так, разрешение на беспошлинный привоз 30000 пудов соли получила фирма «Братья Милютины и Ко». Возглавлявший ее череповецкий купец 1-й гильдии, успешный хлеботорговец и банкир, протеже участника экспедиции в Японию на фрегате «Паллада» (1853–1854) вице-адмирала К. Н. Посьета Иван Андреевич Милютин построил в 1868 году на своей собственной верфи в Череповце три парусных судна (брига)[793]. По Мариинской водной системе корабли прибыли на Балтику, получили «свидетельства 1-го класса Английского Ллойда, ходили во все северные европейские порта, а затем из Ливорно, с мрамором, в Бостон, в Америку, а оттуда с юфтью в Англию и т. д.»[794]. М. К. Сидоров был глубоко возмущен «нарушением привилегии» Печорского товарищества, которому было «предоставлено за открытие входа с моря в Печору исключительное право производить торговлю»[795]. Он имел все основания для негодования, но в данном случае правительство явно отдало предпочтение компании, не кормившей его многолетними обещаниями, а делавшей дело. Один из бригов «Братьев Милютиных и Ко» в 1872 году отправился на Печору, но «при входе в устье Печоры, погиб (с солью, которую он вез для Печорского края) благодаря отсутствию вех и бакенов»[796]. Таким образом плавание на Печору по-прежнему оставалось весьма рискованным предприятием.

В 1873 году М. К. Сидоров смог получить Высочайшее соизволение на беспошлинный привоз к устью Печоры из-за границы 20000 пудов соли, при условии что все количество соли будет доставлено в текущем году и продано под наблюдением местной администрации крестьянам сельских обществ по цене не свыше 60 копеек за пуд. М. К. Сидоров закупил соль в Гамбурге и договорился о ее доставке с капитаном зафрахтованного там же для вывоза печорского леса парохода. Но, как это нередко случалось с М. К. Сидоровым, он не согласовал свой план с местными властями и те не успели организовать прием соли. В итоге М. К. Сидорову пришлось вернуть ее обратно в Гамбург[797].

В конце 1860-х годов М. К. Сидоров смог наладить поставки печорского леса морским путем в Кронштадт и Санкт-Петербург. Получить соответствующие заказы ему помог живо интересовавшийся вопросами изучения и промышленного освоения Севера России цесаревич Николай Александрович (1843–1865)[798]. После смерти цесаревича покровителями М. К. Сидорова в его деле с Адмиралтейством выступили управляющий Морским министерством контр-адмирал Н. К. Краббе (1814–1876) и начальник Санкт-Петербургского порта вице-адмирал А. В. Воеводский (1813–1879). В 1867 году приобретенный М. К. Сидоровым в Англии пароход «Ломоносов», «с русским шкипером и командою», доставил из устья Печоры в Ревель 10000 куб. фут. лиственничного и кедрового леса[799]. По плану «Ломоносов» должен был прибыть в Кронштадт, но, не дойдя до него 10 верст из-за сильного напора льда, был вынужден уйти в Ревель и оставить там свой груз[800]. Это не помешало М. К. Сидорову заявить, что его корабль открыл «до сих пор небывалое сношение морем между реками Печорою и Невою»[801].

Командующий Балтийским флотом вице-адмирал М. О. Дюгамель (1812–1896) «имея милостивое расположение к печорскому делу», устроил освидетельствование печорского леса приемной комиссией в Ревеле и ходатайствовал перед управляющим Морским министерством контр-адмиралом Н. К. Краббе поддержать начинание М. К. Сидорова по регулярному снабжению Адмиралтейства печорской древесиной. В этой связи газета «Содействие русской торговле и промышленности» замечала:

В устройстве северного дела М. О. Дюгамель принял такое же теплое участие, какое оказывал Северу и брат его, А. О. Дюгамель, в то время, когда был генерал-губернатором Западной Сибири, помогая тому же Сидорову исследовать пути сообщения между Обью и Печорой… ныне брату его, Михаилу Осиповичу суждено было поощрить другой путь сообщения Печоры с С.-Петербургом – путь морской, в 8000 верст[802].

Приемная комиссия под председательством известного мореплавателя и полярного исследователя адмирала барона Ф. П. Врангеля (1797–1870) высоко оценила качество печорского леса, отметив, что «из привезенного леса не забракован ни один брус», а «доски замечательны тем, что на длине до 45 футов вовсе не имеют сучьев»[803]. В 1868 году морской министр контр-адмирал Н. К. Краббе заявил, что Печорско-Обская компания «дает возможность получать для флота превосходного качества лиственницу и тем заменить приобретаемый из-за границы тик»[804]. Он ходатайствовал министру финансов «поддержать лесную промышленность на Печоре и тем дать возможность приобресть для казны превосходный лес»[805]. В 1869 году компания поставила в Кронштадт на зафрахтованных ею трех иностранных кораблях уже 50000 кубических футов лиственничного леса. Однако Адмиралтейств-совет не решился заключить долгосрочный контракт с Печорско-Обской компанией ввиду «невозможности при трудности операции рассчитывать на точное исполнение принятых [компанией] обязательств»[806]. Лишь три года спустя Высочайшим соизволением от 12 июля 1871 года М. К. Сидорову было дозволено «доставлять в Морское ведомство для надобностей флота из Печоры в Кронштадтский и С.-Петербургский порты лиственницу»[807]. К середине 1870-х годов Печорско-Обская компания поставила в Кронштадтский и Санкт-Петербургский порты до 700000 кубических футов лиственницы «по 1 руб. 10 коп., тогда как прежде сего для этой надобности употреблялся американский тук (тик. – М. А.) по 3 руб. за куб. фут»[808].

Последнее обстоятельство было предметом особой гордости М. К. Сидорова[809]. На Кронштадтской и Санкт-Петербургской верфях печорская лиственница использовалась «для работ по приведению в исправность темберовкою деревянных судов»[810], а также для строительства новейших кораблей, в частности знаменитых «поповок»[811]. М. К. Сидоров рассчитывал на поддержку «печорского дела» со стороны морского ведомства. В 1871 году он предлагал в будущем «всю доставку леса… производить только на русских кораблях, поощрять постройку таковых на Печоре и в Архангельском порте… если выдана будет на все это сумма в 300000 руб. серебром на 10 лет»[812]. Однако Адмиралтейств-совет отклонил это предложение, сославшись на отсутствие у него свободных средств. Не удалось получить от него и ссуду на покупку необходимого компании буксирного парохода для проводки кораблей через Печорский бар[813]. В общем объеме «печорских лесных операций» поставки в Кронштадтский и Санкт-Петербургский порты составляли, по оценке М. К. Сидорова, «незначительное количество»[814]. Основным направлением сбыта печорского леса оставались внешние рынки. Помимо Англии, Голландии и Франции, интерес к печорской лиственнице проявила Пруссия. В 1872, 1874 и 1875 годах по заказу Прусского Адмиралтейства М. К. Сидоров поставил в Данциг признанную приемщиками первоклассной печорскую древесину, использованную затем при постройке двух судов Кайзерлихмарине[815]. В целом М. К. Сидоров имел полное право утверждать, что благодаря затраченным им и компаньонами средствам и усилиям «морской путь на Печору сделан путем торговым»[816].

3.3. «Новый северный путь»: (не)соединение Печоры и Оби

Начало 1850-х годов ознаменовалось обострением внимания имперского центра к проблемам Сибири. Перед Комитетом министров была поставлена задача «не только изменить взгляд на этот край, но и принять меры к прочному слиянию оного с империей»[817]. Ее решение было связано в первую очередь с интеграцией региональной экономики в общеимперскую хозяйственную систему. К этому же, исходя из своих деловых интересов, стремились и «ревнители Севера». Во время сибирского периода своей жизни, в 1844–1856 годах, В. Н. Латкин пришел к выводу, что важнейшей проблемой обширного региона было крайне неудовлетворительное состояние транспортной системы, в частности практически полное отсутствие путей для экспорта местных товаров. Таким образом В. Н. Латкин убедился в значимости своего печорского прожекта не только для европейской, но и для азиатской части страны. Если в конце 1840-х годов он искал трансуральский путь со стороны Печоры, то в начале 1850-х годов Василий Николаевич попытался найти его со стороны Оби. «Западную Сибирь и плодородную часть Восточной Сибири он [В. Н. Латкин] считал неиссякаемым запасом громадной массы сырых продуктов, могущих обеспечить тракт огромному числу кораблей, которые должны приходить к создаваемому им печорскому порту», – вспоминал С. С. Лашкарев.

Изыскания В. Н. Латкина велись в то время, когда сибирские предприниматели и общественные деятели неоднократно обращались к проблеме закрытости Сибири. Их тревожило положение, при котором Сибирь представляла собой «совершено отдельную страну, так сказать замкнутую от внутренних губерний Империи»[818]. Отчужденность Сибири от внутренних и внешних рынков препятствовала ее развитию:

Огромность расстояний при сухопутных перевозках, и вообще затруднительность и дороговизна сообщения делают то, что за многие довольно грубые фабричные и мануфактурные произведения внутренних губерний, не говоря уже о заграничных, которые редко случается и видеть, мы плотим вдвое и даже втрое; наши же сибирские, сырые произведения доставляют во внутренние губернии и за границу далеко не в том количестве, в каком бы возможно бы было делать это по обилию их[819].

Постоянный автор «Тобольских губернских ведомостей», титулярный советник губернского управления М. А. Смоленский, специализировавшийся на освещении вопросов экономического развития края, отмечал, пожалуй, самое важное последствие отсутствия путей для выхода сибирских товаров, а именно угнетение местной деловой активности:

Один астраханский порядочный купец ловит рыбы более, нежели все наши березовские промышленники. Причина такого неутешительного для нас факта объясняется очень просто: у нас не заботятся о развитии и улучшении рыбного промысла, а не заботятся главным образом потому, что не надеются выгодно производить его, так как доставка рыбы к местам продажи сопряжена с значительными издержками, а в некоторые годы и с убытком для промышленников[820].

Разворачивая свою мысль далее, М. А. Смоленский убедительно показал, что наряду с рыбой в данном случае можно было бы назвать и другие высоколиквидные сибирские товары, такие как пушнина («Инородцы не имеют возможности продавать свою добычу по высоким ценам… если бы березовский край имел удобное сообщение с краем Зауральским, тогда его слали бы посещать многие; запрос на звериные шкуры усилился бы, цены на них возвысились бы»[821]), хлеб («…при улучшении ее [Западной Сибири] путей сообщения с отдаленными рынками, этот край сделался бы главною житницею России»[822]), мясо и кожи («…какие огромные выгоды нашему краю могла бы принесть скотопромышленность, если бы здешние торговцы имели возможность сало и кожи доставлять водяным путем к местам, близким к какому-нибудь порту, а еще лучше бы в самый порт»[823]) и др.

Решение проблемы виделось в открытии новых путей сообщения. Деловые круги Восточной Сибири возлагали большие надежды на Амур, но для западносибирских товаров этот путь не подходил. Устье Амура отстояло от Тобольска – столицы Западной Сибири – на 6000 верст, то есть вдвое большее расстояние, чем от Тобольска до Санкт-Петербурга, а главное – бассейн Амура не был связан с бассейном Оби. Поэтому взгляд тобольских деятелей обращался к европейской части России: «Для Западной Сибири также важно упростить пути сообщения со внутренними губерниями и направить туда сбыт своих произведений, как для Восточной – развить, чрез плавания по Амуру, торговлю с Америкой, Индией и Китаем»[824]. В 1848 году начальник Алтайских горных заводов и томский гражданский губернатор П. П. Аносов предложил соединить низовья Оби с Хайпудырской губой на побережье Ледовитого океана посредством канала, чтобы направлять сибирские грузы прямо на Архангельск самым дешевым – водным – способом, благо на Оби уже было свое пароходство[825]. План П. П. Аносова предполагал «употребить на рытье канала 10 лет, занимая для того каждое лето, по краткости оного на Севере, не менее 7000 человек»[826]. Предложение П. П. Аносова вызвало ряд серьезных вопросов, которые вплоть до начала следующего века неизменно возникали при обсуждении всякого крупного транспортного северного проекта. Так, в неофициальной части «Тобольских губернских ведомостей» отмечалось:

Рытье канала, предложенное на 10 лет, с тем, чтоб каждогодно было посылаемо в страну безлюдную около 7000 человек, с заготовлением для них нужного провианта, предприятие громадное, сопряженное с очень большими расходами. Кроме того, отбросив трудности рытья канала в стране, где земля оттаивает летом не более аршина в глубину, должно строго сообразить – принесет ли этот канал пользу, соразмерно расходам на него, на Севере, где лето продолжается не более двух месяцев[827].

Несмотря на это, тобольский губернатор В. А. Арцимович и местные купцы ухватились за план П. П. Аносова – слишком велика была их потребность в открытии нового торгового пути – и собрали 1800 рублей «на издержки по исследованию местности»[828]. Десять лет спустя, вдохновленные железнодорожным строительством в европейской части страны, тобольские общественные деятели предложили вместо канала «устроить железную дорогу по линии, назначенной генералом Аносовым, или там, где по ученым исследованиям и местным соображениям, окажется это возможным, с тем только, чтоб соединить Обь с Хайпудырской губой, или, если где найдется более удобным с открытым морем, миновав непременно Карскую губу и Карские ворота, почти постоянно запертые льдами и потому неспособные к судоходству»[829].

В ходе дискуссии об «удобном пути сообщения [Западной Сибири] с Европейской Россией» обсуждались и планы П. И. Крузенштерна и В. Н. Латкина по освоению Печорского края. Приветствуя их намерение открыть сообщение Печоры с Обью, «Тобольские губернские ведомости» задавались вопросом: «Но как наш лес доставят к устью этой реки [Печоры]?»

Очень жаль, что К<рузенштерн> ничего не говорит об этом весьма важном для нас обстоятельстве, между тем как предприятие его доставлять лес от Оби и ее притоков к устью Печоры необходимо уже предполагает уверенность с его стороны возможности удобного сообщения Оби с Печорою: иначе трудно понять, зачем К<рузенштерн> ходатайствовал бы о дозволении ему вырубать лес по Оби, если бы считал невозможным оттуда сплавлять его к устью Печоры[830].

Как видно, сибиряки ясно понимали всю сложность стоящих перед предпринимателями задач и, кажется, не могли поверить, что те готовы были взяться за такое грандиозное дело, не убедившись заранее в возможности его исполнения. Автор процитированной статьи предполагал, что П. И. Крузенштерн рассчитывал на сухопутную перевозку леса с притоков Оби на притоки Печоры, но где именно должен был пролечь этот путь – оставалось неизвестно. «Во всяком случае путь этот должен быть короткий, иначе доставка строительных материалов стоила бы слишком дорого, да на севере нет и дорог»[831].

Серьезные сомнения вызывала и возможность использования описанного В. Н. Латкиным в его печорских дневниках «судоходного пути между Обью и Печорою, чрез реки Собь, Симаруху, Елец и Усу»[832]. «Но есть ли этот путь между Собью и Усою, указанный Латкиным?» – задавался вопросом тот же автор[833]. Несмотря на вполне обоснованный скептицизм, свидетельствующий о реалистичном взгляде сибирских публицистов на «печорское дело», они горячо поддерживали почин П. И. Крузенштерна и В. Н. Латкина, поскольку он со всей очевидностью доказывал «необходимость оживить наш край в торговом и промышленном отношении посредством удобнейшего сбыта местных произведений новым северным путем»[834]. Однако откуда бралась уверенность «ревнителей Севера» в осуществимости «судоходного пути между Обью и Печорою»? Здесь необходимо отметить важную роль историко-географического воображения в возникновении северных прожектов. Оно формировалось во многом под воздействием народного знания. На основе народной этимологии, фольклора и просто слухов, ходивших среди печорских промысловиков, В. Н. Латкин допускал существование на Севере хорошо известных в древности, но ныне забытых трансконтинентальных торговых путей. Например, узнав в 1840 году во время своего путешествия на Печору, что две впадающие в нее близь Усть-Илыдзь речки называются Разбойничьими а местные жители хранят предания об обитавших некогда здесь воровских шайках и зарытых ими кладах, В. Н. Латкин предположил, что

здесь существовала когда-то значительная торговля: шайки разбойников не заведутся в дикой, безлюдной пустыне… Вероятно, в старину, во времена участия Великого Новгорода в торговле ганзейской, по Сухоне, Вычегде и через переволок между Мылвами, шли на Печору и в Сибирь европейские товары и по этому же пути вывозились произведения Зауралья. Таким же образом через Собь, Усу, по Печоре, Ижме и Ухте, через переволок на Вымь тянулся торговый путь по Вычегде и Сухоне к Великому Новгороду[835].

Василию Николаевичу также известно было предание и о древнем торговом пути, проходившем «от Каспийского моря к Северному океану»: он будто бы шел по Волге и Каме, через город Чердынь, на реку Вычегду, а оттуда к устьям Двины и Печоры; этим путем будто бы персидские и индийские купцы торговали со скандинавскими странами, «или, говоря другими словами, произведения Азии этим путем доставлялись в Европу»[836]. В подтверждение этой версии В. Н. Латкин ссылался на рассказы промысловиков о ведущих с Камы к Вычегде следах тележной дороги, по которой, впрочем, «выросли уже вековые деревья и, может быть, не первое поколение лесов покрывает этот древний торговый путь»[837]. Очевидно, вера В. Н. Латкина в древние торговые пути и воображение промысловиков, сумевших среди вековых деревьев разглядеть следы тележной дороги, питались из одного источника – представлений о легендарной Биармии:

Если в самом деле здесь лежала древняя торговая дорога из Азии к северным народам Европы, то этот [Печорский] край тогда не был пустыней; может быть, грозные нашествия монголов уничтожили мену произведений юга на произведения севера, а потому и пути из цветущих долин Кашмира, Багдада и Дамаска через древний Самарканд и холодную Биармию к устьям Двины и Печоры, заросли вековыми деревьями[838].

С точки зрения самих «ревнителей Севера», они не открывали новые дороги, но восстанавливали древние торговые пути. В 1864 году, доставив с Вычегды на Печору первый пароход, М. К. Сидоров с гордостью утверждал, что сделано это было «тем самым путем, которым до времени основания Рима плавали на Печору индийцы и китайцы»[839]. Точно так же М. К. Сидоров представлял себе и трансуральский путь, который должен был связать Печорскую и Обскую речные системы: «Указанный путь около 1000 лет назад известен был в Китайской империи и по оному за 400 лет было передвижений многотысячных войск, запечатлевших имя свое вместе с присоединением к русскому Великокняжескому титулу царя „Югорского, Обдорского и Кондинского“»[840]. Ни малейших сомнений в существовании такого пути не возникало, его надо было лишь отыскать. Таким образом историко-географическое воображение являлось важнейшим ресурсом самых смелых прожектов «ревнителей Севера» и – что не менее важно – источником их вдохновения и веры в успех.

Многие сибирские публицисты буквально заражались энтузиазмом «ревнителей Севера». Их сторонником был и уже упомянутый выше тобольский чиновник и публицист М. А. Смоленский. Отстаивая предлагавшийся В. Н. Латкиным проект водного соединения Печерского и Обского бассейнов, он подчеркивал такое важное его преимущество перед железнодорожным и тем более гужевым путями, как дешевизна перевозок, что имело решающее значение для крупногабаритных сибирских товаров (хлеба, леса, руды и т. п.). Важным аргументом было представление о естественном устройстве трансуральского пути: «Обь и Печора, пробираясь своими притоками сквозь уральские преграды, как бы стараются на нашу пользу слиться своими водами и проложить для нас путь в открытое море». Как можно спорить с природой? С характерным прожектерским пафосом М. А. Смоленский уверял читателей, что, несмотря на возможные препятствия при реализации проекта, «выгоды будут чрезвычайные»:

Грузы в одну навигацию, от вершин Оби, Иртыша и Тобола, прорезывающих плодоноснейшие места Западной Сибири, могут ходить к устью Печоры и отправляться за море, потому что доставление будет по течению реки и только по Соби, на расстоянии около 100 верст, будет против течения и обошлось бы не дороже четвертой части провоза к С.-Петербургу чрез Чусовую. Тогда произведения Сибири, теперь запертые для Европы, сделаются ей легко доступны; возможность сбыта возбудит промышленную деятельность, выгоды разовьют соревнование между промышленниками и ценность земель и лесов, теперь почти несуществующая, возвысится; избыток в труде привлечет в этот богатый край переселенцев и страна, омываемая водами Оби, Иртыша и их притоков оживет, обогащаемая коммерческою деятельностью… Вот светлые мысли умного человека о сообщении между Обью и Печорою![841]

В Сибири идеи В. Н. Латкина о дальней торговле приобрели широкий размах. Василий Николаевич допускал возможность доставки товаров на Печору по Иртышу, Тоболу и Оби даже из Заилийского края, то есть от границы Сибири с Китаем. В осуществимости такой сложной логистической схемы его убеждали сообщения местной прессы, часто писавшей во второй половине 1850-х годов о самых радужных перспективах Заилийской торговли:

…начавшийся в Киргизской степи новый торговый путь по озеру Балхашу и реке Иле, имеющей течение чрез китайский губернский город Кульджу, доставит возможность провозить в короткий срок покойно и удобно все товары, следующие караванами в Коканд; для чего выстроена уже там парусная баржа, совершившая в навигацию 1856 г. рейс чрез озеро Балхаш и по реке Иле.

В недрах Киргизской степи находятся различные металлы, и киргизы, не имея, кроме скотоводства, никаких занятий, охотно согласятся перевозить руду до реки Иртыша, где имеются девственные леса, которые можно употребить при устройстве горных заводов, в особенности же в Тарском округе, изобилующим лесом, где весьма удобно было устроить медиплавительный завод. Все это обещает огромную промышленность в крае и верный доход государству от добычи в Киргизской степи металлов, еще лежащих втуне, а [сибирскому] пароходству новую, обширную деятельность[842].

Начало практической деятельности Печорско-Обской компании вызвало сильнейший резонанс в Западной Сибири. В конце 1850-х – первой половине 1860-х годов западносибирские предприниматели и общественные деятели живо обсуждали перспективы предприятия В. Н. Латкина и П. И. Крузенштерна с точки зрения местных интересов. Заявления компаньонов об установлении в скором времени трансуральского пути между Печорой и Обью подняли волну энтузиазма в местных деловых кругах. Когда в 1863 году по просьбе своего тестя В. Н. Латкина миллионер-золотопромышленник М. К. Сидоров выкупил оказавшуюся на грани банкротства Печорско-Обскую компанию, он постарался спасти ее в первую очередь посредством более активного использования сибирского экономического потенциала. При этом если Василий Николаевич, во многом по-маниловски, думал о Южной Сибири и Дальнем Востоке, то взгляд практичного Михаила Константиновича был обращен к Северу Сибири. Дело в том, что на рубеже 1850–1860-х годов М. К. Сидоров открыл в Туруханском крае по рекам Нижней Тунгуске и Курейке крупные графитовые месторождения (см. главу 4, параграф 1, раздел 3). С этого времени он неустанно искал различные способы доставки туруханского графита в Центральную Россию и страны Западной Европы. Печорское предприятие В. Н. Латкина – П. И. Крузенштерна заинтересовало М. К. Сидорова прежде всего как наиболее удобный вариант вывоза графита[843].

М. К. Сидоров. Рисунок Ю. Смольникова. Источник: Пикуль В. С. Миниатюры. Петрозаводск: Карелия, 1988. С. 243

Осенью 1862 года М. К. Сидоров заключил контракт на отыскание сухопутных и водных путей от Енисея к Печоре с Ю. И. Кушелевским (1825–1880). Дворянин по происхождению, уроженец Ямбурга (Санкт-Петербургская губерния), с 1848 по 1859 год Юрий Иванович служил судебным чиновником в Тобольске, Березове и Обдорске. В 1859 году по приглашению В. Н. Латкина он переехал в Петрозаводск, где служил чиновником для особых поручений и участвовал в финансируемых В. Н. Латкиным научно-исследовательских экспедициях по Северному краю. Именно В. Н. Латкин посоветовал М. К. Сидорову обратиться к Ю. И. Кушелевскому как к знатоку Тобольского Севера. Примечательно, что еще до знакомства с М. К. Сидоровым Ю. И. Кушелевский составил «проект о проложении пути на севере Сибири»[844]. План Ю. И. Кушелевского рассматривался М. К. Сидоровым лишь как запасной по отношению к морскому пути вариант перевозки графита с Енисея на Печору. М. К. Сидоров согласился профинансировать изыскания Ю. И. Кушелевского только после того, как стало известно, что отправленная в 1862 году из Печоры на Енисей шхуна «Ермак» под командованием П. П. Крузенштерна погибла во льдах у побережья Ямала (см. главу 4, параграф 2). Оставив государственную службу, Юрий Иванович предпринял три экспедиции, в результате которых проложил зимний путь по тундре между Обдорском и Туруханском (1862–1863), водный путь от реки Таз до Обдорска через Тазовскую и Обскую губу (1863) и летний путь через Урал от Оби к Печоре (1864), доказав таким образом возможность водно-сухопутного сообщения между Печорой и Енисеем. По словам Ю. И. Кушелевского, он «гонялся за полярной звездой с компасом, подзорной трубой, секстантом и бусолью в руках, с полными карманами сидоровских денег, с длиннейшею вереницей обоза рабочих по необозримым тундрам и водам Севера, от реки Енисея до реки Усы с 1862 по 1865 год»[845]. Что представлял собой проложенный им «новый северный путь» и в какой мере он мог обеспечить транспортировку сибирских товаров?

Зимний ход по тундре от Туруханска до Обдорска «пролегал почти по самому полярному кругу»[846]. Ю. И. Кушелевский утверждал, что до его экспедиции 1862–1863 годов даже коренные обитатели Севера Сибири считали эту территорию недоступной. «Остяки и самоеды смотрели на мое предприятие как на дело невозможное, – писал Ю. И. Кушелевский. – По словам их, основанных на каких-то преданиях, в той стране, куда я шел, живут какие-то одноглазые люди, ездящие на медведях. Эти дикие рассказы, наводящие суеверный страх, много препятствовали найму людей, и без того довольно затруднительному»[847]. Экспедиция Ю. И. Кушелевского состояла «из 96 нарт, при которых было 450 купленных и 200 нанятых оленей с 24 человеками рабочих из остяков и самоедов»[848]. На снаряжение было потрачено до 15000 рублей[849]. Ю. И. Кушелевский шел только по компасу, «от W к O, продвигаясь вперед». Неоценимую помощь экспедиции оказал «остяцкий старшина» Ю. Ю. Ранымов, давший Ю. И. Кушелевскому «в проводники сына своего, жену для исправления женских работ… чум и пятьдесят оленей», помимо купленных и нанятых[850]. Путь оленьего каравана из Обдорска в Туруханск и обратно занял пять месяцев[851]. При этом весь он был проделан налегке, так как из-за отсутствия в Туруханске М. К. Сидорова, обещавшего встретить там Ю. И. Кушелевского, забрать графит не удалось.

В 1863 году М. К. Сидоров нанял Ю. И. Кушелевского в качестве «главноуправляющего по графитным приискам», назначив ему за труды вознаграждение из будущих дивидендов, а именно «10 % из барышей за сбыт графита»[852]. Это был хороший стимул для не имевшего иных средств, кроме личного заработка, Ю. И. Кушелевского, к тому же мечтавшего «сделать хоть одно истинно-полезное дело в жизни и заслужить спасибо от благомыслящих людей»[853]. Таким делом Юрий Иванович считал открытие водного сообщения между Тобольской и Енисейской губерниями «посредством Оби, Обской и Тазовской губы». Помимо прочего, открытие этого пути позволило бы закупать оборудование и нанимать рабочих для добычи енисейского графита в Тобольске, что, по мнению Ю. И. Кушелевского, обеспечило бы пятикратное сокращение расходов предприятия из-за большой разницы цен в Тобольске и Туруханске. Кроме того, как отмечал Ю. И. Кушелевский, «сухопутная перевозка [между Обдорском и Туруханском], по проложенному мною пути, была сравнительно дороже водяной и к тому же возможна только в зимнее время»[854].

М. К. Сидоров не сразу согласился профинансировать новую экспедицию своего «главноуправляющего», поскольку предлагавшийся последним водный путь казался многим совершенно невозможным. М. К. Сидоров долго колебался и перед самым началом экспедиции едва не отменил ее[855]. Он сообщил Ю. И. Кушелевскому мнения петербургских экспертов, согласно которым Тазовская губа была покрыта вечными льдами и потому всякая попытка плавания по ней расценивалась «сведущими людьми» как «фантазия или какое-то дикое увлечение, ведущее за собой бесполезную трату денег»[856]. Только настойчивость Ю. И. Кушелевского, готового плыть на север за свой счет, и заказ на 8000 пудов енисейского графита, поступивший М. К. Сидорову от Князе-Михайловской сталепушечной фабрики при казенном Златоустовском оружейном заводе, открыли дорогу Тазовской экспедиции. При этом последняя рассматривалась М. К. Сидоровым как вспомогательная. Михаил Константинович решил отправить графит в Златоуст двумя партиями, по 8000 пудов каждая, «чтобы двойною пропорциею доставки графита в завод с разных пунктов вполне обеспечить потребность казны»[857]. Первую партию предполагалось привезти к притокам реки Таз, откуда ее должен был забрать Ю. И. Кушелевский, и доставить через Обскую губу, Обь, Иртыш и Туру в Златоустовский завод. Вторую партию «для обеспечения в случае недоставки по какой-либо причине первой половины»[858] планировалось отправить в Златоустовский завод «верным и неопасным путем» через города Енисейск и Томск[859].

9 июня построенная и управляемая Ю. И. Кушелевским шхуна «Таз» вышла из Тобольска, 10 июля она прибыла в Обдорск, а 14 августа, когда в прибрежных озерах «вода уже покрылась тонким льдом»[860], благополучно вошла в устье реки, название которой было написано на ее борту (см. вкладку, карта 3). Имевшаяся у Ю. И. Кушелевского меркаторская карта 1734 года оказалась совершенно неправильной[861], поэтому от Обдорска до устья реки Таз шхуна шла вдоль берега – Ю. И. Кушелевский направлял ее «с мыса на мыс»[862], попутно давая им названия. Так, первый обнаруженный им близь устья реки Ныда неизвестный мыс был назван Сидоровским в честь патрона экспедиции[863]. Хотя плавание завершилось благополучно, взять груз графита не удалось, так как из-за спора о правах на графитовое месторождение между М. К. Сидоровым и Д. Е. Бенардаки ко времени прибытия Ю. И. Кушелевского Енисейский окружной суд наложил запрет на выработку и вывоз графита. 5 сентября 1863 года решением Енисейского губернского суда запрет был снят, однако навигация к этому времени уже давно закончилась[864].

Летом 1864 года, не дождавшись обещанных М. К. Сидоровым денег и снарядив экспедицию за свой счет, Ю. И. Кушелевский отправился в свое третье путешествие, на этот раз на запад, с целью «приискания удобного летнего пути через Урал от р. Оби к р. Печоре»[865]. О существовании такого пути было хорошо известно. Зыряне Вологодской и Архангельской губерний регулярно пользовались им для поездок в Березовский округ на лодках летом и на оленях зимой[866]. Задача заключалось в том, чтобы найти дорогу, подходящую для коммерческих перевозок крупногабаритных грузов. Ее решение Ю. И. Кушелевский считал «последним и необходимым действием для окончания моего предприятия, то есть проложения пути от Енисея к Печоре»[867]. Выйдя 10 июня из Обдорска на «небольшой лодке», Ю. И. Кушелевский поднялся вверх по Оби до реки Войкара, прошел по ней до реки Милькея, откуда на оленях, с вожатыми из зырян, берегом Войкары добрался до Большого Урала. Последний переход был самым сложным, так как пролегал через совершенно неизвестную и труднодоступную местность. Этот отрезок пути представлял собой то самое искомое звено, посредством которого Ю. И. Кушелевский рассчитывал связать бассейны Оби и Печоры. Примечателен способ, которым Юрий Иванович открыл его:

Развернул я карту Строжевского и прочитал в изданном им Пайхое путешествие его по Уралу. Уныние овладело мною при чтении. Везде описывались утесы, кратеры и величайшие препятствия в путиследовании. Мысль, что я не найду удобного места для дороги, ложилась свинцом мне на душу. Так как это было уже не первое препятствие, встречаемое мною во время странствований по северу Сибири, и я всегда в этих случаях обращался, сознавая свое бессилие, к помощи Божией, то к ней же я прибег и теперь. Сел на нарту, запряженную пятеркой лихих оленей, перекрестился и со словами «будь воля твоя Господь» пустился в путь. Олени, как бы, сочувствуя моему желанию достигнуть как можно скорее цели, помчали меня во весь дух и через полчаса я был у подошвы Урала. Здесь я… нашел, что одна из вершин реки Войкара, прорезав Урал, у берегов своих образовала ровную долину, довольно возвышенную над уровнем воды[868].

По этой долине, «следуя прямо на запад», Ю. И. Кушелевский дошел по берегам рек Кокпыла, Тумболова и Пагаяга до реки Ленва, где пересел в лодку и, «проехав около 20 верст по течению», достиг притока Печоры – реки Уссы – «главного и окончательного пункта моих исследований»[869]. Таким образом экспедиция Ю. И. Кушелевского доказала принципиальную возможность трансуральского водно-сухопутного сообщения между Печорой и Енисеем. Обратно в Обдорск Ю. И. Кушелевский вернулся вместе со встреченным им на Печоре М. К. Сидоровым 29 августа. По словам Юрия Ивановича, М. К. Сидоров выразил ему глубокую признательность за проделанную работу и «лично убедился, что давнишняя мысль о соединении Сибири с Печорским портом осуществлена его пожертвованиями и моими трудами и внешняя торговля в настоящее время делается доступна для Сибири»[870].

Вдохновившись результатами экспедиций Ю. И. Кушелевского (которые вошли в историю под названием «Сидоровские экспедиции»), в 1864 году М. К. Сидоров издал в Тобольске свой первый программный труд «Проект купца Сидорова о заселении Севера Сибири путем промышленности и торговли и о развитии внешней торговли Сибири». Отправным пунктом рассуждений Михаила Константиновича был тезис о несоответствии природных богатств Сибири уровню ее промышленного развития. Одной из важнейших причин отсталости сибирского товарного производства М. К. Сидоров считал практически полное исключение обширного края из торговой жизни как внутри страны, так и за ее пределами вследствие «отсутствия удобного пункта для внешней торговли Сибири». Этим пунктом, по мысли М. К. Сидорова, должен был стать «печорский порт», откуда доставляемые туда водно-сухопутным путем сибирские товары «непременно в одно лето будут за границей и несравненно скорее, чем из Петербургского порта». По расчетам М. К. Сидорова, таким образом «капитал мог в одну навигацию сделать два или даже три оборота»[871]. В поддержку обустройства Печорско-Обского пути было подано множество голосов. Он воспринимался как эффективная альтернатива амурскому направлению, значение которого в начале 1860-х годов померкло даже в глазах прежде возлагавших на него большие надежды восточносибирских дельцов[872]. Столичный журнал «Торговый сборник» писал по этому поводу: «Колонизация на Амуре стоила казне до 30000000 руб. сер., а для устройства порта на Печоре и соединения с нею Оби она до настоящего времени ничего не пожертвовала, между тем как с открытием дороги с Оби на Печору можно достигнуть, в коммерческом отношении, результатов, каких мы долго не дождемся на Амуре»[873].

В 1864 года М. К. Сидоров организовал перевозку «в виде опыта, 5000 пуд графита от Курейского моего прииска на оленях на р. Таз и оттуда водою по губам: Тазовской и Обской, в реку Обь до Обдорска и из него на оленях через Уральский хребет на р. Усу, впадающую в р. Печору, а с р. Усы сплавом по р. Печоре к ея устью», чтобы затем на специально зафрахтованном английском судне доставить одну его часть в Лондон, а другую – в Санкт-Петербург[874]. По поручению М. К. Сидорова перевозкой графита по зимней тундре руководил хорошо знавший ненецкий язык, ненецкие обычаи и практики мобильности зырянский крестьянин Иван Попов[875]. То, что внешним наблюдателям представлялось оленьим графитным караваном, на самом деле было сложной системой перекочевок (касланий). Логика касланий, имевших целью прокорм оленей, определялась исключительно состоянием оленьих пастбищ, и, как правило, перекочевки не выходили за пределы одного региона. Иван Попов организовал своего рода эстафету туруханского графита «расстоянием более 3000 верст»[876]. Графит передавался от одной семьи оленеводов, кочующей на данной территории, к другой, кочующей на соседней территории, и так дальше вплоть до устья Печоры. На одни нарты нагружалось до 20 пудов графита, их тянула пара оленей, преодолевавшая за сутки до 30 верст[877]. «Оленья дорога» (так назвал ее М. К. Сидоров) проходила между 66 и 67° с. ш. и 62 и 90° в. д.[878] Первая партия графита в размере 500 пудов благополучно прошла весь путь от Курейки до устья Печоры, но по распоряжению Архангельской палаты государственных имуществ была запрещена к отправке за границу. Только в октябре 1869 года, благодаря ходатайству нового архангельского губернатора Н. А. Качалова, М. К. Сидоров получил разрешение на вывоз с Печоры доставленного туда пять лет назад и пролежавшего все это время на открытом воздухе под дождем и снегом графита[879]. При таких условиях качество графита значительно понизилось. Тем не менее в 1870 году он был доставлен прусским судном «Навигатор» с Печоры в Лондон[880]. Остальные 4500 пудов графита, привезенные в Обдорск летом 1864 года на шхуне «Таз», были там брошены и со временем потеряны[881]. Однако сам факт успешной транспортной операции вызвал горячий отклик со стороны сибирского образованного общества[882]. Итоги деятельности М. К. Сидорова по открытию новых путей сообщения на Севере России подвел генерал-губернатор Западной Сибири в 1861–1866 годах А. О. Дюгамель:

Сидоров, имея ввиду с одной стороны громадные массы графита в Туруханском крае, а с другой недостаток путей сообщения, отдаленность и дороговизну доставки его к местам потребления, вынужден был обратиться к изысканию новых путей. Вследствие этого были открыты новые пути, дотоле несуществовавшие: первый путь через тундры на оленях от Нижней Тунгуски, Енисейской губернии, до селения Обдорска, Тобольской губернии, откуда представлялись два пути: по Оби и Иртышу, через г. Тобольск до Тюмени и другой через Урал на р. Печору и оттуда за границу. Второй путь был открыт по Енисею на р. Таз Тазовскою и Обскою губами в Обдорск[883].

Между тем кроме М. К. Сидорова никто из предпринимателей так и не воспользовался «новым северным путем». Да и существовал ли этот путь в действительности? Публично М. К. Сидоров неоднократно давал на этот вопрос твердый положительный ответ. Зримым подтверждением его слов служили опубликованные им и Ю. И. Кушелевским карты трансуральского транспортного коридора. Но в то же время сам предприниматель предпочитал пользоваться, как было отмечено выше, более «верным и неопасным путем» через города Енисейск и Томск. По собственному признанию М. К. Сидорова, к перевозке графита «чрез оленей, находящихся у диких народов» он обратился лишь «потеряв всякую надежду на перевозку графита с р. Нижней Тунгуски судами, пароходами и лошадьми»[884]. Риски, связанные с транспортировкой коммерческих грузов по приполярной тундре, хорошо осознавали и заказчики. Так, в 1863 году контора Златоустовского завода ходатайствовала перед енисейскими губернскими властями о сопровождении транспортов с графитом, которые «будут проходить чрез пустынные места северной полярной страны, среди диких народов от Енисея до Обдорска»[885]. При этом опасность представляли не столько «дикие народы», сколько существовавший в отдаленном Туруханском крае, по словам М. К. Сидорова, «полный произвол», то есть такое положение, при котором любой мелкий чиновник мог остановить операцию, а для улаживания дела в таком случае требовались продолжительные разъезды уполномоченных лиц между тундрой и окружным, если не губернским, центром[886]. Важно подчеркнуть, что перевозки графита по проложенному Ю. И. Кушелевским маршруту и его отдельным участкам осуществлялись в 1860-х годах лишь «в виде опыта» и не приобрели регулярного характера. «Новый северный путь» не привлек коммерческие грузы. Вследствие дороговизны кредита и доставки посредническая и связующая функции сибирской торговли пребывали в это время еще в зачаточном состоянии[887]. Пожалуй, единственным долгосрочным практическим результатом трудов Ю. И. Кушелевского, по его собственному признанию, стало то, что по проложенному им зимнему пути по тундре между Обдорском и Туруханском «коренные жители Березовского севера, инородцы, решались впредь ездить для рыбной ловли, вместо Надыма на реку Пур»[888].

Портрет М. К. Сидорова (2003). Художник – В. С. Шустов (1939–2019). Историко-краеведческий музей муниципального образования городского округа Ухта

Вопреки картам, в реальности Печорско-Обский путь никогда не был действующей транспортной магистралью, скорее он задавал направление. «На севере нет дорог, здесь только направления» – эту фразу и сейчас можно часто услышать на пространстве от Мурманска до Анадыря. Таким направлением был и Печорско-Обский ход. М. К. Сидоров старался усовершенствовать его, обставить станциями, в конечном итоге – превратить в полноценную дорогу. Во второй половине 1860-х годов он организовал еще несколько экспедиций для отыскания более удобного прохода через Северный Урал, по результатам которых планировал провести «между Оранцом на Печоре и Ляпиным на Сосьве (притоком Сосвы, впадающем в Обь у Березово)» сначала гужевую, а потом конно-железную дорогу «для вывоза в Европу через Печору и Кильдин произведений Сибири и Китая»[889]. Для реализации этого проекта М. К. Сидоров вновь испрашивал государственные субсидии. Не получив их, Михаил Константинович провел все изыскания за свой счет.

При поддержке Министерства финансов, полученной благодаря «живейшему сочувствию» генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича, П. И. Крузенштерн вместе с сыном, «студентом» Крузенштерном, искал место соединения бассейнов Печоры и Оби в районе водораздела притока Усы – реки Сарт-Ю и притока Оби – реки Лангот-Юган[890]. В 1874 году П. И. Крузенштерн представил министру финансов М. Х. Рейтерну оптимистичный отчет, в котором утверждал, что «переправка сибирских продуктов на р. Усу и затем к устью р. Печоры никогда остановки не встретит», однако тут же добавлял, что «дело это без содействия правительства, без некоторых верных гарантий не может осуществиться»[891].

В то же время «Архангельские губернские ведомости» высказывали серьезные сомнения в рентабельности Печорско-Обского пути, полагая, что из-за его сложности доставка товаров по нему вряд ли обойдется дешевле, чем по Вятско-Двинскому пути – главной на тот момент магистрали снабжения Европейского Севера России. Поэтому, писала газета,

правительство в этом случае еще не может, по нашему мнению, рисковать затратами капиталов; всего лучше предоставить это дело частной предприимчивости. Если Печорско-Обский путь обещает такие сильные выгоды, как рассчитывает г. Сидоров, то без сомнения тут не требуется уже никаких поощрений и простая частная компания легко может достигнуть осуществления выгодного проекта[892].

Подобно многим другим прожектам, Печорско-Обский путь пребывал в состоянии постоянной незаконченности[893]. Начиная с первых заявлений В. Н. Латкина о существовании такого пути, из года в год, из десятилетия в десятилетие «ревнители Севера» утверждали, что путь между бассейнами Печоры и Оби уже открыт и для его ввода в действие «остается лишь сделать окончательные технические изыскания»[894], но именно последнее, окончательное действие никак не могло совершиться – не хватало денег, специалистов или просто времени. Несмотря на все затраченные усилия и средства, дорога оставалась фантомом. Тем не менее она привлекала внимание сибирской администрации, общественности и деловых кругов, поскольку отвечала их запросу на развитие местных путей сообщения. В начале 1869 года «Тобольские губернские ведомости» опубликовали направленную пермским губернатором Б. В. Струве тобольскому губернатору А. С. Соллогубу пояснительную записку «О главной северо-восточной линии для соединения Обского бассейна с Ярославско-Московской железной дорогой», которая начиналась такими словами:

Необходимость сооружения дороги для приближения к центру России всех северо-восточных губерний, главных уральских заводов и Сибири, повсеместно чувствуется и служит поводом общего стремления всех заинтересованных местностей достигнуть по возможности скорее до осуществления предприятия, удовлетворяющего всем нуждам северо-восточного края[895].

Петербургская газета «Деятельность», редактировавшаяся близким «ревнителям Севера» В. Л. Долинским (1817–?), предельно заостряла транспортную проблему Сибири, заявляя, что вопрос о путях сообщения последней представляет собой «вопрос о жизни или смерти Севера России»[896]. Газета призывала положить основание «новой сети русских железных дорог, которая должна внести жизнь и деятельность в замирающий теперь от недостатка сообщений богатый и обширный Север России»[897].

Хотя в 1870-х годах развитие железнодорожной сети в Сибири пошло по широтному, а не по меридиональному, как хотелось бы «ревнителям Севера», направлению, ввод в действие Уральской железной дороги дал выход сибирским товарам на рынки Центральной России и зарубежных стран, оставив в прошлом, по крайней мере до установления в 1896 году Челябинского тарифного перелома, проект Печорско-Обского хода, который к тому же не выдержал поверки. Зимой 1879 года отправленный по распоряжению генерал-губернатора Западной Сибири Н. К. Казнакова на север Тобольской губернии с целью выяснения возможности прокладывания колесной дороги по нагорному берегу Иртыша из Тобольска в Самарово, член Сибирского военно-топографического отдела Н. К. Хондажевский обнаружил, что никакого Печорско-Обского пути попросту не существует:

Обдумывая как достигнуть до Надыма, я соображался с морскою картой 1872 г., на которой между Обдорском и Надымом начерчена прямая дорога, с надписью, что она проектирована Кушелевским и соединяет собою Обь и Енисей с Печорою… Потому я стал расспрашивать обдорских обывателей насколько удобопроходим этот путь в летнее время и ездят ли на нем зимою. Совершенно неожиданно для меня вопросы мои возбуждали усмешку… Оказалось, что… Кушелевский предпринимал по его [М. К. Сидорова] делам дальние разъезды через тундры, но никаких путей при этом в натуре не проектировалось и не учреждалось… Самый обеспеченный зимний переезд по тундрам представляет перекочевка по ним с оленьим стадом и с несколькими инородческими семьями… Только в ближайшие тундры ездят на переменных оленях… Затем устанавливать почтовую оленью гоньбу между Печорой и Енисеем… едва ли было бы мыслимо по чрезвычайной удаленности расстояния[898].

В том же году, подводя итоги своим исследованиям Северного Урала, П. И. Крузенштерн пришел к аналогичному выводу. Вердикт моряка, предпринимателя и ученого, посвятившего последние годы своей жизни изучению «водяного сообщения между притоками Печоры и Оби», был однозначным: установить такое сообщение невозможно. В этой связи Павел Иванович вспоминал многочисленные проекты соединения бассейнов двух великих северных рек как наваждение, которому, впрочем, он и сам в немалой степени был подвержен:

Невольно приходят мне на память громкие, находящие себе к удивлению, видные места на столбцах некоторых весьма распространенных газет статьи о Печорском крае. Статьи переполнены всевозможными проектами, имеющими конечною целью эксплуатацию этого непочатого дикого угла. Предлагают мечтатели вести в этот край железные дороги, соединить стоверстными каналами Печору с Обью и т. п. Стоит хоть немного ознакомиться с местными условиями, чтобы прийти к глубокому убеждению несбыточности этих замыслов[899].

Но все-таки самым узким местом всей логистической системы Печорско-Обской компании был Печорский порт, точнее его отсутствие. Печорский порт представлял собой типичное инфраструктурное обещание – возможность, порождающую социальные ожидания и социальные эффекты, выходящие далеко за рамки конкретных логистических задач[900]. Помимо сбыта печорского и – в ожидаемом будущем – обского леса, он должен был обеспечить кратчайший выход разнообразных сибирских товаров непосредственно на мировой рынок. В более широкой долгосрочной перспективе Печорскому порту, по замыслу М. К. Сидорова, предстояло стать одним из звеньев в цепи торгово-промышленных пунктов, наряду с устьем Енисея, Обдорском и островом Кильдин у Мурманского берега, «которые служили бы основанием развитию торговли и промышленности в Северном море»[901].

Строительство в устье Печоры полноценно оборудованного порта провозглашалось главнейшей задачей «лесного товарищества»[902], но оно так и не началось потому, что Управление государственным имуществом Архангельской губернии отказалось выделить компаньонам необходимые для этого участки земли[903]. Товарищество хотело получить в аренду полосу «казенной земли в пустынных, необитаемых и никем незанятых местах, по берегам реки Печоры и ее островам… для складов леса, нефти и устройства пристаней и лесопильных заводов»[904], тогда как Управление государственным имуществом Архангельской губернии соглашалось предоставить лишь один небольшой участок на берегу под названием Белая щель, а остальные – в непригодной для задач компании прибрежной заболоченной местности[905]. В 1870 году М. К. Сидоров получил в безвозмездное пользование участок Белая щель, но только «под устройство смолекуренных и других заводов», без права возведения там портовых сооружений[906].

Даже при таких условиях лесной экспорт постепенно набирал обороты и принимал регулярный характер. Примечательно, что капитаны зафрахтованных судов, поддерживая в целом печорское предприятие (один из них, капитан Минк, даже переименовал свой корабль из «Клайтона» в «Печору»), считали непременным условием его развития сооружение настоящего порта[907]. 29 июня 1873 года М. К. Сидоров писал гражданскому губернатору (начальнику) Архангельской губернии Н. П. Игнатьеву:

При узости же рейда, а также при невозможности производить погрузку леса через один корабль на другой, длина берегового пространства для каждого корабля грузящего лес или выгружающего на берег балласт, потребна по меньшей мере до 200 сажен, особенно при морских приливах и отливах, двигающих корабль вверх и вниз по течению… бывает каждое лето от 10 до 15 кораблей, которые по случаю кратковременной навигации приходят одновременно – пристань должна занимать по необходимости от 2000 до 3000 сажен[908].

М. К. Сидоров ходатайствовал о выделении ему в устье Печоры трех мест для устройства пристаней для морских судов. Первое место на острове Алексеевский и северном береге озера Василькова – под склады леса и его распиловку. Второе место в урочище Белая щель по Якушенскому шару – под склады нефти, оленьего рога и кости для отправки за границу. Третье место на острове Глубокий, напротив реки Юшина, впадающей в Печору с правого берега, – под склады дров и каменного угля для пароходов. Однако в отводе земли товариществу вновь было отказано из-за неурегулированности вопроса рыболовства с местным населением. Кроме того, губернские власти подозревали М. К. Сидорова в намерении занять все удобные места в устье Печоры[909]. Лишь в 1874 году Печорско-Обская компания получила необходимые ей «два участка по 10 десятин и длиною каждый по 250 сажен вдоль берега»[910], но начинать строительство порта было уже поздно, так как в этом году истекал срок Высочайше дарованной компании привилегии на проведение лесных операций. Со второй половины 1870-х годов плавание к устью Печоры на долгое время прекратилось[911]. М. К. Сидоров был вынужден констатировать: «С 1876 г. не существует печорского порта и для открытия его потребуются новые расходы»[912].

Почему «печорское дело» провалилось? Тому было множество причин: низкая востребованность печорского леса на внешнем и внутреннем рынках, высокая стоимость фрахта и страховых взносов на его вывоз, острый дефицит рабочих рук, а чем дальше – тем все большая нехватка и капиталов. В начале 1870-х годов М. К. Сидоров утверждал, что «вывоз леса [с Печоры] в настоящее время без пособия от правительства является убыточным и даже невозможным… если правительство не окажет никакого материального пособия к удешевлению отпуска лесов с Печоры, то плавание на Печору без сомнения прекратится и леса Печорские останутся бесполезными для края и для государства, а самый край снова погрузится в прежнюю вековую мертвенную бездеятельность»[913]. В этой связи М. К. Сидоров ходатайствовал о предоставлении компании правительственной субсидии для привлечения кораблей в Печорский порт, чтобы «достигнуть окончательного ознакомления с плаванием на Печору» и тем самым удешевить фрахт и понизить размеры страховых премий[914]. Однако получить государственную поддержку не удалось, что было истолковано «ревнителями Севера» как явное со стороны правительства пренебрежение национальными интересами. Положение «лесного товарищества» усугубляли бюрократическая волокита, трения с местными властями и неблагоприятная экономическая конъюнктура. Так, первоначально компания рассчитывала на высокую прибыль от продажи корабельного леса, но к тому времени, когда началась ее практическая деятельность, мировое кораблестроение уже перешло с дерева на металл и спрос на лиственницу заметно снизился.

Перечень обстоятельств, приведших к краху «печорского дела», можно продолжить – компаньоны сталкивались с неприятностями буквально на каждом шагу. Для того чтобы выявить основополагающую причину фиаско Печорско-Обской компании, следует прислушаться к словам П. И. Крузенштерна, признавшегося уже в конце жизни, что в своей предпринимательской деятельности он часто руководствовался «искренним желанием достигнуть скорее и при возможно ограниченной денежной затрате известной цели, надеясь иногда, скажу откровенно, на удачу»[915]. Это был типичный modus operandi предпринимательского прожектерства, характерный для всех учредителей Печорско-Обской компании, для В. Н. Латкина и М. К. Сидорова, пожалуй, даже в большей мере, чем для П. И. Крузенштерна. Однако, в отличие от адмирала, купцы не желали признавать своей ответственности за провал их предприятия. Одновременно и в связи с реализацией печорского прожекта М. К. Сидоров занимался еще одним чрезвычайно важным для него делом – открытием морского пути в Сибирь. Рассмотрению этого прожекта посвящена следующая глава.

Глава 4

Открытие морского пути в Сибирь

4.1. Человек, который придумал Северный морской путь

4.1.1. Архангельский гимназист и домашний учитель

Михаила Константиновича Сидорова без всякого преувеличения можно назвать человеком, который изобрел Северный морской путь[916]. В посвященных М. К. Сидорову работах часто можно встретить утверждение, что мысль о торговых плаваниях в Сибирь через Северный Ледовитый океан зародилась у него еще в подростковом возрасте[917]. Такого рода выведение главного дела всей жизни героя из опыта его самых ранних лет – характерная черта агиографических по своему характеру нарративов[918]. Стоит заметить, что и сам М. К. Сидоров в зрелые годы не раз заявлял, что первые планы морского путешествия в Сибирь продумывались им еще в юности. Так, в 1877 году на чествовании капитана Д. И. Шваненберга, который по поручению и при финансовой поддержке М. К. Сидорова прошел на шхуне «Утренняя заря» из устья Енисея в Санкт-Петербург, 54-летний М. К. Сидоров заявил:

Я не моряк, но полюбил море еще в 1841 году [в возрасте 18 лет]. В лето того года я отправился из Архангельска в Соловецкий монастырь на судне, не лучше «Зари». Буря унесла нас к берегам Новой Земли. И мы вместо суток плавали около месяца. На судне познакомился я с матросом, который своими рассказами о пребывании его на Новой Земле, под командою штурманского офицера С. А. Моисеева, о двух зимовках их там в 1837 и 1838 годах, до того очаровал меня рассказами, что я с того времени полюбил море и сделался полезным в открытии пути морем в Сибирь и обратно[919].

В этом, как и во многих других подобных случаях, М. К. Сидоров писал свою биографию задним числом. Он был талантливым мифотворцем в том, что касалось отечественной истории, далекого Севера и собственной жизни. В действительности путь М. К. Сидорова был не столь прямолинеен, и идея морского плавания в Сибирь далеко не сразу захватила его воображение. Но, видимо, в 1877 году он и сам уже верил, что это случилось уже в 1841 году. Именно тогда, как писал М. К. Сидоров великой княгине Александре Петровне, он «начал собирать сведения о положении и движении полярных льдов и производить разные исследования»[920]. Вряд ли приключения юноши на Белом море, пусть и исполненные неподдельного драматизма, можно считать началом серьезных полярных исследований. Кроме того, пока еще не обнаружено документов, которые могли бы подтвердить интерес М. К. Сидорова к открытию «прохода Северным океаном в Сибирь» ранее начала 1860-х годов. Важно подчеркнуть, что в 1860–1870-х годах он продвигал идею морского пути в Сибирь как национальный проект, нацеленный на развитие русского торгового флота и «освобождение» Севера России от «иностранного торгового ига» (см. вкладку, карта 10). Таким образом М. К. Сидоров рассчитывал заручиться поддержкой правительства, общества и деловых кругов. Именно на них была направлена его антииностранная, «патриотическая» риторика. Отождествляя свои собственные деловые интересы с национальными, всю свою предпринимательскую деятельность М. К. Сидоров изображал как непрерывную борьбу с «корыстными иностранцами» (то есть своими экономическими конкурентами) и их союзниками, «предателями коренного русского дела», из числа российских граждан (то есть своими критиками). Борьбу с «иностранным засильем» на Севере России, по уверениям М. К. Сидорова, вели еще его дед, отец и дядья, а сам он оказался вовлечен в нее едва ли не с самого рождения.

Михаил Константинович Сидоров родился в Архангельске 16 марта 1823 года в купеческой семье. Его отцом был Константин Александрович Сидоров, «купеческий сын», вышедший в купцы 2-й гильдии благодаря женитьбе на богатой наследнице, матери Михаила Константиновича, «купеческой дочери», Елене Николаевне, урожденной Митрополовой. Константин Александрович вел «при Архангельском порте обширную торговлю»[921], однако преуспеть на коммерческом поприще не сумел, а в 1827 году умер в возрасте тридцати одного года от паралича[922]. По словам М. К. Сидорова, его отец был разорен конкурентами-иностранцами: «Все состояние отца… по проискам иностранцев перешло в их руки»[923]. Елена Николаевна вместе с Михаилом и его старшей сестрой Варварой переселилась в дом брата Константина Александровича – Ксанфия Александровича. Дед и дядя были воспитателями Михаила Сидорова[924]. Его мать, Елена Николаевна, часто уходила в паломничества, около 1860 года она поступила в Холмогорский женский Успенский монастырь, приняла там постриг под именем Феофания, а в 1866 году была назначена настоятельницей Шенкурского женского Свято-Троицкого монастыря[925]. Дед, Александр Мефодьевич, служил при Архангельском торговом порте биржевым маклером и числился купцом 3-й гильдии. Он избирался церковным старостой построенной специально для торговых людей Воскресенской церкви[926], был ратманом в городовом магистрате, гласным в городской думе, заседателем в уголовной палате, депутатом от купечества в Комитете об устройстве города[927], имел золотую медаль «За усердную службу»[928]. Судьба дяди Ксанфия Александровича была не столь благополучной. В то самое время, когда Михаил Сидоров вступил в отроческий возраст и стал учащимся Архангельской губернской гимназии, Ксанфий Александрович, купец 2-й гильдии, разорился. Вот как сорок лет спустя описал историю банкротства своего дяди М. К. Сидоров:

Архангельский купец Ксанфий Сидоров за свою решимость, в 1837 году, заняться в Архангельске кораблестроением из собственного леса и за поездку в С.-Петербург к министру внутренних дел для исходатайствования на то его покровительства, был не только разорен, но и доведен до нищеты. Когда Ксанфий Сидоров явился [в] 1837 году к министру, графу Григорию Александровичу Строганову, то он не только обласкал Сидорова за такое предприятие, но даже продал для того ему собственную лесную дачу, находящуюся на р. Северной Двине в Сольвычегодском уезде за 202000 руб. ассиг. Найдя покровительство в государственном человеке, К. Сидоров с восторгом является в Архангельск. Так как для начатия кораблестроения нужно было более денег, нежели сколько у него осталось, то он продает лес иностранцам, получает за то от них деньги и отправляется на лесные порубки. Лесу заготовляется на сумму 600000 руб. ассиг., но как только с мест порубок стали сплавлять его, то не допустили даже и до Архангельска, а в разных местах на р. Сев. Двине конфисковали под предлогом, что он вырублен, хотя и из проданной ему дачи графом Строгановым, но что дача эта с смежным удельным имением еще не размежевана, и что, будто бы, еще неизвестно, кому вырубленный лес принадлежать должен. Вследствие этого не только был конфискован весь вырубленный лес, но даже описано было все движимое и недвижимое имение К. Сидорова – и все это продано с публичного торга тем же самым иностранцам за 13000 руб. ассиг. Ксанфий Сидоров едва спасся от тюремного заключения и умер от горести[929].

На самом деле все было не так драматично, как рассказывал любивший сгустить краски М. К. Сидоров. Хотя в 1842 году по указу Правительствующего сената дом Ксанфия Александровича «в Соломбальском селении, стоящий по оценки 5 тыс. р. ассиг.» был выставлен на торги «в обеспечение за незаконную порубку лесов»[930], Ксанфию Александровичу, по-видимому, удалось сохранить свое жилище. По данным обывательских книг, в 1844–1847 годах он по-прежнему проживал в своем доме в Соломбальском селении, но зарабатывал на жизнь «от своих трудов», то есть уже в качестве не купца, а мещанина[931]. Из слов М. К. Сидорова возникает впечатление, что Ксанфий Александрович умер «от горести» вскоре после своего фиаско, однако он был еще жив и в 1865 году[932].

Еще один эпизод из юности М. К. Сидорова, при помощи которого он позже неоднократно иллюстрировал свой тезис об «иностранном засилье» Севера России, связан с его отчислением из Архангельской губернской гимназии. Михаил Сидоров был принят на реальное отделение Архангельской губернской гимназии в 1835 году в возрасте двенадцати лет. О его обучении до этого времени ничего не известно, вероятно оно было домашним. Гимназические оценки у Михаила были выше среднего[933]. По просьбе именитых горожан на реальном отделении Архангельской губернской гимназии их детям наряду с латинским, немецким и французским языками преподавался английский. Планировалось введение дополнительного курса коммерческих наук. Отцы семейств мечтали пристроить своих детей по их выходе из гимназии в действующие в Архангельске многочисленные иностранные фирмы и их представительства[934]. По словам М. К. Сидорова, он «учился только до VI класса Архангельской гимназии, которую оставил более по тому, что учитель французского языка Оттон Казимирович Гутковский называл учеников из податного состояния „русской тварью“»[935]. Рассказывая об этом, М. К. Сидоров подчеркивал, что учитель французского языка был поляком[936]. Эта история уже больше ста лет воспроизводится почти всеми биографами главного «ревнителя Севера»[937], однако никаких документальных сведений о конфликте между учителем О. К. Гутковским и его учениками никто до сих пор не привел. Совсем недавно Т. А. Санакина, научный сотрудник Госархива Архангельской области, выяснила, что на самом деле заставило пятнадцатилетнего Михаила Сидорова покинуть гимназию. В феврале 1838 года Департамент мануфактур и внутренней торговли Министерства финансов объявил о вакансии воспитанника Санкт-Петербургского технологического института для одного кандидата из Архангельской губернии. Михаил Сидоров участвовал в конкурсе, но не прошел его[938]. Предпочтение было отдано сыну архангельского купца 2-й гильдии, соучредителя фирмы «Брант, Родде и Ко» Беренда (Бориса Христиановича) Родде (1789–1825), такому же, как и Михаил Сидоров, сироте, Эдуарду Родде[939]. Возможно, свою неудачу Михаил Сидоров уже тогда объяснял «кознями» влиятельной вестфальской семьи Родде[940], а позже, когда российское общественное сознание было охвачено полонофобией, место Эдуарда Родде в воспоминаниях М. К. Сидорова занял учитель О. К. Гутковский. Как бы то ни было, после этого случая прежде успевавший в учебе – по окончании IV класса он получил похвальный лист «за отличное прилежание, благонравие и успехи»[941] – Михаил Сидоров стал заниматься заметно хуже, а в 1840 году оставил гимназию и поступил на службу в контору своего деда, Александра Мефодьевича, при Архангельском порте[942]. Как видно, неприятная история с участием «иностранца» действительно была, однако М. К. Сидоров переделал ее, представив свой уход из гимназии не как следствие проигрыша, но как решительный поступок юного борца с «иностранными угнетателями русского народа». Эта версия была закреплена первыми биографами М. К. Сидорова, один из которых писал: «Немудрено, что при таких условиях М. К. Сидоров не окончил курса [Архангельской гимназии] и приобрел глубокую ненависть к тем из иностранцев, которые стремились угнетать русский народ безудержным эксплуатированием России и открыто высказывавшим свое презрение ко всему русскому»[943].

Своим учителем в деле отстаивания интересов «природного» русского купечества М. К. Сидоров считал своего дядю – мужа сестры своей матери, Елены Николаевны, Марии Николаевны – купца 1-й гильдии, коммерции советника Василия Алексеевича Попова (1767–1848). Будучи старшим наследником архангельского торгового дома «Алексей Попов с сыновьями», В. А. Попов преумножил капиталы своего отца, А. И. Попова, купца 1-й гильдии, пайщика БТК и члена Государственной коммерц-коллегии, и, благодаря поддержке влиятельных покровителей (министра коммерции графа Н. П. Румянцева и российского посла в Лондоне графа С. В. Воронцова) и выгодной конъюнктуре, стал в конце XVIII – начале XIX века крупнейшим в России судопромышленником, судовладельцем и поставщиком отечественных товаров на внешние рынки[944]. Занимая пост городского головы Архангельска в 1805–1808 годах, то есть в один из самых благополучных периодов истории города, когда в условиях блокады английским флотом балтийских портов Архангельск вновь оказался главными морскими воротами страны, В. А. Попов задался амбициозной целью – сделать так, чтобы российское купечество вывозило не менее 1/3 товаров из Архангельска. Для этого В. А. Попов предлагал правительству принять целый комплекс мер поддержки и защиты отечественного купечества и мореплавания[945]. Летом 1819 года в ходе визита Александра I в Архангельск В. А. Попов попытался устроить встречу царя с представителями северного «природного» русского купечества на борту своего корабля, но Александр I предпочел общество архангельского военного губернатора и главного командира Архангельского порта контр-адмирала А. Ф. Клокачева. В передаче М. К. Сидорова это выглядело так:

В 1819 году, когда разнеслась весть о желании Императора Александра Благословенного посетить северный край, в Архангельск отправились, по приглашению тамошнего первой гильдии купца и бывшего владельца 20 собственных кораблей на Севере, коммерции советника В. А. Попова, все остатки русского именитого купечества. Государь, по прибытии в Архангельск, когда выразил желание осмотреть военное адмиралтейство и военные корабли, сказал Попову в ответ на его приглашение, что ему приятно будет, возвращаясь из адмиралтейства, приехать на корабль Попова и у него там отобедать. Корабль Попова стоял тут же в гавани. Попов пригласил к обеду и все прибывшее в город северное купечество для выяснения нужд и спасения всего северного края от гибели. Но генерал-губернатор, желая угодить иностранцам, по осмотру адмиралтейства, отвлек внимание Государя от корабля Попова расставленными по берегу против этого корабля и далее девицами в русских нарядах, которые были собраны из окрестных деревень. Таким образом Государь незаметно доплыл в катере до генерал-губернаторского дома. На вопрос Государя о Попове, генерал-губернатор доложил, что и Попов приглашен обедать. За обедом, в отсутствии Попова и всего русского купечества, были подняты вопросы только о выгодах иностранцев и получении ими разных привилегий; а русское купечество, узнавши, что Государь отказался от обеда с ними на русском корабле, было поражено глубокою горестью – а хозяин корабля Попов от слез потерял и зрение[946].

Похоже, что со временем рассказ о несостоявшейся встрече купца с царем приобрел фольклорные черты, превратившись из свидетельства в меморат-быличку с элементами плача, в таком виде он и был передан М. К. Сидоровым. В действительности В. А. Попов не ослеп. Лишившись своего дела, он сосредоточился на осмыслении положения и перспектив «природного» русского купечества. Разорившийся, но сохранивший в деловых кругах высокий авторитет, бывший купец активно участвовал в полемике между фритредерами и протекционистами на стороне последних. В 1821 году он написал сатирический «Разговор в Царстве мертвых», посвященный критике современной таможенной политики[947]. Позже В. А. Попов подал на имя Николая I несколько записок о проблемах российского купечества, в том числе «Рассуждение о внутренней торговле» (1829), «Рассуждение о лаже» (1839) и «Проект о расширении внешней торговли» (1841)[948]. В 1828 году Николай I разрешил В. А. Попову пользоваться правами купца 1-й гильдии без уплаты гильдейских сборов, но это не помогло ему восстановить свое торговое дело. С 1833 по 1842 год В. А. Попов работал старшиной браковщиков сала при Петербургском порте, а после получал пенсию от Архангельской думы[949]. Многие идеи В. А. Попова, касающиеся северного предпринимательства, в 1860–1870-х годах были включены в программу «ревнителей Севера», а сам В. А. Попов рассматривался последними как их предтеча.

Первые биографы М. К. Сидорова утверждали, ссылаясь на его свидетельство, что именно В. А. Попов убедил будущего главного «ревнителя Севера» покинуть Архангельскую губернию и искать счастья в Сибири[950]. Обстоятельства своего отъезда в Сибирь в 1845 году М. К. Сидоров неизменно представлял в драматическом ключе, изображая все как бегство романтического героя. По словам М. К. Сидорова, переданным его друзьями, В. А. Попов поручил ему собрать у местных купцов подписи под доверенностью для ходатайства перед министром внутренних дел Л. А. Перовским об открытии в Архангельске частного городского банка[951]. Учреждение такого банка, необходимого для кредитования архангельского купечества, В. А. Попов считал важнейшим условием развития северного торгового мореплавания и, действительно, долго и упорно боролся во всех инстанциях за его открытие[952]. Однако роль юного Михаила Сидорова в этом деле, по крайней мере так, как о ней рассказывает «горячий его почитатель»[953], член ОДСРТМ отставной генерал-майор и публицист Н. А. Шавров, выглядит несколько преувеличенной:

…по совету М. К. Сидорова, собравшись тайно от маркиза [А. И. де Траверсе, контр-адмирала, военного губернатора и главного командира Архангельского порта (1842–1850)] в числе 400 человек, [граждане Архангельска] составили за общей подписью доверенность на имя Попова и послали ее в Петербург… Разумеется, маркиз де Траверсе страшно взбесился и приказал архангельскому полицеймейстеру полковнику Шепетковскому схватить и посадить в тюрьму того, кто придумал такую кляузу, как отправка доверенности. Оказалось, что мысль эта принадлежала М. К. Сидорову, но что он уехал, не дождавшись разрешения банка в Сибирь… Сердитый маркиз послал нарочного нагнать и привезти Сидорова. К счастью, нарочному не удалось исполнить поручение начальства[954].

В зрелые годы М. К. Сидорову часто приходилось судиться со своими компаньонами, губернскими и окружными властями. Он приобрел реноме упрямого сутяжника и, надо сказать, гордился им или, во всяком случае, старался использовать с выгодой[955]. Вероятно, пытаясь доказать своим сторонникам и противникам, что всегда был таков, М. К. Сидоров и представил свой отъезд из Архангельска как результат его борьбы с «иностранцем»-губернатором за интересы «природного» русского купечества. «Не мудрено, что после подобного первого шага на жизненном поприще, – писал Н. А. Шавров, – М. К. возымел ненависть к иностранцам и их бессердечной эксплуатации русского народа, которая прочно сочеталась у М. К. с презрением к мелкому административному персоналу, своими злоупотреблениями и содействием помогавшему иностранцам разорять наш Север»[956]. Ф. Д. Студитский сообщал, без ссылки на источник, что В. А. Попов посоветовал 18-летнему Михаилу Сидорову, якобы уже тогда рвавшемуся проложить морской путь в Сибирь, «отправиться в Восточную Сибирь на р. Енисей и там, где еще не наложена рука иностранцев, – заняться исследованием естественных богатств, которые Сибирь может отпускать морем через Енисей, а потом уже обратить внимание на возможности плавания морем из Енисея в Европу и обратно»[957].

Если мы обратимся не к парадным биографиям известного «ревнителя Севера», авторы которых часто беллетризуют и спрямляют жизненный путь своего героя, изображая его уверенно идущими к своей цели per aspera ad astra едва ли не с рождения, а к историческим документам, то увидим несколько иную картину отъезда Михаила Сидорова в Сибирь. В зрелые годы М. К. Сидоров часто публично сетовал о непрестижности купеческого звания, которое прогрессивным обществом считалось «позорным»[958], но, похоже, он и сам, тяготея ко всему передовому, полагал так же. По крайней мере, М. К. Сидоров явно не стремился вступить в ряды купечества, даже когда у него была такая возможность. Лишь в некоторых случаях он записывался во «временные купцы»[959], когда для этого возникала необходимость. Так, например, М. К. Сидоров записался во временные Красноярской 1-й гильдии купцы, чтобы иметь возможность участвовать в сельскохозяйственных, мануфактурных и промышленных выставках и баллотироваться в Красноярской городской думе на должность городского головы[960].

По-видимому, в молодости он отдавал предпочтение «действительной службе по министерству народного просвещения». В 1843 году М. К. Сидоров, по его просьбе, был исключен из податного состояния и утвержден в службу по учебной части[961]. Он рассчитывал получить при поддержке Никольского место учителя в Кемском уездном училище, для чего 26 мая 1843 года выдержал экзамен в Педагогическом совете Архангельской гимназии, но совет утвердил другого, показавшего лучшие результаты кандидата[962]. В 1844 году М. К. Сидоров просил ректора Санкт-Петербургского университета П. А. Плетнева как главу Санкт-Петербургского учебного округа, в состав которого входила Архангельская губерния, назначить его вторым надзирателем при Архангельской гимназии, но получил отказ, поскольку в столице сочли, что для небольшого количества учеников Архангельской гимназии хватит и одного надзирателя[963]. Не найдя себе места в казенных образовательных учреждениях, 5 марта 1845 года М. К. Сидоров успешно сдал экзамен в Педагогическом совете Архангельской гимназии на звание «домашнего учителя по предмету русского языка» и с момента получения 30 мая того же года от управляющего Санкт-Петербургским учебным округом соответствующего свидетельства считался состоящим в действительной службе по Министерству народного просвещения[964].

В родном Архангельске М. К. Сидоров учительствовал совсем недолго, с 11 июля по 26 июня 1845 года; у него был лишь один ученик, сын архангельского купца Дионисия Митрополова, Иван[965]. 30 июня 1845 года М. К. Сидоров получил письмо из Красноярска от Михаила Николаевича Латкина, недавно переехавшего туда вслед за своим братом Василием Николаевичем (см. главу 2, параграф 3). Возможно, М. К. Сидоров уже был знаком с семьей Латкиных или был рекомендован кем-то Михаилу Николаевичу. «По ненахождению там [в Красноярске] домашних учителей, частных пансионов и вообще малых средств к воспитанию детей» М. Н. Латкин просил М. К. Сидорова приехать в Красноярск учить его детей. Вследствие имевшихся в Сибири служебных преимуществ переезд туда рассматривался многими чиновниками из российских европейских губерний как прекрасная возможность сделать быструю карьеру[966]. Особенно привлекательной с этой точки зрения Сибирь была для образованной молодежи Архангельской губернии, представители которой часто не могли найти «мест», то есть поступить на службу, в родном крае[967]. Кроме того, в Сибири в это время стремительно поднималась сулящая быстрые баснословные прибыли золотопромышленность. В итоге желающих перебраться в Сибирь оказалось так много, что в 1844 году «Архангельские губернские ведомости» опубликовали специальное сообщение о прекращении вызова в Енисейскую губернию «чиновников и канцелярских служителей… по случаю поступления довольного количества просьб»[968].

Уже 15 октября 1845 года М. К. Сидоров приступил к исполнению обязанностей домашнего учителя в семье М. Н. Латкина в Красноярске. Как было отмечено в формуляре М. К. Сидорова, он «переместился [в Красноярск] по вызову частного лица… а главнейшее по особым законам установленным преимуществам службы в Сибири»[969]. В Красноярске услуги молодого домашнего учителя оказались востребованными. Помимо сына и дочери М. Н. Латкина, которых с 1845 по 1847 год М. К. Сидоров обучал начальным правилам грамматики, арифметики и истории[970], среди его учеников были с 1848 по 1850 год сын действительного статского советника Дубарева, с 1850 по 1851 – дети полковника Шепетковского, с 1851 по 1853 – дочь штабс-капитана Пахомова[971]. В 1857 году М. К. Сидоров обучал русскому языку австрийского подданного, вероятно горного инженера, И. М. Трагера[972]. Работа домашнего учителя позволяла М. К. Сидорову входить в семьи видных красноярских дельцов, администраторов, служащих и заводить полезные знакомства. М. К. Сидоров учительствовал по крайней мере до 1858 года, всегда представляя от родителей своих учеников «законом положенные одобрительные свидетельства о своем похвальном поведении и усердии о успехах»[973]. Способного молодого человека сразу же взял под крыло управляющий компанией Бенардаки – Голубкова по добыче золота В. Н. Латкин, дочь которого Ольгу М. К. Сидоров обучал в 1846–1847 годах[974]. Одновременно он стал помощником и доверенным лицом часто отлучавшегося по делам В. Н. Латкина[975]. В 1850 году М. К. Сидоров обращался к министру народного просвещения князю П. А. Ширинскому-Шихматову с просьбой о награждении за выслугу лет в качестве домашнего учителя чином коллежского регистратора, но получил отказ по причине того, что на домашних учителей, по заявлению министра, чинопроизводство не распространялось[976]. В 1857 году штатный смотритель Красноярского уездного училища ходатайствовал перед министром народного просвещения А. С. Норовым (с которым, помимо прочего, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров вели переписку об открытии Сибирского университета[977]) об утверждении домашнего учителя М. К. Сидорова в чине коллежского регистратора, отмечая его «усердное отправление своих обязанностей и отличное поведение»[978]. Только в 1858 году М. К. Сидоров добился производства «за выслугу лет в чин коллежского регистратора [14-й, самый низший чин Табели о рангах] со старшинством с 3 сентября 1855 г.». Вскоре после этого по его собственному прошению М. К. Сидоров был «от должности домашнего учителя и вовсе от службы уволен»[979]. В дальнейшем, занимая на общественных началах должности блюстителя духовных училищ в Красноярске и члена совета Санкт-Петербургских детских приютов, М. К. Сидоров дослужился, не позднее 1879 года, до коллежского советника, 6-го чина в Табели о рангах[980].

4.1.2. Сибирский золотопромышленник

В 1848 году М. К. Сидоров по просьбе крупного сибирского золотопромышленника В. И. Базилевского объехал вместе с ним в качестве помощника-канцеляриста принадлежавшие В. И. Базилевскому прииски в северной части Енисейского округа. В ходе этой поездки М. К. Сидоров высказал предположение о существовании золотых месторождений при слиянии рек Енашимо и Огне и предложил В. И. Базилевскому исследовать это место, но В. И. Базилевский «счел воззрение юного Сидорова, в первый раз увидавшего прииски, забавным и не согласился на его предложение»[981]. Зато чутью М. К. Сидорова поверил В. Н. Латкин. Охватившая Сибирь в 1830-х годах «золотая лихорадка» достигла в это время апогея. Центр сибирской золотопромышленности, дававшей до 80 % российского золота, сместился в Восточную Сибирь, на Енисей[982]. Именно тогда там и взошла счастливая звезда М. К. Сидорова. «Сибирское Эльдорадо» представлялось для вечно нуждавшейся в средствах петербургской аристократии привлекательной сферой обогащения. Сановники, придворные и родовитые дворяне были готовы приобретать паи золотопромышленных предприятий и – что не менее важно – предоставлять свое покровительство золотодобытчикам[983]. В. Н. Латкин помог своему протеже получить в 1849 году доверенность на подачу генерал-губернатору Восточной Сибири Н. Н. Муравьеву прошений от княгини В. А. Горчаковой (урожденной княжны Италийской, графини Суворовой-Рымникской) и президента Академии наук князя М. А. Дондукова-Корсакова[984] об отводе им местностей в верховьях реки Огни. В 1851 году М. К. Сидоров открыл там прииски Италийский и Мариинский. Еще четыре прииска по реке Енашимо были открыты им в 1851–1852 годах по доверенностям княгини А. А. Трубецкой и генерал-адъютанта, директора Лесного департамента и члена совета Министерства государственных имуществ графа Н. М. Ламсдорфа[985]. В 1850 году В. И. Базилевский «заусловил» М. К. Сидорова (то есть заключил с ним договор) на поиск золотых месторождений для маркиза Н. А. де Траверсе – племянника военного губернатора и главного командира Архангельского порта, контр-адмирала А. И. де Траверсе[986].

Так домашний учитель стал золотоискателем. М. К. Сидоров быстро получил известность в Енисейском крае. В 1860-х годах «Енисейские губернские ведомости» сообщали о нем: «Сидоров был вольным золотоискателем, то есть искал золото не по контракту и не за жалование, а с тем, что доверители его, на которых заявил он найденные россыпи, возвращали ему поисковые расходы и давали известное в открытом прииске участие. Таким образом Сидоров производил одновременно поиски для 24 лиц»[987]. М. К. Сидоров заключал «условия» (договоры), гарантирующие ему 15/100 паев с каждого открытого им прииска[988]. Он лично возглавлял разведывательные партии, отправляясь в далекие и опасные «таежные странствия», но вместе с тем широко использовал, как бы мы сказали сейчас, и субподряд. У М. К. Сидорова было множество доверенных лиц и приказчиков, ведущих разведку на указанных им направлениях. С 1853 по 1863 год открытые им прииски дали до 1000 пудов золота. М. К. Сидоров получил с каждого добытого пуда золота 1000 рублей, сделавшись таким образом к началу 1860-х годов миллионером-золотопромышленником[989]. Производственная стратегия М. К. Сидорова была сколь рациональной, столь и результативной. В 1864 году генерал-губернатор Западной Сибири А. О. Дюгамель охарактеризовал ее следующим образом:

В первые годы своих золотопромышленных занятий в Сибири с 1853 г. М. Сидоров, располагая самыми незначительными средствами, употреблял их почти исключительно на поиски золотоносных россыпей, на открытие и заявки приисков. Входя в компании с капиталистами, он ставил первым условием – формировать новые партии для поисков золота и через 10 лет имел уже в своем владении и в компании с другими лицами до 170 приисков, из коих в настоящее время разрабатывается 35 приисков, на которых добыто до 1000 пудов золота, что доставило казне до 3-х миллионов дохода и заняло рабочих рук до 20 / т. человек[990].

Заработав начальный капитал, уже с середины 1850-х годов М. К. Сидоров стал вкладывать его в разработку приисков как «половинный товарищ». Не позднее 1855 года он записался временным канским 2-й гильдии купцом[991]. В высококонкурентной среде золотодобытчиков М. К. Сидоров, как и другие ее субъекты, действовал, мягко говоря, не всегда добросовестно, что нередко приводило к скандалам, искам и судебным тяжбам[992]. Тем не менее он быстро вошел в круг наиболее состоятельных и влиятельных енисейских золотопромышленников и даже выдвинулся в общественные лидеры. Укреплению авторитета нового миллионера способствовала его благотворительная деятельность. Во время Крымской войны М. К. Сидоров пожертвовал армии 6281 рубль 73 копейки, за что получил «темную бронзовую медаль на Анинской ленте в память войны 1853–1856 гг.»[993]. В 1854 году он выступил с инициативой открытия Сибирского университета, для чего был готов передать казне десять золотых приисков стоимостью от 1 до 3 миллионов рублей, однако его пожертвования были отвергнуты генерал-губернатором Восточной Сибири (1847–1861) графом Н. Н. Муравьевым-Амурским[994].

Ни один из биографов М. К. Сидорова не обошел вниманием его конфликт с генерал-губернатором Восточной Сибири. Действительно, противостояние дерзновенного золотопромышленника и выдающегося сибирского администратора было драматичным, порой смешным, а иногда и прискорбным. Его причины исследователи чаще всего объясняют личными качествами М. К. Сидорова и Н. Н. Муравьева-Амурского[995]. Субъективный фактор, несомненно, сыграл свою роль, но у вражды между золотопромышленником и генерал-губернатором были и объективные предпосылки. Н. Н. Муравьев-Амурский относился к числу тех имперских управленцев, кто подозревал, что «Сибирь рано или поздно может отложиться от России». Сепаратистские фобии имперского центра часто, как это было, например, в случае с сибирским областничеством, способствовали формированию новых локальных группностей[996]. Точно так же и Н. Н. Муравьев-Амурский своим противостоянием с М. К. Сидоровым и другими предпринимателями способствовал консолидации сибирских купцов-монополистов и золотопромышленников, не имевших, по мнению генерал-губернатора, «чувств той преданности государю и отечеству, которые внутри империи всасываются с молоком», и представлявших собой основную опасность за Уралом[997]. Вот почему Н. Н. Муравьев-Амурский отверг пожертвования на Сибирский университет – потенциальный очаг местного сепаратизма, по мнению центральных властей, – и инспирировал преследования М. К. Сидорова. Бесконечные пикировки М. К. Сидорова с губернскими властями, а в некоторых случаях и откровенные с его стороны издевки над чиновниками только способствовали популярности миллионера-золотопромышленника среди красноярцев, по мнению которых он «был благодетель для всех, кроме высших»[998]. Согласно воспоминаниям «красноярского летописца» И. Ф. Парфентьева,

красноярское городское общество, рассчитывая, что он [М. К. Сидоров] много поможет городу, в 3-летие 1863–(18)65 годов хотело его избрать городским головою; из собрания отправилась к нему в дом депутация… Сидоров принял всех приветливо, благодарил за сделанную честь; и после сильных просьб его, поподчивавши всех чаем с разными лакомствами, согласился ехать в собрание для баллотирования… только подъехали к зданию Думы, как толпа мещан нас в комнату не пустили, а прямо на руках внесли в приемную комнату и там сняли с нас шубы. В общем собрании все единогласно, кроме человек 30 купцов, закричали, что баллотировать Мих(аила) Конст(антиновича) и, конечно, поставили по-своему – избирательных было до 100-а шаров, 30 неизбирательных[999].

По свидетельству самого М. К. Сидорова, он был «выбран в Городские Головы большинством 392 против 8 голосов»[1000]. Однако еще один его принципиальный противник военный губернатор Красноярска и енисейский гражданский губернатор (1861–1868) П. Н. Замятнин не утвердил решение городской думы, заявив, что «Сидоров по качествам его неблагонадежен»[1001]. Если с администрацией Восточной Сибири, где М. К. Сидоров проявил себя прежде всего как золотопромышленник, его отношения были предельно конфликтными[1002], то с администрацией Западной Сибири, где он развивал в первую очередь свои транспортно-инфраструктурные прожекты, важнейшим из которых был трансуральский торговый путь, у Михаила Константиновича сложились конструктивные деловые отношения. Генерал-губернаторы Западной Сибири А. О. Дюгамель (занимал должность в 1861–1866 годах) и Н. Г. Казнаков (в 1875–1881 годах) оказывали М. К. Сидорову поддержку. Тобольский гражданский губернатор (в 1862–1867 годах) А. И. Деспот-Зенович даже попытался вмешаться в спор между П. Н. Замятниным и М. К. Сидоровым на стороне последнего, за что получил выговор из Министерства внутренних дел за превышение полномочий[1003].

4.1.3. «Сидоровский графит»

Став человеком, располагающим средствами, М. К. Сидоров сделал предложение руки и сердца дочери В. Н. Латкина Ольге Васильевне. До заключения своего первого и единственного брака М. К. Сидоров прославился как большой «любитель женских красот» и разбиватель девичьих сердец. Примечательно, что в своем архиве он сохранил множество писем и записок от своих возлюбленных из Санкт-Петербурга, Тобольска, Красноярска и других городов, где ему приходилось вести дела. Хотя в первые годы своей сибирской жизни М. К. Сидоров был домашним учителем юной Ольги Латкиной, никакой искры, как следует из писем Ольги отцу накануне свадьбы, между ней и М. К. Сидоровым не пробегало. Одним словом, М. К. Сидоров не был Абеляром, а О. В. Латкина – Элоизой. Как замечает И. А. Богданов, «нет сомнения, что Сидоров породнился с Латкиными намеренно, ибо, желая пойти по стопам своего знаменитого, но не во всем удачливого земляка, решил посодействовать Василию Николаевичу в его начинаниях и довести их до логического конца собственным деятельным участием»[1004]. Свадьба состоялась 16 января 1858 года, а на следующий год во время экспедиции по Туруханскому краю, куда М. К. Сидоров отправился вместе с женой, он сделал открытие, изменившее траекторию его жизненного пути.

В 1859 году на впадающей в Енисей реке Нижней Тунгуске в 600 верстах от Туруханска М. К. Сидоров обнаружил месторождение графита. Заложенный здесь прииск он назвал в честь своей жены Ольго-Васильевским. В 1861 году отправленная М. К. Сидоровым разведывательная партия на другой приток Енисея, реку Курейку, нашла там «новое графитное месторождение, обильнее первого»[1005]. Находка М. К. Сидорова пришлась как нельзя кстати. В российской прессе как раз в это время горячо обсуждался вопрос о первенстве открытия в 1846 году крупного месторождения графита в Саянских горах, «было много напечатано в газетах с 1856 по 1865 г. по поводу спора о том, кто открыл этот графит: русский или француз?»[1006]. Претендентов было двое – золотопромышленник, горный инженер Ф. П. Занадворов и минералог и горнозаводчик Ж.-П. Алибер[1007]. Пальма первенства вместе со множеством других наград и почетных званий досталась последнему, однако Ф. П. Занадворов вел со своим соперником долгую судебную тяжбу, обвиняя его, помимо прочего, в том, что он «передал добытый материал и карандашное производство в руки г. Фабера на очень невыгодных условиях для России»[1008]. Патриотический аргумент в пользу Ф. П. Занадворова широко использовался в отечественной печати. Открытие М. К. Сидорова вселило в нее надежду в скорое время на «русских заводах… иметь русский графит одинакового [с заграничным] качества и по цене, по крайней мере, не дороже заграничного»[1009]. О «сидоровском графите» восторженно писал «Горный журнал»[1010]. «Между наиболее ревностными изыскателями этого минерала [графита] нужно считать известного золотопромышленника и путешественника по северу России М. К. Сидорова», – заявляла «Промышленная газета»[1011].

Образцы графита М. К. Сидоров представил на нескольких выставках: сельского хозяйства и промышленности, организованной ИВЭО в Санкт-Петербурге в 1860 году; русской мануфактурной промышленности в Санкт-Петербурге в 1861 году и Второй всемирной промышленной выставке в Лондоне в 1862 году. По оценке комитета выставки сельского хозяйства и промышленности ИВЭО, «графит купца Сидорова» уступал по своим качествам алиберовскому графиту. «Но есть надежда, – отмечал комитет выставки, – что слои [сидоровского графита], находящиеся глубже, будут лучшего достоинства… Можно полагать, что сидоровский графит со временем в состоянии будет выдержать конкуренцию с алиберовским»[1012]. Благоприятным было и заключение экспертов Петербургской мануфактурной выставки: «Графит [открытый М. К. Сидоровым] образует значительные массы в гранитной породе, у самой поверхности земли, содержит до 94 % углерода и вполне годен для выделки карандашей, огнепостоянных тиглей, для смазки машин и т. п.»[1013] Напротив, специалисты голландской фирмы Hoek and Cо дали туруханскому графиту отрицательную оценку. Их заключение М. К. Сидорову сообщил Г. Шлиман в письме от 22 февраля 1860 года: «Этот русский графит здесь совершенно негодный, потому что он лишен всех качеств, которые необходимы для графита для карандашей и которые заключаются в том, чтобы графит был жирен, стеклист и мягок. Вследствие того он тоже не годится для плавильных горшков»[1014]. Первые же опыты применения туруханского графита в производстве подтвердили мнение голландских экспертов: «На златоустовском заводе он оказался для дела тиглей негодным… и на пермском заводе сидоровский графит, хотя и богатый углеродом, трескался от жара и давал плохие тигли»[1015]. В то же время известный металлург, изобретатель производства литой стали П. М. Обухов признавал туруханский графит годным для производства тиглей, «берлинский химик Циурек нашел его даже выше кумберландского». Наконец, ряд сравнительных опытов, проведенных в США, показал, что «туруханский графит не только не уступает, но даже превосходит цейлонский»[1016].

Как можно было объяснить столь противоречивые оценки? Чиновник Главного управления Корпуса горных инженеров, экономист и секретарь ОДСРПиТ К. А. Скальковский (1843–1906) предположил, что дело было в произвольном отборе поставляемого на заводы и в лаборатории графита. Он предложил воспользоваться «тщательной браковкой графита на рудниках, причем плотный графит отделять для тиглей, а сланцевый – для карандашного производства»[1017]. В свою очередь, специалисты фирмы Hoek and Cо надеялись, что «господин Сидоров найдет еще лучших слоев во вновь открытых его рудниках (на такую возможность указывали, как отмечалось выше и эксперты ИВЭО. – М. А.), и если так, то бы можно было произвести хороших дел этим товаром, потому что здесь сбыт большой графиту и даже если г-н Сидоров найдет графит, который не лучше испанского графита… то мы все-таки бы могли продать его здесь много»[1018].

Хотя К. А. Скальковский считал, что «Сидоров начал заниматься графитным промыслом в такое время, когда выгодность его сделалась уже сомнительною», главным образом из-за превосходства предложений над спросом[1019], Михаил Константинович ухватился за предложение фирмы Hoek and Cо. Его живо заинтересовали перспективы сбыта туруханского графита в крупнейшие зарубежные сталелитейные центры. Однако вывоз графита с далекого Енисейского Севера представлял собой сложнейшую логистическую задачу. «Доставка графита из Туруханского края за границу, – писал позже Ф. Д. Студитский, – по существующим путям сообщения была почти невозможна, потому что одна привозная плата была бы выше той цены, по которой графит продается за границей, что и побудило М. Сидорова искать новых дешевых путей»[1020]. Именно туруханский графит подтолкнул успешного золотопромышленника к изобретению морского пути в Сибирь. Экспорт минерального углерода на долгие годы стал для М. К. Сидорова idée fixe, двигателем его «ревности о Севере» и источником вдохновения различных прожектов торгового арктического судоходства[1021]. В то самое время, когда М. К. Сидоров думал о том, как наладить вывоз графита с Енисея, В. Н. Латкин и П. И. Крузенштерн трудились над организацией лесного экспорта из устья Печоры. Как доверенное лицо В. Н. Латкина М. К. Сидоров был хорошо осведомлен о «печорском деле». Более того, в 1850-х годах он вместе со своим патроном занимался поиском сухопутных и речных трансуральских путей сообщения. Установление последних – для обеспечения выхода сибирских товаров через устье Печоры – было важнейшей задачей предприятия В. Н. Латкина и П. И. Крузенштерна. По мысли М. К. Сидорова, Печора могла быть использована и для вывоза графита. Как он написал управляющему Морским министерством генерал-адъютанту С. С. Лесовскому в 1864 году, именно доставление графита послужило ему, М. К. Сидорову, «поводом вступить в товарищество Крузенштерна»[1022].

Приоритетным способом вывоза сибирских товаров на внешние рынки М. К. Сидоров считал их транспортировку морскими судами непосредственно с устья Енисея и из Обской губы. Следует отметить, что М. К. Сидоров не был первым деятелем, высказавшим эту идею. У всякого мессии есть свой предтеча. В плане изобретения Сибирского морского пути предтечей М. К. Сидорова был уроженец Сибири, предприниматель, путешественник и литератор Г. В. Колмогоров[1023]. В конце 1850-х годов он выступил в центральной периодической печати с целым рядом публикаций, воспевающих Сибирь как настоящее Эльдорадо – землю, «переполненную всеми дарами природы до бесчисленности, до неистощимости»[1024]. Единственной проблемой этого богатейшего края было отсутствие удобных путей сообщения для экспорта местных товаров. Г. В. Колмогоров предлагал оригинальное решение. Вместо строительства трансконтинентальной железной дороги он выступал за использование «естественных путей» – сибирских рек и вод Северного Ледовитого океана. Последние, по мнению Г. В. Колмогорова, были вполне пригодны для судоходства в летнее время. Свой тезис он доказывал ссылками на исторические прецеденты (действовавший в XVI–XVII веках морской торговый путь от устья Северной Двины до города Мангазеи на реке Таз) и современные практики (плавания беломорских промысловиков и сибирских туземцев «до самых дальних островов и берегов Енисейского лимана и до острова Белого»)[1025]. Для налаживания «морской торговли Сибири прямо с Западною Европою» требовалась «большая компания», «Беломорско-Обско-Енисейская, или просто Северная»[1026].

Как видно, Г. В. Колмогоров высказал множество идей (кроме уже указанных – перевозка громоздких товаров по тундре на оленях, привлечение представителей индигенного населения к мореходству и др.), которые позже активно использовал и развивал М. К. Сидоров. При этом, признавая наличие у себя предшественников в деле освоения морского пути в Сибирь и неизменно высказывая им свое уважение[1027], М. К. Сидоров никогда не называл среди них Г. В. Колмогорова. Трудно поверить, что М. К. Сидоров не был знаком с его сочинениями, выходившими в популярных столичных изданиях и широко обсуждавшимися в центральной и региональной печати. Возможное объяснение заключается в том, что критика представила Г. В. Колмогорова как демагога и фантазера[1028], и потому ссылки на его сочинения могли только повредить М. К. Сидорову, которого его оппоненты, к слову, также считали большим выдумщиком. В отличие от М. К. Сидорова Г. В. Колмогоров не перешел от слов к делу, его мечтания о прекрасной Сибири будущего не вышли за рамки риторических условностей. Напротив, М. К. Сидоров приложил огромные, пусть и далеко не всегда достаточно продуманные и результативные усилия для воплощения своей мечты об установлении Сибирского морского пути.

Эта сама по себе чрезвычайно трудная задача, решение которой было равносильно крупному географическому открытию, могла быть выполнена лишь при условии налаживания внутренних путей доставки товаров к вывозным пунктам и соответствующего оборудования последних. Иначе говоря, экспорт сибирских товаров морским путем предполагал осуществление целого комплекса мероприятий, за организацию которых в начале 1860-х годов и взялся М. К. Сидоров.

4.2. «Возбудить соревнование между мореплавателями»: кто поплывет в Сибирь?

4.2.1. «2000 фунтов стерлингов… владельцу первого корабля, который войдет в устье Енисея»

Казалось, М. К. Сидоров располагал всем необходимым для осуществления своей дерзновенной мечты – открытия морского пути в Сибирь. У него были средства, необходимые для строительства или приобретения судов, в том числе современных пароходов. Он обладал опытом организации полярных мореплаваний, приобретенным в Печорской компании. Единственное, чего недоставало М. К. Сидорову, были люди – он никак не мог отыскать моряков, у которых имелось бы достаточно профессиональных навыков и желания для осуществления его прожекта. Положение М. К. Сидорова осложнялось тем, что изначально он представлял свое предприятие как исключительно «русское дело», однако на практике ему пришлось обращаться за помощью к иностранным специалистам и тем россиянам – представителям имперской периферии, – чья «русскость» требовала дополнительных обоснований. В 1860–1870-х годах в евразийской части Арктического Средиземноморья (термин А. Н. Пилясова[1029]), от Ливерпуля до Туруханска, М. К. Сидоров развернул масштабную кампанию по привлечению российских и зарубежных моряков к открытию морского пути в Сибирь. Вопреки центростремительной версии имперской истории, согласно которой «элита ядра и созданное ею государство доминируют над периферийными элитами и обществами, выступая в роли посредников в их важнейших взаимодействиях и управляя ресурсными потоками от периферии к ядру и обратно»[1030], пример М. К. Сидорова показывает, что существенную роль в освоении имперской периферии играли горизонтальные связи и выстраиваемые на их основе межрегиональные – в том числе и международные – взаимодействия. Вместе с тем исследование рекрутинговой компании М. К. Сидорова дает возможность глубже раскрыть и некоторые аспекты оппонирующей «централизаторскому» подходу «новой истории империи», провозглашающей, в частности, что в имперской системе отношений число акторов всегда больше двух[1031], но на деле часто замыкающейся на обсуждении того, чего хотел центр и как местные силы реагировали на политику центра[1032]. М. К. Сидоров выступал в качестве третьей стороны в коммуникации имперских властей и местных сообществ, небезуспешно претендуя на роль самостоятельного, пусть и не всегда удачливого актора. Не менее важно и то обстоятельство, что в силу дефицита внутренних человеческих ресурсов М. К. Сидоров активно привлекал к открытию морского пути в Сибирь и иностранных мореплавателей. Таким образом, он действовал на пересечении внутренней, окраинной и международной сфер имперской политики.

12 июня 1862 года М. К. Сидоров предложил вице-председателю ИРГО адмиралу графу Ф. П. Литке принять от него премию в 2000 фунтов стерлингов, которую ИРГО должно было вручить за открытие морского пути через Ледовитый океан в Сибирь «владельцу первого корабля, который войдет в устье Енисея»[1033]. Адмирал Ф. П. Литке, исследовавший в 1821–1824 годах акваторию и острова Белого и Баренцева морей и сам безуспешно пытавшийся пройти через Карское море к устью Оби на построенном специально для арктических плаваний парусном бриге «Новая Земля», заявил, что установление морского сообщения с Сибирью «принадлежит к числу вещей невозможных»[1034]. Заметим, что именно благодаря Ф. П. Литке в отечественной географической номенклатуре за Арктическим бассейном закрепилось название Северный Ледовитый океан[1035]. «Ледовитость» указывала на его труднодоступность для судоходства. Однако М. К. Сидоров не отказался от намерения установить «удобный и дешевый путь к устьям р. р. Оби и Енисея через Ледовитый океан»[1036]. Как и в случае с поиском трансуральского пути, он был убежден в возможности плавания к устьям Оби и Енисея на том основании, что, как он полагал, этот путь использовался в древние времена. Предания о плаваниях новгородских купцов на Обь были широко распространены на Севере Европейской России[1037]. М. К. Сидоров часто обращался к ним, как, например, в своем докладе в Санкт-Петербургском отделении ОДСРТМ 3 ноября 1875 года:

В наших летописях есть известие, что из города Холмогор ежегодно несколько лодей ходили в реку Обь и далее до реки Енисея, где торговали сукнами и другими товарами. Они проходили через Югорский шар, отделяющий остров Вайгач от материка; потом вдоль материка по Байдаратской губе к р. Мутной; вверх по р. Мутной шли бечевою 8 суток, потом через 200 саженный перешеек перетаскивали суда в Зеленое озеро; а из него входили в реку Зеленую и плыли ею до Обского залива. Отсюда они плавали в Тазовский залив и на р. Таз в город Мангазею или через волок в р. Блудную, текущую в р. Турухан, приток Енисея[1038].

Вдохновляясь образами глубокой старины, М. К. Сидоров в то же время делал ставку на новейшие достижения в области кораблестроения и гидрографии[1039]. Во-первых, он предлагал использовать суда современного типа – пароходы. «Если многие экспедиции [к устьям Оби и Енисея] и потерпели неудачи, – говорил М. К. Сидоров, – то, по моему мнению, потому что они были совершаемы на парусных судах, на которых лавировать во льдах, в льдистый период Карского моря, конечно, нет никакой возможности, между тем как на пароходах можно избежать многих препятствий и успешнее плавать по Ледовитому океану»[1040]. Во-вторых, вместо принятого на Севере со времен летописных холмогорских купцов каботажного (прибрежного) и смешанного (морское – волочное – речное) плавания он предлагал высокоширотный маневр – обход Карского моря вокруг Новой Земли, от северной оконечности которой, как полагал М. К. Сидоров, опираясь на океанографические исследования М.-Ф. Мори, благодаря Гольфстриму судам будет обеспечен свободный проход вплоть до Атлантики[1041].

В 1862 году в Санкт-Петербурге М. К. Сидоров представил свой прожект «морского пути из устьев Енисея и Оби, кругом северной оконечности Новой Земли, в Атлантический океан» партнеру своего тестя капитану 1-го ранга П. И. Крузенштерну. Мореплаватель согласился отправить в экспедицию свою собственную парусную шхуну «Ермак», при условии что руководить экспедицией и командовать судном будет его сын, лейтенант флота П. П. Крузенштерн, а маршрут экспедиции будет проложен через Югорский Шар (пролив между берегами острова Вайгач и Югорского полуострова), а не вокруг Новой Земли. По заключенному М. К. Сидоровым договору с П. П. Крузенштерном, последний должен был открыть морской путь на Енисей, а М. К. Сидоров предоставить ему в качестве награды 5000 пудов туруханского графита[1042]. П. П. Крузенштерн добился «Высочайшего соизволения» на проведение экспедиции, что должно было обеспечить ей содействие со стороны местных властей[1043].

Предпринятая в августе – сентябре 1862 года экспедиция состояла из парусной шхуны «Ермак» и норвежского палубного бота «Эмбрио». В команду «Ермака» входили командир лейтенант П. П. Крузенштерн, вольный штурман Василий (Вильгельм) Федорович Матизен (Матисен, Маттисон), воспитанник Архангельского шкиперского училища – унтер-штурман Черноусов, волонтер – студент-биолог барон Алексей Будберг, боцман Панкратов, фельдшер Лычев, тринадцать матросов, два юнги («оба крестьяне пустозерского общества») и повар. В команду «Эмбрио» – командир унтер-офицер И. Короткий, помощник командира мезенский мещанин Михаил Рогачев и три матроса. Из-за сложных погодных условий и тяжелой ледовой обстановки экспедиции не удалось достичь поставленной цели: бот «Эмбрио» вернулся в деревню Куя на Печоре, откуда корабли отправились в путь, а шхуна «Ермак» вмерзла в льды на подходе к полуострову Ямал. Экипаж был вынужден оставить судно и добираться до берега по дрейфующему льду, а затем, благодаря помощи ненецкого оленевода Сейча Сэротэтто, на оленях до Обдорска[1044].

Неудача экспедиции П. П. Крузенштерна привела в скором времени к широкому распространению представления о несудоходности Карского моря. Автором этого утверждения был известный немецкий картограф арктических морей Август Генрих Петерман (1822–1878). Он прямо ссылался на опыт «Ермака» 1862 года, чтобы доказать несбыточность надежд на прохождение Карского моря и одновременно обосновать собственную гипотезу о существовании за высокими широтами «открытого полярного моря». При этом А. Г. Петерман опирался на данные исследований ледяного покрова Карского моря, проведенных еще в конце 1830-х годов академиком Карлом Максимовичем (Карлом Эрнстом Риттером фон) Бэром (1792–1876). А. Г. Петерман популяризировал использованный К. М. Бэром применительно к Карскому морю термин «Eiskeller» («ледовый погреб», «ледник»). Однако К. М. Бэр нигде не упоминал о непроходимости Карского моря, он писал лишь о причинах скопления льдов в его акватории[1045]. Когда в конце 1860-х – начале 1870-х годов стало известно о первых успешных плаваниях в Карском море, А. Г. Петерман отказался от утверждения о его несудоходности и даже поспособствовал, как будет показано ниже, организации ряда экспедиций в Карское море. Во многом благодаря растиражированному А. Г. Петерманом образу «ледового погреба» ответственность за «закрытие» Карского моря была возложена на К. М. Бэра[1046].

Карта плавания шхуны «Ермак» в 1862 г. Источник: Об экспедиции к устью реки Енисея, предпринятой в 1862 г., под начальством лейтенанта Крузенштерна (Из рапорта начальника экспедиции) // Морской сборник. 1863. Т. LXIV. № 2

П. П. Крузенштерн. Источник: Wikimedia Commons

11 января 1863 года Сидоров отправил П. И. Крузенштерну и исполняющему должность енисейского губернатора Н. Г. Родикову записку «О возможности морского пути из Европы в Восточную и Западную Сибирь через устья рек Енисея и Оби». В сопроводительном письме, «не желая дать остыть делу», Сидоров призывал П. И. Крузенштерна просить у президента ИРГО великого князя Константина Николаевича «клипер (паровой и вместе парусный) и в начале лета отправить на нем Павла Павловича на устье Енисея тем самым путем, которым в 1596 году шел Баренц [то есть вокруг Новой Земли]». Иначе говоря, М. К. Сидоров настаивал на высокоширотном маневре и именно в отказе от него видел главную причину неудачи экспедиции П. П. Крузенштерна. В возмещение издержек по снаряжению экспедиции М. К. Сидоров вновь предлагал 5000 пудов туруханского графита и сверх того пуд золота. С этим же предложением представитель М. К. Сидорова золотопромышленник Р. А. Черносвитов[1047] ездил к П. И. Крузенштерну в его имение близь Везенберга (Эстляндия). Однако мореплаватель потребовал «выдачи вперед полной премии», назначенной М. К. Сидоровым за открытие морского пути на Енисей. М. К. Сидоров счел это условие неприемлемым и по совету адмирала Ф. П. Литке, предсказавшего провал экспедиции «Ермака», переключился на поиск моряков за пределами Российской империи. «Такие [полярные] экспедиции, – уверял Ф. П. Литке М. К. Сидорова, – могут быть успешно снаряжаемы только в Англии, где в последние полвека образовались целые поколения пловцов-специалистов для ледяных морей»[1048].

Действительно, после окончания Наполеоновских войн английское Адмиралтейство организовало целый ряд полярных экспедиций с целью открытия морского пути вокруг Северной Америки[1049]. Однако бесследное исчезновение в Канадском арктическом архипелаге экспедиции сэра Джона Франклина 1845–1847 годов поставило крест на морских полярных исследованиях[1050]. Во время Всемирной выставки в Лондоне в 1862 году, на которой М. К. Сидоров представлял Туруханский край, он «составил товарищество при содействии торгового дома Р. Бранта» для открытия морского пути в Сибирь[1051]. «Чтобы возбудить соревнование между мореплавателями», М. К. Сидоров, помимо расходов, следующих на его – весьма значительную – часть по товариществу с Р. Брантом, назначил от себя лично «премию в 2000 фунтов стерлингов в награду владельцу первого корабля, который войдет в устье Енисея, а всем прочим кораблям пришедшим туда, дать полный груз [графита] с платою по 3 фунта стерлингов за тону»[1052]. Укажем для сравнения, что назначенная английским правительством премия за спасение экспедиции сэра Джона Франклина составляла 20000 фунтов стерлингов. Неудивительно, что найти желающих плыть в Сибирь по объявлению предприимчивого золотопромышленника было нелегко. По свидетельству М. К. Сидорова, ему удалось договориться с председателем ГОЛ сэром Родериком Мэрчисоном, принявшим Михаила Константиновича, по его словам, «с большим вниманием»[1053], об отправке в 1863 году корабля в устье Енисея за графитом под командованием известного английского полярного исследователя сэра Аллена Уильяма Юнга, прославившегося поисками экспедиции Джона Франклина, прокладкой подводного кабеля между Исландией и Гренландией и перевозкой союзнических войск в Крым во время Крымской войны (1853–1856)[1054]. Для обеспечения речной части экспедиции в Красноярск с целью изучения фарватера Енисея выехал член ГОЛ, известный своими исследованиями австралийских рек, капитан Томас Банистер[1055]. Прибыв в Красноярск 5 января 1863 года, в тот же день Банистер отправился обратно в Англию. Причиной его стремительного отъезда было «недоброжелательство» военного губернатора Красноярска и енисейского гражданского губернатора генерал-майора П. Н. Замятнина, блокировавшего инициативы М. К. Сидорова и фактически выставившего Банистера, когда тот явился к нему с визитом. Английский исследователь оказался заложником давнего и глубокого конфликта М. К. Сидорова с губернскими властями. В письме М. К. Сидорову Банистер сообщал: «Как англичанин, я не могу не выразить Вам моего удивления относительно некоторых, весьма оскорбительных для национальной чести моей, выражений, которые г. Замятнин как начальник губернии, а следовательно, и представитель правительства, дозволил себе употребить о царствующей государыне нашей»[1056]. Дипломатического скандала удалось избежать, но отношения М. К. Сидорова с ГОЛ были безнадежно испорчены.

Следующим шагом М. К. Сидорова стала попытка установить морскую связь Европы и Сибири со стороны Енисея. В этом случае М. К. Сидоров также опирался на сотрудничество с иностранцами, но уже с теми, кто постоянно проживал в России. Привлечение иностранных инженеров и предпринимателей, часто совмещавшихся в одном лице, Александр II считал важнейшим условием оживления экономики страны[1057]. Европейских прогрессоров, в свою очередь, увлекала идеологема цивилизаторской миссии, переосмысленная в середине XIX века как задача распространения по всему миру достижений индустриальной революции[1058]. Одним из таких иностранных резидентов был поселившийся в Енисейске судостроитель, гельголандец Петр Андреевич Бойлинг (1814–?)[1059], с которым в январе 1863 года Сидоров заключил договор о том, что весной 1863 года П. А. Бойлинг на судне собственной постройки «отправится из устья р. Енисея кругом северо-восточной оконечности Новой Земли в Белое море и потом в Санкт-Петербург». П. А. Бойлинг мог построить судно, но не мог набрать команду. «Так как в нашей местности, как Вам известно, нет опытных людей для морского плавания и даже бывалых в море рабочих, – писал П. А. Бойлинг М. К. Сидорову, – то покорнейше прошу Вас попросить от правительства или географического общества выслать пять опытных мореходцев, по возможности из бывших в полярных морях, т. е. двух штурманов и трех человек матросов». Поскольку на это же время еще ожидалось плавание на Енисей П. П. Крузенштерна, П. А. Бойлинг предлагал при встрече с ним в море обменяться командами, «которые уже познакомились с пройденным путем», благодаря чему «г. Крузенштерн может удобнее войти в устье Енисея и далее, а мы – в Архангельск». Следует отметить, что П. А. Бойлинг не требовал оплаты своего труда, так как считал открытие морского пути из Сибири в Европу «полезным делом». Найти добровольцев не удалось. По утверждению М. К. Сидорова, летом 1863 года, когда он пришел в устье Енисея за графитом на двух арендованных речных пароходах и предложил их командам идти вместе с ним и находящимся там же П. А. Бойлингом на его судне в Архангельск, «из 16 человек только один согласился плыть с платою по 100 руб. за каждый месяц, а другие не захотели ни за какую плату, по их мнению, жертвовать своею жизнью и оставлять своих родных на произвол судьбы»[1060]. В 1863 году конфликт М. К. Сидорова с военным губернатором Красноярска и енисейским гражданским губернатором генерал-майором П. Н. Замятниным достиг апогея. По инициативе губернатора против М. К. Сидорова было возбуждено очередное уголовное дело[1061]. В конце 1863 года М. К. Сидоров окончательно покинул Сибирь, его новым местом жительства стал Санкт-Петербург[1062].

4.2.2. В поисках природных русских моряков: рекрутинговая кампания М. К. Сидорова на Белом поморье в середине 1860-х годов

Провал экспедиции П. А. Бойлинга побудил М. К. Сидорова начать масштабную рекрутинговую кампанию на своей малой родине – Белом поморье. Культурно-территориальная идентичность этого района сложилась к середине XIX века, когда населению Кольского и Кемского уездов, а также прибрежных волостей на Зимнем берегу Архангелогородского уезда и прибрежных волостей Онежского уезда были предоставлены торговые льготы, выводящие его из общей сословной структуры российского общества. Во второй половине XIX века местное население стало официально именоваться в российском законодательстве «поморами» или «русскими поморами»[1063]. Среди них М. К. Сидоров и рассчитывал найти опытных полярных моряков. Возможно, эту мысль ему подсказал В. Н. Латкин, который еще в 1840-х годах задавался риторическим вопросом: «Жители приморские с юности привыкающие к мореплаванию не могут ли быть такими же искусными матросами и шкиперами, как матросы и шкипера Англии и Голландии?»[1064] В 1864 году в своем прожекте «о заселении севера Сибири путем промышленности и торговли и о развитии внешней торговли Сибири» М. К. Сидоров утверждал: «Природа дает человеку наклонность, а необходимость делает его способным к трудам, которые он должен переносить в той местности, где родился. Повинуясь этому почти непреложному закону, все жители приморских стран имеют способность и даже страсть к мореплаванию»[1065]. Следует заметить, что в это же время и профессиональные моряки смотрели на Белое поморье как инкубатор кадров для флота. Адъютант генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича, капитан 2-го ранга, в будущем вице-адмирал и управляющий Морским министерством (в 1882–1888 годах) И. А. Шестаков (1820–1888) думал в конце 1850-х годов о том, как хорошо было бы, если бы «все население [Архангельского поморья] сплош[ь] было бы моряками и питало бы флот»[1066]. Выяснение пригодности жителей Белого поморья для службы на флоте было одной из задач командировки С. В. Максимова на Север Европейской России, куда он отправился по поручению Морского министерства в 1855 году (см. главу 1, параграф 3, раздел 7).

В начале 1864 года М. К. Сидоров обратился к архангельскому гражданскому губернатору Н. М. Гартингу с просьбой подыскать поморов для плавания в Енисей: «Имея графитные ломки на р. Нижней Тунгуске, и имея ввиду вывоз оттуда графита до 500000 пудов приглашаю русских, преимущественно приморских жителей Архангельской губернии, к открытию для того водяного пути, кругом северо-восточной оконечности Новой Земли, в устье р. Енисея»[1067]. Использование в данном случае патриотической риторики не случайно. Моральная паника относительно «подрыва» целостности Российского государства, порожденная Польским восстанием 1863–1864 годов, создала атмосферу, в которой всякий патриотический аргумент получал широкую общественную поддержку. Кроме того, исходя из указанных объемов вывоза графита, М. К. Сидоров приходил к выводу, что со временем ему потребуются услуги не менее 50 судов. Фактически речь шла о создании «громадного беломорского торгового флота»[1068]. Таким образом рекрутинговая кампания М. К. Сидорова приобретала оттенок «национальной мобилизации», что позволяло золотопромышленнику надеяться на поддержку со стороны активно формирующейся в стране «патриотической» партии.

Летом 1864 года М. К. Сидоров побывал на Печоре, откуда ему удалось отправить на зафрахтованном Печорской компанией английском судне партию графита, доставленную из Туруханского края наземным путем (см. главу 3, параграф 4). Но там же он «к удивлению, узнал, что печорцы уже совершенно оставили морское плавание (последнее их судно ходило на Новую Землю в 1857 году)»[1069]. М. К. Сидоров посетил Пустозерск, «где в старину славились мореходством жители, чтобы посредством их открыть путь в устье Енисея… но не нашел там ни одного судна такого, которое плавало бы даже и на Новую Землю, так как в тамошнем крае все судоходство и мореплаватели совершенно исчезли»[1070]. На следующий год в поисках моряков М. К. Сидоров вместе с известным исследователем Севера Европейской России И. А. Богуславом (Беломорским) объехал весь Поморский край[1071], но не нашел там «не только пригодных судов для плавания в полярных морях, но и желания в поморах под ссуду денег строить крепкие суда»[1072]. Вопреки ожиданиям, сформированным народными преданиями о мореходном искусстве поморов и уникальных качествах их судов, Белое Поморье оказалось совершенно неспособным удовлетворить запросы М. К. Сидорова.

Следует заметить, что профессиональные моряки давно отмечали ограниченные возможности поморского судоходства. Так, обследовавший в 1830 году Кольский полуостров ученый-гидрограф лейтенант флота М. Ф. Рейнеке писал:

Жители Колы и Поморцы проворны и привычны к морю. Плавания имеют они большею частью близь берегов, и нередко оно простирается до Бергена. Единственным путеводителем их есть компас и собственная память; искусные кормщики, при первом взгляде на берег, знают уже, где они находятся; но нередко случается, что, будучи отнесены бурею от берега, лодьи погибают, единственно от неудобного оных вооружения для плавания по открытому морю[1073].

П. И. Крузенштерн ездил на Белое море в 1848 году, чтобы приобрести там судно для исследования устьев Индиги и Печоры, но ни в Кеми, ни в Сумском посаде, славившихся кораблестроением, подходящих судов не нашлось. Летом 1852 года П. И. Крузенштерну пришлось идти из Мезени на Индигу на поморской лодье. По словам мореплавателя, она походила на допотопное судно: «Огромный парус, с которым трудно управляться и в тихую погоду, был в лохмотьях, старые снасти рвались, руль бился в петлях, производя неумолкаемый и равномерный стук»[1074]. С. В. Максимов, уделивший в своем повествовании о путешествии по Северу Европейской России в 1856–1857 годах (см. главу 1, параграф 3, раздел 7) большое внимание поморскому кораблестроению и мореходству, также отмечал несоответствие того и другого уровню современной навигации:

Лодейные мастера не знают ни чертежей, ни планов и руководствуются при строении судов только навыком и каким-то архитектурным чутьем… лодьи, имевшие прежде форму нелепого ящика, поморы стали делать острее, но все еще по-прежнему оправдывали плоскодонность своих судов тем, что на них удобнее входить в мелкие приморские реки и затоплять эти, суда на зиму у самой деревни, прямо под глазами, или становить их на городки перед окнами… даже те поморы, которые уже начали вместо лодей строить шкуны, объясняли существование на водах моря еще довольно значительного числа лодей тем, что построение их стоит дешевле (рублей на 100 серебром), хотя в то же время на лодью и требуется, для ее тяжелых, неудобных парусов и снастей, рабочих больше (по крайней мере, пять человек), чем на шкуну (три и даже два рабочих)… <…> Большею частью лодьи держатся бережья, вблизи берегов, и в крайнем случае, при необходимости пускаться вглубь моря руководствуются компасиками – по-их матками[1075].

Бедность поморов и их «закоренелый обычай… держаться лодей и шняков допотопной конструкции и вида»[1076] были, по мнению С. В. Максимова, основной причиной вытеснения поморского судоходства иностранным. Крайне низкий уровень судостроительных и навигационных навыков поморов отмечал и официальный орган российского военно-морского ведомства: «Суда поморов заключают в себе много дурных качеств и нередко даже опасны в плаваниях… поморы разгуливают по морю на авось почти без всякого понятия о навигации; ни один человек на судне не знает употребления карт и не в состоянии определить часа полной воды; между тем как сильное течение Белого моря имеет более всего влияния на гибель их судов»[1077].

Со всех поморских уездов Архангельской губернии на призыв М. К. Сидорова откликнулось лишь три добровольца: «купеческие сыновья: сумский – Никитин и кемский – Норкин и коллежский асессор – Оскерко – из города Колы». Впрочем, и они, вполне обоснованно сочтя предложение М. К. Сидорова крайне рискованным, были готовы плыть на Енисей только при соблюдении ряда условий. Так, Никитин в случае гибели его судна требовал возмещение в размере 15000 рублей серебром, а в случае невозможности прохода к Енисею – 5000 рублей серебром «за потерянную навигацию». Даже на таких условиях М. К. Сидоров был готов заключить контракт с ними, но к началу навигации 1865 года Оскерко умер, Норкин уплыл в Норвегию, а Никитин был арестован «по отказу от вступления в брак с девицею»[1078].

Главной причиной упадка Белого поморья, где, по оценке М. К. Сидорова, «не осталось и следов русских контор, русского частного кораблестроения, русской биржи, русских заводов, фабрик, солеварен и горного промысла и даже самое рыболовство и звероловство окончательно переходит в руки норвежцев»[1079], золотопромышленник-миллионер, активно использовавший патриотический аргумент и сам постоянно добивавшийся льгот и привилегий, считал отказ российских властей от протекционистской политики. Его современники, экономисты и специалисты по морскому делу, утверждали, что поморам не хватало прежде всего «предприимчивости», «современных знаний в рыбодобыче»[1080] и «образования, относящегося прямо к содействию успехам в мореходстве и торговле»[1081]. То, что модернизаторами империи воспринималось как «техническая отсталость» поморов, было в глазах последних нормальным укладом жизни. Приверженность поморов традиционным методам природопользования, обусловленная их религиозной картиной мира, исключала саму возможность «интенсификации» их промыслов[1082]. Таким образом, конфликт между поморскими и иностранными рыбаками и добытчиками морского зверя был, помимо прочего, конфликтом между традиционным (поморы) и модерным (их зарубежные конкуренты) типами природопользования. Примечательно, что при этом поморы, не желая вступать в конкурентную борьбу, даже при условии оказания им финансовой и научно-технической поддержки, просили губернские и центральную власти только «в отношении запрещения норвежским подданным производить промыслы» на Мурманском берегу, Новой Земле, островах Колгуев и Вайгач – все остальное должно было сохраниться в прежнем виде[1083]. Коротко говоря, приверженность поморов традиционным методам природопользования исключала всякую возможность вовлечения их в модернизационные прожекты. В итоге М. К. Сидоров, по его словам, «принужден был обращаться к иностранцам потому, что в России не оказалось судов для полярного плавания и опытных для того шкиперов»[1084]. Во второй половине 1860-х годов он перенес поиски морских специалистов за границу.

4.2.3. «Норвежцам не следует упускать из рук этого дела»: рекрутинговая кампания М. К. Сидорова в Норвегии во второй половине 1860-х – начале 1870-х годов

В 1867 году М. К. Сидоров участвовал в Парижской всемирной выставке, где представлял собранные им и доставленные за собственный счет «естественные произведения севера» от границ Якутской области до границ Норвегии[1085]. По окончании выставки Сидоров объехал едва ли не все крупные портовые города Германии, Франции, Англии, Шотландии, Дании, Швеции и Норвегии с целью найти моряков, чтобы установить «удобный и дешевый путь к устьям р. р. Оби и Енисея через Ледовитый океан»[1086]. На следующий год М. К. Сидоров решил сосредоточить свои рекрутинговые мероприятия на одной Норвегии. Именно в это время норвежское полярное мореплавание переживало мощный подъем[1087]. Видный деятель ИРГО, автор программы русских полярных исследований П. А. Кропоткин отмечал в этой связи:

Смелые норвежские китобои, чувствующие себя среди льдов, как дома… совершенно неожиданно доказали, что плаванье в Карском море возможно. К великому нашему изумлению, мы узнали, что в «ледник, постоянно набитый льдом», как мы с уверенностью называли Карское море, вошли небольшие норвежские шкуны и избороздили его по всем направлениям[1088].

Значительную роль в открытии норвежцами Карского моря сыграл М. К. Сидоров. Его рекламно-рекрутинговое турне по норвежской Лапландии в 1868 году вызвало живой отклик у норвежских промысловиков. «Во время проезда моего по Норвегии, – сообщал М. К. Сидоров российскому генеральному консулу в Христиании Г. А. Мехелину 22 марта 1868 года, – во многих городах и преимущественно в Вардэ, в Вадзэ, Гаммерфксте, Тромсё, Бергене и Тенсберге коммерческие люди желали вступить в торговлю с Сибирью, особенно заниматься морскими звериными промыслами»[1089]. По свидетельству М. К. Сидорова, Г. А. Мехелин оказал ему неоценимую помощь в возбуждении охоты норвежцев к исследованию Карского моря: «Он [Г. А. Мехелин] был одним из виновников к ускорению открытия пути в Енисей»[1090]. Опубликованная в газете Finmarks posten 6 декабря 1868 года статья «О возможности учредить сообщение из Финмаркена в Китай в 25 дней, по мнению М. Сидорова»[1091] породила в норвежских деловых кругах настоящий ажиотаж. На призыв золотопромышленника «учредить сообщение Европы по Северному океану с устьями р. р. Оби и Енисея для доставки произведений Сибири на европейские рынки» откликнулись десятки норвежских предпринимателей и моряков. М. К. Сидоров вел переговоры об организации морской экспедиции в Сибирь с известными китобоями Свеном Фойном и Эллингом Карлсеном[1092]. Фирма «Холмсен и К» предлагала Сидорову незамедлительно создать акционерное общество для плавания в Сибирь[1093].

Эллинг Карлсен. Источник: Путешествие А. Э. Норденшельда вокруг Европы и Азии на пароходе «Вега» в 1878–1880 г. / Пер. со швед. С. И. Барановский, засл. проф. Имп. Александр. ун-та при содействии Э. В. Кориандера, горн. инж. СПб., 1881. С. 282

Вдохновленный успехами скандинавского турне, 1 мая 1868 года М. К. Сидоров вместе со своим компаньоном, Генерального штаба капитаном Г. Д. Корибут-Кубитовичем[1094], представил министру финансов М. Х. Рейтерну на Высочайшее утверждение прожект концессии «для открытия пути через Ледовитый океан к р. р. Оби и Енисея и для распространения торговли и промышленности в северных окраинах Сибири», предусматривавший предоставление концессионерам целого ряда привилегий, в частности «право на привоз иностранных товаров во все места на рр. Оби и Енисея и на обработку естественных произведений страны без пошлин, оброков и горной подати»[1095]. Если М. К. Сидорова по-прежнему интересовала прежде всего «перевозка [туруханского] графита в Англию и Пруссию в громадных размерах»[1096], то целью норвежцев в первую очередь было расширение зоны их морских зверобойных промыслов. Камнем преткновения в переговорах М. К. Сидорова с норвежскими промышленниками был вопрос о разделе прибыли от представлявшегося обеим сторонам чрезвычайно выгодным предприятия. Осенью 1868 году Фойн согласился отправить в следующем году на Енисей свой пароход Der Eisbaer[1097], на котором он ходил в море Баффина на ловлю китов, если М. К. Сидоров уступит ему часть запрошенных у Министерства финансов привилегий, касающихся беспошлинного ввоза иностранных товаров на Обь и Енисей и – главное – рыбной ловли и промысла морских зверей в Карском море и устьях сибирских рек[1098]. Возглавить экспедицию на Der Eisbaer должен был шведский полярный исследователь профессор Адольф Эрик Норденшельд (1832–1901), с которым М. К. Сидоров познакомился тогда же в Тромсё. Будущий первооткрыватель северо-восточного прохода был ярким представителем образованного класса скандинавской периферии Российской империи, с характерными для него интересом к циркумполярному миру и панскандинавскими устремлениями[1099]. Отец А. Э. Норденшельда – минералог, обер-интендант горной части Финляндии Нил Густав Норденшельд (1792–1866) – сыграл важную роль в становлении российской геологии[1100]. Еще будучи студентом Гельсингфорсского университета, А. Э. Норденшельд участвовал в естественно-научных экспедициях по Финляндии и Северному Уралу. В 1857 году сразу после получения докторской степени он был вынужден покинуть Финляндию под угрозой уголовного преследования за публичные сепаратистские высказывания[1101]. М. К. Сидоров был уверен, что ему удалось наконец найти моряков для регулярных плаваний в Сибирь. Он писал А. Э. Норденшельду в феврале 1869 года:

Норвежцам не следует упускать из рук этого дела. Они ближайшие соседи по северу с Сибирью! Они имеют отличный и многочисленный торговый флот и нуждаются во многих произведениях Сибири. Они самые честные деятели и опытные моряки и купцы, в чем я убедился, объехавши все порты Норвегии и большую часть Швеции; это такие достоинства, которых не имеют другие нации и какими с избытком природа наградила ваше разумное и деятельное население[1102].

А. Э. Норденшельд. Портрет (1902). Художник: Аксель Юнгстедт. Источник: Wikimedia Commons

Столь же высоко мореходный опыт норвежских промышленников оценивал и А. Э. Норденшельд. Излагая план морской экспедиции к устьям сибирских рек члену Императорского финляндского сената и вице-канцлеру Гельсингфорсского университета барону К. Г. Котену, он подчеркивал: «Чтобы экспедиция могла рассчитывать на успех, необходимо иметь с собою норвежцев, которые промышляют охотою, ознакомились с разными обстоятельствами относительно льдов и в настоящее время занимаются судоходством по Ледовитому морю»[1103].

10 марта 1869 года Государственный совет Российской империи Высочайше утвердил по представлению Министерства финансов ряд запрошенных товариществом М. К. Сидорова и Г. Д. Корибут-Кубитовича привилегий. В частности, ему разрешалось в течение пяти лет со дня Высочайшего утверждения снаряжать морские экспедиции для открытия пути через Ледовитый океан в устья Оби и Енисея, а в течение года со дня прихода в устье одной из упомянутых рек первого судна – образовать товарищество на паях для промышленных и торговых предприятий. Предоставленная товариществу зона действия простиралась «от Карских ворот до устьев Енисея включительно и в Карском море»[1104]. При этом товарищество получало следующие привилегии:

а) освобождение от взятия гильдейских свидетельств;

б) право свободно производить без всякой в казну платы рыбный, звериный, а также морской промыслы в устьях северных Сибирских рек и их заливах от Карских ворот до устья Енисея включительно;

в) право производить бесплатно на казенных землях по берегам Оби, Енисея и их притоков вырубку леса для судостроения и других построек, равно для отпуска за границу, но с тем, чтобы главное местное начальство по сношению с товариществом составило правила о том, на каком расстоянии от берегов следует предоставить вырубку леса, в каких именно местностях и при каких условиях;

г) равным образом по рекам Енисею, оби и их притокам товарищество добывает и разрабатывает естественные минеральные произведения на поверхности и в недрах земли без всяких податей, пошлин и других сборов (за исключением разработки золотоносных россыпей);

д) право покупки пустопорожних казенных земель по оценке местного начальства в том случае, если в течение шестимесячного срока не явится желающих купить указанные товариществом земли с торгов;

г) право беспошлинно ввозить в реки Обь и Енисей и в их притоки для потребления местных жителей иностранные товары[1105].

Казалось, давняя мечта М. К. Сидорова как никогда прежде была близка к осуществлению. В его руках оказалась крупнейшая «естественная монополия», которая в случае успеха могла обеспечить ему пожизненную ренту. Ораниенбаумский купец 1-й гильдии М. К. Сидоров в одночасье стал «хозяином Севера»[1106]. Помимо прочего, это означало, что теперь он мог диктовать условия своим норвежским партнерам. 22 марта 1869 года М. К. Сидоров сообщил через российского генерального консула в Христиании Г. А. Мехелина норвежскому бизнесмену Холмсену и Фойну, что поделится частью своих привилегий с тем из них, кто первым «в лето настоящего года придет в устье Оби хотя только до Обдорска или до Березово». В Обдорске для отгрузки за границу было приготовлено около 3000 пудов туруханского графита, а также хлеба и спирта «сколько пароход может увезти с собой». К ввозу в Сибирь были разрешены традиционные «колониальные» товары: соль, сахар и кофе. Для налаживания регулярных рейсов через Карское море требовались надежные сведения об условиях навигации. Поэтому с каждым судном, идущим к устьям сибирских рек, М. К. Сидоров намеревался отправлять за свой счет «лицо для ученых наблюдений»[1107].

В 1869 году у Новой Земли побывало не менее 18 норвежских промысловых судов, уже на следующий год их количество увеличилось до 90[1108]. Владельцы многих из них запаслись на всякий случай «верящими письмами» от Сидорова[1109], но никто не отправился за сибирскими товарами в устья Оби или Енисея. Научных наблюдений также не проводилось. По данным А. Петермана, регулярно публиковавшего сообщения о новых географических открытиях, в начале 1870-х годов норвежские промышленники неоднократно достигали Оби, но не заходили в нее, так как их целью был только бой морских зверей[1110]. Главный партнер М. К. Сидорова в Норвегии, на которого золотопромышленник возлагал самые большие надежды, Фойн, отправился в марте 1869 года на своем пароходе Der Eisbaer, «полностью приготовленным для окончательного исследования путей в устья Сибирских рек», на китовый промысел в Северную Атлантику. По свидетельству М. К. Сидорова, «одного из первых китобоев Севера» от плавания в Сибирь остановило то обстоятельство, что «право на беспошлинный ввоз иностранных товаров [предоставлялось] только в округа Березовский и Туруханский, где жители кочевники вовсе не нуждаются в иностранных товарах»[1111]. Слава первооткрывателя морских путей совершенно не заботила Фойна, как и другие китобои, он думал прежде всего о прибыли[1112].

В 1869 году по просьбе М. К. Сидорова А. Г. Петерман опубликовал в издававшемся им журнале Petermanns Geographische Mitteilungen объявление о том, что всякому владельцу судна, которое достигнет с моря устья Енисея, М. К. Сидоров обязуется заплатить премию в размере 2000 фунтов стерлингов[1113]. В том же году англичанин, майор Джон Паллисер (John Palliser), дошел через Карское море до Белого острова[1114], но других желающих не нашлось. М. К. Сидоров буквально упрашивал норвежских моряков плыть в Сибирь, предлагая им различные «уступки». В 1870 году М. К. Сидоров сообщил министру финансов М. Х. Рейтерну условия, на которых «первые полярные мореходы Норвегии Карльсен и Мельсон» согласились прийти в устье Енисея. Формулировка условий недвусмысленно указывает, что, скорее всего, они были предложены самим М. К. Сидоровым: «В случае окончательного открытия ими означенного морского пути [из Европы на Енисей], был бы приготовлен груз графита для двух судов на р. Енисей и кроме фрахта выдана была премия за первый рейс по 30 руб. за тонну графита, который будет доставлен в С.-Петербург»[1115]. Эта экспедиция не состоялась. 28 июля 1871 года М. К. Сидоров писал Холмсену: «Если Вы придете от моего имени на Енисей и к графитному моему прииску на р. Курейке, впадающей в Енисей, тогда я в подарок могу отпустить вам целый груз графита. Если вы придете тоже от моего имени на р. Обь к Березово, тогда я могу подарить вам там 2000 пудов хлеба или 500 ведер лучшего спирта»[1116]. Однако норвежские промышленники не желали отвлекаться от зверодобычи, которая приносила им огромные барыши. В феврале 1874 года М. К. Сидоров заключил договор с «норвежским шкипером, перешедшим в русское подданство кольским мещанином Сумм» о том, что последний незамедлительно отправится «в северную Норвегию для сформирования им там экспедиции к плаванию таковой под его руководством к устью одной из сибирских рек для открытия входа с моря в течении навигации сего года»[1117]. Но и этот договор остался неисполненным.

Хотя поставленная М. К. Сидоровым цель – открытие морского пути в Сибирь – не была достигнута, он имел все основания считать, что благодаря норвежским китобоям возможность такого пути была доказана со всей убедительностью. В 1874 году, когда до истечения срока предоставленных М. К. Сидорову Высочайшим утверждением от 10 марта 1869 года «льгот и преимуществ» оставалось несколько месяцев, он писал министру финансов М. Х. Рейтерну: «Мои попытки и исследования возбудили норвежцев к плаванию в Карское море: их смелые капитаны Карльсен, Мельсон, Йохансен, Мак, Торкилдсен, Ульв и другие… в 1868–1872 годы плавали в Карском море и доходили до меридиана Енисейской губы… они удостоверились в том, на что обращал я внимание в течение 10 лет – именно в существовании постоянного прохода от устья Печоры и Обский и Енисейский заливы, даже и в самые льдистые годы, каким был 1871 год… Итак, сделалось известным, что существует безопасный от льдов проход в Карское море и по этому морю до входа в Енисейский залив» (см. вкладку, карты 4 и 5)[1118].

Заметим, что под влиянием профессора А. Э. Норденшельда М. К. Сидоров отказался от идеи «высокоширотного маневра» – плавания к устьям сибирских рек вокруг северной оконечности Новой Земли – в пользу прохода так называемым «южным путем», через Карские ворота (пролив между островами Вайгач и Новая Земля) или Югорский Шар (пролив между берегами острова Вайгач и Югорского полуострова), к «самоедской земле», где, по мнению М. К. Сидорова, «Обь, Гыда и Енисей своим сильным течением отгоняют льды от берегов на дальнее расстояние; полярные же льды, имея громадную осадку в воде, никогда не могут подойти к самоедской земле так близко, чтобы между ею и полярными льдами не образовалось канала, по которому не мог бы пройти даже самый большой пароход»[1119]. В 1869 году с целью доказательства существования такого канала и возможности прохода по нему к Енисею М. К. Сидоров приобрел «русский» железный колесный пароход «Георгий»[1120], «с осадкою 7 ф., 85 номинальных сил»[1121], «вмещающий в себя груз до 300 тонн»[1122], нанял команду и 2 июля сам отправился на нем из Кронштадта в совершенно невозможное, по мнению современников, путешествие[1123]. Команда «русского» парохода была интернациональной: «На пароходе было два капитана: гамбургский г. Рик и либавский г. Зебек, люди опытные, знакомые почти со всеми морями, и два их помощника, оба пруссаки – Миллеры. Матросов и кочегаров было 14 человек, из которых большею частью финляндцы, часть русских, шведов, гамбургцев и один индеец»[1124]. Обогнув Скандинавию, 27 июля «Георгий» прибыл в Печорский залив, но в Карское море так и не вышел, из-за того что море… было совершенно свободно от льдов, «почему Сидоров и принужден был оставить свой план отыскания в Карском море канала и повернул назад в надежде заняться этим исследованием в сентябре, когда льды в Карском море неминуемо должны быть». В сентябре никто, конечно же, в Карское море не вышел.

Полагая 31 августа отправиться в Карское море для отыскания предполагаемого канала между льдами и берегом, пароход «Георгий» встретил в Печорском заливе туман, который с этого дня до 13 сентября почти не проходил. С одной стороны сильный теплый южный ветер, а с другой приток холодного воздуха с Ледовитого моря… производили сильные волнения и бури и под конец продолжительные туманы; а за ними с 14 сентября настало ясное и довольно холодное время так что пароход из опасения замерзнуть в дороге, вынужден был возвратиться на Печору[1125].

Эта, несколько анекдотичная история сохранилась лишь на полях летописи арктического мореходства. Плавания норвежских китобоев в Карское море в конце 1860-х – первой половине 1870-х годов, где они среди льдов и туманов, по словам П. А. Кропоткина, чувствовали себя как дома, по словам П. А. Кропоткина, «возбудили тот энтузиазм к полярным путешествиям, который привел к открытию Норденшильдом северо-восточного прохода, к исследованиям Пири в Северной Гренландии и к нансеновской экспедиции на „Фраме“»[1126]. Однако морской путь к устьям сибирских рек так и не был проложен. В середине 1870-х годов, раздосадованный отказом норвежцев от экспорта сибирских товаров, М. К. Сидоров в целом ряде своих публичных выступлений заявлял о необходимости запрета иностранных промыслов в Карском море[1127]. Важнейшими мерами «устройства Севера» теперь он считал «отстранение притока к нашим берегам тысячи норвежских судов» и «вытеснение всех норвежцев, не принявших русского подданства, но пользующихся большими преимуществами в наших морских гаванях». Впрочем, это не помешало ему продолжить сотрудничество с профессором А. Э. Норденшельдом – одним из крупнейших в то время исследователей Северного Ледовитого океана.

4.3. Морской путь в Сибирь как глобальный и трансимперский проект

В то самое время, когда М. К. Сидоров консультировал А. Э. Норденшельда по вопросам подготавливаемой последним морской экспедиции на Енисей, стало известно, что в навигацию 1874 года, когда, по сведениям Ф. Д. Студитского, «расположение льдов было очень благоприятно»[1128], увлеченный полярным мореплаванием английский капитан Джозеф Виггинс (1832–1905) беспрепятственно прошел через Карское море на пароходе «Диана» в Обскую губу. Всеми силами стараясь убедить общественность в легкости морского плавания в Сибирь, Ф. Д. Студитский утверждал, что «Диана» была «обыкновенным» пароходом[1129]. В действительности «Диана» была специально оборудованным полярным судном, а к самому плаванию Дж. Виггинс готовился со всей тщательностью[1130]. Подняться до Обдорска Дж. Виггинсу помешали встреченные им в Обской губе многочисленные мели[1131]. На следующий год на парусном судне «Вим» он снова отправился к сибирским берегам, но из-за сложной ледовой обстановки и неблагоприятных погодных условий не смог войти в Карское море. На обратном пути Дж. Виггинс посетил Санкт-Петербург, где 19 ноября 1875 года выступил с вдохновляющей речью на совместном заседании ОДСРПиТ и ОДСРТМ. Еще до отплытия на «Виме» Дж. Виггинс, по рекомендации А. Г. Петермана и управляющего Архангельским таможенным округом контр-адмирала В. А. Глазенапа[1132], вступил в переписку с М. К. Сидоровым. Теперь же два увлеченных Севером деятеля смогли познакомиться лично. В своем петербургском докладе Дж. Виггинс выразил готовность продолжить обследование Обского и Енисейского залива в следующем, 1876 году, если заинтересованные в освоении морского пути в Сибирь российские предприниматели смогут найти средства для финансирования его экспедиции[1133]. Предложение капитана Дж. Виггинса прозвучало в тот момент, когда проблема открытия морского пути в Сибирь стала осознаваться всеми причастными к ней группами в новом, более сложном, чем прежде, контексте (см. вкладку, карта 8).

Во-первых, идея морского пути в Сибирь неожиданно вышла на межправительственный уровень. Так, енисейские экспедиции А. Э. Норденшельда 1875–1876 годов, организованные на средства частных лиц (О. Диксон, А. М. Сибиряков)[1134], вместе с тем пользовались особым покровительством шведско-норвежского правительства, а российское правительство выступило их «попечителем». Генерал-губернатору Восточной Сибири барону П. А. Фредериксу было Высочайше предписано оказывать шведскому ученому все необходимое содействие. Кроме того, российское Министерство финансов разрешило А. Э. Норденшельду сбывать товары без взыскания таможенных пошлин и иных сборов. Все это свидетельствовало о серьезности намерений Санкт-Петербурга в отношении установления морского пути на Енисей[1135] в условиях менявшихся экономических отношений Европейской России и Сибири в связи с поступательным сельскохозяйственным и промышленным развитием последней[1136]. В 1875 году на судне «Превен» (Pröven – швед. образец, норв. испытание) (капитан Исаксен) А. Э. Норденшельд впервые достиг устья Енисея[1137]. Таким образом, наряду с частными лицами, такими как В. Н. Латкин, М. К. Сидоров, Дж. Виггинс и др., в дело установления морского сообщения с Сибирью вступили видные ученые, такие как А. Э. Норденшельд, пользовавшиеся, что важно отметить, государственной поддержкой[1138]. По прибытии на Енисей шведский ученый сошел с корабля («Превен» вернулся в пункт отбытия, Тромсё, в том же году тем же морским путем), чтобы предпринять научное путешествие по Сибири, превратившееся в его триумфальное шествие[1139]. В честь А. Э. Норденшельда устраивались официальные торжественные приемы в Красноярске, Омске, Томске, Екатеринбурге, Перми и Казани. «Успех этой экспедиции, – писали „Тобольские губернские ведомости“, – положительно разрешает многовековой вопрос о возможности морского сообщения Сибири с европейскими портами и может послужить основанием будущему развитию в нашем крае промышленности и торговли» (см. вкладку, карта 7)[1140].

В Москве А. Э. Норденшельд выступил с докладом в ОДСРТМ, в Санкт-Петербурге – в ИРГО. Российское Министерство иностранных дел ходатайствовало о награждении А. Э. Норденшельда на том основании, что труды Енисейской экспедиции 1875 года «больше всего касаются России и могут приобрести значение для нашей торговли и промышленности». Более сдержанную позицию заняло Морское министерство, глава которого С. С. Лесовский заявлял, что Енисейская экспедиция 1875 года «едва ли сможет стать примером для последующих плаваний в том же направлении с коммерческими целями. По климатическим условиям нельзя ожидать установления в пройденной Норденшельдом части Ледовитого океана правильного мореплавания»[1141]. Тем не менее российское правительство пожелало теперь взять развитие арктического мореплавания в свои руки. Когда в 1874 году истек срок Высочайше предоставленных М. К. Сидорову 10 марта 1869 года широких привилегий для открытия морского пути в Сибирь и образования товарищества для развития северных промыслов и торговли, он не смог, несмотря на все свои усилия, добиться их продления. По свидетельству М. К. Сидорова в Санкт-Петербургском окружном суде в мае 1881 года, в период с 1873 по 1877 год он трижды обращался в Министерство финансов с соответствующими ходатайствами[1142]. Министерство финансов, в свою очередь, заявило, что М. К. Сидоров сам «не воспользовался дарованной ему привилегией»[1143]. Очевидно, министерство не желало больше иметь с ним дел. В конце XIX века стратегическое значение северного морского пути уже не вызывало сомнений в российских правительственных кругах. Напротив, имперский центр все явственнее стремился установить над ним свой контроль.

Дж. Виггинс. Источник: Wikimedia Commons

Во-вторых, во второй половине 1870-х годов заметно расширился круг российских предпринимателей, готовых вкладываться в инфраструктурные проекты, в том числе и в обустройство «сибирского морского пути». На сцену вышло второе поколение «ревнителей Севера», то есть энтузиастов и идеологов промыслового освоения Севера России в рамках частно-государственного партнерства. Наиболее яркими его представителями были А. К. Трапезников (1821–1895), Н. В. Латкин (1832–1904) – сын В. Н. Латкина, и А. М. Сибиряков (1849–1933). М. К. Сидоров и А. М. Сибиряков мечтали об организации совместной с Дж. Виггинсом морской экспедиции в Сибирь, успех которой доказал бы наконец осуществимость регулярного морского сообщения с Обью и Енисеем. Однако разногласия по вопросу о том, кто встанет во главе экспедиции, привели к тому, что в 1876 году Дж. Виггинс предпринял самостоятельное путешествие в Сибирь на собственном винтовом пароходе «Темза». М. К. Сидоров и Ф. Д. Студитский утверждали позже, что «Темза» была зафрахтована А. М. Сибиряковым. Таким образом, они пытались представить экспедицию Дж. Виггинса 1876 года как совместную, англо-российскую, организованную при решающем участии российского капитала и по его поручению. В действительности А. М. Сибиряков не фрахтовал «Темзу», он внес в предприятие 1000 фунтов стерлингов, но такую же сумму вложил в экспедицию Дж. Виггинса и его соотечественник Чарльз Гардинер. А. М. Сибиряков предложил Дж. Виггинсу премию в 3000 рублей, если он сумеет войти в устье Оби и подняться до Обдорска. М. К. Сидоров уговаривал английского капитана идти на Енисей, где он мог бы забрать груз графита и других сибирских товаров, выручку от продажи которых М. К. Сидоров предлагал поделить пополам[1144]. В итоге в сентябре 1876 года «Темза» пришла на Енисей. Месяцем раньше туда же прибыл пароход «Имер» (капитан И. Эриксон) со Второй Енисейской экспедицией А. Э. Норденшельда. В ту же навигацию «Имер» вернулся обратно в Норвегию[1145]. «Темза» отправилась в обратный путь на следующий год, но села на мель в Игарской протоке. Даже сбросив за борт весь груз сидоровского графита, команда не смогла спасти судно[1146]. В 1877 году А. М. Сибиряков сам приплыл из Хаммерфеста (Норвегия) на Енисей на купленном им пароходе «Фразер» (капитан Э. Дальман). Существенный вклад в развитие морского сообщения Европы с Сибирью внес бременский текстильный магнат, основатель десятков хлопчатобумажных предприятий на территории Российской империи, барон Лев Герасимович (Иоганн Людвиг) Кноп (1821–1894)[1147]. С 1878 по 1884 год совместно с Бременским географическим обществом он занимался организацией немецких торговых операций на Енисее, морской частью этих операций руководил капитан Э. Дальман[1148]. Наибольшего коммерческого успеха среди представителей второго поколения «ревнителей Севера» достиг шурин А. М. Сибирякова иркутский купец А. К. Трапезников, сделавший ставку на торговлю чаем. Как и другие успешные предприниматели, чьи торговые обороты переросли размеры локального рынка, он еще в начале 1860-х годов перебрался в Москву[1149]. Позже сибирское купечество высоко оценило его роль как «представителя сибирских интересов в [всероссийской] промышленности и торговле»[1150]. В 1877 году А. К. Трапезников снарядил в Лондоне винтовой пароход «Луиза», который под управлением капитана Х. Даля, пройдя через Карское море и Обскую губу, доставил английские товары в Тобольск. На следующий год паровая яхта А. М. Сибирякова «Экспресс» доставила из Тюмени в Лондон сибирские товары (пшено и пеньку).

В-третьих, у идеи морского пути в Сибирь появились группы поддержки в лице предпринимательских и научных организаций, в частности таких, как РТО (образовано в Санкт-Петербурге в 1866 году), ОДСРПиТ (образовано в Санкт-Петербурге в 1868 году, М. К. Сидоров входил в комитет по его учреждению[1151]) и ОДСРТМ (образовано в Москве в 1873 году, М. К. Сидоров был одним из главных инициаторов его учреждения[1152]). Оба представляли собой трансимперские сетевые структуры. ОДСРТМ пользовалось покровительством генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича и активно высказывалось по вопросам международной торговли, коммерческого кораблестроения и судоходства. Программу ОДСРТМ активно поддерживал М. Н. Катков[1153]. Развитие отечественного торгового флота было включено в круг приоритетных государственных задач сразу после окончания Крымской войны. 16 апреля 1856 года указом императора Александра II при Морском министерстве и Министерстве финансов был образован Комитет для развития торгового флота. Для имперского центра коммерческое судоходство имело значение, прежде всего как сфера подготовки морских кадров и материально-технический резерв Адмиралтейства. 27 июня 1867 года император Александр II утвердил целый пакет документов, касающихся мореходного образования[1154]. Однако, по мнению деловых кругов, заинтересованных в создании крупного отечественного торгового флота, правительственные меры на этом направлении не принесли ожидаемых результатов. Примечательно, что с инициативой образования общественной ассоциации для содействия русскому торговому мореходству выступили представители имперской морской периферии, в первую очередь прибалтийской, где существовала насущная потребность в развитии коммерческого судоходства и которая не считалась частью коренной России. Отцом-основателем ОДСРТМ был лидер движения младолатышей и латышского национального возрождения Кришьянис Валдемарс (Krišjānis Valdemārs) (1825–1891), чье имя в русскоязычной печати отображалось как Кристиан Валдемар, или Волдемар, и Христиан Мартынович Валдемар. Его деятельность на поприще продвижения российского коммерческого судоходства представляла собой еще один вариант множественности и ситуативности социальных ролей homo imperii[1155]. Согласно программе ОДСРТМ подъем русского торгового флота, помимо других мер, должны были обеспечить мореходные классы нового типа. По инициативе и при поддержке ОДСРТМ с 1873 по 1881 год было открыто 27 мореходных классов: семь на Балтике (в Лоуб-Эсерне, Нарве, Ангерне, Полангене, Петербурге, Магиусгофе и в Балтийском порту); три – на Белом море (в Патрикеевской волости, Онеге и Купшреке); 12 – на Азовском и Черном морях (в Таганроге, Феодосии, Бориславе, Николаеве, Керчи, Севастополе, Голой Пристани, Ростове-на-Дону, Бердянске, Аксае, Анапе, Поти); два – на Волге (в Рыбинске и Астрахани); два – на Каспийском море (в Баку и Гурьеве) и один – на р. Спири в Вознесенье[1156]. По замыслу К. Валдемарса, мореходные классы должны были обеспечить кадры для российского торгового флота, призванного освоить, кроме прочих, и морской путь в Сибирь[1157].

Таблица. Поколения «ревнителей Севера»

Итак, в тот момент, когда капитан Дж. Виггинс призывал в Санкт-Петербурге членов ОДСРПиТ и ОДСРТМ завершить совместными усилиями установление морского торгового пути из Европы в Сибирь, этот проект уже не был частным делом чудака-золотопромышленника, объявившего денежный приз за достижение устья Оби или Енисея. Теперь речь шла о международном предприятии, согласовывавшемся на межправительственном уровне и сопровождавшемся общественными дискуссиями по обе стороны границы. Что касается М. К. Сидорова, то к середине 1870-х годов постоянные неудачи подорвали его веру в возможность установления регулярного морского сообщения с Сибирью. Несчастья, казалось, не оставляли его. Так, в 1873 году М. К. Сидоров сумел убедить архангельского шкипера Смирнова «ехать на Енисей, построить там судно и плыть на нем из Енисея в Европу». По просьбе М. К. Сидорова П. А. Бойлинг заготовил в Енисейске лес для строительства судна, но Смирнов заболел и умер[1158]. В итоге М. К. Сидоров стал все больше склоняться в пользу альтернативных вариантов, в частности строительства железной дороги между «печорским портом» и Обдорском. Однако энтузиазм и удачливость капитана Дж. Виггинса ободрили М. К. Сидорова. Он вновь воспрянул духом и подхватил предложение английского мореплавателя о новой экспедиции на Обь и Енисей. Между прочим, в письме от 19 октября 1875 года Дж. Виггинс высказал М. К. Сидорову серьезные сомнения относительно перспектив железной дороги между Печорским портом и Обдорском: «Учитывая, что вход в устье Печоры изобилует мелями и потому опасен для судоходства, а из-за гибели там множества судов получить страховку в Англии [на плавание к Печоре] будет крайне сложно, вряд ли кому-то удастся привлечь туда [на Печору] коммерческие рейсы»[1159]. М. К. Сидоров явно прислушался к мнению Дж. Виггинса и вернулся к идее морского пути в Сибирь как приоритетному направлению своей деятельности.

26 ноября 1875 года на заседании комитета Санкт-Петербургского отделения ОДСРПиТ, неделю спустя после выступления там капитана Дж. Виггинса, М. К. Сидоров объявил о своем новом прожекте:

Желая такого предприимчивого мореплавателя, как Виггинс, для пользы отечественной торговли поставить ближе к делу и усилить его собственный труд в заливах Обском и Енисейском, я предложил ему заплатить все понесенные им на две экспедиции [в 1874 г. на пароходе «Диана» и в 1875 г. на парусном судне «Вим»] его расходы, которые он объявил в количестве 2400 фунт. ст. и кроме того, предложил ему в течение шести лет половину барышей от тех товаров, которые, при его посредстве будут вывезены из Сибири и ввезены в оную морским путем. Виггинс на это не только изъявил согласие, но и готовность три следующие навигации лично провести в исследованиях заливов Обского и Енисейского[1160].

Если А. Э. Норденшельд ходил на Енисей под «попечительством» российского правительства, то Дж. Виггинс действовал как частное лицо и это обстоятельство вызывало протест со стороны националистически настроенных кругов. Печатный орган Санкт-Петербургского речного яхт-клуба популярная «Морская газета „Яхта“» с возмущением писала: «Зачем г. Сибиряков пожертвовал целый капитал на снаряжение г. Виггинса [для плавания на паровой яхте „Темза“ на Енисей в 1876 году]… Мы сделали глупость, пустив англичанина в наши воды, и надо теперь исправить эту глупость»[1161]. Гораздо более открытые к международному сотрудничеству в деле устройства морского пути в Сибирь М. К. Сидоров, А. М. Сибиряков и Н. В. Латкин вместе с тем также опасались проникновения иностранных мореплавателей в сибирские порты, но не по идеологическим, а по вполне прагматическим причинам. Как показал опыт Печорской компании, главными бенефициарами северной торговли были перевозчики. Помимо фрахта экспортеры должны были принимать на себя значительные страховые издержки и доплачивать капитанам за судовождение в условиях повышенного риска, что значительно снижало доходы от внешнеторговых операций. Организации собственного торгового флота по-прежнему препятствовало в первую очередь отсутствие собственных квалифицированных морских кадров. Поэтому, озвучив 26 ноября 1875 года в Санкт-Петербургском отделения ОДСРПиТ свои предложения капитану Дж. Виггинсу, М. К. Сидоров сразу же дополнил их условием включить в экспедицию «одного из русских морских офицеров, знающих английский язык». Вот только найти такого офицера ему не удалось: «По тщательном приискании никого из флотских или штурманских офицеров, знающих английский язык, плавать в заливах сибирских рек не оказалось. Многие отговаривались дальностью и беспокойством пути. только один капитан-лейтенант Ф. Тимирязев выразил полную готовность, если дозволит ему начальство и знакомство с английским языком не будет сочтено необходимостью»[1162]. В итоге М. К. Сидоров смог заручиться участием в предприятии лишь двух «русских подданных» – капитана Д. И. Шваненберга и штурмана В. Ф. Матизена. Об их вкладе в развитие арктического судоходства М. К. Сидоров подробно рассказал во время чествования А. Э. Норденшельда в Санкт-Петербурге в ОДСРПиТ 10 ноября 1875 года.

Д. И. Шваненберг. Источник: Путешествие А. Э. Норденшельда вокруг Европы и Азии на пароходе «Вега» в 1878–1880 г. / Пер. со швед. С. И. Барановский, засл. проф. Имп. Александр. ун-та при содействии Э. В. Кориандера, горн. инж. СПб., 1881. С. 303

Василий (Вильгельм) Федорович Матизен (Матисен, Маттисон) в качестве судоводителя предприятия П. И. Крузенштерна, а затем «лесного товарищества» П. И. Крузенштерна и В. Н. Латкина «занимался промерами громаднейшего Печорского залива»[1163], организовывал лоцманскую службу и обеспечивал проводку кораблей через печорский бар с 1853 по 1867 год. Он был штурманом шхуны «Ермак» во время неудавшейся Енисейской экспедиции 1862 года под руководством П. П. Крузенштерна. С 1867 по 1871 год В. Ф. Матизен «пять раз совершил плавание из Печоры в Европу», и в 1867 году он «первый прошел из Печоры в Кронштадт на корабле „Ломоносов“, на котором доставлен был в наше Адмиралтейство лиственничный лес»[1164]. С начала 1870-х годов «вольный шкипер» В. Ф. Матизен работал в Ростоке – крупнейшем портовом центре Балтийского моря.

Давид Иванович Шваненберг (1831–1900) был настоящей находкой для М. К. Сидорова. В 1876 году М. К. Сидоров приобрел на Печоре «железный корабль „Феникс“ вместимостью 400 тонн». «Я купил этот корабль только тогда, – сообщил он в феврале 1877 года в Санкт-Петербургском Отделении ОДСРТМ, – когда нашел русского шкипера Шваненберга, который изъявил согласие принять его под свою команду»[1165].

Шваненберг родился в г. Виндаве, кончил курс наук в архангельском шкиперском училище. Первоначальное плавание совершал по Белому морю, а затем в Англию, в Средиземное море и в Вест-Индию. Потом опять начал плавать по северному морю и, находясь 20 лет шкипером и постоянно в плавании, половину времени провел в северных морях. Он английский и немецкий языки знает, как русский, а также знаком с языками шведским, норвежским, латышским и другими… Он удостоен был царской награды за благополучное плавание с Его Императорским Величеством [Александром II] в 1858 г. из Сии до архангельского бара и обратно до Сии. О нем имеются самые лучшие рекомендации из Архангельска как от контор, ведущих европейскую торговлю, так и от местного начальства[1166].

В. Ф. Матизен и Д. И. Шваненберг согласились принять участие в предприятии Дж. Виггинса – М. К. Сидорова. При этом Д. И. Шваненберг «выразил готовность безвозмездно плавать вместе с г. Виггинсом в заливах Обском и Енисейском, если будет обеспечена его жена ежемесячной выдачей по сто рублей на обучение его детей»[1167].

Благодаря открытию Дж. Виггинсом и А. Э. Норденшельдом морского пути в Сибирь, а также готовности В. Ф. Матизена и Д. И. Шваненберга принять самое деятельное участие в его окончательном обустройстве М. К. Сидоров вернулся к своей давней мечте – наладить вывоз в Европу открытого им туруханского графита. К решению этой задачи М. К. Сидоров попытался подойти с двух сторон: с печорской и енисейской. Д. И. Шваненберг должен был отправиться в Восточную Сибирь, чтобы вывезти оттуда графит на построенном в Енисейске П. А. Бойлингом по заказу М. К. Сидорова специально для этого плавания клипер-боте «Северное сияние»[1168]. Одновременно М. К. Сидоров планировал отправить за туруханским графитом с Печоры на Енисей свой пароход «Феникс», для которого, после отбытия на восток Д. И. Шваненберга, нужно было найти нового шкипера, что по-прежнему являлось сложнейшей проблемой. В 1877 году, выступая в Санкт-Петербургском отделении ОДСРТМ, М. К. Сидоров сказал:

Нам нужны шкипера, которые могли бы доставлять из устьев сибирских рек товары в Европу; они должны знать кроме русского, английский и немецкий языки; они должны быть отчасти знакомы с торговыми обычаями той страны, в которую идет судно, законами и проч. При этих условиях нам нужны такие шкипера, которых требования не превышали бы платы за труд иностранным, иначе дело должно будет приносить убыток. Иностранные шкиперы на судне в 400 т. получают жалованья только 300 руб. в год и 5 % с фрахта. Наш, можно сказать единственный в полярном море русский шкипер Матизен, плавая на моем корабле «Ломоносов» в 400 т., пять лет из Печоры в С.-Петербург, Кадикс и другие порты, получал 300 руб. и 6 % и находил эту плату достаточной[1169].

На призыв М. К. Сидорова идти на пароходе «Феникс» с Печоры на Енисей, по его свидетельству, откликнулось лишь «три шкипера – двое немцев из Виндавы и финляндец: Гампер, Удам и Линдхольм и двое морских офицеров: лейтенант Палицын и мичман Луцкий». При этом никто из них не имел опыта плавания в северных морях, Гампер и Линдхольм не знали русского языка, а последний даже не мог указать на карте устьев Оби и Енисея. Удам был опытным капитаном, «несколько знакомым с русским языком», но «уже очень стар». Палицын и Луцкий за недостатком морской практики пока еще не могли быть судоводителями[1170]. Не менее сложной оказалась задача и рекрутинга матросов. «Даже и пяти человек опытных русских матросов, которые могли бы идти на судне из Печоры в Енисей» найти было невозможно, а иностранные матросы отказывались выходить в Ледовитое море «на русском судне и с русским шкипером»[1171]. Если М. К. Сидоров искал прежде всего русских моряков, то А. К. Трапезников и А. М. Сибиряков вербовали на свои собственные и зафрахтованные им суда исключительно иностранные команды. Участник плавания шхуны А. К. Трапезникова «Сибирь» в 1878 году из Тобольска в Лондон, тюменец М. Е. Дементьев, вспоминал: «Корабль, парусная шхуна „Сибирь“ под командой шкипера, весь экипаж были латыши и пруссаки, русский я был один. Вся экспедиция была под управлением директора Гайнашского штурманского училища Даля»[1172]. А. М. Сибиряков нанимал норвежцев и шведов, однако провал организованной им в 1880 году экспедиции на пароходах «Оскар Диксон» и «Нордланд» из Норвегии до Тобольска заставил иркутского купца разочароваться в иностранных моряках: он «нашел, что шведский экипаж его судна „Оскар – Диксон“ вовсе не отличался храбростью, каковому обстоятельству г. Сибиряков и приписывает довольно неудачное свое плавание»[1173].

А. Г. Нуммелин. Источник: Путешествие А. Э. Норденшельда вокруг Европы и Азии на пароходе «Вега» в 1878–1880 г. / Пер. со швед. С. И. Барановский, засл. проф. Имп. Александр. ун-та при содействии Э. В. Кориандера, горн. инж. СПб., 1881. С. 304

Для клипер-бота «Северное сияние» Д. И. Шваненберг «едва нашел двоих из [остзейских] немцев: одного на острове Даго [Кузика], а другого в г. Пернау с платою по 35 руб. в месяц жалования и 15 содержания, и только с этими двумя отправился в путь и то один из них едва не ускользнул»[1174]. Не проще обстояло дело и со вторым человеком в предстоящем плавании Д. И. Шваненберга – его помощником, штурманом из Выборга Адольфом Густавовичем Нумелиным (Нуммелиным, Нуммелингом). 15 апреля 1876 года шкипер и штурман заключили друг с другом договор, по условиям которого А. Г. Нумелин обязывался «быть во все время трезвым, честным и послушным, а главное не быть ему, Шваненбергу, соперником в женщинах в этом малолюдном [Туруханском] крае» (последний пункт, касающийся романтических отношений, был вычеркнут нотариусом, пояснившим на полях, что «подобные условия не могут быть предметом договора»)[1175].

По договору с М. К. Сидоровым, Д. И. Шваненберг обязался весной 1876 года прибыть в Енисейск «со всеми необходимыми… астрономическими инструментами и со штурманом; принять судно от мастера и вооружить его по правилам морской науки», затем «нагрузить [судно] выработанным для того и выбракованным графитом… и в лете 1876 года отправиться чрез устье Енисея морем в С.-Петербург». Выбраковку графита Д. И. Шваненберг должен был провести самостоятельно, для чего он предварительно прошел специальное обучение на Александровском сталелитейном заводе[1176]. В случае успешной доставки груза, «какой принят будет на сталелитейном Александровском заводе», Д. И. Шваненберг «с командою» должен был получить от М. К. Сидорова «кроме назначенного жалования по смете, половину чистого барыша, по получению им за доставленный графит». Сверх того, М. К. Сидоров, рассчитывавший на продление Высочайше предоставленных ему 10 марта 1869 года широких привилегий для открытия морского пути в Сибирь и образования товарищества для развития северных промыслов и торговли, обещал Д. И. Шваненбергу сделать его «распорядителем морского дела в устьях Сибирских рек и предоставить лично плавать из них в Европу и обратно с грузами, получать за каждый груз доставленный по 2 % со всей суммы, на какую будет застрахован товар по благополучной его доставке, а с каждого с согласия товарищества зафрахтованного мною судна, по благополучному его проходу в какой-либо порт, с цены фрахта 2 %». Наконец, М. К. Сидоров обязывался в случае, если Д. И. Шваненберг доставит графит в Санкт-Петербург, а М. К. Сидоров не получит в течение шести лет после этого права на морскую торговлю с Сибирью, заплатить Д. И. Шваненбергу единовременно миллион рублей серебром[1177]. Принятие на себя М. К. Сидоровым столь весомых обязательств говорит о том, что он шел ва-банк.

Эскиз (в красках и тушью) корабля «Северное сияние». Источник: СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 464. Л. 1

В апреле 1876 года перед самым отъездом Д. И. Шваненберга в Восточную Сибирь М. К. Сидоров, «имея ввиду льготы и преимущества, предоставленные [ему] Высочайше утвержденным мнением Государственного Совета 10 марта 1869 г. и освобождение от взятия гильдейских свидетельств», составил Устав товарищества «Север России» для промышленных и торговых предприятий по рекам, текущим в Ледовитый океан, и по берегам Ледовитого океана. В товарищество вошли: надворный советник Михаил Константинович Сидоров как учредитель и потомственный почетный гражданин Николай Васильевич Латкин и русский шкипер дальнего плавания Давид Иванович Шваненберг как товарищи учредителя. Судя по черновому варианту устава товарищества «Север России», М. К. Сидоров предлагал присоединиться к нему вдове коллежского асессора Ольге Петровне Ломановой, владевшей «каменноугольными и нефтяными открытиями [месторождениями] на острове Новая Земля, равно и в Березовском и Мезенском уездах». По неизвестным причинам имя Василия Федоровича Матизена было вычеркнуто из списка товарищей. Возможно, Д. И. Шваненберг не пожелал поделиться с ним своими барышами. По уставу товарищества «Север России» Д. И. Шваненберг, дополнительно к его договору с М. К. Сидоровым, обязывался «окончательно исследовать фарватер устьев Сибирских рек, составить карты их заливов и затем фрахтовать судов парусных и паровых, сколько товарищество того потребует». Основной капитал товарищества объявлялся в 500 000 рублей серебром[1178]. Сфера деятельности товарищества «Север России» в целом совпадала с областью интересов товарищества М. К. Сидорова – Г. Д. Корибут-Кубитовича для промышленных и торговых предприятий по рекам Оби и Енисею и по берегам Ледовитого океана, действовавшего в 1869–1874 годах. Таким образом М. К. Сидоров пытался – как уже отмечалось выше, безуспешно – вернуть себе привилегии, полученные им 10 марта 1869 года[1179].

Д. И. Шваненберг и Дж. Виггинс, 1876. Источник: Wikimedia Commons

Несмотря на все усилия Д. И. Шваненберга, осенью 1876 года клипер-бот «Северное сияние» не смог выйти в Карское море и остался на зимовку на Енисее[1180], стоившую жизни фельдшеру Чеснокову и нанятым из местных жителей матросам Кротову и Тибуркину[1181]. На следующий год Д. И. Шваненберг приобрел у Дж. Виггинса плоскодонную баржу местной постройки «Ибис»[1182]. Переименовав «Ибис» в «Утреннюю зарю» и подняв на ней российский флаг с полярной звездой (флаг был изготовлен по эскизу М. К. Сидорова), в августе 1877 года впервые в истории арктического мореходства Д. И. Шваненберг прошел из устья Енисея до Норвегии[1183]. Экипаж шхуны состоял, как написала популярная петербургская газета, «из пяти человек и трех сибирских собак»[1184]: шкипер – Д. И. Шваненберг, старший штурман – Густав Адольф Нуммелин, младший штурман – Эдуард Мейвальд (Мейвальдт), матрос – Кузик и матрос-повар – Андрей Иванович Цыбуленко (Цибуленко, Цибулько). 3 сентября 1877 года Д. И. Шваненберг телеграфировал в Санкт-Петербург М. К. Сидорову из Вардэ – самого восточного норвежского города, служившего местом отбытия и прибытия арктических мореплавателей:

Счастливо прибыл в Вардо, встретив пароход Фразер, 9 августа у Гольчихи. Обошел Белый остров, водрузив на нем флагшток с русским флагом и оставив там закупоренную бутылку с известием о себе на трех языках. На Белом острове видел массу северных оленей. В Маточкином шаре встретил лед. Прошел Карскими воротами 18 августа. Ветры были противные со штилями. Судно плохой ходок[1185].

«Утренняя заря» достигла Вардэ одновременно с прибытием парохода А. К. Трапезникова «Луиза», вышедшего из Лондона под управлением капитана Х. Даля, в Тобольск (см. вкладку, ил. 2). В этой связи император Александр II через министра двора графа А. В. Адлерберга поздравил председателя ОДСРТМ, способствовавшего организации обоих рейсов, графа А. Е. Камаровского «с великим событием открытия водного пути из Сибири в Европу»[1186]. Однако испытания «Утренней зари» на этом не закончились. Как сообщал российский генеральный консул в Христиании А. А. Тетерман, «по причине позднего времени года и ледохода, парусное плавание около Норвегии оказалось весьма опасным для означенной шхуны [„Утренней зари“], между тем капитан ее, желая возвратиться в наши воды ранее закрытия навигации в Балтийском море, обратился к командиру норвежского военного парохода „Nicolas Knudtson“ и просил его взять шхуну на буксир… благодаря только этому предупредительному содействию властей Королевского Морского министерства, „Заря“, не подвергаясь опасности, была безвозмездно доставлена в Христианию»[1187]. Все портовые города Норвегии, Швеции и Финляндии с восторгом встречали «Утреннюю зарю». В Христиании ее экипаж приветствовали также А. А. Тетерман и «консулы всех наций»[1188]. В Стокгольме полярных мореплавателей чествовал профессор А. Э. Норденшельд. Путь от Стокгольма до Гельсингфорса шхуна «Утренняя заря» прошла на буксире парохода «Константин» (капитан Карл Венерберг) финляндской пароходной компании, работавшей на линии Стокгольм – Санкт-Петербург. В Гельсингфорсе экипаж «Утренней зари» был принят генерал-губернатором Великого княжества Финляндского графом Н. В. Адлербергом. Пароход «Константин» довел «Утреннюю зарю» на буксире до Кронштадта. По прибытии в Кронштадт экипаж «Утренней зари» лишился одного из своих членов: завербованный Д. И. Шваненбергом на Енисее А. И. Цыбуленко был арестован как беглец из сибирской ссылки[1189]. 19 ноября «Утренняя заря», пройдя 11000 верст, вошла в Неву и встала у Санкт-Петербургской биржи[1190]. «Это смелое плавание, – констатировал департамент „Север“ Министерства иностранных дел Российской империи, – положило таким образом начало соединению Сибири прямым морским путем с русскими портами в Балтике»[1191].

Карта плавания шхуны «Утренняя заря» из Енисейска в Санкт-Петербург, 1877. Источник: Зубов Н. Н. Отечественные мореплаватели – исследователи морей и океанов. М.: государственное издательство географической литературы, 1954. С. 287. Редактор карты – С. Н. Кузнецов

«Первое сибирское на Неве судно»[1192] встретил лично директор Департамента таможенных сборов Министерства финансов, бывший архангельский губернатор (в 1869–1870 годах), сочувствовавший прожекту Сибирского морского пути, Н. А. Качалов[1193]. Все плавание заняло 100 дней, в том числе один месяц, с 1 по 30 августа, – путь из устья Енисея до берегов Норвегии. Утлое одномачтовое плоскодонное судно доставило из Восточной Сибири в столицу империи «образцы дерев, годных для кораблестроения: лиственницы, кедра, пихты и сосны около 200 пудов», «разные сорта местных рыб (до 400 пуд), которые могут служить хорошей пищей» и, конечно, «графит, годный для делания тиглей, для литья стали для пушек, до 400 пуд»[1194]. Таким образом М. К. Сидорову впервые удалось организовать доставку в Санкт-Петербург через Северный Ледовитый океан из Туруханского края открытых им там почти двадцать лет назад залежей графита.

Прибытие «Утренней зари» вызвало интерес столичной аристократии и высших управленцев империи. Шхуну посетили министр путей сообщения К. Н. Посьет, управляющий Морским министерством вице-адмирал С. С. Лесовский и генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич[1195]. Цесаревна Мария Федоровна, супруга наследника – будущего императора Александра III, взяла себе одну из трех бывших на «Утренней заре» собак, пса по кличке Малютка, «похожего на белого песца, в память о первом русском судне, приплывшем с р. Енисея в С.-Петербург»[1196]. После разгрузки «Утренняя заря» встала на почетное место «против мраморного дворца его высочества генерал-адмирала»[1197]. Опытные моряки с удивлением рассматривали «крошечную парусную шхунку»:

Шхунка эта… принадлежащая М. К. Сидорову, известному ревнителю северной промышленности… имеет 56 ф. длины при 14 ф. ширины и 2½ ф. углубления. В кораблестроительном отношении Заря замечательна, как судно негодное даже для большого каботажного плавания; а между тем на этой посудине отважные моряки совершили в сто дней переход из Енисея в Петербург. Шхуна плоскодонная и была удиферентована на нос, так как только на баке имелась дрянная помпа для выкачивания воды, проникавшей в судно не только сверху, но и через пазы обшивки, особенно во время плавания во льдах, разворотивших ее форштевень[1198].

После окончания навигации 1877 года М. К. Сидоров подарил шхуну «Утренняя заря» Санкт-Петербургскому речному яхт-клубу[1199].

Триумф Д. И. Шваненберга и его экипажа, несомненно, был и триумфом М. К. Сидорова, сумевшего, прямо скажем, с риском для жизни команды «Утренней зари» и ценой жизни трех членов команды «Северного сияния» – Чеснокова, Кротова и Тибуркина – доказать осуществимость его мечты о коммерческих плаваниях Сибирским морским путем[1200]. Подчеркнем особо: плавание «Утренней зари» было самоубийственной авантюрой, завершившейся благополучно лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств и мужеству экипажа. Даже в поздравительных восхвалениях Д. И. Шваненберга и его команды слышится ужас от осознания содеянного ими: «Вы плыли по Карскому морю на таком судне, на котором почти невозможно ходить и по исследованным морям… капитан парохода „Фразер“ [Э. Дальман] назвал безумием Ваше намерение пройти чрез Карское море. От плавания на нем по этому морю отказались и опытные английские моряки»[1201].

На чествовании капитана Д. И. Шваненберга в Санкт-Петербургском речном яхт-клубе Н. А. Качалов провозгласил тост за М. К. Сидорова: «Он трудится много, много лет. Он хлопочет не для получения выгод и затратил большое состояние на открытия. Он поэт; но такие лица необходимы: не будь М. Сидорова, не было, быть может, очень долго открыто морских путей в сибирские реки»[1202]. Император Александр II пожаловал М. К. Сидорову за заслуги на поприще торгового мореплавания орден Святого Владимира IV степени. Д. И. Шваненберг «за прямое из Сибири чрез Карское море и Ледовитый океан плавание в Петербург» получил орден Святого Станислава III степени[1203]. Свои пожелания М. К. Сидорову через Санкт-Петербургское отделение ОДСРТМ высказал Департамент торговли и мануфактур Министерства финансов: «Надеемся, что Вы за сознанием самим ГОСУДАРЕМ ИМПЕРАТОРОМ заслуг Ваших в сделанном Вами открытии морских путей из Европы в Сибирь и обратно в Европу еще больше усилите вашу ревность к распространению русского торгового мореходства между Сибирью и Европою к славе нашего Отечества»[1204] (М. К. Сидоров «болел» Севером до конца своих дней, а вот капитан Д. И. Шваненберг, как сообщало Санкт-Петербургское отделение ОДСРТМ в 1879 году, «к удивлению пожелал на Юг и плавает уже другое лето в южных водах Каспийского озера»[1205]). Санкт-Петербургское отделение ОДСРТМ единогласно постановило исходатайствовать М. К. Сидорову в награду чин действительного статского советника[1206].

На устроенном ОДСРТМ и ОДСРПиТ торжественном обеде «виновнику прихода шхуны „Утренняя Заря“ из Енисея в Петербург М. К. Сидорову и его помощникам» один из участников торжества преподнес в дар Михаилу Константиновичу сколь незамысловатое, столь же и показательное стихотворение, представляющее собой образец восприятия М. К. Сидорова его сторонниками.

Северному деятелю М. К. Сидорову привет

Приветствуем тебя, гость дорогой!

Ты с неослабным постоянством

Трудился для страны родной!

Боролся постоянно с чванством

Авторитетов записных

Как иностранных, так родных

Пятнадцать лет претерпевая

Насмешки, выходки глупцов,

Для пользы северного края

Средств не жалел, как и трудов.

И все должны мы в том сознаться:

Тебе нельзя не удивляться

Настойчивость, энергия у нас

Не записная добродетель,

И удивлялся я не раз,

Твоих усилий, бед свидетель,

Что ты под бременем невзгод

Не бросил дела – шел вперед.

Ты цели наконец достигнул:

В Сибирь морской путь проторил.

Всю важность ты его постигнул,

Давно и верно оценил.

Твоя в том главная заслуга

И перед севером послуга.

Подняв бокалы, тост заздравный

Охотно выпьем за тебя,

Сибирский деятель наш славный!

Труды твои, тебя любя.

Трудом своим пример полезный

Ты дал Сибири, гость любезный[1207].

Подобно многим другим предприятиям М. К. Сидорова, история плавания «Утренней зари» завершилась судебным разбирательством. В 1881 году в Санкт-Петербургском окружном суде Д. И. Шваненберг потребовал от М. К. Сидорова обещанного вознаграждения. «Я принял приглашение Сидорова, – заявил в суде капитан, – преодолевая все трудности и рискуя даже жизнью… единственно ввиду льгот и преимуществ, представленных Сидорову Высочайшем повелением 10 марта 1869 года… Сидоров мне не платит на пая никаких доходов и по сие время»[1208]. В свою очередь М. К. Сидоров заявил, что, поскольку полагающиеся ему упомянутые льготы на морскую торговлю на Севере Сибири так и не были утверждены Министерством финансов, то именно оно «должно подлежать ответственности пред Шваненбергом оплатой отыскиваемой суммы»[1209].

Одновременно с открытием морского пути на Енисей был открыт морской путь на Обь. 10 ноября 1875 года, выступая в Санкт-Петербурге на объединенном собрании трех обществ – РТО, ОДСРПиТ и ОДСРТМ, – профессор А. Э. Норденшельд высказался за «возможность и необходимость открытия пути в устье реки Оби, так как прилегающие к ней местности населены лучше Енисейской области, почему соединение этих местностей с Архангельском посредством водного пути представляет огромный экономический интерес» (см. вкладку, карта 6). Присутствовавший на собрании Н. В. Латкин тут же пообещал «премию в 2000 шведских ригсдалеров тому лицу, которое докажет возможность этого предприятия, достигнув благополучно устья Оби через северные моря». «Можно надеяться, – сказал Н. В. Латкин, – что устье Оби тоже найдет своего Норденшельда, а затем уже дождется и иностранных торговых гостей»[1210]. Претендовавший на роль «Обского Норденшельда» английский капитан Дж. Виггинс считал вполне возможным проход морских кораблей по Оби вплоть до Тюмени[1211]. Надо сказать, что вопрос об открытии морского пути на Обь был поставлен уже в начале 1870-х годов. Если на Енисее М. К. Сидоров, А. М. Сибиряков и Л. Г. Кноп[1212] были едва ли не единственными энтузиастами морского экспорта местных товаров, то на Оби интерес к арктическому мореплаванию проявляли объединения оборотистых тобольских и тюменских судовладельцев. Транспортная революция[1213] стимулировала возникновение и развитие пароходства на Оби. В 1838 году на ее притоке, Иртыше, был построен и спущен на воду первый сибирский пароход (на Енисее первый пароход появился в 1863 году[1214]). В 1860-х годах западносибирские судовладельцы открыли плавание между Тобольском и Березовом, прошли по Северной Сосьве от Березова к восточному склону Урала, наладили регулярную перевозку соли с озер Верхнего Прииртышья на рыбные промыслы Обского Севера. Тобольский торговый дом «М. Плотников и сыновья» завозил на Север промышленные изделия, строительные материалы, топливо, а вывозил оттуда пушнину и рыбу[1215]. Судовладельцы фактически монополизировали всю северную торговлю[1216]. Проложенные по речным руслам торгово-транспортные пути перепрошили социальную ткань индигенных обществ, необратимо изменив их жизненный уклад и неразрывно связав их «дружбой» (коммерческой сетью) с купцами и перекупщиками[1217].

Н. В. Латкин. Источник: Wikimedia Commons

В 1872 году Петербургский комитет ОДСРПиТ обратился к сибирскому купечеству с призывом принять участие в снаряжении экспедиции для исследования морского пути в устья сибирских рек. Томский пароходовладелец К. В. Логинов вызвался построить и снарядить для экспедиции паровую шхуну. В Петербургском комитете ОДСРПиТ сложилось два мнения относительно плана исследования устьев сибирских рек: «Большинство членов комитета высказалось в пользу того, чтобы экспедиционное судно пролагало себе путь от моря вверх по рекам; напротив того Н. В. Латкин и И. А. Носков отдавали преимущество обратному направлению, т. е. от верховьев рек к морю»[1218]. К. В. Логинов поддержал план меньшинства, однако построить паровую шхуну не смог по причине разорения его пароходной компании[1219].

Х. Даль. Источник: Latvijas Nacionālā arhīva Latvijas Valsts kinofotofonodokumentu arhīva

В 1876 году ОДСРТМ организовало экспедицию для изучения дельты Оби на специально построенной для этого в Тюмени парусной шхуне «Москва». По рекомендации основателя общества К. Валдемарса возглавить экспедицию было предложено старшему учителю навигации Айнажской мореходной школы (Лифляндская губерния) капитану Христиану Иоганну (Кристиану Йохану) Далю (Kristiāns Johans Dāls) (1839–1904). Айнажская школа была первой из примерно сорока мореходных школ нового типа, созданных по инициативе ОДСРТМ на рубеже 1860–1870-х годов. Х. Даль обязался исследовать устье Оби, доставить туда иностранные товары и вывезти сибирские – в Европу при жалованье 100 рублей в месяц без всяких процентов и других наград. По мнению одних членов ОДСРТМ, «такое вознаграждение [было] слишком щедрым», другие, наоборот, считали его «ничтожным», полагая, что «только при плате от 3000 до 6000 руб. в год можно найти морских офицеров»[1220]. Исследовав Обскую губу, в 1877 году Х. Даль провел туда из Лондона через Карское море винтовой пароход «Луиза» А. К. Трапезникова. В 1878 году «Луиза» (капитан Рауцип) погибла в Обской губе на обратном пути в Англию, но шедшая вместе с ней из Тобольска шхуна А. К. Трапезникова «Сибирь» (капитан Курдзен) благополучно достигла Лондона. Как отмечалось в отчете Западно-Сибирского отдела РГО, успех экспедиции во многом был обеспечен благодаря «дознанной [Х. Далем] возможности беспрепятственного плавания большим судам по существующим в [Обской] губе глубоким, но малоизвестным полосам воды»[1221]. Таким образом было открыто «пароходное сообщение из Европы в Обскую губу и далее по Оби и Иртышу в земледельческую полосу Западной Сибири»[1222].

Рекрутинг специалистов для исследования устьев северных рек был не менее сложной задачей, чем поиск моряков для арктических плаваний. С ней столкнулся еще Ю. И. Кушелевский, искавший по поручению М. К. Сидорова в 1864 году на шхуне «Таз» водный путь, соединяющий системы рек Оби и Печоры. Травелоги Ю. И. Кушелевского и Х. Даля наполнены описаниями множества коллизий, с которыми им приходилось сталкиваться при организации и проведении их экспедиций. Их отчеты о строительстве кораблей, поисках снаряжения, закупках продовольствия и найме рабочих – то есть о решениях тех задач, которые в иной обстановке были бы вполне рутинными, но в далеком Тобольске и тем более в стоящем на полярном круге Обдорске оборачивались настоящими приключениями, – поразительно похожи на рассказ Марлоу о его путешествии по бесконечной тропической реке, «которую вы можете найти на карте, – она похожа на огромную змею, развернувшую свои кольца». Приходилось ли вам видеть меандры Оби, длина которой, к слову, превосходит длину Конго на тысячу километров? На Оби, как и на Конго, привычный структурированный мир ломался. Рекомендованный Ю. И. Кушелевскому лейтенантом П. П. Крузенштерном «как человек вполне знающий навигацию и морскую астрономию», младший штурман Черноусов, участвовавший в неудавшейся Енисейской экспедиции П. П. Крузенштерна на «Ермаке» 1862 года и оставшийся в Обдорске, «оказался совершенно неспособным»: «Был ли он беспечен или неопытен, но до такой степени, что во время плавания по Иртышу [на шхуне „Таз“], шхуна под его командою несколько раз подвергалась крайней опасности. Видя его неспособность, я обратил его из штурманов в матросы; но и в этой должности он не принес мне пользы, потому что от порочной жизни у него развился сифилис»[1223]. Еще сложнее обстояло дело с набором матросов:

Видя, что рискую остаться без матросов, я принужден был испытать последнее средство. Послал одного из служащих у меня приказчиков искать рабочих по кабакам и объявлять им цены в пять раз дороже тех, какие дают им тобольские рыбаки. Мера эта оказалась действительною… Ко мне нанялись сапожники, столяры, шорники, кузнецы, плотники, портные, повара, кучера и проч., словом, народ все не простой, а ремесленный, но отставший от работы, а от праздности, лени и пьянства дошедший до нищеты… Много хлопот мне было с моими рабочими, все они были большие любители водки… Во время плавания по Иртышу самодельные матросы мои ознакомились с названиями парусов и снастей, приучились лазить по канатам и на мачту, словом, до того научились обращаться со шхуной, что, вышедши на Обь можно уже было командовать ими без особых затруднений[1224].

С теми же самыми проблемами пятнадцать лет спустя на Обском Севере столкнулся Х. Даль. В своем отчете он отмечал: «Можно бы подумать, что так как в Тобольской губернии числится (по спискам) много бывших матросов, частью отпускных, частью отставных, то стоило только разыскать их. Но что значат какие-нибудь сто с лишним человек, разнесенные по огромному пространству Тобольской губернии. Да и из этой сотни большинство уже устарело, успело приобрести оседлость и в службу не пойдут да к ней и не годятся»[1225]. Низкая квалификация матросов, которые к тому же «то и дело порывались уйти», значительно усложняла работу экспедиции: «Что это были за матросы! Они не умели сделать ни одной матросской работы, так что нам почти все пришлось делать самим. Нечего и говорить, что ложившаяся на нас [капитана Х. Даля и его помощника – старшего штурмана Рандсепа] матросская работа отнимала или по крайней мере значительно убавляла время, необходимое для частных астрономических и др. наблюдений». Многие из матросов были «беспаспортными», местные власти снимали их с судна даже во время плавания. Так, например, экспедиция лишилась «лучшего матроса, которого мы уже прочили было в лоцмана»[1226].

В этом расползающемся мире чувство реальности восстанавливалось при встрече с туземцами: «Они кричали, пели; пот струйками сбегал по телу; лица их напоминали гротескные маски; но у них были кости и мускулы, в них чувствовались необузданная жизненная сила и напряженная энергия, и это было так же естественно и правдиво, как шум прибоя у берега». На туземцев можно было положиться. По мнению Х. Даля, «самыми пригодными были бы матросы из тамошних рыбаков», однако бюджет экспедиции позволял ему нанять только матросов-чернорабочих[1227]. Мысли о рекрутинге матросов среди индигенного населения высказывались и раньше. Ю. И. Кушелевский писал в отчете:

Остяки, встречавшиеся нам по дороге, не только с полной готовностью услужить, указывали нам фарватер, но даже добровольно принимались за матросские работы. Их очень забавляла моя шхуна, конструкцию которой они видели едва ли не в первый раз. Они лазали на вершину мачты и спускались оттуда по канату с довольно большой ловкостью. Эта ловкость остяков поселила во мне убеждение, что из них можно образовать отличных моряков. Убеждение это укреплялось во мне еще более, когда остяки и самоеды, бывшие в рабочих на маленьком моем судне, переходили на большое и принимались за матросские работы. Они были гораздо дельнее и проворнее русских; сметливость их удивляла меня так же, как и любознательность. Я познакомил их с компасом, подзорной трубой, термометром, барометром, секстантом и проч. Все слышанное от меня они очень скоро усвоили и хорошо помнили[1228].

М. К. Сидоров мечтал сделать из туземцев Севера России мореходов. Эта идея возникла у него, когда, не найдя моряков среди поморов, он узнал, «что в настоящее время одни самоеды на утлых своих корбасах, ездят за промыслом в море, к Новой Земле»[1229]. Первые же опыты оказались удачными. Так, в 1864 году по заказу М. К. Сидорова тобольский мещанин Мамеев доставил графит с Енисея в Обдорск на судне, команда которого большею частью состояла из остяков[1230]. В 1877 году во время своего второго плавания по Обской губе Х. Даль заменил своих лоцманов остяками, благодаря которым смог обойти многочисленные обские мели[1231]. В том же году М. К. Сидоров, желая произвести впечатление на столичную публику, просил Д. И. Шваненберга «приплыть на Неву [на шхуне „Утренняя заря“] с матросами из самоедов и тем еще очевиднее доказать возможность плавания из Енисея»[1232]. По свидетельству Д. И. Шваненберга, он не смог исполнить этой просьбы лишь из-за того, что все местные жители были в то время заняты рыбной ловлей[1233]. М. К. Сидоров планировал организовывать мореходные классы для коренного населения Севера Сибири. По мнению Ю. И. Кушелевского, горячо поддержавшего эту идею, «морское образование» не только обогатило бы «инородцев» за счет занятия морскими промыслами, но и «привязало бы их к родине и не заставляло бы чуждаться ее как это заметно теперь в каждом сколько-нибудь учившемся инородце»[1234]. В 1863 году по инициативе М. К. Сидорова и на его средства при Туруханском Свято-Троицком монастыре была открыта «бесплатная школа с готовыми квартирами, пищей, одеждой и книгами для всех инородцев и туземцев Туруханского края»[1235]. Это учебное заведение не смогло встать на ноги и просуществовало лишь три-четыре года. Оно было упразднено из-за отсутствия учителей и необходимого финансирования[1236]. В своем завещании М. К. Сидоров выделял значительные средства «для поощрения всех из русских и инородцев смелых и предприимчивых мореходцев в Северном море, особенно тех, кто откроет водный приход из Северного моря в устьях сибирских рек». Отдельно прописывались расходы «на образование мореходов и ремесленников между самоедами, долганами, якутами, лопарями»[1237]. Однако при жизни М. К. Сидорова морское образование представителей индигенного населения не получило сколь бы то ни было серьезного начала.

Другим источником пополнения кадров отечественного мореходства М. К. Сидоров считал сирот и незаконнорожденных детей. Так, в том же завещании он обещал «всем тем девочкам или вдовам, которые будут заботиться о распространении рода человеческого и доставлять чрез то отечеству мореходов, по десяти рублей на каждую особу». По этой же стезе М. К. Сидоров намеревался направить и своих собственных незаконнорожденных детей, если бы такие объявились. В своем завещании он распорядился выделить «на воспитание каждого дитяти, который заявит, что он произошел на свет от моего соития, хотя бы на то он или родители его не представили никаких доказательств, по сту рублей в год до конца его образования в школах торгового мореходства»[1238].

Яхта «Утренняя заря». Источник: Путешествие А. Э. Норденшельда вокруг Европы и Азии на пароходе «Вега» в 1878–1880 г. / Пер. со швед. С. И. Барановский, засл. проф. Имп. Александр. ун-та при содействии Э. В. Кориандера, горн. инж. СПб., 1881. С. 305

На рубеже 1870–1880-х годов из-за ряда неудач, приведших к провалу экспедиций и потере кораблей, коммерческий интерес к использованию морского пути в Сибирь резко упал[1239]. Как справедливо заметил по этому поводу А. Е. Гончаров, «всего несколько успешных экспедиций потребовалось, чтобы породить миф о полной доступности Карского моря для судоходства, и столько же неудачных плаваний этот миф разрушили»[1240]. «Ревнители Севера» переключились на другие прожекты, связанные главным образом с устройством каналов между Енисеем, Обью и Печорой[1241] и сухопутных путей сообщения между низовьями Оби и гаванями Европейского Севера России[1242]. Ни один из них не принес ожидаемых результатов. Посвятив более пятнадцати лет своей жизни и деятельности установлению морского пути в Сибирь, истратив на это дело, по данным Ф. Д. Студитского, 1700000 рублей[1243], М. К. Сидоров окончательно разуверился в нем. 2 марта 1880 года он написал Г. Шлиману: «Я же теперь мореходство и дела с Печорою оставил. Открыл на Печоре массу… и нефти, а на Енисее графита, а когда отправил за границу на комиссию, то получил одни убытки. Поэтому теперь опять принимаюсь за золотые россыпи»[1244].

М. К. Сидорову не удалось добиться нового успеха в золотодобыче. Он не смог восстановить свое состояние, оставшиеся средства ушли на судебные тяжбы и выплаты долгов. С 1868 по 1882 год через Петербургский окружной суд М. К. Сидоров передал своим кредиторам 152970 рублей[1245].

В последние годы жизни М. К. Сидоров жил в Санкт-Петербурге, «состоя на службе по детским приютам»[1246]. Он пытался получить от правительства «вознаграждение» за свои труды, обещая потратить его на благотворительность. В этой связи 22 марта 1882 года Михаил Константинович обратился за помощью к главе Совета детских приютов великой княгине Александре Петровне. В письме к известной августейшей благотворительнице он писал:

Благодарю Бога, что моя мысль, которую считали несбыточной мечтой, осуществилась. Теперь по морским путям в устья Оби и Енисея начинают привозить иностранные товары в Сибирь и вывозить сибирские произведения за границу. И наше правительство, которое не сделало никаких расходов на открытие этих путей, принимает уже меры для сбора пошлин с товаров. Недалеко то время, когда морские пароходы будут отправляться по Северному океану в устья Лены и дальше в Японию и в Китай… Открытие пути по Северному океану произведет переворот в торговых сношениях Сибири с Европой.

Сибирь с своими бесчисленными естественными богатствами получит новое промышленное значение для нашего Отечества. Следует думать, что я оказал услугу этой стране, которая приютила меня и доставила мне средства.

Зная из опытов, что наше правительство всегда возвращало с лихвою капиталы, затраченные для пользы государства, я не сомневаюсь, что оно возместило бы мне капитал, употребленный мною для открытия морских путей в Печору, Обь и Енисей из таможенных доходов с товаров, привозимых в устья упомянутых рек… Но тогда мои труды и пожертвования потеряли бы в моих глазах значение бескорыстного служения своему отечеству… я считал бы особенным счастьем, если бы в воспоминание моей службы затраченный мной капитал поступил на развитие детских приютов[1247].

Просьба М. К. Сидорова была оставлена без ответа. Не помогли главному «ревнителю Севера» и ходатайства за него ОДСРТМ перед Министерством финансов[1248]. 12 июля 1887 года М. К. Сидоров умер в Ахене, куда уехал для лечения давно мучивших его головных болей, часто сопровождавшихся потерей сознания. Согласно заключению врачей, причиной смерти стала опухоль головного мозга[1249]. Такие особенности личности М. К. Сидорова, как веселый нрав, находчивость, страстность, готовность к риску, увлеченность делом, но вместе с тем и быстрое охлаждение к нему и тут же увлечение новой грандиозной идеей, пренебрежение систематической организационной работой, привычка решать задачи «кавалерийским наскоком», склонность к переоценке своих способностей и возможностей, чрезмерный оптимизм в отношении будущего, выраженный эгоцентризм с элементами нарциссизма и (как будет показано дальше) высокая восприимчивость к конспирологическим объяснительным моделям, наконец, конфликтность характеризуют нашего героя как акцентуанта с заостренными гипертимными (сверхактивными) личностными чертами (по классификации Леонгарда – Личко). Возможно, обмороки, о которых упоминали друзья М. К. Сидорова и которые он сам описывал[1250], были проявлениями абсансной (бессудорожной) эпилепсии, вызванной опухолью мозга[1251]. Интересно, как разнятся воспоминания современников о М. К. Сидорове – для одних он воплощал в себе все лучшие человеческие качества, был настоящим патриотом, выдающимся преобразователем мира и так дальше, а для других – наоборот, бесполезным человеком, авантюристом, только мешавшим другим заниматься полезными делами. Средних оценок не встречается. Так чаще всего и воспринимаются окружающими акцентуированные личности. В периоды масштабных социальных трансформаций, подобных тем, которые Россия переживала в эпоху Великих реформ, такие люди нередко становятся популярными общественными деятелями и политиками[1252]. Богатое воображение помогает им генерировать идеи, страстность – увлекать людей, искренняя убежденность в своей правоте – четко обозначать противников, все вместе – мобилизовать сторонников. В следующей главе мы рассмотрим общественно-политическую деятельность «партии» «ревнителей Севера» во главе с М. К. Сидоровым во второй половине 1860-х годов.

Глава 5

Северный вопрос

Мне кажется, что мы снова когда-нибудь и, быть может, даже скоро, снова воротимся к Северу, занявшись и увлекшись теперь Югом. Культура, разумеется, вся за Югом, но и здесь может быть добрая жизнь для русского неизнеженного человека, который недаром прежде стремился сюда, на Север, словно закаляя себя, чтобы стать сильным властелином такой обширной страны, как теперь Россия.

Носилов К. Д. На Новой Земле: Очерки и наброски. М., 1903. С. 318

5.1. «Прямые наши выгоды»: полемика о природных ресурсах Севера России

В январе 1869 года мещане Сумского посада Кемского уезда Архангельской губернии Михаил и Федор Воронцовы подали в Министерство иностранных дел Российской империи от лица жителей Поморского края прошение «в отношении запрещения норвежским подданным производить промыслы» на Мурманском берегу, Новой Земле, островах Колгуев и Вайгач. Жалуясь на разорение со стороны норвежских добытчиков, «отнимающих прямые наши выгоды», и будучи уверенными, что «по международному праву… промыслами в этих областях должны бы заниматься только русские подданные», они просили министра иностранных дел «сообщить через кого следует норвежскому правительству, чтобы оно воспретило своеволие своим подданным»[1253]. Это была далеко не первая жалоба поморов на норвежскую промысловую экспансию в Баренцевом, Белом и Карском морях. Протекционистские, по своей сути, требования поморских промысловиков шли вразрез с господствовавшими в рассматриваемый период принципами фритредерства, согласно которым независимость политики от экономики являлась важнейшим правилом международных дел[1254]. Российское Министерство иностранных дел было готово «простирать притязания на исключительное право рыбной ловли» для российских подданных только в Белом море, «так как оно до известной степени может считаться заливом и омывает одни только русские берега» и в пределах «трехмильного расстояния от берегов» во всех остальных случаях «как предела того водного пространства, которое по международному праву признается территориальным морем»[1255]. Вплоть до последней четверти XIX века, когда российское правительство предприняло первые шаги по колонизации Новой Земли, арктические воды считались международными, а архипелаги – «ничейными»[1256].

В свою очередь, поморы расценивали бездействие властей как сознательную «сдачу» Северного края. Положение последнего как «двойной периферии» (российской и скандинаво-североевропейской)[1257] способствовало широкому распространению в среде поморов отмеченной Н. Я. Данилевским (1822–1885) в его главном труде двойной же «недоверчивости и подозрительности»: как по отношению к предприимчивым соседям, так и по отношению к российским чиновникам, подкупленным, по убеждению поморов, иностранцами[1258]. Мощный подъем норвежских полярных промыслов опирался на благоприятные навигационные условия Баренцева моря[1259], инвестиции шведско-норвежской буржуазии, обеспечившие передовое для своего времени оснащение норвежских судов[1260], и, в не меньшей степени, на предприимчивость и смелость их команд. Последнее обстоятельство видный деятель ИРГО, автор программы русских полярных исследований, П. А. Кропоткин считал решающим: «Командиры военных кораблей, скованные ответственностью морской службы, никогда не рискнули этого [выйти в Карское море] сделать»[1261]. Норвежская экономическая экспансия воспринималась промысловиками Архангельской губернии тем более болезненно, что в 1860-х годах Север Европейской России переживал явный упадок. А. А. Кизеветтер отмечал в этой связи:

Вообще, после Восточной войны осязательнее почувствовались торговым миром все те естественные преграды, которые препятствовали оживлению Архангельской внешней торговли, – преграды, при существовании которых открылись другие более удобные пути для отечественной коммерции. И в самом деле, удаленность Архангельска от хлебородных местностей России, слабое заселение прилегающих к порту местностей, и, главное, дурное состояние путей сообщения, т. е. постепенное засорение и ухудшение С. Двины – этой единственно дешевой дороги, по которой сплавляются все грузы к Архангельску – не могли, конечно, не повлиять на торговый застой, когда явились при том в России железные дороги, связавшие рельсовым путем наши промышленные центры, откуда с быстротою и удобством стали передвигаться грузы ко всем портам, кроме Архангельска. Эти-то железные дороги и оттянули от Архангельского порта значительную часть предметов отпуска. Поэтому сумма торговых оборотов стала сокращаться, а более значительные капиталы направляться постепенно к Петербургскому порту[1262].

Ситуация фрустрации порождала характерный для поморов и их защитников алармистско-конспирологический дискурс о Северном крае. Этот дискурс был воспринят В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым, развернувшими во второй половине 1860-х годов бурную деятельность по привлечению внимания общества, деловых кругов и органов власти к проблемам Севера России. Они были не первыми и не единственными деятелями, выступавшими за мобилизацию предпринимательских и государственных ресурсов с целью «оживления» Северного края. Сами себя они считали последователями архангельских купцов, ратовавших «за наших поморов, за естественные богатства нашего Севера» и хлопотавших «о развитии морских и других промыслов и мореходства на Севере»: В. А. Попова (1776–1848(?)), И. С. Вавилова (?–1856), И. А. Богуслава (Беломорского) и др.[1263] Выход В. Н. Латкина и М. К. Сидорова на общественную сцену был в известной мере подготовлен яркими публикациями сибирского купца Г. В. Колмогорова[1264], литератора-путешественника С. В. Максимова (1831–1901)[1265] и др., создавшими почву для всхода русской нордофилии. Однако благодаря своему авторитету деловых людей, одаренных, по мнению современников, «совершенно американским духом предприимчивости»[1266], и вкусу к publicity В. Н. Латкин и в особенности М. К. Сидоров смогли обеспечить себе репутацию главных отечественных «ходатаев за Север»[1267]. Умело используя возможности складывающейся в стране в эпоху Великих реформ публичной сферы, они вывели дискуссию о Севере России на общегосударственный уровень и сформировали определенный спектр общественного мнения «о наших делах [на Севере]». Важную роль в их продвижении как общественных деятелей сыграл один из «властителей дум» своего времени М. Н. Катков[1268].

9 октября 1865 года постоянный петербургский корреспондент М. Н. Каткова, его преданный сторонник, писатель и публицист Б. М. Маркевич (1822–1884)[1269] написал своему патрону:

Сегодня был у меня Сидоров, известный предприимчивый промышленник, открывший графит в Туруханском крае и проч. Нынешним летом он совершил поездку в Белое поморье, проехал всю Финляндию и оттуда в Кольский и Кемский округ. Он вывез оттуда самые любопытные и вместе с тем тревожные сведения. Недаром чувствует ваше русское сердце далеко расходящуюся интригу, стремящуюся расшатать и раздробить наше бедное отечество. Сведения свои все Сидоров изложил на бумаге, но так как он писать не мастер, то и просил меня из его материалов составить для вас статью[1270].

Ознакомившись с записками М. К. Сидорова, весной следующего года М. Н. Катков опубликовал их, в литературной обработке Б. М. Маркевича, в «Русском вестнике»[1271]. Программная по своему характеру статья М. К. Сидорова в дальнейшем неоднократно переиздавалась. Высказанные в ней мысли об угрозе полного подчинения Севера Европейской России «иностранцам», с одной стороны, выражали низовые настроения, широко распространенные среди беломорских промышленников, а с другой – подтверждали убежденность самого влиятельного российского издателя в существовании международной антироссийской «интриги»[1272]. Таким образом, М. К. Сидоров сыграл роль своеобразного резонатора коллективной тревожности, порожденной вступлением страны в транснациональную кооперацию. «Ревнители Севера» оказались на некоторое время в авангарде формирующейся антилиберальной оппозиции. Их выход на общественную сцену и сближение с критиками реформ были обусловлены особенностями северного прожектерского предпринимательства. Будучи ориентированными на партнерство с государством, а точнее – на его покровительство как гарантии коммерческого успеха, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров использовали все доступные им способы для получения правительственных субсидий и привилегий. Крах Печорско-Обской компании во второй половине 1860-х годов заставил их активизировать свои действия на этом направлении. Следует подчеркнуть, что В. Н. Латкин и М. К. Сидоров действовали не только как лоббисты, но и как идеологи. В своих выступлениях в печати и на публичных собраниях они представили собственное видение проблем Севера России и предложили программу их решения, основанную на модели частно-государственного партнерства.

В качестве площадок продвижения своих идей В. Н. Латкин и М. К. Сидоров использовали переживавшие в то время период расцвета предпринимательские и научно-общественные ассоциации, во многом являвшиеся полемическими сообществами, в терминологии Джона Покока[1273]. Во второй половине 1860-х – 1870-х годах М. К. Сидоров регулярно выступал с докладами в Санкт-Петербурге, Москве, Новгороде, Красноярске и других городах на заседаниях различных научных организаций, в общественных собраниях и на торжественных банкетах. Стремясь «обратить внимание на богатства Севера и содействовать развитию там промыслов», он прочел 102 доклада в ОДСРПиТ, 65 докладов в ОДСРТМ, 15 докладов в ИРГО, 8 докладов в ИВЭО и 3 доклада в Императорском техническом обществе[1274]. В мае 1866 – марте 1867 года по инициативе В. Н. Латкина и М. К. Сидорова вопрос о «значении для России коренного русского севера» был «с большим сочувствием» рассмотрен на шести собраниях III (политической экономии и сельскохозяйственной статистики) отделения ИВЭО[1275]. С живейшим вниманием, по его собственному свидетельству, за заседаниями ИВЭО «о развитии северной нашей промышленности и торговли в надежде, что оные приведут и к полезным практическим результатам» следил известный исследователь Арктики, президент Академии наук адмирал Ф. П. Литке. Обсуждение вопросов развития Севера России «таким сильным органом общественного мнения», как ИВЭО, поддержал архангельский губернатор князь С. П. Гагарин[1276]. Глава Беломорского края выразил надежду, что в результате «соединенных трудов и администрации, и науки, и общественной мысли» Северный край сделается «для России… одним из источников силы и богатства». Серьезный интерес к «беседам о Севере России» в ИВЭО проявил посетивший их известный деятель российского флота, полярный исследователь и будущий министр путей сообщения, «покровитель Севера» (выражение М. К. Сидорова[1277]) контр-адмирал К. Н. Посьет. В III отделение ИВЭО поступило множество «записок и проектов, по разным предметам, необходимым для улучшения [Северного] края». Архангельский статистический комитет направил в ИВЭО сведения о Российском Севере. Морское министерство предоставило материалы о российском торговом флоте. Доклады В. Н. Латкина, М. К. Сидорова и их сторонников на заседаниях ИВЭО вызвали волну интереса к проблемам Севера России. Как сказал в своем выступлении редактор печатного органа ОДСРПиТ В. Л. Долинский, «живое слово М. К. Сидорова, как гром поразило господствовавшую к Северному краю апатию в сферах общественных и административных; все и вся заговорило о Северном крае»[1278]. Это, конечно, было сильное преувеличение, но тем не менее дискуссия вокруг выдвинутой «ревнителями Севера» программы «мер к улучшению экономических условий Северного края» действительно состоялась, положив начало общественному обсуждению целого комплекса проблем развития северных окраин страны, обозначенного современниками как «северный вопрос».

Вопреки расхожим представлениям о севере как стране льдов и снегов[1279], В. Н. Латкин и М. К. Сидоров говорили о нем как о земле изобилия, таящей «огромные богатства всех трех царств природы»[1280]:

Моря наполнены всякого рода морскими зверями и рыбами, в реках и озерах есть жемчуг. Массы мелкого леса могут доставлять в изобилии смолу, пек, деготь, поташ и другие древесные продукты. Морские берега наполнены морскою турой, из которой можно добывать лучшую соду и йод. Есть там серные и другие, минеральные и нефтяные, источники, есть и металлы: золото, серебро, медь, железо, свинец, олово и минералы: графит, каменный уголь, точильный камень, всякого рода, горная, ключевая и морская, соль, слюда, гранаты и все спутники благородных минералов[1281].

Но почему же все эти богатства, как утверждали В. Н. Латкин и М. К. Сидоров, лежали втуне? Доступ к ним, по мнению «ревнителей Севера», был закрыт губернскими властями, которые под разными предлогами брали под свою защиту «естественные богатства казны»[1282], что зачастую приводило к тому, что последние, по словам В. Н. Латкина, «никто не хранил, никто не оберегал, а главное – не пускал в дело»[1283]. В первую очередь в этой связи речь шла о лесе, но не только о нем:

…каждый знает, что в этом обширном крае не один лес, там есть и минеральные богатства, там есть рыболовная промышленность, там есть в обширных размерах оленеводство, а северный океан и Карское море богаты морскими животными… Мы имеем громадные морские прибрежья и не пользуемся ими. В нашем Охотском море тысячи китоловов американских извлекают добычу; мы едва начинали этот промысел в наших северных морях, а там непочатые места для этого дела, особенно богато Карское море моржами, другие места северного прибрежья белухами и проч.[1284]

В. Н. Латкин вместе с И. А. Богуславом (Беломорским) пытался привлечь внимание ИВЭО к природным северным богатствам и перспективам их разработки еще в 1848 году. Однако тогда II (сельскохозяйственных технических производств и земледельческой механики) отделение ИВЭО положило «необходимым предварительно собрать более и из разных источников сведений о промышленном состоянии северного края… ибо Отделение имеет только ввиду доводы Богуслава, не подтвержденные никакими официальными данными»[1285]. В 1850–1860-х годах такие данные появились, однако они мало совпадали с оценками «ревнителей Севера». Обследовавшая в 1868 году Беломорский Север комиссия Министерства государственных имуществ под руководством инспектора сельского хозяйства и рыболовства Н. Я. Данилевского[1286], который в 1871 году стал известен как автор сочинения «Россия и Европа», утверждала, например, что объем рыбы в Белом море и прибрежных частях Полярного океана гораздо меньше, чем в Каспийском море. По той же причине, писал Н. Я. Данилевский, не может быть и речи о сравнении Печоры с Волгой. Комиссия Министерства государственных имуществ подтверждала, что количество различного вида тюленей на Крайнем Севере Европейской России можно считать почти неистощимым, но промышленную добычу водившихся там же белух и китов она полагала малоперспективной, поскольку «эти киты принадлежат к роду полосатиков, имеющих меньшее количество жира, чем другие виды китов». Наконец, и полезной древесины в архангельских лесах при всей огромности занимаемых ими площадей, по данным комиссии Министерства государственных имуществ, было не так уж много: «Лес [с ценной древесиной] тянется только по возвышенным берегам рек, тогда как все низменные пространства заняты болотами с низкорослым и чахлым лесом»[1287].

В. Н. Латкин и М. К. Сидоров не соглашались с такими оценками и старались во что бы то ни стало «доказать [образованной публике], что на нашем Севере находятся громадные богатства, которыми мы не пользуемся»[1288]. Последнее замечание являлось ключевым. В меркантилистской логике «ревнителей Севера» природные богатства представляли собой важнейший ресурс экономического обогащения. Их лозунгом было «добывать и продавать». В. Н. Латкин и М. К. Сидоров позиционировали себя «людьми практики», настоящими специалистами по Северу, в отличие от «кабинетных ученых»[1289]. Поскольку наука являлась важной частью публичной сферы, «ревнители Севера» были заинтересованы в поддержке своих прожектов со стороны научного сообщества. С этой целью М. К. Сидоров отправлял в дар российским и зарубежным университетам, научным ассоциациям и отдельным ученым различные коллекции «предметов Севера», привлекал за свой счет российских и зарубежных ученых к участию в арктических экспедициях, оказывал помощь путешествующим по Северу России исследователям. М. К. Сидоров тесно общался со многими учеными, чьи интересы были связаны с Арктикой. Среди его респондентов были председатель ГОЛ сэр Родерик Мэрчисон, издатель Petermanns Geographische Mitteilungen А. Г. Петерман, профессор А. Э. Норденшельд, член Петербургской академии наук, химик, издатель первого отечественного химического журнала Н. Н. Соколов и др. Однако «ревнители Севера» далеко не всегда находили сочувствие со стороны научного сообщества. В особенности, как будет показано ниже, со стороны ученых-экономистов. В кругу своих единомышленников М. К. Сидоров нередко сетовал на то, что «наука и вообще образование у нас слишком редко служат не во вред, а в помощь русской жизни»[1290].

Весомым доводом в пользу экономической рентабельности и инвестиционной привлекательности Севера России должны были служить перечни его природных ресурсов. Наиболее наглядными в этом отношении были списки экспонатов «естественных произведений Севера», представленных В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым с 1860 по 1882 год на семи всероссийских сельскохозяйственных, мануфактурных и художественно-промышленных и пяти всемирных выставках[1291]. Экспонаты подбирались и группировались таким образом, «чтобы можно было составить понятие о богатстве страны»[1292]. Почти борхесовские по разнообразию представленных вещей – от запонок из костей морских животных до образцов древесных и горных пород – каталог предметов с Севера России, экспонировавшихся на всемирных выставках, представлял собой коллаж, который должен был вызвать интерес промышленников, геологов, ботаников, зоологов, этнографов и просто любителей экзотики[1293]. Отдельные образцы северной продукции М. К. Сидоров отправлял как дар «в разные музеи и ученые общества, русские и иностранные»[1294]. Опираясь на старинные предания и народную этимологию, М. К. Сидоров утверждал, что в Заполярье имеются крупные месторождения золота и серебра[1295]. На Всемирной выставке в Париже в 1867 году он представил образцы «серебра в руде с Медвежьего острова на Кандалакшской губе Белого моря»[1296], а на Всероссийской мануфактурной выставке 1870 года – «горные породы из Лапландии с р. Ивалоиоки, где отыскано золото»[1297]. М. К. Сидоров сам пытался отыскать золотые и серебряные месторождения на Новой Земле, рассказы о которых составляли значительную часть промыслового фольклора. По мнению Ф. П. Литке, это были всего лишь «сказки словоохотливых мореходов», которые во все времена «повторяют только без разбора слышанное ими»: «Людям непросвещенным свойственно принимать за золото все то, что блестит; им сродна страсть к таинственности и к преувеличению; им приятно возбуждать удивление рассказами о богатстве стран, ими посещаемых. Во всех веках и во всех странах одинаковые заблуждения производили одинаковые предания; американская басня о богатстве Дорадо повторилась и на нашей Новой Земле»[1298]. Но М. К. Сидоров никогда не был скептиком, он предпочитал видеть то, что ему хотелось видеть.

Рассматривая составленные В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым многостраничные перечни северных богатств, нельзя не заметить, что в них совсем не упоминается пушнина, промысел которой был главным мотивом арктической колонизации со времен новгородской экспансии в «полунощные страны» (Мезень, Печора, Северный Урал)[1299]. С упадком пушного рынка в XVII веке, вызванным конкуренцией североамериканской пушнины и широким распространением шерстяных и шелковых тканей[1300], главной целью российского правительства и частного капитала на Севере стала добыча драгоценных металлов[1301]. Сделав на этом поприще свои состояния, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров собственным примером пытались показать, что наиболее перспективным направлением вложения полученных средств является промышленное освоение Севера, ориентированное на удовлетворение потребностей глобальной индустриализации. Совершенно неслучайно их меркантилистский взгляд на «богатства Севера» различал прежде всего строительные материалы (лес), минералы и горные породы (графит), железные руды, горюче-смазочные материалы (смола, деготь, моржовый и китовый жир). Выставочная деятельность «ревнителей Севера» не принесла ожидаемых результатов. 30 июня 1872 года в ответ на просьбу председателя Высочайше утвержденной комиссии по участию России в Венской всемирной выставке 1873 года А. И. Бутовского прислать образцы в коллекцию отдела лесной промышленности М. К. Сидоров писал:

В течении многих лет, постоянно преследуя одну мысль обратить внимание и Правительства, и капиталистов на богатства нашего Севера и на развитие там своего торгового флота и тем принести громадные выгоды своему отечеству, я наконец истощил свои средства, особенно потому, что в предприятиях своих я не нашел содействия ни со стороны администрации, ни со стороны частных лиц… Я старался опровергнуть мнение, распространяемое и нашими учеными, и местными администраторами, и местными газетами и доказать, что на нашем Севере находятся громадные богатства, которыми мы не пользуемся… Собирание северных произведений, кроме моих личных многолетних трудов стоило мне громадных издержек. Представления же их на разные выставки не только не доставило мне никакой материальной пользы, но еще и принесло значительный убыток в моих промышленных делах[1302].

Другим способом «доказать богатства Севера» было прямое обращение к представителям правящей династии. В апреле 1864 года М. К. Сидоров подарил «глыбу графита в 16 пудов весом» цесаревичу Николаю Александровичу (1843–1865). Поводом к этому необычному дарению послужило известие о том, что французский минералог и горнозаводчик Ж.-П. Алибер подарил императору Наполеону III пудовую глыбу графита со своего прииска в Иркутской губернии. Император французов поставил ее в своем кабинете как «первый по величине в мире самородок». Юный наследник российского престола был удивлен «такой находкой в нашей Сибири», а когда ему сообщили, что у проживающего в Санкт-Петербурге золотопромышленника М. К. Сидорова имеется самородок туруханского графита в 35 пудов весом, «который только в пути при поднятии на Уральский хребет расколот на две части», цесаревич пригласил М. К. Сидорова во дворец. Встреча состоялась 21 апреля 1864 года. По словам М. К. Сидорова,

Его Императорское Высочество Наследник Цесаревич Николай Александрович… выслушал меня о северном крае с замечательною любознательностию, не упустил из внимания ни один предмет и промышленности, особенно касательно развития у нас торгового флота, начиная с р. Печоры… а по окончании разговоров пожелал мне наилучшего пути, тогда я намеревался осматривать ущелье через Уральский хребет для соединения Печоры с Обью шоссейной дорогой и имел от Его Высочества просьбу по возвращению явиться к нему и сообщить о результатах моей поездки… Прощаясь со мною, Его высочество изволил сказать следующие незабвенные для меня слова: «Приходите ко мне, я за особенное удовольствие почту быть Вам и краю полезным»[1303].

Преподнесенную в дар М. К. Сидоровым графитную глыбу цесаревич поставил в своем кабинете. Наследник российского престола проявлял искренний интерес к северным окраинам империи и мог бы стать покровителем «ревнителей Севера», на что М. К. Сидоров явно рассчитывал, но в апреле 1865 года во время заграничного путешествия он скоропостижно скончался в возрасте 21 года. В 1868 году М. К. Сидоров как специалист по Северу России встречался с цесаревичем Александром Александровичем (будущим императором Александром III). Поводом для этой встречи послужил разразившийся в Архангельской губернии голод, для борьбы с которым была создана комиссия под почетным председательством цесаревича. Александр Александрович быстро вошел в дела комиссии и стал ее настоящим председателем[1304]. Желая разобраться в положении Севера Европейской России, он встречался со многими экспертами, в том числе и с Михаилом Константиновичем, который представил наследнику «свои соображения о некоторых мерах к возможному облегчению бедствий северных жителей от голода и к предупреждению их на будущее время и просил соизволения повергнуть на усмотрение Его Высочества более обстоятельное изложение как положения Севера, его богатств и причин упадка промышленности, так и самые способы к развитию благосостояния края»[1305]. Однако и в лице цесаревича Александра Александровича М. К. Сидоров не нашел покровителя для своих прожектов.

Наконец, чтобы «доказать богатства Севера»[1306] со всей возможной наглядностью и убедительностью, М. К. Сидоров устраивал в своем петербургском доме (по адресу Гагаринская набережная, 10) встречи государственных деятелей, администраторов, промышленников, кораблестроителей, путешественников и ученых, получившие название «Северные вечера для ознакомления деятелей по Северу между собой». Таким образом, М. К. Сидоров пытался создать нечто вроде экспертного клуба. Он старался собрать на «Северных вечерах» «сколько возможно больше деятелей по обширному северу нашего отечества и особенно лиц, посещавших разные его местности», имея в виду познакомить их между собою и «сосредоточить их разрозненную деятельность к одной цели». В частности, М. К. Сидоров надеялся, «что при общих усилиях можно будет развить на севере разные промыслы»[1307]. В окружении экзотических экспонатов северной коллекции М. К. Сидорова и не менее экзотичных северных яств и напитков участники вечеров обсуждали проблемы и перспективы Севера России. В основном эти обсуждения сводились к чествованию отечественных полярных исследователей и сетованиям на происки конкурентов-«иностранцев»[1308]. Перспективы развития северных промыслов доказывались, помимо прочего, особым северным меню. Своих гостей М. К. Сидоров потчевал «только рыбами Ледовитого океана, животными с Новой Земли и северными ягодами, растущими на тундрах»[1309]. Так, например, в закуски «Северного вечера» 9 января 1874 года входили:

1. Оленьи языки с Новой Земли

2. Акула

3. Семга из Варзуги (кольской)

4. Сельди соловецкие соленые, онежские – копченые

5. Икра обских осетров

6. Грибы и грузди печорские

7. Масло оленье

8. Медвежья колбаса[1310]

Скептиков, сомневающихся в пригодности северных богатств для обыденной жизни, М. К. Сидоров, всегда отличавшийся веселым нравом[1311], пытался переубедить посредством розыгрышей. Так, в 1869 году, «желая доказать, как сильно действует предубеждение, он пригласил на обед человек 20 знакомых и велел подать сначала кулебяку с акулой, говоря, что она приготовлена с белорыбицей, – все кушали с аппетитом; а потом подали превосходные щи, приготовленные из свежего большого осетра. Тогда он [М. К. Сидоров] предложил попробовать щей из акулы. Но все его гости, попробовав по ложке, отказались кушать. Они нашли, что мясо акулы (то есть осетра) крайне невкусно и неприятно. Так сильно предубеждение! После обеда не верили, что кулебяка была с акулой; тогда он приказал принести акулу и кусок пирога»[1312]. Далеко не все гости М. К. Сидорова были в восторге от таких шуток, что давало столичным журналистам отличный материал. Петербургская пресса нередко писала о «Северных вечерах» в ироническом тоне как о причудах подгулявшего купчишки[1313], неизменно получая в ответ от М. К. Сидорова и Ф. Д. Студитского пространные «замечания» и «опровержения»[1314].

Полярные льды или айсберги. Источник: Зуев Н. Полярные льды и полярные воды // Живописное обозрение стран света. 1872. 15 декабря. № 1. С. 5

Пропагандируя богатства Севера России, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров хотели таким образом не только заинтересовать имперский центр в промышленном освоении «подполюсной страны», но и дискредитировать своих конкурентов в лице губернских властей и местного купечества. Рассмотрим в качестве примера риторическую игру, которая велась вокруг главного ресурса северных территорий – строительного леса. К началу 1860-х годов из 110 000 000 десятин казенных лесов 91 000 000 десятин занимали леса Северного края[1315]. Со времен Печорских экспедиций 1840 и 1843 годов В. Н. Латкин постоянно жаловался, что попустительством местных властей и купцов бескрайние вековые сосновые и еловые северные леса «произрастают… не доставляя ни малейших выгод краю»[1316]. Это мнение разделяли некоторые чиновники Лесного департамента Министерства государственных имуществ, докладывавшие министру, что «во всей Европе нет ни одного государства, в котором бы казенные леса доставляли столь ничтожный доход как в России»[1317]. Но в целом Лесной департамент, охваченный страхом перед «умиранием лесов» (Waldsterben), выступал против «буржуазного» подхода к лесным ресурсам[1318]. Когда же доступ к разработкам печорских лесов, помимо Печорско-Обской компании, получили иностранные коммерсанты, часть архангельского чиновничества и общественности потребовала ограничения «иностранного истребительного-лесопорубочного промысла»[1319]. В. Н. Латкин и М. К. Сидоров использовали этот «патриотический аргумент», чтобы замаскировать рентоискательский характер своих инициатив, однако зачастую он оборачивался против них самих. Так, 12 марта 1867 года собрание III отделения ИВЭО потребовало запретить экспорт русского леса, чтобы подорвать мощь английского и французского военных флотов[1320]. В. Н. Латкину и М. К. Сидорову, сбывавшим печорский лес в Англию и Францию, пришлось заверить общественность, что «из нашего леса в Англии не строятся корабли, он идет на домашние поделки»[1321]. Это был откровенный обман. На встрече с цесаревичем Николаем Александровичем 6 апреля 1864 года М. К. Сидоров рассказывал ему, расхваливая качество печорских деревьев, «что в Англии построили из доставленного мною печорского лиственничного лесу первый броненосный корабль „Каледония“»[1322]. В свою очередь, Архангельский губернский статистический комитет указывал в 1867 году Печорско-Обской компании, что она сама, содействуя «истреблению драгоценного для государства продукта, не занялась до сих пор собственным кораблестроением, не занялась обработкою и вывозом за границу предметов тамошних промыслов, чем обогатила бы край»[1323]. В. Н. Латкин и М. К. Сидоров были готовы, по их заверениям, вложиться в строительство русского торгового флота и развитие северной промышленности, но только при значительной государственной поддержке[1324].

Масштабная пиар-кампания «ревнителей Севера» не прошла бесследно. Она, несомненно, поспособствовала популяризации информации о северных окраинах страны, высветила проблемы их экономического развития и тяжелого положения местных жителей, но своей главной цели – получить правительственную поддержку для своих прожектов – В. Н. Латкин и М. К. Сидоров не добились. По свидетельству П. А. Кропоткина, бывшего в 1868–1871 годах секретарем Отделения физической географии ИРГО, петербургское чиновничье общество, которое М. К. Сидоров так желал заинтересовать темой Севера, находило последнюю слишком «провинциальной»: «В руководящих высших сферах только смеялись над этими стремлениями бедного Сидорова»[1325]. Те же немногие государственные деятели, которые признавали наличие на севере страны крупных природных ресурсов, считали, что значение последних полностью обесценивается из-за их труднодоступности[1326]. Заметный рост норвежского, шведского, немецкого и английского предпринимательства от Белого моря до устья Енисея, при явном пренебрежении северными делами со стороны имперского центра, позволил В. Н. Латкину и М. К. Сидорову политизировать вопрос о Севере России в русле «патриотической» риторики на платформе консервативной оппозиции либеральным реформам. Последнюю, как и «защитников Севера России», возмущали «открытие» перед иностранцами российских границ, «уступки» иностранным государствам концессий и поощряемое правительством активное включение иностранных предпринимателей в хозяйственную жизнь страны[1327]. «Северный вопрос» таким образом конструировался как одно из слабых мест либерального правительства, по которому его критики наносили удар за ударом.

5.2. Локальный, национальный и глобальный контексты «северного вопроса»

В 1853 году в связи с сообщениями архангельского военного губернатора вице-адмирала Р. П. Бойля о недовольстве поморов «стеснением» их норвежцами в Министерстве иностранных дел Российской империи в составе Департамента внутренних сношений, отвечавшего за охрану прав и интересов российской торговли и мореплавания за границей, был создан стол «Север». Таким образом был сделан первый шаг в сторону институционального оформления арктического направления российской политики. Теснимые предприимчивыми соседями, поморские промысловики буквально засыпали местные, губернские и столичные органы власти жалобами на «своеволие» норвежцев, требуя введения российским правительством строгих протекционистских мер. Однако столичные круги не разделяли их алармизм. Признавая, что у озабоченности архангельских промысловиков «есть доля основания», в российском Министерстве иностранных дел считали, что в целом «опасения и жалобы наших поморов есть, главным образом, ничто иное, как характерная черта русского купца и тем более купца простолюдина „жалобиться“ на свои торговые дела»[1328]. Если правительственные чиновники, как это видно из приведенной цитаты, не могли отделить «национальное» и «экономическое» от «сословного», то выставлявшие себя защитниками интересов поморского купечества В. Н. Латкин и М. К. Сидоров не знали, как «экономическое» разграничить с «национальным» и «международным».

Международные правовые нормы и договоренности воспринимались ими исключительно с точки зрения «русских интересов», вследствие чего дипломатические компромиссы часто интерпретировались как «сдача» собственных позиций. В первую очередь в этой связи речь шла о «норвежской угрозе»[1329]. По условиям Санкт-Петербургской конвенции 14 мая 1826 года Россия уступила Объединенным королевствам Швеции и Норвегии лапландские погосты, известные под названием faelleds-districter (общие погосты)[1330]. Вместе с помощью Швеции в деле отторжения от Дании Норвегии и переподчинения последней Стокгольму (1814), Россия тем самым до некоторой степени компенсировала Швеции потерю Финляндии (1809)[1331]. Но «ревнители Севера» не видели эти сложные региональные комбинации или не хотели в них разбираться. Мировая политика в их представлении сводилась к борьбе ограниченного количества великих держав, в центре которой находилась Россия. Так, В. Л. Долинский, выступивший 28 апреля 1867 года в ИВЭО с докладом о проблемах колонизации «Мурманского берега Северного океана», расценил уступку лапландских погостов как часть международной антироссийской политики, в результате которой Россия потеряла важнейшие «гавани открытого моря»: «Оставаясь же в лужах беломорских, подобно финским, очутились мы там, как и здесь, данниками иностранцев, передав им всецело народную промышленность и торговлю значительной части государства»[1332].

Роль основного антагониста России отводилась Англии. Ставшая после Крымской войны одним из объединяющих российское общество факторов, англофобия[1333] способствовала популярности «ревнителей Севера», утверждавших, что именно «англичане искоренили на севере все русское купечество»[1334]. В марте 1857 года, ссылаясь на переписку «бывшего министра финансов Вронченко с графом Киселевым», председатель III отделения ИВЭО С. С. Лашкарев утверждал, что в 1840-х годах «дарованию некоторых привилегий компании [Печорско-Обской]» могли воспрепятствовать «политическо-торговые отношения нашего правительства к дружественной Англии», тогда как «в настоящее время Англия показала и еще показывает в какой степени дружественны ее отношения к России; война дала нам возможность и показала необходимость свергнуть коммерческое иго британцев, а потому вероятно дело это [освоение Северного края] получит иной ход»[1335]. С. С. Лашкарев явно выдавал желаемое за действительное.

Благодаря своему торговому флоту Англия фактически монополизировала перевозку грузов на дальние расстояния, оставив поморам лишь каботажные операции, что, по заявлению В. Н. Латкина, серьезно ограничивало рост оборотов Печорско-Обской компании:

…мы думали – и без нас увезут их [продукты], кому что понадобится, а не приняли в расчет весьма важную статью, что провоз то за эти продукты достанется тем, у кого есть корабли и что нам придется, не имея возможности с ними в этом конкурировать, платить за это не дешево, а потому большая часть выгод от наших продуктов пойдет в чужие карманы[1336].

Очевидный выход из сложившейся ситуации – развитие отечественного торгового флота – был, как замечал В. Н. Латкин, заблокирован англо-русским трактатом о торговле и мореплавании от 12 января 1859 года[1337], по условиям которого в отношениях между двумя странами закреплялся режим «взаимности». В частности, В. Н. Латкин указывал на статьи 5 и 6 трактата, запрещавшие сторонам любые государственные меры поощрения развития своих торговых флотов, без чего, по его мнению, создать на Севере России практически с нуля отечественный торговый флот было невозможно[1338]. В. Н. Латкин называл «право взаимства» «удочкой, на которую нас поймали англичане»[1339]. Наметившийся после принятия таможенного тарифа 1857 года поворот России к свободной торговле, частью которого был и упомянутый трактат о торговле и мореплавании, «ревнители Севера» интерпретировали как вынужденную «уступку» России, проигравшей Крымскую войну, новому мировому гегемону – Англии. «Северные умы» в этом отношении были не одиноки. Во многих странах приверженцы меркантилизма считали фритредерство орудием английской политики[1340]. В действительности идеи свободной торговли все больше становились в это время общемировым трендом. Как убедительно показал в своем исследовании Дж. Най, рост популярности свободной торговли в мире способствовал ее победе в Англии, а не наоборот[1341]. Россия была не единственной страной, подписавшей с Англией фритредерское соглашение: еще в 1840-х годах аналогичные договоры с Лондоном заключили Ганновер и Королевство обеих Сицилий, а в 1860 году – Франция[1342]. Рьяной сторонницей снятия таможенных барьеров в международной торговле была Пруссия. Однако «ревнители Севера» были уверены, что единственным движителем борьбы против протекционизма является Англия, а главной целью ее политики – Россия. В этой оптике Север России являл, по их мнению, наиболее наглядный пример того, как экономическая экспансия перерастает в политическую. «Устья некоторых искони русских рек уже очутились в чужом владении, – заявлял В. Л. Долинский. – Во всех гаванях Северного Океана настоящими хозяевами являются англичане, норвежцы, немцы»[1343]. Все это позволяло В. Л. Долинскому утверждать, что поморские земли лишь формально принадлежали Российской империи, фактически они были захвачены иностранцами[1344].

Полярные экспедиции иностранных держав, их колонизационная активность и экономическая экспансия в акваториях Баренцева и Карского морей представлялись «защитникам Севера России» согласованным наступлением, имеющим целью фактическое отторжение от Российской империи богатых, но не освоенных северных территорий. Более того, Drang nach Norden воспринимался как часть глобального антироссийского и, в русле набиравшего популярность славянофильского движения[1345], еще шире – антиславянского – проекта. Так на четвертом собрании III отделения ИВЭО по вопросу о Севере России, состоявшемся 4 апреля 1867 года, было зачитано стихотворение неназванного ярославского поэта, в котором угроза северным рубежам страны вписывалась в перечень других актуальных угроз, исходящих едва ли не от всех соседей Российской империи от Ледовитого моря до Босфора, чем, по мнению докладчика, доказывалось политическое значение «северного вопроса»:

От Карпатских высот и Дуная

К нам доходят и вопли, и скрежет:

Там дурачится Польша большая,

Там Осман наших родичей режет.

А ведь были недавние годы,

Мы с любовью за них умирали,

И теперь к нам взывают народы:

Православная Русь! Не пора ли?

На словах удивительно жарки

Воспеваем мы русскую славу;

Не боимся, что графы Бисмарки

Собираются к нам под Митаву.

Вместо крепости есть лишь… ухабы

По дороге до города Риги…

Ах! Пора бы, ей Богу, пора бы

Разорвать ложной дружбы вериги!

Вообще мы смиренны и кротки

В этой кротости – русское горе…

Например, пароходы и лодки

Бороздят Ледовитое море

Но увы! Разъезжают в них шведы.

Кораблями норвежцы богаты.

Не пора ли? Гниют без победы

Наши, славные в прошлом, фрегаты

Это – сказки, тяжелые сказки

Как-то их досказать приведется?

Может быть, до кровавой развязки

Лишь мгновенье одно остается.

Не пора ли готовиться к спору?

О! Когда ж паруса затрепещут

И штыки, наклонясь к Босфору,

Под лучами свободы заплещут?[1346]

Открытие морского пути в Сибирь в 1874–1877 годах английским капитаном Дж. Виггинсом и шведским ученым профессором А. Э. Норденшельдом совпало с очередным обострением «восточного вопроса». Эти два явления как две стороны одной медали осветил историк и популярный беллетрист Д. Л. Мордовцев (1830–1905) в своей статье «Северный вопрос после восточного», опубликованной в «Отечественных записках» в 1877 году. Статья имела решающее значение для осмысления «северного вопроса» как международно-политического. Д. Л. Мордовцев предлагал новый модус социального воображения, которое может быть названо глобальным. Глобализация представлялась ему, в частности, как «амальгамизация этого [северного] вопроса с вопросами о севере вообще, о русском торговом флоте, о владычестве России над северными морями, о притязаниях Европы как на эти моря, так и на Новую Землю и проч., и проч.»[1347]. Статья Д. Л. Мордовцева вызвала отклик, в дальнейшем она вошла наряду с сочинениями В. Н. Латкина и М. К. Сидорова в канон «северных» текстов, широко цитировалась и неоднократно переиздавалась вплоть до начала Первой мировой войны[1348].

Необходимость скорейшего включения «северного вопроса» в актуальную общероссийскую повестку и его обсуждения – «в этом вопросе нужно хорошенько разобраться»[1349] – Д. Л. Мордовцев выводил из нарастания, по его мнению, пока еще незаметных большинству «опасных признаков» конфронтации Европы и России на Севере, которые указывали на грядущий уже в скором времени крупный международный конфликт: «Роковое человеческое неведение неизбежно ведет Европу к тому, что быть может, в недалеком будущем и, нам кажется, в очень недалеком, это самое неведение задаст новый вопрос – „северный“… Дело идет к тому, что рано ли, поздно ли Европе придется вынести новую войну – войну северную – из-за обладания северными морями, которые только на днях открыты»[1350].

«Северный вопрос» понимался Д. Л. Мордовцевым как новый восточный – как вопрос, пришедший «на смену восточного [вопроса]»[1351]. Аналогия выстраивалась по следующим основаниям. Во-первых, «притяжение Севера», «нордофилия» как новое явление в европейской (в том числе и в российской) культуре воспринималось им как типологически однородное «притяжению Востока», «ориентофилии», возникшему раньше и ясно понимаемому теперь, в контексте всех перипетий «восточного вопроса» второй половины XIX века, как символическое присвоение Востока, предшествующее его прямому завоеванию. Сейчас, однако, речь шла уже не о Востоке, но о Севере России. В известной мере предвосхищая идеи Э. Саида, Д. Л. Мордовцев отмечал в этой связи:

Целый ряд экспедиций из Европы направился туда же, на север, не с чисто купеческими целями, а с такими, кои должны принести для Европы более ценные приобретения. Эти Гарвеи, Брэмы, Цейли, Финши и др. едут изучать страну, нашу страну, которую мы сами не знаем. Ведь это – повторение того, что было и с «восточным вопросом»: разные Каницы, Скэйлеры, Мэккензи, Ирби и др. вдоль и поперек исходили и Турцию, и Болгарию, и Боснию, исходили раньше нас и раньше нас познакомили Европу с подкладкой «восточного вопроса» и с прочностью той дратвы, которой он стачен. Мы остались назади, и, когда пришлось взяться за дело, оказалось, что мы не знаем, с чего начать и что надо шить, а что пороть. Нам кажется, что и с «северным вопросом» происходит что-то неладное[1352].

Во-вторых, «северный вопрос», как и «восточный», во многом был вопросом о контроле над трансконтинентальными путями сообщения. Подчеркивая этот аспект «северного вопроса», Д. Л. Мордовцев называет его вопросом о «студеном море» или морским «северным вопросом»[1353]. После того как была доказана возможность прямого морского сообщения Европы с Сибирью, северо-восточный морской путь обрел «значение северного Суэцкого канала»[1354]. В этой связи Д. Л. Мордовцев ставил вопрос о том, кто будет владеть последним и контролировать «циркулирование экономических соков Востока и Запада… через Ледовитый океан»[1355]. Говоря о важности северных морей для России, он приводил высказывание из доклада М. К. Сидорова в ОДСРТМ, прочитанного 12 апреля 1877 года:

У нас только одно море, из которого выход не могут заградить нам неприятели – одно громадное море с многочисленными и даже незамерзающими гаванями, на которое меньше всех других наших морей мы обращаем внимание. Я говорю о Северном Океане, омывающем наш материк более, нежели на десятки тысяч верст; рассуждать о других наших морях, на которых мы утрачиваем или уже утратили влияние на мореходство, я считаю бесполезным[1356].

Для подтверждения стратегического значения Северного Ледовитого океана Д. Л. Мордовцев ссылался на депешу «посланника США при Стокгольмском дворе г. Кэмпбела», которую «наши нордофилы… откопали… в сборнике дипломатической корреспонденции, изданном правительством Северо-Американских Штатов»[1357] (см. главу 5, параграф 3). Проблема заключалась в том, что в рассматриваемый период лидерство в деле освоения «студеного моря», несомненно, принадлежало зарубежным мореплавателям – исследователям, коммерсантам и промысловикам, которые не только прокладывали новые пути сообщения, но и создавали опорные пункты на островах Баренцева моря, что позволяло Д. Л. Мордовцеву провести еще одну параллель между «северным» и «восточным» вопросами: борьба поморов против иностранной экспансии на Севере России сопоставлялась с борьбой братьев-славян на востоке против турецкого господства. При этом если поморы изображались взывающими о помощи против притеснений со стороны «немецких людей», то М. К. Сидоров представлялся их страстным защитником, исполненным энтузиазма, «какой понятен только в деятелях Плевны и Шипки»[1358]. Признавая, что пока еще «„северному вопросу“ далеко до „восточного“ и „славянского“»[1359], Д. Л. Мордовцев призывал российское общество уяснить себе заранее экономическое и политическое значение «северного вопроса» и формулировал «три главных фазиса» решения последнего:

Первый фазис – установление прямых сношений Европы с Сибирью и какую роль в сношениях этих придется играть Сибири и ее населению; второй фазис – отношение России и Европы к Новой Земле…; третий фазис – тот, с которого сэр Кэмпбел сбросил часть таинственной завесы. В таком только случае, быть может на Севере мы будем счастливее, чем на Востоке[1360].

Заявляя, что «человеческая любознательность и человеческое сердце превратились в компас, которого одна стрелка неудержимо потянулась к северу, к полюсу, другая – к югу, к Балканам»[1361], Д. Л. Мордовцев явно преувеличивал значение «северного вопроса» для российского общественного мнения. Русская политическая словесность (выражение А. Э. Котова[1362]) 1870-х годов оставалась невосприимчивой к северной тематике. «Восточный вопрос» занимал внимание российских общественных и государственных деятелей того времени в несоизмеримо большей степени, нежели «северный». Однако оба они, как показал Д. Л. Мордовцев, проистекали из одного чувства тревоги по поводу обеспечения места страны в стремительно глобализирующемся мире. Иначе говоря, «северный вопрос» понимался будировавшими его общественными деятелями как вопрос о суверенитете России над ее приполярными окраинами[1363]. Последние изображались «северными умами» уже фактически захваченными иностранцами. Действительно, во второй половине XIX века Россия, и ее Северный край в особенности, «имела такие черты, которые делали ее до некоторой степени похожей на колонию», это была обычная «цена, которую периферия платит за успешную интеграцию в [мировую] экономическую систему»[1364]. Однако «ревнители Севера» не воспринимали глобальный контекст международных отношений и его эффекты, отождествляя тенденции мирового развития с целенаправленной политикой отдельных стран. Отсюда происходило широкое использование «стражами интересов Севера России» конспирологической риторики. Положение Севера России и стоящие перед ним вызовы объяснялись ими через «деконструкцию» внешних и внутренних враждебных «русскому делу» «происков», «интриг» и «тайных замыслов».

5.3. Конспирологический тезис в риторике «ревнителей Севера»

Все размышления «ревнителей Севера» о предмете их забот проистекали из вопроса о том, почему, обладая обильными естественными богатствами, Северный край не процветает, но, наоборот, становясь год от года беднее, дошел наконец до разорения своего купечества и обнищания населения до такой степени, что «правительство приняло на себя обязанность прокармливать местных жителей»[1365]. Сложившаяся ситуация представлялась сколь тяжелой, столь и противоестественной. М. К. Сидоров отмечал: «Не легко указать на другую страну в мире, которая была бы наполнена такими разнородными богатствами, и где бы в то же время жители доведены были до столь отчаянного положения, что принуждены часто промышлять милостынею, скитаясь из одной деревни в другую, из одного города в другой»[1366].

В марте 1867 года III (политической экономии и сельскохозяйственной статистики) отделение ИВЭО вернулось к обсуждению вопроса «о положении нашего Севера» с целью составления ходатайства правительству о нуждах Северного края и мерах его развития[1367]. Главной причиной «жалкого» положения последнего большинство участников собрания ИВЭО сочло «пагубное иностранное влияние». Например, М. К. Сидоров напрямую выводил упадок отечественных северных промыслов из передачи в 1826 году лапландских погостов Объединенным королевствам Швеции и Норвегии:

Норвежцы, получившие от нас в 1826 году за 20 лисиц и 2000 спецингов, верст на двести морского берега с тремя никогда незамерзающими заливами и с превосходнейшими на них отмелями, с тресковою на них наживкою, с древними, утвержденными царскими грамотами землями, с православными на них лопарями, и с бывшими монастырскими верфями, в самый краткий промежуток времени в этих местах населились и развели свою торговлю до того, что удивили нашего консула [в Христиании] г. Мехелина [посетившего Финмаркен для сбора сведений о промысловых конфликтах]. Они увеличили свое судоходство до того, что на одно русское утлое судно, приходятся сотни норвежских, и заведя пароходство начали преследовать своих прежних хозяев – русских, отнимая у них все способы рыбного лова и ожесточая их против себя. Теперь они, укрепившись, уже устремляют внимание на завладение, средствами еще, может быть, дешевейшими, даже и Карским морем… подобно тому, как англичане и американцы овладели нашим восточным Охотским морем[1368].

Говоря об «иностранном засилье» как ключевой проблеме Севера России, В. Н. Латкин вместе с тем в своей программной статье «О наших промышленных делах» отмечал, что оно утвердилось во многом вследствие слабости отечественного «коммерческого сословия», которое

не отличается образованием и предприимчивостью; живет на старый лад, не пытается пробить себе дорогу другими отличиями, кроме наживы капитала; не стремится выдвинуться вперед изобретениями, усовершенствованиями, интересом общественной пользы; подает голос, за весьма редкими исключениями, всегда с имеющими власть; действует не единодушно, а всегда врознь, с мыслью собственного покоя и пользы[1369].

Иначе говоря, по мнению В. Н. Латкина, помимо внешних, обусловленных иностранными «происками», у тяжелого положения Северного края были и сугубо внутренние причины. Схожее объяснение явного упадка Российского Севера предлагал и Архангельский статистический комитет:

…главная причина заключается в коренной черте нашего русского характера. Принимаясь за дело на авось, поставляя задачею скорее барыши, наши деятели коммерческого мира берутся за дело без достаточной подготовки, и испытав первые неудачи, при недостаточном развитии кредита… им приходится бросать начатое[1370].

Но собрание ИВЭО решительно отвергло «рациональность такой причины»[1371]. Большинство его участников не пожелало признать за «русским человеком» какой-либо ответственности за бедственное положение Севера России. Собрание поддержало доклад В. Л. Долинского, задавшего тон обсуждению «северного вопроса»:

Над нами тяготеют на каждом шагу иностранные интриги, которых мы, в простоте сердечной, сначала даже не подозреваем… Я говорю лишь о том [путешествие на Белое море французского посла в России Талейрана в 1865 г.], что нам случайно сделалось известным; но мало ли еще есть действий, тщательно скрываемых… Кому же невидимы напряженные усилия иностранцев, чтобы оттеснить Россию от европейских морей. Под предлогом восточного вопроса мы заперты в Черном море. Теперь силятся запереть нас в Финском заливе, оттерши от Балтийского моря[1372].

Таким образом проблема Севера России помещалась в международно-политический контекст. Важнейшими факторами ее осмысления являлось катастрофическое поражение страны в Крымской войне (1853–1856) и порожденный им травматический опыт, выразившийся в синдроме осажденной крепости и распространении теорий заговора в публичном пространстве[1373]. Конспирологические объяснительные модели[1374] позволяли представить развернутые объяснения причин «жалкого» состояния Северного края в широкой исторической и геополитической перспективе[1375]. Тезис о скоординированных закулисных действиях иностранных правительств, якобы стремящихся установить свой контроль над Севером России, обосновывался методом ножниц и клея, то есть путем избирательного соединения информации из российской и зарубежной печати, практически всегда без ссылок на первоисточник, в соответствии с уже имеющейся объяснительной моделью:

…одна из влиятельных во Франции газет «Le Temps», говоря о скандинавском союзе выражается так: «все, что стеснительно для России, благоприятно спокойствию и равновесию Европы»… Чему же еще приписать путешествие в 1865 году на Белое море французского посла Талейрана с одновременным прибытием туда же шведского корвета Наяда, как не рекогносцировке, прикрываемою формою дружественных отношений? <…> Подозрение еще более усиливается, если припомнить, что одновременно был поднят на шведском сейме вопрос об исправлении границ[1376].

В этой связи А. Е. Гончаров проницательно заметил, что статьи и выступления ведущих спикеров «ревнителей Севера» – М. К. Сидорова, В. Л. Долинского и Ф. Д. Студитского – в некотором отношении предвосхитили появившийся в американской журналистике в 1920-х годах жанр op-ed (англ. opposite the editorial page – «напротив передовицы»), ставивший во главу угла донесение до публики оригинальных мыслей и мнений, совершенно необязательно основывающихся на фактах. Подлинным мастером этого жанра был М. К. Сидоров: «В своих работах, большая часть из которых носит обзорный характер, он апеллирует к эмоциям читателя, строя при этом свои доводы на неполных или попросту недостоверных сведениях, избирательно подбирая факты. Незначительные происшествия, ошибки, недопонимания, несчастные случаи он гиперболизирует, превращая их в сложный клубок интриг»[1377].

«Ревнители Севера» использовали тезис о «тайном замысле» враждебных сил как способ усиления их программных требований. Можно ли было найти более сильное доказательство необходимости создания русского торгового флота, чем опасения «владычицы морей» Англии по этому поводу? На собрании III отделения ИВЭО 12 марта 1867 года В. Л. Долинский озвучил высказывание «английского министра Вальполя» (премьер-министра Великобритании в 1721–1742 годах Роберта Уолпола), дав старт широкому хождению в кругах «ревнителей Севера» и их сторонников следующей цитате:

Если Россия возьмет за образец Данию, учредит, ободрит и поддержит торговые товарищества, то наша и голландская торговля в состоянии ли будет устоять от такого поражения? Если держава, которая не знает куда и как употреблять своих людей примется за умножение своих морских сил и купеческих кораблей, тогда пропадут Англия и Голландия? Возможность, какую имеет Россия к построению судов, оправдывает мое беспокойство[1378].

Вплоть до конца Первой мировой войны «план Вальполя» применялся для обоснования различных проектов по укреплению положения России на Севере как доказательство от противного[1379]. Это был своего рода «план Даллеса»[1380] для «ревнителей Севера» и их сторонников. Примечательно, что ни В. Л. Долинский, ни другие деятели, цитировавшие «Вальполя», не приводили ссылки на первоисточник. Первым публикатором приведенного высказывания «английского министра» был М. К. Сидоров, но и он не сообщил, где отыскал речь «Вальполя»[1381]. В мемуарах Роберта Уолпола русские компании упоминаются лишь один раз в связи с его призывом 1721 года снять ограничения с торговли с собственными колониями, чтобы в случае войны с Россией не оказаться в зависимости от русских торговых компаний, существование которых само по себе английского политика не беспокоило[1382]. Установить источник цитаты удалось благодаря архивным изысканиям. В 1842 году приведенное высказывание «Вальполя» использовал в своих, насколько нам известно, неопубликованных, но явно готовившихся к публикации «Письмах к другу» В. Н. Латкин (см. главу 2, параграф 3). В рукописи содержится ссылка на источник[1383]. Им оказались изданные в Санкт-Петербурге в 1788 году «Примечания на историю древния и нынешния России г. Леклерка» известного российского историка и государственного деятеля Екатерининской эпохи И. Н. Болтина (1735–1792). Талантливый протеже Г. А. Потемкина, прокурор Военной коллегии, генерал-майор И. Н. Болтин состоял также членом Российской академии, в которой прославился как собиратель источников по отечественной истории и критик современных исторических сочинений, посвященных России. Одним из таких сочинений был труд французского историка Антуана-Франсуа Леклерка (1757–1816) «Histoire physique, morale, civil et politique de la Russie ancienne et moderne», первые тома которого вышли в начале 1780-х годов в Париже и вызвали негодование Екатерины II как обидные для России. По просьбе императрицы И. Н. Болтин написал пространные критические замечания на опус А.-Ф. Леклерка, получившие одобрение Екатерины II и изданные за ее счет[1384]. В первом томе своих примечаний, со ссылкой на труд А.-Ф. Леклерка[1385], И. Н. Болтин цитирует приведенные выше слова «г. Валпооля», однако с целью, прямо противоположной той, которую преследует В. Н. Латкин. Для последнего слова «Вальпооля» – прямое руководство к действию, тогда как И. Н. Болтин считает тезис «министра английского» в корне неверным:

…наша торговля, не торопясь со всеобщим состоянием России соображенная, должна иметь совсем другие предметы, нежели английская и голландская. Итак, если бы Россия, устраняся здравого рассудка, [расчет] свой на рассуждении Валпоолевом основала и людей своих сделала бы извозчиками морскими по образцу Голландии, себе бы вред, подрыв и разрушение благосостояния своего уготовала, а не другим торговым державам… Земледелие и скотоводство для России гораздо полезнее, нежели мореплавание… Вот куда Россия должна своих людей употреблять, коих едва ли достать может и на сии нужные, полезные и необходимые употребления… Итак Валпоолево беспокойство, касательно опасности Голландии от нашего торгового мореплавания, есть напрасное, происшедшее от малого и неосновательного его сведения о России и о ее пользах[1386].

Этот аргумент И. Н. Болтина, подрывающий тезис «ревнителей Севера» о необходимости развития отечественного торгового флота, В. Н. Латкин полностью игнорирует. Не вступая в спор с ученым генерал-майором, он уповает на исполнение «опасений» «Вальпооля», считывая их как благоприятное для России предсказание:

Вальпооль был человек необыкновенный и едва ли несправедливо опасался за торговлю своего отечества и точно, если б с этих времен, т. е. со времен Петра 1-го, следуя его мудрым постановлениям о мореплавании, постоянно поощряли оному, то Россия была бы сильной соперницей Англии и могла бы иметь важное влияние на всемирную торговлю, кто знает будущее, может быть и случится это. Дай Бог![1387]

В 1868 году корпус «разоблачительных» заявлений пополнился еще одним текстом. Газета «Московские ведомости» перепечатала из выпущенного правительством США издания «Papers Relating to Foreign Affairs» депешу «посланника США при Стокгольмском дворе г. Кэмпбела» (министра-резидента (посланника) США в Швеции в 1864–1867 годах Джеймса Хепберна Кэмпбелла) от 14 января 1866 года, посвященную позиции Англии и Франции по вопросу возможного приобретения Россией у Объединенных королевств Швеции и Норвегии гавани в Варангском (Варяжском) заливе[1388]. Сообщение «Московских ведомостей» переопубликовала редактировавшаяся В. Л. Долинским газета «Деятельность». Д. Х. Кэмпбелл полагал, в передаче «Деятельности», что Россия испытывает насущную потребность «в морском порте, свободном круглый год от льда, с надежной якорной стоянкой, достаточно обширном, который мог бы быть сильно укреплен и который командовал бы водами открытого моря». По мнению Д. Х. Кэмпбелла, с этой целью Россия рассчитывала получить от Стокгольма норвежский берег между 68 и 69° с. ш., где находился Варангский (Варяжский) залив. Однако, по его сведениям, Англия и Франция, «особенно первая», всячески противились этому, опасаясь, что, получив Варангский (Варяжский) залив, российский военный флот будет представлять угрозу их безопасности. Для редакций «Московских ведомостей» и «Деятельности» сообщение Д. Х. Кэмпбелла служило прежде всего убедительным подтверждением их собственного тезиса о необходимости России «приобрести или утвердить за собой морское значение». Совершенно недопустимой «Московские ведомости» считали ситуацию, когда «даже там, где пределы нашей империи подошли к морю, мы находимся как бы не у себя дома; мы обойдены и оттеснены от наших морских окраин, а где мы начинали понемногу входить в силу, там остановлены на первых шагах. На Черном море мы обезоружены… Мы оставляем без употребления и значения лучшие гавани нашего Балтийского побережья»[1389]. Однако горькая ирония, по мнению редактора «Деятельности», заключалась в том, что российское правительство не воспринимало сложившееся положение как ненормальное и не только не пыталось приобрести у Объединенных королевств Швеции и Норвегии гавани в Варангском (Варяжском) заливе, но и никак не использовало имеющуюся «в совершенно бесспорном владении России великолепнейшую и также никогда не замерзающую Екатерининскую гавань в Кольском заливе»[1390]. Не менее важное значение для «защитников Севера России» имело и прямое указание посланника США в Швеции на то, что «истинным антагонистом России как здесь [на севере], так и на востоке, является собственно Англия, между тем как Франция играет только роль спутника, служа орудием в чужом деле»[1391]. Это подкрепляло уверенность консервативной оппозиции в том, что именно Лондон, столица глобальной морской империи, является центром международных антироссийских происков, нацеленных, в частности, на недопущение превращения России в равную Англии морскую державу: «Как вне, так и внутри, везде можно наследить действие этой вражеской силы, работающей то явно, то скрытою интригой, чтоб отбивать нас от моря»[1392].

В выступлениях «ревнителей Севера» тезис о «тайном замысле» часто подкреплялся секьюритизирующей риторикой[1393]. Так, объясняя ставшее очевидным к концу 1860-х годов банкротство Печорско-Обской компании «происками» иностранцев, М. К. Сидоров заявлял: «Иностранцы довели дело до того, что уже делают предложение о передаче Печорского дела, а вместе с тем и края в их распоряжение, за состоящие на Товариществе невольные долги»[1394]. Благодаря фразе «а вместе с тем и края», деловые интересы Печорской компании отождествлялись с вопросами государственной безопасности, затеняя проблему «невольных долгов» как менее существенный в данных обстоятельствах аспект дела. Наконец, тезис о заговоре позволял эффективно разграничить «своих» и «чужих», консолидировать первых на «патриотической» основе и дискредитировать последних. Внутренние противники «ревнителей Севера» отождествлялись ими с внешними «врагами» страны. Так, территориальные уступки России Объединенным королевствам Швеции и Норвегии были, по мысли В. Л. Долинского, явным проявлением «преобладавшего в русской администрации иностранного влияния»[1395].

Оппоненты «ревнителей Севера» неоднократно обращали их внимание на произвольное использование ими недостоверной информации для сомнительных и далекоидущих построений[1396]. Однако, в соответствии с духом конспиративизма, «ревнители Севера» приходили к выводу, что вне зависимости от того, «существует ли тайный замысел, чтобы, пользуясь изолированностью и совершенной беззащитностью страны, подчинить ее, со временем, владычеству другого государства; или здесь не больше, как просто желание набить поскорее карманы», действия иностранных коммерсантов, их партнеров из числа русских купцов и «англоманов»-экономистов в отношении Севера России ведут к одной и той же цели: «истощить страну, обнищать и нравственно растлить ее население» и тем самым подготовить почву «к политическому завладению страною»[1397].

5.4. Север России и его «враги»: иностранцы, чиновники, ученые-либералы

«Кому неизвестно, что иностранцы исстари стремились подавить развитие России на севере?» – задавал риторический вопрос М. К. Сидоров в своей программной статье в «Русском вестнике»[1398]. Отношение «ревнителей Севера» к тем, кого они называли «иностранцами», на практике было не столь однозначным. В глазах В. Н. Латкина и М. К. Сидорова все «иностранцы» делились на внешних и внутренних. С первыми они готовы были сотрудничать. Более того, зарубежные торговые и строительные компании рассматривались ими как главные потребители «произведений» Севера России. Перевозчиками последних опять же выступали европейские судовладельцы и капитаны. Наконец, морской путь из Европы в Сибирь был проложен «иностранцами». Английский капитан Дж. Виггинс и норвежский профессор А. Э. Норденшельд, по словам М. К. Сидорова, осуществили его идею, которую другие «считали несбыточной мечтой»[1399]. Оба мореплавателя навсегда остались для «ревнителей Севера» их самыми авторитетными представителями в международном неформальном арктическом клубе. Таким образом, зарубежные контрагенты являлись стратегически важными партнерами всех предприятий В. Н. Латкина и М. К. Сидорова. В тех случаях, когда им удавалось достичь поставленных целей, например открыть морское сообщение с устьем Печоры, успех обеспечивался именно благодаря международному сотрудничеству. Однако, когда в 1860-х годах стало очевидно, что стоимость фрахта и страховки перевозчиков, невысокий спрос на «произведения» Севера России на европейских рынках и частые аварии кораблей не позволяют Печорско-Обской компании получить ни одного рубля прибыли, М. К. Сидоров заявил, что ставки фрахта и страховки были завышены, оценка качества печорского леса европейскими приемщиками была несправедливой, а капитаны специально садили свои суда на мели в устье Печоры «для того, чтобы никто другой не осмелился туда идти»[1400]. Не желая признавать собственные просчеты в бизнес-планировании (если оно вообще было) и риски арктического судоходства (что означало бы правоту Ф. П. Литке и других противников коммерческого полярного мореплавания), в духе популярной англофобии, М. К. Сидоров обвинял своих иностранных контрагентов-англичан в умышленных действиях против Печорско-Обской компании как единственного препятствия на пути Англии к «завладению Печорским краем»[1401]. Сходным образом в 1870-х годах, в условиях вспышки в российском обществе германофобии, М. К. Сидоров возлагал ответственность за неудачные плавания к устьям сибирских рек на немецких судовладельцев и капитанов. В частности, он утверждал, что случившиеся в 1878 году аварии пароходов «Царица» и «Луиза» в ходе организованного бременским предпринимателем Л. Г. Кнопом рейса из Кронштадта в устье Енисея были результатом преступного сговора, имевшего целью «представить нашему правительству затруднения к плаванию на Енисей»[1402].

Единственным выходом из сложившейся ситуации, по мнению «ревнителей Севера», было развитие в Заполярье «самостоятельной русской торговли». Но что это значило? Какую торговлю и на основании каких критериев можно было считать «русской»? Ведение дел «русским» купцом еще не означало, что это дело является «русским». В условиях либерализации экономической жизни, когда иностранные предприниматели активно включались в хозяйственную деятельность страны и вступали в российское подданство[1403], прояснения требовала сама «русскость». По данным Архангельского губернского статистического комитета, в рассматриваемый период купечество Северного края насчитывало 115 человек (купцов 1-й гильдии – 4 человека, второй – 17, третьей – 94), из которых формально лишь 12 купцов были иностранными гражданами[1404], однако краеведы подчеркивали, что среди купцов 1-й и 2-й гильдий в то время «не было ни одного истинно-русского купца»[1405]. Согласно российскому законодательству, иностранные коммерсанты, желающие вести внешнюю и внутреннюю торговлю на равных с «природными» (то есть урожденными русскими) купцами, должны были принять российское подданство. Многие из них сделали это и даже «обрусели», но далеко не слились с местным торговым сословием. Принявших российское подданство зарубежных предпринимателей «ревнители Севера» считали внутренними иностранцами, М. К. Сидоров неизменно называл их «иностранными гостями»[1406]: «Может быть русский подданный, но иностранец. Он поживет года 2–3 в России, а потом опять уедет за границу»[1407]. «А русский ли гражданин г. Кларк?» – задавался М. К. Сидоров вопросом в отношении принявшего российское подданство и получившего звание почетного гражданина англичанина по происхождению совладельца и одного из директоров крупнейшей на Севере России компании Онежского лесного торга, Александра Феликса (Александра Феликсовича) Кларка (1821 – после 1876). «Сколько нам известно, он [Кларк] женат на русской подданной православного исповедания, а дети его англиканской веры и числятся иностранными подданными»[1408].

В текстах и речах «ревнителей Севера» Онежская лесная компания воплощала собой чистейший пример иностранного захватчика «исконно русских земель» под предлогом развития на них промышленной деятельности:

Эта часть Архангельской губернии [Онежский уезд] отчуждена в бесспорное владение иностранцев и никакие усилия ни исторгнут ее из их рук. На основании контракта (заключенного в начале 1863 г.) все речки по онежскому бассейну предоставлены в распоряжение Компании (Онежского Л<есного> торга)… Одним словом, на точном основании сказанного контракта, онежский бассейн следует считать отпетым для России не только на 25 срочных лет; но по крайней мере на целое столетие, пока залечатся раны и изгладятся опустошения, составляющие естественное последствие двадцати пяти лет иноземного владения страной[1409].

Заметим, что в архангельской печати Печорско-Обская компания точно так же обвинялась в хищническом истреблении лесов, но последняя позиционировала себя как единственная русская промышленная компания на Севере России и потому не принимала обвинений – ведь она работала «на благо Отечества». Наоборот, Онежская лесная компания, по уверению «ревнителей Севера», думала только о собственной частной выгоде. При этом Онежская компания служила явным образцом для В. Н. Латкина, П. И. Крузенштерна и М. К. Сидорова, которые хотели развить на Печоре и Оби такую же масштабную промышленную деятельность, какую А. Кларк развил на Онеге. Иначе говоря, их главным аргументом против Онежской лесной компании была ее принадлежность «иностранцам», не только эксплуатировавшим «наши» природные ресурсы, но и насаждавшим свои порядки[1410]. «„Там Русь, там Русью пахнет“, сказал один наш русский писатель о внутренних губерниях России. А у нас в городе Онеге, на окраине России, пахнет ли Русью?» – задавался риторическим вопросом корреспондент столичной газеты «Содействие русской торговле и промышленности» в Архангельской губернии М. И. Вальнев. По его оценкам, компания установила в городе свои собственные порядки, настолько отличающиеся от «русских традиций», например ограничивающие по причине непрерывного производства возможность посещения рабочими компании праздничных богослужений, «верно г. Онега не принадлежит к числу русских городов»[1411].

«Ревнителей Севера» постоянно подвергали сомнению и политическую лояльность своих конкурентов – натурализовавшихся иностранных предпринимателей, а также «покровительствовавших» им чиновников-«иностранцев»:

Неужели мы забыли верноподданных наших из англичан, имевших торговый дом в Архангельске же, русских почетных же граждан братьев Вишау, которые, не смотря на подданство, выехали из Архангельска в Англию при первом известии о войне в 1853 году? Неужели мы забыли верноподданнейшего из англичан же, русского начальника Архангельского порта генерала Бойля, которого Архангельский Епископ Варлаам уличил, во время последней войны, в тайных сношениях с неприятелем и в том, что он перевез на казенном пароходе английского консула Вайдета из Архангельска на пароход Миранду, громивший Соловецкий монастырь? Разве не сознал этого и сам адмирал Бойль? Он прекратил свою жизнь в тот самый день, когда Государь Император назначил ему аудиенцию, а Епископа Варлаама, за его услугу, возвели в сан архиепископа[1412].

Следует заметить, что этничность в данном случае не имела определяющего значения. Будучи, как и многие российские купцы того времени, убежденными меркантилистами[1413], В. Н. Латкин и М. К. Сидоров считали иностранными тех коммерсантов, кто полученную прибыль вывозил из России[1414]. Особый гнев В. Н. Латкина и М. К. Сидорова в этой связи вызывали русские чиновники, благоволившие, по их мнению, иностранцам, и русские купцы-комиссионеры за определенный процент (комиссию) от выручки, принимавшие суда иностранных купцов и реализовывавшие их товары по ценам, установленным их владельцами, и закупавшие для иностранцев российские товары[1415]. В. Н. Латкин и М. К. Сидоров отказывались считать купцов-комиссионеров представителями «русской торговли», поскольку они способствовали обогащению зарубежных конкурентов[1416], являясь по существу, по выражению В. Н. Латкина, их «приказчиками»[1417].

Меркантилистский национализм В. Н. Латкина и М. К. Сидорова вступал в противоречие с этническим национализмом определенной части российского консервативного лагеря, в том числе и сочувствующих делу «оживления Севера России» и развития отечественного торгового мореходства групп. Когда в начале 1870-х годов М. К. Сидоров объявил о привлечении к открытию морского пути в Сибирь российских капитана Д. И. Шваненберга и штурмана В. Ф. Матизена, в националистических кругах это вызвало возмущение даже большее, чем сотрудничество М. К. Сидорова и А. М. Сибирякова с английским капитаном Дж. Виггинсом (см. главу 4, параграф 3). Последний был явным «иностранцем», тогда как В. Ф. Матизен и Д. И. Шваненберг – в глазах националистов – «иностранцами», пытавшимися выдать себя за «русских». С этих позиций «Морская газета „Яхта“» язвительно замечала:

Есть ли в России моряки, кроме «русского шхипера» г. Шваненберга? <…> Рассказав о том, как он искал «русских шкиперов», г. Сидоров заявил, что им обретен был только один г. Шваненберг и потому неудивительно, что как он, так и другие «северяне» преклоняются перед г. Виггинсом… г. Сидоров обещал даже дать ему, «русскому» то же содержание, какое получают иностранцы; неизвестно только, кого подразумевает он под иностранцами – г. Шваненберга или г. Виггинса[1418].

Отвечая на подобные выпады, М. К. Сидоров позиционировал В. Ф. Матизена и Д. И. Шваненберга как «русских деятелей и русских подданных, хотя и с немецкими фамилиями… из коих последний даже православной веры»[1419]. С одной стороны, исходя из экономических соображений, М. К. Сидорову было важно привлечь к арктическому торговому мореплаванию российских капитанов на российских судах, с другой – он был поборником широкой русификации населения окраин Российской империи. Идеология и прагматика в данном случае взаимно дополняли друг друга, обеспечивая рекрутинг столь необходимых «ревнителям Севера» морских кадров с имперской периферии. При этом М. К. Сидоров категорически отказывал в возможности интеграции в российское общество полякам. Его позиция в этом вопросе отражала охватившую империю политическую полонофобию как реакцию на восстание 1863 года[1420], подкрепленную изощренным конспирологизмом. При чтении трудов М. К. Сидорова невольно возникает впечатление, что поляков он воспринимал как своих личных врагов. Откуда возникла у него такая установка? Склонный к персонификации причин своих коммерческих неудач, М. К. Сидоров был глубоко убежден в том, что операция по доставке его туруханского графита на Князе-Михайловскую сталепушечную фабрику при Златоустовском оружейном заводе в 1863 году была сорвана происками чиновников польского происхождения. Как отмечалось в четвертой главе, экспорт графита, открытого М. К. Сидоровым на рубеже 1850–1860-х годов в Туруханском крае, стал на многие годы его idée fixe. Графит сулил богатство и возможность реализации разнообразных прожектов по «оживлению» Севера России, недостатка которых у М. К. Сидорова никогда не случалось. Поэтому, когда из-за спора о правах на графитовое месторождение и сложной логистики М. К. Сидорову не удалось выполнить заказ Князе-Михайловской сталепушечной фабрики, все его графитное дело оказалось под угрозой (см. главу 3, параграф 4). Это была тяжелая травма, с которой М. К. Сидоров до некоторой степени справился, обвинив во всем поляков. Разразившееся в 1863 году Польское восстание, польские фамилии местных чиновников и графит, который так «был необходим во время польского восстания для литья пушек»[1421], соединились в сознании М. К. Сидорова в модель направленного лично против него польского заговора[1422]. По мере накопления неудач на предпринимательском поприще, число тайных противников Севера России и его главного защитника закономерно возросло. В 1868 году редактировавшаяся В. Л. Долинским петербургская газета «Деятельность» «вскрыла» разветвленный польско-шведско-норвежско-немецко-архангелогородский «заговор», нацеленный на дискредитацию М. К. Сидорова и его коммерческих предприятий:

Когда Сидоров поездкою своею на Север России, 1865 года, разоблачил всю несостоятельность, весь вред России от заселения Мурманского берега шведами и норвежцами, то с того времени сыплются на Сидорова все противодействия лицами польского происхождения. Теперь становятся понятными те злобы и ненависть, какими дышит № 30 «Архангельских [губернских] ведомостей» против Сидорова; теперь понятны высокие цифры на хлеб в Гамбург; взятые из иностранных контор; теперь понятно, как всегда сочувственны «Архангельские губернские ведомости» г. Чубинскому и напротив враждебны Сидорову, которого так всегда не жалует партия поляков и приверженцев к ней русских, преимущественно из лиц, состоящих и состоявших под надзором полиции; это ведется уже давно[1423].

Среди прочих врагов «оживления» Севера России М. К. Сидоров упоминал и евреев[1424], однако в его конспирологической модели они никогда не выдвигались на первые роли. М. К. Сидоров ставил их в один ряд с озабоченными, по его мнению, исключительно интересами личного обогащения аферистами, спекулянтами и лицами, «захватившими влиятельные должности для своей наживы», «неодушевленным желанием принести пользу своему отечеству»[1425].

Наиболее опасными противниками Севера России его «ревнители» считали чиновников, ученых и общественных деятелей, отстаивавших принципы «английского» фритредерства (свободной торговли). В дискуссии о внешней торговле, развернувшейся вскоре после окончания Крымской войны в российской научной и общественно-политической печати[1426], «северные умы» заняли сторону приверженцев протекционизма. Называя себя сторонниками «самостоятельной русской торговли», «патриотами», своих оппонентов они определяли как «русских отверженцев, выставляющих себя людьми экономической науки и высокого образования, великими администраторами и глубокими финансистами»[1427], членами «партии, которая проповедует космополитизм, всемирную торговлю и прочее», которые «прикрываясь мнимым знанием науки, становятся на сторону иностранных интересов к окончательной пагубе русского, неродного им дела»[1428], чье мнение «руководится не любовью к отечеству и не желанием развития русского торгового флота, а желанием эти благие начинания подавить в интересах иностранцев»[1429]. Таким образом либеральные экономисты стигматизировались и вытеснялись из поля дискуссии как заведомые агенты противника. Отстаиваемые ими принципы свободной торговли расценивались «ревнителями Севера» как важнейший инструмент закабаления России иностранными капиталистами[1430].

Такое отношение «ревнителей Севера» к сторонникам свободной торговли было глубоко несправедливым. Прежде всего следует заметить, что среди последних далеко не все были крайними фритредерами. Речь шла о том, чтобы найти более эффективные, нежели «тарифное стимулирование», основания для развития отечественной экономики[1431]. Разделяя озабоченность «ревнителей» проблемами Севера России, либеральные экономисты предлагали для их решения иные меры. В частности, петербургский публицист, автор вызвавшего резонанс исследования о международном судоходном праве[1432], видный деятель ИВЭО А. М. Наумов (1835–1879) пытался обратить внимание «деятелей по Северу» на институт коммерческих ассоциаций, которые «в Западной Европе развиваются в громадных размерах… если такие ассоциации разовьются на Севере, то эти жалкие предложения, в роде поощрительных мер, не будут иметься ими ввиду»[1433]. Проблема, однако, заключалась в том, что в рассматриваемый период коммерческие ассоциации в России в целом и на Севере России в особенности складывались крайне медленно. Газета «Деятельность» сетовала о том, что «дух предприимчивости и предприятий на складочные капиталы» пока еще очень слаб среди российских предпринимателей[1434]. В 1868 году проект акционерной компании для устройства русского торгового флота и «мореплавания на Севере» председателя III отделения ИВЭО и горячего сторонника «ревнителей Севера» С. С. Лашкарева среди архангельского купечества «не встретил ни малейшего сочувствия и никто ни одной даже и 10-ти рублевой акции не подписал»[1435]. Купцу В. А. Смолину, пожелавшему в конце 1860-х годов создать акционерное общество китоловства, не удалось найти достаточно акционеров, чтобы приступить к делу[1436]. Поэтому «ревнители Севера» не видели иных способов воплощения своих планов, кроме как посредством целенаправленной государственной поддержки. Возражения А. М. Наумова отвергались ими как абсурдные.

А. М. Наумов: …Если говорят, что торговый флот необходим, но в тоже время говорят, что для развита этого флота необходимы поощрения, то я этого понять не могу. Если это необходимо, то оно непременно явится и без всяких поощрений (Общий смех).

В. Н. Латкин: Как снег на голову?

А. М. Наумов: Мне кажется, что это значит представлять этих людей, которых мы будем поощрять, людьми непонимающими своих выгод[1437].

По существу, А. М. Наумов повторял аргумент И. Н. Болтина против попыток России заняться «морским извозом» по примеру Голландии и Англии. Тот самый аргумент, который И. Н. Болтин развивал в пику «английскому министру Валпоолю» и который (аргумент) был проигнорирован В. Н. Латкиным, напротив, еще в самом начале своей деятельности ухватившимся за мнение англичанина.

Крупный российский экономист, председатель Политико-экономического комитета ИВЭО И. В. Вернадский (1821–1884), также доказывал несостоятельность запретительно-поощрительных мер, которые, по его мнению, не могли сами по себе «вызвать какое бы то ни было дело». По мысли И. В. Вернадского, истинная причина жалкого положения отечественных северных промыслов заключалась «главным образом, в отвлечении капиталов к тем промышленностям, которые, быть может, слишком покровительствуются». Как и А. М. Наумов, И. В. Вернадский предлагал прежде всего составить «какую-нибудь сильную компанию капиталистов»[1438]. Ключевой проблемой было привлечение капиталов. Указывая на их явную недостаточность в России, И. В. Вернадский призывал привлекать иностранные средства[1439]. Но, опасаясь дальнейшего «закабаления» Севера России иностранцами, «ревнители» категорически отвергли вариант зарубежного инвестирования, рассчитывая привлечь, по выражению В. Л. Долинского, «сколько можно русские капиталы к нашему русскому кровному делу»[1440]. Таким образом, формула «самостоятельной русской торговли» выражалась через сумму трех ключевых элементов: «русский купец», «русские капиталы», русский торговый флот, складывавшихся в набиравший тогда силу националистический лозунг «Россия для русских»[1441]. Эта модель лежала в основе Печорско-Обской компании, противопоставляющей себя «приказчицким» компаниям и потому рассчитывающей на государственную поддержку.

Кто был в этой дискуссии прав: «ревнители Севера» – протекционисты или их критики-фритредеры? Казалось бы, с дистанции более чем в полтора столетия можно было бы дать однозначный ответ на этот вопрос. Однако в академической среде дискуссия о роли государства в экономическом развитии до сих пор не окончена. Если оставить за скобками откровенное рентоискательство В. Н. Латкина и М. К. Сидорова, то в пользу их позиции можно было бы привести тезис А. Гершенкрона о том, что роль государства в процессе модернизации зависит от текущего момента последней: чем позже страна встает на этот путь, тем меньше шансов на то, что частные инвесторы сумеют дать предпринимателям необходимые для их проектов средства, и тем выше зависимость бизнеса от государственной поддержки[1442]. Поскольку Россия шла во втором эшелоне модернизации, ее предпринимательский класс остро нуждался в правительственных субсидиях. «Ревнители Севера» в этом отношении не составляли исключения, они, безусловно, не были и единственными рентоискателями, но в отличие от других они максимально заостряли свою риторику, выступая по существу уже не как бизнесмены, но как политические трибуны.

5.5. Культурные герои «ревнителей Севера»: Петр Великий и Михаил Ломоносов

В условиях, когда общественные группы российской империи только образовывались, дефицит концептуальных понятий и риторических приемов восполнялся обращением к истории в качестве языка разговора об актуальных проблемах[1443]. Для пробующих себя на общественном поприще золотопромышленников, не получивших, в отличие от профессиональных публицистов, а тем более ученых-экономистов, университетского образования и потому не имевших возможности экспроприировать термины философских теорий, популярное историческое знание служило основным источником постулатов, доказательных примеров и авторитетных ссылок. Ключевой фигурой с этой точки зрения для «ревнителей Севера» был Петр Великий. В. Н. Латкин и М. К. Сидоров позиционировали себя продолжателями его «дела», которое, в свою очередь, интерпретировалось ими как программа комплексного частно-государственного освоения Севера России. Именно в этом смысле, выступая на собрании ИВЭО 20 марта 1867 года, В. Н. Латкин заявил:

Эти [протекционистские] теории возвеличили государства, усвоившие их, и произвели благотворные последствия; они дали полезный труд огромному числу рабочих и доставили этим странам неисчислимые богатства, могущество и силу. Я полагаю, между нами нет никого, кто бы назвал эти размышления и действия ошибочными; между тем мне случалось слышать в нашем отечестве, и к несчастью от людей высокопоставленных, что эти теории ошибочны (выражения удивления). Мы верим гению Великого Петра, а он первый начал поощрять мореплавание… он понял, что мореплавание дает жизнь странам, что без торгового флота не может быть выгодной торговли[1444].

Спор вокруг оценки роли Петра I в отечественной истории был одним из важнейших споров, формировавших поле российской общественно-политической жизни вплоть до начала XX века[1445]. В 1860–1870-х годах он актуализировался в связи с началом эпохи Великих реформ и предстоящим 200-летним юбилеем Великого реформатора. Уже в первой своей программной публикации в 1864 году М. К. Сидоров ссылался на «времена возникновения фабричной и заводской промышленности в России, т. е. времена Петра 1-го», как пример для обоснования необходимости широкой государственной поддержки частного предпринимательства в деле оживления «северной части России и Сибири»:

Великий преобразователь давал все возможные льготы фабрикантам и заводчикам и этим только можно объяснить быстрое развитие у нас горнозаводской и разных фабричных и мануфактурных промышленностей… Тогдашняя Россия, в которой заводились фабрики и непроходимые леса Пермской и Оренбургской губернии, где образовались горные заводы, была в таком же диком состоянии, в каком ныне находится север[1446].

Два года спустя М. К. Сидоров сформулировал свою историко-культурную концепцию, осевой фигурой которой был первый российский император. Суть этой концепции с присущей ему лаконичностью передал Б. М. Маркевич в письме к М. Н. Каткову: «Все, что великою рукою Петра насажено и основано там [в Белом поморье]: серебр., золотые, чугунные заводы, а главное – купеческий флот – не существуют, а все что еще не окончательно погибло, то систематически разрушается»[1447]. Этот алармистский тезис, постоянно воспроизводившийся Сидоровым в его сочинениях и выступлениях, был наглядно представлен им в книге «Картины из деяний Петра Великого на Севере» в виде сравнительной таблицы (см. с. 431).

В условиях, когда вектор российской политики был направлен на юг, привлечь внимание высоких правящих кругов к проблемам «дальнего севера» было крайне сложно. Именно в этой ситуации М. К. Сидоров стал активно использовать образ Петра I. Обращение к интерпретируемому в «северянском» духе идейно-политическому наследию первого русского императора было призвано усилить риторическую влиятельность аргументации «ревнителей Севера». Петр I изображался ими как защитник, «ангел-хранитель», отечественных торгово-промышленных интересов перед лицом иностранцев[1448]. М. К. Сидоров любил приводить исторические анекдоты, рассказывающие о том, как Петр I неизменно отклонял грозящие подрывом российской экономики коммерческие предложения «хитрых голландцев»[1449]. Интерпретируемая таким образом политика Петра I противопоставлялась как пример, достойный подражания, современному правительственному курсу, нацеленному на поощрение свободной торговли и привлечение в страну иностранных предпринимателей и капиталов:

Уверяют, что без содействия иностранцев русские не могут ничего сделать; – нужно, говорят, привлечь иностранные капиталы, а этого только и боялся Великий Преобразователь России. Имеем ли мы право требовать, чтобы иностранцы с самоотвержением заботились о выгодах нашего отечества и отказывались бы от собственных выгод? Сколько я понимаю, каждое правительство должно более всего заботиться о выгодах своих жителей, а потом уже о выгодах других[1450].

Сидоров М. К. Картины из деяний Петра Великого на Севере. СПб., 1872. С. 18–19

В то время как С. М. Соловьев в публичных чтениях о Петре Великом в московском Благородном собрании называл увлечения молодого царя Северным океаном юношескими «потехами», «мечтами» и «грезами», от которых повзрослевший Петр отказался, чтобы «заниматься настоящим, текущим делом», то есть борьбой за выход сначала к Черному, а затем к Балтийскому морям[1451], «ревнители Севера», напротив, были убеждены в серьезности намерений Петра I относительно Северного края:

Петр Великий, желая оживить наш Север, сблизить его с Европой и сделать свое государство морскою державой, в 1693 г. сам посетил Архангельск, основал адмиралтейство, спустил первый военный корабль на Белом море, названный С. Петр, и заложил Новодвинскую крепость для защиты города со стороны моря[1452].

Что Петр I дорожил северными окраинами нашего отечества, служит доказательством то, что он для исследования их посылал морских офицеров: одни из них отправлены были от устьев Лены, Индигирки и Колымы к востоку, подле северных берегов Сибири, – с тем, не могут ли пройти в Тихое море; а другие из Камчатки, на северо-запад, навстречу первым для исследования тамошних морей… Три раза [Петр I] плавает по Белому морю, и один раз входит и в Северный океан[1453].

«Ревнители Севера» считали недопустимым иностранное рыболовство и зверобойный промысел «на прибрежьях Северного моря и его островах и в особенности в Карском море»[1454]. Они выступали за отмену решения правительственной комиссии 1868 года, позволявшего «иностранцам заниматься морскими промыслами в наших северных морях в расстоянии 10 верст от берега»[1455]. Для защиты северных акваторий предлагалось «завести» там военные корабли[1456]. Эти требования подкреплялись авторитетом Петра I, который, как утверждал М. К. Сидоров со ссылкой на автора «Северной и Восточной Тартарии» Николааса Витсена, «предполагал основать на Новой Земле крепость, как постоянный пункт, где сосредоточивались бы военные силы, как для защиты русских промышленников, так и для охранения интересов русского государства от иностранцев»[1457].

Образ Петра I имел чрезвычайно важное значение для продвижения «ревнителями Севера» ключевого пункта их программы – возрождения отечественного торгового флота, способного успешно конкурировать с торговыми флотами других стран. «Великий Петр создал купеческий флот и дал купеческий флаг», – писал корабельный инженер, полковник, член Технического комитета Морского министерства П. А. Богославский[1458]. Соответственно, возрождение торгового флота мыслилось «северными умами» через возрождение протекционистских принципов петровской политики. В. Н. Латкин считал эпоху Петра I «золотым веком» отечественного кораблестроения и мореплавания, когда они «поощрялись государем, законы были устремлены к развитию этого промысла, уступалась половина пошлин за привозимые и отвозимые товары; под его [Петра I] покровительством учреждались компании, сам он участвовал в них»[1459]. Возрождение такого союза купечества и государства «ревнители Севера» называли важнейшим условием «оживления» северных окраин. Его образцом им представлялась описанная С. В. Максимовым «дружба» первых архангельских купцов-кораблестроителей Осипа и Федора Бажениных с Петром I, который трижды посещал их верфь и даровал им и их потомкам на берегах Северной Двины лесную дачу в 2470 десятин[1460]. Примечательно, что права потомков Бажениных на владение ею были окончательно утверждены Сенатом только в 1862 году. Наследницей Бажениных была супруга В. Н. Латкина – Е. Н. Латкина (урожденная Баженина). После смерти мужа она, по свидетельству М. К. Сидорова, планировала «по примеру своих предков заняться кораблестроением и отпуском лесов и сделать закладку корабля ко дню празднования 200-летия Петра I»[1461].

Стремясь «возбудить торговую и промышленную деятельность в северных краях»[1462], «ревнители» не могли игнорировать тот общеизвестный факт, что упадок отечественных промыслов и мореходства на Белом поморье был прямым следствием политики Петра I[1463]. Все большая, начиная с XVIII века, концентрация внутренних торговых потоков в направлении Петербурга и перенос всей внешней торговли из Архангельска в новую столицу указом Петра I от 4 апреля 1722 года привели к закату «в России [одного] из первых торговых мест» – Архангельска, по определению П. И. Челищева[1464]. Мечта о возрождении Белого поморья никогда не оставляла «северные умы». Вспоминая об указе Петра I от 4 апреля 1722 года, «потребовавшем страшной жертвы от Архангельска Петербургу» – «жертвы, остающейся до сих пор не оплаченною!» – В. Л. Долинский в своем выступлении 12 марта 1867 года в ИВЭО под громкие и продолжительные рукоплескания высказал надежду, что теперь «благодарный Петербург сделает честный расчет с Севером, и сам возмужав и достигнув величия, выскажет свое горячее сочувствие на пользу Северу»[1465].

Высшей точки интенсивности коммеморация петровского наследия «ревнителями Севера» достигла в связи с празднованием летом 1872 года 200-летнего юбилея Петра I. На посвященной ему Московской политехнической выставке, проходившей с 30 мая по 1 сентября, помимо традиционного для такого рода мероприятий экспонирования образцов северных «сырых произведений» (графит; лиственничный лес в деревьях, брусьях и досках; чучела северных животных и птиц и т. д.) с целью «обратить внимание моих соотечественников на наш север и возбудить в них желание употребить капиталы на такие выгодные промыслы, какие едва ли где можно отыскать»[1466], М. К. Сидоров внес существенный вклад в формирование экспозиции Исторического отдела выставки. По его заказу художники В. И. Суриков и П. А. Ивачев изготовили двенадцать рисунков, изображающих «картины из деяний Петра Великого на Севере», сюжеты для которых были взяты из труда И. И. Голикова «Деяния Петра Великого, мудрого преобразителя России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам»[1467]. Все вместе эти рисунки складывались в своеобразный графический роман. В выпущенной к открытию выставки книге «Картины из деяний Петра Великого на Севере» М. К. Сидоров сопроводил рисунки пространными комментариями, в которых первый российский император изображался как первый «ревнитель Севера»[1468]. В Геолого-минералогическом отделе выставки был установлен выполненный по заказу М. К. Сидорова

Памятник Петру Великому из графита, по виду точно такой, как пред Сенатом, а вышины всадник со скалою 1 арш. 10 вершк. Он поставлен на пьедестал, который окружен графитными глыбами от 3 до 7 пуд, а также большими тиглями, не бывшими и бывшими в употреблении на Обуховском сталелитейном заводе, двухаршинными карандашами и порошком графита в больших цилиндрических банках[1469].

Ледяная глыба с моделями кораблей в Морском отделе Московской политехнической выставки 1872 года (рис. Н. Н. Каразин, гравюра Э. Даммюллер)

Как всякая публичная история, коммеморации петровского наследия «ревнителями Севера» были сконцентрированы не столько на самом знании о прошлом, сколько на том, как это прошлое могло быть вписано в настоящее[1470]. Обращение к деяниям Петра I давало им возможность выстроить собственную версию национального исторического нарратива, в которой Петра I представлялся «Великим Преобразователем», не успевшим воплотить свои замыслы. Основой петровской политики «ревнители Севера» считали «русские интересы» и «патриотический протекционизм», к соблюдению которых, согласно их надеждам, Россия могла вернуться «по воле второго преобразователя нашего отечества», то есть Александра II[1471]. Таким образом, протекционизм был для них, выражаясь словами П. Розанваллона, «конкретным выражением устойчивости и силы национальных политических идентичностей»[1472].

Наконец, «ревнители Севера» были глубоко убеждены, что в петровской России Мангазейский морской ход, не будь он закрыт раньше (см. главу 1, параграф 1), служил бы важнейшим каналом северной торговли[1473]. Однако в ноябре 1885 года в поздравительном письме А. К. Трапезникову по случаю 25-летия его коммерческой деятельности в Москве С. В. Максимов, работавший тогда «над сибирскими актами петровских времен, предназначенными археографической комиссией для 2 тома Памятников Сибирской истории», счел нужным сообщить юбиляру:

В одном из этих актов Петр I, к удивлению, повторяет запретительный указ темных времен подозрительной московской политики, не дозволяющий, из боязни иноземцев, плавание из Белого моря в Ледовитый Сибирский океан, успешно начатое северными промышленными людьми, родоначальниками сибирских купеческих родов. Этот указ почти на два с половиною столетия оттянул решение одного из важнейших вопросов. Я бы не остановился сам и не остановил Вашего внимания на этом акте в настоящее время, если бы… Ваше достойное имя не стояло первым в осуществлении запрещенного и заброшенного великого дела – непосредственного сближения Европы с Сибирью через Обь[1474].

Нам остается лишь догадываться, какое впечатление эта информация произвела на «деятелей по Северу». Как бы то ни было, их отношение к Петру Великому ничуть не изменилось, а в ходе дискуссии о целесообразности установления в устьях Оби и Енисея режима порто-франко, открывшейся в 1880–1890-х годах и во многом вращавшейся вокруг прецедента Мангазеи, архивная находка С. В. Максимова никем не упоминалась[1475].

Не менее, чем Петр I, значимой фигурой для «деятелей по Северу» был М. В. Ломоносов. Если Петр I воплощал в их глазах образцового русского монарха, то М. В. Ломоносов представлялся им образцовым русским ученым. При этом оба являлись ярчайшими представителями отечественного «северянства» (в том значении, как определяет это понятие А. А. Кара-Мурза[1476]). Изображая себя продолжателями их дела, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров пытались таким образом заручиться их авторитетом. Нужно заметить, что как организатор полярных экспедиций под командованием капитана 1-го ранга (позже – адмирала) В. Я. Чичагова в 1765 и 1766 годах М. В. Ломоносов стал известен широкой публике лишь в середине XIX века. До этого времени полярный проект М. В. Ломоносова официально считался секретным. Он представлял собой обоснование возможности высокоширотного прохода через Северный Ледовитый океан от Кольского полуострова до Берингова пролива через «открытое полярное море». Как и многие другие ученые XVIII–XIX веков, М. В. Ломоносов был убежден в том, что вокруг полюса простирается свободный от льдов океан. В 1763 году как глава Географического департамента Академии наук он представил наследнику престола, «флотов российских генералу-адмиралу» Павлу Петровичу, «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию», в котором утверждалось о том, что «к доказательству открытого океана и среди зимы в местах, ближних к полюсу» служит все то, что «изведано искусством и что следует по теории»[1477]. Опираясь на выводы М. В. Ломоносова, Адмиралтейство снарядило секретную экспедицию для отыскания северо-восточного морского прохода под руководством В. Я. Чичагова. Экспедиция должна была отправиться от Шпицбергена в направлении к полюсу, примерно на 80° с. ш. войти в акваторию открытого полярного моря и по нему беспрепятственно дойти до Камчатки. Провал двух попыток воплощения этого плана привел к тому, что поиски российскими моряками северного морского пути были отложены более чем на столетие[1478]. Примечательно, что в 1819 году по Высочайшему повелению результаты экспедиции В. Я. Чичагова проанализировал капитан 1-го ранга (позже – адмирал) И. Ф. Крузенштерн[1479]. В 1847 году историк флота и географ А. П. Соколов впервые опубликовал труд М. В. Ломоносова «Краткое описание различных путешествий по северным морям и показание возможного прохода Сибирским океаном в Восточную Индию»[1480]. По свидетельству А. П. Соколова, на выход в свет «может быть, важнейшего из трудов Ломоносова, наши литературные и ученые периодические издания не обратили… никакого внимания»[1481]. Точно так же не замеченным образованной публикой остался изданный А. П. Соколовым в 1854 году сборник документов «Проект Ломоносова и экспедиция Чичагова»[1482]. Но для «ревнителей Севера» эти публикации оказались чрезвычайно полезными. М. К. Сидоров неоднократно в своих статьях и речах цитировал со ссылкой на упомянутый сборник 1854 года слова М. В. Ломоносова, глубоко созвучные его собственным убеждениям.

Для приобретения малого лоскута земли или для одного только честолюбия посылают на смерть многие тысячи народа, целые армии, то здесь ли [в плавании через Северный Ледовитый океан] должно жалеть около ста человек, где приобрести можно целые земли в других частях света для расширения мореплавания, купечества, могущества, для государственной и государской славы, для показания морских российских героев всему свету и для большего просвещения всего человеческого роду. Если же толикая слава сердец наших не движет, то подвигнуть должно нарекание от всей Европы, что, имея Сибирского океана оба концы и целый берег в своей власти, не боясь никакого препятствия в поисках от неприятеля и положив на то уже знатные иждивения с добрыми успехами, оставляем все втуне, не пользуемся божеским благословением, которое лежит в глазах и в руках наших тщетно; и содержа флоты на великом иждивении, всему государству чувствительном, не употребляем в пользу, ниже во время мира оставляем корабли и снаряд в жертву тлению и людей, к трудам определенным, предаем унынию, ослаблению и забвению их искусства и должности[1483].

В 1865 году во время поездки по Белому поморью с целью поиска кораблей и капитанов для открытия морского пути в Сибирь М. К. Сидоров побывал на родине М. В. Ломоносова в деревне Денисовке и составил ее подробное описание для Ломоносовского комитета, образованного для организации торжеств по случаю 100-летия со дня смерти первого русского академика[1484]. В 1866 году М. К. Сидоров пожертвовал 300 рублей на установление в Денисовке нового памятника М. В. Ломоносову и учреждение стипендии его имени в Архангельской мужской гимназии[1485]. В том же году М. К. Сидоров переименовал в честь ученого приобретенный им пароход F. S. Schmahl, который на следующий год проложил морской путь с Печоры на Неву[1486] (см. главу 3, параграф 2). Когда в связи с подготовкой празднования 200-летнего юбилея Петра I заметно возросла и популярность М. В. Ломоносова как продукта Петровской эпохи[1487], имя «первого русского ученого» окончательно закрепилось в риторике «деятелей по Северу». Петра Великого и Михаила Ломоносова они воспринимали почти как своих святых покровителей. М. К. Сидоров и В. Л. Долинский относились к числу тех публицистов, «которые часто довольно творчески утверждали, что Ломоносов предвосхитил более поздние навигационные и картографические открытия»[1488]. В частности, это позволяло им заявлять о первенстве России в открытии Северного морского пути.

5.6. «Навигационный акт» для России: государственно-корпоративная модель колонизации северных окраин

«Ревнители Севера» предлагали целый комплекс мер для содействия «успехам плодотворной, в интересах [Российского] государства, колонизации северных приморских его окраин»[1489]. Эти меры были направлены на преодоление «отдаленности» северных территорий посредством создания эффективной системы управления и развития путей сообщения[1490]. Иначе говоря, ставилась задача модернизации и интеграции Севера России в общеимперскую структуру. Вместе с тем значение предлагавшейся В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым модели развития, как будет показано далее, выходило за рамки решения конкретных региональных проблем. Прежде всего «деятели по Северу» ставили вопрос о противоестественном, по их мнению, административно-территориальном устройстве северных пределов Российской империи:

Эта обширная страна подчинена отдаленным от нее, и также разрозненным центрам губернской администрации… Если это удобно для статистики (иностранной, конечно, а не русской), разделяющей русские губернии и области на европейские и азиатские, и искажающей факты исторические, то такое разделение далеко не пригодно в отношении экономическом. Уральский хребет не математическая линия, даже не сплошная стена… При таком разделении, не соответствующим топографическим условиям Урала, оказывается на практике, что все широкое пространство, на всем протяжении от Северного океана до теперешней Пермской губернии, не подлежит ведомству ни архангельской, ни вологодской, ни тобольской администрации; это пространство – ничье[1491].

Рассматривая Европейский Север России и Север Сибири как единое экономическое пространство, важнейшим условием его «оживления» «ревнители Севера» считали преодоление его административно-территориальной разобщенности и установление межгубернских транспортных связей. Для решения этой задачи М. К. Сидоров предлагал министру внутренних дел графу Н. П. Игнатьеву образовать из «лиц, избранных промышленными обществами» Северный комитет. Кроме того, М. К. Сидоров полагал необходимым назначить «начальника Северного края», в сферу ведения которого вошло бы управление всем Севером России – от Мурманского берега до Енисея[1492] (подробнее об этой инициативе М. К. Сидорова будет сказано ниже).

Обеспечение северного мореходства силами отечественного торгового флота было центральным пунктом меркантилистской в своей основе программы В. Н. Латкина – М. К. Сидорова. Она строилась на принципах кромвелевского Навигационного акта (Navigation Act) 1651 года, а говоря точнее – воспроизводила его полностью, пункт за пунктом[1493]. Строгий государственный протекционизм, развитие «собственного кораблестроения и купеческого флота», поощрение отечественного мореплавания «или уступкою пошлин, или выдачею премий»[1494] – все эти меры должны были, по мнению «ревнителей Севера», обеспечить развитие отечественного арктического судостроения и судоходства. Возражая против такого подхода, А. М. Наумов резонно замечал, что «в тот момент, когда употреблялись все эти меры, условия экономические и даже исторические условия тех стран были совершенно другие. Невозможно же прилагать то, что было 200 или тысячу лет тому назад»[1495]. Примечательно, что в то время, когда «ревнители Севера» боролись за введение российского Навигационного акта, в Англии он был упразднен (в 1849 году), поскольку в защищаемой им системе стали все больше видеть «эгоистическую политику, выгодную для немногих купцов и промышленников, но вредную для экономики в целом – самоисполняющуюся инструкцию, ведущую ко все более затратным войнам и торговым барьерам»[1496]. В свою очередь, В. Н. Латкин, усиливая аргументацию в пользу Навигационного акта для России, подчеркивал, что эта мера поможет снять «тяжелое иго торговой зависимости» не только с Северного края, но и со всей страны:

Мы… подпали под иго, не завоевания, но едва ли не под более тяжелое иго торговой зависимости. Иго политическое народы иногда стряхивают легко… но трудненько стряхнуть иго торговое, и освободившись от него не скоро мы поправимся; переживет не одно поколение, пока мы научимся жить и торговать без содействия иностранцев – наших учителей и опекунов[1497].

Следует заметить, что после Крымской войны проблема развития отечественного торгового флота являлась важнейшим пунктом общероссийской общественно-политической повестки. «Ревнители Севера» с их озабоченностью именно северным кораблестроением и мореплаванием были в этом отношении аутсайдерами. Так, учрежденное с одобрения Александра II 3 августа 1856 года РОПиТ занималось организацией российского торгового флота прежде всего на южных (Азовском, Черном, Адриатическом и Средиземном) морях. При этом сугубо коммерческие цели общества часто служили прикрытием для решения военно- и геополитических задач, обозначенных правительством после окончания Крымской войны на южном направлении[1498]. Поскольку на северном направлении подобных задач не ставилось, надежды «ревнителей Севера» на содействие развитию северного кораблестроения и мореплавания со стороны РОПиТ оказались напрасны. Однако они снова воспрянули духом, когда назначенный 5 августа 1866 года «исправляющим должность Архангельского губернатора» князь С. П. Гагарин (1818–1870) энергично взялся за решение проблем отечественного северного судоходства. Уже 21 декабря 1866 года он представил министру финансов М. Х. Рейтерну обстоятельный доклад о необходимости открыть в Архангельске высшее морское учебное заведение, в котором, в частности, отмечалось:

Создавая начальные морские училища, нельзя оставить Беломорский край, в котором развился русский торговый флот с исключительно национальным оттенком, без высшего торгового мореплавания и судостроения. Слишком важные интересы этого требуют, и если они останутся в пренебрежении, то морской торговой силы, способной соперничать с иностранцами, мы долго еще иметь не будем, и на долгое время внешняя торговля, а вместе с ней и наше благосостояние, останется от них в зависимости. Нельзя не желать, чтоб Белое море, исключительно русское, принадлежало и морякам и судохозяевам русским[1499].

Как видно, подход и риторика нового архангельского губернатора были созвучны программе «ревнителей Севера». М. К. Сидоров высказал немало восторженных слов в поддержку инициированных С. П. Гагариным мероприятий по «оживлению» Северного края[1500]. Архангельский губернатор в свою очередь выразил благодарность всем участникам собраний III отделения ИВЭО по вопросу «о положении нашего Севера», проходивших в Санкт-Петербурге в марте – мае 1867 года[1501]. Но если С. П. Гагарин занимался решением конкретных хозяйственных задач, то «северные умы» в характерном для них прожектерском духе не ограничивались экономическими вопросами, они формулировали идеологию освоения Севера и развития всей страны.

Основная идея программы В. Н. Латкина – М. К. Сидорова заключалась в том, чтобы «следовать в промышленном движении тем же путем, по которому следуют с таким блестящим успехом соседние нам народы», но «не прибегая к иностранным капиталам и капиталистам»[1502]. Главный, с точки зрения «ревнителей Севера», враг России – Англия – был для них одновременно и главным образцом, примером для подражания. Ориентируясь на английский опыт, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров сформулировали государственно-корпоративную модель для всей страны, в которой традиционные монархические принципы скрещивались с модерным «духом капитализма». Предприимчивое купечество как сословие, принимавшее «громадное участие в обогащении государственной казны», должно было стать главной опорой самодержавия, а его деятельность должна была быть «покровительствуемая по воле Монархов, местными правителями края»[1503]. «Доблестные вожди русского народа, при вас не знавшего голода» – так обращался М. К. Сидоров со страниц своего программного сочинения «Север России» к «достопочтеннейшим именитым труженикам Севера» – архангельским купцам[1504]. Именно купечество «ревнители Севера» считали главной несущей конструкцией всего государственного устройства. Краеугольным камнем предлагаемой ими системы должны были стать особые отношения между твердой самодержавной властью и купеческим сословием, точнее, теми его представителями, кто образует сильные капиталом, отличающиеся благоразумным управлением и ответственностью перед вкладчиками коммерческие компании[1505]. Именно такие компании, по мысли В. Н. Латкина, всегда обеспечивали державам могущество и процветание:

Голландская Ост-Индская компания много содействовала возвышению могущества и процветанию торговли Голландии. Английская Ост-Индская компания приобрела государству до 100 м<иллионов> жителей и положила основание господству английской торговли в Южной Азии. Американская Российская… дает довольно хорошие дивиденды акционерам. Да и древний Ганзейский союз, создавшийся из многих торговых городов Немецкой земли, не составлял ли тоже обширную компанию, имевшую некогда в своих руках всю северную торговлю. Где действует несколько лиц совокупно и в деле общеполезном, которому покровительствует Правительство, там кроме пользы не может быть ничего[1506].

Отстаивая необходимость государственной поддержки Печорской компании, В. Н. Латкин выдвинул принцип, который, по его мнению, следовало соблюдать и в других аналогичных случаях, а именно: с целью концентрации капиталов и поддержания выгодной цены экспортируемых товаров в одном регионе (крае) должна была действовать одна компания. По крайней мере, правительство должно было оказывать поддержку только одному, наиболее сильному «коммерческому союзу»[1507]. В первую очередь такие компании должны были решить задачу не столько завоевания внешних рынков, сколько отвоевания отечественных ресурсов от эксплуатации их «иностранцами»[1508].

Антииностранные настроения «ревнителей Севера» кардинально расходились с курсом Великих реформ, нацеленным на открытие страны для тех иностранцев, которые способствовали бы ее индустриализации и модернизации, – инвесторов, инженеров, купцов, высококвалифицированных рабочих[1509]. В то время как «ревнители Севера» искали защиты от иностранных конкурентов, имперское правительство твердо заявляло, что «ограничения с целью защиты российских купцов коммерческих прав иностранцев, проживающих здесь постоянно или временно, лишь вредят российскому экспорту и конкурентоспособности за границей»[1510]. В рассматриваемый период российское правительство твердо держалось фритредерских принципов[1511]. Помимо прочих причин, правительство не могло пойти на введение запретительных тарифов, поскольку это привело бы к снижению дохода от таможенных пошлин[1512]. В 1861 году иностранным торговым судам был разрешен свободный вход в порты Архангельска и Онеги без требуемой ранее проверки паспортов[1513]. Согласно Высочайше утвержденным положениям Комитета министров от 22 ноября 1868 года «О льготах для поселенцев Мурманского берега», русские и иностранные колонисты приравнивались к поморским крестьянам в правах на льготы в торговле с Норвегией[1514]. Следует отметить, что значительное расширение прав иностранных предпринимателей в России происходило в соответствии с договорами с отдельными государствами на принципах взаимности, что обеспечивало улучшение юридического статуса российских подданных за рубежом[1515].

Манипулятивный характер антииностранной риторики В. Н. Латкина и М. К. Сидорова был очевиден для многих их современников. Настоящая отповедь «ревнителям Севера» была дана в неофициальной части «Архангельских губернских ведомостей», где был представлен критический обзор вышедших в 1867 году отдельным изданием «Бесед о Севере России в 3 отделении Императорского вольного экономического общества». Не указавший своего имени автор обзора обвинил В. Н. Латкина, М. К. Сидорова и В. Л. Долинского в полном незнании Беломорского края, «фальшивом либерализме» (под которым подразумевалась «необоснованная» критика местных властей) и в намерении «навести страх на всю Россию и более всего на нас, беломорцев» уверениями, «будто бы Мурманский берег, если не всю Архангельскую губернию, собираются отнять у России то шведы, то норвежцы, то англичане, то немцы наконец»[1516]. Опасения такого рода архангельские власти и местные купцы («приказчики» иностранных фирм в терминологии В. Н. Латкина) считали не соответствующими действительности. В 1871 году, рассмотрев многочисленные приведенные М. К. Сидоровым примеры «разорения» отечественных северных промыслов иностранцами, «Архангельские губернские ведомости» по каждому из них, в пику тезису о том, что «все это проистекает из недостатка патриотизма, от политических и разных иноземных влияний, даже чуть не от измены», указали со ссылкой на отчет комиссии Н. Я. Данилевского (см. главу 5, параграф 1), на «естественные причины» текущего положения дел («малое количество теплоты», недосягаемость Гольфстрима до Белого поморья и «самоедской земли», обмеление рек, малочисленность и низкая плотность народонаселения)[1517]. Архангельские публицисты категорически не соглашались с утверждением «ревнителей Севера» об иностранном порабощении Белого поморья: «И зависть иностранцев, и польские интриги, и Наполеон с Бисмарком, все было пущено им [М. К. Сидоровым] в ход для того, чтобы убедить читателя, что Россия, а в том числе и наш Север, подчинены иностранцам и бессовестно ими эксплуатируются, а собственные вожди народные [то есть купцы] гибнут»[1518]. Тревоги М. К. Сидорова по поводу угрозы отторжения Беломорского севера России европейскими державами они приписывали «излишней ревности его [М. К. Сидорова] к торговым интересам нашего Севера»[1519]. Очистив рассуждения М. К. Сидорова от «громких фраз и сильно возбужденного слепого патриотизма»[1520] и отодвинув в сторону прочие «благоприличные орнаменты, имеющие целью смягчить главную основную мысль автора», обозреватель «Архангельских губернских ведомостей» довольно точно определил последнюю как стремление добиться монопольного права на извлечение северных ресурсов[1521].

Нас, например, нисколько не удивило бы, если после таких восхвалений себе, какие выслушали гг. Сидоров и Латкин [на собраниях III отделения ИВЭО по вопросу «о положении нашего Севера», прошедших в С.-Петербурге в марте – мае 1867 г.], господа эти возгордились настолько, что сочли бы себя и действительно «единственными дельными русскими деятелями» в России и в силу того пожелали бы, на казенные деньги, завладеть всеми естественными богатствами обширного края и сделаться в нем, вне закона, полноправными барами[1522].

Именно к этому – разумеется, ради «оживления» Севера России и спасения его от «иностранного ига» – и стремились «ревнители Севера». Примечательно, что чем неудачливее складывались их дела, тем амбициознее были их прожекты. В 1870 году М. К. Сидоров опубликовал в Санкт-Петербурге почти шестисотстраничный труд «Север России», в котором представил чрезвычайно подробный план создания частно-государственной Северной компании (позже М. К. Сидоров называл ее также Северным обществом или Главным промышленным обществом на Севере России). Утверждения разработанного им устава «Северной компании» М. К. Сидоров безуспешно добивался полтора десятилетия. По его замыслу Северная компания должна была взять под свое управление «весь приморский берег от Норвежской границы до Енисейской губы», включая прилегающие острова[1523]. Опорными точками Северной компании планировалось сделать Печорский порт, который для этого необходимо было «восстановить», и остров Кильдин, «лежащий в центре богатой Мурманской рыбопромышленности, на пути следования судов, идущих из Западной Европы в Белое море», где к тому же имелась «превосходная якорная стоянка для судов всякого размера, могущих входить в Монастырскую бухту этого острова»[1524]. Расположенный вблизи российско-норвежской границы остров Кильдин рассматривался М. К. Сидоровым как форпост Российской империи в Арктике, призванный обеспечить «сохранение неприкосновенности [российской] границы» и «развитие Мурмана как противовеса Финмаркену»[1525]. Иначе говоря, М. К. Сидоров напрямую связывал свой прожект с представлявшимися ему актуальными задачами имперской внешней политики. В 1870-х годах он вел переписку относительно Северной компании с российским Министерством иностранных дел, запрашивая у него политическую поддержку для своих коммерческих планов[1526].

Все дела Северной компании должен был вести Санкт-Петербургский комитет, состоящий «из председателя и четырех членов: 1) мореходства и путей сообщения, 2) горных дел, 3) юстиции, 4) хозяйства, коммерции и училищ». Комитет должен был на каждое трехлетие выбирать обладающего широкими полномочиями начальника Северного края[1527]. По задуманной организационной структуре Северная компания напоминала многие колониальные компании XVII–XIX веков. В своих мечтах «ревнители Севера» совершенно сознательно ориентировались на английскую Ост-Индскую компанию – «один из самых вопиющих примеров империалистического поиска ренты»[1528]. Но в отличие от своего прототипа Северная компания должна была финансироваться государством, так как, по утверждению М. К. Сидорова, не могла позволить себе «приносить или терпеть невознаградимые жертвы»[1529]. Капитал компании предполагалось составить в 5000000 рублей, «выпускаемых 20000 акций, ценою каждая в 250 рублей»[1530]. Однако для осуществления всех работ Северной компании требовалось, по расчетам М. К. Сидорова, получить из казны «13500000 руб., из которых 2700000 руб. должны видимо давать обеспеченный доход»[1531]. Автор «Архангельских губернских ведомостей» не без основания замечал, что М. К. Сидоров пытался таким образом создать нечто вроде Сальной компании графа П. И. Шувалова (см. главу 2, параграф 1), дезавуируя тем самым собственные призывы о защите поморов, ведь «нельзя думать, чтобы г. Сидоров не знал, кому доставались все выгоды в этой [графа П. И. Шувалова] компании и как много терпели от нее, как и от всякой коммерческой спекуляции истинные интересы производителей»[1532]. В этой заочной полемике неизвестного нам автора «Архангельских губернских ведомостей» и М. К. Сидорова прежде всего обращает на себя внимание, что спорщики используют разные логики и говорят на разных языках. Если первый отталкивался в своих рассуждениях от «интересов производителей», то второй во главу угла ставил «государственные интересы».

Главным направлением деятельности Северной компании провозглашалась колонизация «Севера нашего Отечества», призванная «отстранить приток к нашим берегам тысячи норвежских судов», «вывести из зависимости от англичан жителей онежского уезда, отданных им в кабалу с 1863 года на 25 лет по 1 сентября 1888 года (здесь имелся в виду контракт российского правительства с компанией Онежского лесопильного торга. – М. А.)», «остановить отдачу иностранцам в такую же кабалу Кемского уезда», «остановить окончательный упадок русской рыбопромышленности в Белом море и Северном океане», «усилить дух православия, упадший ныне в поморах окончательно, особенно ввиду блеска и богатства церквей лютеранских на Варде», «развить бодрость русского народного духа, расширить науку мореплавания»[1533]. Апелляция к «государственным интересам» позволяла М. К. Сидорову указывать производителям, чем им следовало заниматься, – например, «перевести весь тресковый промысел из рук норвежцев в руки русских, прежних его хозяев»[1534]. Возражение «Архангельских губернских ведомостей», ссылающихся на данные комиссии Н. Я. Данилевского (см. главу 5, параграф 1) о том, что «одна уже естественная причина [более сильное влияние Гольфстрима у берегов Норвегии] может служить одним из объяснений перевеса в уловах трески Норвегии перед Мурманом» и потому не следует зря тратить силы и средства на заведомо недостижимый результат[1535], М. К. Сидоров решительно отвергал. Остро нуждаясь в трудовых ресурсах для воплощения своих грандиозных планов, он также не соглашался с мнениями экспертов о том, что меновая торговля приносит выгоду местному населению и именно это обстоятельство, а не козни иностранцев «заставляет [поморов] кидать собственные промыслы и бросаться в торговлю»[1536]. Судя по тому, что среди местных жителей М. К. Сидорову почти никогда не удавалось находить работников для своих предприятий, эксперты были правы.

Для заселения «севера Империи» требовались волонтеры. Привлечь их на Крайний Север М. К. Сидоров хотел посредством набора льгот. Так, колонистов предполагалось освободить «от всех государственных податей и повинностей и от рекрутской очереди»[1537]. Кроме того, Северная компания должна была снабдить поселенцев лесоматериалами для постройки изб и амбаров, съестными припасами на один год и необходимой хозяйственной утварью. Каждому колонисту полагалось «50 десятин необработанной земли в полное владение и пользование на 24 года, а по истечении этого срока… в аренду 25 руб. в год», каждому семейству по 100, а каждому холостяку – по 30 рублей подъемных денег, «с возвратом их из промысловых его заработок»[1538]. М. К. Сидоров предлагал «на первый раз назначить поселения в 200 приморских пунктах, – в каждом по 10 работников, из которых должна быть по крайней мере половина семейных, всего 2000 работников»[1539]. Каждому поселению полагалось «по 2 беспалубных промышленных судна… по 2 карбаса, ружья, гарпуны, капканы, порох и свинец, невода и сети, топоры, лопаты, пешни, палтухи, веревки, снаряды для бурения камня, грабли для ловли устриц и бочки для сала и припасы: хлеб и соль»[1540]. Уже по одному этому перечню инструментов видно, какой широкий фронт работ намеревалась определить для своих колонистов Северная компания. М. К. Сидоров подробно расписал рабочие обязанности поселенцев. Коротко говоря, они должны были участвовать в добыче всех видов «северных богатств». При этом поселенцам дозволялось оставлять себе 1/3 из всего промысла, а 2/3 отдавать Северной компании, «но прежде этого из всего промысла отчисляется десятая часть для улучшения страны»[1541]. В проекте «о заселении севера Империи» специально оговаривалось, что «в состав [Северной] компании могут входить на общем основании и местные жители поморья»[1542].

Проблема прожекта заключалась в том, что в относящийся ко времени его выдвижения период жители Белого поморья все больше отходили от промысловой деятельности в пользу, чаще всего, меновой торговли с норвежцами. Происходило это, как отмечал анонимный автор неофициальной части «Архангельских губернских ведомостей», не из-за иностранных интриг, а по причине крайней опасности морских промыслов, которые «заманивая большими выловами заставляют вместе с тем зачастую рисковать промышленника не только своим здоровьем, но и жизнью», и в то же время высокой выгодности меновой торговли с Норвегией. Тот же автор, разбирая прожект Северной компании, справедливо указывал, что позиционировавший себя «защитником Северного края и поморского народа» М. К. Сидоров на деле был «предан только интересам коммерции» и потому «можно заметить г. Сидорову, что иное дело смотреть на известный [промысловый] труд с чисто коммерческой точки зрения и материальной выгоды предпринимателя и иное дело… с точки зрения сохранения народной силы и здоровья»[1543]. Если М. К. Сидоров понимал прогресс как рост промыслового производства[1544], то его оппонент – как рост благополучия населения. Вряд ли Северная компания могла обеспечить таковое. Ее деятельность предполагала жесточайшую эксплуатацию колонистов, которым предстояло заниматься рискованными промыслами в экстремальных природно-климатических условиях. За шестидневную рабочую неделю по 14 (!) рабочих часов в день им полагалось от Северной компании по 10 рублей в месяц. Причем, как указывалось тут же, «за эту же плату они обязуются всегда исполнять и всякие другие работы, если такие Компании будут потребны»[1545]. Примечательно, что колонистам предписывалось «в свободное время заниматься выкуриванием смолы и пеку и сдавать их компании»[1546], а женщинам и детям – «заниматься собиранием гагачьего пуха, ловлею птиц, сбором перьев и приготовлением бульона»[1547].

Очевидно, М. К. Сидоров хорошо понимал, что не сможет найти добровольцев на эти «каторжные», по определению автора «Архангельских губернских ведомостей», работы. Поэтому М. К. Сидоров планировал «устроить по соглашению с правительством остроги для ссыльно-каторжных на первое время в числе 1000 человек, которых употреблять на работы за определенную плату и содержать на свой счет»[1548]. Соответственно этому плану заключенным предстояло отбывать наказание и трудиться на Новой Земле. Думается, не будет преувеличением сказать, что М. К. Сидоров оказался предтечей сталинской лагерной колонизации Крайнего Севера. Заметим в этой связи, что в Северной компании предусматривалось собственное судопроизводство.

По колониям должны ездить также судья и доктора. Недовольные решением судьи посылают вместе с ним, или прямо от себя в местное управление [Северной компании] жалобу, которая вместе с объяснительным ответом должна быть доставлена и разрешена без проволочки, – никак не далее трех месяцев от получения ее управлением. Недовольному решением местного управления предоставляется приносить жалобу комитету [Северной компании в С.-Петербурге], который и оканчивает навсегда всякий спор в течении не более трех месяцев безапелляционно и окончательно[1549].

Провинившихся перед Северной компанией колонистов предполагалось отправлять в находящиеся «в ведомстве и распоряжении компании» арестантские роты на Новой Земле, где преступникам надлежало «заниматься разработкой металлов из платы по 20 коп. в день»[1550].

Продвижению прожекта Северной компании М. К. Сидоров посвятил все последние годы своей деятельной жизни. Все его внимание сместилось в этот период к Мурманскому берегу, островам Кильден, Шпицберген, Вайгач, Колгуев и Новая Земля[1551]. Одновременно М. К. Сидоров прилагал немало усилий к «восстановлению» Печорского порта. Он по-прежнему ратовал за развитие полярного мореходства, но в основном в пространстве между указанными территориями. Дальнейшее освоение морского пути в Сибирь представлялось ему бесперспективным. Уже в 1874 году на основании полученных им данных М. К. Сидоров пришел к выводу, что «в Обском заливе не могут проходить до Обдорска такие морские суда, которые обыкновенно плавают по Океанам, и особенно по Ледовитому, и, следовательно, нельзя провозить сибирские товары в Европу»[1552]. Обустройство Обского залива для перегрузочных операций река – море было, как теперь хорошо понимал М. К. Сидоров, сопряжено со значительными расходами. 26 января 1874 года он писал по этому вопросу в Департамент торговли и мануфактур Министерства финансов: «Печорский залив в 6 раз меньше Обского залива. В течение 12 лет он исследован до того, что в устье Печоры начали уже ныне свободно проходить корабли с осадкою до 12 фут. Исследования Печорского залива, также наполненного мелями, и доставка леса с Печоры в Англию и в Кронштадт вовлекли Сидорова (М. К. Сидоров писал о себе в третьем лице. – М. А.) в громадные убытки до 1200000 рублей… Легко можно себе представить, каких потребует издержек исследование Обского залива и открытие там плавания! Чего будет стоить одна обстановка фарватера, который почти в 10 раз больше печорского, знаками от Обдорска до устья Ныды?»[1553] На рубеже 1870–1880-х годов несколько неудачных морских экспедиций к устью Енисея привели к отказу и так немногих компаний и капитанов от использования этого пути[1554]. В 1882 году правительство выдвинуло грандиозный проект соединения трех крупнейших водных бассейнов страны: Енисейского, Обь-Иртышского и Камско-Волжского посредством Обь-Енисейского (Кеть-Кассимского) канала[1555]. В первой половине 1880-х годов был выдвинут целый ряд частных прожектов, ставивших целью обеспечение экспорта сибирских товаров в обход Карского моря[1556]. А. М. Сибиряков попытался установить связь Сибири с Европой «по сю сторону Новой Земли», начиная с Хайпудырской губы, посредством разведанного им нового пути, названного Сибиряковским трактом[1557]. Деятельный иркутский промышленник надеялся получить в конечном итоге «водный путь, идущий от озера Байкала до Урала и оттуда… до Белого моря или устья Печоры»[1558]. В свою очередь, М. К. Сидоров считал необходимым в качестве одной из задач Северной компании проложить «по долинам Северного Урала между Оранцом на Печоре и Ляпиным на Сосьве… железную дорогу всего до 150 верст протяжения для вывоза в Европу через Печору и Кильдин произведений Сибири и Китая»[1559]. Однако его прожект Северной компании не встретил сочувствия в высших кругах. Дело заключалось не только в утопичности некоторых конкретных предложений М. К. Сидорова, но и в том, что модель торгово-промышленной компании, управляющей целым регионом и действовавшей как мини-государство, выглядела в это время уже, мягко говоря, анахронично. Настойчивые предложения М. К. Сидорова были, как тогда говорили, оставлены без внимания.

Заключение

О Василии Николаевиче Латкине и Михаиле Константиновиче Сидорове часто говорят как о деятелях, опередивших свое время. Если оценивать их прожекты по «оживлению» Севера Европейской России и Сибири с позиций сталинской программы освоения Арктики, то такое утверждение будет звучать вполне убедительно. Действительно, «ревнители Севера» предвосхитили базовые принципы советского подхода 1930-х годов к покорению обширного Евразийского Заполярья. Решающая роль государства, создание для освоения окраинных территорий суперорганизаций – монопольных структур под патронажем центральных властей – типа Главного управления Севморпути и Дальстроя[1560], ставка на современные передовые технологии, радикальная трансформация природного ландшафта соответственно производственным потребностям, интеграция индигенного населения в модернизационные проекты посредством социальной инженерии[1561], использование труда заключенных, синдром враждебного окружения и порождаемая им конспирологическая и геополитическая риторика и, наконец, опора на транспортную инфраструктуру – морской путь из Европы в Сибирь – как несущую конструкцию всего предприятия – все это мы находим в трудах первого поколения «ревнителей Севера». Совершенно неслучайно они были так популярны среди советских руководителей индустриализации Арктики.

Однако, если посмотреть на прожекты В. Н. Латкина и М. К. Сидорова из более близкой им перспективы – с точки зрения результатов промышленного освоения Севера России конца XIX – начала XX века, когда многие из поставленных, но проваленных ими целей были достигнуты созданными на рубеже столетий акционерными компаниями, то первые «ревнители Севера» будут выглядеть скорее аутсайдерами, чем «неуслышанными пророками». В самом деле, их прожектерство, то есть установка на извлечение ренты за счет получения от государства привилегий, субсидий и особого покровительства, стало анахронизмом еще до их рождения[1562]. Деятельность коммерческого товарищества «Стелла Поларе», построившего в 1903 году лесопильный завод в устье Печоры и открывшего оттуда регулярный лесной экспорт, основывалась на иных принципах. Его учредители и владельцы – купцы М. А. Ульсен, братья М. И. и Д. И. Вальневы, А. Ф. Шольц и др. – активно привлекали иностранный капитал, постоянно расширяли круг своих акционеров, входили в отстаивающие их интересы крупные предпринимательские объединения, такие как Союз архангельских лесопромышленников[1563], другими словами, они следовали тем рекомендациям либеральных экономистов, которые были категорически отвергнуты В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым в 1860-х годах.

Тогда как В. Н. Латкин и М. К. Сидоров пытались воспроизвести в своей деятельности модель торгово-промышленных компаний XVIII века – их идеалом были Ост-Индская и Российско-американская компании – и требовали для себя от правительства широких автономных полномочий, представители второго поколения «ревнителей Севера» (Н. В. Латкин, А. М. Сибиряков и др.) принимали правила игры складывавшегося имперского рынка и имперской бюрократической системы, дотянувшейся до самых отдаленных окраин страны, и тщательно готовили свои коммерческие проекты как в техническом, так и в юридическом отношении. Они фрахтовали или приобретали современные корабли, нанимали профессиональных, имеющих опыт арктического судоходства капитанов и заранее оформляли разрешительные документы, согласовывая свои планы с центральными и местными властями[1564]. По замыслу М. К. Сидорова, морской путь в Сибирь должен был стать каналом экспорта местной продукции – прежде всего открытого им графита – но вследствие того, что российские моряки долго не решались ходить этим путем, он был занят английскими, немецкими и норвежскими коммерсантами, использовавшими его для сбыта в Сибирь своих товаров. Точно так же как мечта о вывозе туруханского графита в Европу породила прожект морского пути в Сибирь, ее крах привел М. К. Сидорова к отказу от дальнейших усилий по развитию регулярного арктического судоходства. Энтузиазм и дерзновенность главного «ревнителя Севера» порой угасали столь же быстро, как и вспыхивали.

И все же В. Н. Латкин и М. К. Сидоров не были аутсайдерами. Точно так же как не были они и пророками. Они принадлежали своему времени и в полной мере воплотили в своей деятельности основные противоречия той эпохи, которую Карл Поланьи назвал «Великой трансформацией» и которая выразилась в институциональном расщеплении общества на экономическую и политическую сферы[1565]. Сопровождавший ее двойной процесс – становление рынка (в форме либерализации труда, торговли и механизма ценообразования) и противодействие ему (в форме различных протекционистских мер) – создавал контекст деятельности первого поколения «ревнителей Севера». Их прожектерство проистекало из духа меркантилизма, ключевая идея которого состояла в том, что «экономическая игра, и прежде всего торговля между нациями, это игра с нулевой суммой, в которой одни участники могут получить прибыль только за счет других»[1566]. Размышляя и действуя в этой логике, В. Н. Латкин разработал совместно с П. И. Крузенштерном прожект Печорско-Обской компании, который впоследствии безуспешно пытался воплотить М. К. Сидоров, в свою очередь сам разработавший прожект Северной компании, оставшийся, в отличие от первого, лишь на бумаге. Они были приверженцами имперского меркантилизма, который на примере Великобритании исчерпывающе охарактеризовал Дж. Мокир:

Имперский меркантилизм – безжалостная и суровая внешняя политика, осуществлявшаяся Великобританией на протяжении большей части XVIII в., – прежде всего представлял собой систему поиска ренты, в рамках которой британский налогоплательщик и потребитель платил за инфраструктуру и поддержку, позволявшие получать прибыль весьма малочисленной группе купцов и «набобов». В обмен на военную защиту и политику по исключению других игроков заинтересованные круги, наживавшиеся на этой системе, выделяли некую долю полученной прибыли на частичную компенсацию государственных расходов. Остальное оплачивалось налогоплательщиками. Влиятельные и богатые люди оказывались в выигрыше за счет потребителей и иностранцев. Содержание флота, защищавшего британские интересы за границей, вызывало рост национального долга, однако выгоды, проистекавшие из наличия колоний, в основном доставались относительно небольшой части общества[1567].

Нацеленность В. Н. Латкина и М. К. Сидорова на Север России как зону своих деловых интересов вызывала недоумение у их современников, но у этого, казавшегося многим безумным, выбора было рациональное основание. В. Н. Латкин и М. К. Сидоров рассчитывали получить в свое распоряжение богатые природными ресурсами никем «не занятые» территории. В отличие от других территорий империи ее северные окраины в начале деятельности В. Н. Латкина и М. К. Сидорова даже не входили в круг «коренных» российских земель, но составляли ее периферию, наряду с другими имперскими окраинами. Интерес имперского центра к своим северным владениям развивался постепенно и неравномерно, то нарастая, то убывая, в зависимости от изменчивой конъюнктуры. Важнейшим фактором, формирующим подходы петербургской администрации, военных элит и обслуживающих их интеллектуалов к имперской северной периферии, была доминирующая в каждый конкретный исторический период организующая оптика властного взгляда[1568]. В рамках камералистского проекта XVIII – первой половины XIX века северные пределы империи были описаны, закартографированы и инвентаризированы. В рамках русского националистического проекта консолидации нации внутри империи второй половины XIX – начала XX века, предполагавшего переосмысление и «присвоение» различных частей имперского пространства как «русской национальной территории»[1569], прошлое и будущее северных окраин было переосмыслено так, что, прежде считавшиеся дикими и захолустными, они стали восприниматься более русскими, чем внутренние губернии России[1570], а их русское население – одной из самых надежных опор монархии Романовых[1571]. Ключевую роль в этом процессе сыграли «ревнители Севера».

Во второй половине 1860-х годов В. Н. Латкин и М. К. Сидоров выступили как яркие публицисты и общественные деятели, провозгласившие своей целью отстаивание интересов Севера России. Их деятельность на этом направлении выражала собой отмеченную Ханной Арендт характерную для эпохи грюндерства «тенденцию превращать бизнес в политический вопрос и отождествлять экономические интересы сравнительно небольшой группы с национальными интересами как таковыми»[1572]. Поэтому, хотя отправной точкой их рассуждений были достаточно локальные сугубо деловые вопросы, выдвинутая ими программа освоения российской северной периферии предлагала гораздо более широкое видение проблем международного положения, внутренней политики и экономического развития страны. Характерные для русского купечества того времени принципы меркантилизма с присущим ему стремлением к монополизации В. Н. Латкин и М. К. Сидоров представляли как единственно возможную основу «самостоятельной русской торговли». Посредством предложенной ими государственно-корпоративной системы «ревнители Севера» хотели ни много ни мало переиграть историю: по их замыслу Россия должна была повторить путь Англии, который та прошла с момента принятия Навигационного акта 1651 года. Даже если бы в России второй половины XIX века был принят аналогичный документ, вряд ли он мог бы быть реализован с тем же успехом. Ведь дело заключалось не в одном Навигационном акте, но в тех уникальных условиях английской истории, которые сложились в XVII веке и сделали возможным осуществление программы Кромвеля[1573]. В этом отношении В. Н. Латкин и М. К. Сидоров напоминают тех религиозных фундаменталистов, которые, используя современную технику, стремятся вернуть мир в досовременный «золотой век». Точно так же и «ревнители Севера», ратуя за продвижение капиталистической промышленности, ставили своей целью «развить ее [отечественную промышленность] до такого положения, чтоб она совершенно освободилась от иностранной зависимости»[1574], что в представлениях В. Н. Латкина и М. К. Сидорова означало восстановление воображаемой ими эпохи «благосостояния» Северного края и «значительности [его] жителей»[1575], и шло вразрез с общемировой тенденцией к росту глобализации и взаимозависимости[1576].

«Ревнители Севера» позиционировали себя как «практиков», далеких от «теоретических» дискуссий. В то же время их протекционистская программа, антииностранная риторика и склонность объяснять свои неудачи тайными происками англичан сближали В. Н. Латкина и М. К. Сидорова с консервативными националистами, группировавшимися вокруг издателя влиятельного «Русского вестника» М. Н. Каткова. Знакомство с течениями общественной жизни, ее прагматикой и риторикой помогало «ревнителям Севера» перевести содержание своих коммерческих прожектов на общественно-политический язык, связывать свои деловые инициативы с актуальной повесткой, основными пунктами которой в рассматриваемый период были: пути экономического развития страны, полемика вокруг либеральных реформ и обострившийся в связи с Польским восстанием 1863 года «русский вопрос». Подъем национализма в Западной Европе того времени и конфликт сначала с польским, а затем и с другими национальными движениями в самой Российской империи способствовали актуализации националистических мотивов и чувств в российском общественном мнении[1577]. В. Н. Латкин и М. К. Сидоров использовали националистическую политическую и экономическую повестку как способ интеграции Севера Европейской России и Сибири в европейскую метрополию. Они призывали к проведению протекционистской экономической политики ради ускорения развития региона и личного обогащения. Лозунгом «ревнителей Севера», который они провозглашали во всех своих выступлениях по вопросам экономического развития страны в печати и в различных научных и деловых собраниях, был «Субсидии и протекционизм!». У оппонировавших им либеральных экономистов (И. В. Вернадский, А. М. Наумов), исходивших из представления о международной торговле как игре с положительной суммой, была своя панацея: «Кредиты и свободная торговля!» При этом, как справедливо заметил Б. Ганичев, ни одна из сторон не оспаривала необходимость модернизации страны, но предлагала для этого собственные средства[1578]. Вместе с тем, эксплуатируя риторику внешнеполитической безопасности, «ревнители Севера» пытались дискредитировать своих критиков, минимизировать конкуренцию со стороны иностранных предпринимателей и получить от правительства налоговые преференции и субсидии. Местные коммерческие интересы и конфликты возводились таким образом до уровня национальных интересов России, которые, в свою очередь, должны были получить конкретное денежное выражение в виде нормы прибыли отдельных «национально мыслящих» предпринимателей. В целом «ревнителям Севера» не удалось монетизировать свой национализм, но сформулированная ими последовательная риторика национального экономического изоляционизма остается востребованной в России и по сей день.

При этом для самих «ревнителей Севера» первого поколения их националистическая риторика была в значительной степени инструментальной. Лучше всего это видно на примере главного прожекта М. К. Сидорова – морского пути из Европы в Сибирь. Ради экспорта в Европу открытого им туруханского графита он был готов сотрудничать с кем угодно. Его рекрутинговая компания по привлечению специалистов к открытию морского пути в Сибирь являлась ярким примером налаживания взаимодействия между сегментами имперской и трансимперской периферии в рамках частного коммерческого проекта. Окно возможностей для предприимчивого промышленника открыли Великие реформы 1860-х годов, запустившие процесс чрезвычайно динамичной и многоплановой трансформации империи, в который постепенно вовлекались и самые отдаленные, в том числе северные, «окраины». Но если дельцы, подобные М. К. Сидорову, воспринимали их как источник обогащения, то имперский центр относился к своим обширным северным владениям скорее как к бремени и не соглашался вкладываться в их развитие. Поэтому транспортное освоение имперских северных «окраин» осуществлялось за счет ресурсов других имперских и зарубежных «окраин»: профинансированные сибирским золотом, исследовательские и коммерческие морские экспедиции управлялись и комплектовались специалистами из Великобритании, Объединенных королевств Швеция и Норвегия, Финляндии, Лифляндии и Эстляндии. В данном случае М. К. Сидоров выступал как «имперский посредник»[1579]. В зависимости от текущего положения вещей он мог призывать своих норвежских партнеров «не упускать из рук этого дела [плавания в Сибирь]» или требовать от российского правительства защитить Карское море от проникновения норвежцев. Его метания от широкого международного сотрудничества к опоре исключительно на собственные силы определялись лишь тем, какой вариант в данном случае способствовал достижению коммерческой выгоды.

Однако именно алармистская националистическая риторика «ревнителей Севера» нашла в начале 1880-х годов отклик в высших правящих кругах Российской империи. Ирония заключалась в том, что, когда имперский центр пересмотрел свое отношение к северным «окраинам» в сторону их закрепления под властью российской короны, крупные частные инициативы на этом направлении, вроде образования монополий, сделались ему совершенно неинтересны. Государство брало дело в свои руки, ставя первостепенной задачей «национализацию» морского пути в Сибирь. Не в последнюю очередь поэтому предложение М. К. Сидорова о создании Северной компании было отвергнуто. Иначе говоря, риторическая игра М. К. Сидорова обернулась против него самого. И хотя вплоть до 1920-х годов на вопрос о том, существует ли морской путь в Сибирь, у экспертов не было однозначного ответа, имперский центр пристально следил за тем, чтобы этот путь не был апроприирован иностранными судоходными компаниями. Подводя итоги тридцатилетнего плавания Северным морским путем, известный гидрограф и исследователь Арктики Л. Л. Брейтфус отметил:

С 1874 по 1904 год было 87 плаваний из Европы в Сибирь и 42 плавания из Сибири в Европу, всего же между Европою и Сибирью совершено 129 плаваний… Из 87 судов, шедших из Европы в Сибирь, благополучно дошло до назначения 60, вернулось с пути, встретя льды, или потерпев легкие аварии, 22, погибло 5. Из 42 судов, вышедших из Сибири в Европу, дошло 36, погибло 6; в том числе 3 построенных в Сибири и недостаточно снаряженных.

Таким образом, из 129 плаваний, предпринятых между Европой и Сибирью, благополучно окончились 96 или 74 %, не дошло до назначения 33 судна, из коих погибло ото льдов и незнания фарватера 11 или около 8 %. Рассматривая эти цифры и принимая во внимание тяжелые условия этих плаваний, надо удивляться такому малому проценту неудачных компаний[1580].

Серьезным препятствием для прохождения кораблей являлись сложная ледовая обстановка и «отсутствие на сибирском побережье портов, оборудованных для перегрузок, а также хороших речных пароходов и барж для транспорта грузов вверх по рекам», что увеличивало «риск торговых экспедиций и ослабляло пыл коммерсантов»[1581]. Другой, не менее важной преградой для развития морской торговли была позиция «сибирского и его старшего брата – российско-нижегородского купечества», боявшегося ослабления своей роли монополиста сибирского рынка бытовых товаров[1582]. Здесь расхождение экономических интересов центра и региона проявлялось особенно отчетливо[1583]. Как часто бывает в подобных случаях, коммерческий интерес рядился в патриотические одежды. В ответ на обвинение в капитуляции перед иностранцами сторонники развития морского сообщения заявляли: «Если сами русские не в состоянии были до сих пор вывести Сибирь из состояния экономической спячки и застоя, то позволим по крайней мере иностранцам указать нам путь, способный поднять Сибирь до высоты, соответствующей ее производительным силам»[1584]. Такие представители «ревнителей Севера», как А. М. Сибиряков и С. В. Востротин, поддерживали этот подход и выступали за международное освоение Арктики. Их главным оппонентом был известный военно-морской деятель, полярный исследователь, один из создателей ледокола «Ермак», такой же, как и они, страстный «ревнитель Севера», вице-адмирал С. О. Макаров[1585]. Отстаивая первенство М. К. Сидорова в открытии морского пути в Сибирь, он ратовал за «укрепление» российских позиций в Арктике, ее освоение исключительно собственными силами. С. О. Макарова глубоко возмущало то обстоятельство, что «моряки других наций продолжают работать у наших берегов и заполнять их иностранными именами исследователей, трудящихся на этой почве»[1586].

В отличие от В. Н. Латкина и М. К. Сидорова, действовавших в период подъема фритредерства, С. О. Макаров приступил к своим северным проектам в условиях разворота к протекционизму[1587]. Его отчет министру финансов С. Ю. Витте об осмотре летом 1897 года морского пути на Обь и Енисей поспособствовал распространению в 1899 году на устья сибирских рек таможенного тарифа 1891 года[1588], ставки которого, по словам одного сибирского публициста, для торговли Северным морским путем были «страшнее полярных льдов»[1589]. По оценке С. В. Востротина, пожалуй несколько преувеличенной, введение на сибирском побережье общероссийского таможенного тарифа «окончательно убило торговые сношения через Карское море»[1590]. Оттесняя иностранных предпринимателей от устьев сибирских рек, С. О. Макаров руководствовался и личными интересами. Подобно тому как в 1858 году П. И. Крузенштерн образовал товарищество с В. Н. Латкиным для экспорта леса с Печоры, сорок лет спустя, в 1898 году, С. О. Макаров подписал договор с красноярским купцом 2-й гильдии М. Д. Шарыповым, золотопромышленником и пароходовладельцем, об экспорте леса с Енисея. М. Д. Шарыпов заключил соответствующий контракт с Министерством государственных имуществ. Примечательно, что, будучи не удовлетворенными четырехлетним сроком контракта, компаньоны пытались увеличить его, «по примеру вывоза леса с реки Печоры до 13 лет»[1591], то есть прямо ссылались на опыт своих предшественников. В отличие от Печорско-Обской компании, представлявшей собой Высочайше пожалованную монополию, енисейское предприятие было оформлено как госзаказ. В этом деле С. О. Макарову повезло еще меньше, чем В. Н. Латкину и П. И. Крузенштерну. Экспедиция 1899 года за сибирским лесом на Енисей окончилась полным провалом, после чего товарищество С. О. Макарова и М. Д. Шарыпова распалось[1592].

На рубеже веков у ориентированных на экспортные операции сибирских предпринимателей появилась дополнительная причина связать свои надежды с мечтой М. К. Сидорова о регулярном торговом мореплавании в Сибирь. Исходя из интересов хлебопроизводителей центральных районов страны, в 1896 году правительство установило Челябинский тарифный перелом – особый железнодорожный тариф на провоз зерна с востока на запад, – сделавший вывоз хлеба из Сибири крайне невыгодным[1593]. На тот момент Челябинск являлся единственными железнодорожными «воротами Сибири», и их фактическое закрытие для второго по важности сибирского экспортного продукта[1594] заставило сибирских производителей ходатайствовать перед Министерством финансов о привлечении к устьям Оби и Енисея иностранных судов[1595]. Помимо экспорта своей продукции, сибирские деловые и общественные круги были заинтересованы в импорте зарубежного промышленного оборудования и сельскохозяйственной техники, что шло вразрез с проводимой правительством политикой индустриализации страны. Кроме того, С. Ю. Витте неоднократно подчеркивал недопустимость того, чтобы «наши реки и порты, наши берега и наши моря находились под иностранным влиянием»[1596].

Базовым принципом выстраиваемой им «национальной экономической системы» был протекционизм, который, по словам К. Поланьи, всюду создавал твердый панцирь для образующегося под ним нового социального организма – нации[1597]. Понятие нации было призвано снять или хотя бы до некоторой степени примирить внутриимперские противоречия и, в частности, стушевать конфликты между центром империи и ее окраинами. В роли арбитра выступало правительство, согласно С. Ю. Витте, лишь одно способное «давать отечественной промышленности, посредством нашего законодательства, направления, согласно с собственными национальными интересами»[1598]. Вследствие такого подхода российский протекционизм конца XIX – начала XX века приобретал характерную двойственность: он покровительствовал, с одной стороны, национальной экономике перед лицом мировой, а с другой – центральнороссийской промышленности перед лицом «окраин». Пересмотреть свое отношение к «вопросу о торговле морским путем Европы с Сибирью» столичные власти заставили в итоге не требования сибирских предпринимателей, а имперские амбиции Японии.

Русско-японская война 1904–1905 годов со всей наглядностью продемонстрировала неспособность Транссибирской магистрали справиться с перевозками военного времени и неэффективность переброски военного флота с Балтики на Тихий океан через Суэцкий канал и вокруг Африки. Переломным моментом в развитии государственной политики по отношению к Северному морскому пути стал процитированный выше доклад Л. Л. Брейтфуса на общем собрании ИОДСРТМ 19 марта 1904 года. От докладчика ожидали ответ на вопрос, в какой мере и при каких условиях северо-восточный проход может быть использован для снабжения Дальнего Востока, а также для переброски туда военного флота. Ответ был категоричным: «При настоящем низком уровне наших знаний – как северного побережья Сибири, так и омывающего его Ледовитого океана – мы не в праве, вообще, ответить что-либо на этот вопрос»[1599]. Незнание российскими моряками собственного сибирского побережья было общим местом критической публицистики в предшествующие годы, однако только во время Русско-японской войны необходимость решения этой проблемы была осознана имперским центром как стратегическая задача. Основная идея доклада Л. Л. Брейтфуса заключалась в том, что «до тех пор, пока главнейшие этапы по северо-восточному проходу не будут оборудованы телеграфами, портами-убежищами и угольными складами, а главное, пока не будут сделаны промеры, фарватер и берега обставлены маяками и знаками, а также издана лоция этого 3000 мильного берега, до тех пор этот путь не может иметь решительно никакого практического значения не только для военного флота, но даже и для коммерческого»[1600].

Созданная для обсуждения доклада Л. Л. Брейтфуса комиссия ИОДСРТМ под председательством известного исследователя Карского моря и сибирского побережья полковника А. И. Вилькицкого впервые предложила рассчитанный на три года план комплексного исследования северо-восточного прохода. Помимо прочего, проект предусматривал создание 16 постоянных научно-исследовательских станций в Северном Ледовитом океане. В марте 1905 года на особом правительственном совещании впервые было принято решение об «установлении правильного сообщения через Карское море». В условиях тяжелого военного положения правительство было готово использовать любой шанс для преодоления транспортного кризиса. На реализацию задачи было отпущено 8 000 000 рублей. На строительство второй колеи Транссиба тогда же было выделено 10 000 000 рублей. Таким образом, морской путь в Сибирь был приравнен по значимости к Транссибу[1601]. В августе 1905 года караван из 22 транспортных судов под командованием военного гидрографа, исследователя Арктики И. С. Сергеева благополучно прошел маршрут от Мурманска до Енисейска, доказав тем самым эффективность морских поставок за Урал. Важно заметить, что успех экспедиции был обеспечен привлечением к ее организации таких видных исследователей Севера и общественных деятелей, как С. В. Востротин, Дж. Виггинс, А. И. Вилькицкий и др.[1602]

Однако в 1906 году на состоявшемся в Иркутске Особом совещании о путях сообщения в Сибири идея морского сообщения была отвергнута в пользу старого проекта единой водной сибирской магистрали от Урала до Тихого океана с последующим соединением с речной сетью Европейской России. Предполагалось, что такая магистраль может быть построена к 1920 году[1603]. Система водных каналов рассматривалась как эффективная альтернатива железнодорожным и морским путям. Поддержанный иркутским Особым совещанием проект транссибирской водной магистрали был частью одобренной Государственной думой масштабной программы нового министра путей сообщения С. М. Рухлова «по улучшению и развитию водяных сообщений Империи»[1604]. Напомним, что в последние годы жизни сам М. К. Сидоров, разочаровавшись в возможностях арктического судоходства, увлекся проектированием каналов через полуостров Ямал[1605]. В то же время сибирские коммерсанты выступали за восстановление регулярного торгового мореплавания в Европу по Карскому морю[1606]. Между приверженцами «морского» и «речного» подходов развернулась острая борьба за поддержку властей и привлечение государственного финансирования. Современник замечал, что «сторонников первого [подхода] является больше, чем второго, но у второго являются еще авторитетные враги»[1607].

Самый громкий голос в группе поддержки транссибирской водной магистрали, общественный деятель, полярный путешественник, художник А. А. Борисов призывал вернуться на «путь Ермака»:

Не забудьте, что он [Ермак] жил во времена Ивана Грозного, когда нашему судоходству и умению управляться в море удивлялись даже англичане и голландцы: Баренц, Най и его современники, но, невзирая на это, Ермак предпочел свои силы направить не морем к устью Оби, а водной системой рек и победил Сибирь. Мы же, напротив того, долго и тщетно искали и ищем пути морем там, где не надо искать, и потому не можем всецело властвовать ею. Мы забыли пути Ермака![1608]

В публицистике А. А. Борисова были собраны все основные доводы против «морского пути в Сибирь». Во-первых, А. А. Борисов считал Карское море несудоходным. Результаты экспедиций зависели, по его мнению, исключительно от случайного стечения обстоятельств. Поэтому использование Северного морского пути могло принести коммерсантам как крупную прибыль, так и разорение. В любом случае осуществляемую в таких обстоятельствах торговлю нельзя было назвать «правильной». Во-вторых, даже при благополучном прохождении морской части маршрута коммерсанты сталкивались с серьезными трудностями на речном участке пути – не оборудованном знаками, не обеспеченном лоцманами и, как, например, Обский путь, просто опасном в силу сложных навигационных условий. В-третьих, все усилия по прохождению Северного морского пути нередко сводились на нет из-за отсутствия портовой инфраструктуры в его конечных точках, когда грузы приходилось «сгружать» в воду, а затем, на другой год, после вскрытия реки извлекать при помощи водолазов. В-четвертых, серьезные сомнения вызывала рентабельность перевозок Северным морским путем, даже если они осуществлялись в срок. В-пятых, как и многие его современники, в том числе и сторонники идеи Северного морского пути, А. А. Борисов весьма скептически оценивал возможности ледоколов. Подвергнув критическому разбору отчет Северной морской экспедиции Министерства путей сообщения на Енисей 1905 года под руководством А. И. Вилькицкого, А. А. Борисов заключал: «Люди пропагандируют то, чему сами не могут верить»[1609]. По мнению самого А. И. Вилькицкого, перспективы морского сообщения с Сибирью выглядели вовсе не так мрачно. Он утверждал, что при надлежащей организации Северного морского пути, подразумевавшей установление навигационных знаков, телеграфных станций и оборудование перегрузочных пунктов, плавание по нему не представит особых затруднений. В подтверждение своей правоты А. И. Вилькицкий ссылался на канадский опыт: «Гудзонов залив в худших условиях, между тем там же пароходство процветает»[1610].

В 1908 году в Государственную думу за подписью 34 депутатов-сибиряков был внесен законопроект «О порто-франко в устьях рек Оби и Енисея как мере оживления севера Сибири и установления Северного морского пути». С подачи Министерства торговли и промышленности он был отклонен как бессмысленный с точки зрения государственной выгоды. По утверждению министра И. П. Шипова, в течение всего существования беспошлинного ввоза этими льготами пользовались только иностранные предприниматели, основной целью которых было отнюдь не процветание Сибири, а «получение наживы за счет ввоза высоко-пошлинных товаров». Предложенный депутатами-сибиряками проект не гарантировал, что предусмотренные в нем льготы обеспечат интересы русского торгового мореплавания, а не будут служить, по выражению министра, «предметом аферы иностранцев и спекуляции подставных русских предприятий»[1611]. На следующий год морской министр вице-адмирал С. А. Воеводский отклонил предложение норвежского полярного исследователя, участника Норвежской полярной экспедиции под руководством Ф. Нансена на корабле «Фрам» (1893–1896) Сигурда Скотта-Хансена об учреждении пароходной компании для установления регулярных рейсов между Норвегией и Сибирью через Карское море на том основании, что предоставление норвежской стороне запрашиваемых ею льгот «навсегда устранит возможность развития русского торгового флота в наших северных водах и вместе с тем даст сильный импульс для развития Норвежского пароходства, [тогда как] льготы, просимые Норвежской компанией столь велики, что является предположение нельзя ли создать на тех же условиях русскую пароходную компанию для вывоза продуктов производства Сибири»[1612].

В столкновении сибирских деловых и общественных кругов, с одной стороны, и российского правительства – с другой, по вопросу о морском пути в Сибирь проявилась принципиальная разница их позиций. Целью Петербурга было политическое закрепление России в Арктике[1613]. Если сибирские деятели по-прежнему воспринимали Северный морской путь как открытую международную магистраль, то имперский центр рассматривал его как свою, «естественную монополию». При этом в Петербурге высказывались серьезные опасения по поводу возможных столкновений в высоких северных широтах «русских интересов» с интересами Германии, Норвегии и Англии[1614]. Накануне Первой мировой войны российским правительством были предприняты серьезные усилия «по организации регулярных рейсов под русским флагом в устье Оби и Енисея»[1615]. В 1911 году в Государственную думу поступил законопроект за подписью трех министров – путей сообщения, морского и внутренних дел – об обустройстве морского пути к устьям Оби и Енисея[1616]. На следующий год в Архангельске, на о. Вайгач и Новой Земле были установлены станции беспроволочного телеграфа. В 1910–1915 годах под руководством Б. А. Вилькицкого были проведены гидрографические исследования Северного Ледовитого океана. Все это позволяло сибирским деятелям надеяться, что «прежнее пренебрежительное и даже, более того, враждебное отношение правительства к организации морского пути из Центральной Сибири в Европейскую Россию и страны Западной Европы сменяется, как будто, отношением более благожелательным»[1617]. Правительственные меры в сочетании с новым подъемом частной инициативы по освоению Северного морского пути должны были, как ожидалось, «открыть наконец тугую пробку, запиравшую наш север»[1618].

Менее чем за полвека идея морского пути в Сибирь, возникшая как частная инициатива для решения локальной коммерческой задачи – вывоза в Европу «сидоровского графита», трансформировалась в крупный государственный проект, достигший своего максимального размаха в 1930–1940-х годах. В отличие от множества других прожектов этот в итоге был реализован, воплотив самые смелые мечты «ревнителей Севера». Изобретенный М. К. Сидоровым морской путь в Сибирь представлял собой до некоторой степени, выражаясь словами Ульриха Шмида, «перформанс, позволяющий посредством самоинсценирования реализовать свою риторическую цель»[1619]. Его дискурсивное оформление было неразрывно связано с национализацией имперской северной периферии. Иначе говоря, открытие и установление сообщения с Сибирью через Карское море было частью политики, структурирующей неоднородное, поляризованное по линии «коренная Россия» – «окраины» имперское пространство. При этом Северный морской путь всегда был международным предприятием, что вызывало тревогу имперского центра и порождало риторические игры, проанализированные в настоящем исследовании.

Избранная библиография

Архивные источники

Российский государственный исторический архив (РГИА), Санкт-Петербург

Ф. 91. Вольное Экономическое общество

Ф. 1050. Сидоров М. К.

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), Москва

Ф. 133. Канцелярия министра (1870–1917 гг.)

Ф. 155. II Департамент (Департамент внутренних сношений). «Север» (1832–1917 гг.)

Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ), Санкт-Петербург

Ф. 14. Крузенштерн И. Ф., адмирал, Крузенштерн П. И., вице-адмирал, Крузенштерн П. П., капитан-лейтенант, Крузенштерн А. И., камергер

Ф. 17. Макаров Степан Осипович, вице-адмирал

Ф. 146. Воинская морская комиссия

Ф. 162. Морской учебный комитет Морского министерства

Ф. 402. Гидрографический департамент Морского министерства

Ф. 410. Канцелярия Морского министерства

Ф. Р-190. Учебно-строевое управление УВМС РККА

Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук (СПбФ АРАН), Санкт-Петербург

Ф. 270. Сидоров М. К.

Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ), Москва

Ф. 120. Катков М. Н.

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), Санкт-Петербург

Ф. 550. Основное собрание рукописной книги

Ф. 531. Норов А. С.

Государственный архив Архангельской области (ГААО), Архангельск

Ф. 1. Канцелярия архангельского губернатора

Собрания законов, документов и литературных памятников

Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. Т. 5: XIII век. СПб., 1997.

Катымановъ А. И. Краткая лътопись Енисейскаго уъзда и Туруханскаго края Енисейской губернiи 1594–1893 годъ. Красноярск, 2016.

Космологические произведения в книжности Древней Руси: В 2 ч. Ч. II. Тексты плоскостно-комарной и других космологических традиций. СПб., 2009.

Памятники литературы древней Руси XIV – середины XV века / Сост. и общ. ред. Л. А. Дмитриева, Д. С. Лихачева; вступ. ст. Д. С. Лихачева; подбор ил. О. А. Белобровой. М., 1981.

Повесть временных лет / Пер. с древнерус. Д. С. Лихачева, О. В. Творогова; коммент. и статьи А. Г. Боброва, С. Л. Николаева, А. Ю. Чернова, А. М. Введенского, Л. В. Войтовича, С. В. Белецкого. СПб., 2012.

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). 1649–1825. СПб., 1830–1851.

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). 1825–1881: Собр. 2. СПб., 1830–1885.

Полное собрание русских летописей. Т. 29 / Отв. ред. акад. М. Н. Тихомиров. М., 1965.

Проект Ломоносова и экспедиция Чичагова. СПб., 1854.

Протоколы заседаний Конференции имп. Академии наук с 1725 по 1803 г. Т. II. СПб., 1899.

Протоколы заседаний Конференции имп. Академии наук с 1725 по 1803 г. Т. III. СПб., 1899.

Романтическая Финляндия: Антология / Отв. ред. Н. А. Дроздов. Сост. и коммент. В. Э. Вацуро, Н. А. Дроздов, Е. Я. Курганов. Helsinki, 2025.

Русская Историческая библиотека Издаваемая Археографическою комиссиею. Т. II. СПб., 1875.

Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. По поручению министра иностранных дел составил Ф. Мартенс. Т. XII. Трактаты с Англией. 1832–1895. СПб., 1898.

Устюжский Летописный Свод: (Архангелогородский Летописец) / Подготовка к печати и ред. К. Н. Сербиной; Акад. наук СССР. Ин-т истории. Ленингр. отд-ние. М.; Л., 1950.

Экспедиция Беринга: Сб. документов / Подготовил к печати А. Покровский; Гл. арх. упр. НКВД СССР. М., 1941.

To Siberia and Russian America: Three Centuries of Russian Eastward Expansion. Vol. 1. Russia’s Conquest of Siberia 1558–1700. Portland, 1985.

Материалы, справочная и статистическая информация

Архангельский сборник или Материалы для подробного описания Архангельской губернии, собранные из отдельных статей, помещенных в разное время в Архангельских губернских ведомостях: В 6 ч. Ч. 1: Общее и частное описание Губернии в естественном статистическом и административном отношениях. Кн. 2. Архангельск, 1865.

Источники, послужившие для составления статистических материалов, относящихся к Северному морскому пути. Екатеринбург, 1919.

Материалы для истории Академии наук. СПб., 1890.

Материалы по изучению Пермского края. Вып. IV. Пермь, 1911.

О торговых сношениях Сибири, морским путем, с иностранными портами. СПб., 1879.

Описание Российской империи в историческом, географическом и статистическом отношениях с картами губернии, планами городов и рисунками. Кн. II. Архангельская губерния. СПб., 1845.

Памятная книжка для Архангельской губернии на 1861 год. Архангельск, 1861.

Сборник материалов для истории рода Челищевых: Посмерт. труд Николая Андреевича Челищева. СПб., 1893.

Список купцов 1-й гильдии, иностранных гостей, купцов 2-й и 3-й гильдии и биржевых маклеров, производящих дела на С-Петербургской бирже, с показанием города, по коему записаны, а равно фирмы под коей торгуют и места их жительства. СПб., 1833.

Справочная книжка Архангельской губернии. Архангельск, 1850.

Статистическия сведения о фабриках и заводах экспонентов, получивших награды на мануфактурной выставке 1861 г. СПб., 1862.

Mercantile Navy List and Maritime Directory for 1865. L., 1865.

Отчеты об экспедициях, путешествиях и выставках (в хронологическом порядке)

Записки русских путешественников XVI–XVII вв. М., 1988.

Северные ворота России. Сообщения путешественников XVI–XVIII веков об Архангельске и Архангельской губернии. М., 2009.

Бегунов Ю. К. Новонайденное «Путешествие» по Русскому Северу начала XVIII века («Диурналы» и письма Матвея Жданова) // XVIII век. Сборник / Отв. ред. А. М. Панченко. СПб., 1991. С. 233–243.

Новицкий Г. И. Краткое описание о народе остяцком, сочиненное Григорием Новицким в 1715 году. СПб., 1884.

Крафт Г. В. Подлинное и обстоятельное описание построенного в Санкт-Петербурге в январе месяце 1740 года Ледяного Дома и всех находившихся в нем домовых вещей и уборов с приложенными при том гридорованными фигурами, также и некоторыми примечаниями о бывшей в 1740 году во всей Европе жестокой стуже. [Санкт-Петербург], 1741.

Румовский С. Я. Наблюдения явления Венеры в Солнце в Российской империи в 1769 году. СПб., 1771.

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина по разным провинциям Российскаго государства. Ч. III. Путешествия академика Ивана Лепехина в 1771 году. СПб., 1780.

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина по разным провинциям Российскаго государства. Ч. IV. Путешествия академика Ивана Лепехина в 1772 году. СПб., 1805.

Зуев В. Ф. Материалы по этнографии Сибири XVIII века. (1771–1772). М.; Л., 1947.

Сохе W. Travels into Poland, Russia, Sweden, and Denmark: Interspersed with Historical Relations and Political Inquiries. L., 1785.

Челищев П. И. Путешествие по Северу России в 1791 году: Дневник П. И. Челищева. СПб., 1886.

Литке Ф. П. Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан, совершенное по повелению императора Александра I, на военном бриге «Новая Земля» в 1821, 1822, 1823 и 1824 годах флота капитан-лейтенантом Федором Литке. СПб., 1828.

Литке Ф. П. Четырехкратное путешествие в Северный ледовитый океан на военном бриге «Новая Земля» в 1821–1824 годах. М., 1948.

Рейнеке М. Ф. Описание города Колы, в Российской Лапландии. СПб., 1830.

Путешествие Александра Кастрена по Лапландии, Северу России и Сибири: 1834–1844, 1845–1849. М., 1860.

Reise nach dem Nordosten des europaischen Russlands, durch die Tundren der Samojeden, zum Arktischen Uralgebirge, auf Allerhochsten Befehl fur den Kaiserlichen botanischen Garten zu St. Petersburg im Jahre 1837 ausgefuhrt / Von Alexander Gustav Schrenk. Dorpat, 1848–1854.

Шренк А. И. Путешествие к северо-востоку Европейской России через тундры самоедов к Северным Уральским горам в 1837 г. СПб., 1855.

Keyserling A., Krusenstern P. Wissenschaftliche Beobachtungen auf einer Reise in das Petschora-Land, im Jahre 1843. SPb., 1846.

Латкин В. Н. Дневник Василия Николаевича Латкина, во время путешествия на Печеру, в 1840 и 1843 годах. СПб., 1853.

Миддендорф А. Ф. Путешествие на север и восток Сибири. СПб., 1860.

Северный Урал и береговой хребет Пай-Хой: исслед. Экспедиции, снаряж. Имп. Рус. геогр. о-вом в 1847, 1848 и 1850 годах. Т. 2 / Сост. нач. Урал. экспедиции Dr. Э. Гофманом. СПб., 1856.

Максимов С. В. Год на Севере. Архангельск, 1984.

Максимов С. В. Год на Севере. М., 1890.

Максимов С. В. Год на Севере. СПб., 1871.

Максимов С. В. Год на Севере. Т. I. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859.

Максимов С. В. Год на Севере. Т. II. Поездка по северным рекам. СПб., 1859.

Максимов С. В. Край крещенного света. Мерзлая пустыня, или Повесть о диких народах, кочующих с полуночной стороны России. СПб., 1865.

Максимов С. В. Литературные путешествия. М., 1986.

Описание путешествия императора Александра II в город Архангельск и в Соловецкую обитель в 1858 году. [после 1858].

Арсеньев И. А. Выставка Императорского Вольного экономического общества 1860 года. СПб., 1860.

Кушелевский Ю. И. Путевые записки, веденные во время экспедиций 1862, 1863 и 1864 г., предпринятых для открытия сухопутного и водяного сообщения на севере Сибири от реки Енисея через Уральский хребет до р. Печоры Ю. И. Кушелевским. Тобольск, 1864.

Кушелевский Ю. И. Северный полюс и земля Ямал. Путевые записки. СПб., 1868.

Оленников Н. Промышленность Печорского края: (Извлеч. из отчетов и зап. по поездке на Печору, подан. учредителями Печор. лес. т-ва). СПб., 1865.

Руководство для плавания к устью реки Печоры. СПб., 1870.

Крузенштерн П. И. Путешествия П. И. Крузенштерна к Северному Уралу в 1874–76 годах: для исследования водяного сообщения между притоками Печоры и Оби. СПб., 1879.

Норденшельд А. Э. Экспедиция к устьям Енисея в 1875 и 1876 гг. со статьей адъюнкт-профессора зоологии Упсальского университета Г. Тэля о плавании его по Енисею в 1876 г. СПб., 1880.

Даль Х. Описание двух экспедиций в реку Обь в 1876 и 1877 годах. М., 1877.

Элерц А. А. Описание плавания экспедиции барона Л. Кноп и Ко к устью реки Енисея в 1878 г. СПб., 1879.

Финш О., Брем А. Э. Путешествие в Западную Сибирь. М., 1882.

Яковлев П. В. Описание празднования юбилея 25-летней коммерческой деятельности в Москве Александра Константиновича Трапезникова 3-го ноября 1885 года. М., 1886.

Сиденсер А. К. Описание Мурманского побережья. СПб., 1909.

Макаров С. О. Отчет вице-адмирала Макарова об осмотре им летом 1897 года, по поручению министра финансов С. Ю. Витте, морского пути на реки Обь и Енисей. СПб., 1898.

Макаров С. О. «Ермак» во льдах. Описание постройки и плавания ледокола «Ермак» и свод научных материалов, собранных в плавании. СПб., 1901.

Жамцарано Ц. Ж. Путевые дневники, 1903–1907 гг. Улан-Удэ, 2001.

Опубликованные сочинения и доклады «Ревнителей Севера»

Беседы о Севере России в 3 Отделении Императорского Вольного экономического общества по докладам: В. Л. Долинского (1, 4, 5 и 6-й); В. Н. Латкина (2-й) и М. К. Сидорова (3-й). СПб., 1867.

Колмогоров Г. В. О морской торговле Сибири прямо с Западною Европою. СПб., 1857.

Крузенштерн П. И. О положении промышленности в Печорском крае. 1879.

Латкин В. Н. О наших промышленных делах. СПб., 1866.

Латкин В. Н. Ответ на статью, помещенную в «Нашем времени» по вопросу о Печерском крае. СПб., 1862.

Митрополова Е. С. Нужен ли нам крейсер в Северном океане для охранения и развития там русской промышленности и торговли. СПб., 1883.

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Мордовцев Д. Л. Афоризмы. СПб., 1886.

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Отечественные записки. 1877. № 10. С. 399–434.

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Отечественные записки. 1877. № 11. С. 139–164.

Сибиряков А. М. К вопросу о внешних рынках Сибири. Тобольск, 1894.

Сидоров М. К. Картины из деяний Петра Великого на Севере. СПб., 1872.

Сидоров М. К. Проект купца Сидорова о заселении Севера Сибири путем промышленности и торговли и о развитии внешней торговли Сибири. Тобольск, 1864.

Сидоров М. К. Север России // Русский вестник. 1866. Т. 63. № 5. С. 88–124.

Сидоров М. К. Север России // Русский вестник. 1866. Т. 63. № 6. С. 697–741.

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870.

Сидоров М. К. Труды для ознакомления с Севером России. СПб., 1882.

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути из Европы в сибирские реки и до Берингова пролива. Ч. 1. СПб., 1883.

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути из Европы в сибирские реки и до Берингова пролива. Ч. 2. СПб., 1883.

Газеты, журналы и другие периодические издания 1840–1880-х годов

Официальная и ведомственная печать

Архангельские губернские ведомости

Вологодские губернские ведомости

Горный журнал

Енисейские губернские ведомости

Журнал мануфактур и торговли

Журнал Министерства внутренних дел

Журнал Министерства государственных имуществ

Журнал Министерства народного просвещения

Записки Академии наук

Записки военно-топографического департамента Главного управления Генерального штаба

Записки гидрографического департамента морского министерства

Иркутские губернские ведомости

Морской сборник

Правительственный вестник

Тобольские губернские ведомости

Общественно-политические и литературные периодические издания

Восточное обозрение

Голос

Живописное обозрение стран света

Московские ведомости

Народная газета

Народный голос

Наше время

Новое время

Отечественные записки

Русская старина

Русский архив

Русский вестник

Санкт-Петербургские ведомости

Северная пчела

Сибирская жизнь

Сибирские вопросы

Сибирский вестник

Финский вестник

Finmarksposten (Hammerfest)

Периодические издания научных и предпринимательских обществ

Вестник Императорского Русского географического общества

Деятельность

Журнал коллекционеров и корреспондентов Крайнего Севера

Журнал промышленности, ремесел и торговли «Промышленная газета» (с 1868 года – «Содействие русской торговле и промышленности»)

Записки Западно-Сибирского отдела Императорского Русского географического общества

Известия Императорского Общества для содействия русскому торговому мореходству

Известия Общества для содействия русскому торговому мореходству

Лесной журнал

Морская газета «Яхта»

Русское судоходство

Торговый сборник (с 1874 года – Финансовое обозрение)

Труды Вольного Экономического общества

Труды Санкт-Петербургского отделения Императорского общества для содействия русскому торговому мореходству

The Journal of the Royal Geographical Society of London

Воспоминания

Арнольд Ф. К. К истории русского государственного лесного управления (Воспоминания из давно прошедшего). Ч. I–IV // Лесной журнал. 1883. Вып. 1. С. 4–16; Вып. 9. С. 457–468; Вып. 10. С. 503–522; Вып. 12. С. 635–648.

Арнольд Ф. К. К истории русского государственного лесного управления (Воспоминания из давно прошедшего). Ч. V // Лесной журнал. 1884. Вып. 2. С. 73–91.

Арнольд Ф. К. К истории русского государственного лесного управления (Воспоминания из давно прошедшего). Ч. VI // Лесной журнал. 1885. Вып. 1. С. 37–58.

Арнольд Ф. К. К истории русского государственного лесного управления (Воспоминания из давно прошедшего). Ч. VII // Лесной журнал. 1886. Вып. 6. С. 540–557.

Воспоминания Николая Ивановича Кокшарова. 1818–1859 гг. // Русская старина. 1890. Т. 66. С. 1–23.

Воспоминания Парфентьева Ивана Федоровича (1777–1898): рукопись из фондов Красноярского краевого краеведческого музея. Красноярск, 2016.

Воспоминания Фаддея Булгарина. Отрывки из виденного, слышанного и испытанного в жизни. Часть первая. СПб., 1846.

Дягилева Е. Семейная запись о Дягилевых. СПб.; Пермь, 1998.

Качалов Н. А. Записки тайного советника. М., 2012.

Кочнев П. Ф. Жизнь на большой реке. Записки сибирского приказчика. Новосибирск, 2006.

Памяти Михаила Константиновича Сидорова: С его портретом. М., 1889.

Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. М., 1958.

Папанин И. Д. Лед и пламень. М., 1984.

Шестаков И. А. Полвека обыкновенной жизни. Воспоминания (1838–1881 гг.) / Сост., предисл. и коммент. В. В. Козыря. СПб., 2006.

Исследования

Монографии и статьи

Абдуллаев Я. С. Заговор «Парижского Комитета»: конспирология и имперские элиты в России в последние годы царствования Александра I // Вестник Пермского университета. История. 2023. Вып. 60. № 1. С. 134–145.

Аваков П. А. Азовский проект Петра I: Северо-Восточное Приазовье во внешней и внутренней политике России конца XVII – начале XVIII века. СПб., 2023.

Агапов М. Г. В поисках «выхода из тупика»: транссибирские транспортные проекты конца XIX – начала XX вв. // Quaestio Rossica. 2018. Vol. 6. № 3. P. 771–783.

Агапов М. Г. Спор «великих северных рек»: дискуссии о пределах Северного морского пути во второй половине XIX – первой четверти XX вв. // Северные морские пути России / Коллективная монография под редакцией В. В. Васильевой и К. А. Гавриловой. М., 2023. С. 102–149.

Агапов М. Г., Клюева В. П. «Север зовет!»: мотив «северное притяжение» в истории освоения Российской Арктики // Сибирские исторические исследования. 2018. № 4. С. 6–24.

Александров В. А. Русское население Сибири XVII – начала XVIII в. М., 1964.

Алексеев А. И. Русская гидрографическая наука в XVIII в. // Труды Института истории естествознания и техники АН СССР. Т. 37. Вып. 2. М., 1961. С. 81–96.

Алексеева Н. В. Традиция поклонения святым местам на Русском Севере в XIX в. // Вестник Псковского государственного университета. Серия: Социально-гуманитарные науки. 2016. № 4. С. 167–172.

Анисимов Е. А. Петр Великий: личность и реформы. СПб., 2009.

Анисимов М. Ю., Доля С. В., Сдвижков Д. А. Россия в глобальном конфликте XVIII века. Семилетняя война (1756–1763) и российское общество. М., 2023.

Аракчеев В. А. Власть и «земля»: Правительственная политика в отношении тяглых сословий в России второй половины XVI – начала XVII века. М., 2014.

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М., 1996.

Арзуманов И. А., Ганусенко И. В., Казарин В. Н. Государственное право Российской империи в XIX в.: особенности законодательного оформления отдельных институтов. Иркутск, 2014.

Арлов Т. Б. История архипелага Шпицберген. М., 2016. С. 256–257.

Архипова Н. П. Непроторенными путями: Э. К. Гофман – геолог, географ, путешественник. Екатеринбург, 1994.

Архипова Н. П., Ястребов Е. В. Как были открыты Уральские горы. Очерки по истории открытия и изучения природы Урала. Свердловск, 1990.

Асочакова В. Н. К вопросу о периодизации миссионерской деятельности Русской православной церкви в Сибири // Известия Алтайского государственного университета. 2009. № 4–3. С. 15–18.

Атнашев Т., Вайзер Т., Велижев М. Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России. М., 2021.

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу: Мифы, поверья и суеверия славян: В 3 т. М., 2002.

Байкалов А. В. Северный морской путь к устьям р. р. Оби и Енисея. Красноярск, 1913.

Балова М. Б. Архангельские лесопромышленники и лесной департамент в 1906–1912 гг.: борьба за казенные леса Севера // Материальный фактор и предпринимательство в повседневной жизни населения России: история и современность (региональный аспект). СПб., 2016. С. 20–26.

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990.

Белов М. И. История открытия и освоения Северного морского пути: Т. 1: Арктическое мореплавание с древнейших времен до середины XIX века. М., 1956.

Беляев Д. П. Архипелаги акватории Баренцева моря: история освоения и изучения (вторая половина XIX – первая треть XX вв.). Мурманск, 2010.

Беляева Н. А. Порто-франко в устьях сибирских рек в конце XIX – начале XX столетия // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2012. № 1. С. 5–9.

Беляевский М. Т. Петр Челищев и его «Путешествие по Северу России» // Вестник Московского университета. Серия ист. – фил. 1956. № 2. С. 19–47.

Беспамятных Ю. Н. Архангельск накануне и в годы Северной войны 1700–1721. СПб., 2010.

Бибиков Г. Н., Бакшт Д. А. Учреждение жандармского надзора на золотых приисках Сибири в 1841–1842 гг. // Вестник Томского государственного университета. История. 2016. № 3 (41). С. 16–22.

Богданов И. А. Петербургская фамилия: Латкины. СПб., 2002.

Богославский П. А. О купеческом судостроении в России, речном и прибрежном. СПб., 1859.

Боднарский М. С. Великий северный морской путь: историко-географический очерк открытия Северо-восточного прохода. М.; Л., 1926.

Болтин И. Н. Примечания на историю древния и нынешния России г. Леклерка. Т. 1. [СПб.], 1788.

Болтунова Е. М. «Край… от взора Монаршего несколько отдаленный»: Центральная Россия в первой половине XIX в. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2022. № 2 (32). С. 35–52.

Большаков В. Н. К истории Обь-Енисейского водного пути (начало ХХ в.) // Вестник Томского университета. 2007. № 295. С. 105–110.

Борисов А. А. Великий Северовосточный морской путь. Великий речной путь из Сибири в Европу. СПб., 1910.

Борисов Н. С. Повседневная жизнь средневековой Руси накануне конца света: Россия в 1492 году от Рождества Христова, или в 7000 году от Сотворения мира. М., 2017.

Борозинец Л. Г. Роль М. К. Сидорова в освоении Печорского края // Экспедиции и научные исследования Ухтинского района и Коми края. (Материалы 4-ой городской научно-практической конференции. Ухта, 17–18 апреля 2003 г.). Киров, 2003. С. 18–22.

Брандис Е. Жюль Верн в России // Жюль Верн. Собрание сочинений в 12 томах. Т. 12. М., 1957. С. 670–678.

Брейтфус Л. Л. Морской сибирский путь на Дальний Восток. Краткая история плаваний Карским морем и Сибирским Ледовитым океаном: Доклад, читанный 19 марта 1904 г. в общем собрании Императорского Общества судоходства. СПб., 1904.

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада: Принципы и методы / Пер. с англ. Н. П. Локман. М., 2014.

Буторин С. М. Становление предпринимательства и его влияние на формирование отраслей экономики северного края // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2015. № 5. С. 107–113.

Быконя Г. Ф., Федорова В. И., Бердников Л. П. Красноярск в дореволюционном прошлом (XVII–XIX века). Красноярск, 1990.

В снегах: [Стихотворения: Ч. 1–2] / В. С. Терновский. [Северный вопрос после восточного / [Соч.] Д. С<липченк>о-М<ордовец>ь [псевд. Д. Л. Мордовцева]]. СПб., 1913.

Валицкий А. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства / Пер. с польск. К. Душенко. М., 2019.

Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Т. I. Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке. М., 2015.

Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Т. III. Вторая эпоха великой экспансии капиталистического мира-экономики, 1730–1840-е годы. М., 2016.

Варнек А. И. Распределение льдов и условия плавания на морском пути в Сибирь. СПб., 1901.

Варфоломеев Л. А. Ревнитель Севера: Михаил Константинович Сидоров // Стезею Ломоносова: северяне – выдающиеся деятели науки и культуры. Архангельск, 2001. С. 8–9.

Василий Николаевич Латкин (1809/10–1867): к 200-летию со дня рождения: дайджест публикаций о В. Н. Латкине / ГУ «Национальная библиотека Республики Коми», Отдел краеведческой и национальной литературы; Коми республиканская общественная организация «Центр биосферного воспитания „Биарма“»; составители: Е. П. Березина, Н. В. Гурьева. Сыктывкар, 2009.

Вахтин Н. Б. Арктика: слово и дело // Новый мир. 2017. № 11. С. 175–182.

Вахтин Н. Б., Головко Е. В., Швайтцер П. Русские старожилы Сибири: Социальные и символические аспекты самосознания. М., 2004.

Велижев М. Б. Чаадаевское дело: идеология, риторика и государственная власть в николаевской России. М., 2022.

Велувенкамп Я. В. Архангельск. Нидерландские предприниматели в России. 1550–1785. М., 2006.

Верняев И. И. «Незаметная промышленность»: крестьянские производящие промыслы России в теоретических концепциях и эмпирических исследованиях конца XVIII – начала ХХ в. Ч. II // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2014. № 4. С. 113–132.

Вершинин Е. В. Русская колонизация Северо-Западной Сибири в конце XVI – XVII вв. Екатеринбург, 2018.

Виане Б. Путешествие Жана Соважа в Московию в 1586 году. Открытие Арктики французами в XVI веке. М., 2017.

Визе В. Ю. История исследования советской Арктики: Баренцево и Карское моря. Архангельск, 1932.

Визе В. Ю. Краткий исторический обзор исследования Земли Франца Иосифа // Земля Франца Иосифа. М., 1930.

Визе В. Ю. Моря советской Арктики: Очерки по истории исследований. М.; Л., 1948.

Визе В. Ю. Северный морской путь. М.; Л., 1940.

Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири в конце XVI – начале XVII в. Новосибирск, 1992.

Вилькицкий А. И. Северный морской путь. СПб., 1912.

Витевский В. Н. И. И. Неплюев и Оренбургский край в прежнем его составе до 1758 г. Т. 1. Казань, 1897.

Витте С. Ю. По поводу национализма. Национальная экономика и Фридрих Лист. СПб., 1912.

Вихман А. М. Изыскания порта в устье реки Енисея 1916 года. Красноярск, 1919.

Владимиров Е. И. Героический рейс шхуны «Утренняя заря». Л.; М., 1940.

Власов В. А. «Радетель российской самобытности» граф Сергей Семенович Уваров // Известия Пензенского государственного педагогического университета им. В. Г. Белинского. 2008. № 13. С. 83–88.

Вуколов Н. Н. Экспедиция А. Э. Норденшельда и ее русский спонсор // Северная Европа: проблемы истории: Сб. ст. / Отв. ред. О. В. Чернышева, А. А. Комаров. М., 2011. С. 52–74.

Вульпиус Р. Рождение Российской империи: концепции и практики политического господства в XVIII веке. М., 2023.

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения / Пер. с англ. И. Федюкина. М., 2003.

Вульф Л. Размышления о Сибири и Тихоокеанском регионе: взгляд эпохи Просвещения с периферии // Центр и периферии европейского мироустройства / Отв. составитель А. В. Доронин. М., 2014. С. 188. С. 178–191.

Гаврилова Н. И. Покинувшие Сибирь. Территориальная мобильность иркутского купечества во второй пол. XIX – нач. XX в.: социокультурные аспекты (к постановке проблемы) // Известия Иркутского государственного университета. Серия: История. 2016. Т. 18. С. 39–48.

Гайдин С. Т., Бурмакина Г. А. Освоение водных путей северной части бассейна Енисея в XVII – начале XX века // Исторический курьер. 2022. № 3 (23). С. 86–103.

Ганнушкин П. Б. Клиника психопатий, их статика, динамика, систематика. М., 1933.

Гассерт К. История полярных путешествий. Берлин, 1923.

Гебель Г. Ф. Наша Лапландия. СПб., 1909.

Герасимов И., Глебов С., Кусбер Я., Могильнер М., Семенов А. Новая имперская история и вызовы империи // Ab Imperio. 2010. № 1. C. 19–52.

Гершензон М. О. Образы прошлого. М., 1912.

Герье В. Отношения Лейбница к России и Петру Великому: По неизданным бумагам Лейбница в Ганноверской библиотеке. СПб., 1871.

Гладышев А. В. 1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов. М., 2019.

Глебов А. И. О территории власти и власти территории: Заметки на полях «Сибири в составе Российской империи» // Ab Imperio. 2008. № 4. С. 429–439.

Головнев А. В. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург, 2009.

Головнев А. В. Северность России. СПб., 2022.

Голубев А. Вещная жизнь: материальность позднего социализма / Пер. с англ. Т. Пирусской. М., 2022.

Голубев А. А. Проект Трансполярной магистрали: история и современность // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2020. Т. 42. № 2. С. 42–50.

Гольденберг Л. А. Между двумя экспедициями Беринга. Магадан, 1984.

Гондатти Н. Л. Следы язычества у инородцев Северо-западной Сибири. М., 1888.

Гончаров А. Е. Адмирал С. О. Макаров и карский морской путь: первая попытка организовать лесоэкспорт с Енисея // Исторический курьер. 2022. № 3 (23). С. 62–76.

Гончаров А. Е. Где ты, «Северное сияние»? Поиски полярного судна Д. И. Шваненберга и история картографирования дельты Енисея во второй половине XIX в. // Вестник Омского университета. Серия: Исторические науки. 2018. № 3 (19). С. 152–167.

Гончаров А. Е. Кто же все-таки виноват в гибели «Царицы»? М. К. Сидоров и экспедиция 1878 года на Енисей // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 50–71.

Гончаров А. Е. Михаил Константинович Сидоров и неразрешенная проблема сибирского Севера // Енисейский Север: История и современность: Сб. науч. ст. Красноярск, 2011. Вып. 1. С. 75–76.

Гончаров А. Е. О шведской экспедиции на Енисей в 1876 г. // Известия Томского политехнического университета. 2014. № 6. С. 74–86.

Гончаров А. Е. Освоение Северного морского пути: конец XIX – начало XX в. Саарбрюккен, 2011.

Гончаров А. Е. Роль М. К. Сидорова в освоение Северного морского пути // Культурно-историческая среда и предпринимательство Сибири. Материалы III межрегиональной научно-практической конференции, посвященной Международному дню памятников и исторических мест. Красноярск, 2008. С. 172–179.

Гончаров А. Е. Россия в Арктике: История изучения и освоения (К 200-летию со дня рождения Михаила Константиновича Сидорова). От редактора // Исторический курьер. 2023. № 6. С. 8–10.

Гончаров А. Е. Северный морской путь и Русско-японская война 1904–1905 гг. // Сибирь в войнах начала XX века: материалы Сибирского исторического форума. Красноярск, 3–6 декабря 2013 г. Красноярск, 2014. С. 86–91.

Гончаров А. Е. Северный морской путь: коммерческие экспедиции. Красноярск, 2016.

Гончаров А. Е., Карелин Н. М. Из истории карских экспедиций XIX в.: британская торговая компания «Феникс» // Russia in the Global World. 2016. № 9. С. 15–25.

Гордин Я. А. Паломничество в Страну Севера. Север в русской поэзии как историческое и метафизическое зеркало // Звезда. 2018. № 7. С. 231–264.

Григорьев В. В. Три царства природы: Сист. – описат. курс естеств. истории (зоология, ботаника, минералогия). М., 1872.

Гриффитс Д. Екатерина II и ее мир: Статьи разных лет / Пер. с англ. Е. Леменевой и А. Митрофанова. М., 2013.

Гулишамбаров С. И. Торговля, промышленность и пути сообщения в Сибири. СПб., 1893.

Давидсон А. Б. Образ Британии в России XIX – ХХ столетий // Новая и новейшая история. 2005. № 5. С. 51–64.

Давыдов Р. А. Обвинение М. К. Сидоровым архангельского военного губернатора Р. П. Боиля в предательстве: было ли оно справедливым? // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 72–94.

Дадыкина М. М., Крайковский А. В. «Промысел старался приумножить»: деятельность Сальной компании А. Д. Меншикова и морские промыслы на Русском Севере. 1704–1721 гг. // Меншиковские чтения – 2014: научный альманах / Гл. науч. ред. П. А. Кротов. СПб., 2014. С. 71–78.

Дадыкина М. М., Крайковский А. В., Лайус Ю. А. Поморские промыслы на Шпицбергене в XVIII – нач. XIX в. Исследование. Документы. М.; СПб., 2017. С. 35–37.

Дальманн Д. Торговое судоходство за Полярным кругом во второй половине XIX в. // Отечественная история. 2001. № 5. С. 21–32.

Долгий XVIII век и становление модернизационной империи // Ab Imperio. 2015. № 1. С. 323–386.

Долгоруков П. В. Петербургские очерки: памфлеты эмигранта, 1860–1867. М., 1934.

Долинин А. А. Северная Семирамида. Примечания к докладу «Пушкин и Байрон: новые замечания к старой теме», прочитанному на Тыняновских чтениях 2006 года и, кажется, понравившемуся Кириллу Юрьевичу Рогову* // Кириллица, или Небо в алмазах: Сборник к 40-летию Кирилла Рогова. http://www.ruthenia.ru/document/539839.html (дата обращения 30.03.2025) (*внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов).

Дунин-Горкавич А. А. Северный морской путь из Атлантического в Тихий океан. Тобольск, 1907.

Егоров Е. В. Le Nord vs. Norden: дипломатия Российской империи и образы (пан)скандинавского севера (1809–1848) // Новое литературное обозрение. 2025. № 1 (191). С. 127–144.

Егоров К. Д. За русский Север: из истории освоения русского Севера и борьбы с иноземными агрессорами за Северные морские пути. Мурманск, 1957.

Едовин А. Г. Вологодские корни М. К. Сидорова // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 26–30.

Еманов А. Г. Север и Юг в истории коммерции: На материалах Кафы XIII–XV вв. Тюмень, 1995.

Енисеец. Северный морской путь. СПб., 1898.

Ефимов А. В. Из истории великих русских географических открытий. М., 1950.

Ефимова В. В. Генерал-губернаторы Европейского Севера: место и роль в системе органов государственной власти и управления Российской империи (1820–1830 гг.). СПб., 2019.

Ефимова В. В. Из истории создания общественного банка в Архангельске в первой половине XIX века // Актуальные проблемы экономики и права: Сборник трудов. Вып. 1 (4). Киров, 2020. С. 116–123.

Ефимова В. В. Конкуренция в судьбе провинциального купца: штрихи к портрету архангелогородца Василия Попова (1767–1847) // Уральский исторический вестник. 2023. № 3 (80). С. 166–174.

Жилинский А. А. Крайний Север Европейской России: Архангельская губерния. Пг., 1919.

Жилинский А. А. Россия на севере: (К описанию жизни и деятельности М. К. Сидорова). Архангельск, 1918.

Жуков К. А. Восточная титулатура Петра I в Астраханском манифесте от 15 июля 1722 г. // Тюркологический сборник. 2011–2012: Политическая и этнокультурная история тюркских народов и государств / Ред. кол. С. Г. Кляшторный (пред.), Т. И. Султанов, В. В. Трепавлов. М., 2013. С. 138–150.

Завалишин Д. И. Российско-американская компания: [Очерк возникновения и деятельности]. М., 1865.

Зайков К. С., Тамицкий А. М. Лопарские промыслы в истории российско-норвежского пограничья 1855–1900 // Былые годы. 2017. № 3. С. 915–927.

Замятина Н. Ю. Зона освоения (фронтир) и ее образ в американской и русской культурах // Общественные науки и современность. 1998. № 5. С. 75–89.

Замятина Н. Ю., Пилясов А. Н. Российская Арктика: К новому пониманию процессов освоения. М., 2018.

Захаров В. Н. Купеческая семья Родде в Архангельске в XVIII веке // Генеалогия на Русском Севере: история и современность: Сб. ст. междунар. науч. конф., посвящ. 5-летию Архангел. регион. обществ. орг. «Сев. ист. – родослов. о-во», Архангельск, 15–18 сент. 2003 г. Архангельск, 2003. С. 53–61.

Захаров В. Н. Предпринимательская деятельность английского купца Вилима Гома в России во второй половине XVIII в. // Торговля и предпринимательство в феодальной России. К юбилею профессора русской истории Нины Борисовны Голиковой. М., 1994. С. 273–290.

Зенов П. М. Памяти архангельского гражданина Михаила Константиновича Сидорова, стража интересов Севера России. Пг., 1916.

Зингер М. Э. На север! (По морям и рекам). М., 1930.

Зиновьев В. П. (отв. ред.) Очерки истории освоения и изучения Северной Азии. Томск, 2019.

Зорин А. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001.

Зубков К. И., Карпов В. П. Развитие российской Арктики: советский опыт в контексте современных стратегий (на материалах Крайнего Севера Урала и Западной Сибири). М., 2019.

Зуев А. В. Проблемы подготовки кадров морского торгового флота во второй половине XIX века // Известия РГПУ им. А. И. Герцена. 2012. № 149. С. 7–15.

Иванов А. А. Вызов национализма: лозунг «Россия для русских» в дореволюционной общественной мысли. СПб.: Владимир Даль, 2016.

Иванов Ф. Н. История рекрутской повинности в России (1699–1874 гг.). М., 2017.

Историческое обозрение пятидесятилетней деятельности министерства государственных имуществ. 1837–1887. Т. 3. СПб., 1888.

История предпринимательства в России. Вторая половина XIX – начало XX века. М., 1999.

История предпринимательства в России. От средневековья до середины XIX века. М., 2000.

Итин В. А. Какой путь? О проекте Великого северного пути в связи с выходом на Урал и Северным морским путем. Новосибирск, 1931.

Казаков А. Л. Уральский исток Транссиба: история Южно-Уральской железной дороги. Челябинск, 2004.

Казначеев С. М. Сибирь и Север как брэнды русской культуры // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: Философия. 2005. Т. 3. Вып. 2. С. 75–80.

Калеменева Е. А. Смена моделей освоения советского севера в 1950-е гг. Случай Комиссии по проблемам Севера // Сибирские исторические исследования. 2018. № 2. С. 181–200.

Калинин И. Историческая политика // Все в прошлом. Теория и практика публичной истории / Под ред. А. Завадского, В. Дубиной. М., 2011. С. 355–376.

Калинина Т. М. Крайний север в воззрениях средневековых арабских географов // Россия в глобальном мире. 2017. № 10. С. 503–509.

Кара-Мурза А. А. Концепция «русского северянства» в героических одах Г. Р. Державина (к вопросу о российской идентичности) // Политическая концептология. 2017. № 3. С. 187–194.

Кара-Мурза А. А. Россия как «Север». Метаморфозы национальной идентичности в XVIII–XIX вв.: Г. Р. Державин // Философские науки. 2016. № 11. С. 121–134.

Кара-Мурза А. А. «Северная» идентичность России как предмет цивилизационной самокритики (от Петра Чаадаева до Василия Шульгина) // Философский журнал. 2022. Т. 15. № 2. С. 5–16.

Кара-Мурза А. А. У истоков «русского северянства»: споры о Ломоносове (конец XVIII – начало XIX вв.: Муравьев, Карамзин, Батюшков) // Полилог/Polylogos. 2022. Т. 6. № 2.

Кара-Мурза А. А. У истоков «русского северянства»: споры о Ломоносове (первая треть XIX в.: Мерзляков, Грибоедов, Бестужев-Марлинский) // Полилог/Polylogos. 2022. T. 6. № 2.

Карнишина Н. Г. Западные губернии Российской империи: проблемы государственно-правового устройства // Известия ВУЗов. Поволжский регион. Гуманитарные науки. 2012. № 3. С. 14–20.

Катанаев Г. Е. Князь Матвей Петрович Гагарин. Генеральный президент Сибирского приказа и сибирских провинций судия. Московский комендант и всея Сибири губернатор. (Первый сибирский автономист): Сибирь эпохи Петра Великого / Государственное учреждение «Государственный архив Омской области»; сост. Л. И. Огородникова. Тюмень, 2005.

Каштанов С. М. Очерки региональной истории и исторической географии Русского государства XV–XVII вв. Т. 1. Северо-Восточная Русь. М., 2018.

Кивельсон В. Картографии царства: Земля и ее значения в России XVII века. М., 2012.

Кизеветтер А. А. Русский Север. Роль Северного края Европейской России в истории русского государства. Вологда, 1919.

Кизель Н. К., Мазюкевич Вл. И. Историческая записка Архангельской Ломоносовской гимназии (1811–1911). Архангельск, 1912.

Кирилов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М., 1977.

Кияшко Я., Клейтман А. История строительства первого Волго-Донского канала Петра Великого // Quaestio Rossica. 2023. № 11 (3). С. 805–820.

Ковальчук А. В. Экономическая политика правительства Екатерины II во второй половине XVIII в.: Идеи и практика. СПб., 2017.

Козлов В. Ф. «Огосударствленное» краеведение. История и уроки (по страницам журнала «Советское краеведение». 1930–1936) // Вестник РГГУ. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2013. № 9. С. 53–83.

Козлов С. А. Какой пространственный опыт отражает летописный «Путь из варяг в греки»: мореходный или сухопутный? // Известия Уральского федерального университета. Сер. 2: Гуманитарные науки. 2023. Т. 25. № 2. С. 26–41.

Коллманн Н. Ш. Россия и ее империя, 1450–1801 / Пер. с англ. Владимира Петрова. Бостон; СПб., 2023.

Комлева Е. В. К истории освоения Северного морского пути: собрание пароходовладельцев в Ирбите 25 февраля 1879 г. // Северные архивы и экспедиции. 2020. Т. 4. № 4. С. 52–63.

Комлева Е. В. «Под судом был и состою»: М. К. Сидоров и региональная администрация (1840–1870-е годы) // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 95–106.

Комлева Е. В. Порто-франко Северной Одессы: проект А. И. Деньгина 1820–1840-х гг. по освоению устья реки Печоры // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2022. Т. 21. № 1. С. 120–129.

Комлева Е. В. Предпринимательская и общественная деятельность красноярского купца Михаила Константиновича Сидорова в отражении материалов Российского государственного исторического архива // Вестник Томского государственного университета. История. 2022. № 75. С. 45–52.

Комлева Е. В. «С глубочайшем почтением и совершеннейшею преданностию»: из переписки купца М. К. Сидорова с первым епископом Енисейским и Красноярским Никодимом (Казанцевым) (1860-е гг.) // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2023. Вып. 114. С. 156–174.

Комлева Е. В. «Сибирский канал»: проект красноярского купца М. К. Сидорова по соединению низовьев Оби и Енисея (1870-е годы) // Исторический курьер. 2022. № 3 (23). С. 137–163.

Комлева Е. В. Родина М. В. Ломоносова – деревня Денисовка глазами красноярского купца М. К. Сидорова (1865 г.) // Журнал Сибирского федерального университета. Гуманитарные науки. 2023. № 16 (12). С. 2113–2120.

Комлева Е. В. «Я вознамерился составить духовное завещание»: последняя воля купца М. К. Сидорова (вторая половина XIX века) // Исторический курьер. 2024. № 3 (35). С. 268–285.

Кондрескул А. М. Поморье в политике реформ Ивана Грозного // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2012. № 5. С. 13–18.

Коноплев А. В. К истории лоцманов в устье реки Печоры // Труды Архангельского центра Русского географического общества. Т. 10. Архангельск, 2022. С. 117–128.

Конрад С. Что такое глобальная история? М., 2018.

Контев А. В. Первые изображения реки Обь на западноевропейских картах // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2021. Т. 66. Вып. 3. С. 971–989.

Копцева Н. П., Дегтяренко К. А., Колесник М. А., Ермаков Т. К. Значение научной деятельности М. К. Сидорова (1823–1887) для освоения северных территорий Российской империи // Былые годы. 2024. № 19 (3). С. 1189–1199.

Корандей Ф. С. Сибирский шкаф с английскими травелогами: история тюменских британцев эпохи открытия Северного морского пути и нарративы трансимперской глобализации, 1859–1925 // Ab Imperio. 2017. № 3. С. 27–76.

Кормушкин А. П. Акцентуированные личности в политике. СПб., 2000.

Королев В. Н. России беспокойный гражданин: [Об исследователе и инициаторе освоения Севера России М. К. Сидорове, 1823–1887 гг.]. Сыктывкар, 1987.

Коршунова Н. В. Крах политической доктрины императора Павла I, или как нельзя управлять страной. М., 2018.

Косарев М. Ф. Основы языческого миропонимания: по сибирским археолого-этнографическим материалам. М., 2008.

Котов А. Э. М. Н. Катков о проблемах российского водного транспорта // Вестник государственного университета морского и речного флота им. адмирала С. О. Макарова. 2010. № 1 (5). С. 183–190.

Котов А. Э. «Царский путь» Михаила Каткова: Идеология бюрократического национализма в политической публицистике 1860–1890-х годов. СПб., 2016.

Крайковский А. В., Дадыкина М. М., Лайус Ю. А. Природные ресурсы Шпицбергена и проекты преобразования русских морских промыслов в XVIII в. // Экологическая история Сибирского Севера: перспективные направления исследований. Материалы Всероссийского научного семинара 15–16 октября 2015, г. Сургут. Сургут, 2015. С. 74–94.

Красинский Г. О «путешествиях» Оливера Брюнеля на реку Обь (об одном историческом мифе) // Вопросы истории. 1950. № 2. С. 93–98.

Красникова О. А. К истории картографического наследия И. К. Кирилова // Ломоносовские чтения в Кунсткамере. К 270-летию издания первого «Атласа Российского» (1745) и 250-летию со дня смерти М. В. Ломоносова (1765). 2016. Вып. 2. С. 193–220.

Красникова О. А., Басангова К. М., Боярский В. И. Полярная комиссия академии наук и определение границ и номенклатуры северных морей // Общество, среда, развитие. 2014. № 4. С. 153–157.

Криничная Н. А. Русская мифология: Мир образов фольклора. М., 2004.

Кропоткин П. А. Записки революционера. Лондон; СПб., 1906.

Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1988.

Кроули Р. Завоеватели. Как португальцы построили первую мировую империю. М., 2017.

Крылова И. В. Образ Севера в эпосах «Эдда» и «Калевала» // Сотрудничество и соперничество в циркумполярном регионе: история и современность: Сб. науч. ст. / Под общ. ред. О. В. Зарецкой. Архангельск, 2015. С. 15–19.

Кубочкин С. Н. Тычковка, Сараи, Потаскуй… Из истории тюменских окраин XIX – начала XX вв. Тюмень, 2004.

Кулибина Н. В. Внешняя торговля маслом в связи с пересмотром торговых договоров. Пг., 1915.

Кумок Я. Н. Губкин. М., 1968.

Курилла И. И. Битва за прошлое. Как политика меняет историю. М., 2022.

Курлански М. Треска: биография рыбы, изменившей мир. М., 2017.

Курьянова В. В. Севастопольская песня, или Как благодаря начинающему писателю поручику графу Л. Н. Толстому кровопролитное сражение на Черной речке под Севастополем приобрело карнавальный характер // Вопросы русской литературы. 2015. № 2 (32/89). С. 73–96.

Кюстер Х. История леса. Взгляд из Германии / Пер. с нем., вступ. слово, коммент., сост. указ. Н. Штильмарк. М., 2018.

Ламин В. А. Ключи к двум океанам. Хабаровск, 1981.

Ламин В. А., Ноздрин Г. А. Сибирский купец Михаил Константинович Сидоров // Личность в истории Сибири XVIII–XX веков: Сборник биографических очерков. Новосибирск, 2007. С. 113–123.

Лебедев Н. К. Ценою жизни к северу: Очерки по истории завоевания севера за последние четыре века. М., 1929.

Левитов И. С. Сибиряковский тракт на Север. Екатеринбург, 1887.

Лескинен М. В. Великоросс/великорус. Из истории конструирования этничности. Век XIX. М., 2016.

Лескинен М. В. Великороссы/великорусы в российской научной публицистике (1840–1890) // Славяноведение. 2010. № 6. С. 3–17.

Лор Э. Российское гражданство: от империи к Советскому Союзу. М., 2017.

Лоскутов С. А. Ворота в Сибирь. Екатеринбург, 2014.

Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М., 1987.

Лукина Т. А. Экспедиции академика Лепехина в XVIII в. // Труды института истории естествознания и техники. 1961. Т. 41. С. 324–352.

Лупанова Е. М. История закрепощения природного ресурса. Лесное хозяйство в России 1696–1802 гг. СПб., 2017.

Лупанова Е. М. «При коих та должность стоит, принадлежат до Адмиралтейства…». Фортсмейстеры на службе русского парусного флота // Военно-исторический журнал. 2019. № 12. С. 54–59.

Макаров Н. А. Русский Север: таинственное средневековье. М., 1993.

Макарычев А. С. Концепты центра и периферии в политической регионалистике: возможности пост-структуралистской деконструкции // Псковский регионологический журнал. 2006. № 2. С. 22–27.

Макеев А. В. М. К. Сидоров и опыт экономической выставочной деятельности в интересах регионального развития // Подільський науковий вісник. 2020. № 1 (13). С. 40–47.

Максимов Ю. И., Кривичев А. И. Художник А. А. Борисов и его вклад в экономическое освоение северных территорий России // Жизнь Земли. 2017. № 1. С. 79–89.

Максимович М. А. Откуда идет Русская земля, по сказанию Несторовой повести и по другим старинным писаниям русским. Киев, 1837.

Мальчукова Т. Г. Северная тема в русской поэзии XVIII – первой трети XIX века. Петрозаводск, 2009.

Мартынов С. Д. Государство и экономика: система Витте. СПб., 2002.

Мацук М. А. Первое русское географическое описание восточной части Арктической зоны Европейского северо-востока России // Известия коми научного центра Уральского отделения Российской академии наук. 2022. № 1. С. 48–51.

Медзыховский К. Ю. О свободных гаванях: Порто-франко. Свободные склады. Временный ввоз и вывоз. Свободные гавани. СПб., 1910.

Медников Д. М., Гончаров А. Е., Карелин Н. М. Англо-сибирский торговый синдикат в России в конце 80-х – начале 90-х годов XIX в. // Исторический ежегодник. 2016. С. 75–78.

Медников Д. М., Гончаров А. Е., Карелин Н. М. «Замечательное» арктическое предприятие: о деятельности компании барона Людвига Кнопа по развитию торговли по Северному морскому пути (1878–1884) // Клио. 2017. № 1 (121). С. 176–183.

Мезин С. А. Дидро и цивилизация России. М., 2018.

Мельникова Е. А. «Здесь русский дух…»: к истории Русского Севера на символической карте воображаемой России // Кунсткамера. 2019. № 1 (3). С. 6–22.

Мельникова Е. А. Образ мира. Географические представления в средневековой Европе. М., 1998.

Мешалкин П. Н. Меценатство и благотворительность сибирских купцов-предпринимателей, вторая половина XIX – начало XX вв. Красноярск, 1995.

Миллер А. И. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии исторического исследования. М., 2008.

Миллер А. И. Украинский вопрос и политика идентичности. М., 2024.

Миллер Г. Ф. История Сибири: В 2 т. Т. 2. М., 1937.

Милютин И. А. Россия и Германия. СПб., 1894.

Минаева Т. С. «Генерал-губернатор Новой Земли» (М. К. Сидоров как вдохновитель развития зверобойных промыслов на Севере России) // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 31–41.

Митрохин Н. Русская партия: движение русских националистов в СССР. 1953–1985 гг. М., 2003.

Могильнер М. Homo imperii. История физической антропологии в России (конец XIX – начало XX в.). М., 2008.

Мокир Дж. Просвещенная экономика. Великобритания и промышленная революция 1700–1850 гг. / Пер. с англ. Н. Эдельмана. М., 2017.

Монахан Э. Сибирские купцы: торговля в Евразии раннего Нового времени / Пер. с англ. А. Терещенко; науч. ред. Н. Суворова. М., 2024.

«Море – наше поле»: Количественные данные о рыбных промыслах Белого и Баренцева морей, XVII – начало XX в. / Под общ. ред. Ю. А. Лайус, Д. Л. Лайус. СПб., 2010.

Морозов В.М. К вопросу об идейно-общественной позиции журнала «Финский вестник» (Сотрудничество В. Г. Белинского и Н. А. Некрасова в журнале в 1845 году) // Ученые записки Петрозаводского университета. 1955. Т. V. Вып. 1. С. 85–112.

Мотыль А. Пути империй. Упадок, крах и возрождение имперских государств. М., 2004.

Мошкин А. Н. Предприниматели и таможенная политика Правительства России в 1850–1870-е годы // Омский научный вестник. 2007. № 4 (58). С. 11–14.

Мошкин А. Н., Белоножко Е. П. Некоторые вопросы возникновения Общества для содействия русской промышленности и торговли (ОДСРПиТ) во второй половине XIX в. // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: История. Политология. 2011. № 13 (108). С. 134–139.

Мударисов Р. З. Дмитрий Егорович Бенардаки – российский предприниматель XIX в. // Наследники «Греческого проекта» / Сост. и отв. ред. Е. А. Круглов-Мавридис, М. И. Роднов. Уфа, 2014. С. 53–59.

Мурашкинцев А. А. О производстве и экспорте масла в Западной Сибири. СПб., 1902.

Набокина Т. А. Роль Казанского университета в становлении известных уральских историков-краеведов XIX в. // Мир историка: историографический сборник / Редкол.: В. П. Корзун (отв. ред.), С. П. Бычков (отв. ред.), Н. Н. Алеврас и др. Вып. 10. Омск, 2015. С. 190–207.

Найт Н. Империя напоказ: всероссийская этнографическая выставка 1867 года // Новое литературное обозрение. 2001. № 51 (5). С. 111–131.

Наумов А. М. Судоходство по Шельде. Опыт приложения начал международного права к судоходству по рекам. М., 1856.

Неплюев П. А. «Если человек равнодушен к памятникам истории своей страны, значит, он равнодушен к своей стране»: историографический обзор историко-культурного активизма в позднесоветский период // Культурный код. 2020. № 3. С. 38–49.

Неретина С. С. Апории дискурса / Рос. акад. наук, Ин-т философии; С. С. Неретина, А. П. Огурцов, Н. Н. Мурзин, К. А. Павлов-Пинус. М., 2017.

Нет Севера, а есть Севера: О многообразии понятия «Север» в Норвегии и России / Под ред. К. А. Мюклебуст, Й. П. Нильсена, В. В. Тевлиной и А. А. Комарова. М., 2016.

Никонов С. А. Европейская Арктика в XVI–XVIII вв.: модели и практики хозяйственного освоения (крестьянство, купечество, монастыри, государство) // Российская история. 2021. № 6. С. 43–60.

Никонов С. А. Кольский купец Андрей Герасимов и Беломорская компания: несостоявшееся сотрудничество и конфликт (1804–1805 гг.) // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. Исторические науки. 2023. Т. 5. № 2. С. 12. С. 5–17.

Никонов С. А. «Кто в море не ходил, тот Богу не маливался»: промысловая колонизация Мурманского берега и Новой Земли крестьянами и монастырями Поморья в XVI–XVIII вв. М.; СПб., 2020.

Никулин В. Н. Крестьянские промыслы на Северо-Западе России (вторая половина XIX – начало XX века). СПб., 2017.

Нильсен Й. П. «A touch of frost»: северонорвежские полярные шхуны в русских водах (1867–1911) // Европейский Север в судьбе России. XX век. Мурманск, 2006. С. 46–59.

Нильсен Й. П., Тевлина В. В. Михаил Константинович Сидоров и роль норвежцев в освоении Северного морского пути в Сибирь // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 122–138.

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2: Балансирование имперской ситуации: XVIII–XX вв. / Под ред. И. Герасимова. Казань, 2001.

Норт Д., Уоллис Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества / Пер. с англ. Д. Уэланера, М. Маркова, Д. Раскова, А. Расковой. М., 2011.

Оболенский Д. Д. Византийское Содружество Наций. Шесть византийских портретов. М., 2012.

Овсянкин Е. И. Архангельск купеческий. Архангельск, 2000.

Огородников С. Ф. История Архангельского порта. СПб., 1875.

Огородников С. Ф. Очерк истории города Архангельска в торгово-промышленном отношении. СПб., 1890.

Окунь С. Б. Российско-американская компания / Под ред. и с предисловием академика Б. Д. Грекова. М.; Л., 1939.

Омельчук А. К. Зов Арктики. Свердловск, 1980.

Орехова Е. А., Давыдов Р. А. «Разбойники» на Мурмане и их «жертвы» – норвежцы: еще один аспект старого мифа о русской угрозе Норвегии? // Скандинавские чтения 2016 года: этнографические и культурно-исторические аспекты. СПб., 2018. С. 99–123.

Орловский Д. Пределы реформ. Министерство внутренних дел Российской империи в 1802–1881 годах. СПб., 2022.

Павлинская Л. Р. Особенности русской колонизации Сибири (XVII – начало XVIII в.). Вместо предисловия // Сибирь в контексте русской модели колонизации (XVII – начало XX в.): Сб. науч. ст. / Отв. ред. Л. Р. Павлинская. СПб., 2014. С. 3–67.

Павлинская Л. Р. Реки Сибири // Реки и народы Сибири. СПб., 2007. С. 18–54.

Пак Х. Карты китайского и мусульманского мира. Кросс-культурный обмен в домодерной Азии. СПб., 2023.

Панарский Н. С. Государственная идеология и военно-морской флот // Военно-исторический журнал. 2019. № 7. С. 71–78.

Панченко А. А. «План Даллеса»: советская литература, теории заговора и моральные паники в России рубежа XX и XXI веков // Русская литература. 2018. № 2. С. 118–136.

Пасецкий В. М. Витус Беринг. М., 1982.

Пасецкий В. М. Иван Федорович Крузенштерн. М., 1974.

Пасецкий В. М. Нильс Адольф Эрик Норденшельд. М., 1979.

Пасецкий В. М. Очарованный надеждой. Л., 1970.

Перевалова Е. В. Вокруг М. Н. Каткова: авторы и сотрудники «Русского вестника» и «Московских ведомостей». М., 2019.

Перевалова Е. В. Проблемы Русского Севера на страницах изданий М. Н. Каткова // Журналистский ежегодник. 2017. № 6. С. 43–49.

Пересадило Р. В. Русско-норвежские отношения в материалах Государственного архива Архангельской области // Русский Север в документах архива. Архангельск, 1998. С. 72–89.

Пилясов А. Н. Арктическое Средиземноморье: предпосылки формирования нового макрорегиона // ЭКО. 2010. № 12 (438). С. 54–75.

Пименов В. В., Эпштейн Е. М. Русские исследователи Карелии (XVIII в.). Петрозаводск, 1958.

Пинхенсон Д. М. История открытия и освоения Северного морского пути: Т. 2: Проблема Северного морского пути в эпоху капитализма. Л., 1962.

Плат Т. Внутренняя или внешняя колонизация? Цели и средства торговой политики России в XVIII в. // Петербургский исторический журнал. 2015. № 1. С. 5–15.

Плеханов Г. В. История русской общественной мысли (книга вторая) // Плеханов Г. В. Сочинения. Т. XXI. М., 1925.

Повод Н. А. Дорогой Сибирякова // Материалы второй Югорской полевой биеннале. Ханты-Мансийск, 2008. С. 187–195.

Подосинов А. В. Ex oriente lux! Ориентация по странам света в архаических культурах Евразии. М., 1999.

Покок Д. Г. А. The State of the Art (Введение к книге «Добродетель, торговля и история») // Кембриджская школа: теория и практика интеллектуальной истории. М., 2018. С. 142–188.

Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени / Пер. с англ. А. А. Васильева, С. Е. Федорова, А. П. Шурбелева. СПб., 2018.

Полярный. Столетняя история. Мурманск, 2002.

Попов А. Н. Город Архангельск: История – Культура – Экономика. Архангельск, 1928.

Попов Г. П. Роль архангельских губернаторов в закреплении за Россией западного сектора Арктики. Архангельск, 2012.

Попов Г. П., Давыдов Р. А. Мурман. Очерки истории края XIX – начала XX в. Екатеринбург, 1999.

Порталь Р. Исследования по истории, историографии и источниковедению регионов России. Уфа, 2005.

Потапова Н. Д. Трибуны сырых казематов: политика и дискурсивные стратегии в деле декабристов. СПб., 2017.

Правилова Е. Империя в поисках общего блага. Собственность в дореволюционной России. М., 2022.

Пробст А. Е. Из истории добычи и переработки нефти на Ухте // Летопись Севера. Т. II. М., 1957. С. 176–187.

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986.

Пузырев В. Беломорская компания. 1803–1813 // Север. 1994. № 1. С. 150–154.

Пулькин М. В. Укрепляя империю: политика русификации на северных окраинах России в XIX – начале ХХ в. (по материалам Олонецкой губернии) // Исторический курьер. 2021. № 5. C. 87–97.

Пыжиков А. В., Данилов А. А. Рождение сверхдержавы. 1945–1953 годы. М., 2002.

Пыстин М. С. Печора. Сыктывкар, 1979.

Райт Дж. К. Географические представления в эпоху крестовых походов: Исследование средневековой науки и традиции в Западной Европе. М., 1988.

Регионы Российской империи: идентичность, репрезентация, (на)значение: коллективная монография. М., 2021.

Рейтблат А. И. Русские писатели и III Отделение (1826–1855) // Новое литературное обозрение. 1999. № 6. С. 158–186.

Реки Сибири и России и Сибирская железная дорога. Казань, 1884.

Ремнев А. В. Внутренняя геополитика Азиатской России конца XIX – начала XX вв. // Демографическое пространство Азии: история, современность, гипотезы будущего. Новосибирск, 2011. С. 184–203.

Ремнев А. В. Колония или окраина? Сибирь в имперском дискурсе XIX века // Российская империя: стратегии стабилизации и опыты обновления. Воронеж, 2004. С. 112–146.

Ремнев А. В. Российская власть в Сибири и на Дальнем Востоке: колониализм без министерства колоний – русский «Sonderweg» // Imperium inter pares: Роль трансферов в истории Российской империи (1700–1917). М., 2010. С. 150–181.

Ремнев А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX – начала XX веков. Омск, 2004.

Риммер Э. П., Бородулин М. А. Дело и река: (Исследование жизни и деятельности И. А. Милютина). Череповец, 1998.

Рогалла фон Биберштайн Й. Миф о заговоре. Философы, масоны, евреи, либералы и социалисты в роли заговорщиков. СПб., 2010.

Розанваллон П. Утопический капитализм. История идеи рынка. М., 2007.

Рощевская Л. П. Архивные документы о предпринимателе XIX века В. Н. Латкине и его семье // Отечественные архивы. 2011. № 1. С. 35–44.

Рощевская Л. П. В компании с Чичиковым (Николай Дмитриевич Бенардаки, Василий Николаевич Латкин) // Дым Отечества. 2006–2007 годы. Сыктывкар, 2011. С. 6–13.

Рощевская Л. П., Коновалова Е. Н. Урало-сибирские транспортные проекты середины XIX в. // Русские старожилы: Материалы III сибирского симпозиума «Культурное наследие народов Западной Сибири». Тобольск; Омск, 2000. С. 320–321.

Русанов В. А. Экономическое значение Северного морского пути в Сибирь. Архангельск, 1911.

Рябинин Е. А. К этнической истории Русского Севера (чудь заволочская и славяне) // Русский Север. К проблеме локальных групп. СПб., 1995. С. 13–42.

Савинов М. А. Водные пути крайнего северо-востока Азии в XVII в. как социальная система // Северные морские пути России / Коллективная монография под ред. В. В. Васильевой и К. А. Гавриловой. М., 2023. С. 72–101.

Савицкий Е. Е. Демоны в зоопарке: Современное искусство и колонизация Севера в России 1890-х гг. // Новое литературное обозрение. 2017. № 2 (144). С. 260–284.

Самойлов Н. А. Вклад Петра Великого в социокультурное взаимодействие России со странами Восточной Азии // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2021. Т. 43. № 6. С. 65–76.

Санакина Т. А. Архивные документы о жизни и деятельности Михаила Константиновича Сидорова (к 200-летию со дня рождения) // Памятные даты Архангельской области. 2023: календарь. Архангельск, 2022. С. 69–82.

Санакина Т. А. Материалы к родословной М. К. Сидорова и его семьи: по документам Государственного архива Архангельской области // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 13–25.

Севергин В. М. Опыт минералогического землеописания Российского Государства. СПб., 1809.

Селецкий Г. Г. Морской путь к устьям рек Оби и Енисея. Одесса, 1910.

Селин А. А. Ладога при московских царях. СПб., 2008.

Семенкович В. Н. Север России в военно-морском и коммерческом отношениях. М., 1894.

Семенов Д. Г. Военное строительство на Кольском Севере в 1933–1941 гг.: социальный аспект // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2012. № 6. С. 19–22.

Семушин Д. Л. «Поморская торговля» и «Русские поморы» с точки зрения российского Государственного законодательства XIX века // Арктика и Север. 2014. № 15. С. 125–146.

Сергеев А. Географические очерки России. Вып. 3. Север Европейской России. СПб., 1866.

Сергиенко Т. Ю. Михаил Константинович Сидоров и Туруханский край // Полярные чтения на ледоколе «Красин». 2017. СПб., 2017. С. 251–259.

Сибирь в составе Российской империи. М., 2007.

Скотт Дж. Против зерна: глубинная история древнейших государств / Пер. с англ. И. Троцук. М., 2021.

Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. М., 2017.

Слезкин Ю. Естествоиспытатели и нации: русские ученые XVIII века и проблема этнического многообразия // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет: Антология. М., 2005. С. 120–154.

Сметанин В. Путешествие императора Александра Благословенного через Каргополье в Архангельск и обратно // Архангельская старина. 2009/2010. № 3/1. С. 92–99.

Смирнова М. А. Биография купца Василия Алексеевича Попова в рукописном сборнике его сочинений // Вспомогательные исторические дисциплины в современном научном знании: Материалы XXXIII Международной научной конференции. Москва, 2020 г. / Отв. ред. И. Г. Коновалова, Е. В. Пчелов. М., 2020. С. 374–377.

Смирнова М. А. Страсти по курсу на том свете: рассуждения купца о заграничной торговле России // Родина. 2011. № 7. С. 62–64.

Снопков С. В., Хобта А. В. Сибирская одиссея Жан-Пьера Алибера // Известия Лаборатории древних технологий. 2022. Т. 18. № 1. С. 128–141.

Содномпилова М. М. Мир в традиционном мировоззрении и практической деятельности монгольских народов. Улан-Удэ, 2009.

Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1872.

Сосновская О. А. Мемуарист Л. Ф. Пантелеев – издатель и кредитор Ф. М. Достоевского // Неизвестный Достоевский. 2019. № 4. С. 159–172.

Сочинение Ломоносова: краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию. СПб., 1847.

Стась И. Н. Северный морской путь и коренное население Севера в раннесоветскую эпоху // Северные морские пути России / Коллективная монография под ред. В. В. Васильевой и К. А. Гавриловой. М., 2023. С. 301–355.

Стась И. Н. Советская колонизация Арктики: государственная этнография и «туземный пролетариат» в экономических стратегиях развития Крайнего Севера (середина 1920-х – конец 1930-х гг.) // Ab Imperio. 2021. № 1. С. 93–136.

Степанов А. Д. Учреждение Русского общества пароходства и торговли (1856–1857 годы) // Вестник Челябинского государственного университета. 2011. № 22. История. Вып. 46. С. 30–38.

Страхов Н. Н. Борьба с Западом. М., 2010.

Сурина Л. И. Михаил Николаевич Латкин. Сыктывкар, 2013.

Суханов П. С. Северный морской путь и «порто-франко». Тобольск, 1917.

Сычев В. И. Предыстория событий рассказа Ф. М. Достоевского «Вечный муж» из переписки писателя и архивных документов // Частное и общественное в повседневной жизни населения России: история и современность (региональный аспект). Сборник материалов междунар. науч. конф. / Под общ. ред. проф. В. А. Веременко. СПб., 2018. С. 186–191.

Тайлор Э. Первобытная культура. М., 1989.

Татищев В. Н. Избранные произведения. Л., 1979.

Татищев В. Н. Избранные труды по географии России. М., 1950.

Ташлыков С. Л. Деятельность гидрографической службы Российского Императорского флота по освоению Арктики // Вестник МГТУ. 2014. Т. 17. № 3. С. 588–597.

Тевлина В. В. Скандинавское лесопромышленное предпринимательство в России в конце 1910-х – 1920-е гг. // Гуманитарные науки в Сибири. 2022. Т. 29. № 4. С. 102–110.

Терюков А. И. В. М. Флоринский и М. К. Сидоров // Вестник Томского государственного университета. История. 2013. № 2 (22). С. 199–202.

Терюков А. И. История этнографического изучения народов коми. СПб., 2011.

Терюков А. И. Флоринский и М. К. Сидоров // Вестник Томского государственного университета. История. 2013. № 2 (22). С. 199–202.

Тихомиров С. А. Геополитические стратегии на европейском севере в эпоху наполеоновских войн: локальность в глобальном историческом процессе // Вестник РГГУ. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2014. № 13. С. 120–135.

Ткаченко М. Е. Леса России. Пг., 1922.

Толстой Ю. В. Обзор первых сорока лет сношений между Россией и Англией (1553–1593). СПб., 1875.

Толмачев И. П. Северный морской путь // Труды общества для содействия русской промышленности и торговле. 1912. Т. 30. С. 217–247.

Томсинов В. А. Сперанский. М., 2006.

Томсинов В. А. Христианская доктрина международного права в творчестве Л. А. Камаровского // Вестник Московского государственного университета. Серия 11. Право. 2019. № 3. С. 38–67.

Тулупов Д. С. Арктическая политика России, Норвегии и Дании в конце XX – начале XXI века. СПб., 2014.

Туман-Никифорова И. О. Открытие Северного морского пути: М. К. Сидоров // Арктика 2018: Международное сотрудничество, экология и безопасность, инновационные технологии и логистика, правовое регулирование, история и современность. Красноярск, 2018. С. 113–117.

Турбин А. Д. Дальневосточное порто-франко в языках и практиках модернизирующейся империи // Ab Imperio. 2019. № 1. С. 45–78.

Турбин В. Морской полярный путь в Сибирь и его значение для экономического и культурного развития края: [доклад, читанный в Собрании экономистов 9 апреля 1891 г.]. СПб., 1891.

Урушадзе А. Т. Что такое Россия? Разнообразие как способ описания Российской империи // Новое прошлое. 2019. № 2. С. 8–18.

Урушадзе А. Т., Гром О. А., Дмитриева Н. В. Российская империя и национальные окраины: между теорией самодержавия и практикой управления // Quaestio Rossica. 2018. Т. 6. № 3. С. 835–853.

Ус Л. Б. Международные научные связи Сибири (конец XIX – начало XX в.). Новосибирск, 2005.

Уситало С. А. Изобретение Михаила Ломоносова. Русский национальный миф. СПб., 2023.

Филин П. А., Емелина М. А., Савинов М. А. Арктика за гранью фантастики. Будущее Севера глазами советских инженеров, изобретателей и писателей. М., 2018.

Филюшкин А. И. Первое противостояние России и Европы: Ливонская война Ивана Грозного. М., 2018.

Фирсов С. Л. «Якорь спасения». Православная Церковь и Российское государство в эпоху императора Николая I. Очерки истории. СПб., 2021.

Фомин А. А. Швеция в системе европейской политики накануне и в период русско-шведской войны 1808–1809 гг. М., 2003.

Фрадкин Н. Г. Академик И. И. Лепехин и его путешествия по России в 1768–1773 гг. М., 1953.

Фрейдин И. Л. Борьба за морской путь на Печору // Летопись Севера. Т. II. М., 1957. С. 206–215.

Фрейдин И. Л. Михаил Константинович Сидоров // Летопись Севера. Т. V. М., 1971. С. 248–264.

Фуссо С. Катков. Издатель Тургенева, Достоевского и Толстого / Пер. с англ. В. Полищук. СПб., 2023.

Хесли Э. Сибирская эпопея / Пер. с фр. Е. Э. Бабаева. М., 2021.

Холмогоров Е. С. Русификация русских. Граф Уваров и третий русский национализм // Тетради по консерватизму. 2018. № 1. С. 86–123.

Храмков А. А. Очерки истории крестьянства Сибири начала ХХ в. Барнаул, 2014.

Храмов А. В. Колониальная изнанка европейского костюма. Заметки о внутреннем колониализме в Российской империи (XVIII – начало XX века) // Вопросы национализма. 2012. № 10. С. 71–105.

Хюбнер К. Истина мифа. М., 1996.

Цвайнерт Й. История экономической мысли в России. 1805–1905 / Пер. с нем. Л. И. Цедилина. М., 2008.

Цветков М. А. Изменение лесистости Европейской России с конца XVII столетия по 1914 год. М., 1957.

Цысь В. В. Православное духовенство и паства приходов Обского Севера: экономический аспект взаимоотношений (XVIII – начало ХХ в.) // Вестник угроведения. 2021. № 1. С. 178–186.

Цявловская Т. Г. «Князь Дундук» // Искусство слова. Сб. статей к 80-летию чл. – кор. АН СССР Д. Д. Благого / АН СССР, Ин-т мировой лит. им. Горького. М., 1973. С. 97–101.

Черкасова М. С. Северная Русь: история сурового края XIII–XVII вв. М., 2017.

Чернихов Ю. Карты ветров и течений лейтенанта Мори // Наука и техника. 2015. № 2. С. 46–50.

Чернышов С. А. Строгановское «Присоединение Сибири» в военно-хозяйственных и коммуникативных практиках // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2023. Т. 23. № 3. С. 36–46.

Чжан Гуансян. Транспорт и экономическое развитие России в XIX – начале XX века // Историко-экономические исследования. 2016. № 4. С. 659. С. 645–696.

Чистов К. В. Путешествие по Северу России П. И. Челищева // На рубеже. 1952. № 9. С. 71–80.

Что такое «новая имперская история», откуда она взялась и к чему она идет? Беседа с редакторами журнала Ab Imperio Ильей Герасимовым и Мариной Могильнер // Логос. 2007. № 1. С. 218–238.

Чуракова О. В. Проблемы развития Севера России в творческом наследии Михаила Константиновича Сидорова // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 107–121.

Чуракова О. В. «Произведения полярных стран» – экспонаты коллекций Михаила Константиновича Сидорова, предназначенные для демонстрации на художественно-промышленных выставках 1860–70-х гг. // Полярные чтения на ледоколе «Красин». 2021. С. 560–568.

Чуракова О. В. «Связать три океана». Проект строительства Обь-Мурманской железной дороги художника Александра Борисова // Мурман и Российская Арктика: прошлое, настоящее, будущее: Материалы межрегион. науч. конф., 26–28 сентября 2016 г. Мурманск, 2016. С. 129–137.

Чуркина И. В. Этнографическая выставка и Славянский съезд в Москве в 1867 г. // Славяне и Россия. 2018. № 1. С. 48–79.

Шабунин А. А., Батраева О. С., Красножон С. М., Теличкина Н. А. Влияние графитосодержащих продуктов на полевую всхожесть семян и урожайность яровой пшеницы и кукурузы // Главный агроном. 2018. № 9.

Шиловский М. В. Транспортные проекты Азиатской России до 1917 г. // Вестник Нижневартовского государственного университета. 2008. № 3. С. 8–13.

Шиловский М. В. Хозяйственное освоение Арктики в дореволюционной России // ЭКО. 2009. № 10. С. 166–180.

Шильдер Н. К. Император Александр Первый, его жизнь и царствование. Т. IV. СПб., 1898.

Шмид У. Конституция как прием (риторические и жанровые особенности основных законов СССР и России) // Новое литературное обозрение. 2009. № 6. С. 100–113.

Шнирельман В. А. Арийский миф в современном мире: В 2 т. М., 2015.

Шнирельман В. А. Удерживающий. От Апокалипсиса к конспирологии. СПб., 2022.

Шокальский Ю. М. Морской путь в Сибирь. СПб., 1893.

Шторм Г. П. Потаенный Радищев: вторая жизнь «Путешествия из Петербурга в Москву». М., 1965.

Шутов А. Ю. «Наставления политические» барона Якоба Бильфельда в истории политического образования России // Бильфельд, Якоб Фридрих фон. Наставления политические / Факультет политологии МГУ имени М. В. Ломоносова. Репринтное издание. М., 2018. С. 5–16.

Элерт А. Х. К истории изучения «самоедов» Северо-Западной Сибири в XVIII в. // Гуманитарные науки в Сибири. 2014. № 4. С. 15–19.

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России / Пер. с англ. В. Макарова. М., 2013.

Эткинд А. Природа зла. Сырье и государство. М., 2020.

Эткинд А., Уффельманн Д., Кукулин И. Внутренняя колонизация России: между практикой и воображением // Там, внутри. Практики внутренней колонизации в культурной истории России: Сб. статей / Под ред. А. Эткинда, Д. Уффельманна, И. Кукулина. М., 2012. С. 6–50.

Яблоков И. Русская культура заговора. Конспирологические теории на постсоветском пространстве. М., 2020.

Ядринцев Н. М. Сибирь, как колония: К юбилею трехсотлетия: Современное положение Сибири. Ее нужды и потребности. Ее прошлое и будущее. СПб., 1882.

Яковлев О. А. Периодические издания о Финляндии в Санкт-Петербурге (1845–1910 гг.) // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: материалы шестой ежегодной Международной научной конференции, [14–16 апреля 2004 г.]. СПб., 2005. С. 247–254.

Яковлева Т. Г. Торговля по правилам и без. Власть и торговцы в Енисейской губернии во второй половине XIX – начале XX века. СПб., 2021.

Яцимирский А. И. Художник крайнего Севера. СПб., 1903.

Anderson R. The role of Sealers, Whalers and Aboriginal People in the Exploration of Western Australia’s Southern Ocean Frontier // The Great Circle. 2018. Vol. 40. № 2. P. 1–27.

Anthony H. Free Trade and Liberal England, 1846–1946. Oxford, 1997.

Armstrong T. The Northern Sea Route, Soviet Exploitation of the North-East Passage. Cambridge, 1952.

Bagwell P. The Transport Revolution from 1770. L., 1974.

Barr W. German Paddle-steamers on the Yenisey 1878–84 // The Journal of the Hakluyt Society. 2014. August. P. 1–38. https://www.hakluyt.com/ downloadable_files/Journal/Barr_Yenisey.pdf (дата обращения 30.03.2025).

Barr W., Krause R., Pawlik P.-M. Chukchi Sea, Southern Ocean, Kara Sea: The Polar Voyages of Captain Eduard Dallmann, Whaler, Trader, Explorer 1830–96 // Polar Record. 2004. № 40 (212). P. 1–18.

Bassin M. Expansion and Colonialism on the Eastern Frontier: Views of Siberia and the Far East in Pre-Petrine Russia // Journal of Historical Geography 1988. Vol. 14 (1). P. 3–21.

Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865. Cambridge, 1999.

Baudrand M. A. Geographia ordine litterarum disposita. Parisiis. Vol. 2. Paris, 1682.

Beer D. The Exile, the Patron, and the Pardon: The Voyage of the Dawn (1877) and the Politics of Punishment in an Age of Nationalism and Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2013. Vol. 14. № 1. P. 5–30.

Berton P. The Arctic Grail: The Quest for the North West Passage and the North Pole, 1818–1909. Toronto, Ont., 1988.

Boele O. The North in Russian Romantic Literature. Amsterdam, 1996.

Brain S. The Christian Environmental Ethic of the Russian Pomor // Eurasian Environments. Nature and Ecology in Imperial Russian and Soviet History. Pittsburgh, 2018. P. 195–197.

Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton, 2010.

Buzan B., Waever O. Security: A New Framework for Analysis. Boulder, 1998.

Campagnola G. Criticisms of Classical Political Economy: Menger, Austrian Economics and the German Historical School. L., 2010.

Caswell J. E. The RGS and the British Arctic Expedition, 1875–76 // The Geographical Journal. 1977. Vol. 143 (2). P. 200–210.

Coxe W. Memoirs of the Life and Administration of Sir Robert Walpole: Earl of Orford. Vol. 4. Longman, Hurst, Rees, Orme & Brown, 1816.

Davidson P. The Idea of North. L., 2005.

Day A. Historical Dictionary of the Discovery and Exploration of the Northwest Passage. Lanham, MD, 2006.

Dunning C. A «Singular Affection» for Russia: Why King James Offered to Intervene in the Time of Troubles // Russian History. 2007. Vol. 34. № 1. P. 277–302.

Emerson B. The First Cold War: Anglo-Russian Relations in the 19th Century. L., 2024.

From Northeast Passage to Northern Sea Route. A History of the Waterway North of Eurasia / Ed. J. P. Nielsen and E. Okhuizen. Boston; Leiden, 2022.

Ganichev В. Integrating Imperial Space: The Russian Customs System in the 19th Century. Göttingen, 2023.

Gerasimov I., Glebov S., Mogilner M. Speaking Economic in the Imperial Situation // Ab Imperio. 2020. № 2. P. 29–40.

Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective: A Book of Essays. Cambridge, MA, 1962. P. 353–354.

Goncharov A. E., Orel I. V. Thames Meets the Enisei: Captain Joseph Wiggins’s Expedition to the Kara Sea and Enisei, 1876–1877 // Polar Record. 2019. Vol. 55. № 6. P. 425–440.

Gordin M. A Well-Ordered Thing: Dmitrii Mendeleev and the Shadow of the Periodic Table. Princeton, 2019.

Grace Sherrill. Canada and the Idea of North. Montreal, 2001.

Green C. R. John Dee, King Arthur, and the Conquest of the Arctic // The Heroic Age. A Journal of Early Medieval Northwestern Europe. № 15. 2012. October.

Harvey P. Infrastructures in and out of Time: The Promise of Roads in Contemporary Peru // The Promise of Infrastructure. / Ed. by H. Appel, N. Anand, A. Gupta. Durham, NC; L., 2018.

Harvey P., Knox H. Roads: An Anthropology of Infrastructure and Expertise. Ithaca, 2015.

Hechter M. Internal Colonialism: The Celtic Fringe in British National Development, 1536–1966. Berkeley, 1977.

Hetherington K. Surveying the Future Perfect: Anthropology, Development and the Promise of Infrastructure // Infrastructures and Social Complexity / Ed. by P. Harvey, C. Jensen, A. Morito. L., 2016. P. 58–68.

Johnson H. The Life and Voyages of Joseph Wiggins, F. R. G. S.: Modern Discoverer of the Kara Sea Route to Siberia, Based on his Journals and Letters. L., 1907.

Johnson E. D. How St. Petersburg Learned to Study Itself: The Russian Idea of Kraevedenie. University Park, PA, 2006.

Josephson P. The Conquest of the Russian Arctic. Cambridge, MA, 2014.

Kaalund N. K. L., Woitkowitz J. «Ancient Lore with Modern Appliances»: Networks, Expertise, and the Making of the Open Polar Sea, 1851–1853 // The British Journal for the History of Science. 2021. № 54 (3). P. 277–299.

Kraikovsky A. V. The governmental Projects of Modernization of Herring Fisheries in Russia // Fishes – Culture – Environment through Archaeoichtyology, Ethnography and History. The 15th Meeting of ICAZ FRWG. Environment and Culture. Vol. 7. Poznan, 2009. Р. 96–98.

Kraikovsky A. V. The Governmental Projects of the Whaling Development in the 18th c. Russia // Whaling and History III. Sandefjord. 2010. P. 169–176.

Kula W. Problemy i metody historii gospodarczej. Warszawa, 1963.

Lajus J. Experts on Unknown Waters. Environmental Risk, Fisheries Science and Local Knowledge in the Russian North // Eurasian Environments. Nature and Ecology in Imperial Russian and Soviet History. Pittsburgh, 2018. P. 208–209.

Le Clerc N. G. Histoire physique, morale, civile et politique de la Russie moderne. Vol. 3. Paris, Versailles, 1784.

Lobaczewski A. Political Ponerology: A Science on the Nature of Evil Adjusted for Political Purposes. Grande Prairie, 2006.

Lois C. Terrae Incognitae: Mapping the Unknown. Leiden, 2025.

Lübke Chr. Novgorod in der russischen Literatur (bis zu den Dekabristen). Berlin, 1984.

Markham C. R. The Lands of Silence. A History of Arctic and Antarctic Exploration. Cambridge, 1921.

McCannon J. Red Arctic: Polar Exploration and the Myth of the North in the Soviet Union, 1932–1939. N. Y., 1998.

Nansen F. In Northern Mists: Arctic Exploration in Early Times. 2 vols. N. Y., 1911.

Nielsen J. P. The Russia of the Tsar and North Norway. «The Russian Danger» Revisited // Acta Borealia. 2002. Vol. 19. № 1. P. 75–94.

Nye J. War, Wine, and Taxes: The Political Economy of Anglo-French Trade 1689–1900. Princeton; N. Y., 2007.

Osterhammel J. The Transformation of the World a Global History of the Nineteenth Century. Princeton, 2015.

Palen M.-W. The «Conspiracy» of Free Trade: The Anglo-American Struggle over Empire and Economic Globalization, 1846–1896. Cambridge; N. Y., 2016.

Parkes O. British Battleships: Warrior 1860 to Vanguard 1950: A History of Design, Construction and Armament. L., 1990.

Pocock J. G.A. The Ancient Constitution and the Feudal Law: English Historical Thought in the Seventeenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

Renner A. Nordostpassage: Geschichte eines Seewegs. Hamburg, 2024.

Saunders D. Captain Wiggins and Admiral Makarov: Commerce and Politics in the Russian Arctic (1874–1904) // Polar Record. 2017. № 53 (271). P. 427–435.

Savours А. The Search for the North West Passage. N. Y., 1999.

Silver Economy in the Viking Age / Ed. by J. Graham-Campbell, G. Williams. Walnut Creek, 2007.

Silver Economies, Monetisation and Society in Scandinavia, AD 800–1100 / Ed. by J. Graham-Campbell, S. M. Sindbæk and G. Williams, 2011.

Spies M. Arctic Routes to Fabled Lands: Olivier Brunel and the Passage to China and Cathay in the Sixteenth Century. Amsterdam, 1997.

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, 2004.

Sweet V. Rooted in the Earth, Rooted in the Sky: Hildegard of Bingen and Premodern Medicine. N. Y., 2006.

Tammiksaar E., Stone I. R. Karl Ernst von Baer and the Kara Sea «Eiskeller» // Polar Record. 1997. Vol. 33. № 186. P. 239–242.

Tammiksaar E. The Contributions of Karl Ernst von Baer to the Investigation of the Physical Geography of the Arctic in the 1830s–40s // Polar Record. 2002. Vol. 38. № 205. P. 121–140.

Taylor G. R. The Transportation Revolution, 1815–1860. N. Y., 1951.

The Barents Region a Transnational History of Subarctic Northern Europe / Chief-editor: Lars Elenius. Oslo, 2015.

Tonnessen J. N., Johnsen A. O. The History of Modern Whaling / Transl. from the Norwegian by R. I. Christophersen. Berkeley, 1982.

Tucker J. R., Kraikovski A., Lajus J. Russia, the First Arctic Empire, 1000–1917 // The Cambridge History of the Polar Regions / Ed. by Adrian Howkins, Peder Roberts. Cambridge, 2023. P. 153–180.

Wallerstein I. Globalization or the Age of Transition? A Long-term View of the Trajectory of the World System // International Sociology. 2000. Vol. 15. № 2. P. 249–265.

Whittaker C. H. The Origins of Modern Russian Education: An Intellectual Biography of Count Sergei Uvarov, 1786–1855. DeKalb (Ill), 1984.

Диссертации

Вишняков-Вишневецкий К. К. Иностранцы в структуре петербургского предпринимательства: 1860-е гг. – 1914 г: Дис. … д-ра ист. наук: 07.00.02. СПб., 2005.

Гончаров А. Е. История коммерческих экспедиций Северного морского пути: 1870-е – 1890-е гг.: Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02; Кемер. гос. ун-т. Кемерово, 2013.

Заозерский Д. С. Хозяйственное освоение островов Баренцева моря в XIX – начале XX в.: Дис. … канд. ист. наук. 5.6.1. Архангельск, 2021.

Добрыднев В. А. Поморье и колонизация Западной Сибири: конец XVI – начало XVIII вв.: Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02; Поморский. гос. ун-т им. М. В. Ломоносова. Архангельск, 2003.

Орехова Е. А. Колонизация Мурманского берега Кольского полуострова во второй половине XIX – первой трети XX вв.: Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2009.

Османов А. И. Социально-экономическое положение петербургского купечества в последней четверти XVIII – начале XX века.: Дис. … д-ра ист. наук: 07.00.02. М., 2006.

Радионова Е. Е. Развитие морского и берегового рыболовного промысла в Архангельской губернии в XIX – нач. XX вв.: Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02; Поморский гос. ун-т. Архангельск, 2000.

Ушакова О. В. Предпринимательство и деловая этика купечества: Дис. … канд. ист. наук. 07.00.02. Иркутск, 2005.

Egorov E. V. The Russian Empire Meets Scandinavianism: Imperial Visions, Communication Channels, and Practices of Rule, 1843–1864. PhD. Dissertation (St. Petersburg & Turin 2023).

Энциклопедии, словари и справочная литература

Белов С. В. Энциклопедический словарь «Ф. М. Достоевский и его окружение». Т. 1–2. СПб., 2001.

Беспалова Ю. М. Западносибирские предприниматели второй половины XIX – начала XX вв.: имена, биографии, судьбы. Тюмень, 2002.

Быконя Г. Ф., Комлева Е. В., Погребняк А. И. Енисейское купечество в лицах (XVIII – начало XX в.). Новосибирск, 2012.

Волков С. В. Генералитет Российской империи. Энциклопедический словарь генералов и адмиралов от Петра I до Николая II. М., 2009.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1863–1866.

Деятели революционного движения в России: от предшественников декабристов до падения царизма: биобиблиографический словарь. Т. 1. От предшественников декабристов до конца «Народной воли». Ч. 2. Шестидесятые годы. М., 1928.

Енисейский энциклопедический словарь / Гл. ред. Н. И. Дроздов. Красноярск, 1998.

Историческая энциклопедия Сибири: В 3 т. / Рос. акад. наук, Сиб. отд-ние, Ин-т истории; гл. ред. В. А. Ламин. Новосибирск, 2010.

Кольская энциклопедия: В 5 т. / Агаркова Т. В. и др.; науч. – изд. совет: пред. Евдокимов Юрий Алексеевич. СПб.; Апатиты, 2008–2016.

Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири: В 4 т. / Отв. ред. Зуев А. С., Зиновьев В. П. Новосибирск, 1996.

Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей: в четырех томах / Ред. Б. П. Козьмин; Всесоюзная книжная палата. М., 1956–1960.

Мифы народов мира: Энциклопедия. В 2 т. / Гл. ред. С. А. Токарев. М., 1980.

Огрызко В. В. Североведы России: материалы к биографическому словарю. М., 2007.

Поморская энциклопедия / Гл. ред. В. Н. Булатов; сост. А. А. Куратов. Т. 1: История Архангельского Севера. Архангельск, 2001.

Ринекер Ф., Майер Г. Библейская энциклопедия Брокгауза / Пер. с нем. Иванова В. М. и др. Кременчуг, 1999.

Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь / Гл. ред. П. А. Николаев. М., 1992.

Русский биографический словарь / Изд. под наблюдением председателя Императорского Русского Исторического Общества А. А. Половцова. СПб., 1896–1913.

Сибирь и Север: персоналии / Ред., сост. Н. Б. Вахтин, А. М. Пиир. СПб., 2018.

Сто знаменитых красноярцев / Автор проекта и составитель В. В. Чагин. Красноярск, 2003.

Шумилов Н. А. Архангельский родословец. Архангельск, 2009.

Энциклопедический лексикон. СПб., 1835–1841.

Энциклопедический словарь по истории купечества и коммерции Сибири: В 2 т. / Отв. ред. Д. Я. Резун; Российская акад. наук, Сибирское отд-ние, Ин-т истории. Новосибирск, 2012–2013.

Энциклопедия лесного хозяйства: В 2 т. / Гл. ред. С. А. Родин. М., 2006.

Приложение. Данные о судах, ходивших в Сибирь или из Сибири в 1862–1905 годах[1620]

Сокращения

КВ – Карские Ворота

МШ – Маточкин Шар

ЮШ – Югорский Шар

Направление плавания:

→ с запада на восток

← с востока на запад

←→ до пункта назначения и обратно

Судно – название судна, тип, водоизмещение (в тоннах), углубление (в футах)

1862 год

Судно: «Ермак» , парусное судно, шхуна, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: С. Куя, устье Печоры

Капитан: Павел Павлович Крузенштерн (Отто Пауль фон Крузенштерн) (1834–1871) (начальник экспедиции)

Владелец: Михаил Константинович Сидоров (1823–1887)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Байдаратская губа (на картах XIX века она называется Карская губа)

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: шхуна «Ермак» вмерзла в льды на подходе к полуострову Ямал и была оставлена экипажем

Судно: «Эмбрио» , парусное судно, палубный бот, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: —

Капитан: И. Короткий

Владелец: —

Характер экспедиции: —

Дальнейший достигнутый пункт: —

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: вернулся в деревню Куя на Печоре в самом начале пути

1874 год

Судно: Diana , пароход, 120 т, 20 фут.

Направление плавания: ←→

Место отправления: Данди, Шотландия (Великобритания)

Капитан: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905)

Владелец: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905)

Характер экспедиции: поиск коммерческого маршрута

Дальнейший достигнутый пункт: остров Диксон

Прошел проливом: КВ

Вернулся проливом: КВ

Место возвращения: Данди, Шотландия (Великобритания)

Примечание: прошел через Карское море до острова Диксон в Енисейской губе и обратно

Судно: Whim , парусное судно, куттер, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Сандерленд, Англия (Великобритания)

Капитан: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905)

Владелец: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905)

Характер экспедиции: научная

Дальнейший достигнутый пункт: полуостров Ямал

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Великобритания

Примечание: не смог войти в Карское море

1875 год

Судно: Prøven, пароход, промысловый паровой шлюп, 70 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Тромсё, Норвегия (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Капитан: Нильс Адольф Эрик Норденшельд (Nils Adolf Erik Nordenskiöld) (1832–1901) (начальник экспедиции), Исак Нилс Исаксен (Isak Nils Isaksen) (1842–1920) (капитан)

Владелец: Оскар Диксон (Oskar von Dickson) (1823–1897)

Характер экспедиции: научная

Дальнейший достигнутый пункт: остров Диксон, Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: МШ

Место возвращения: Тромсё, Норвегия (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Примечание: А. Э. Норденшельд на шлюпке прошел в Енисей и вернулся через Сибирь

1876 год

Судно: Ymer , пароход, 400 т / 12 фут.

Направление плавания: ←→

Место отправления: Тромсё, Норвегия (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Капитан: Нильс Адольф Эрик Норденшельд (Nils Adolf Erik Nordenskiöld) (1832–1901) (начальник экспедиции), Исак Нилс Исаксен (Isak Nils Isaksen) (1842–1920) (капитан)

Владелец: Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933) и Оскар Диксон (Oskar von Dickson) (1823–1897)

Характер экспедиции: научная и коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисейская губа

Прошел проливом: МШ

Вернулся проливом: МШ

Место возвращения: Тромсё, Норвегия (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Примечание: впервые доставил коммерческие товары морским путем в Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Судно: Thames , пароход, паровая винтовая шхуна, 120 т / 11 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Сандерленд, Англия (Великобритания)

Капитан: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905)

Владелец: Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933) и Чарльз Лоренс Вир Гардинер (Charles Lawrence Weare Gardiner) (1849–1925)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: река Курейка – приток Енисея, Туруханск

Прошел проливом: КВ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: оставлен на зимовку в устье реки Курейки

Судно: Glowworm , парусное судно, частная яхта, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Саутенд-он-Си, Англия (Великобритания)

Капитан: Чарльз Лоренс Вир Гардинер (Charles Lawrence Weare Gardiner) (1849–1925)

Владелец: Чарльз Лоренс Вир Гардинер (Charles Lawrence Weare Gardiner) (1849–1925)

Характер экспедиции: спортивная

Дальнейший достигнутый пункт: остров Белый

Прошел проливом: МШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Саутгемптон, Англия (Великобритания)

Примечание: посетило Ледяную гавань – место зимовки Баренца на севере Новой Земли. В 1878 году Чарльз Гардинер продал Glowworm, в морских экспедициях больше не участвовал

Судно: «Северное сияние» , парусное судно, клипер, бот, –  / —

Направление плавания: ←

Место отправления: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Капитан: Давид Иванович Шваненберг (David Schwanenberg) (1831–1893)

Владелец: Михаил Константинович Сидоров (1823–1887)

Характер экспедиции: —

Дальнейший достигнутый пункт: Бреховские острова в Енисейской губе

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: за недостатком команды оставлено на зимовку у Мало-Бреховских островов в Енисейской губе, весной разбит льдами

1877 год

Судно: Fraser , пароход, 300 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Бремен (Германия)

Капитан: Эдуард Дальман (Eduard Dallmann) (1830–1896)

Владелец: Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: река Гольчиха – приток Енисея

Прошел проливом: КВ

Вернулся проливом: МШ

Место возвращения: Бремен (Германия)

Судно: «Луиза» , пароход, 170 т / 9 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Гуль, Норвегия (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Капитан: Христиан Иоганн (Кристиан Йохан) Даль (Kristiāns Johans Dāls) (1839–1904)

Владелец: Александр Константинович Трапезников (1821–1895)

Характер экспедиции: научная и коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Тобольск, Западная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: остался на зимовку в Тобольске. Первый морской пароход, поднявшийся по Оби

Судно: «Утренняя заря» (прежде Ibis), парусное судно, плоскодонная речная баржа с вооружением двухмачтовой гафельной шхуны, –  / —

Направление плавания: ←

Место отправления: Бреховские острова в Енисейской губе

Капитан: Давид Иванович Шваненберг (David Schwanenberg) (1831–1893)

Владелец: Михаил Константинович Сидоров (1823–1887)

Характер экспедиции: —

Дальнейший достигнутый пункт: Санкт-Петербург (Россия)

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: КВ

Место возвращения: —

Примечания: первое судно, построенное в Сибири и прибывшее в Европу через Карское море. М. К. Сидоров подарил шхуну «Утренняя заря» Санкт-Петербургскому речному яхт-клубу

Судно: Thames , пароход, 120 т / 11 фут.

Направление плавания: —

Место отправления: река Курейка – приток Енисея

Капитан: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905)

Владелец: Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933) и Чарльз Лоренс Вир Гардинер (Charles Lawrence Weare Gardiner) (1849–1925)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: устье Енисея

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: сел на мель в Игарской протоке реки Енисей

1878 год

Судно: Warkworth , пароход, 500 т / 12,5 фут.

Направление плавания: ←→

Место отправления: Ливерпуль, Англия (Великобритания)

Капитан: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905)

Владелец: Oswald James Cattley (Освальд Джеймс Кэттли)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Обская губа, река Надым

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Лондон (Великобритания)

Примечание: доставлено в Обдорск около 500 тонн разных товаров и столько же тонн принято пшеницы для доставки в Лондон (Великобритания). На обратном пути садился на мель в Обской губе и у острова Вайгач, причем выброшено за борт 12000 пудов (196,5 тонны) пшеницы

Судно: Neptun , пароход, 400 т / 13 фут.

Направление плавания: ←→

Место отправления: Гамбург (Германия)

Капитан: Расмуссен (Rasmussen)

Владелец: Товарищество сибирских купцов

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Обская губа, река Надым

Прошел проливом: КВ

Вернулся проливом: МШ

Место возвращения: Гамбург (Германия)

Судно: «Луиза» , пароход, 170 т / 9 фут.

Направление плавания: ←

Место отправления: Тобольск, Западная Сибирь (Россия)

Капитан: Христиан Иоганн (Кристиан Йохан) Даль (Kristiāns Johans Dāls) (1839–1904) (до устья Оби), Рауцип (от устья Оби)

Владелец: Александр Константинович Трапезников (1821–1895)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Обская губа

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: сел на мель в Обской губе и погиб окончательно в следующем году

Судно: «Сибирь» , парусное судно, шхуна, – / 11 фут.

Направление плавания: ←

Место отправления: Тюмень, Западная Сибирь (Россия)

Капитан: Курдзен

Владелец: Александр Константинович Трапезников (1821–1895)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Лондон (Великобритания)

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: КВ

Место возвращения: —

Судно: Vega , пароход, 360 т / 16,4 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Карлскруна, Швеция (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Капитан: Нильс Адольф Эрик Норденшельд (Nils Adolf Erik Nordenskiöld) (1832–1901) (начальник экспедиции), Адольф Арнольд Паландер (Adolf Arnold Louis Palander) (1842–1920) (капитан)

Владелец: шведское правительство, Оскар Диксон (Oskar von Dickson) (1823–1897)

Характер экспедиции: научная

Дальнейший достигнутый пункт: Берингов пролив, Тихий океан

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Стокгольм, Швеция (Объединенные королевства Швеция и Норвегия) (вокруг Азии и Европы)

Примечание: по пути зимовал в бухте Колючин

Судно: Lena , пароход, 100 т / 6,5 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Тромсё, Норвегия (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Капитан: Эдвард Хольм Иоганнесен (Edvard Holm Johannesen) (1844–1901)

Владелец: Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Якутск

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: первое судно, пришедшее с моря в Якутск. Осталось в Якутске

Судно: Fraser , пароход, 300 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Германия

Капитан: Нильсон (Nilsson)

Владелец: Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: село Дудинское на Енисее, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: МШ

Место возвращения: Германия

Примечание: благополучно достиг Енисея и выгрузился около мыса Караульный. Взяв затем полный груз пшеницы, благополучно вернулся в Европу

Судно: Express , парусное судно, барк, 500 т / 14 фут.

Направление плавания: ←→

Место отправления: Германия

Капитан: Гундерсен

Владелец: Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: село Заостровное на Енисее, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: МШ

Место возвращения: Германия

Примечание: благополучно достигло Енисея и выгрузилось около мыса Караульный. Взяв затем полный груз пшеницы, благополучно вернулось в Европу

Судно: «Царица» , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Норвегия

Капитан: Брун

Владелец: «Л. Кноп и Ко» (L. Knoop & Co)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Корсаковские острова в Енисейской губе

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: МШ

Место возвращения: Вардё, Норвегия (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Примечание: первоначально был зафрахтован пароход «Луиза», но, выйдя из Кронштадта, сел на камень в Норвежских шхерах. Товары были перегружены на «Царицу», в свою очередь севшую на мель у Корсаковских островов и снятую пароходом Fraser

Судно: «Москва» , пароход колесный, – / 2,5 фут. с тремя железными баржами по 100 т каждая

Направление плавания: →

Место отправления: Бремен (Германия)

Капитан: Эдуард Дальман (Eduard Dallmann) (1830–1896)

Владелец: «Л. Кноп и Ко» (L. Knoop & Co)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: оставлен на Енисее

1879 год

Судно: Louise , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Бремен (Германия)

Капитан: Эдуард Дальман (Eduard Dallmann) (1830–1896)

Владелец: Товарищество русских купцов

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: село Толстоносовское на Енисее, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Бремен (Германия)

Примечание: прошел с грузом в оба конца и привел в Енисей две баржи, груженные товарами

Судно: Amy , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Англия

Капитан: Гардкестль

Владелец: английские купцы

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: западный берег Новой Земли

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: встретив льды в новоземельных проливах и не будучи нисколько приспособлен для плавания среди них, вынужден был вернуться

Судно: Brighton , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Англия

Капитан: Гиб

Владелец: английские купцы

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: западный берег Новой Земли

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: встретив льды в новоземельных проливах и не будучи нисколько приспособлен для плавания среди них, вынужден был вернуться

Судно: Alston , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Англия

Капитан: Мансон

Владелец: английские купцы

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: западный берег Новой Земли

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: встретив льды в новоземельных проливах и не будучи нисколько приспособлен для плавания среди них, вынужден был вернуться

Судно: Mizpah , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Англия

Капитан: Бекер

Владелец: английские купцы

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: западный берег Новой Земли

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: встретив льды в новоземельных проливах и не будучи нисколько приспособлен для плавания среди них, вынужден был вернуться

Судно: Neptun , пароход, 400 т / 13 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Германия

Капитан: Расмуссен (Rasmussen)

Владелец: —

Характер экспедиции: —

Дальнейший достигнутый пункт: —

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: Express , парусное судно, барк, 500 т / 14 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Германия

Капитан: Гундерсен

Владелец: —

Характер экспедиции: —

Дальнейший достигнутый пункт: —

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: Samuel Owen , буксирный пароход, –  / —

Направление плавания: —

Место отправления: —

Капитан: —

Владелец: —

Характер экспедиции: —

Дальнейший достигнутый пункт: —

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: Isborn , парусное судно, яхта-тендер, 43 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: Марксеам

Владелец: —

Характер экспедиции:

Дальнейший достигнутый пункт: Восточный берег Новой Земли

Прошел проливом: МШ

Вернулся проливом: МШ

Место возвращения: Англия

Судно: «Надежда» , парусное судно, шхуна, – / 12 фут.

Направление плавания: ←

Место отправления: река Обь

Капитан: —

Владелец: Александр Константинович Трапезников (1821–1895)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Байдаратская губа

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: погибла от льдов на зимовке в Байдаратской губе

Судно: «Обь» , парусное судно, шхуна, – / 12 фут.

Направление плавания: ←

Место отправления: река Обь

Капитан: —

Владелец: Александр Константинович Трапезников (1821–1895)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Байдаратская губа

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: погибла от льдов на зимовке в Байдаратской губе

Судно: «Тюмень» , парусное судно, шхуна, – / 12 фут.

Направление плавания: ←

Место отправления: река Обь

Капитан: —

Владелец: Александр Константинович Трапезников (1821–1895)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Обская губа

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: погибла на мели в Обской губе

1880 год

Судно: Dallmann , пароход, колесный, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Германия

Капитан: Эдуард Дальман (Eduard Dallmann) (1830–1896)

Владелец: Людвиг (Лев Герасимович) Кноп (Johann Ludwi Knoop) (1821–1894)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Новая Земля

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: не смог пройти из-за встреченного льда через новоземельные проливы и, после попытки обогнуть Новую Землю с севера, вернулся обратно

Судно: Louis , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Германия

Капитан: Бурмейстер

Владелец: Людвиг (Лев Герасимович) Кноп (Johann Ludwi Knoop) (1821–1894)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Новая Земля

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: не смог пройти из-за встреченного льда через новоземельные проливы и, после попытки обогнуть Новую Землю с севера, вернулся обратно

Судно: Neptun , пароход, 400 т / 13 фут.

Направление плавания: ←→

Место отправления: Гамбург (Германия)

Капитан: Расмуссен (Rasmussen)

Владелец: —

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: устье Оби

Прошел проливом: КВ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Гамбург (Германия)

Примечание: прошел с грузом в оба конца

Судно: Oscar Dikson , пароход, 500 т / —

Направление плавания: →

Место отправления: Вардё, Норвегия (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Капитан: Нильсон (Nilsson)

Владелец: Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Гыданская губа

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: зашел в Гыданскую губу, приняв ее по ошибке за вход в Енисей, перезимовал и весной 1881 года при попытке выйти в море сел на мель и был оставлен командой

Судно: Nordland , парусное судно, шхуна, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Вардё, Норвегия (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Капитан: —

Владелец: Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Гыданская губа

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: зашел в Гыданскую губу, приняв ее по ошибке за вход в Енисей, погиб осенью 1880 года

1881 год

Судно: Louise , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Хаммерфест, Норвегия (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Капитан: Бурмейстер

Владелец: Людвиг (Лев Герасимович) Кноп (Johann Ludwig Knoop) (1821–1894)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: мыс Караульный на Енисее

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: КВ

Место возвращения: Германия

Судно: Dallmann , пароход, колесный, –  / —, с тремя баржами

Направление плавания: ←→

Место отправления: —

Капитан: Эдуард Дальман (Eduard Dallmann) (1830–1896)

Владелец: —

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: мыс Караульный на Енисее

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: сел на мель в Енисее, остался на зимовку (позже переименован в «Граф Игнатьев»)

1882 год

Судно: Louise , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Бремен (Германия)

Капитан: Бурмейстер

Владелец: Людвиг (Лев Герасимович) Кноп (Johann Ludwig Knoop) (1821–1894)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: юго-восточная часть Карского моря

Прошел проливом: КВ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Европа

Судно: Dymphna , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Бремен (Германия)

Капитан: Говгард

Владелец: —

Характер экспедиции: научная, Датская полярная экспедиция

Дальнейший достигнутый пункт: юго-восточная часть Карского моря

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: КВ

Место возвращения: Дания

Примечание: зимовал во льдах Карского моря, высвободился осенью 1883 года

Судно: Varna , парусное судно, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Голландия

Капитан: —

Владелец: —

Характер экспедиции: научная, Голландская полярная экспедиция

Дальнейший достигнутый пункт: юго-восточная часть Карского моря

Прошел проливом: КВ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: зимовало во льдах Карского моря, было раздавлено льдом

1883 год

Судно: Louise , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: —

Капитан: Эдуард Дальман (Eduard Dallmann) (1830–1896)

Владелец: Людвиг (Лев Герасимович) Кноп (Johann Ludwig Knoop) (1821–1894)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: южная часть Карского моря

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Европа

Примечание: льдом повредило винт, вернулся на буксире «А. Э. Норденшельда»

Судно: «А. Э. Норденшельд» , пароход, 700 т / 14 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: —

Капитан: Йоханнсен Ханс Христиан (Johansen Hans Christian)

Владелец: Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: южная часть Карского моря

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Европа

Судно: «Обь» , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Архангельск (Россия)

Капитан: —

Владелец: Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933)

Характер экспедиции: спасательная

Дальнейший достигнутый пункт: Карское море

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Архангельск (Россия)

Примечание: шел на выручку голландской команды с погибшего парохода Varna

Судно: «Георгий» , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: —

Капитан: Нейман

Владелец: Геллерманн

Характер экспедиции: спасательная

Дальнейший достигнутый пункт: Карское море

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Архангельск (Россия)

Примечание: шел на выручку голландской команды с погибшего парохода Varna

1884 год

Судно: «А. Э. Норденшельд» , пароход, 700 т / 14 фут.

Направление плавания: ←→

Место отправления: Печора (Россия)

Капитан: Вейде

Владелец: Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: —

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Архангельск (Россия)

Примечание: вернулся вследствие поломки в машине на подходе к ЮШ

1885–1886 – плаваний в Сибирь не было

1887 год

Судно: Phoenix , пароход, 400 т / 11 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Ньюкасл, Англия (Великобритания)

Капитан: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905)

Владелец: Phoenix Merchant Adventurers Ltd

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: КВ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: привез разный товар, остался в Енисейске, Восточная Сибирь (Россия). В 1892 году сел на мель в Осиновском пороге на Енисее и затонул

1888 год

Судно: Labrador , пароход, – / 18 фут.

Направление плавания: ←→

Место отправления: Ньюкасл, Англия (Великобритания)

Капитан: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905)

Владелец: Phoenix Merchant Adventurers Ltd

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: полуостров Ямал

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Ньюкасл, Англия (Великобритания)

Примечание: по недоразумению не дошел до назначения

1889 год

Судно: Labrador , пароход, – / 18 фут.

Направление плавания: ←→

Место отправления: Лондон (Великобритания)

Капитан: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905)

Владелец: Phoenix Merchant Adventurers Ltd

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: река Гольчиха – приток Енисея

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: КВ

Место возвращения: Лондон (Великобритания)

Примечание: вследствие того, что речные пароходы не прибыли к сроку, выгрузил половину груза в Гольчихе и вернулся обратно[1621]

1890 год

Судно: Biscaya , пароход, 800 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Лондон (Великобритания)

Капитан: —

Владелец: The Anglo-Siberian Trading Syndicate Ltd

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Луковая протока, устье Енисея, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Великобритания

Судно: Thule , пароход, 400 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Лондон (Великобритания)

Капитан: —

Владелец: The Anglo-Siberian Trading Syndicate Ltd

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Луковая протока, устье Енисея, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Великобритания

Судно: Bard , пароход буксирный, 18 т / —

Направление плавания: →

Место отправления: Лондон (Великобритания)

Капитан: —

Владелец: The Anglo-Siberian Trading Syndicate Ltd

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: оставлен на Енисее

1891–1892 – плаваний в Сибирь не было

1893 год

Судно: Fram , пароход, 700 т / 17 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Христиания (совр. Осло), Норвегия (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Капитан: Фритьоф Ведель-Ярлсберг Нансен (Fridtjof Wedel-Jarlsberg Nansen) (1861–1930) (начальник экспедиции), Отто Нейман Кноф Свердруп (Otto Neumann Knoph Sverdrup) (1854–1930) (капитан)

Владелец: —

Характер экспедиции: научная, Норвежская полярная экспедиция

Дальнейший достигнутый пункт: Новосибирские острова

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Христиания (совр. Осло), Норвегия (Объединенные королевства Швеция и Норвегия)

Судно: Orest , пароход, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Великобритания

Капитан: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905)

Владелец: «Ко Гармворс»

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: река Гольчиха – приток Енисея

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: доставил из Англии рельсы для Сибирской железной дороги

Судно: «Минусинск» , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Великобритания

Капитан: —

Владелец: «Ко Гармворс»

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: река Гольчиха – приток Енисея

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: доставил из Англии рельсы для Сибирской железной дороги

Судно: Blancathra , пароход, 450 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Великобритания

Капитан: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905)

Владелец: «Ко Гармворс»

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: река Гольчиха – приток Енисея

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: доставил из Англии рельсы для Сибирской железной дороги

Судно: «Лейтенант Овцын» , пароход, 370 т / 8 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Глазго, Шотландия (Великобритания)

Капитан: Леонид Федорович (Теодорович) Добротворский (1856–1915)

Владелец: Морское министерство (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: в числе первых судов под российским военным флагом на Енисее, доставлял рельсы для Сибирской железной дороги. Зимовал в Енисейске, Восточная Сибирь (Россия)

Судно: «Лейтенант Малыгин» , пароход, речной колесный, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Глазго, Шотландия (Великобритания)

Капитан: Евгений Леопольдович Шведе (1859–1893)

Владелец: Морское министерство (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: в числе первых судов под российским военным флагом на Енисее, доставлял рельсы для Сибирской железной дороги. Зимовал в Енисейске, Восточная Сибирь (Россия), передан Министерству путей сообщения

Судно: Bard , пароход буксирный, 18 т / —

Направление плавания: →

Место отправления: Глазго, Шотландия (Великобритания)

Капитан: Иероним Игнатьевич Залевский (1858–1914)

Владелец: Морское министерство (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: в числе первых судов под российским военным флагом на Енисее, доставлял рельсы для Сибирской железной дороги. Зимовал в Енисейске, Восточная Сибирь (Россия)

Судно: «Лейтенант Скуратов» , парусное судно, баржа, 500 т / 8 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Глазго, Шотландия (Великобритания)

Капитан: Павел Карлович Тундерман (1862–1905)

Владелец: Морское министерство (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: в числе первых судов под российским военным флагом на Енисее, доставляла рельсы для Сибирской железной дороги. Зимовала в Енисейске, Восточная Сибирь (Россия)

1894 год

Судно: Stjernen , пароход, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Ньюкасл, Англия (Великобритания)

Капитан: —

Владелец: —

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Луковая протока Енисейской губы

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: на обратном пути в Англию сел на мель и затонул в ЮШ

Судно: «Первый» , пароход колесный, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Ньюкасл, Англия (Великобритания)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: передан Министерству путей сообщения

Судно: «Второй» , пароход колесный, –  / —

Направление плавания: —

Место отправления: Ньюкасл, Англия (Великобритания)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: передан Министерству путей сообщения

Судно: «Лейтенант Овцын» , пароход, 370 т / 8 фут.

Направление плавания: ←→

Место отправления: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Капитан: Константин Васильевич Иванов (1862–1907)

Владелец: Гидрографический департамент Морского министерства (Россия)

Характер экспедиции: научная, под руководством Андрея Ипполитовича Вилькицкого (1858–1913)

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Судно: «Лейтенант Скуратов» , парусное судно, баржа, 500 т / 8 фут.

Направление плавания: ←→

Место отправления: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Капитан: Николай Николаевич Балкашин (1866–1907)

Владелец: Гидрографический департамент Морского министерства (Россия)

Характер экспедиции: научная, под руководством Андрея Ипполитовича Вилькицкого (1858–1913)

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

1895 год

Судно: «Лейтенант Овцын» , пароход, 370 т / 8 фут.

Направление плавания: ←

Место отправления: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Капитан: Константин Васильевич Иванов (1862–1907)

Владелец: Гидрографический департамент Морского министерства (Россия)

Характер экспедиции: научная, под руководством Андрея Ипполитовича Вилькицкого (1858–1913)

Дальнейший достигнутый пункт: Обь

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Тобольск, Западная Сибирь (Россия)

Судно: «Лейтенант Скуратов» , парусное судно, баржа, 500 т / 8 фут.

Направление плавания: ←

Место отправления: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Капитан: Николай Николаевич Балкашин (1866–1907)

Владелец: Гидрографический департамент Морского министерства (Россия)

Характер экспедиции: научная, под руководством Андрея Ипполитовича Вилькицкого (1858–1913)

Дальнейший достигнутый пункт: Обь

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Тобольск, Западная Сибирь (Россия)

Судно: Lorna Doone , пароход, 400 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905) (начальник экспедиции)

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: р. Гольчиха – приток Енисея

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Англия

Судно: Barnoul , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Англия

Капитан: Джозеф Виггинс (Joseph Wiggins) (1832–1905) (начальник экспедиции)

Владелец: —

Характер экспедиции: —

Дальнейший достигнутый пункт: р. Гольчиха – приток Енисея

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

1896 год

Судно: «Лейтенант Овцын» , пароход, 370 т / 8 фут.

Направление плавания: ←

Место отправления: Тобольск, Западная Сибирь (Россия)

Капитан: —

Владелец: Гидрографический департамент Морского министерства (Россия)

Характер экспедиции: научная, под руководством Андрея Ипполитовича Вилькицкого (1858–1913)

Дальнейший достигнутый пункт: Архангельск (Россия)

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Архангельск (Россия)

Примечание: экспедиция закончила свою работу, и судно поступило в распоряжение отряда для Беломорской съемки

Судно: «Лейтенант Скуратов» , парусное судно, баржа, 500 т / 8 фут.

Направление плавания: ←

Место отправления: Тобольск, Западная Сибирь (Россия)

Капитан: —

Владелец: Гидрографический департамент Морского министерства (Россия)

Характер экспедиции: научная, под руководством Андрея Ипполитовича Вилькицкого (1858–1913)

Дальнейший достигнутый пункт: Архангельск (Россия)

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Архангельск (Россия)

Примечание: экспедиция закончила свою работу, и судно поступило в распоряжение отряда для Беломорской съемки; на парусную баржу «Лейтенант Скуратов» поставлена паровая машина

Судно: Ecossaise , пароход, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: —

Владелец: —

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Норвегия

Примечание: остался на Енисее

Судно: Lorna Doone , пароход, 400 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: —

Владелец: —

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Норвегия

Примечание: вернулся в Европу

1897 год

Судно: «Иоанн Кронштадтский» , пароход, ледокольный буксирный, – / 4 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Хаммерфест (Норвегия)

Капитан: Константин Федорович фон Шульц (Konstantin Paul Gottlieb von Schillz) (1864–1904)

Владелец: А. Немчинов

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисейск, Восточная Сибирь (Россия)

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: на этом пароходе совершил плавание на Енисей контр-адмирал С. О. Макаров. Из Енисейска пароход был доставлен на Байкал

Судно: Blencathra , пароход деревянный, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: Адамс (начальник флотилии)

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Англия

Судно: Lorna Doone , пароход, 400 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: Адамс (начальник флотилии)

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Англия

Судно: Briton , пароход, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: Адамс (начальник флотилии)

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Англия

Судно: Norman , пароход, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: Адамс (начальник флотилии)

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Англия

Судно: Ecossaise , пароход, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: Адамс (начальник флотилии)

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Англия

Судно: Buccaner , пароход, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: Адамс (начальник флотилии)

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Англия

Судно: Glenmore , пароход, колесный, речной, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Англия

Капитан: Адамс (начальник флотилии)

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Англия

Судно: Scotia , пароход, колесный речной, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Англия

Капитан: Адамс (начальник флотилии)

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Англия

Судно: Mary , баржа, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: Адамс (начальник флотилии)

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Англия

Судно: Engineer , пароход, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: Tinkler (Тинклер)

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Обь

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Англия

Судно: Naranja , пароход, 768 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: Tinkler (Тинклер)

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Обь

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: ЮШ

Место возвращения: Англия

1898 год

Судно: «Пахтусов» , пароход, 1140 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Архангельск (Россия)

Капитан: Александр Иванович Варнек (1858–1930)

Владелец: Гидрографический департамент Морского министерства (Россия)

Характер экспедиции: научная, под руководством Андрея Ипполитовича Вилькицкого (1858–1913)

Дальнейший достигнутый пункт: ЮШ

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Архангельск (Россия)

Судно: 5 пароходов, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Англия

Капитан: —

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)

Характер экспедиции: коммерческая

Дальнейший достигнутый пункт: Обь и Енисей

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

1899 год

Судно: «Пахтусов» , пароход, 1140 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Архангельск (Россия)

Капитан: Александр Иванович Варнек (1858–1930)

Владелец: Гидрографический департамент Морского министерства (Россия)

Характер экспедиции: научная, под руководством Андрея Ипполитовича Вилькицкого (1858–1913)

Дальнейший достигнутый пункт: юго-восточная часть Баренцева моря

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Архангельск (Россия)

Судно: 5 пароходов, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Англия

Капитан: —

Владелец: Brtitish Yenisey Co (Francis W. Leyborne Popham)[1622]

Характер экспедиции: —

Дальнейший достигнутый пункт: остров Вайгач

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: льды в проливах около острова Вайгач не позволили проникнуть в Карское море. Один из английских пароходов, Arthur, погиб около ЮШ

Судно: Norra , парусное судно, яхта, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Норвегия

Капитан: —

Владелец: —

Характер экспедиции: —

Дальнейший достигнутый пункт: остров Белый

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

1900 год

Судно: «Заря» , пароход, 1000 т / 16,5 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Санкт-Петербург

Капитан: Николай Николаевич Коломейцев (1867–1944)

Владелец: Академия наук (Россия)

Характер экспедиции: научная, под руководством Эдуарда Васильевича Толля (Eduard Gustav Freiherrvon Toll) (1858 – после 1902)

Дальнейший достигнутый пункт: Новосибирские острова

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: бухта Тикси

Примечание: судно пришло в негодность и, по снятию с него инвентаря и машины, было брошено

Судно: «Мечта» , парусное судно, 50 т / 8 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Архангельск (Россия)

Капитан: —

Владелец: —

Характер экспедиции: экспедиция Александра Алексеевича Борисова (1866–1934)

Дальнейший достигнутый пункт: западная часть Карского моря

Прошел проливом: МШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: погибло около юго-восточного берега Новой Земли

1901 год

Судно: «Пахтусов» , пароход, 1140 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Архангельск (Россия)

Капитан: Александр Иванович Варнек (1858–1930)

Владелец: Гидрографический департамент Морского министерства (Россия)

Характер экспедиции: научная, под руководством Андрея Ипполитовича Вилькицкого (1858–1913)

Дальнейший достигнутый пункт: —

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: залив Медвежий

Судно: «Ермак», пароход-ледокол, 6000 т / 20 фут.

Направление плавания: →

Место отправления: Англия

Капитан: вице-адмирал С. О. Макаров (1849–1904)

Владелец: Министерство финансов (Россия)

Характер экспедиции: научная

Дальнейший достигнутый пункт: Баренцево море

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Кронштадт

1902 год

Судно: «Пахтусов» , пароход, 1140 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Архангельск (Россия)

Капитан: Александр Иванович Варнек (1858–1930)

Владелец: Гидрографический департамент Морского министерства (Россия)

Характер экспедиции: научная, под руководством Александра Ивановича Варнека (1858–1930)

Дальнейший достигнутый пункт: —

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Байдаратская губа

1903 год

Судно: «Пахтусов» , пароход, 1140 т / —

Направление плавания: —

Место отправления: Архангельск (Россия)

Капитан: Студицкий

Владелец: Гидрографический департамент Морского министерства (Россия)

Характер экспедиции: научная, под руководством подполковника Корпуса гидрографов Ф. К. Дриженко (1858–1922)

Дальнейший достигнутый пункт: Новая Земля

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

1904 год

Судно: «Пахтусов» , пароход, 1140 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Архангельск (Россия)

Капитан: —

Владелец: —

Характер экспедиции: —

Дальнейший достигнутый пункт: —

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: Обская губа

1905 год

Судно: «Пахтусов» , пароход, 1140 т / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: «Свеаборг» , пароход, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: «Гапсаль» , пароход, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: два английских парохода, –  / —

Направление плавания: —

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: —

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: сгорели в Санкт-Петербурге

Судно: «Гамстед» , пароход, –  / —

Направление плавания: —

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: остров Вайгач

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: выскочил на берег в Лямчиной губе (остров Вайгач)

Судно: «Роддам» , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: на обратном пути сел на мель и затонул в устье Енисея

Судно: «Енисейск» , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: «Красноярск» , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: «Минусинск» , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: «Туруханск» , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: «Лена» , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: «Ангара» , пароход, –  / —

Направление плавания: →

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: «Гладиатор» , пароход, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: «Симпсон» , пароход, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: «Унтервезер» , парусное судно, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Енисей

Прошел проливом: ЮШ

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Судно: «Ермак» , пароход, –  / —

Направление плавания: —

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Новая Земля

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Примечание: выскочил на банку в ЮШ

Судно: два немецких парохода, –  / —

Направление плавания: ←→

Место отправления: Санкт-Петербург (Россия)

Капитан: —

Владелец: Министерство путей сообщения (Россия)

Характер экспедиции: государственное задание

Дальнейший достигнутый пункт: Обь

Прошел проливом: —

Вернулся проливом: —

Место возвращения: —

Иллюстрации

Карта 1. Русская карта Северного Ледовитого океана в начале XVII столетия, обнародованная в 1612 году Исаком Массой в Голландии. Источник: Путешествие А. Э. Норденшельда вокруг Европы и Азии на пароходе «Вега» в 1878–1880 г. / Пер. со швед. С. И. Барановский, засл. проф. Имп. Александр. ун-та при содействии Э. В. Кориандера, горн. инж. СПб., 1881 (между 256 и 257 страницами)

Карта 2. Гидрогеологическая и орографическая карта Европейской России. Источник: Россия. Подробный атлас Российской империи [Карты] / Сост. по поручению Господина министра народного просвещения Н. Зуевым. СПб., 1860

Карта 3. Карта «Сидоровской экспедиции летней на шхуне „Таз“ и зимней на оленях под начальством Ю. И. Кушелевского с 1862 по 1864 год». Источник: Кушелевский Ю. И. Путевые записки, веденные во время экспедиций 1862, 1863 и 1864 г., предпринятых для открытия сухопутного и водяного сообщения на севере Сибири от реки Енисея через Уральский хребет до р. Печоры Ю. И. Кушелевским. Тобольск: Типография Губернского правления, 1864

Карта 4. Карта плаваний капитана Йоханнесена в Карском море в сентябре 1869 года. Источник: Petermanns Geographische Mitteilungen. Gotha: Justus Perthes, 1870

Карта 5. Карта плаваний вокруг Новой Земли капитана Йоханнесена в сентябре 1870 года. Источник: Petermanns Geographische Mitteilungen. Gotha: Justus Perthes, 1871. Bd. XVII

Карта 6. Новый морской путь из Европы в Сибирь. Экспедиция Норденшельда из Тромсё на Енисей в июне – сентябре 1875 года. Источник: Petermanns Geographische Mitteilungen. Gotha: Justus Perthes, 1875. Bd. XXI

Карта 7. Составленная А. Э. Норденшельдом карта плавания судна «Прёвен» к Енисею и обратно в 1875 году и плавания парохода «Имер» в 1876 году. Источник: Норденшельд А.Э. Экспедиции к устьям Енисея 1875 и 1876 годов: со статьею адъюнкт профессора зоологии Упсальского Университета Г. Тэля о плавании его по Енисею в 1876 году и двумя картами плавания. СПб., 1880

Карта 8. Карта плаваний в Баренцевом и Карском морях в сентябре 1874 года. Источник: Petermanns Geographische Mitteilungen. Gotha: Justus Perthes, 1874. Bd. XX

Карта 9. Открытие морских путей на Печору и Енисей, 1862–1879. Источник: Королев В. Н. России беспокойный гражданин [об исследователе и инициаторе освоения Севера России М. К. Сидорове, 1823–1887 гг.]. Сыктывкар: Коми книжное издательство, 1987

Карта 10. Великий Северный морской путь. Источник: Уральская советская энциклопедия: Т. 1 / Ред. совет: Андроников В. Н., Бирн И. Г., Головин В. Ф. и др. Отв. ред. Я. Р. Елькович. Свердловск; М.: Изд-во Уралоблисполкома «Уральская советская энциклопедия», 1933

Ил. 1. Сувенирная тарелка «Визит А. Э. Норденшельда в Санкт-Петербург 28 декабря 1880 года». Фарфор, завод Rorstrand, Sweden. Изображены: вверху – А. Э. Норденшельд, слева – А. М. Сибиряков, справа – О. Диксон, внизу – Адольф Арнольд Паландер, капитан «Веги». Экспонируется в Российском государственном музее Арктики и Антарктики, Санкт-Петербург

Ил. 2. Эскиз (в красках и тушью) корабля «Заря». Источник: СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 464. Л. 2

1

Кизеветтер А. А. Русский Север. Роль Северного края Европейской России в истории русского государства. Вологда, 1919. С. 64. Только в первой четверти XX века, особенно в связи с началом Первой мировой войны, возникли государственные программы развития отдельных сегментов имперской северной периферии. См.: Josephson P. The Conquest of the Russian Arctic. Cambridge, MA, 2014. P. 3; The Barents Region a Transnational History of Subarctic Northern Europe / Ed. by Lars Elenius. Oslo, 2015. P. 183–186.

2

Миллер А. И. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии исторического исследования. М., 2008. С. 156; Ремнев А. В. Колония или окраина? Сибирь в имперском дискурсе XIX века // Российская империя: стратегии стабилизации и опыты обновления. Воронеж, 2004. С. 112–146; Урушадзе А. Т., Гром О. А., Дмитриева Н. В. Российская империя и национальные окраины: между теорией самодержавия и практикой управления // Quaestio Rossica. 2018. Т. 6. № 3. С. 835–853; Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865. Cambridge, 1999.

3

Кара-Мурза А. А. Россия как «Север». Метаморфозы национальной идентичности в XVIII–XIX вв.: Г. Р. Державин // Философские науки. 2016. № 11. С. 121–134; Кара-Мурза А. А. Концепция «русского северянства» в героических одах Г. Р. Державина (к вопросу о российской идентичности) // Политическая концептология. 2017. № 3. С. 187–194; Кара-Мурза А. А. У истоков «русского северянства»: споры о Ломоносове (конец XVIII – начало XIX вв.: Муравьев, Карамзин, Батюшков) // Полилог/Polylogos. 2022. Т. 6. № 2; Кара-Мурза А. А. У истоков «русского северянства»: споры о Ломоносове (первая треть XIX в.: Мерзляков, Грибоедов, Бестужев-Марлинский) // Полилог/Polylogos. 2022. T. 6. № 2; Кара-Мурза А. А. «Северная» идентичность России как предмет цивилизационной самокритики (от Петра Чаадаева до Василия Шульгина) // Философский журнал. 2022. Т. 15. № 2. С. 5–16. Современным вариантом «северянства» является подход А. В. Головнева. См.: Головнев А. В. Северность России. СПб., 2022. Северность России рассматривается и как ее перспективный бренд. Казначеев С. М. Сибирь и Север как брэнды русской культуры // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: Философия. 2005. Т. 3. Вып. 2. С. 75–80.

4

См.: Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. М., 2017. С. 97–98; Гордин Я. А. Паломничество в Страну Севера. Север в русской поэзии как историческое и метафизическое зеркало // Звезда. 2018. № 7. С. 231–264.

5

Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton, 2010. P. 13–14.

6

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения / Пер. с англ. И. Федюкина. М., 2003.

7

Крайковский А. В., Дадыкина М. М., Лайус Ю. А. Природные ресурсы Шпицбергена и проекты преобразования русских морских промыслов в XVIII в. // Экологическая история Сибирского Севера: перспективные направления исследований. Материалы Всероссийского научного семинара 15–16 октября 2015, г. Сургут. Сургут, 2015. С. 83; Kraikovsky A. V. The governmental projects of modernization of herring fisheries in Russia // Fishes – culture – environment through Archaeoichtyology, Ethnography and History. The 15th Meeting of ICAZ FRWG. Environment and Culture. Vol. 7. Poznan, 2009. Р. 96–98.

8

Крайковский А. В., Дадыкина М. М., Лайус Ю. А. Природные ресурсы… С. 83.

9

Мокир Дж. Просвещенная экономика. Великобритания и промышленная революция 1700–1850 гг. / Пер. с англ. Н. Эдельмана. М., 2017. С. 243.

10

Норт Д., Уоллис Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества / Пер. с англ. Д. Уэланера, М. Маркова, Д. Раскова, А. Расковой. М., 2011. С. 65.

11

Могильнер М. Homo imperii. История физической антропологии в России (конец XIX – начало XX в.). М., 2008. С. 9.

12

См.: Агапов М. Г., Клюева В. П. «Север зовет!»: мотив «северное притяжение» в истории освоения Российской Арктики // Сибирские исторические исследования. 2018. № 4. С. 6–24.

13

Опубликованный в 1864–1865 годах роман Жюля Верна «Путешествие и приключения капитана Гаттераса» впервые вышел на русском языке в 1870 году и пользовался большим успехом у широкой публики. Брандис Е. Жюль Верн в России // Жюль Верн. Собрание сочинений в 12 томах. Т. 12. М., 1957. С. 670–678.

14

Ринекер Ф., Майер Г. Библейская энциклопедия Брокгауза / Пер. с нем. Иванова В. М. и др. Кременчуг, 1999. С. 830.

15

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1987. С. 64.

16

Цит. по: Зенов П. М. Памяти архангельского гражданина Михаила Константиновича Сидорова, стража интересов Севера России. Пг., 1916. С. 14.

17

Визе В. Ю. Моря Советской Арктики: Очерки по истории исследования. М.; Л., 1948. С. 142.

18

Омельчук А. К. Зов Арктики. Свердловск, 1980. С. 94–100.

19

Латкин В. Н. По вопросу о содействии и поощрениях для развития русского торгового флота // Беседы о Севере России в 3 Отделении Императорского Вольного экономического общества по докладам: В. Л. Долинского (1, 4, 5 и 6-й); В. Н. Латкина (2-й) и М. К. Сидорова (3-й). СПб., 1867. С. 86.

20

Сидоров М. К. Труды для ознакомления с Севером России. СПб., 1882. С. 126.

21

Долинский В. Л. О судостроении в Северном крае и о возможности образовать русский торговый флот // Беседы о Севере России в 3 Отделении Императорского Вольного экономического общества по докладам: В. Л. Долинского (1, 4, 5 и 6-й); В. Н. Латкина (2-й) и М. К. Сидорова (3-й). СПб., 1867. С. 40.

22

Шавров Н. А. Несколько данных о жизни и деятельности знаменитого русского патриота и деятеля Севера Михаила Константиновича Сидорова // Памяти Михаила Константиновича Сидорова: С его портретом. М., 1889. С. 9; Макаров С. О. «Ермак» во льдах. Описание постройки и плавания ледокола «Ермак» и свод научных материалов, собранных в плавании. СПб., 1901. С. 104.

23

Цит. по: Богданов И. А. Петербургская фамилия: Латкины. СПб., 2002. С. 81.

24

Жилинский А. А. Крайний Север Европейской России: Архангельская губерния. Пг., 1919. С. 244.

25

Зенов П. М. Памяти архангельского гражданина. С. 16.

26

Хроника // Морская газета «Яхта». 1877. 5 февраля. № 6. С. 3.

27

Жилинский А. А. Россия на севере: (К описанию жизни и деятельности М. К. Сидорова). Архангельск, 1918. С. 3.

28

Сидоров М. К. Проект купца Сидорова о заселении Севера Сибири путем промышленности и торговли и о развитии внешней торговли Сибири. Тобольск, 1864. С. 12.

29

Образованный в 1924 году Комитет содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК (Комитет Севера) противопоставлял «эксплуататорской» дореволюционной колонизации Крайнего Севера новый подход – промысловую колонизацию, которая должна была превратить индигенное население в поставщиков сырья на северные индустриальные предприятия. Стась И. Н. Советская колонизация Арктики: государственная этнография и «туземный пролетариат» в экономических стратегиях развития Крайнего Севера (середина 1920-х – конец 1930-х гг.) // Ab Imperio. 2021. № 1. С. 96.

30

Osterhammel J. The Transformation of the World a Global History of the Nineteenth Century. Princeton, 2015. P. 328–330.

31

Эткинд А., Уффельманн Д., Кукулин И. Внутренняя колонизация России: между практикой и воображением // Там, внутри. Практики внутренней колонизации в культурной истории России: Сб. статей / Под ред. А. Эткинда, Д. Уффельманна, И. Кукулина. М., 2012. С. 6–50; Слезкин Ю. Арктические зеркала.

32

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России / Александр Эткинд; авториз. пер. с англ. В. Макарова. М., 2013. С. 22.

33

Павлинская Л. Р. Особенности русской колонизации Сибири (XVII – начало XVIII в.). Вместо предисловия // Сибирь в контексте русской модели колонизации (XVII – начало XX в.): Сб. науч. ст. / Отв. ред. Л. Р. Павлинская. СПб., 2014. С. 3–67; Власова И. В. Русский Север: историко-культурное развитие и идентичность населения. М., 2015; Вершинин Е. В. Русская колонизация Северо-Западной Сибири в конце XVI–XVII вв. Екатеринбург, 2018.

34

Монахан Э. Сибирские купцы: торговля в Евразии раннего Нового времени / Пер. с англ. А. Терещенко; науч. ред. Н. Суворова. М., 2024. С. 58–111.

35

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути из Европы в сибирские реки и до Берингова пролива. Ч. 1. СПб., 1883. С. 75.

36

Монахан Э. Сибирские купцы… С. 110–111.

37

Атнашев Т., Вайзер Т., Велижев М. Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России. М., 2021.

38

Конрад С. Что такое глобальная история? М., 2018. С. 162.

39

Покок Д. Г. А. The State of the Art (Введение к книге «Добродетель, торговля и история») // Кембриджская школа: теория и практика интеллектуальной истории. М., 2018. С. 150, 179.

40

Pocock J. G.A. The Ancient Constitution and the Feudal Law: English Historical Thought in the Seventeenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

41

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2: Балансирование имперской ситуации: XVIII–XX вв. / Под ред. И. Герасимова. Казань, 2001; Герасимов И., Глебов С., Кусбер Я., Могильнер М., Семенов А. Новая имперская история и вызовы империи // Ab Imperio. 2010. № 1. C. 19–52; Gerasimov I., Glebov S., Mogilner M. Speaking Economic in the Imperial Situation // Ab Imperio. 2020. № 2. P. 29–40.

42

Nielsen J. P., Goncharov A.Ye., Krasnikova O. A. From Northeast Passage to Northern Sea Route. A History of the Waterway North of Eurasia / Ed. by Jens Petter Nielsen and Edwin Okhuizen. Boston; Leiden, 2022. P. 179–268.

43

Федеральный закон от 31 июля 1998 № 155-ФЗ «О внутренних морских водах, территориальном море и прилежащей зоне Российской Федерации» // Собрание законов Российской Федерации. 1998. № 31. Ст. 3833.

44

Нет Севера, а есть Севера: О многообразии понятия «Север» в Норвегии и России / Под ред. К. А. Мюклебуст, Й. П. Нильсена, В. В. Тевлиной и А. А. Комарова. М., 2016.

45

«Купцы следовали двум разным этикам: одна – осуществление предпринимательства в границах закона, другая – „ради капитала не грех переступить через закон“». Ушакова О. В. Предпринимательство и деловая этика купечества: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Иркутск, 2005. С. 26. Т. Г. Яковлева приходит к выводу, что в пореформенной России тактики предпринимателей в отношении закона были сложнее бинарной оппозиции «соблюдать – нарушать», предприниматели следовали принципу «достаточного» соблюдения требований, заключавшемуся в выполнении определенного минимума правил. Яковлева Т. Г. Торговля по правилам и без. Власть и торговцы в Енисейской губернии во второй половине XIX – начале XX века. СПб., 2021. С. 420. Принципу «достаточного» соблюдения правил следовали и В. Н. Латкин, и М. К. Сидоров.

46

Лашкарев С. В. Н. Латкин и Печорская компания // Голос. 1867. 23 декабря. С. 4.

47

Сидоров М. К. Труды. С. 1.

48

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. IV.

49

Там же. С. III.

50

Там же.

51

Нос А. [Михаил Константинович Сидоров] // Памяти Михаила Константиновича Сидорова: С его портретом. М., 1889. С. II.

52

Шавров Николай Александрович (1826–1899) – экономист, журналист, общественный деятель, генерал-майор. Окончил 1-й Московский кадетский корпус, Главное инженерное училище. С конца 1840-х годов – заведующий инженерной частью при военном генерал-губернаторе г. Кутаиси, с 1854 года – инспектор работ военно-инженерного управления Кавказской армии, разработчик проекта устройства и строитель (1863–1873) Потийского порта; с 1875 – в отставке; в 1876–1878 – издатель газет «Биржа» и «Наш век»; в 1878–1881 – чиновник Главного управления Кавказским краем, управляющий Кавказским коннозаводским округом; в 1884–1891 – главный сотрудник газеты «Кавказ». Автор работ по финансовым, экономическим и торговым вопросам «Об экономическом состоянии России и мерах к его улучшению» (1882), «О причинах падения курса кредитного рубля» (1884), «О сравнительном значении Черного и Каспийского морей», «О значении русского торгового мореходства» (1886) и др. Путешественник по Кольскому полуострову (1898). Автор работ, посвященных Мурману, в которых предлагал построить железную дорогу на Мурман, торговый и военный порт, развить пароходное сообщение. Член ОДСРТМ (1891). Кольская энциклопедия: В 5 т. Т. 5. У – Я / Гл. ред. В. П. Петров. Мурманск, 2016.

53

Шавров Н. А. Несколько данных… С. 29.

54

Там же. С. 1, 5.

55

Там же. С. 11.

56

Шавров Н. А. Несколько данных… С. 10–11.

57

Зенов П. М. Памяти архангельского гражданина. С. 16.

58

Нос А. [Михаил Константинович Сидоров]. С. II.

59

Семенкович В. Н. Север России в военно-морском и коммерческом отношениях. М., 1894. С. 26.

60

Макаров С. О. Отчет вице-адмирала Макарова об осмотре им летом 1897 года, по поручению министра финансов С. Ю. Витте, морского пути на реки Обь и Енисей. СПб., 1898. С. 12; Макаров С. О. «Ермак» во льдах… С. 104–105.

61

Жилинский А. А. Россия на севере. С. 3. Ср.: Попов А. Н. Памяти М. К. Сидорова // Журнал коллекционеров и корреспондентов Крайнего Севера. 1918. № 7–10. С. 1–2.

62

Зенов П. М. Памяти архангельского гражданина. С. 15.

63

Жилинский А. А. Крайний Север… С. 248.

64

Алексей Александрович Жилинский (1891–1962) родился в семье старшего воинского начальника Мезенского уезда. Учился в Архангельской гимназии, в 1910 году был исключен за участие в революционном кружке. После этого работал матросом-рыбаком, плавал штурманом на парусных и моторных судах. Позднее окончил Архангельское торгово-мореходное училище. С 1914 года руководил изучением морских промыслов в Белом и Баренцевом морях. В 1920–1924 годах А. А. Жилинский заведовал Архангельским отделом Северной научно-промысловой экспедиции, руководил морским зверобойным промыслом Внешторга в северных водах. С 1935 по 1941 год работал заведующим отделом техники рыбодобычи и капитаном флота ВНИРО на Каспии. Во время Великой Отечественной войны работал на озере Балхаш начальником промразведки Госрыбтреста и заведующим отделом техники рыбодобычи Балхашского отделения ВНИОРХ. В 1946 году перевелся в Петрозаводск, где получил премию Министерства рыбной промышленности за внедрение в рыбное хозяйство Карелии новых методов рыбодобычи. С 1952 года работал в секторе зоологии КФ ФАН СССР. Автор работ, обосновывающих необходимость освоения Мурмана, развития различных видов промысла (китового, акульего), создания на Кольском полуострове рыбопромысловой инфраструктуры. Куратов А. А. Жилинские // Поморская энциклопедия / Гл. ред. В. Н. Булатов; сост. А. А. Куратов. Т. 1: История Архангельского Севера. Архангельск, 2001. С. 158; Огрызко В. В. Североведы России: материалы к биографическому словарю. М., 2007. С. 166; Кольская энциклопедия: В 5 т. Т. 2. Е – К / Гл. ред. А. Н. Виноградов. СПб.; Апатиты, 2009.

65

Жилинский А. А. Россия на севере. С. 3.

66

Там же.

67

Вахтин Н. Б. Арктика: слово и дело // Новый мир. 2017. № 11. С. 175–182.

68

Визе В. Ю. Краткий исторический обзор исследования Земли Франца Иосифа // Земля Франца Иосифа. М., 1930. С. 5.

69

Визе В. Ю. История исследования советской Арктики: Баренцево и Карское моря. Архангельск, 1932. С. 102–108; Визе В. Ю. Северный морской путь. М.; Л., 1940. С. 33.; Визе В. Ю. Моря советской Арктики… С. 142.

70

Боднарский М. С. Великий северный морской путь: историко-географический очерк открытия Северо-восточного прохода. М.; Л., 1926. С. 115, 125.

71

Источники, послужившие для составления статистических материалов, относящихся к Северному морскому пути. Екатеринбург, 1919. С. 6.

72

Гассерт К. История полярных путешествий. Берлин, 1923. С. 104; Armstrong T. The Northern Sea Route, Soviet Exploitation of the North-East Passage. Cambridge, 1952. P. 4–9; McCannon J. Red Arctic: Polar Exploration and the Myth of the North in the Soviet Union, 1932–1939. N. Y., 1998. P. 18.

73

Лебедев Н. К. Ценою жизни к северу: Очерки по истории завоевания севера за последние четыре века. М., 1929. С. 55; Зингер М. Э. На север! (По морям и рекам). М., 1930. С. 42.

74

Владимиров Е. И. Героический рейс шхуны «Утренняя заря». Л.; М., 1940. С. 16–17.

75

Воеводин Н. Морской путь в Сибирь // Советский Север. 1930. № 3. С. 65.

76

Там же. С. 68.

77

Пыжиков А. В., Данилов А. А. Рождение сверхдержавы. 1945–1953 годы. М., 2002. С. 173–174, 185.

78

Егоров К. Д. За русский Север: из истории освоения русского Севера и борьбы с иноземными агрессорами за Северные морские пути. Мурманск, 1957. С. 39, 43.

79

Калеменева Е. А. Смена моделей освоения советского севера в 1950-е гг. Случай Комиссии по проблемам Севера // Сибирские исторические исследования. 2018. № 2. С. 181–200.

80

«Этот [М. К. Сидоров] крупный капиталист, наживший миллионное состояние на удачной организации золотых приисков, был наделен прогрессивными чертами, свойственными буржуазии в период ее борьбы за развитие нового капиталистического способа производства. М. К. Сидоров был горячим энтузиастом Севера… С этого момента и началась упорная борьба Сидорова с косным чиновническо-бюрократическим аппаратом царизма, стремившимся задушить всякое новое, жизнеспособное начинание. Это был типичный эпизод борьбы полицейско-крепостнического государства с развивающимся новым капиталистическим способом производства». Пробст А. Е. Из истории добычи и переработки нефти на Ухте // Летопись Севера. Т. II. М., 1957. С. 180, 181.

81

Фрейдин Иона Лазаревич (1896–1991) – географ, экономист, кандидат экономических наук (1938), доктор географических наук (1956), доцент (1934), старший научный сотрудник (1947). Окончил Минское реальное училище, факультет общественных наук Ленинградского государственного университета (1925). С 1918 года – сотрудник уездного продовольственного комиссариата, в 1919–1922 годах – доброволец, боец, инструктор политотдела в Красной армии на Северном фронте; в 1926–1934 – сотрудник Планового экономического управления, с 1932 – преподаватель Московского финансово-экономического института, сотрудник Наркомата тяжелой промышленности и Госплана СССР, преподаватель Московского государственного университета; в 1962–1972 – сотрудник отдела экономических исследований Кольского филиала Академии наук СССР; в 1972–1985 – консультант Центрального экономического научно-исследовательского института Госплана РСФСР. Специалист в области проблем ресурсного, промышленного и транспортного освоения Севера России. Автор более ста научных и научно-популярных работ. Руководитель исследований по составлению схемы перспективного развития и размещения производительных сил Мурманской области. Кольская энциклопедия: В 5 т. Т. 5. У – Я / Гл. ред. В. П. Петров. Мурманск, 2016.

82

Фрейдин И. Л. Борьба за морской путь на Печору // Летопись Севера. Т. II. М., 1957. С. 215.

83

Там же. С. 207, 209, 211.

84

Белов М. И. История открытия и освоения Северного морского пути: Т. 1: Арктическое мореплавание с древнейших времен до середины XIX века. М., 1956. С. 462.

85

Пинхенсон Д. М. История открытия и освоения Северного морского пути: Т. 2: Проблема Северного морского пути в эпоху капитализма. Л., 1962. С. 61.

86

Пасецкий В. М. Нильс Адольф Эрик Норденшельд. М., 1979. С. 50–54, 103–108, 143.

87

Фрейдин И. Л. Михаил Константинович Сидоров // Летопись Севера. Т. V. М., 1971. С. 248–264.

88

Кумок Я. Н. Губкин. М., 1968. С. 36–37.

89

Неплюев П. А. «Если человек равнодушен к памятникам истории своей страны, значит, он равнодушен к своей стране»: историографический обзор историко-культурного активизма в позднесоветский период // Культурный код. 2020. № 3. С. 38–49; Козлов В. Ф. «Огосударствленное» краеведение. История и уроки (по страницам журнала «Советское краеведение». 1930–1936) // Вестник РГГУ. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2013. № 9. С. 53–83.

90

Пыстин М. С. Печора. Сыктывкар, 1979; Королев В. Н. России беспокойный гражданин: [Об исследователе и инициаторе освоения Севера России М. К. Сидорове, 1823–1887 гг.]. Сыктывкар, 1987.

91

Омельчук А. К. Зов Арктики. Свердловск, 1980.

92

Johnson E. D. How St. Petersburg Learned to Study Itself: The Russian Idea of Kraevedenie. University Park, PA, 2006. P. 3–8.

93

Митрохин Н. Русская партия: движение русских националистов в СССР. 1953–1985 гг. М., 2003.

94

Пикуль В. С. Михаил Константинович Сидоров // Пикуль В. С. Из старой шкатулки. Миниатюры. Л., 1976. С. 238.

95

В обобщающем двухтомном исследовании «История предпринимательства в России» их имена даже не упоминаются. История предпринимательства в России. От средневековья до середины XIX века. М., 2000; История предпринимательства в России. Вторая половина XIX – начало XX века. М., 1999. Примечательно, что В. Н. Латкин и М. К. Сидоров не попали в поле зрения и Ю. Слезкина, автора фундаментальной работы: Слезкин Ю. Арктические зеркала.

96

Варфоломеев Л. А. Ревнитель Севера: Михаил Константинович Сидоров // Стезею Ломоносова: северяне – выдающиеся деятели науки и культуры. Архангельск, 2001. С. 8–9; Борозинец Л. Г. Роль М. К. Сидорова в освоении Печорского края // Экспедиции и научные исследования Ухтинского района и Коми края. (Материалы 4-й городской научно-практической конференции. Ухта, 17–18 апреля 2003 г.). Киров, 2003. С. 18–22; Гончаров А. Е. Роль М. К. Сидорова в освоение Северного морского пути // Культурно-историческая среда и предпринимательство Сибири. Материалы III межрегиональной научно-практической конференции, посвященной Международному дню памятников и исторических мест. Красноярск, 2008. С. 172–179; Гончаров А. Е. Михаил Константинович Сидоров и неразрешенная проблема сибирского Севера // Енисейский Север: История и современность: Сб. науч. ст. Красноярск, 2011. Вып. 1. С. 75–76.

97

Гончаров А. Е. Россия в Арктике: История изучения и освоения (К 200-летию со дня рождения Михаила Константиновича Сидорова). От редактора // Исторический курьер. 2023. № 6. С. 9.

98

Петров Б. М. Патриот Севера // Сто знаменитых красноярцев / Автор проекта и составитель В. В. Чагин. Красноярск, 2003. С. 38–42; Ламин В. А., Ноздрин Г. А. Сибирский купец Михаил Константинович Сидоров // Личность в истории Сибири XVIII–XX веков: Сборник биографических очерков. Новосибирск, 2007. С. 113–123.

99

Мешалкин П. Н. Меценатство и благотворительность сибирских купцов-предпринимателей, вторая половина XIX – начало XX вв. Красноярск, 1995; Беспалова Ю. М. Западносибирские предприниматели второй половины XIX – начала XX вв.: имена, биографии, судьбы. Тюмень, 2002. С. 73–81.

100

Чистяков Н. С. Сидоров Михаил Константинович // Енисейский энциклопедический словарь / Гл. ред. Н. И. Дроздов. Красноярск, 1998 С. 563; Ламин В. А. Сидоров Михаил Константинович // Историческая энциклопедия Сибири: В 3 т. / Рос. акад. наук, Сиб. отд-ние, Ин-т истории; гл. ред. В. А. Ламин. Новосибирск, 2010. Т. 3. С. 108–109; Ноздрин Г. А. Сидоров Михаил Константинович // Энциклопедический словарь по истории купечества и коммерции Сибири: В 2 т. / Отв. ред. Д. Я. Резун; Российская акад. наук, Сибирское отд-ние, Ин-т истории. Новосибирск, 2013. Т. 2. С. 261–262 и др.

101

Терюков А. И. В. М. Флоринский и М. К. Сидоров // Вестник Томского государственного университета. История. 2013. № 2 (22). С. 199–202; Сергиенко Т. Ю. Михаил Константинович Сидоров и Туруханский край // Полярные чтения на ледоколе «Красин». СПб., 2017. С. 251–259; Макеев А. В. М. К. Сидоров и опыт экономической выставочной деятельности в интересах регионального развития // Подільський науковий вісник. 2020. № 1 (13). С. 40–47 и др.

102

Ламин В. А., Ноздрин Г. А. Сибирский купец. С. 113.

103

Быконя Г. Ф., Федорова В. И., Бердников Л. П. Красноярск в дореволюционном прошлом (XVII–XIX века). Красноярск, 1990. С. 155.

104

Победители конкурса «Енисей. РФ. 2013». http://sjkrsk.ru/pobediteli-konkursa-enisej-rf-2013/. Фильм «Сумасшедший Сидоров». https://www.youtube.com/watch?v=KkH4WtcOYQE (дата обращения 01.05.2025).

105

«Тот самый Сидоров». http://www.chumoteka.ru/2019/01/subbotnij-kinozal-tot-samyj-sidorov.html (дата обращения 01.05.2025).

106

Богданов И. А. Петербургская фамилия.

107

Василий Николаевич Латкин (1809/10–1867): к 200-летию со дня рождения: дайджест публикаций о В. Н. Латкине / ГУ «Национальная библиотека Республики Коми», Отдел краеведческой и национальной литературы; Коми республиканская общественная организация «Центр биосферного воспитания „Биарма“»; составители: Е. П. Березина, Н. В. Гурьева. Сыктывкар, 2009.

108

Рощевская Л. П. Архивные документы о предпринимателе XIX века В. Н. Латкине и его семье // Отечественные архивы. 2011. № 1. С. 35–44; Терюков А. И. История этнографического изучения народов коми. СПб., 2011.

109

Комлева Е. В. Предпринимательская и общественная деятельность красноярского купца Михаила Константиновича Сидорова в отражении материалов Российского государственного исторического архива // Вестник Томского государственного университета. История. 2022. № 75. С. 45–52; Чуракова О. В. Проблемы развития Севера России в творческом наследии Михаила Константиновича Сидорова // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 107–121; Санакина Т. А. Архивные документы о жизни и деятельности Михаила Константиновича Сидорова (к 200-летию со дня рождения) // Памятные даты Архангельской области. 2023: календарь. Архангельск, 2022. С. 69–82 и др.

110

Комлева Е. В. Родина М. В. Ломоносова – деревня Денисовка глазами красноярского купца М. К. Сидорова (1865 г.) // Журнал Сибирского федерального университета. Гуманитарные науки. 2023. № 16 (12). С. 2113–2120.

111

Туман-Никифорова И. О. Открытие Северного морского пути: М. К. Сидоров // Арктика 2018: Международное сотрудничество, экология и безопасность, инновационные технологии и логистика, правовое регулирование, история и современность. Красноярск, 2018. С. 116; Копцева Н. П., Дегтяренко К. А., Колесник М. А., Ермаков Т. К. Значение научной деятельности М. К. Сидорова (1823–1887) для освоения северных территорий Российской империи // Былые годы. 2024. № 19 (3). С. 1189–1199.

112

Хесли Э. Сибирская эпопея / Пер. с фр. Е. Э. Бабаева. М., 2021. С. 584.

113

Renner A. Nordostpassage: Geschichte eines Seewegs. Hamburg, 2024. S. 103–106.

114

Гончаров А. Е. История коммерческих экспедиций Северного морского пути: 1870-е – 1890-е гг.: Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02; Кемер. гос. ун-т. Кемерово, 2013; Nielsen J. P., Goncharov A.Ye., Krasnikova O. A. From Northeast Passage… P. 179–268.

115

Поморские чтения: Сб. материалов IV межрегиональных научных «Поморских чтений» 4–5 февраля 2023 г. г. Мезень, Архангельская область. Архангельск, 2023.

116

Гончаров А. Е. Россия в Арктике… С. 8, 9. С. 8–10.

117

Коноплев А. В. К истории лоцманов в устье реки Печоры // Труды Архангельского центра Русского географического общества. Т. 10. Архангельск, 2022. С. 117–128; Санакина Т. А. Материалы к родословной М. К. Сидорова и его семьи: по документам Государственного архива Архангельской области // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 13–25; Едовин А. Г. Вологодские корни М. К. Сидорова // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 26–30; Минаева Т. С. «Генерал-губернатор Новой Земли» (М. К. Сидоров как вдохновитель развития зверобойных промыслов на Севере России) // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 31–41; Комлева Е. В. «Под судом был и состою»: М. К. Сидоров и региональная администрация (1840–1870-е годы) // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 95–106; Комлева Е. В. «Я вознамерился составить духовное завещание»: последняя воля купца М. К. Сидорова (вторая половина XIX века) // Исторический курьер. 2024. № 3 (35). С. 268–285.

118

См.: Grace Sh. Canada and the Idea of North. Montreal, 2001; Davidson P. The Idea of North. L., 2005 и др.

119

Райт Дж. К. Географические представления в эпоху крестовых походов: Исследование средневековой науки и традиции в Западной Европе. М., 1988. С. 25, 146, 277; Day A. Historical Dictionary of the Discovery and Exploration of the Northwest Passage. Lanham, MD, 2006. P. 177; Lois C. Terrae Incognitae: Mapping the Unknown. Leiden, 2025. P. 84–87. Автор выражает признательность за консультацию по этому вопросу медиевисту, руководителю Seminarium de Lingva Latina Федору Сергеевичу Корандею.

120

Арабская система семи климатов была результатом переработки системы Птолемея на основе персидских источников. Ее автором считается Аль-Хорезми (ок. 783 – ок. 850), изложивший свои взгляды на устройство мира в сочинении «Книга картины Земли». Пак Х. Карты китайского и мусульманского мира. Кросс-культурный обмен в домодерной Азии. СПб., 2023. С. 109.

121

Калинина Т. М. Крайний север в воззрениях средневековых арабских географов // Россия в глобальном мире. 2017. № 10. C. 504.

122

Космологические произведения в книжности Древней Руси: В 2 ч. Ч. II. Тексты плоскостно-комарной и других космологических традиций. СПб., 2009. С. 9.

123

Топоров В. Н. Древо Мировое // Мифы народов мира: Энциклопедия: В 2 т. / Гл. ред. С. А. Токарев. М., 1980. С. 398–406.

124

Хюбнер К. Истина мифа. М., 1996. С. 144.

125

Мельникова Е. А. Образ мира. Географические представления в средневековой Европе. М., 1998. С. 87.

126

Sweet V. Rooted in the Earth, Rooted in the Sky: Hildegard of Bingen and Premodern Medicine. N. Y., 2006.

127

Тайлор Э. Первобытная культура. М., 1989. С. 182.

128

Райт Дж. К. Географические представления… С. 174, 374.

129

Калинина Т. М. Крайний север… C. 507.

130

Nansen F. In Northern Mists: Arctic Exploration in Early Times: in 2 vols. N. Y., 1911. Vol. 1. P. 159.

131

См.: Kaalund N. K. L., Woitkowitz J. «Ancient Lore with Modern Appliances»: Networks, Expertise, and the Making of the Open Polar Sea, 1851–1853 // The British Journal for the History of Science. 2021. № 54 (3). P. 277–299.

132

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада: Принципы и методы / Пер. с англ. Н. П. Локман. М., 2014. С. 28.

133

Криничная Н. А. Русская мифология: Мир образов фольклора. М., 2004. С. 927.

134

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу: Мифы, поверья и суеверия славян: В 3 т. Т. 3. М., 2002. С. 29.

135

Тайлор Э. Первобытная культура… С. 499.

136

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986. С. 60.

137

Крылова И. В. Образ Севера в эпосах «Эдда» и «Калевала» // Сотрудничество и соперничество в циркумполярном регионе: история и современность: Сб. науч. ст. / Под общ. ред. О. В. Зарецкой. Архангельск, 2015. С. 18.

138

Гондатти Н. Л. Следы язычества у инородцев Северо-западной Сибири. М., 1888. Течение священной мировой реки (в данном случае – Оби) точно совпадало с направлением юг – север, которое определяло основной вектор горизонтальной модели мира. Павлинская Л. Р. Реки Сибири // Реки и народы Сибири. СПб., 2007. С. 48.

139

Жамцарано Ц. Ж. Путевые дневники, 1903–1907 гг. Улан-Удэ, 2001. С. 103.

140

Подосинов А. В. Ex oriente lux! Ориентация по странам света в архаических культурах Евразии. М., 1999. С. 545.

141

Содномпилова М. М. Мир в традиционном мировоззрении и практической деятельности монгольских народов. Улан-Удэ, 2009. С. 50.

142

Косарев М. Ф. Основы языческого миропонимания: по сибирским археолого-этнографическим материалам. М., 2008. С. 137.

143

Скотт Дж. Против зерна: глубинная история древнейших государств / Пер. с англ. И. Троцук. М., 2021. С. 251. Дж. Скотт опирается на рассуждения Оуэна Латтимора.

144

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 152.

145

Еманов А. Г. Север и Юг в истории коммерции: На материалах Кафы XIII–XV вв. Тюмень, 1995. С. 3.

146

Буркхардт Т. Сакральное искусство… С. 59.

147

Оболенский Д. Д. Византийское Содружество Наций. Шесть византийских портретов. М., 2012.

148

Козлов С. А. Какой пространственный опыт отражает летописный «Путь из варяг в греки»: мореходный или сухопутный? // Известия Уральского федерального университета. Сер. 2: Гуманитарные науки. 2023. Т. 25. № 2. С. 26–41.

149

Повесть временных лет / Пер. с древнерус. Д. С. Лихачева, О. В. Творогова; коммент. и статьи А. Г. Боброва, С. Л. Николаева, А. Ю. Чернова, А. М. Введенского, Л. В. Войтовича, С. В. Белецкого. СПб., 2012. С. 11–12. С. А. Козлов полагает, что автором описания «Пути из варяг в греки» был митрополит Ефрем Переяславский. Козлов С. А. Какой пространственный опыт отражает летописный «Путь из варяг в греки»… С. 26–41.

150

Эткинд А. Природа зла. Сырье и государство. М., 2020. С. 25, 29, 41–42, 236.

151

Борисов Н. С. Повседневная жизнь средневековой Руси накануне конца света: Россия в 1492 году от Рождества Христова, или в 7000 году от Сотворения мира. М., 2017. С. 136.

152

Борисов Н. С. Повседневная жизнь. С. 136.

153

Черкасова М. С. Северная Русь: история сурового края XIII–XVII вв. М., 2017. С. 49.

154

Борисов Н. С. Повседневная жизнь. С. 152.

155

Слово о погибели Русской земли // Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. Т. 5: XIII век. СПб., 1997. С. 90.

156

Макаров Н. А. Русский Север: таинственное средневековье. М., 1993. «Ведь оно у нас так-то никогда не живет, чтобы покойно стояло, как в ведре бы, примерно, али в кадке, – говорили о Белом море местные жители литератору-путешественнику С. В. Максимову в 1856 году. – Все зыбит, все шевелится, все этот колышень в нем ходит, как вот и теперь бы взять. Нет ему так-то ни днем, ни ночью покою: из веков уж знать такое, с той самой поры, как Господь его Бог в нашей сторонушке пролиял». Максимов С. В. Год на Севере. Т. I. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859. С. 72.

157

Послание Василия Новгородского Федору Тверскому о рае // Памятники литературы древней Руси XIV – середина XV века / Сост. и общ. ред. Л. А. Дмитриева, Д. С. Лихачева; вступ. ст. Д. С. Лихачева; подбор ил. О. А. Белобровой. М., 1981. С. 44; Борисов Н. С. Повседневная жизнь. С. 152.

158

Рябинин Е. А. К этнической истории Русского Севера (чудь заволочская и славяне) // Русский Север. К проблеме локальных групп. СПб., 1995. С. 36.

159

Селин А. А. Ладога при московских царях. СПб., 2008. С. 6.

160

Эткинд А. Внутренняя колонизация. С. 84, 112.

161

Слезкин Ю. Арктические зеркала. С. 29–31; Tucker J. R., Kraikovski A., Lajus J. Russia, the First Arctic Empire, 1000–1917 // The Cambridge History of the Polar Regions / Ed. by Adrian Howkins, Peder Roberts. Cambridge, 2023. P. 153–180.

162

Чернышов С. А. Строгановское «Присоединение Сибири» в военно-хозяйственных и коммуникативных практиках // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Сер.: Гуманитарные и социальные науки. 2023. Т. 23. № 3. С. 36–46.

163

Слезкин Ю. Арктические зеркала. С. 30.

164

Филюшкин А. И. Первое противостояние России и Европы: Ливонская война Ивана Грозного. М., 2018.

165

Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Т. I. Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке. М., 2015. С. 380.

166

Книга о великом и могущественном царе России и князе Московском, о принадлежащих ему владениях, о государственном строе и о товарах его страны, написанная Ричардом Ченслором // Северные ворота России. Сообщения путешественников XVI–XVIII веков об Архангельске и Архангельской губернии. М., 2009. С. 15; Каштанов С. М. На путях к Москве (по запискам англичан середины XVI в.) // Каштанов С. М. Очерки региональной истории и исторической географии Русского государства XV–XVII вв. Т. 1. Северо-Восточная Русь. М., 2018. С. 15–39.

167

Виане Б. Путешествие Жана Соважа в Московию в 1586 году. Открытие Арктики французами в XVI веке. М., 2017. С. 281–282.

168

Толстой Ю. В. Обзор первых сорока лет сношений между Россией и Англией (1553–1593). СПб., 1875.

169

В период Смутного времени английское правительство разработало план колонизации Белого поморья, но не успело даже приступить к его реализации по причине окончания Смуты. Dunning C. A «Singular Affection» for Russia: Why King James Offered to Intervene in the Time of Troubles // Russian History. 2007. Vol. 34. № 1. P. 277–302; Green C. R. John Dee, King Arthur, and the Conquest of the Arctic // The Heroic Age. A Journal of Early Medieval Northwestern Europe. № 15. 2012. October.

170

Велувенкамп Я. В. Архангельск. Нидерландские предприниматели в России. 1550–1785. М., 2006; Виане Б. Путешествие Жана Соважа.

171

Описание Российской империи в историческом, географическом и статистическом отношениях с картами губернии, планами городов и рисунками. Кн. II. Архангельская губерния. СПб., 1845. С. 11.

172

Эткинд А. Внутренняя колонизация. С. 127.

173

Эткинд А. Природа зла. С. 25.

174

Коллманн Н. Ш. Россия и ее империя, 1450–1801 / Пер. с англ. Владимира Петрова. Бостон; СПб., 2023. С. 92.

175

Виане Б. Путешествие Жана Соважа. С. 7.

176

Добрыднев В. А. Поморье и колонизация Западной Сибири: конец XVI – начало XVIII вв.: Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02; Поморский. гос. ун-т им. М. В. Ломоносова. Архангельск, 2003.

177

Никонов С. А. «Кто в море не ходил, тот Богу не маливался»: промысловая колонизация Мурманского берега и Новой Земли крестьянами и монастырями Поморья в XVI–XVIII вв. М.; СПб., 2020. С. 162.

178

Курлански М. Треска: биография рыбы, изменившей мир. М., 2017. С. 341.

179

Монахан Э. Сибирские купцы… С. 86–87.

180

Записка о путешествии в Россию Жана Соважа Дьеппского, в 1586 году // Северные ворота России. Сообщения путешественников XVI–XVIII веков об Архангельске и Архангельской губернии. М., 2009. С. 42.

181

Книга о великом и могущественном царе… С. 15.

182

Записка о путешествии в Россию Жана Соважа… С. 41.

183

Книга о великом и могущественном царе… С. 16.

184

Путь водою, открытый нами, Томасом Соутэмом и Джоном Спарком, от города Колмогор через западный конец бухты Св. Николая до города Новгорода в России с прибавлением некоторых подробностей, касающихся пути и расстояний в милях, как это следует ниже // Северные ворота России. Сообщения путешественников XVI–XVIII веков об Архангельске и Архангельской губернии. М., 2009. С. 31.

185

Записка о путешествии в Россию Жана Соважа… С. 41.

186

Трактат Иоганна Фабри «Религия московитов» // Россия и Германия. Вып. 1. М., 1998. С. 10–45.

187

Полное собрание русских летописей. Т. 29 / Отв. ред. акад. М. Н. Тихомиров. М., 1965. С. 233.

188

Виане Б. Путешествие Жана Соважа. С. 280.

189

Кивельсон В. Картографии царства: Земля и ее значения в России XVII века. М., 2012. С. 245.

190

[Николай Надеждин]. Великая Россия // Энциклопедический лексикон. Т. 9. Вар – Вес. СПб., 1837. С. 263.

191

Сибирь в составе Российской империи. М., 2007. С. 209.

192

Эткинд А. Природа зла. С. 169–170.

193

Аракчеев В. А. Власть и «земля»: Правительственная политика в отношении тяглых сословий в России второй половины XVI – начала XVII века. М., 2014.

194

Кондрескул А. М. Поморье в политике реформ Ивана Грозного // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2012. № 5. С. 13–18.

195

Виане Б. Путешествие Жана Соважа. С. 262.

196

Вершинин Е. В. Русская колонизация Северо-Западной Сибири в конце XVI–XVII вв. Екатеринбург, 2018. С. 90, 92.

197

Кроули Р. Завоеватели. Как португальцы построили первую мировую империю. М., 2017. С. 30.

198

Устюжский Летописный Свод: (Архангелогородский Летописец) / Подготовка к печати и ред. К. Н. Сербиной; Акад. наук СССР. Ин-т истории. Ленингр. отд-ние. М.; Л., 1950. С. 94.

199

Контев А. В. Первые изображения реки Обь на западноевропейских картах // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2021. Т. 66. Вып. 3. С. 971–989.

200

Spies M. Arctic Routes to Fabled Lands: Olivier Brunel and the Passage to China and Cathay in the Sixteenth Century. Amsterdam, 1997. Первенство Оливье Брюнеля в открытии европейцами Оби отрицалось советскими авторами в период кампании по борьбе с «низкопоклонством перед Западом». Красинский Г. О «путешествиях» Оливера Брюнеля на реку Обь (об одном историческом мифе) // Вопросы истории. 1950. № 2. С. 93–98.

201

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 6.

202

Вершинин Е. В. Русская колонизация… С. 91, 94, 189.

203

Русская историческая библиотека. СПб., 1875. Т. 2. Стб. 1049–1075. Вопреки получившему широкое распространение в последней четверти XIX века в российской либеральной публицистике тезису о закрытии морского пути в Сибирь как главной причине упадка Мангазеи, последний был связан прежде всего с открытием более удобных путей в Восточную Сибирь и развитием русского земледелия в более южных районах. Александров В. А. Русское население Сибири XVII – начала XVIII в. М., 1964. С. 24–32.

204

Bassin M. Expansion and Colonialism on the Eastern Frontier: Views of Siberia and the Far East in Pre-Petrine Russia // Journal of Historical Geography. 1988. Vol. 14 (1). P. 11.

205

Кивельсон В. Картографии царства. С. 188.

206

Hechter M. Internal Colonialism: the Celtic Fringe in British National Development, 1536–1966. Berkeley, 1977. Подробнее о Сибири как внутренней колонии Сибири см.: Ядринцев Н. М. Сибирь, как колония: К юбилею трехсотлетия: Современное положение Сибири. Ее нужды и потребности. Ее прошлое и будущее. СПб., 1882; Замятина Н. Ю. Зона освоения (фронтир) и ее образ в американской и русской культурах // Общественные науки и современность. 1998. № 5. С. 75–89; Ремнев А. В. Внутренняя геополитика Азиатской России конца XIX – начала XX вв. // Демографическое пространство Азии: история, современность, гипотезы будущего. Новосибирск, 2011. С. 184–203; Храмов А. В. Колониальная изнанка европейского костюма. Заметки о внутреннем колониализме в Российской империи (XVIII – начало XX века) // Вопросы национализма. 2012. № 10. С. 71–105; Эткинд А. Внутренняя колонизация; Плат Т. Внутренняя или внешняя колонизация? Цели и средства торговой политики России в XVIII в. // Петербургский исторический журнал. 2015. № 1. С. 5–15.

207

Кивельсон В. Картографии царства. С. 251.

208

Анисимов Е. А. Петр Великий: личность и реформы. СПб., 2009. С. 385; Кияшко Я., Клейтман А. История строительства первого Волго-Донского канала Петра Великого // Quaestio Rossica. 2023. № 11 (3). С. 805–820.

209

Анисимов Е. А. Петр Великий. С. 63; Аваков П. А. Азовский проект Петра I: Северо-Восточное Приазовье во внешней и внутренней политике России конца XVII – начале XVIII века. СПб., 2023.

210

Анисимов Е. А. Петр Великий. С. 90.

211

Беспамятных Ю. Н. Архангельск накануне и в годы Северной войны 1700–1721. СПб., 2010. С. 325, 360.

212

Никонов С. А. «Кто в море не ходил, тот Богу не маливался»… С. 137.

213

Там же. С. 408.

214

Коллманн Н. Ш. Россия и ее империя… С. 640.

215

Жуков К. А. Восточная титулатура Петра I в Астраханском манифесте от 15 июля 1722 г. // Тюркологический сборник. 2011–2012: Политическая и этнокультурная история тюркских народов и государств / Ред. кол. С. Г. Кляшторный (пред.), Т. И. Султанов, В. В. Трепавлов. М., 2013. С. 144.

216

Анисимов Е. А. Петр Великий. С. 340, 342.

217

Катанаев Г. Е. Князь Матвей Петрович Гагарин. Генеральный президент Сибирского приказа и сибирских провинций судия. Московский комендант и всея Сибири губернатор. (Первый сибирский автономист): Сибирь эпохи Петра Великого / Государственное учреждение «Государственный архив Омской области»; сост. Л. И. Огородникова. Тюмень, 2005.

218

Самойлов Н. А. Вклад Петра Великого в социокультурное взаимодействие России со странами Восточной Азии // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2021. Т. 43. № 6. С. 65–76.

219

Анисимов М. Ю., Доля С. В., Сдвижков Д. А. Россия в глобальном конфликте XVIII века. Семилетняя война (1756–1763) и российское общество. М., 2023. С. 13.

220

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 241, 409.

221

Кара-Мурза А. А. Россия как «Север». С. 121–122; Tucker J. R., Kraikovski A., Lajus J. Russia, the First Arctic Empire, 1000–1917 // The Cambridge History of the Polar Regions / Ed by Adrian Howkins, Peder Roberts. Cambridge, 2023. P. 153–180.

222

См.: Долинин А. А. Северная Семирамида. Примечания к докладу «Пушкин и Байрон: новые замечания к старой теме», прочитанному на Тыняновских чтениях 2006 года и, кажется, понравившемуся Кириллу Юрьевичу Рогову* // Кириллица, или Небо в алмазах: Сборник к 40-летию Кирилла Рогова. http://www.ruthenia.ru/document/539839.html (дата обращения 30.03.2025) (*внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов).

223

Сохе W. Travels into Poland, Russia, Sweden, and Denmark: Interspersed with Historical Relations and Political Inquiries. L., 1785.

224

Мезин С. А. Дидро и цивилизация России. М., 2018. С. 190–191.

225

«Et si je me laissais entrainer sous le pôle», – писал он Ф. Гено де Монбейяру 5 февраля 1767 года. Там же. С. 79.

226

Мезин С. А. Дидро… С. 56.

227

Крафт Г. В. Подлинное и обстоятельное описание построенного в Санкт-Петербурге в январе месяце 1740 года Ледяного Дома и всех находившихся в нем домовых вещей и уборов с приложенными при том гридорованными фигурами, также и некоторыми примечаниями о бывшей в 1740 году во всей Европе жестокой стуже. [Санкт-Петербург], 1741. Отправившиеся на покорение Северного полюса герои популярного романа Жюля Верна «Путешествие и приключения капитана Гаттераса» построили собственный ледяной дом, вдохновляясь приведенным академиком Г. В. Крафтом описанием санкт-петербургского ледяного дома. Жюль Верн. Путешествие и приключения капитана Гаттераса // Жюль Верн. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 3. М., 1985. С. 251–252.

228

Кара-Мурза А. А. Концепция «русского северянства» С. 187–194; Кара-Мурза А. А. Россия как «Север». С. 121–134.

229

Там же. С. 121–122.

230

Там же. С. 121–134.

231

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 35–36.

232

Письмо Вольтера Екатерине II от 27 фев. 1767 г. // Вольтер и Екатерина II: [переписка]. СПб., 1882. С. 16.

233

Мезин С. А. Дидро… С. 188.

234

Вульф Л. Размышления о Сибири и Тихоокеанском регионе: взгляд эпохи Просвещения с периферии // Центр и периферии европейского мироустройства / Отв. сост. А. В. Доронин. М., 2014. С. 188.

235

Гриффитс Д. Екатерина II и ее мир: Статьи разных лет / Пер. с англ. Е. Леменевой и А. Митрофанова. М., 2013. С. 420.

236

Анисимов М. Ю., Доля С. В., Сдвижков Д. А. Россия в глобальном конфликте… С. 11.

237

Долгий XVIII век и становление модернизационной империи // Ab Imperio. 2015. № 1. С. 328.

238

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, 2004.

239

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 36.

240

Гриффитс Д. Екатерина II… С. 375–376.

241

Граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский. Письмо к Г. Р. Державину (1794 г.) // Русская старина. 1890. Т. 66. С. 135.

242

Карамзин Н. М. Письма… С. 84.

243

Там же. С. 322.

244

Карамзин Н. М. Письма… С. 140.

245

Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М., 1987. С. 256–257.

246

См.: Гладышев А. В. 1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов. М., 2019. Почти полвека спустя находившийся в служебной командировке в Лондоне капитан-лейтенант И. А. Шестаков (1820–1888), в будущем управляющий Морским министерством (1882–1888), стал свидетелем того, как в Англию пришла новость о разгроме турецкой эскадры российским Черноморским флотом под командованием вице-адмирала П. С. Нахимова 18 (30) ноября 1853 года: «Был истинно декабрьский лондонский день: туман, хоть режь ножом, и всякое движение экипажей прекратилось. Я приехал к Лондонскому мосту и пошел домой в непроницаемой мгле. На каждом перекрестке по обыкновению стояли мальчишки с путеводными факелами, но где бы я ни проходил, все тот же крик раздавался в ушах моих: „Страшное побоище турок в Синопе северными варварами“. В витринах уже были выставлены наскоро намалеванные картины боя; разумеется, истребление судов и гибель людей были представлены в возможно отвращающем виде. Если магазин случался на перекрестке, угодливые мальчуганы светили прежде всего в витрину и, считая меня англичанином, заставляли любоваться изображением». Шестаков И. А. Полвека обыкновенной жизни. Воспоминания (1838–1881 гг.) / Сост., предисл. и коммент. В. В. Козыря. СПб., 2006. С. 163–164.

247

Campagnola G. Criticisms of Classical Political Economy: Menger, Austrian Economics and the German Historical School. L., 2010. P. 147.

248

Герье В. Отношения Лейбница к России и Петру Великому: По неизданным бумагам Лейбница в Ганноверской библиотеке. СПб., 1871. С. 197.

249

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990. С. 417.

250

Севергин В. М. Опыт минералогического землеописания Российского Государства. СПб., 1809. С. III–IV.

251

Могильнер М. Homo imperii. С. 16.

252

Мокир Дж. Просвещенная экономика. С. 83.

253

Отрывки из Дневника путешествия Матвея Жданова от Архангельска до Пустозерска и пребывания в Пустозерске. 7 сентября 1712 г. – август 1714 г. // Бегунов Ю. К. Новонайденное «Путешествие» по Русскому Северу начала XVIII века («Диурналы» и письма Матвея Жданова) // XVIII век. Сборник / Отв. ред. А. М. Панченко. СПб., 1991. С. 237, 242.

254

Там же. С. 243.

255

Бегунов Ю. К. Новонайденное «Путешествие» по Русскому Северу начала XVIII века («Диурналы» и письма Матвея Жданова) // XVIII век. Сборник / Отв. ред. А. М. Панченко. СПб., 1991. С. 222.

256

Отрывки из Дневника путешествия Матвея Жданова… С. 237, 242.

257

Кивельсон В. Картографии царства. С. 222.

258

Отчет о Камчатской экспедиции, 5 октября 1738 г. // Экспедиция Беринга: Сб. документов / Подготовил к печати А. Покровский; Гл. арх. упр. НКВД СССР. М., 1941. С. 90.

259

Алексеев А. И. Русская гидрографическая наука в XVIII в. // Труды Института истории естествознания и техники АН СССР. Т. 37. Вып. 2. М., 1961. С. 81–96.

260

Савинов М. А. Водные пути крайнего северо-востока Азии в XVII в. как социальная система // Северные морские пути России / Коллективная монография под ред. В. В. Васильевой и К. А. Гавриловой. М., 2023. С. 72–101.

261

Отписка Петра Бекетова о походе в Забайкалье // Записки русских путешественников XVI–XVII вв. М., 1988. С. 361; Кивельсон В. Картографии царства. С. 202.

262

Мацук М. А. Первое русское географическое описание восточной части Арктической зоны Европейского северо-востока России // Известия коми научного центра Уральского отделения Российской академии наук. 2022. № 1. С. 48–51.

263

Экстракт из сочинения проф. Г. Ф. Миллера. «Известия о северном морском ходе из устья Лены реки ради обретения восточных окраин». Приложение к письму Беринга от 27 апреля 1737 г. // Ефимов А. В. Из истории великих русских географических открытий. М., 1950. С. 258.

264

Так указом Сената от 23 марта 1727 года якутский казачий голова Афанасий Шестаков был отправлен на отыскание новых земель и островов в «Северном океане» и «усмирение немирных чукчей». Экспедиция Беринга. С. 12–13. Подробнее см.: Гольденберг Л. А. Между двумя экспедициями Беринга. Магадан, 1984.

265

Материалы для истории Академии наук. СПб., 1890. С. 253.

266

Красникова О. А. К истории картографического наследия И. К. Кирилова // Ломоносовские чтения в Кунсткамере. К 270-летию издания первого «Атласа Российского» (1745) и 250-летию со дня смерти М. В. Ломоносова (1765). 2016. Вып. 2. С. 193–194.

267

Кивельсон В. Картографии царства. С. 249.

268

Материалы для истории составления атласа Российской империи, изданного Академией наук в 1745 году / собраны из архива Императорской Академии наук Карлом Свенске // Записки Академии наук. Т. IX. СПб., 1866. С. 25.

269

Кирилов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М., 1977. С. 26.

270

Там же. С. 33.

271

Дело об экспедиции, снаряженной в Камчатку для открытия берегов Америки; о действиях там Беринга и Чирикова, и наконец, о прекращении этой экспедиции. 24 сентября 1743 г. С.-Петербург // Экспедиция Беринга. С. 363–367.

272

Цит. по: Экспедиция Беринга. С. 52.

273

Уситало С. А. Изобретение Михаила Ломоносова. Русский национальный миф. СПб., 2023. С. 101–103.

274

Зорин А. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001. С. 38, 108, 122.

275

Витевский В. Н. И. И. Неплюев и Оренбургский край в прежнем его составе до 1758 г. Т. 1. Казань, 1897. С. 146.

276

Протоколы заседаний Конференции имп. Академии наук с 1725 по 1803 г. Т. II. СПб., 1899. С. 622.

277

Там же. С. 623.

278

Румовский С. Я. Наблюдения явления Венеры в Солнце в Российской империи в 1769 году. СПб., 1771. С. 27.

279

Пасецкий В. М. Витус Беринг. М., 1982. С. 106.

280

Цит. по: Лукина Т. А. Экспедиции академика Лепехина в XVIII в. // Труды института истории естествознания и техники. 1961. Т. 41. С. 335; Фрадкин Н. Г. Академик И. И. Лепехин и его путешествия по России в 1768–1773 гг. М., 1953. С. 81–82.

281

Цит. по: Лукина Т. А. Экспедиции академика Лепехина. С. 333–334.

282

Цит. по: Пасецкий В. М. Витус Беринг… С. 69.

283

Протоколы заседаний Конференции имп. Академии наук с 1725 по 1803 г. Т. III. СПб., 1899. С. 12.

284

Лукина Т. А. Экспедиции академика Лепехина. С. 349.

285

Цит. по: Фрадкин Н. Г. Путешествия И. И. Лепехина, Н. Я. Озерецковского, В. Ф. Зуева. М., 1948. С. 74.

286

Фрадкин Н. Г. Академик И. И. Лепехин. С. 12–13.

287

Цит. по: Лукина Т. А. Экспедиции академика Лепехина. С. 339.

288

Набокина Т. А. Роль Казанского университета в становлении известных уральских историков-краеведов XIX в. // Мир историка: историографический сборник / Редкол.: В. П. Корзун (отв. ред.), С. П. Бычков (отв. ред.), Н. Н. Алеврас и др. Вып. 10. Омск, 2015.

289

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина по разным провинциям Российскаго государства. Ч. IV. Путешествия академика Ивана Лепехина в 1772 году. СПб., 1805. С. 231.

290

Фрадкин Н. Г. Академик И. И. Лепехин. С. 86.

291

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 94.

292

Там же. С. 8–14, 192.

293

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 361–363.

294

Там же. С. 192–193. Начиная со страницы 81 части IV путешествий академика И. И. Лепехина повествование ведет Н. Я. Озерецковский. На указанной странице он пишет: «Покойный Академик Иван Иванович Лепехин не окончил своего путешествия или дневных записок, которых при жизни его отпечатано десять листов. Он остановился при конце Истории Соловецкого монастыря, о котором оставалось сказать только то, что сим листом начато. Окончание сие взято из письменного Летописца; после покойного же Лепехина никаких записок не нашлося. Потому далее пойдет описание собственного моего путешествия по Белому морю. Н. Озерецковский». Там же. С. 81.

295

Цит. по: Фрадкин Н. Г. Академик И. И. Лепехин. С. 112–113.

296

Что такое «новая имперская история», откуда она взялась и к чему она идет? Беседа с редакторами журнала Ab Imperio Ильей Герасимовым и Мариной Могильнер // Логос. 2007. № 1. С. 225.

297

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 521.

298

Там же. С. 516.

299

Мельникова Е. А. «Здесь русский дух…»: к истории Русского Севера на символической карте воображаемой России // Кунсткамера. 2019. № 1 (3). С. 6–22.

300

«Полнощь» – синоним севера. Ср.: Г. Р. Державин «Ода на великость» (1774):

Высокий дух чрез все высок,

Всегда он тверд, что ни случится:

На запад, юг, полнощь, восток

Готов он в правде ополчиться.

301

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 229.

302

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 377. Таким образом, по словам Л. Вульфа, «античная история перетекала в современную этнографию». Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 423.

303

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 206.

304

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 151.

305

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 374. В соответствующем фрагменте сочинения Михаила Антония Баудранда «Белая Россия» не упоминается. Baudrand M. A. Geographia ordine litterarum disposita. Parisiis. Vol. 2. Paris, 1682. P. 680.

306

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 375.

307

Там же. С. 377.

308

Там же. С. 393.

309

Там же. С. 383, 397.

310

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 396.

311

Там же. С. 206.

312

Татищев В. Н. Разговор двух приятелей о пользе науки и училищах // Татищев В. Н. Избранные произведения. Л., 1979. С. 102; Татищев В. Н. Руссиа или, как ныне зовут, Россиа // Татищев В. Н. Избранные труды по географии России. М., 1950. С. 131.

313

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 202.

314

Там же. С. 392.

315

Зуев В. Ф. Материалы по этнографии Сибири XVIII века (1771–1772). М.; Л., 1947. С. 22.

316

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 47, 77, 144.

317

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 197, 205, 218, 372.

318

Вульпиус Р. Рождение Российской империи: концепции и практики политического господства в XVIII веке. М., 2023. С. 281–286.

319

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 198–199. Ср.: «Тамошние [беломорские] россияне говорили [Н. Я. Озерецковскому], что самоед жрет всякую падаль; потому и зовем его самоедом, то есть поганоедом». Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 218. В. Н. Татищев допускал мысль о том, что самоеды прежде могли быть андрофагами: «О андрофагах. Геродот и по нем многие сказуют быть на севере, и якобы они от того прозваны, что людей едят, токмо такого народа, как имянем, так обстоятельством, в Сибири ныне неизвестно, да и быть имяни оному греческому не можно. Но когда я русское имя самоедов возьму, то оно с тем весма согласно, ибо значит то же, что людей едят. Но может быть что прежде ели и от того имянованы, токмо я не имел случая уведать, как те самоядь себя зовут, и что оное их звание значит». Татищев В. Н. Общее географическое описание всея Сибири // Татищев В. Н. Избранные труды по географии России. М., 1950. С. 71. См. также: Элерт А. Х. К истории изучения «самоедов» Северо-Западной Сибири в XVIII в. // Гуманитарные науки в Сибири. 2014. № 4. С. 15–19.

320

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 204.

321

Там же. С. 279.

322

Там же. С. 251, 252.

323

Ломоносов М. В. Краткий российский летописец с родословием. СПб., 1760. С. 5.

324

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 282, 397, 419.

325

Там же. С. 118–119.

326

Там же. С. 204.

327

Лескинен М. В. Великороссы/великорусы в российской научной публицистике (1840–1890) // Славяноведение. 2010. № 6. С. 4–5.

328

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 286.

329

Татищев В. Н. Общее географическое описание всея Сибири // Татищев В. Н. Избранные труды по географии России. М., 1950. С. 43; Татищев В. Н. Руссиа… С. 129, 131.

330

В XVII веке российское правительство не стремилось к христианизации сибирских местных жителей, так как с крещеных «туземцев» нельзя было брать ясак. Вахтин Н. Б., Головко Е. В., Швайтцер П. Русские старожилы Сибири: Социальные и символические аспекты самосознания. М., 2004. С. 25. Входившие в состав русских экспедиций священники больше проповедовали отряду, чем выполняли миссионерские обязанности. Миллер Г. Ф. История Сибири: В 2 т. Т. 2. М., 1937. С. 276–282; To Siberia and Russian America: Three Centuries of Russian Eastward Expansion. Vol. 1. Russia’s Conquest of Siberia 1558–1700. Portland, 1985; Порталь Р. Исследования по истории, историографии и источниковедению регионов России. Уфа, 2005. С. 58; Кивельсон В. Картографии царства. С. 202–228. Позже отдельные попытки «обращения язычников в истинную веру» наталкивались как на сопротивление последних, так и на серьезные ресурсные ограничения миссионеров. Во второй половине XVIII века в соответствии с новой политикой «веротерпимости» миссионерская деятельность в Сибири вообще была свернута. Асочакова В. Н. К вопросу о периодизации миссионерской деятельности Русской православной церкви в Сибири // Известия Алтайского государственного университета. 2009. № 4–3. С. 18.

331

Зуев В. Ф. Материалы по этнографии Сибири. С. 21. Читая эти и другие подобные им явно оценочные этнографические записки, трудно согласиться с мнением Р. Вульпиус о том, что «многочисленные этнографы и народоведы, которые в течение XVIII века с исследовательским энтузиазмом принимали участие в бесчисленных экспедициях и ознакомительных поездках петербургской Академии наук прежде всего в Сибирь, на Дальний Восток и Северный Кавказ», руководствовались в своих трудах «преимущественно рационализмом и непредвзятой научной этикой, выражающей глубокое уважение по отношению к Творению и к разнообразию человечества». Вульпиус Р. Рождение Российской империи… С. 47–48.

332

Этноним «остяки» использовался для обозначения хантов.

333

Зуев В. Ф. Материалы по этнографии Сибири. С. 21.

334

Там же. С. 23.

335

Там же. С. 24.

336

Там же. С. 22.

337

Головнев А. В. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург, 2009. С. 117, 135.

338

Зуев В. Ф. Материалы по этнографии Сибири. С. 23.

339

Новицкий Г. И. Краткое описание о народе остяцком, сочиненное Григорием Новицким в 1715 году. СПб., 1884. С. 19.

340

Там же. С. 28.

341

Цысь В. В. Православное духовенство и паства приходов Обского Севера: экономический аспект взаимоотношений (XVIII – начало ХХ в.) // Вестник угроведения. 2021. № 1. С. 178–186. О значении слова «обрусение» в русском политическом языке см.: Миллер А. И. Империя Романовых. С. 61.

342

Поденная записка, учиненной во время обозрения губернии правителем Олонецкого наместничества Державиным. 1785 год июля 19 // Пименов В. В., Эпштейн Е. М. Русские исследователи Карелии (XVIII в.). Петрозаводск, 1958. С. 162, 166, 185.

343

Там же. С. 166, 174, 188.

344

Там же. С. 188–189.

345

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 283.

346

Поденная записка. С. 165.

347

В частности, П. И. Челищев сообщал, что среди белозерских купцов торг рыбой считался ненадежным «по причине часто случающихся в погоде перемен». Челищев П. И. Путешествие по Северу России в 1791 году: Дневник П. И. Челищева. СПб., 1886. С. 238.

348

Поденная записка. С. 177. Такая практика сохранялась в «Северном крае» очень долго. В 1840 году Архангельское губернское правление вменяло в обязанность градской и земской полиции Архангельской губернии «внушить для руководства всем жителям здешней губернии» изобретенный полтавским чиновником Риттером и рекомендованный Медицинским советом Министерства внутренних дел способ изготовления муки из свекловицы, которая «вкусом и видом ближе всего подходит к ржаной муке, а испеченный из нее хлеб может быть употребляем с величайшею пользою». О муке, добываемой из свекловицы, и печении из нее хлеба // Архангельские губернские ведомости. 1840. 31 июля. № 31. Часть официальная. С. 191. Выращивание ржи в Архангельской губернии требовало принятия особых мер, которые далеко не всегда оказывались результативными, и «почти исключительным произведением полей здешней губернии» оставался ячмень. См.: И. Н. О возможности распространения посеву ржи в Архангельской губернии при настоящем количестве земли // Прибавление к Архангельским губернским ведомостям. 1840. № 12. С. 34–35. В 1845 году в «Архангельских губернских ведомостях» был опубликован рецепт «муки из соломы», которая, как сообщалось, «получается несколько желтая, но очень вкусная… смешанная с двумя частями настоящей муки, дает здоровый и столь вкусный хлеб, что всякий без различия может употреблять его в пищу с удовольствием». Мука из соломы // Архангельские губернские ведомости. 1845. Часть неофициальная. С. 132.

349

Поденная записка. С. 177.

350

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 357–358.

351

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 216, 250, 278, 423–429.

352

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. IV. С. 85.

353

Пименов В. В., Эпштейн Е. М. Русские исследователи Карелии (XVIII в.). Петрозаводск, 1958. С. 166, 174, 188.

354

Кара-Мурза А. А. Концепция «русского северянства». С. 187–194.

355

Портрет Державина в генерал-губернаторском доме // Восточное обозрение. 1899. 1 апреля.

356

Подробнее см.: Гершензон М. О. Северная любовь А. С. Пушкина // Гершензон М. О. Образы прошлого. М., 1912. С. 1–32; Boele O. The North in Russian Romantic Literature. Amsterdam, 1996; Мальчукова Т. Г. Северная тема в русской поэзии XVIII – первой трети XIX века. Петрозаводск, 2009; Гордин Я. А. Паломничество в Страну Севера… С. 231–264.

357

Автор выражает глубокую признательность историку-балканисту, литературоведу и поэтессе Фаине Ионтелевне Гримберг за высказанную ею и важную для нашего исследования интерпретацию стихотворения А. С. Пушкина «Зимнее утро».

358

Сборник материалов для истории рода Челищевых: Посмерт. труд Николая Андреевича Челищева. СПб., 1893. С. XII.

359

Шторм Г. П. Потаенный Радищев: вторая жизнь «Путешествия из Петербурга в Москву». М., 1965. С. 97.

360

Пименов В. В., Эпштейн Е. М. Русские исследователи… С. 125.

361

Там же. С. 126; Чистов К. В. Путешествие по Северу России П. И. Челищева // На рубеже. 1952. № 9. С. 71–80; Беляевский М. Т. Петр Челищев и его «Путешествие по Северу России» // Вестник Московского университета. Серия ист. – фил. 1956. № 2. С. 19–47.

362

Пименов В. В., Эпштейн Е. М. Русские исследователи… С. 125.

363

Челищев П. И. Путешествие. С. 114.

364

Там же. С. 27.

365

Челищев П. И. Путешествие. С. 87.

366

Там же. С. 23, 86, 139–140, 273.

367

Подробнее см.: Тихомиров С. А. Геополитические стратегии на европейском севере в эпоху наполеоновских войн: локальность в глобальном историческом процессе // Вестник РГГУ. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2014. № 13. С. 120–135; Егоров Е. В. Le Nord vs. Norden: дипломатия Российской империи и образы (пан)скандинавского севера (1809–1848) // Новое литературное обозрение. 2025. № 1 (191). С. 127–144.

368

Семушин Д. Л. «Поморская торговля» и «Русские поморы» с точки зрения российского Государственного законодательства XIX века // Арктика и Север. 2014. № 15. С. 130.

369

Рейнеке М. Ф. Описание города Колы, в Российской Лапландии. СПб., 1830. С. 15–16.

370

24.221. 6 мая 1810 г. О дозволении жителям города Колы, всем вообще без различия состояний, производить вымен на ржаную муку и покупку трески и палтусины у Датских берегов без взымания за привоз сей рыбы установленной пошлины // ПСЗРИ. 1810–1811. Т. 31. СПб., 1830. С. 175–176.

371

24.767. 12 сентября 1811 г. О дозволении жителям города Кеми производить торговлю жизненными припасами с пограничными жителями и выменивать на оные рыбу // ПСЗРИ. 1810–1811. Т. 31. СПб., 1830. С. 837–838.

372

В 1830 году ученый-гидрограф лейтенант М. Ф. Рейнеке указывал, что «название сие [поморцев] принадлежит собственно жителям юго-западного берега Белого моря, Онежского, Кемского и части Кольского уезда.» Рейнеке М. Ф. Описание города Колы… С. 19.

373

218. 27 марта 1826 г. О продолжении дарованного жителям городов Колы, Кеми и Сумского посада права вывозить в Норвегию хлеб, а оттуда рыбу беспошлинно в течении пяти лет // ПСЗРИ. Собр. 2. Т. 1. 1825–1827. СПб., 1830. С. 319.

374

Семушин Д. Л. «Поморская торговля»… С. 136.

375

Памятная книжка для Архангельской губернии на 1861 год. Архангельск, 1861. С. 68.

376

15731. 9 июня 1842 г. Высочайше утвержденное положение о преимуществах службы в отдаленных и малонаселенных краях Империи // ПСЗРИ. Собр. 2. Т. 17. Отд. 1. 1842. СПб., 1843. С. 438–443.

377

Урушадзе А. Т. Что такое Россия? Разнообразие как способ описания Российской империи // Новое прошлое. 2019. № 2. С. 8–18.

378

Герасимов И., Глебов С., Кусбер Я., Могильнер М., Семенов А. Новая имперская история. C. 19–52.

379

Сметанин В. Путешествие императора Александра Благословенного через Каргополье в Архангельск и обратно // Архангельская старина. 2009/2010. № 3/1. С. 92–99.

380

Пребывание государя императора Александра I в Архангельске (из записок очевидца) // Прибавление к Архангельским губернским ведомостям. 1839. № 51. С. 162.

381

Шильдер Н. К. Император Александр Первый, его жизнь и царствование. Т. IV. СПб., 1898. С. 156.

382

Ефимова В. В. Генерал-губернаторы Европейского Севера: место и роль в системе органов государственной власти и управления Российской империи (1820–1830 гг.). СПб., 2019. С. 89–92.

383

Лескинен М. В. Великоросс/великорус. Из истории конструирования этничности. Век XIX. М., 2016. С. 91.

384

Болтунова Е. М. «Край… от взора Монаршего несколько отдаленный»: Центральная Россия в первой половине XIX в. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2022. № 2 (32). С. 43.

385

Николай Надеждин]. Великая Россия… С. 263.

386

См.: Максимов С. В. Год на Севере. Т. I. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859. С. 74, 138 и др.

387

В статье «Русского биографического словаря», посвященной Ф. К. Дершау, отмечалась «непринужденность политических убеждений» издателя и редактора «Финского вестника». Дершау, Федор Карлович // Русский биографический словарь: Дабелов – Дядьковский / Изд. под наблюдением председателя Императорского Русского Исторического Общества А. А. Половцова. СПб., 1905. Т. 6. С. 327. Проект Ф. К. Дершау отражал характерное для русского романтизма второй четверти XIX века увлечение Финляндией. См.: Вацуро В. Э. Финляндия в русской романтической литературе // Романтическая Финляндия: Антология / Отв. ред. Н. А. Дроздов. Сост. и коммент. В. Э. Вацуро, Н. А. Дроздов, Е. Я. Курганов. Helsinki, 2025. С. 22–35.

388

Отцом Ф. К. Дершау был Санкт-Петербургский обер-полицмейстер, позже комендант Або, барон, генерал-лейтенант Карл Федорович Дершау (1784–1862). В 1838 году Ф. К. Дершау окончил Институт корпуса путей сообщения, в 1842 году вышел в отставку и занялся литературной деятельностью. Интерес публики вызвали историко-этнографические очерки Ф. К. Дершау «Финляндия и финляндцы» (1842). Немзер А. С. Дершау Ф. К. // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. Т. 2. Г – К / Гл. ред. П. А. Николаев. М., 1992. С. 112.

389

Цит. по: Некрасов Н. А. Петербургские дачи и окрестности // Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем в пятнадцати томах. Том двенадцатый. Книга первая. Статьи. Фельетоны. Заметки 1841–1861. СПб., 1995. С. 114–115. Н. А. Некрасов активно сотрудничал в первых номерах «Финского вестника». Морозов В.М. К вопросу об идейно-общественной позиции журнала «Финский вестник» (Сотрудничество В. Г. Белинского и Н. А. Некрасова в журнале в 1845 году) // Ученые записки Петрозаводского университета. 1955. Т. V. Вып. 1. С. 85–112.

390

Дершау Ф. К.] Север Европейской России // Финский вестник. 1845. Т. 4. С. 33. В 1829 году М. Ю. Лермонтов называл Финляндию «женой Севера». Лермонтов М. Ю. Жена Севера / Сочинения М. Ю. Лермонтова. Т. 1. М., 1889. С. 46.

391

См.: Власов В. А. «Радетель российской самобытности» граф Сергей Семенович Уваров // Известия Пензенского государственного педагогического университета им. В. Г. Белинского. 2008. № 13. С. 83–88; Холмогоров Е. С. Русификация русских. Граф Уваров и третий русский национализм // Тетради по консерватизму. 2018. № 1. С. 86–123; Велижев М. Б. Чаадаевское дело: идеология, риторика и государственная власть в николаевской России. М., 2022.

392

Надеждин Н. И. Записка о путешествии по южно-славянским странам // Журнал Министерства народного просвещения. 1842. Ч. XXXIV. Отд. II. С. 87–106.

393

Дершау Ф. К.] Север… С. 89. Благодаря активистам движения за сохранение исторического наследия представление о Русском Севере как об источнике «подлинной истории русского народа» стало популярным в позднем Советском Союзе. См.: Голубев А. Вещная жизнь: материальность позднего социализма / Пер. с англ. Т. Пирусской. М., 2022. С. 154–166.

394

См.: Максимович М. А. Откуда идет Русская земля, по сказанию Несторовой повести и по другим старинным писаниям русским. Киев, 1837.

395

Дершау Ф. К.] Север… С. 27.

396

Там же. С. 88, 89.

397

Рейтблат А. И. Русские писатели и III Отделение (1826–1855) // Новое литературное обозрение. 1999. № 6. С. 172.

398

Яковлев О. А. Периодические издания о Финляндии в Санкт-Петербурге (1845–1910 гг.) // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: материалы шестой ежегодной Международной научной конференции, [14–16 апреля 2004 г.]. СПб., 2005. С. 248. По мнению А. С. Немзера, неудача интересно задуманного журнала была вызвана непоследовательностью позиции Ф. К. Дершау как издателя и ухудшением его здоровья. После 1848 года Ф. К. Дершау лечился на Кавказе, затем за границей. Немзер А. С. Дершау Ф.К. … С. 113. Дальнейшая его судьба неизвестна. «Литературная деятельность его [Ф. К. Дершау] была настолько скромна, что никто из современников не позаботился оставить потомству какие-либо сведения о его жизни». Дершау, Федор Карлович… С. 327.

399

Так как по распоряжению Николая I с 1840 года стали официально именоваться соответственно литовские и белорусские губернии на западе и малороссийские на юге. Карнишина Н. Г. Западные губернии Российской империи: проблемы государственно-правового устройства // Известия ВУЗов. Поволжский регион. Гуманитарные науки. 2012. № 3. С. 14.

400

См.: Миллер А. И. Украинский вопрос и политика идентичности. М., 2024. С. 53.

401

И.Н. Общий взгляд на климат Архангельской губернии // Архангельские губернские ведомости. 1848. № 13. Часть неофициальная. С. 164–165.

402

См.: История предпринимательства в России. От средневековья до середины XIX в. М., 2000. С. 347–349; Цвайнерт Й. История экономической мысли в России. 1805–1905 / Пер. с нем. Л. И. Цедилина. М., 2008. С. 45–46; Смирнова М. Страсти по курсу на том свете. Рассуждения купца о заграничной торговле России // Родина. 2011. № 7. С. 62–64.

403

Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей: В 4 т. Т. 4: Новые дополнения к алфавитному указателю псевдонимов / Ред. Б. П. Козьмин; Всесоюзная книжная палата. М., 1960. С. 75.

404

Богуслав И. Обозрение причин, породивших застой в беломорской сельдяной промышленности // Архангельские губернские ведомости. 1847. № 28. Часть неофициальная. С. 417.

405

Фирсов С. Л. «Якорь спасения». Православная Церковь и Российское государство в эпоху императора Николая I. Очерки истории. СПб., 2021. (О старообрядцах в эпоху Николая I см. также: Фирсов С. Л. Православное государство и русские старообрядцы-поповцы в эпоху императора Николая I // Вестник Санкт-Петербургского университета. Международные отношения. 2009. № 1. С. 6–15. – Прим. науч. ред.)

406

Алексеева Н. В. Традиция поклонения святым местам на Русском Севере в XIX в. // Вестник Псковского государственного университета. Серия: Социально-гуманитарные науки. 2016. № 4. С. 167–172.

407

Истомин М. Судьбы Архангельска // Архангельские губернские ведомости. 1847. 12 апреля. № 15. С. 211–212.

408

См.: Богуслав И. Заметки о лесной промышленности и о главных лесных рынках в Беломорье // Архангельские губернские ведомости. 1853. 19 сентября. № 38. С. 307–309.

409

Описание путешествия императора Александра II в город Архангельск и в Соловецкую обитель в 1858 году. [С. 53].

410

Там же. [С. 45–46].

411

Lübke Chr. Novgorod in der russischen Literatur (bis zu den Dekabristen). Berlin, 1984.

412

Максимов С. В. Год на Севере. Т. II. Поездка по северным рекам. СПб., 1859. С. 370.

413

Там же. С. 239.

414

Максимов С. В. Год на Севере. Т. I. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859. С. 437.

415

Там же. С. 73–74.

416

Там же. С. 123.

417

Максимов С. В. Литературная экспедиция (по архивным документам и личным воспоминаниям) // Максимов С. В. Литературные путешествия. М., 1986. С. 82.

418

Максимов С. В. Литературная экспедиция. С. 85.

419

Цит. по: Плеханов С. Литературная экспедиция // Максимов С. В. Год на Севере. Архангельск, 1984. С. 12.

420

Могильнер М. Homo imperii.

421

Максимов С. В. Год на Севере. Т. I. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859. С. 393.

422

Максимов С. В. Год на Севере. СПб., 1871. С. 479. В более ранних изданиях «Года на Севере» такая оценка зырян не встречается.

423

Максимов С. В. Год на Севере. Т. I. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859. С. 393.

424

Максимов С. В. Край крещенного света. Мерзлая пустыня, или Повесть о диких народах, кочующих с полуночной стороны России. СПб., 1865. С. 23.

425

Максимов С. В. Год на Севере. Т. I. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859. С. 52–53. В Толковом словаре живого великорусского языка В. И. Даля, изданном в 1863–1866 годах, слову «идиот» (в статье «Идиома») давалось следующее определение: «малоумный, несмысленный от рождения, тупой, убогий, юродивый». Идиома // Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Ч. II. М., 1863. С. 632.

426

Максимов С. В. Год на Севере. Т. I. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859. С. 392.

427

Могильнер М. Homo imperii. С. 88.

428

О дискурсе русификации во второй половине XIX века см.: Миллер А. И. Империя Романовых. С. 54–77.

429

Могильнер М. Homo imperii. С. 16.

430

Максимов С. В. Год на Севере. Том I. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859. С. 391–392.

431

Колмогоров Г. В. О морской торговле Сибири прямо с Западною Европою. СПб., 1857. С. 3.

432

Там же. С. 7.

433

Там же.

434

Могильнер М. Homo imperii. С. 16.

435

Сандерленд В. Введение. Регионы Российской империи. Проблемы дефиниции // Регионы Российской империи: идентичность, репрезентация, (на)значение: Коллективная монография. М., 2021. С. 14.

436

Слезкин Ю. Естествоиспытатели и нации: русские ученые XVIII века и проблема этнического многообразия / Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет: Антология. М., 2005. С. 147.

437

См.: Пулькин М. В. Укрепляя империю: политика русификации на северных окраинах России в XIX – начале ХХ в. (по материалам Олонецкой губернии) // Исторический курьер. 2021. № 5. C. 87–97.

438

Мельникова Е. А. «Здесь русский дух…» С. 6.

439

От Императорского Вольного экономического общества // Тобольские губернские ведомости. 1868. 1 июня. № 22. С. 110.

440

Взгляд на Белое море и сведения о морской экспедиции Бранта (Архангельского 1-й гильдии купца), к восточному берегу Новой Земли, в Карскую губу и к устью р. Енисея // Журнал мануфактур и торговли. 1835. № 5. С. 76.

441

Важно отметить, что в русском языке в рассматриваемый период слово «промышленность» еще не имело значение «латинского industria или французского industrie», которое ему желал придать Н. М. Карамзин. Карамзин Н. М. Сочинения Карамзина. Т. 2. М., 1820. С. 168. В Толковом словаре живого великорусского языка В. И. Даля, изданном в 1863–1866 годах, оно отсутствовало. Значение глагола «промышлять», от которого было образовано слово «промышленность», объяснялось так: «промыслить чем что, на что, жить, добывать хлеб и все нужное, заниматься чем, как средством жизни». В примере использования слова указывалось: «Белка промышляется у нас на всем севере, но лучшая в Сибири». Промышлять // Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Ч. III. М., 1865. С. 455. Вкладываемые в слово «промышленность» смыслы, при его употреблении в публицистике интересующего нас времени, проясняются, например, благодаря статьям Г. В. Колмогорова «О морской торговле Сибири прямо с Западною Европою», опубликованным в «Северной пчеле» в конце 1857 года. Так, под «промышленниками» Сибири автор подразумевал «сброд разного звания людей: мещан, крестьян и поселенцев», занимающихся «промыслами»: «звероловством, рыболовством, птицеловством и оленеводством, а более выменом у дикарей рухляди и других произведений». Колмогоров Г. В. О морской торговле Сибири прямо с Западною Европою // Северная пчела. 1857. 5 декабря. № 268. С. 1267. Под «промышленными вещами» понимались самодельные изделия, вроде «лодок, домов и грубой мебели и посуды». Колмогоров Г. В. О морской торговле Сибири прямо с Западною Европою // Северная пчела. 1857. 7 декабря. № 269. С. 1272.

442

Взгляд на Белое море… С. 75, 77.

443

Взгляд на Белое море… С. 77.

444

Прожектерство стало в это время широко распространенным явлением, что нашло отражение и в бытовом значении слова «прожектер». В Толковом словаре живого великорусского языка В. И. Даля, изданном в 1863–1866 годах, «прожектеру» (в статье «Проект») давалось следующее определение: «охотник до проектов, у кого много предложений, задач для исполнения, затейщик, выдумщик». Проект // Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Ч. III. М., 1865. С. 441. Именно так выглядели в глазах общественного мнения «ревнители Севера» с их многочисленными проектами «оживления» имперской арктической периферии. Не позднее рубежа 1850–1860-х годов слово «прожектер» приобрело дополнительные негативные оттенки. В известном стихотворении Н. А. Некрасова «Размышления у парадного подъезда», написанном в 1858 году и опубликованном анонимно в «Колоколе» в 1860 году и в сборнике стихов Н. А. Некрасова в 1863 году, «прожектеры» упоминаются среди прочих «убогих лиц», осаждающих «пышный подъезд». Некрасов Н. А. Стихотворения. Ч. II. СПб., 1863. С. 187–191. В изданной типографией М. Н. Каткова в 1858 году повести А. Половцева «Прожектеры» таковыми именуются ее главные герои – хитрые мошенники, почти трикстеры и в чем-то предшественники Великого комбинатора, которые не столько ради наживы, сколько ради забавы обманывают доверчивых купчих, чиновников-взяточников, а порою и друг друга. Половцев А. Прожектеры. М., 1858.

445

Белов М. И. История открытия. С. 344; Дадыкина М. М., Крайковский А. В. «Промысел старался приумножить»: деятельность Сальной компании А. Д. Меншикова и морские промыслы на Русском Севере. 1704–1721 гг. // Меншиковские чтения – 2014: Научный альманах / Гл. науч. ред. П. А. Кротов. СПб., 2014. С. 71–78.

446

См.: Дадыкина М. М., Крайковский А. В., Лайус Ю. А. Поморские промыслы на Шпицбергене в XVIII – нач. XIX в. Исследование. Документы. М.; СПб., 2017. С. 35–37.

447

«Море – наше поле»: Количественные данные о рыбных промыслах Белого и Баренцева морей, XVII – начало XX в.: Коллективная монография / Под общ. ред. Ю. А. Лайус, Д. Л. Лайус. СПб., 2010. С. 129.

448

Лупанова Е. М. История закрепощения природного ресурса. Лесное хозяйство в России 1696–1802 гг. СПб., 2017. С. 71; Kraikovsky A. V. The Governmental Projects of the Whaling Development in the 18th c. Russia // Whaling and History III. Sandefjord. 2010. P. 169–176.

449

13.141. 1 июля 1768 г. Об отдаче промыслов сального, кож морских зверей, моржеваго и рыбы трески на вольный промысел Архангелогородской Губернии обывателям // ПСЗРИ. Собр. 1. Т. 18. 1767–1769. СПб., 1830. С. 695–696.

450

Ковальчук А. В. Экономическая политика правительства Екатерины II во второй половине XVIII в.: Идеи и практика. СПб., 2017. С. 34–68.

451

Мокир Дж. Просвещенная экономика. С. 112.

452

Никонов С. А. Европейская Арктика в XVI–XVIII вв.: модели и практики хозяйственного освоения (крестьянство, купечество, монастыри, государство) // Российская история. 2021. № 6. С. 55.

453

Гебель Г. Ф. Наша Лапландия. СПб., 1909. С. 144.

454

Томсинов В. А. Сперанский. М., 2006. С. 82–83.

455

Коршунова Н. В. Крах политической доктрины императора Павла I, или как нельзя управлять страной. М., 2018. С. 110.

456

Завалишин Д. И. Российско-американская компания: [Очерк возникновения и деятельности]. М., 1865.

457

Окунь С. Б. Российско-американская компания / Под ред. и с предисл. академика Б. Д. Грекова. М.; Л., 1939. С. 61–62.

458

Заозерский Д. С. Хозяйственное освоение островов Баренцева моря в XIX – начале XX в.: Дис. … канд. ист. наук. Архангельск, 2021. С. 70.

459

Ушаков И. Ф. Рухнувшие начинания // Полярный. Столетняя история. Мурманск, 2002. С. 7; Белов М. И. История открытия. С. 460.

460

Воспоминания Фаддея Булгарина. Отрывки из виденного, слышанного и испытанного в жизни. Часть первая. СПб., 1846. С. 82–83.

461

Гебель Г. Ф. Наша Лапландия… С. 144; Пузырев В. Беломорская компания. 1803–1813 // Север. 1994. № 1. С. 150–154.

462

Ушаков И. Ф. Рухнувшие начинания… С. 8.

463

Челищев П. И. Путешествие. С. 58.

464

Никонов С. А. Кольский купец Андрей Герасимов и Беломорская компания: несостоявшееся сотрудничество и конфликт (1804–1805 гг.) // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. Исторические науки. 2023. Т. 5. № 2. С. 12.

465

Журавлев А. О Российской Лапландии, называемой Мурманским берегом // Архангельские губернские ведомости. 1847. 11 января. № 2. С. 22–23.

466

Огородников С. Ф. Очерк истории города Архангельска в торгово-промышленном отношении. СПб., 1890. С. 212–213.

467

Ефимова В. В. Генерал-губернаторы Европейского Севера… С. 167.

468

Овсянкин Е. И. Архангельск купеческий. Архангельск, 2000. С. 319.

469

Мокир Дж. Просвещенная экономика. С. 76.

470

Монахан Э. Сибирские купцы. С. 108.

471

Сидоров М. К. Картины из деяний Петра Великого на Севере. СПб., 1872. С. X. Ср.: «Ты назовешь меня мечтателем; без мечты нельзя жить… не она ли цветит надеждами наше будущее? У кого нет надежды тот должен быть вполне несчастным!» Письма к другу, составленные устьсыссольским купцом В. Н. Латкиным в 1842 г. СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 23. Л. 102 об.

472

ОР РНБ. Ф. 550. Q. II. 128. Л. 2.

473

Там же. Л. 17–17 об. Подробнее об А. И. Деньгине и его проекте см.: Комлева Е. В. Порто-франко Северной Одессы: проект А. И. Деньгина 1820–1840-х гг. по освоению устья реки Печоры // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2022. Т. 21. № 1. С. 120–129.

474

Деньгин А. И.] Печора. Из записок вологодского купца А. Д-на // Журнал мануфактур и торговли. 1831. № 6. С. 99–110. Режим порто-франко, то есть свободной торговли, действовал в Одессе с 1819 по 1858 год. См.: Медзыховский К. Ю. О свободных гаванях: Порто-франко. Свободные склады. Временный ввоз и вывоз. Свободные гавани. СПб., 1910. С. 39–68.

475

6059. 16 марта 1832 г. Привилегия, выданная архангельскому 1 гильдии купцу Бранту и Чиновнику 9 класса Клокову, для устройства рыбных и звериных промыслов и торговых сношений с Северной Азией по Ледовитому морю // ПСЗРИ. 1825–1881. Т. 8. Ч. 1. СПб., 1830. С. 151–152. Об институте ученых фортсмейстеров см.: Лупанова Е. М. «При коих та должность стоит, принадлежат до Адмиралтейства…» Фортсмейстеры на службе русского парусного флота // Военно-исторический журнал. 2019. № 12. С. 54–59.

476

6059. 16 марта 1832 г. Привилегия, выданная архангельскому 1 гильдии купцу Бранту и Чиновнику 9 класса Клокову, для устройства рыбных и звериных промыслов и торговых сношений с Северной Азией по Ледовитому морю // ПСЗРИ. 1825–1881. Т. 8. Ч. 1. СПб., 1830. С. 151.

477

Экспедиция подпоручика Пахтусова для описи восточного берега Новой Земли в 1832 и 1833 годах // Записки Гидрографического департамента Морского министерства. Ч. 1. СПб., 1842. С. 1–246.

478

Брандты // Шумилов Н. А. Архангельский родословец. Архангельск, 2009. С. 320–323.

479

Сидоров М. К. О ходатайствах русских о дозволении промыслов на Севере с 1819 по 1871 г. / Сообщение М. К. Сидорова, читанное в заседании правления 23 января 1879 г. // Труды Санкт-Петербургского отделения Императорского общества для содействия русскому торговому мореходству за 1878 г. (с 31 января 1878 по 1 марта 1879 г.). СПб., 1879. С. 485.

480

Радионова Е. Е. Развитие морского и берегового рыболовного промысла в Архангельской губернии в XIX – нач. XX вв.: Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02; Поморский гос. ун-т. Архангельск, 2000. С. 138–140.

481

Сидоров М. К. О ходатайствах… С. 485.

482

Со времен новгородской колонизации Печорским краем называлось «все пространство между Печорой и Мезенью». Сергеев А. Географические очерки России. Вып. 3. Север Европейской России. СПб., 1866. С. 4.

483

Панарский Н. С. Государственная идеология и военно-морской флот // Военно-исторический журнал. 2019. № 7. С. 71–78.

484

Первые попытки исследования Печорского края с этой целью были предприняты еще в начале 1820-х годов. Литке Ф. П. Четырехкратное путешествие в Северный ледовитый океан на военном бриге «Новая Земля» в 1821–1824 годах. М., 1948. На Севере России главный интерес для кораблестроения представляли произрастающие там мачтовые сосны. Ткаченко М. Е. Леса России. Пг., 1922. С. 10–11.

485

Архипова Н. П. Непроторенными путями: Э. К. Гофман – геолог, географ, путешественник. Екатеринбург, 1994.

486

Латкин В. Н. Дневник Василия Николаевича Латкина, во время путешествия на Печеру, в 1840 и 1843 годах. СПб., 1853. С. 32.

487

Латкин В. Н. О наших промышленных делах. СПб., 1866. С. 86–87; Латкин В. Ответ г. корреспонденту «С.-Петербургских ведомостей» о печорском деле // Санкт-Петербургские ведомости. 1867. 9 февраля. № 40. С. 2.

488

Оленников Н. Промышленность Печорского края: (Извлеч. из отчетов и зап. по поездке на Печору, подан. учредителями Печор. лес. т-ва). СПб., 1865. С. 3, 14.

489

Сидоров М. К. Проект купца Сидорова; Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 5.

490

Там же. С. 2.

491

Турбин А. Д. Дальневосточное порто-франко в языках и практиках модернизирующейся империи // Ab Imperio. 2019. № 1. С. 56–57.

492

Латкин В. Н. Дневник. С. 31.

493

Новое время. 1887. 19 июля. № 4089.

494

Шиловский М. В. Хозяйственное освоение Арктики в дореволюционной России // ЭКО. 2009. № 10. С. 166–180.

495

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4.

496

Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 18, 22.

497

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4. По мнению И. А. Богданова, молодой В. Н. Латкин надиктовывал свои тексты писарю или кому-то из родственников, так как «сам он с грамотой был не совсем в ладах». В качестве доказательства исследователь сопоставляет чистовые и черновые бумаги В. Н. Латкина. Последние, замечает И. А. Богданов, содержат множество ошибок и написаны «неуверенной, непривычной к письму рукой». Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 20–21.

498

В прессе 1850–1860-х годов и в архивных документах компания фигурирует под разными названиями: Печорско-Обская, Печорско-Обско-Илийская, Печорская, Обско-Печорская, Печорское лесное товарищество, Товарищество по Лесной операции в Печорском крае. См.: Латкин В. Н. О наших промышленных делах. С. 86–87; Латкин В. Ответ. С. 2; Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4 и др.

499

Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 16.

500

Там же. С. 11.

501

Об этом сообщает С. Лашкарев. Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 3. Сам В. Н. Латкин писал, что «поездки по делам торговым» он начал «почти с 10 лет». СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 23. Л. 261 об.

502

Сурина Л. И. Михаил Николаевич Латкин. Сыктывкар, 2013. С. 4.

503

Дневныя записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина. Ч. III. С. 272.

504

Максимов С. В. Год на Севере. Т. II. Поездка по северным рекам. СПб., 1859. С. 139.

505

Там же. С. 135–136.

506

Мокир Дж. Просвещенная экономика. С. 243.

507

Сурина Л. И. Михаил Николаевич Латкин. С. 3–4.

508

Там же.

509

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 23. Л. 262–271.

510

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4. Это был один из немногих успешных проектов В. Н. Латкина, который и после его смерти обеспечивал семью Латкиных, «доставляя аренды до 4000 рублей в год». Там же.

511

Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 8, 17–18.

512

Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 18.

513

Латкин В. Н. Дневник. С. 2.

514

Там же. С. 5.

515

Там же. С. 29.

516

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4.

517

Народный голос. 1867. № 147.

518

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 3. Зять В. Н. Латкина, землеволец, издатель и мемуарист Л. Ф. Пантелеев (1840–1919) сообщал в воспоминаниях, что Василий Николаевич был «человеком выдающимся для своего времени, хотя и получившим только домашнее образование в глухом Усть-Сысольске». Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. М., 1958. С. 421.

519

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 23. Л. 100 об.

520

О риторическом обрамлении и аргументированной неуязвимости дискурса см.: Неретина С. С. Апории дискурса / Рос. акад. наук, Ин-т философии; С. С. Неретина, А. П. Огурцов, Н. Н. Мурзин, К. А. Павлов-Пинус. М., 2017. С. 72–106.

521

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 3.

522

Шутов А. Ю. «Наставления политические» барона Якоба Бильфельда в истории политического образования России // Бильфельд, Якоб Фридрих фон. Наставления политические / Факультет политологии МГУ имени М. В. Ломоносова. Репринтное издание. М., 2018. С. 5–16.

523

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4. «Он был энергичным пионером разработки богатств северного края». Латкин, Василий Николаевич // Русский биографический словарь. Т. 10. Лабзина – Ляшенко. СПб., 1914. С. 88.

524

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4.

525

Там же.

526

Мударисов Р. З. Дмитрий Егорович Бенардаки – российский предприниматель XIX в. // Наследники «Греческого проекта» / Сост. и отв. ред. Е. А. Круглов-Мавридис, М. И. Роднов. Уфа, 2014. С. 53–59.

527

Рощевская Л. П. В компании с Чичиковым (Николай Дмитриевич Бенардаки, Василий Николаевич Латкин) // Дым Отечества. 2006–2007 годы. Сыктывкар, 2011. С. 6–13.

528

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4.

529

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4.

530

Орловский Д. Пределы реформ. Министерство внутренних дел Российской империи в 1802–1881 годах. СПб., 2022. С. 216–217.

531

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4.

532

Долгоруков П. В. Петербургские очерки: памфлеты эмигранта, 1860–1867. М., 1934. С. 401.

533

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 207.

534

Сурина Л. И. Михаил Николаевич Латкин. С. 5. Позже, став успешным сибирским золотопромышленником, В. Н. Латкин записался в купцы 1-й гильдии по Троице-Сергиевскому посаду под Москвой. Быконя Г. Ф., Федорова В. И., Бердников Л. П. Красноярск. С. 154.

535

Ташлыков С. Л. Деятельность гидрографической службы Российского Императорского флота по освоению Арктики // Вестник МГТУ. 2014. Т. 17. № 3. С. 588–597. Название «Баренцево море» появилось в географической номенклатуре только в последней четверти XIX века, благодаря немецкому географу и картографу Августу Генриху Петерману, издателю влиятельного журнала Petermanns Geographische Mitteilungen. До этого на зарубежных картах оно именовалось «Восточно-Шпицбергановским морем», а на российских – «Северным», «Поморским» или «Мурманским». И. А. Богуслав различал три моря: «Мурманское» (Баренцево), «Студеное» (Белое) и «Ледовитое» (Карское). См.: Богуслав И. Большая земля и большеземельные промыслы // Архангельские губернские ведомости. 1850. № 46. Часть неофициальная. С. 352.

536

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 20.

537

Ремнев А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX – начала XX веков. Омск, 2004. С. 70.

538

РГА ВМФ. Ф. 146. Оп. 1. Д. 1178. Л. 3–3 об. Департамент корабельных лесов при Морском министерстве был учрежден Высочайшим утверждением 3 декабря 1829 года для заведывания и управления всеми корабельными лесами Российской империи и для заготовки и доставки их к портам. В связи с острой нехваткой корабельного леса главной задачей нового департамента был поиск лесных участков с корабельными деревьями. В леса отправлялись особые комиссии, состоящие из офицеров Генерального штаба, флотских или Корпуса корабельных инженеров и чиновников Департамента корабельных лесов. Корабельные леса Архангельской, Вологодской и частично Олонецкой, Костромской и Пермской губерний состояли в ведении Северного управления корабельных лесов. См.: Очерк деятельности департамента корабельных лесов со времени учреждения онаго // Морской сборник. 1853. Т. X. № 11. С. 140–141.

539

Там же. С. 150.

540

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4.

541

Литке Ф. П. Четырехкратное путешествие в Северный ледовитый океан на военном бриге «Новая Земля» в 1821–1824 годах. М., 1948. С. 298.

542

Reise nach dem Nordosten des europaischen Russlands, durch die Tundren der Samojeden, zum Arktischen Uralgebirge, auf Allerhochsten Befehl fur den Kaiserlichen botanischen Garten zu St. Petersburg im Jahre 1837 ausgefuhrt / Von Alexander Gustav Schrenk. Dorpat, 1848–1854. В 1855 году отчет об экспедиции был опубликован на русском языке: Шренк А. И. Путешествие к северо-востоку Европейской России через тундры самоедов к Северным Уральским горам в 1837 г. СПб., 1855.

543

Пасецкий В. М. Иван Федорович Крузенштерн. М., 1974. С. 150.

544

Там же. С. 90–91, 116–124, 127–128.

545

Миддендорф А. Ф. Путешествие на север и восток Сибири. Ч. I. СПб., 1860. С. 58.

546

О наблюдении по набору рекрут // Архангельские губернские ведомости. 1838. 2 ноября. № 44. Часть официальная. В 1831 году «для вящего облегчения сословий поставкой рекрутов» территория империи была разделена на две примерно равные по численности податного населения части («полосы») – Северную и Южную. Рекрутов стали набирать поочередно с каждой полосы, и такие наборы получили название «очередные частные». Однако такая схема рекрутских наборов была признана неудобной, и в 1838 году все губернии были распределены между Западной и Восточной полосами. Иванов Ф. Н. История рекрутской повинности в России (1699–1874 гг.). М., 2017. С. 31.

547

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4.

548

Там же.

549

Путешествие Александра Кастрена по Лапландии, Северу России и Сибири: 1834–1844, 1845–1849. М., 1860. С. 176. Об экспедиции М. А. Кастрена по Печорскому краю см.: Терюков А. И. История…

550

Keyserling A., Krusenstern P. Wissenschaftliche Beobachtungen auf einer Reise in das Petschora-Land, im Jahre 1843. SPb., 1846.

551

Кейзерлинг А. А., Крузенштерн П. И. Извлечения из путешествия экспедиции гр. Кейзерлинга и г. Крузенштерна в 1843 г. в Печорскую страну // Записки Военно-топографического департамента. 1848. Ч. 12. С. 17–20; Кейзерлинг А., Крузенштерн П. Печорский край в географическом и гидрографическом отношениях. Из путевых наблюдений // Журнал Министерства внутренних дел. 1851. № 6. С. 421–455; № 8. С. 71–101, 235–251; № 9. С. 361–392; Экспедиция капитана Крузенштерна в Печорский край // Вестник ИРГО. 1853. № 7. С. 57–61.

552

Поездка на Печору купца Латкина // Северная Пчела. 1844. № 242; Путешествие г. Латкина по северо-восточной части Архангельской губернии // Санкт-Петербургские ведомости. 1844. 23 июня. № 140. С. 637–638; 24 июня 1844 г. № 141. С. 641–642; Латкин В. Н. Заметки о самоедах. Из дорожного дневника В. Н. Латкина // Журнал Министерства внутренних дел. 1844. № 7. С. 3–33; Латкин В. Н. Поездка на Печору (Извлечение из дневника В. Н. Латкина) // Журнал Министерства государственных имуществ. 1844. Ч. 2. Смесь. С. 18–30, 129–144; Латкин В. Н. Поездка на Печору // Московские ведомости. 1844. № 64, 65; Латкин В. Н. Поездка на Печору // Вологодские губернские ведомости. 1844. 12 августа. № 33, 34; Латкин В. Н. Поездка на Печору // Архангельские губернские ведомости. 1844. № 35–37; Латкин В. Н. О зырянах // Журнал Министерства государственных имуществ. 1845. Ч. 16. Смесь. С. 1–5.

553

Латкин В. Н. Дневник.

554

От редакции // Латкин В. Н. Дневник. С. [без нумерации]. О том, что редактором и издателем дневников В. Н. Латкина был академик П. И. Кеппен см.: Путешествие г. Латкина по северо-восточной части Архангельской губернии // Санкт-Петербургские ведомости. 1844. 23 июня. № 140. С. 637.

555

Латкин В. Н. Дневник. С. 31–32, 66, 73.

556

Мударисов Р. З. Дмитрий Егорович Бенардаки… С. 57.

557

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4.

558

Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 28.

559

Там же. С. 26.

560

Латкины // Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири: В 4 т. Т. 3. Кн. 1: (Л.; М.) / Отв. ред. Зуев А. С., Зиновьев В. П. Новосибирск, 1996.

561

Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 26.

562

Сурина Л. И. Михаил Николаевич Латкин. С. 5. В 1851 году, сколотив капитал на золотодобыче, М. Н. Латкин вернулся в Усть-Сысольск. Там же.

563

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 18. Л. 23, 24, 43 об., 72.

564

Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 28.

565

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 169. Л. 1.

566

ОР РНБ. Ф. 531. Оп. 1. Д. 854. Л. 6 об.

567

Там же. Л. 12 об. – 13.

568

Там же. Л. 3.

569

Там же. Л. 5–6.

570

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 169. Л. 18.

571

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 169. Л. 1–3.

572

Там же. Л. 18.

573

Там же. Л. 2.

574

Там же. Л. 18.

575

Там же. Л. 5.

576

Там же. Л. 5 об. В 1863 году выкупивший Печорско-Обскую компанию М. К. Сидоров добился от Министерства финансов «прекращения привилегии, выданной екатеринбургскому купцу Рязанову на учреждение пароходства между городами Тобольском и Березовом и селением Обдорским». Там же. Л. 19.

577

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 52.

578

Пасецкий В. М. Очарованный надеждой. Л., 1970. С. 66–82.

579

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 27–28; Л. 114. Экспедиция Крузенштерна в Печорский край // Архангельские губернские ведомости. 1853. 22 августа. № 34. С. 272–273.

580

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 93. Л. 55 об.

581

Там же. Д. 493. Л. 23, 31.

582

Там же. Д. 498. Л. 39.

583

Там же. Д. 493. Л. 52–52 об.

584

Пасецкий В. М. Очарованный надеждой… С. 78–82.

585

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 20 об.

586

Там же. Л. 24 об.

587

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 495. Л. 3–3 об.

588

Там же. Д. 493. Л. 21

589

Крузенштерн П. И. Исследование сообщения реки Индиги с Печорою // Архангельские губернские ведомости. 1850. № 48. Часть неофициальная. С. 365.

590

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 52 об. – 53.

591

Там же. Д. 495. Л. 15

592

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 207.

593

Там же. С. 208.

594

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 2–3.

595

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 1 об.

596

Там же. Д. 493. Л. 53.

597

Там же. Л. 49–50 об., 52–52 об.

598

Там же. Л. 49–50 об.

599

Там же. Л. 84–84 об.; Д. 498. Л. 1.

600

Там же. Д. 493. Л. 112.

601

Там же. Д. 496. Л. 1–3. В документе имена компаньонов П. И. Крузенштерна не названы. Вероятно, «Фрейберг» – это Арнольд Иванович (Георг Кристиан Арнольд) Фрейберг (1821–1893) – петербургский купец 2-й гильдии, промышленник, основатель первой в Российской империи фабрики, производящей бильярды.

602

Там же. Д. 493. Л. 57.

603

Там же. Л. 63–63 об.

604

Там же. Л. 69–69 об.

605

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 2.

606

Там же. Л. 14–17.

607

Там же. Д. 493. Л. 29.

608

Там же. Д. 498. Л. 36–36 об.

609

Там же. Л. 3–4.

610

Там же. Л. 4 об. – 5.

611

Там же. Д. 493. Л. 111 об. – 112.

612

Там же. Д. 498. Л. 9.

613

Там же. Л. 8 об.

614

Там же. Л. 37.

615

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 28 об. В документе не указаны ни имя, ни класс «чиновника Персина». Можно предположить, что это был Н. С. Персин – статский советник, известный петербургский врач-литератор. Персин 1-й, Николай Сергеевич // Русский биографический словарь: Павел преподобный – Петр (Илейка) / Изд. под наблюдением председателя Императорского Русского Исторического Общества А. А. Половцова. СПб., 1902. Т. 13. С. 569.

616

О русском торговом мореходстве на Севере (Сообщение М. К. Сидорова в С. П. отделении общества содействия р. т. мореходству 1877 г.) // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути из Европы в сибирские реки и до Берингова пролива. Ч. 2. СПб., 1883. С. 129.

617

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 497. Л. 8; Д. 498. Л. 37–38, 56.

618

Там же. Д. 493. Л. 93–94. В 1862 году архангельское Адмиралтейство было закрыто. Огородников С. Ф. История Архангельского порта. СПб., 1875. С. 372–376.

619

Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта, учреждении торгового морского пути на Печору и о последствиях // Известия Общества для содействия русскому торговому мореходству. Вып. X. М., 1882. С. 126. М. К. Сидоров не уточняет, какую именно сумму он предоставил своему тестю. Судя по тому, что позже говорилось о долге В. Н. Латкина М. К. Сидорову в 300000 рублей, это и был тот самый «значительный капитал». В любом случае, как позже сообщал сам М. К. Сидоров, в конце 1850-х годов он «употребил на него [печорское дело] капитал более значительный, нежели все первые компаньоны Печорской компании». Там же. С. 128–129.

620

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 39.

621

Там же. Д. 493. Л. 4–4 об.

622

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 7–8 об.

623

Там же. Ф. 410. Оп. 2–2. Д. 2482. Л. 13.

624

38886. 5 ноября 1862 г. О предоставлении компании Капитана Крузенштерна привилегии на вырубку лесов в Печорском крае // ПСЗРИ. 1825–1881. Т. 37. Ч. 2. СПб., 1862. С. 312–314. По свидетельству М. К. Сидорова, «за исходатайствование этой привилегии, в том виде как обещал граф Киселев [в 1853 г.], Крузенштерн по условию взял с Латкина 30000 рублей». Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 209.

625

38886. 5 ноября 1862 г. О предоставлении компании Капитана Крузенштерна привилегии на вырубку лесов в Печорском крае // ПСЗРИ. 1825–1881. Т. 37. Ч. 2. СПб., 1862. С. 312–314.

626

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4.

627

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 29; Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 128–129.

628

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 29.

629

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 53 об. – 54. Банкирский дом А. Д. Гитшов и Ко был основан в 1857 году Антоном Дитрихом Гитшовым, сыном ганзейского купца Антона Гитшова, получившего в 1825 году финляндское подданство, в 1833 году поселившегося в Санкт-Петербурге, вступившего в 1837 году в петербургское купечество и основавшего фирму Гитшов и Ко, занимавшуюся банковскими операциями и оптовой торговлей при Санкт-Петербургской бирже. Список купцов 1-й гильдии, иностранных гостей, купцов 2-й и 3-й гильдии и биржевых маклеров, производящих дела на С.-Петербургской бирже, с показанием города, по коему записаны, а равно фирмы под коей торгуют и места их жительства. СПб., 1833. С. 3. Банкирский дом А. Д. Гитшов и Ко, как и многие другие купеческие банкирские дома, сочетал банковские операции с торговлей. Османов А. И. Социально-экономическое положение петербургского купечества в последней четверти XVIII – начале XX века.: Дис. … д-ра ист. наук: 07.00.02. М., 2006. С. 272. В 1860-х годах банкирский дом А. Д. Гитшов и Ко был крупнейшей петербургской фирмой-экспортером. Вишняков-Вишневецкий К. К. Иностранцы в структуре петербургского предпринимательства: 1860-е гг. – 1914 г.: Дис. … д-ра ист. наук: 07.00.02. СПб., 2005. С. 57.

630

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 62.

631

Там же.

632

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 59.

633

Там же. Л. 62.

634

Цит. по: Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4.

635

Ремнев А. В. Россия Дальнего Востока… С. 129–130, 164–165.

636

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 502. Л. 1–2.

637

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 27 об.

638

Там же. Л. 16 об. Для сравнения укажем, что в то же время Онежская компания лесного торга отпускала из казенных дач Архангельской и Вологодской губерний «для распиловки в доски и отправления из Архангельского порта за границу» 75 000 деревьев ежегодно (!). Вальнев М. Компания Онежского лесного торга и ее права // Содействие русской торговле и промышленности. 1868. 10 июля. № 103. С. 3.

639

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 8, 16 об.

640

38886. 5 ноября 1862 г. О предоставлении компании капитана Крузенштерна привилегии на вырубку лесов в Печорском крае // ПСЗРИ. 1825–1881. Т. 37. Ч. 2. СПб., 1862. С. 312–314.

641

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 2. Позже М. К. Сидоров писал, что все эти построенные им сооружения были у него «отобраны» Архангельской палатой Министерства государственных имуществ. Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 134.

642

Письмо Г. Шлимана М. К. Сидорову. 2 октября 1867 г. // Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 71–72.

643

Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 129.

644

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 22.

645

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 22 об. П. И. Крузенштерн просил разрешение у генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича на «устройство волока между Печорою и Вычегодскою системою» еще в 1857 году. РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 50. Для исполнения этого плана П. И. Крузенштерн начал строительство грунтовой дороги длиной в 100 верст от с. Троицкого на Печоре до с. Помоздинского на Вычегде, но вскоре оставил эту затею, так как сплавлять лес по Печоре пришлось бы против течения. Фрейдин И. Л. Борьба за морской путь. С. 207.

646

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 25.

647

О русском торговом мореходстве. Ч. 2. С. 129–130. Следует заметить, что процитированная эскапада М. К. Сидорова прозвучала в то время, когда он судился с П. И. Крузенштерном. В других случаях М. К. Сидоров признавал существенный вклад П. И. Крузенштерна в исследование Печорского края, правда лишь как помощника В. Н. Латкина. В 1872 году в связи с 200-летним юбилеем Петра Великого М. К. Сидоров предлагал построить в Печорской гавани часовню и рядом с ней «поставить башню, вышиною в 10-ть сажен, состоящую из пяти этажей… с бюстами… в пятом этаже Великого Преобразователя России [Петра I]… в четвертом этаже – Василия Николаевича Латкина… в третьем этаже – вице-адмирала Павла Ивановича Крузенштерна». Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 553–554.

648

Николай Иванович Крузенштерн (1802–1881) окончил Институт Корпуса инженеров путей сообщения и сделал успешную военную карьеру, отличившись в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов и в Польской кампании 1830–1831 годов. В 1847–1850 годах Н. И. Крузенштерн был тульским, а в 1852–1854 годах оренбургским губернатором. В 1854–1856 годах он являлся одесским градоначальником. 26 августа 1856 года Н. И. Крузенштерн был назначен сенатором и занимал этот пост до своей отставки в 1866 году. См.: Крузенштерн, Николай Иванович // Волков С. В. Генералитет Российской империи. Энциклопедический словарь генералов и адмиралов от Петра I до Николая II. Т. I. А – К. М., 2009. С. 726.

649

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 18.

650

Там же. Л. 23.

651

Там же. Л. 45.

652

Там же. Л. 34.

653

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 34–35.

654

Там же. Л. 36–59 об.

655

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 554. Сверх этой суммы В. Н. Латкин остался должен М. К. Сидорову 330000 рублей серебром. Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 128. Вплоть до своей смерти В. Н. Латкин пытался получить деньги со своих должников и с должников своих доверенных лиц. Так, он напоминал Ф. М. Достоевскому о долге последнего перед тестем Василия Николаевича Л. Ф. Пантелеевым. Впрочем, выплаты кредиторов едва ли могли поправить финансовое положение В. Н. Латкина. См.: Сосновская О. А. Мемуарист Л. Ф. Пантелеев – издатель и кредитор Ф. М. Достоевского // Неизвестный Достоевский. 2019. № 4. С. 159–172.

656

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 29–30.

657

Там же. Л. 30 об.

658

Там же. Л. 32–33.

659

Там же. Л. 33.

660

Kula W. Problemy i metody historii gospodarczej. Warszawa, 1963.

661

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 52 об. – 53.

662

Там же. Д. 498. Л. 20 об. – 21.

663

Там же. Д. 497. Л. 8; Д. 498. Л. 26.

664

Там же. Д. 498. Л. 20 об.

665

Там же. Л. 21 об. – 22.

666

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 186.

667

Народная газета. 1866. № 47.

668

Латкин, Василий Николаевич // Русский биографический словарь… С. 88.

669

Толстой Л. Н. <«Как четвертого числа…»> // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 100 т. Художественные произведения: В 18 т. Т. 2. Художественные произведения, 1852–1856 / Подгот. текста и коммент.: Н. И. Бурнашева; ред. тома Л. Д. Громова-Опульская. М., 2002. С. 241–243. См. также: Курьянова В. В. Севастопольская песня, или Как благодаря начинающему писателю поручику графу Л. Н. Толстому кровопролитное сражение на Черной речке под Севастополем приобрело карнавальный характер // Вопросы русской литературы. 2015. № 2 (32/89). С. 73–96.

670

Латкин В. Н. О наших промышленных делах. С. 71.

671

Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 129.

672

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 500. Л. 1.

673

Там же. Л. 6.

674

Там же. Д. 498. Л. 9 об.; Д. 500. Л. 1.

675

Оленников Н. Промышленность. С. 10, 13.

676

Там же. С. 1–2.

677

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 500. Л. 4 об., 9 об.

678

Там же. Д. 493. Л. 48; Д. 498. Л. 2 об.

679

Архангельский сборник или Материалы для подробного описания Архангельской губернии, собранные из отдельных статей, помещенных в разное время в Архангельских губернских ведомостях: В 6 ч. Ч. 1: Общее и частное описание Губернии в естественном статистическом и административном отношениях. Кн. 2. Архангельск, 1865. С. 113.

680

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 59.

681

Архангельский сборник… С. 118.

682

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 10.

683

Там же. Д. 199. Л. 57–57 об. Фаутное (от англ. fault – дефект) дерево – это дерево с наличием пороков ствола (фаутов): дупел, ошмыгов, сухобокости, трещин, отлубов, наплывов древесины, механических повреждений, повреждений гнилями и иными грибными болезнями (пузырчатая ржавчина) и т. п. Фаутное дерево // Энциклопедия лесного хозяйства: В 2 т. Т. 2 / Гл. ред. С. А. Родин. М., 2006. С. 336. Вплоть до начала 1860-х годов Министерство государственных имуществ не располагало точной описью лесов Северного края. Историческое обозрение пятидесятилетней деятельности министерства государственных имуществ. 1837–1887. Т. 3. СПб., 1888. С. 48.

684

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 295. Л. 16.

685

Латкин В. Н. Дневник. С. 74–75.

686

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 45–47.

687

Крузенштерн П. И. О положении промышленности в Печорском крае. 1879. С. 3.

688

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 1 об.

689

Там же. Д. 493. Л. 27–28.

690

Лупанова Е. М. История закрепощения… С. 72, 177.

691

Правилова Е. Империя в поисках общего блага. Собственность в дореволюционной России. М., 2022. С. 96–97.

692

Лупанова Е. М. История закрепощения… С. 29.

693

Правилова Е. Империя в поисках общего блага… С. 58.

694

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 25. Яркую картину лесных пожаров в Печорском крае, их причин и последствий изобразил В. Н. Латкин: «Здесь не проходит года без лесных пожаров; тушить же их нет никакой возможности, по обширности лесов и часто по отдаленности от поселений. Пожары часто происходят от молнии, от огня, разлагаемого звероловами, от выжигания новин без надлежащей предосторожности и т. п. Страшно смотреть па хвойный лес, когда он горит: пламя волнами хлещет от одной сосны, или ели, на другую, быстро перебегает по хвое, обвивает разом смолистую кору деревьев и стремится все дальше и дальше, останавливаясь только на рубеж леса, или сдерживаясь проливным дождем. Бывает, что пожары продолжаются неделю, две и больше. В то время дым на несколько десятков верст, как темная туча, заслоняет горизонт. С гибелью лесов гибнут нередко и звери, их обитатели. В 1841 году было необыкновенно жаркое лето и пожары повторялись часто; тогда даже в Устьсысольске, центре населения этого края, в продолжении нескольких дней дым до того сгустился, что на небольшом расстоянии нельзя было различать предметы. В один день (кажется, 30 августа), среди полдня, было так темно, как в сумерки; люди едва не задыхались; но пошел дождь – и пожар погас. Можно ли исчислить, сколько истреблено и истребляется лесов такими пожарами? При обозрении лесов на Печоре и Вычегде часто находил я пространные боры с посохшим крупным лесом; там вековые деревья сгнивают без употребления и пепелища зарастают кустарником; несмотря на эти опустошения, лесов все еще много, особенно по берегам Вычегды, Печоры и рек, в них впадающих». Латкин В. Н. Дневник. С. 72–73. Отметим, что сибирские авторы, горячо поддерживавшие инициативы П. И. Крузенштерна и В. Н. Латкина по освоению природных ресурсов Печорского и Обского бассейнов, в свою очередь много писали о порче сибирских лесов, но при этом значительную долю ответственности за лесные пожары возлагали на «инородцев», то есть коренное население Обского Севера: «Грубый инородец, привыкший заботиться только о себе и вовсе не понимающий важности, какую может иметь со временем для местных жителей лесопромышленность, спокойно зажигает среди леса большой костер, чтобы согреть свои оледеневшие члены, и после оставляет огонь, нисколько не думая о том, что пламя может распространиться по лесу. Спросите инородца о причине лесных пожаров, и он вам обыкновенно укажет на молнию или скажет, что лес загорается от трения одного дерева об другое во время бури, но никогда не осудит своей неосторожности и беспечности в этом отношении». Несколько слов о значении предполагаемого соединения Оби с Печорою для лесопромышленности нашей страны и края Печорского // Тобольские губернские ведомости. 1857. № 31. Часть неофициальная. С. 308.

695

Цветков М. А. Изменение лесистости Европейской России с конца XVII столетия по 1914 год. М., 1957. Более того, «лесной фонд наиболее лесистых районов подвергся наименьшим сокращениям. В частности, в северных губерниях – Архангельской, Вологодской, Олонецкой к 1915 г. сохранилось от первоначальной площади лесов 91,8 %». Там же. С. 132.

696

Тревогу по поводу истощения корабельных лесов высказывало и Морское министерство. См.: О сохранении лесных запасов // Морской сборник. 1849. Т. II. № 2. С. 273–276; Соколов А. О сохранении лесных запасов в России // Морской сборник. 1849. Т. II. № 2. С. 321–322; Очерк деятельности департамента корабельных лесов со времени учреждения онаго // Морской сборник. 1853. Т. X. № 11. С. 139–151.

697

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 45 об.

698

Там же. Л. 45.

699

Там же. Л. 49–50 об., 57 об.

700

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 49–50 об.

701

38886. 5 ноября 1862 г. О предоставлении компании капитана Крузенштерна привилегии на вырубку лесов в Печорском крае // ПСЗРИ. 1825–1881. Т. 37. Ч. 2. СПб., 1862. С. 312–314.

702

Там же.

703

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 56 об.

704

Там же. Д. 500. Л. 3.

705

Там же. Л. 3–3 об.

706

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 3–3 об.

707

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 20.

708

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 16.

709

Там же. Д. 500. Л. 3 об.

710

Там же. Л. 3 об.

711

Там же. Д. 498. Л. 16.

712

Там же. Д. 500. Л. 2.

713

«Удивительно, как крепки и долговечны тут люди! Часто встречаешь совсем бодрого в цвете лет крестьянина, на вид не более 40 лет, а спросишь, оказывается 55 или 60 лет. Случаев 80 и 90 летней жизни весьма много: здоровье и долголетие зависят тут от деятельной и трезвой жизни, а главное, от климатических условий. Тут никогда не знали никаких повальных болезней. С другой стороны, нельзя не удивиться этому явлению, видя, какие тяжкие труды крестьяне переносят на промыслах в море и в устье Печоры. Сколько лишений они терпят в суровом климате, в борьбе с бурями океана, иногда насквозь промокшие, на скудной пище!» Оленников Н. Промышленность. С. 10. Представления о целебных свойствах заполярного климата являлись общим местом северных нарративов.

714

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 8.

715

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4.

716

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 500. Л. 3 об.

717

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 6 об.

718

Там же. Л. 7.

719

Там же. Л. 6.

720

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 8.

721

Там же. Л. 7.

722

Лашкарев С. В. Н. Латкин. С. 4. При этом нужно иметь в виду, что содержание работников на Печоре было чрезвычайно дорогостоящим. «[На Печоре] цена на хлеб и все припасы тройная в сравнении с Архангельском», – писал М. К. Сидоров министру государственных имуществ П. А. Валуеву 24 апреля 1874 года. СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 17.

723

«Качество печорской лиственницы превосходно и высоко ценится за границей. В прошлом [1864] году лиственница, отправленная в Лондон на корабле „Навигатор“, весьма некрупных размеров и не совсем тщательной отделки продалась за 110 шил<лингов> за лодд. Кто знаком с лесным делом, тот по этим примерам уразумеет, какие выгоды можно извлекать из эксплуатации печорского леса за границу, и какая тут явится поддержка всему печорскому населению». Оленников Н. Промышленность. С. 15.

724

Литке Ф. П. Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан на военном бриге «Новая Земля». М., 1948. С. 298. Спустя двадцать лет, в 1849 году, Гидрографический департамент Морского министерства был вынужден признать, что «к сожалению и удивлению, большой части этого непереисследованного пространства [от Белого моря до устья реки Оби] не сохранилось ни оригинальных описных карт, ни копий с них». РГА ВМФ. Ф. 402. Оп. 1. Д. 1425. Л. 1. Вот наглядное свидетельство того, какое значение для Морского министерства имел во второй четверти XIX века «северный берег России». Там же.

725

Белдыцкий Н. П. О Печерском крае // Материалы по изучению Пермского края. Вып. IV. Пермь, 1911. С. 61.

726

Фрейдин И. Л. Борьба за морской путь. С. 206–207.

727

Крузенштерн П. И. Исследование… С. 365.

728

Река Индига (по описи г. Крузенштерна, 1850) // Записки гидрографического департамента Морского министерства. 1851. Ч. IX. С. 181. Обращение к опыту местных жителей часто использовалось «северянами» для доказательства возможности практического осуществления предлагаемого проекта и обоснования его рентабельности. Так, в январе 1854 года, запрашивая у начальника Главного морского штаба адмирала князя А. С. Меншикова разрешение «в виде опыта» на небольшую порубку печорского леса и его доставку в Индигскую губу, П. И. Крузенштерн подчеркивал, что «переправа лесов на оленях через волока расстоянии 3½ версты не может составлять больших издержек», так как «житель Верхней Индиги В. Попов за перевозку 5-саженных бревен с реки Сулы на расстоянии 80 верст платил не более 75 коп. сер. с бревна». РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 26–26 об. Департамент корабельных лесов Морского министерства предлагал П. И. Крузенштерну обратить внимание на Колоколкову губу, поскольку «одноименная река лучше подходит для сплава леса, чем Индига». РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 27–28.

729

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 207; Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 125.

730

ОР РНБ. Ф. 531. Оп. 1. Д. 854. Л. 43.

731

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 495. Л. 12–13.

732

Оленников Н. Промышленность. С. 12–13.

733

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 147; Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 13

734

Кюстер Х. История леса. Взгляд из Германии / Пер. с нем., вступ. слово, коммент., сост. указ. Н. Штильмарк. М., 2018. С. 130.

735

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 22.

736

Там же. Л. 21 об.

737

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 24 об. – 25.

738

Латкин В. Н. Дневник. С. 21.

739

Латкин В. Н. О наших промышленных делах. С. 90.

740

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 84–84 об.

741

Там же. Д. 495. Л. 2 об.

742

Сидоров М. К. Труды. С. 131.

743

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 493. Л. 22–23; Д. 497. Л. 1 об.

744

Там же. Л. 1.

745

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 3; Д. 493. Л. 3. Первые исследования дельты и фарватера Печоры были проведены в 1821, 1822 и 1824 годах штурманом 12-го класса Ивановым и штурманским помощником П. К. Пахтусовым. Но из-за того, что весенний ледоплав ежегодно подмывал берега Печоры, фарватер реки каждый год значительно менялся как в положении, так и в глубине, что требовало проведения новых исследований. Литке Ф. П. Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан на военном бриге «Новая Земля» в 1821–1824 годах. М., 1948. С. 298.

746

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 52.

747

Там же. Д. 493. Л. 5–6.

748

Там же. Л. 111 об.; Д. 498. Л. 15. В 1869 году Р. Стерри опубликовал краткое описание своего путешествия в M. M. Magasine и Annales Hydrographique за 1869 год. В 1870 году оно вышло отдельным изданием на русском языке: Руководство для плавания к устью реки Печоры. СПб., 1870.

749

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 222. Л. 5 об. «Диана» прибыла 27 июля 1860 года. Эту дату М. К. Сидоров отмечал как день «открытия мореходства и торговли из Печоры». 27 июля оказалось для Печорско-Обской компании счастливым числом: «Первый пароход „Печора“ из Новгорода… прибыл в гавань также 27 июля; первый корабль из Саардама (Зандама, города в Нидерландах. – М. А.), в числе других восьми голландских, прибыл на Печору также 27 июля; первый русский корабль „Ломоносов“, принадлежащий одному из участников в Печорском деле [М. К. Сидорову], приплыл в гавань в две навигации [1867 и 1868 годы] также каждый раз 27 июля». Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 553.

750

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 500. Л. 1 об.; Оленников Н. Промышленность. С. 12.

751

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 500. Л. 1 об. Однако плоты с лесом, «пользуясь отливами океана», доходили сюда с большим трудом. Оленников Н. Промышленность. С. 13.

752

«Печорский порт находится под 68° с. ш. и 54° в. д.». Сидоров М. К. Труды. С. 138.

753

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 498. Л. 15.

754

Там же. Л. 14–17.

755

Там же. Д. 500. Л. 9–10 об.

756

Там же. Д. 497. Л. 1 об.; Д. 498. Л. 55 об.

757

Там же. Л. 14.

758

По вопросу о Печорском крае // Наше время. 1862. № 141. С. 563–564; № 142. С. 567–568.

759

Латкин В. Н. Ответ на статью, помещенную в «Нашем времени» по вопросу о Печерском крае. СПб., 1862. С. 11.

760

Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 126.

761

Об отпускной торговле на устьях Печоры // Тобольские губернские ведомости. 1866. 12 февраля. № 7. С. 2.

762

Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 127–128.

763

Латкин В. Ответ. С. 2; Об отпускной торговле. С. 2.

764

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 6.

765

Об экспедиции к устью реки Енисея, предпринятой в 1862 г., под начальством лейтенанта Крузенштерна (Из рапорта начальника экспедиции) // Морской сборник. 1863. Т. LXIV. № 2. С. 33–59.

766

Оленников Н. Промышленность. С. 12.

767

Об отпускной торговле. С. 2.

768

С Печоры // Тобольские губернские ведомости. 1866. 8 октября. № 41. Часть неофициальная. С. 292.

769

Латкин В. Ответ. С. 2; Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 342.

770

Навигация на Печоре // Журнал промышленности, ремесел и торговли «Промышленная газета». 1866. 24 ноября. № 43. С. 385.

771

Об отпускной торговле. С. 2.

772

Там же.

773

Навигация на Печоре… С. 385.

774

О значении открытия судоходства по реке Печоре для Западной и центральной Сибири // Торговый сборник. 1865. 24 апреля. № 17. С. 2.

775

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 222. Л. 1 об.

776

О входе в Печору // Морской сборник. 1871. Т. CXIII. № 3. С. 22.

777

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 26; Д. 226. Л. 3 об. В 1882 году М. К. Сидоров сообщил ОДСРТМ, что с Печоры всего было отпущено 120 кораблей. Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 136.

778

Там же. С. 132.

779

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 58, 59.

780

Фрейдин И. Л. Борьба за морской путь. С. 212.

781

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 60. Нередко местные жители, подобно чеховскому злоумышленнику, создавали условия для аварийных ситуаций, сами того не понимая: они «просто» разбирали сделанные из дерева навигационные знаки на дрова. Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 132. Порча навигационных знаков местными жителями оставалась проблемой северного мореходства вплоть до 1930-х годов. Так Управление Военно-морских сил РККА регулярно получало сообщения о порче местным населением навигационных знаков в устьях Мезени, Индиги и Печоры. РГА ВМФ. Ф. Р–190. Оп. 2. Д. 292. Л. 87–88, 103.

782

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 3 об.

783

Сидоров М. К. Труды. С. 131.

784

38886. 5 ноября 1862 г. О предоставлении компании капитана Крузенштерна привилегии на вырубку лесов в Печорском крае // ПСЗРИ. 1825–1881. Т. 37. Ч. 2. СПб., 1862. С. 312–314.

785

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 495. Л. 15.

786

Там же. Л. 13.

787

Там же. Л. 7 об. Про особенности экономической политики российского правительства по отношению к Мурманскому берегу см.: Попов Г. П., Давыдов Р. А. Мурман. Очерки истории края XIX – начала XX в. Екатеринбург, 1999; Орехова Е. А. Колонизация Мурманского берега Кольского полуострова во второй половине XIX – первой трети XX вв.: Дис. … канд. ист. наук. СПб., 2009.

788

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 495. Л. 19–20.

789

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 52.

790

Там же. Л. 7 об.

791

Там же. Л. 8 об.

792

Там же. Л. 52.

793

См.: Риммер Э. П., Бородулин М. А. Дело и река: (Исследование жизни и деятельности И. А. Милютина). Череповец, 1998.

794

Милютин И. А. Россия и Германия. СПб., 1894. С. 9.

795

Сидоров М. К. Труды. С. 130.

796

Милютин И. А. Россия и Германия… С. 9.

797

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 18–19 об.

798

Там же. Д. 199. Л. 67; Сидоров М. К. Труды. С. 9–10.

799

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 26. (Пароход Lomonosoff был приписан к порту в Ньюкасле, имел водоизмещение в 63 т и машину в 60 л. с. См.: Mercantile Navy List and Maritime Directory for 1865. London: William Mitchell, 1865. P. 219. – Прим. науч. ред.)

800

Приход русского корабля с Печоры // Содействие русской торговле и промышленности. 1868. № 1. С. 3.

801

Сидоров М. К. Труды. С. 57. Шкипером «Ломоносова» был Василий (Вильгельм) Федорович Матизен (Матисен, Маттисон). О значении для России последних северных экспедиций А. Норденшельда и Виггинса (Сообщение М. К. Сидорова в чрезвычайном собрании обществ для содействия русской промышленности и торговому мореходству 10-го ноября 1875 года, в присутствии членов шведской северной экспедиции) // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 190. Пароход «Ломоносов» (Lomonosoff) имел водоизмещение в 63 т и машину в 60 л. с., он был приписан к порту в Ньюкасле. Mercantile Navy List and Maritime Directory for 1865. L., 1865. P. 219.

802

Приход русского корабля с Печоры. С. 3. О поиске М. К. Сидоровым путей сообщения между Обью и Печорой и его взаимодействии в этой связи с генерал-губернатором Западной Сибири А. О. Дюгамелем см. главу 3, параграф 4.

803

Приход русского корабля с Печоры. С. 3.

804

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 104.

805

Там же. Л. 65 об.

806

Там же. Л. 104.

807

Там же. Д. 41. Л. 20; Д. 295. Л. 15.

808

Там же. Д. 41. Л. 15.

809

Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 130–131.

810

Сидоров М. К. Труды. С. 58.

811

В 1873 году Печорско-Обская компания получила заказ на партию лиственницы от Корабельной части конторы Николаевского порта для строительства «поповки» «Киев». СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 50. «Исполнение этого дела остановилось… не за Сидоровым, а от того, что Министерство государственных имуществ не отводило ему место под гавани и лесопильный завод [в устье Печоры]». Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 133.

812

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 107. Фактически речь шла о беспроцентной ссуде, которую М. К. Сидоров обещал погасить в течение десяти лет «из денег за лесные операции». Там же.

813

Там же. Л. 104.

814

Там же. Д. 182. Л. 43 об.

815

Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 133.

816

Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 132.

817

Сибирь. С. 107.

818

О Северной дороге // Тобольские губернские ведомости. 1857. № 18. Часть неофициальная. С. 168.

819

Там же.

820

Смоленский М. О предполагаемом сообщении между реками Печорою и Обью // Тобольские губернские ведомости. 1857. № 28. Часть неофициальная. С. 268.

821

Смоленский М. О предполагаемом сообщении. С. 269.

822

Там же.

823

Там же. С. 270.

824

О Северной дороге. С. 169.

825

О пароходстве в Сибири в 1850-х годах см.: В. Я. С. О сибирском пароходстве Тюменско-Томской водяной системы // Тобольские губернские ведомости. 1857. № 11. Часть неофициальная. С. 81–83.

826

О Северной дороге. С. 171.

827

Там же.

828

Рощевская Л. П., Коновалова Е. Н. Урало-сибирские транспортные проекты середины XIX в. // Русские старожилы: Материалы III сибирского симпозиума «Культурное наследие народов Западной Сибири». Тобольск; Омск, 2000. С. 320–321.

829

О Северной дороге. С. 171.

830

Несколько слов о значении предполагаемого соединения Оби с Печорою… С. 308–309.

831

Там же. С. 309.

832

Смоленский М. О предполагаемом сообщении. С. 273.

833

Несколько слов о значении предполагаемого соединения Оби с Печорою… С. 309.

834

Там же. С. 310.

835

Латкин В. Н. Дневник. С. 20–21.

836

Там же. С. 21.

837

Латкин В. Н. Дневник. С. 21.

838

Там же.

839

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 66.

840

Там же. Л. 66 об.

841

Смоленский М. О предполагаемом сообщении. С. 273, 274.

842

В.Я.С. О сибирском пароходстве… С. 83.

843

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 84–85, 163. «Открытие графитных залежей, в 1859 году, в Туруханском округе Енисейской губернии, при полном отсутствии путей для вывоза его на заграничные рынки, и открытие порта на Печоре подали мне повод искать возможности сообщения Сибири с Печорой». Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 344.

844

Кушелевский Ю. И. Путевые записки, веденные во время экспедиций 1862, 1863 и 1864 г., предпринятых для открытия сухопутного и водяного сообщения на севере Сибири от реки Енисея через Уральский хребет до р. Печоры Ю. И. Кушелевским. Тобольск, 1864. С. 1.

845

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 327. Л. 1 об.

846

Кушелевский Ю. И. Путевые записки. С. 6.

847

Кушелевский Ю. И. Северный полюс и земля Ямал. Путевые записки. СПб., 1868. С. 4.

848

Кушелевский Ю. И. Путевые записки. С. 4–5.

849

Там же. С. 4.

850

Там же. С. 6.

851

Там же. С. 5, 6.

852

Там же. С. 11, 12.

853

Кушелевский Ю. И. Путевые записки. С. 12.

854

Там же. С. 11.

855

Там же. С. 18.

856

Там же. С. 18–19.

857

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 455.

858

Там же. С. 458.

859

Там же. С. 456.

860

Кушелевский Ю. И. Путевые записки. С. 41.

861

Там же. С. 34.

862

Там же. С. 36.

863

Там же. С. 33.

864

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 462. Подробнее о конфликте М. К. Сидорова и Д. Е. Бенардаки по поводу прав на графитовое месторождение см.: Goncharov A. E. Mikhail Konstantinovich Sidorov: Amateur Polar Projector or Narcissist? Статья будет опубликована в ближайшее время в журнале Sibirica.

865

Кушелевский Ю. И. Путевые записки. С. 57.

866

Записка о части Березовского округа Тобольской губернии, обследованной в 1861, 1862 и 1863 годах курганским купцом Ф. Шишкиным // Тобольские губернские ведомости. 1864. № 9. Часть неофициальная. С. 67.

867

Кушелевский Ю. И. Путевые записки. С. 57.

868

Там же. С. 59–60. Никифор Ильич Стражевский (Строжевский) – майор штаба Корпуса горных инженеров, участник организованной Министерством финансов «для производства геогностических исследований и отыскания золота на пространстве от округа Миасского завода до Губерлинской крепости, а также для определения высоты положения города Оренбурга над Каспийским морем» Южно-Уральской экспедиции Э. К. Гофмана – Г. П. Гельмерсена 1828–1829 годов. См.: Дневник Стражевского // Северный Урал и береговой хребет Пай-Хой: исслед. Экспедиции, снаряж. Имп. Рус. геогр. о-вом в 1847, 1848 и 1850 годах. Т. 2 / Сост. нач. Урал. экспедиции Dr. Э. Гофманом. СПб., 1856. С. 83–96; Архипова Н. П., Ястребов Е. В. Как были открыты Уральские горы. Очерки по истории открытия и изучения природы Урала. Свердловск, 1990.

869

Кушелевский Ю. И. Путевые записки. С. 60.

870

Там же. С. 63.

871

Сидоров М. К. Проект купца Сидорова. С. 4.

872

«В последнее время, как известно, открытие пути к Восточному океану и обеспечение торговли с Восточной Азией составляло, между прочим, важную задачу в отношении Сибири. Все и местные власти, и сами сибиряки и наконец правительство возлагали надежды на амурский путь. Исполнились ли эти надежды? В тех размерах, каких мы ожидаем, и не могли они еще исполниться при настоящих условиях Сибири и при тех средствах, какие имеет Сибирь. Амур – то же, что наши мраморы, яшмы и пр. богатства, нуждающиеся в руках для их разработки, и употреблению которых в дело немало препятствует дороговизна добывания и доставки их на места потребления. Правду сказал кто-то, что американцы скоро сделали бы из Амура Миссисипи, но только, прибавим, если бы Амур протекал по Северной Америке. Пятилетний опыт показал, что Сибирь, сама по себе, своими собственными средствами, не в силах извлечь из амурского края тех выгод, какие представляет он, и по удобству путей сообщения и как страна, богатая многими ценными произведениями. Отчего же это? От того, что Сибирь не имеет собственных средств, при которых она могла бы воспользоваться и этим путем, и этими произведениями… по очень простой причине: за границу нам нечего отправлять; самим все дорого стоит, а амурские произведения пока еще нет выгоды вывозить и сюда, по дороговизне рук и провоза». С-к. Экономические условия в Восточной Сибири // Иркутские губернские ведомости. 1863. 21 декабря. № 51. Часть неофициальная. С. 1.

873

О значении открытия судоходства по реке Печоре… С. 2.

874

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 473.

875

Сидоров М. К. Австрийцы в Печорском крае // Живописное обозрение стран света. 1873. № 1. С. 2.

876

Сидоров М. К. Труды. С. 69.

877

Там же. С. 138.

878

Там же. С. 142.

879

Там же. С. 70.

880

Сидоров М. К. Труды. С. 138. М. К. Сидорову пришлось заплатить покупателям графита крупную неустойку за пятилетнюю задержку поставки и несоответствие заявленному качества продукта.

881

Всего, по сведениям М. К. Сидорова, в 1863 году на реке Курейке «было добыто графита 70000 пуд, а перевезено по открытому мною по берегам океана прямому пути от Енисея к Печорскому порту до 20000 пудов, который теперь большею частью и сложен между Енисеем и Обью в разных местах тундры и в Обдорске за воспоследованием запрещения на отправку через Печорский порт». Там же. С. 135.

882

«Известие это важно для сибиряков, как подтверждающее, что планы и предложения г. Сидорова осуществляются, что пути сообщения, проложенные на севере Сибири г. Кушелевским, возможны и удобны и что наконец сообщение Оби с Печорою делается уже предвозвестником будущего развития внешней торговли Сибири, а с нею и новой жизни этой обширной страны». В. И. Местные известия // Тобольские губернские ведомости. 1864. № 48. Часть неофициальная. С. 417–418.

883

Извлечение из представления генерал-губернатора Западной Сибири А. И. Дюгамеля о деятельности М. Сидорова, 10 августа 1864 г. за № 1956 // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 1 (здесь и далее в названии публикации Ф. Студитского оставлено оригинальное написание имени А. О. Дюгамеля. – М. А.). В июне 1864 года А. О. Дюгамель «ходатайствовал, с своей стороны, во уважение его [М. К. Сидорова] услуг краю и значительных до сего пожертвований о награждении орденом Св. Владимира 4 ст<епени>». Комлева Е. В. «Под судом был и состою». С. 101.

884

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 463.

885

Цит. по: Там же. С. 451.

886

Там же. С. 453.

887

Сибирь. С. 254.

888

Кушелевский Ю. И. Северный полюс… С. 6.

889

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 15 об.

890

Крузенштерн П. И. Путешествия П. И. Крузенштерна к Северному Уралу в 1874–76 годах: для исследования водяного сообщения между притоками Печоры и Оби. СПб., 1879. С. 6, 46. П. И. Крузенштерн не называет имя своего сына. Вероятно, это был Иван (Адам) Павлович Крузенштерн.

891

РГА ВМФ. Ф. 162. Оп. 1. Д. 1618. Л. [9].

892

Север России М. Сидорова // Архангельские губернские ведомости. 1871. 27 января. № 8. С. 3.

893

Harvey P. Infrastructures in and out of Time: The Promise of Roads in Contemporary Peru // The Promise of Infrastructure / Ed. by H. Appel, N. Anand, A. Gupta. Durham, NC; L., 2018. P. 80–101.

894

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 15 об.

895

Пояснительная записка о главной северо-восточной линии для соединения Обского бассейна с Ярославско-Московской железной дорогой // Тобольские губернские ведомости. 1869. 18 января. № 3. Неофициальная часть. С. 12.

896

Пермско-уральская железная дорога // Тобольские губернские ведомости. 1869. 11 января. № 2. Неофициальная часть. С. 6.

897

Там же.

898

Хондажевский Н. К. Зимнее исследование нагорного берега Иртыша от Тобольска до Самарова и северных тундр между Обскою губою и Сургутом // Записки Западно-Сибирского отдела Императорского Русского географического общества. Кн. 2. Омск, 1880. С. 8–9.

899

Крузенштерн П. И. Путешествия… С. 17.

900

Harvey P., Knox H. Roads: An Anthropology of Infrastructure and Expertise. Ithaca, 2015; Hetherington K. Surveying the Future Perfect: Anthropology, Development and the Promise of Infrastructure // Infrastructures and Social Complexity / Ed. by P. Harvey, C. Jensen, A. Morito. London, 2016. P. 58–68.

901

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 5.

902

Там же. Д. 169. Л. 1.

903

Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 133.

904

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 19.

905

Там же. Л. 14.

906

Там же. Л. 6.

907

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 210–211.

908

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 20–20 об.

909

Коноплев А. В. К истории лоцманов… С. 122.

910

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 14–14 об., 49, 61–62, 64.

911

В 1924 году на участке Белая щель был организован и ныне существующий морской порт Нарьян-Мара. Коноплев А. В. К истории лоцманов… С. 122.

912

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 98. Л. 4.

913

Там же. Д. 41. Л. 11 об.

914

Там же.

915

Крузенштерн П. И. Путешествия… С. 3.

916

Отмечу, что под «изобретением» имеется в данном случае не придумывание или открытие, а наделение объекта определенным смыслом, который, собственно, и сделал Северный морской путь частью национального воображения. Сам М. К. Сидоров говорил о «плаваниях к устьям сибирских рек», о «морском пути в Сибирь» или о «сибирском морском пути». В последнем десятилетии XIX века и в самом начале XX века популяризаторы идей М. К. Сидорова писали о «морском полярном пути в Сибирь», «морском пути в Сибирь» и – реже – о «северном морском пути». Турбин В. Морской полярный путь в Сибирь и его значение для экономического и культурного развития края: Доклад, читанный в Собрании экономистов 9 апреля 1891 г. СПб., 1891; Шокальский Ю. М. Морской путь в Сибирь. СПб., 1893; Енисеец. Северный морской путь. СПб., 1898; Варнек А. И. Распределение льдов и условия плавания на морском пути в Сибирь. СПб., 1901. В 1893 году Ф. Д. Студитский использовал в названии своего сочинения о жизни и деятельности М. К. Сидорова понятие «Морской путь из Европы в сибирские реки до Берингова пролива». Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. СПб., 1893. В начале XX века в связи с российской экспансией в Маньчжурии и Корее все чаще стали говорить о «морском сибирском пути на Дальний Восток». Брейтфус Л. Л. Морской сибирский путь на Дальний Восток. Краткая история плаваний Карским морем и Сибирским Ледовитым океаном: Доклад, читанный 19 марта 1904 г. в общем собрании Императорского Общества судоходства. СПб., 1904; Дунин-Горкавич А. А. Северный морской путь из Атлантического в Тихий океан. Тобольск, 1907. Широкое распространение понятие «Северный морской путь» получило только с 1910-х годов. Русанов В. А. Экономическое значение Северного морского пути в Сибирь. Архангельск, 1911; Вилькицкий А. И. Северный морской путь. СПб., 1912; Толмачев И. П. Северный морской путь // Труды общества для содействия русской промышленности и торговле. 1912. Т. 30. С. 217–247; Байкалов А. В. Северный морской путь к устьям р. р. Оби и Енисея. Красноярск, 1913; Суханов П. С. Северный морской путь и «порто-франко». Тобольск, 1917; Источники, послужившие для составления статистических материалов, относящихся к Северному морскому пути. Екатеринбург, 1919 и др. При этом до 1930-х годов подразумевалось, что этот путь ведет в Сибирь. Подробнее см.: Агапов М. Г. Спор «великих северных рек»: дискуссии о пределах Северного морского пути во второй половине XIX – первой четверти XX вв. // Северные морские пути России / Коллективная монография под редакцией В. В. Васильевой и К. А. Гавриловой. М., 2023. С. 102–149. В историографии термин «Северный морской путь» традиционно применяется ко всему рассматриваемому нами периоду. См., например: Визе В. Ю. Северный морской путь. М.; Л., 1940; Armstrong T. The Northern Sea Route; Белов М. И. История открытия; Гончаров А. Е. Освоение Северного морского пути: конец XIX – начало XX в. Саарбрюккен, 2011; From Northeast Passage to Northern Sea Route. A History of the Waterway North of Eurasia / Ed. Jens Petter Nielsen and Edwin Okhuizen. Boston; Leiden, 2022. Поэтому, за исключением особо оговариваемых случаев, в этой книге понятия «морской путь в Сибирь», «сибирский морской путь» и «северный морской путь» используются как синонимы.

917

По поводу сообщения М. К. Сидорова о клипере «Северное Сияние», яхте «Заря» и пароходе «Темза» (Доклад Ф. Д. Студитского, читанный в заседании правления С. П. Отделения Общества содействия русскому торговому мореходству 25 октября 1877 г.) // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 139; Жилинский А. А. Россия на севере. С. 16.

918

Ср. с воспоминаниями известного советского полярника, руководителя первой дрейфующей станции «Северный полюс» (1937–1938), начальника Главного управления Северного морского пути (1939–1946) И. Д. Папанина:

«После дрейфа на льдине обо мне было много написано. К сожалению, мне не всегда показывали то, что писали. Узнали, например, журналисты о моей – на всю жизнь – любви к географии – и давай рассказывать о том, как я мечтал о путешествиях. Приписали мне даже такую фразу:

– Эх, на полюсе бы побывать!

И в мыслях этого не было. Я достаточно намерзся в Севастополе. А когда у нас, ребятишек, шла речь о дальних странах, то мы, народ практичный, завидовали своим сверстникам в Африке: и холодов нет, и бананами можно питаться круглый год».

Папанин И. Д. Лед и пламень. М., 1984. С. 15.

919

Обед, данный С. П. речным яхт-клубом шкиперу шхуны «Утренняя Заря» Шваненбергу и штурманам Нумелину и Мейвальдту // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 259–260.

920

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 295. Л. 4 об.

921

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 190.

922

Санакина Т. А. Материалы. С. 19.

923

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 190.

924

Санакина Т. А. Материалы. С. 19.

925

Едовин А. Г. Вологодские корни М. К. Сидорова… С. 29.

926

Попов А. Н. Город Архангельск: История – Культура – Экономика. Архангельск, 1928. С. 58.

927

О составе и занятиях комитета об устройстве города Архангельска // Архангельские губернские ведомости. 1840. № 27. Часть официальная.

928

Санакина Т. А. Материалы. С. 19.

929

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 186–187.

930

О разыскании имения, принадлежащего архангельскому гражданину Ксанфию Сидорову // Архангельские губернские ведомости. 1842. № 48; О продажи имений // Архангельские губернские ведомости. 1842. № 49.

931

Санакина Т. А. Материалы. С. 19, 20.

932

Там же. С. 19.

933

Там же.

934

Кизель Н. К., Мазюкевич Вл. И. Историческая записка Архангельской Ломоносовской гимназии (1811–1911). Архангельск, 1912. С. 64, 91.

935

Письмо М. К. Сидорова редактору журнала «Русская старина» М. И. Семевскому. С.-Петербург, 27 мая 1886 г. Цит. по: Памяти Михаила Константиновича Сидорова: С его портретом. М., 1889. С. XIV.

936

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 190.

937

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 29; Несколько данных о жизни и деятельности знаменитого русского патриота и деятеля Севера Михаила Константиновича Сидорова. Доклад Императорскому обществу для содействия русскому торговому мореходству члена общества Н. А. Шаврова // Памяти Михаила Константиновича Сидорова. М., 1889. С. 23; Зенов П. М. Памяти архангельского гражданина. С. 1; Жилинский А. А. Россия на севере. С. 14; Королев В. Н. России беспокойный гражданин… С. 8; Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 50. Ср.: «Юного Мишу за дерзость выгнали из гимназии». Быконя Г. Ф., Федорова В. И., Бердников Л. П. Красноярск. С. 155.

938

Санакина Т. А. Материалы. С. 19.

939

Родде // Шумилов Н. А. Архангельский родословец… С. 409–411.

940

См.: Захаров В. Н. Купеческая семья Родде в Архангельске в XVIII веке // Генеалогия на Русском Севере: история и современность: Сб. ст. междунар. науч. конф., посвящ. 5-летию Архангел. регион. обществ. орг. «Сев. ист. – родослов. о-во», Архангельск, 15–18 сент. 2003 г. Архангельск, 2003. С. 53–61.

941

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 18. Л. 34.

942

Санакина Т. А. Материалы. С. 19.

943

Зенов П. М. Памяти архангельского гражданина. С. 1.

944

Чернышев В. Воспоминания о торговом доме Поповых // Архангельские губернские ведомости. Неофициальная часть. 1852. 8 марта. № 10; 1852. 15 марта. № 11.

945

Ефимова В. В. Конкуренция в судьбе провинциального купца: штрихи к портрету архангелогородца Василия Попова (1767–1847) // Уральский исторический вестник. 2023. № 3 (80). С. 170.

946

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 185.

947

Смирнова М. А. Страсти по курсу на том свете: рассуждения купца о заграничной торговле России // Родина. 2011. № 7. С. 62–64.

948

Смирнова М. А. Биография купца Василия Алексеевича Попова в рукописном сборнике его сочинений // Вспомогательные исторические дисциплины в современном научном знании: Материалы XXXIII Международной научной конференции. Москва, 2020 г. / Отв. ред. И. Г. Коновалова, Е. В. Пчелов. М., 2020.

949

Ефимова В. В. Конкуренция в судьбе провинциального купца… С. 172.

950

Студитский Ф. Д. О 12 экспедициях на северо-восток России. Отчего пробудилось такое стремление к исследованию нашего севера / Доклад Ф. Д. Студитского, читанный в заседании Правления 10 мая 1876 г. // Труды СПб. отд-я Императорского общества для содействия русскому торговому мореходству за 1876 г. (с 15 марта 1876 по 8 февраля 1877 г.). СПб., 1877. С. 72–73.

951

Шавров Н. А. Несколько данных… С. 26; Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 31–33; Жилинский А. А. Россия на севере. С. 17.

952

Ефимова В. В. Из истории создания общественного банка в Архангельске в первой половине XIX века // Актуальные проблемы экономики и права: Сб. трудов. Вып. 1 (4). Киров, 2020. С. 116–123.

953

Нос А. [Михаил Константинович Сидоров]. С. II.

954

Шавров Н. А. Несколько данных… С. 26–27. Ср.: Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 32; Жилинский А. А. Россия на севере. С. 17–18.

955

Комлева Е. В. «Под судом был и состою». С. 95–106.

956

Шавров Н. А. Несколько данных… С. 27.

957

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 31. Ср.: Жилинский А. А. Россия на севере. С. 16–17.

958

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 191.

959

Во временные купцы записывались предприниматели из других сословий: дворян, мещан, крестьян. Временные купцы приобретали торговые права, но при этом продолжали числиться в своем сословии. Во временные купцы также записывались дети купцов, которые вели деятельность от имени родителей в других городах или регионах. Арзуманов И. А., Ганусенко И. В., Казарин В. Н. Государственное право Российской империи в XIX в.: особенности законодательного оформления отдельных институтов. Иркутск, 2014. С. 194.

960

См.: «Со времени уничтожения 3-й гильдии [в 1863 г.] и уменьшения торговых пошлин многие записались в купцы 1-й гильдии и таким образом могли быть избранными или головой и кандидатом его, или в банк или же церковной старостой – должности, на которые не все могут [быть] выбраны по малости заслуг и ценза». Из Енисейска // Сибирский вестник. 4 ноября 1866 г. № 19. СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 295. Л. 25 об.

961

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 18. Л. 48 об.

962

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 18. Л. 31; Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 190–191.

963

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 18. Л. 20.

964

Там же. Л. 21, 83.

965

Там же. Л. 21.

966

Сибирь. С. 159–160.

967

Кизель Н. К., Мазюкевич Вл. И. Историческая записка… С. 107.

968

О прекращении вызова в Енисейскую губернию // Архангельские губернские ведомости. 1844. 30 августа. № 35. Часть официальная. С. 186–187.

969

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 18. Л. 23.

970

Там же. Л. 43 об.

971

Там же. Д. 77. Л. 9 об.

972

Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 53.

973

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 77. Л. 9 об.

974

Воспоминания Парфентьева Ивана Федоровича (1777–1898): рукопись из фондов Красноярского краевого краеведческого музея. Красноярск, 2016. С. 191.

975

Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 26–27.

976

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 18. Л. 52.

977

Фрейдин И. Л. Михаил Константинович Сидоров. С. 252.

978

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 18. Л. 70.

979

Там же. Д. 77. Л. 10.

980

Там же. Д. 295. Л. 14.

981

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 34.

982

Бибиков Г. Н., Бакшт Д. А. Учреждение жандармского надзора на золотых приисках Сибири в 1841–1842 гг. // Вестник Томского государственного университета. История. 2016. № 3 (41). С. 17.

983

Сибирь. С. 249.

984

Цявловская Т. Г. «Князь Дундук» // Искусство слова: Сб. статей к 80-летию чл. – кор. АН СССР Д. Д. Благого / АН СССР, Ин-т мировой лит. им. Горького. М., 1973. С. 97–101.

985

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 34.

986

Рабцевич-Зубковский В. М. Сидоров, как компаньон А. Григорова в спорном деле о Ново-Мариинском прииске // Енисейские губернские ведомости. 1864. № 28. Часть неофициальная. С. 116–121. Н. А. де Траверсе (1829–1864) в 1850 году после окончания Александровского лицея по собственному желанию отправился в Сибирь «облагораживать край». Поступил в штат Томского Общего губернского управления. В 1852 году был избран в директора Комитета по управлению тюрем и арестантов. Во время поездок по Сибири де Траверсе встречался со ссыльными декабристами и их родственниками. Одновременно с этим Н. А. де Траверсе помогал своему отцу генерал-майору маркизу А. И. де Траверсе (младшему) (брату вице-адмирала маркиза А. И. де Траверсе), который управлял Егорьевским золотым прииском, дарованным его старшей дочери Марии и ее мужу А. В. Паткулю императором Александром II. С 1857 года служил в Морском министерстве. С 1859 года был чиновником для особых поручений в Государственном контроле. Во время инспекционных поездок в Сибирь встречался с М. А. Бакуниным и Ф. М. Достоевским. Во время поездки в 1862 году в Лондон познакомился с А. И. Герценом. В том же году по возвращении в Петербурге был арестован и заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости по обвинению в связях с «лондонскими пропагандистами». В связи с признаками душевного расстройства был переведен в военно-сухопутный госпиталь. В 1864 году был отдан на поруки жены, Марии Николаевны де Траверсе (урожденной Шидловской), с учреждением на квартире полицейского караула. См.: Де-Траверсе, маркиз, Николай Александрович // Деятели революционного движения в России: от предшественников декабристов до падения царизма: Биобиблиографический словарь. Т. 1. От предшественников декабристов до конца «Народной воли». Ч. 2. Шестидесятые годы. М., 1928. Ст. 408. Возможно, Н. А. де Траверсе был прототипом персонажа повести Ф. М. Достоевского «Вечный муж» (1870) – Степана Михайловича Багаутова. Сычев В. И. Предыстория событий рассказа Ф. М. Достоевского «Вечный муж» из переписки писателя и архивных документов // Частное и общественное в повседневной жизни населения России: история и современность (региональный аспект). Сборник материалов междунар. науч. конф. / Под общ. ред. проф. В. А. Веременко. СПб., 2018. С. 186–191.

987

Рабцевич-Зубковский В. М. Сидоров, как компаньон… С. 116–121.

988

Там же.

989

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 34–35.

990

Извлечение из представления генерал-губернатора Западной Сибири А. И. Дюгамеля. С. 1.

991

Рабцевич-Зубковский В. Ответ на статью (в № 30-м Енис. губ. вед.), подписанную П. Кусковым // Енисейские губернские ведомости. 1864. № 37. Часть неофициальная. С. 168.

992

См.: Рабцевич-Зубковский В. М. Сидоров, как компаньон… С. 116–121; Кусков П. По поводу статьи «М. Сидоров, как компаньон А. Григорова в спорном деле о Ново-Мариинском прииске» // Енисейские губернские ведомости. 1864. № 30. Часть неофициальная. С. 129–131; Рабцевич-Зубковский В. Ответ на статью… С. 168 и др.

993

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 77. Л. 10.

994

Ламин В. А., Ноздрин Г. А. Сибирский купец. С. 116–117; Терюков А. И. Флоринский и М. К. Сидоров // Вестник Томского государственного университета. История. 2013. № 2 (22). С. 199–202.

995

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 75; Ламин В. А., Ноздрин Г. А. Сибирский купец. С. 113–123; Комлева Е. В. «Под судом был и состою». С. 95–106.

996

Ремнев А. В. Российская власть в Сибири и на Дальнем Востоке: колониализм без министерства колоний – русский «Sonderweg» // Imperium inter pares: Роль трансферов в истории Российской империи (1700–1917). М., 2010. С. 156. В записке, составленной в III отделении 21 февраля 1866 года о политических настроениях сибиряков, отмечалось: «Открытые в Сибири заговорщики имели целью распространение нигилизма и отделение Сибири, корни их заговора пущены глубоко; в нем участвуют служащие по Министерству народного просвещения, чиновники, даже купечество и золотопромышленники». Сибирь. С. 33.

997

Там же. С. 32.

998

Воспоминания Парфентьева Ивана Федоровича. С. 193.

999

Воспоминания Парфентьева Ивана Федоровича. С. 193.

1000

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 295. Л. 25 об.

1001

Воспоминания Парфентьева Ивана Федоровича. С. 193. Согласно воспоминаниям свояка М. К. Сидорова Л. Ф. Пантелеева, отбывавшего с 1865 по 1876 год ссылку в Енисейской губернии за революционную деятельность, «Замятнин был в крайне дурных отношениях с М. К. Сидоровым… Пав. Ник. [Замятнин] был человек поразительно ограниченный, нередко взбалмошный, но в душе не злой. Он был притчей во языцех по всей губернии благодаря своим вечным промахам и недостатку такта, а его многолетняя война с золотопромышленником М. К. Сидоровым, который с большим остроумием расставлял ему ловушки, делала его просто всеобщим посмешищем. Раз Замятнин призывает исправляющего должность полицеймейстера Ф. С. Батаревича: „Как вы могли допустить, чтобы Сидоров поставил пушки у своего дома? немедленно отобрать“. Едет полицеймейстер к Сидорову и объявляет ему приказ губернатора. „Повинуюсь, – отвечал Сидоров, – но не иначе сдам пушки, как лицу в чине генерала, никому другому“. Тогда Замятнин отправился сам забирать пушки, которые оказались… бумажными, что было не безызвестно полицеймейстеру, но о чем он коварно умолчал при докладе Замятнину. Это мне рассказывал сам Батаревич». Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. С. 429, 562–563.

1002

Одной из причин этого, как отмечают современные исследователи, было то, что М. К. Сидоров «представлял собой тип предприимчивого и авантюрного человека, который брался за любое прибыльное дело, не считаясь со сложившимися в купеческой среде традициями». Гайдин С. Т., Бурмакина Г. А. Освоение водных путей северной части бассейна Енисея в XVII – начале XX века // Исторический курьер. 2022. № 3 (23). С. 94.

1003

Комлева Е. В. «Под судом был и состою». С. 101.

1004

Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 62–65.

1005

Записка корреспондента В. Э. Общества М. К. Сидорова о занятиях его в 1861 и 1862 годах по исследованию и развитию в промышленном и торговом отношениях Туруханского края // Труды Вольного Экономического общества. 1863. Т. 2. С. 173.

1006

Кто открыл сибирский графит? // Журнал промышленности, ремесел и торговли «Промышленная газета». 1867. 6 февраля. № 5. С. 34.

1007

Снопков С. В., Хобта А. В. Сибирская одиссея Жан-Пьера Алибера // Известия Лаборатории древних технологий. 2022. Т. 18. № 1. С. 128–141.

1008

Кто открыл сибирский графит?.. С. 35.

1009

О новых месторождениях русского графита // Журнал промышленности, ремесел и торговли «Промышленная газета». 1867. 7 июня. № 22. С. 174.

1010

Скальковский К. О новых месторождениях русского графита // Горный журнал. 1867. № 4. С. 14–29.

1011

О новых месторождениях русского графита // Журнал промышленности, ремесел и торговли «Промышленная газета». 1867. 7 июня. № 22. С. 172.

1012

Арсеньев И. А. Выставка Императорского Вольного экономического общества 1860 года. СПб., 1860. С. 21.

1013

Статистическия сведения о фабриках и заводах экспонентов, получивших награды на мануфактурной выставке 1861 г. СПб., 1862. С. 84. В 1872 году курганский купец 1-й гильдии Ф. Шишкин, обследовавший Березовский край в 1851–1852 и 1861–1863 годах, сообщил в Тобольский губернский статистический комитет, что в обследованной им части Северного Урала «встречается тот же графит и с таким же свойством, какой открыт в Туруханском крае гг. Сидоровым и Кушелевским». Из Кургана // Тобольские губернские ведомости. 1872. 8 января. № 2. Часть неофициальная. С. 10.

1014

Письмо Г. Шлимана М. К. Сидорову. 22 февраля 1860 г. // Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 70.

1015

Скальковский К. О новых месторождениях русского графита // Горный журнал. 1867. № 4. С. 25.

1016

Там же. С. 16.

1017

Там же. С. 28.

1018

Письмо Г. Шлимана М. К. Сидорову. 22 февраля 1860 г. // Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 70.

1019

Скальковский К. О новых месторождениях русского графита // Горный журнал. 1867. № 4. С. 14–15.

1020

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 84–85.

1021

И не только судоходства. Как уже отмечалось выше, для прожектерского сознания характерно генерировать из одного источника вдохновения сразу множество идей. Заметив, что «крепь из разного леса на шурфах графитных приисков в Туруханском округе ожила и дала ростки», М. К. Сидоров совместно со специалистами из ИВЭО провел опыты по использованию графита как удобрения в деревне Имбилакс Сердобольского уезда Выборгской губернии. В результате было установлено, что «на графите хлеб поспевает несколько ранее». Это открытие, как отмечала «Промышленная газета», было «для северного края весьма важно, так как лето очень коротко». О новых месторождениях русского графита // Журнал промышленности, ремесел и торговли «Промышленная газета». 1867. 7 июня. № 22. С. 173. Таким образом, М. К. Сидорова можно считать и открывателем сегодня уже хорошо известных свойств природного графита как микроудобрения. См.: Шабунин А. А., Батраева О. С., Красножон С. М., Теличкина Н. А. Влияние графитосодержащих продуктов на полевую всхожесть семян и урожайность яровой пшеницы и кукурузы // Главный агроном. 2018. № 9.

1022

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 295. Л. 36.

1023

«Тобольские губернские ведомости» сообщали о нем: «Г. Колмогоров, как нам известно, коренной сибиряк, родился, воспитывался, долго жил и служил в Сибири… в настоящее время оставил ее [Сибирь]». В. И. Несколько слов об описателях Сибири // Тобольские губернские ведомости. 1858. № 20. Часть неофициальная. С. 260.

1024

Колмогоров Г. В. О морской торговле Сибири прямо с Западною Европою. СПб., 1857. С. 2.

1025

Там же. С. 37, 39.

1026

Там же. С. 45.

1027

«Первая идея не моя, – говорил М. К. Сидоров на торжественном обеде в честь шкипера шхуны „Утренняя Заря“ Д. И. Шваненберга и штурманов А. Г. Нумелина и Э. Мейвальдта 3 декабря 1877 года. – Она возникла уже около 300 лет тому назад. Первыми людьми, подавшими идею к плаванию на Енисей, были двиняне Кондрашка Куркин и Еремка Савин. Но им тогда за эту идею не посчастливилось. Еремку Савина правители отдули за это батогами и думать о том запретили под угрозами конфискации имуществ». Обед. Ч. 2. С. 258. М. К. Сидоров имел в виду историю закрытия Мангазейского хода. См.: 1616 г. Февраля 6 – 1624 г. Июня – Отписки Тобольских воевод царю Михаилу Федоровичу о путях сообщения из Мангазеи на Русь. – Царския грамоты означенным воеводам, о принятии мер, чтобы Немецкие люди не узнали дороги в Сибирь, для чего объявить торговым и промышленным людям, чтобы они с Немецкими людьми не торговали // Русская Историческая библиотека Издаваемая Археографическою комиссиею. Т. II. СПб., 1875. Стб. 1060–1095. Своими более близкими предшественниками в деле развития полярного судоходства М. К. Сидоров считал архангельского купца 1-й гильдии В. А. Попова (см. главу 2, параграф 1).

1028

В.И. Несколько слов об описателях Сибири… С. 260–262; П-ский. Заметка о торжках Ларьятском и Юганском за 1858 год и кое-что о быте остяков // Тобольские губернские ведомости. 1858. № 31. Часть неофициальная. С. 419–423.

1029

Пилясов А. Н. Арктическое Средиземноморье: предпосылки формирования нового макрорегиона // ЭКО. 2010. № 12 (438). С. 54–75.

1030

Мотыль А. Пути империй. Упадок, крах и возрождение имперских государств. М., 2004. С. 13.

1031

Сибирь в составе Российской империи. С. 7.

1032

Глебов А. И. О территории власти и власти территории: Заметки на полях «Сибири в составе Российской империи» // Ab Imperio. 2008. № 4. С. 430.

1033

РГИА. Ф. 1050. Оп. 1. Д. 6. Л. 1–3.

1034

Отзыв о записке г. Сидорова Ф. П. Литке // Труды Вольного Экономического общества. 1863. Т. 2. С. 176.

1035

Красникова О. А., Басангова К. М., Боярский В. И. Полярная комиссия академии наук и определение границ и номенклатуры северных морей // Общество, среда, развитие. 2014. № 4. С. 153. В зарубежной географической [англоязычной] номенклатуре закрепилось название Arctic Ocean, «Арктический океан», которое в 1845 году дало океану ГОЛ [Географическое общество Лондона]. Там же.

1036

РГИА. Ф. 1050. Оп. 1. Д. 6. Л. 1.

1037

См., например: Варовчиков И. Северная торговля в древности // Архангельские губернские ведомости. 1843. Прибавление № 19. С. 70; Муромцев И. Сношения русских с Сибирью до Ермака // Архангельские губернские ведомости. 1845. Прибавление № 4. С. 70; Колмогоров Г. В. О морской торговле Сибири прямо с Западною Европою // Северная пчела. 1857. 5 декабря. № 268. С. 1266–1268. Ср.: «Эти суда [кочи], палубные, об одной мачте, сыграли немаловажную роль при заселении края и вообще в его бытовой истории. Их строила казна с большой охотой для таких, например, дальних плаваний, которые предпринимались для походов в Сибирь, – для исследования прохода в реки Обь и Енисей – и не безуспешно. Хаживали они на Новую Землю, побывали и в Обской губе. Вайгачским проливом и Карским морем они доходили до устья реки Мутной. После пятидневного плавания по этой реке и по двум попутным озерам доходили до двухверстного волока. Здесь их перетаскивали в озеро Зеленое и из него по реке прямо в Обскую губу». Максимов С. В. Год на Севере. Архангельск, 1984. С. 285–286. Текст напечатан по изданию: Максимов С. В. Год на севере. М., 1890. В более ранних изданиях процитированный здесь пассаж не встречается.

1038

По поводу открытия морского пути из Европы в устье Енисея по Северному океану (Доклад М. Сидорова С. П. отделению Общества содействия р. т. мореходству 3 ноября 1875 г.) // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 164–165.

1039

Вера в самые сказочные предания старины сочеталась у М. К. Сидорова с не менее страстной верой в окутанный паром и дымом технический прогресс, достижения которого он использовал в решении стоящих перед ним задач. Приведем лишь несколько примеров. М. К. Сидоров собирал сведения и следил за вводом в США санных паровозов, которые, по его мнению, «в Сибири были бы весьма пригодны по ее огромным площадям речного пространства». Записка… С. 174–175. Гораздо более продуктивной была идея сделать пароход с нефтяным отоплением, на котором, если бы такой пароход был построен, в 1865 году М. К. Сидоров планировал открыть морской путь из Печоры в Енисей. Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 314–315.

1040

По поводу открытия морского пути. С. 166.

1041

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 37–38. Мэтью-Фонтейн Мори (1807–1873) – американский морской офицер, профессор метеорологии Виргинского военного института, основоположник океанографии и морской метеорологии. В 1847–1848 годах, обобщив данные вахтенных журналов военных судов о ветрах и течениях в Атлантическом, Тихом и Индийском океанах, составил карты ветров и течений, благодаря которым моряки смогли значительно сократить время плаваний. Можно сказать, что М.-Ф. Мори открыл океанические дороги. Использование рекомендованных М.-Ф. Мори маршрутов плаваний принесло морским перевозчикам огромный экономический эффект. Труды М.-Ф. Мори были широко известны морякам, судовладельцам и ученым из разных стран, в том числе и из России. В 1855 году М.-Ф. Мори был избран членом Петербургской академии наук. Чернихов Ю. Карты ветров и течений лейтенанта Мори // Наука и техника. 2015. № 2. С. 46–50.

1042

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 48. В 1874 году, докладывая министру финансов М. Х. Рейтерну о своих трудах по открытию морского пути в Сибирь, М. К. Сидоров подчеркнул: «В 1862 г. отправлен был лейтенант Крузенштерн из устья Печоры в устье Енисея именно для открытия торгового пути для перевозки оттуда графита». СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 74.

1043

РГА ВМФ. Ф. 14. Оп. 1. Д. 487. Л. 8.

1044

Еще известия об экспедиции к устью р. Енисея. Рапорт лейтенанта Крузенштерна // Морской сборник. 1863. Т. LXIV. № 1. С. 11; Об экспедиции к устью реки Енисея… С. 33–59. Вероятно, позже палубный бот «Эмбрио» был приобретен Печорско-Обской компанией в качестве лоцманского судна. Проводкой кораблей в устье Печоры на нем занимался В. Ф. Матизен. В документах Печорско-Обской компании бот «Эмбрио» (если это действительно был он) именуется шхуной «Эмбрио» (см. главу 3, параграф 2).

1045

Немецкий географ и северовед Курт Гассерт (1869–1947) указывал, что слово «ледник», с ударением на первый слог, было употреблено К. М. Бэром не в качестве синонима слова «глэтчер» (обозначающего лед, образующийся из снега и составляющий основную ледяную массу арктических морей), «а в понятии хозяйственном Eiskeller, то есть набиваемый льдом погреб – следовательно, то, что называется „ледником“ не в науке, а в просторечии». Гассерт К. История… С. 102.

1046

О Карском море как об Eiskeller см.: Tammiksaar E., Stone I. R. Karl Ernst von Baer and the Kara Sea «Eiskeller» // Polar Record. 1997. Vol. 33. № 186. P. 239–242; Tammiksaar E. The contributions of Karl Ernst von Baer to the investigation of the physical geography of the Arctic in the 1830s–40s // Polar Record. 2002. Vol. 38. № 205. P. 121–140; Goncharov A. E., Orel I. V. Thames meets the Enisei: Captain Joseph Wiggins’s expedition to the Kara Sea and Enisei, 1876–1877 // Polar Record. 2019. Vol. 55. № 6. P. 425–440. Автор выражает глубокую признательность своему научному редактору Александру Евгеньевичу Гончарову за указание на этот сюжет и рекомендованную литературу.

1047

Рафаил Александрович Черносвитов (1810–1868) в 1826–1832 годах был на военной службе, дослужился до чина подпоручика, в 1831 году был ранен в Польше, потерял ногу, попал в плен. Позднее, вернувшись в Россию, служил исправником, участвовал в подавлении крестьянских волнений в Пермской губернии в 1841–1842 годах. В 1840-х годах стал сибирским золотопромышленником. На паях с В. Н. Латкиным владел доходными золотыми приисками в енисейской тайге. Будучи в Петербурге, в конце 1848 года Р. А. Черносвитов посещал собрания у М. В. Петрашевского. Арестованный в Томской губернии, в 1849 году был доставлен в Петропавловскую крепость. Приговорен к ссылке в Вологду. В 1856 году с Р. А. Черносвитова сняли надзор и разрешили ему жить во внутренних губерниях, а затем и в столице. В 1858 году Черносвитов уехал в Сибирь, жил в Иркутске и Красноярске. В романе Ф. М. Достоевского «Идиот» упоминается изобретенная Р. А. Черносвитовым искусственная нога (в 1855 году в военной типографии Санкт-Петербурга была издана брошюра Р. А. Черносвитова «Наставление к устройству искусственной ноги»). В романе Ф. М. Достоевского «Бесы» чертами Р. А. Черносвитова наделен Петр Верховенский. Черносвитов Рафаил Александрович // Белов С. В. Энциклопедический словарь «Ф. М. Достоевский и его окружение». Т. 2: Н – Я. СПб., 2001. С. 388–390.

1048

О необходимости оградить право собственности России на Карское море (Доклад М. Сидорова в Обществе содействия русской промышленности и торговле, 22 декабря 1871 г.) // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 48; Шутка // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 63.

1049

Berton P. The Arctic Grail: The Quest for the North West Passage and the North Pole, 1818–1909. Toronto, Ont., 1988; Savours А. The search for the North West Passage. N. Y., 1999.

1050

Rae J. Arctic Exploration, with Information Respecting Sir John Franklin’s Missing Party // The Journal of the Royal Geographical Society of London. 1855. Vol. 25. P. 246–256.

1051

Предложение М. Сидорова Русск. Географическому Обществу принять премию в 2000 ф. ст. для вызова желающих пройти морем из Европы в устье Енисея, 1862 г. 12 июня // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 10; Записка… С. 172.

1052

Предложение М. Сидорова. С. 11.

1053

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 72 об. «Р. Мурчисон(так в оригинале. – М. А.), один из богатейших английских ученых, представлял собой тип англичанина высшего общества, – писал в своих воспоминаниях академик, директор Горного института Н. И. Кокшаров, – он был предупредителен, учтив и крайне деликатен в обращении… Мурчисон, по своим изящным манерам и умению обходиться с людьми, производил на всех приятное впечатление». Воспоминания Николая Ивановича Кокшарова. 1818–1859 гг. // Русская старина. 1890. Т. 66. С. 13. Сэр Родерик Импи Мэрчисон (1792–1871) первоначально делал военную карьеру. В 1808 году он высадился под командованием Веллингтона в Галисии и участвовал в битвах при Ролисе и Вимейру. В 1818 году вступил в Геологическое общество Лондона и проявил себя одним из наиболее активных его членов. В 1840–1845 годах по приглашению Петербургской академии наук вместе с российскими геологами, в том числе А. А. Кейзерлингом и Н. И. Кокшаровым, занимался геологическими изысканиями на Севере Европейской России и Урале (см. главу 2, параграф 4). В 1845 году в соавторстве с А. А. Кейзерлингом и Ф. Э. Вернейлем опубликовал книгу «Геологическое строение Европейской России и хребта Уральского». В 1840 году в Санкт-Петербурге Р. Мэрчисон был представлен Николаю I и с тех пор пользовался расположением и покровительством «северного монарха», как он сам называл российского императора. Воспоминания Николая Ивановича Кокшарова. С. 14. По свидетельству Н. И. Кокшарова, «Мурчисон, с своей стороны, не забыл оказанного ему внимания; в тяжелое для нас время Севастопольской осады он горячо ратовал с теми из своих соотечественников, которые осмеливались в его присутствии относиться неуважительно к нашему государю». Там же. С. 14–15.

1054

Markham C. R. The Lands of Silence. A History of Arctic and Antarctic Exploration. Cambridge, 1921. Сообщение М. К. Сидорова – единственное свидетельство о намерении ГОЛ организовать в 1863 году морскую экспедицию в Сибирь под руководством Аллена Уильяма Юнга. С 1862 по 1864 год Юнг находился далеко как от Англии, так и от Сибири. Он состоял на службе в резерве Королевского флота и пребывал в Китае, где командовал канонерской лодкой и участвовал в подавлении Тайпинского восстания. См.: Barr W. Sir Allen Young and His Arctic Voyages on Board Pandora, 1875 and 1876 // The Journal of the Hakluyt Society. 2019. February. P. 1–39. https://www.hakluyt.com/downloadable_files/Journal/Barr%20Young.pdf (дата обращения 30.03.2025). Автор глубоко признателен научному редактору Александру Евгеньевичу Гончарову за указание на это исследование У. Барра.

1055

Anderson R. The Role of Sealers, Whalers and Aboriginal People in the Exploration of Western Australia’s Southern Ocean frontier // The Great Circle. 2018. Vol. 40. № 2. P. 1–27.

1056

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 50. После этого случая М. К. Сидоров окончательно покинул Сибирь. СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 295. Л. 25.

1057

Лор Э. Российское гражданство: от империи к Советскому Союзу. М., 2017. С. 83–84.

1058

Корандей Ф. С. Сибирский шкаф с английскими травелогами: история тюменских британцев эпохи открытия Северного морского пути и нарративы трансимперской глобализации, 1859–1925 // Ab Imperio. 2017. № 3. С. 27–76.

1059

Быконя Г. Ф., Комлева Е. В., Погребняк А. И. Енисейское купечество в лицах (XVIII – начало XX в.). Новосибирск, 2012. С. 103; Goncharov A. E., Orel I. V. Thames meets the Enisei.

1060

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 61–62.

1061

В 1873 году М. К. Сидоров объяснил Санкт-Петербургской управе благочиния подоплеку этого дела: «В день именин компаньона моего, Николая Ивановича Наттерера, 6 декабря 1863 г., я послал имениннику в подарок бронзовый с ушками жетон, величиною в копейку, вычеканенный во Франции в память битвы 11 июля 1859 г. при Мадженте и Сальферино… Замятнин и Наттерер сочли этот жетон за медаль и т. к., по мнению их, я по закону не имел права награждать Николая Ивановича медалью, то… губернатор сделал распоряжение, чтоб о поступке моем, заключающем в себе будь то бы присвоение не принадлежащей мне власти, было произведено следствие». СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 295. Л. 25 об.

1062

Там же. Л. 25.

1063

Семушин Д. Л. «Поморская торговля»… С. 133, 136.

1064

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 23. Л. 131.

1065

Сидоров М. К. Проект купца Сидорова. С. 18.

1066

Шестаков И. А. Полвека обыкновенной жизни… С. 293.

1067

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 76.

1068

Там же. С. 77.

1069

Там же. С. 79.

1070

РГИА. Ф. 1050. Оп. 1. Д. 9. Л. 5. О судовых промыслах Севера России второй половины XIX века см.: Никулин В. Н. Крестьянские промыслы на Северо-Западе России (вторая половина XIX – начало XX века). СПб., 2017. С. 133–135.

1071

В результате этой поездки выяснилось, что «в Архангельской губернии морские суда имеет, можно сказать, один только Кемский уезд, в Онежском же и Архангельском количество судов до того ничтожно, что едва ли стоит говорить об этом». Сидоров М. К. Север России // Русский вестник. 1866. Т. 63. № 5. С. 120.

1072

РГИА. Ф. 1050. Оп. 1. Д. 9. Л. 5.

1073

Рейнеке М. Ф. Описание города Колы…

1074

Пасецкий В. М. Очарованный надеждой… С. 78.

1075

Максимов С. В. Год на Севере. Т. I. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859. С. 507–508, 515–516.

1076

Максимов С. В. Год на Севере. Т. II. Поездка по северным рекам. СПб., 1859. С. 269.

1077

Несколько слов в пользу морского образования поморов // Морской сборник. 1863. Т. LXIV. № 2. С. 95. Ср.: «Исключительно все поморское население и часть крестьян внутренних деревень – страстные моряки без всяких научных сведений, но с громадной практической опытностью и смелостью. Подобное население составляет драгоценность для развития морской торговли, но им не оказывается никакого пособия, и нищие крестьяне предоставлены своим средствам. Несмотря на это каждый помор стремится выстроить себе шкуну и пуститься в плавание, для этого он употребляет все свои средства, продает из движимости все, что может, входит в долги и, наконец, достигает своей цели, т. е. шкуны, и подобными нищенскими средствами устроился целый коммерческий флот, принадлежащий исключительно архангельским крестьянам и ими управляемый». Качалов Н. А. Записки тайного советника. М., 2012. С. 454.

1078

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 79.

1079

РГИА. Ф. 1050. Оп. 1. Д. 18. Л. 2.

1080

РГИА. Ф. 91. Оп. 1. Д. 334. Л. 404 об.

1081

Несколько слов в пользу морского образования… С. 95.

1082

Brain S. The Christian Environmental Ethic of the Russian Pomor // Eurasian Environments. Nature and Ecology in Imperial Russian and Soviet History. Pittsburgh, 2018. P. 195–197.

1083

Lajus J. Experts on Unknown Waters. Environmental Risk, Fisheries Science and Local Knowledge in the Russian North // Eurasian Environments. Nature and Ecology in Imperial Russian and Soviet History. P. 208–209.

1084

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 72 об.

1085

Сидоров М. К. Труды. С. 28.

1086

РГИА. Ф. 1050. Оп. 1. Д. 6. Л. 1.

1087

Беляев Д. П. Архипелаги акватории Баренцева моря: история освоения и изучения (вторая половина XIX – первая треть XX вв.). Мурманск, 2010. С. 42, 47.

1088

Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1988. С. 230–231. В это же самое время популярное издание сообщало: «Ледовитое море, негостеприимное и вечно покрытое льдами, то плавающими, то неподвижными, не может иметь никакого торгового значения. Редко ладья или баркас промышленника, являющегося в апреле, оживят это пустынное море, покрытое „торосами“ (груды льда) и „стамухами“ (раздробленный лед), образовавшимися от льдин, которые столкнувшись, раздробляются со страшным шумом, визгом и грохотом». Сергеев А. Географические очерки. С. 11.

1089

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 100.

1090

О плавании русских моряков на шхуне «Утренняя заря» от Вардэ до Петербурга (Сообщение М. К. Сидорова СПб. Отделению Общества содействия рус. тор. мореходству, 22 ноября [1877 г.]) // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 160.

1091

Finmarksposten (Hammerfest). 1868. December 6.

1092

Свен Фойн (1809–1894) – знаменитый норвежский китобой, судовладелец и промышленник, изобретатель гарпунной пушки и конструктор первого китобойного пароходного судна. Tonnessen J. N., Johnsen A. O. The History of Modern Whaling / Transl. from the Norwegian by R. I. Christophersen. Berkeley, 1982.

1093

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 95–98, 128.

1094

Георгий Данилович Кубитович (Корибут-Кубитович) (1831–1872). Согласно воспоминаниям Е. В. Дягилевой, Г. Д. Корибут-Кубитович «был капитан Генерального штаба, высокий, худой, с длинными баками, небрежно одетый. Состоянья он не имел, но происхожденья был отличного, так как Корибуты ведут свою родословную, если не ошибаюсь, от литовских королей. Он был очень способен, умен, с оттенком сарказма в уме, и веселого характера». Дягилева Е. Семейная запись о Дягилевых. СПб.; Пермь, 1998. С. 33.

1095

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 72–73.

1096

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 99.

1097

Возможно, пароход носил другое название: Isbjørn. – Прим. науч. ред.

1098

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 97–98.

1099

Egorov E. V. The Russian Empire Meets Scandinavianism: Imperial Visions, Communication Channels, and Practices of Rule, 1843–1864. PhD Dissertation (St. Petersburg & Turin, 2023).

1100

Воспоминания Николая Ивановича Кокшарова. С. 8–9.

1101

Пасецкий В. М. Нильс Адольф Эрик Норденшельд. С. 28, 52.

1102

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 146.

1103

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 143.

1104

46837. 10 марта 1869 г. Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета: О предоставлении товариществу для промышленных и торговых предприятий по рекам Оби и Енисею и по берегам Ледовитого океана некоторых льгот и привилегий // ПСЗРИ. Собр. 2. Т. 44. СПб., 1873. С. 219–220.

1105

Там же.

1106

М. К. Сидоров пытался, но безуспешно, исходатайствовать себе «право пользоваться в местностях, состоящих по системе реки Печоры со всеми ее притоками в течение 20 лет, считая с 15 ноября 1874 г. всеми теми промышленными и торговыми льготами, которые предоставлены Корибуту-Кубитовичу и Сидорову на основании мнения Государственного Совета, высочайше утвержденного 10 марта 1869 года по системе рек Оби и Енисея». СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 67 об. Напомним, что 15 ноября 1874 года истекал срок привилегии, предоставленной «лесному товариществу» П. И. Крузенштерна и В. Н. Латкина Высочайше утвержденным мнением Государственного совета 5 ноября 1862 года. Таким образом М. К. Сидоров рассчитывал получить «исключительные права» на эксплуатацию природных ресурсов по обе стороны Уральского хребта.

1107

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 100–102.

1108

Нильсен Й. П., Тевлина В. В. Михаил Константинович Сидоров и роль норвежцев в освоении Северного морского пути в Сибирь // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 130. Норвежцы сделались настоящими хозяевами в этих местах, которые они называли «Восточными льдами». Там же.

1109

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 101.

1110

Johnson H. The Life and Voyages of Joseph Wiggins, F. R. G. S.: Modern Discoverer of the Kara Sea Route to Siberia Based on his Journals and Letters. L., 1907. P. 23.

1111

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 73.

1112

См.: Нильсен Й. П. «A touch of frost»: северонорвежские полярные шхуны в русских водах (1867–1911) // Европейский Север в судьбе России. XX век. Мурманск, 2006. С. 46–59.

1113

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 351. Л. 12, 73.

1114

Armstrong T. The Northern Sea Route. P. 3.

1115

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 74–74 об.

1116

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 101.

1117

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 71.

1118

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 72 об.

1119

По поводу открытия морского пути. С. 164–165.

1120

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 222. Л. 1 об.

1121

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 116.

1122

Поездка Сидорова из С.-Петербурга в Северный океан в лете 1869 года // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 54.

1123

Finmarksposten (Hammerfest). 3 August 1869.

1124

Поездка Сидорова. С. 54.

1125

Там же. С. 55. По свидетельству М. К. Сидорова, доставленный по его заказу на Печору английским пароходом «Софольк» (Suffolk) уголь для дальнейшего плавания парохода «Георгий» в Ледовитый океан оказался крайне низкого качества. Там же.

1126

Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1988. С. 231.

1127

Сидоров. О необходимости оградить. С. 40–53.

1128

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 113.

1129

Там же. «Диана» была полярным судном шотландского исследователя Джеймса Ламонта. — Прим. науч. ред.

1130

Подробнее см.: Гончаров А. Е. Северный морской путь: коммерческие экспедиции. Красноярск, 2016.

1131

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 115; Johnson H. The life and voyages of Joseph Wiggins. P. 48–50. Подробнее см.: Гончаров А. Е. О шведской экспедиции на Енисей в 1876 г. // Известия Томского политехнического университета. 2014. № 6. С. 74–86.

1132

Johnson H. The life and voyages of Joseph Wiggins. P. 23, 59–61. По свидетельству Дж. Виггинса, контр-адмирал В. А. Глазенап изъявил желание отправиться в плавание вместе с ним, но начальство не отпустило его. Ibid.

1133

Ibid. P. 23, 69–70. Подробнее см.: Goncharov A. E., Orel I. V. Thames Meets the Enisei.

1134

Nielsen J.-P., Goncharov A.Ye., Krasnikova O. A. The Opening Up of the Northern Sea Route to Siberia (Mid Nineteenth Century until 1917) // From Northeast Passage to Northern Sea Route. A History of the Waterway North of Eurasia / Ed. by J. P. Nielsen and E. Okhuizen. Boston and Leiden, 2022. P. 204–205.

1135

Гончаров А. Е. О шведской экспедиции… С. 74–86; Вуколов Н. Н. Экспедиция А. Э. Норденшельда и ее русский спонсор // Северная Европа: проблемы истории: Сб. ст. / Отв. ред. О. В. Чернышева, А. А. Комаров. М., 2011. С. 52–74.

1136

Дальманн Д. Торговое судоходство за Полярным кругом во второй половине XIX в. // Отечественная история. 2001. № 5. С. 22. Подробнее см.: Сибирь. С. 250–270.

1137

Норденшельд А. Э. Экспедиция к устьям Енисея в 1875 и 1876 гг. со статьей адъюнкт-профессора зоологии Упсальского университета Г. Тэля о плавании его по Енисею в 1876 г. СПб., 1880.

1138

Подробнее см.: Гончаров А. Е. Северный морской путь: коммерческие экспедиции. Красноярск, 2016.

1139

См.: Ус Л. Б. Международные научные связи Сибири (конец XIX – начало XX в.). Новосибирск, 2005. С. 57–62.

1140

Об исследовании реки Ишим в отношении судоходства // Тобольские губернские ведомости. 1875. 29 ноября. № 48. Часть неофициальная. С. 3. Две недели спустя эта же газета с большим воодушевлением процитировала слова профессора А. Э. Норденшельда: «Я уверен, что мне удалось открыть новый торговый путь». Еще несколько слов о шведской полярной экспедиции г. профессора Норденшельда // Тобольские губернские ведомости. 1875. 13 декабря. № 50. Часть неофициальная. С. 4.

1141

Цит. по: Пасецкий В. М. Нильс Адольф Эрик Норденшельд. С. 126.

1142

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 351. Л. 15.

1143

О торговых сношениях Сибири, морским путем, с иностранными портами. СПб., 1879. С. 1.

1144

Автор выражает глубокую признательность научному редактору Александру Евгеньевичу Гончарову за прояснение обстоятельств экспедиции Дж. Виггинса 1876 года. Подробнее об этом предприятии см.: Johnson H. The Life and Voyages of Joseph Wiggins. P. 138–152; Гончаров А. Е. О шведской экспедиции… С. 74–86; Goncharov A. E., Orel I. V. Thames Meets the Enisei; Nielsen J.-P., Goncharov A. Ye., Krasnikova O. A. The Opening Up of the Northern Sea Route… P. 201–205.

1145

О торговых сношениях Сибири… С. 1–2.

1146

Johnson H. The Life and Voyages of Joseph Wiggins. P. 138–152.

1147

Элерц А. А. Описание плавания экспедиции барона Л. Кноп и Ко к устью реки Енисея в 1878 г. СПб., 1879; Barr W. German Paddle-steamers on the Yenisey 1878–84 // The Journal of the Hakluyt Society. 2014. August. P. 1–38. https://www.hakluyt.com/downloadable_files/Journal/Barr_Yenisey.pdf (дата обращения 30.03.2025); Медников Д. М., Гончаров А. Е., Карелин Н. М. «Замечательное» арктическое предприятие: о деятельности компании барона Людвига Кнопа по развитию торговли по Северному морскому пути (1878–1884) // Клио. 2017. № 1 (121). С. 176–183.

1148

Barr W., Krause R., Pawlik P.-M. Chukchi Sea, Southern Ocean, Kara Sea: The Polar Voyages of Captain Eduard Dallmann, Whaler, Trader, Explorer 1830–96 // Polar Record. 2004. № 40 (212). P. 1–18.

1149

Гаврилова Н. И. Покинувшие Сибирь. Территориальная мобильность иркутского купечества во второй пол. XIX – нач. XX в.: социокультурные аспекты (к постановке проблемы) // Известия Иркутского государственного университета. Серия: История. 2016. Т. 18. С. 39–48.

1150

Яковлев П. В. Описание празднования юбилея 25-летней коммерческой деятельности в Москве Александра Константиновича Трапезникова 3-го ноября 1885 года. М., 1886. С. 10.

1151

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 150; Мошкин А. Н., Белоножко Е. П. Некоторые вопросы возникновения Общества для содействия русской промышленности и торговли (ОДСРПиТ) во второй половине XIX в. // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: История. Политология. 2011. № 13 (108). С. 134–139.

1152

Шавров Н. А. Несколько данных… С. 9.

1153

Котов А. Э. М. Н. Катков о проблемах российского водного транспорта // Вестник государственного университета морского и речного флота им. адмирала С. О. Макарова. 2010. № 1 (5). С. 183–190.

1154

Зуев А. В. Проблемы подготовки кадров морского торгового флота во второй половине XIX века // Известия РГПУ им. А. И. Герцена. 2012. № 149. С. 7–8.

1155

Герасимов И., Глебов С., Кусбер Я., Могильнер М., Семенов А. Новая имперская история. C. 19–52.

1156

Зуев А. В. Проблемы подготовки кадров… С. 13.

1157

Вальдемар Х. М. Защита настоящей системы наших мореходных школ. М., 1877.

1158

Сообщение Д. И. Шваненберга о плавании его к Енисейскому заливу в 1876 г. на клипере «Северное Сияние» // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 104.

1159

Johnson H. The Life and Voyages of Joseph Wiggins. P. 70.

1160

О снаряжении экспедиции под начальством капитана Виггинса в устья сибирских рек для торговли и для исследования Обского и Енисейского заливов (Доклад М. Сидорова Комитету Общества содействия русской промышленности и торговле, 26 ноября 1875 г.) // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 85.

1161

Anchor. Горе-моряки // Морская газета «Яхта». 1877. 15 января. № 3. С. 12.

1162

О снаряжении экспедиции под начальством капитана Виггинса. С. 85–86.

1163

О значении для России последних северных экспедиций. С. 190.

1164

О вызове русских шкиперов для плавания из Печоры в Енисей и обратно (Сообщение М. К. Сидорова, читанное в заседании С. П. Отделения Общества содействия мореходству 1 февраля 1877 г.) // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 123.

1165

Там же. С. 121.

1166

О снаряжении экспедиции под начальством капитана Виггинса. С. 86.

1167

О снаряжении экспедиции под начальством капитана Виггинса. С. 86.

1168

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 351. Л. 3 об. Клипер-бот «Северное Сияние» был построен из леса, приготовленного для архангельского капитана Смирнова. Сообщение Д. И. Шваненберга. С. 104. В литературе «Северное сияние» именуется также шхуной или клипером. Стоимость постройки и снаряжения клипер-бота «Северное сияние» 200 рублей. Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 194–195.

1169

О русском торговом мореходстве. С. 128.

1170

Там же. С. 125–126.

1171

Жилинский А. А. Россия на севере. С. 64.

1172

Кубочкин С. Н. Тычковка, Сараи, Потаскуй… Из истории тюменских окраин XIX – начала XX вв. Тюмень, 2004. С. 121–123.

1173

Протокол заседания правления общества 16 января 1881 г. // Известия Императорского Общества для содействия русскому торговому мореходству. Вып. Х. Протоколы заседаний Правления Общества и Общего собрания за 1881 год. М., 1882. С. 3. Шведские шкиперы, в свою очередь, жаловались на А. М. Сибирякова, который сам отправлялся в плавания на зафрахтованных им кораблях и желал сам всем распоряжаться. Дальманн Д. Торговое судоходство. С. 28.

1174

О русском торговом мореходстве. Ч. 2. С. 126. При другом упоминании матроса Кузика М. К. Сидоров назвал его «чухонцем». О плавании русских моряков. С. 155.

1175

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 56.

1176

Там же. Д. 351. Л. 3–3 об.

1177

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 351. Л. 5–6.

1178

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 351. Л. 1–8.

1179

Столь же безуспешно в ноябре 1876 года, два года спустя после истечения срока действия дарованных ему привилегий, М. К. Сидоров просил министра финансов М. Х. Рейтерна снять секвестр с товаров капитана Дж. Виггинса, доставленных им на Енисей «по поручению Сидорова, на основании дарованной ему привилегии, в том внимании, что капитан Виггинс по приглашению Сидорова снарядил морскую экспедицию еще в 1873 г.». СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 295. Л. 32.

1180

Гончаров А. Е. Где ты, «Северное сияние»? Поиски полярного судна Д. И. Шваненберга и история картографирования дельты Енисея во второй половине XIX в. // Вестник Омского университета. Серия «Исторические науки». 2018. № 3 (19). С. 152–167.

1181

Об английском пароходе «Темза» и русском клипере «Северное Сияние», зимовавших в низовьях Енисея на 1877 год, и о вновь построенной в 1877 году в г. Енисейск шхуне «Заря» (Сообщение М. К. Сидорова, читанное в С. П. Отделении Общества содействия р. т. мореходству 25 октября 1877 г.) // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 135.

1182

Плоскодонная баржа «Ибис» была построена в Енисейске П. А. Бойлингом для доставки товаров А. Э. Норденшельда в 1876 году. Однако за ненадобностью она была продана британскому промышленнику и орнитологу Генри Сибому, который использовал ее для сбора образцов енисейской фауны. После гибели «Темзы» судно было передано Дж. Виггинсу. Английский капитан спустился на нем к устью Енисея до его притока Гольчиха, откуда он рассчитывал дойти до устья Оби, чтобы ожидать там прибытия английского судна. Johnson H. The Life and Voyages of Joseph Wiggins. P. 147–148. На Гольчихе, после долгих споров и торгов, Д. И. Шваненберг купил у Сибома судно (без расписки), а у Дж. Виггинса – такелаж и парусную оснастку. Оплатить последние должен был М. К. Сидоров, однако Дж. Виггинс смог вытребовать с него оплату только после долгого судебного разбирательства. Сибом, поверивший Д. И. Шваненбергу на слово, так никаких денег за «Ибис» и не получил. Автор признателен за эти сведения своему научному редактору Александру Евгеньевичу Гончарову. Подробнее см.: Goncharov A. E., Orel I. V. Thames Meets the Enisei.

1183

В полярных льдах (Записка кап. Д. Шваненберга) // Сборник морских статей и рассказов (ежемесячное приложение к морской газете «Яхта»). 1877. № 12. С. 507–517.

1184

Хроника // Морская газета «Яхта». 1877. 26 ноября. С. 2. По другим данным, на шхуне было четыре собаки – юракские (самоедские) лайки. Прием в С.-Петербурге шкуны «Утренняя заря» и ее неустрашимой команды в 1877 году // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 256.

1185

Цит. по: Морская газета «Яхта». 1877. 10 сентября. № 36. С. 2.

1186

Цит. по: О плавании русских моряков. С. 156. «Граф Алексей Евграфович Камаровский получил хорошее образование. По завершении обучения в пансионате профессора М. П. Погодина он окончил Санкт-Петербургский университет. Затем состоял на государственной службе, но карьеры здесь себе не сделал. Не принесла ему большого успеха и его деятельность в хозяйственной сфере. Более того, в конечном итоге Алексей Евграфович совершенно разорился и оказался безнадежным должником». Томсинов В. А. Христианская доктрина международного права в творчестве Л. А. Камаровского // Вестник Московского государственного университета. Серия 11. Право. 2019. № 3. С. 44.

1187

АВПРИ. Ф. 155. Оп. 445. Д. 8. Л. 35–35 об.

1188

О плавании русских моряков. С. 157.

1189

Там же. С. 154–155, 158. А. И. Цыбуленко был ссыльнопоселенцем, бывшим военным писарем в Саратове, сосланным в Сибирь за оскорбление своего начальника. Хроника // Морская газета «Яхта». 1877. 26 ноября. С. 2. Д. И. Шваненберг нанял его в Гольчихи перед самым выходом «Утренней зари» в море. «Не найдя желающих из русских и инородцев плыть морем, особенно во время лова рыбы, – сообщал Д. И. Шваненберг, – я решился взять матросом поселенца Цыбуленко, чтобы заменить его самоедами в Байдаратской губе». См.: О плавании шхуны «Утренняя заря» из Енисея через Карское море и Северный океан до Вардэ (Сообщение шкипера Шваненберга) // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 150. Не найдя в дальнейшем А. И. Цыбуленко никакой замены, Д. И. Шваненберг «поплыл с ним далее, так как без него было бы еще более затруднений пуститься в дальнейший путь через Ледовитый океан». Своею смелостью и поведением Цыбуленко «заслужил от капитана полное одобрение». См.: О плавании русских моряков. С. 156. После ареста в Кронштадте А. И. Цыбуленко Санкт-Петербургское отделение ОДСРТМ просило министра внутренних дел А. Е. Тимашева ходатайствовать перед императором о помиловании А. И. Цыбуленко. Там же. С. 159. А. И. Цыбуленко был «всемилостивейше помилован». Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 200. Подробнее о деле А. И. Цыбуленко и его значении для переосмысления общественным сознанием образа Сибири см.: Beer D. The Exile, the Patron, and the Pardon: The Voyage of the Dawn (1877) and the Politics of Punishment in an Age of Nationalism and Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2013. Vol. 14. № 1. P. 5–30.

1190

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 351. Л. 12.

1191

АВПРИ. Ф. 155. Оп. 445. Д. 8. Л. 35.

1192

Хроника // Морская газета «Яхта». 1877. 17 декабря. С. 2.

1193

О плавании русских моряков. С. 154–155.

1194

Там же.

1195

Хроника // Морская газета «Яхта». 1877. 17 декабря. С. 2.

1196

О плавании шхуны «Утренняя заря». С. 146.

1197

Хроника // Морская газета «Яхта». 1877. 17 декабря. С. 2.

1198

Хроника // Морская газета «Яхта». 1877. 26 ноября. С. 2.

1199

Хроника // Морская газета «Яхта». 1877. 10 декабря. С. 2. Санкт-Петербургский речной яхт-клуб преподнес Д. И. Шваненбергу подарки «в виде белых медведей на плавающих льдинах, сделанных из серебра и хрусталя… и золотых бокалов, вмещающих в себя целые бутылки шампанского». Хроника // Морская газета «Яхта». 1877. 17 декабря. С. 2.

1200

27 ноября М. К. Сидоров дал большой обед в честь экипажа «Утренней зари». «Обед состоял почти исключительно из рыбных блюд, – сообщал корреспондент петербургской газеты. – Тут были норвежские сельди, омули, нерпа, чирпа, треска и оленьи языки. Некоторые блюда были так хороши, что, когда их подносили гостям, те отмахивались, зажимая свои носы». И все же праздник удался, он завершился концертом и плясками, в которых «отличился бывший писарь, потом ссыльнопоселенец и наконец кок на Заре – Цибуленко». Хроника // Морская газета «Яхта». 1877. 3 декабря. С. 2.

1201

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 351. Л. 9.

1202

Обед… С. 259. Н. А. Качалов высоко ценил М. К. Сидорова. В своем губернаторском отчете за 1869 год он отметил, что «Сидоров своими предприятиями на Севере сделал громаднейшую услугу государству». СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 41. Л. 26 об. Интересно, что при этом в своих 900-страничных воспоминаниях Н. А. Качалов не обмолвился о М. К. Сидорове ни единым словом. Качалов Н. А. Записки. В ноябре 1877 года «для оживления морской торговли Сибири с Европой» М. К. Сидоров предложил соединить бассейны Енисея и Оби двумя каналами: «Первый… должен идти под 70° с. ш., направляясь из Обского залива на запад от устьев реки Зеленой и Оби к устью реки Мутной или Юрубея в байдаратскую губу. Второй канал примет направление на восток от Тазовской губы из устья реки Алеи вверх к вершинам рек Талаты и Яры, впадающих в реку Енисей». Из всех прожектов М. К. Сидорова этот был, пожалуй, наименее реалистичным. Подменяя возможности желаниями, М. К. Сидоров рисовал захватывающие картины подъема Сибири в торговом и промышленном отношении. Сидоров М. К. О проектах каналов в Сибири. СПб., 1878; Меры к развитию морской торговли Сибири с Европой // Тобольские губернские ведомости. 1877. 3 декабря. № 49. С. 3. Но результаты двух исследовательских экспедиций 1876 года – Отто Финша, Альфреда Брема и К. фон Вальдбурга-Цейля, организованной Бременским полярным союзом при финансовой поддержке А. М. Сибирякова, и Матвеева и Орлова, организованной ОДСРТМ, – поставили крест на этом прожекте: он был признан неосуществимым из-за геологических особенностей местности. Дальманн Д. Торговое судоходство. С. 25.

1203

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 351. Л. 10. Штурманы А. Г. Нумелин и Э. Мейвальд получили по золотой медали с надписью «за полезное» для ношения на шее на Аннинской ленте, матросы Кузик и А. И. Цыбуленко – серебряные медали с надписью «За усердие» для ношения на груди на Станиславской ленте. Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 200.

1204

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 295. Л. 19.

1205

Там же. Л. 24.

1206

Там же. Л. 18 об. Чин действительного статского советника относился к 4-му классу Табели о рангах и давал право на потомственное дворянство. Соответствовал чинам генерал-майора в армии и контр-адмирала во флоте. На момент составления ходатайства Санкт-Петербургским отделением ОДСРТМ М. К. Сидоров имел чин коллежского советника, относящийся к 6-му классу в Табели о рангах и соответствующий чинам армейского полковника и флотского капитана 1-го ранга. Санкт-Петербургское отделение ОДСРТМ избрало Д. И. Шваненберга, А. Г. Нумелина и Э. Мейвальтда пожизненными членами ОДСРТМ, а матросам Кузику и А. И. Цыбуленко подарило «по часам с портретом Государя Императора на память о плавании, которое они совершили на первом русском судне „Утренняя заря“ из Енисея на Неву в 1877 году». СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 351. Л. 7; Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 199.

1207

Обед виновнику прихода шхуны «Утренняя заря» из Енисея в Петербург М. К. Сидорову и его помощникам, 29 февраля 1878 года // Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 2. С. 265.

1208

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 351. Л. 12 об.

1209

Там же. Л. 15.

1210

Еще несколько слов о шведской полярной экспедиции… С. 4.

1211

Johnson H. The Life and Voyages of Joseph Wiggins. P. 130.

1212

О Л. М. Кнопе см., например: Медников Д. М., Гончаров А. Е., Карелин Н. М. «Замечательное» арктическое предприятие: о деятельности компании барона Людвига Кнопа по развитию торговли по Северному морскому пути (1878–1884) // Клио. 2017. № 1. С. 176–183. – Прим. науч. ред.

1213

Taylor G. R. The Transportation Revolution, 1815–1860. N. Y., 1951; Bagwell P. The Transport Revolution from 1770. L., 1974.

1214

По мнению генерал-губернатора Западной Сибири А. О. Дюгамеля (занимал должность в 1861–1866 годах), возникновение пароходства на Енисее было непосредственно связано с деятельностью М. К. Сидорова: «Требование на вывозку [открытого М. К. Сидоровым] графита из Туруханского края возбудило вопрос об учреждении пароходства по Енисею и в видах перевозки его составилась из енисейских купцов компания, которая в 1863 году завела два парохода; первое действие их было обеспечено грузами графита и отдачею одного из них в аренду Сидорову. Неизбежным последствием пароходства по Енисею было оживление края, увеличение в нем рыбного промысла и доступность его для рабочего и промышленного населения всей Енисейской губернии». См.: Извлечение из представления генерал-губернатора Западной Сибири А. И. Дюгамеля. С. 1. С открытием М. К. Сидоровым «графитовых залежей» оживление местной промышленности связывал и енисейский краевед, общественный деятель и просветитель Александр Игнатьевич Кытманов (1858–1910). См.: Катымановъ А. И. Краткая лътопись Енисейскаго уъзда и Туруханскаго края Енисейской губернiи 1594–1893 годъ. Красноярск, 2016. С. 392.

1215

Зиновьев В. П. (отв. ред.) Очерки истории освоения и изучения Северной Азии. Томск, 2019. С. 104.

1216

Гулишамбаров С. И. Торговля, промышленность и пути сообщения в Сибири. СПб., 1893. С. 9; Кочнев П. Ф. Жизнь на большой реке. Записки сибирского приказчика. Новосибирск, 2006. С. 174.

1217

Слезкин Ю. Арктические зеркала. С. 82.

1218

Разные известия // Тобольские губернские ведомости. 1872. № 3. Часть неофициальная. С. 17.

1219

О наложении секвестра на имущество пароходного товарищества «Заря» // Тобольские губернские ведомости. 1874. № 1. Часть официальная. С. 2.

1220

О русском торговом мореходстве. Ч. 2. С. 128.

1221

Записки Западно-Сибирского отдела Императорского русского географического общества. Омск, 1879. С. 16.

1222

Там же. С. 8. 25 февраля 1879 года прошедшее в Ирбите собрание крупных пароходовладельцев и промышленников Урала и Западной Сибири поддержало идею развития торговли по северным морям. Комлева Е. В. К истории освоения Северного морского пути: собрание пароходовладельцев в Ирбите 25 февраля 1879 г. // Северные архивы и экспедиции. 2020. Т. 4. № 4. С. 52–63.

1223

Кушелевский Ю. И. Путевые записки. С. 24.

1224

Там же. С. 22–23.

1225

Даль Х. Описание двух экспедиций в реку Обь в 1876 и 1877 годах. М., 1877. С. 18.

1226

Там же. С. 18; Финш О., Брем А. Э. Путешествие в Западную Сибирь. М., 1882. С. 347.

1227

Даль Х. Описание двух экспедиций… С. 18.

1228

Кушелевский Ю. И. Путевые записки. С. 26–27. М. К. Сидоров сообщал, что в 1864 году «шхуною этой [„Таз“] управляли преимущественно кочующие инородцы и они своею находчивостью спасли ее во время шторма от погибели». Сидоров М. К. Труды. С. 69.

1229

Сидоров М. К. Проект купца Сидорова. С. 38.

1230

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 79.

1231

Там же. С. 241.

1232

Там же. С. 154–155.

1233

О плавании шхуны «Утренняя заря». С. 150.

1234

Кушелевский Ю. И. Путевые записки. С. 27.

1235

РГИА. Ф. 1050. Оп. 1. Д. 5. Л. 5.

1236

Комлева Е. В. «С глубочайшем почтением и совершеннейшею преданностию»: из переписки купца М. К. Сидорова с первым епископом Енисейским и Красноярским Никодимом (Казанцевым) (1860-е гг.) // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2023. Вып. 114. С. 156–174.

1237

Фрейдин И. Л. Михаил Константинович Сидоров. С. 248–264.

1238

Цит. по: Комлева Е. В. «Я вознамерился составить духовное завещание»… С. 272.

1239

Дальманн Д. Торговое судоходство. С. 28–29.

1240

Гончаров А. Е. Кто же все-таки виноват в гибели «Царицы»? М. К. Сидоров и экспедиция 1878 года на Енисей // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 66.

1241

Комлева Е. В. «Сибирский канал»: проект красноярского купца М. К. Сидорова по соединению низовьев Оби и Енисея (1870-е годы) // Исторический курьер. 2022. № 3 (23). С. 137–163.

1242

Ламин В. А. Ключи к двум океанам. Хабаровск, 1981; Повод Н. А. Дорогой Сибирякова // Материалы второй Югорской полевой биеннале. Ханты-Мансийск, 2008. С. 187–195.

1243

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. VII.

1244

Письмо М. К. Сидорова Г. Шлиману. 2 марта 1880 г. // Богданов И. А. Петербургская фамилия. С. 79.

1245

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 77. Л. 13.

1246

Там же. Оп. 1. Д. 295. Л. 6.

1247

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 295. Л. 5–6.

1248

Там же. Л. 18–19.

1249

Нос А. [Михаил Константинович Сидоров]. С. XII.

1250

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 1. Л. 2–5, 10, 29.

1251

Автор выражает признательность врачу-психиатру Ирине Александровне Кассовиц (Мясниковой) за консультацию по этому вопросу.

1252

Ганнушкин П. Б. Клиника психопатий, их статика, динамика, систематика. М., 1933; Кормушкин А. П. Акцентуированные личности в политике. СПб., 2000; Lobaczewski A. Political Ponerology: A Science on the Nature of Evil Adjusted for Political Purposes. Grande Prairie, 2006.

1253

АВПРИ. Ф. 155. Оп. 445. Д. 4. Л. 1–1 об.

1254

Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени / Пер. с англ. А. А. Васильева, С. Е. Федорова, А. П. Шурбелева. СПб., 2018. С. 234.

1255

ГААО. Ф. 1. Оп. 5. Д. 981. Л. 4–5.

1256

Беляев Д. П. Архипелаги… С. 47–48.

1257

Макарычев А. С. Концепты центра и периферии в политической регионалистике: возможности пост-структуралистской деконструкции // Псковский регионологический журнал. 2006. № 2. С. 22–27.

1258

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. СПб., 1871. С. 291–292.

1259

В отличие от поморов, выход которым в Северный Ледовитый океан до конца мая или начала июня преграждали льды Белого моря, норвежские промысловики выходили из незамерзающих гаваней Северной Норвегии и по открытой воде вдоль Мурмана достигали охотничьих угодий у горла Белого моря уже к концу апреля или началу мая. Оттуда они отправлялись на Новую Землю и в Карское море. Нильсен Й. П., Тевлина В. В. Михаил Константинович Сидоров… С. 130.

1260

Беляев Д. П. Архипелаги… С. 42, 47.

1261

Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1988. С. 230–231.

1262

Огородников С. Ф. Очерк истории… С. 296–297.

1263

Долинский В. Л. О судостроении. С. 40–41.

1264

Колмогоров Г. В. О морской торговле Сибири прямо с Западною Европою // Северная пчела. 1857. 5 декабря. № 268. С. 1267; Колмогоров Г. В. О морской торговле Сибири прямо с Западною Европою // Северная пчела. 1857. 7 декабря. № 269. С. 1272.

1265

Максимов С. В. Год на Севере. Т. I. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859; Максимов С. В. Год на Севере. Т. 2. Поездка по северным рекам. СПб., 1859.

1266

НИОР РГБ. Ф. 120. Папка 25. Ед. хр. 3. Л. 105.

1267

Долинский В. Л. О судостроении. С. 40.

1268

Перевалова Е. В. Проблемы Русского Севера на страницах изданий М. Н. Каткова // Журналистский ежегодник. 2017. № 6. С. 43–49.

1269

Перевалова Е. В. Вокруг М. Н. Каткова: авторы и сотрудники «Русского вестника» и «Московских ведомостей». М., 2019. С. 135.

1270

НИОР РГБ. Ф. 120. Папка 25. Ед. хр. 3. Л. 102–103.

1271

Сидоров М. К. Север России // Русский вестник. 1866. Т. 63. № 6. С. 697–741; Сидоров М. К. Север России // Русский вестник. 1866. Т. 63. № 5. С. 88–124. Интересно заметить, что в предыдущем номере «Русского вестника», том 63, номер 5, под заголовком «1805 г. Часть вторая. Война» были опубликованы главы романа Л. Н. Толстого «Война и мир», а статья М. К. Сидорова «Север России» вышла в журнале под одной обложкой с романом Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание». Таким образом М. К. Сидоров оказался в тесном соседстве с двумя крупнейшими русскими писателями.

1272

Фуссо С. Катков. Издатель Тургенева, Достоевского и Толстого / Пер. с англ. В. Полищук. СПб., 2023. С. 12–13.

1273

Покок Д. Г. А. The State of the Art… С. 159.

1274

Сидоров М. К. Труды. С. 301–321.

1275

Первое собрание III Отделения ИВЭО по вопросу «О Севере России» под председательством С. С. Лашкарева 12 марта 1867 г. // Беседы о Севере России в 3 Отделении Императорского Вольного экономического общества по докладам: В. Л. Долинского (1, 4, 5 и 6-й); В. Н. Латкина (2-й) и М. К. Сидорова (3-й). СПб., 1867. С. 1; Содействие русской торговле и промышленности. 17 января 1868 г. № 13. С. 2.

1276

РГИА. Ф. 91. Оп. 1. Д. 317. Л. 209.

1277

Зенов П. М. Памяти архангельского гражданина. С. 10.

1278

Долинский В. Л. О судостроении. С. 2.

1279

Приведем для сравнения типичное описание Севера Европейской России из популярного издания того же времени: «Обширный, но почти безлюдный Север Европейской России… край, превышающий величиною своею все первоклассные государства Западной Европы, имеет жителей вдвое меньше, чем Париж… Побережья океана и Белого моря представляют картину неутешительную. Зима тянется здесь девять месяцев, и природа, только что оживши в мае, в августе опять увядает, по случаю наступивших холодов». Сергеев А. Географические очерки. С. 3, 7.

1280

Три царства природы – это флора, фауна и полезные ископаемые. См., например: Григорьев В. В. Три царства природы: Сист. – описат. курс естеств. истории (зоология, ботаника, минералогия). М., 1872. О производстве знания в Российской империи XIX века см.: Whittaker C. H. The Origins of Modern Russian Education: An Intellectual Biography of Count Sergei Uvarov, 1786–1855. DeKalb, IL, 1984; Gordin M. A Well-Ordered Thing: Dmitrii Mendeleev and the Shadow of the Periodic Table. Princeton, 2019.

1281

Сидоров М. К. Север России // Русский вестник. 1866. Т. 63. № 6. С. 717–718.

1282

РГИА. Ф. 1050. Оп. 1. Д. 9. Л. 2 об. В одних случаях закрывая доступ к естественным богатствам края для местного населения (в 1865 году Архангельская палата государственных имуществ под угрозой привлечения к суду запретила крестьянам добывать горючий сланец, который те использовали для «смазания колес у своих телег». Там же), в других – губернские власти при помощи административного ресурса перехватывали предпринимательские проекты (в 1867 году архангельский губернатор С. П. Гагарин добился отзыва у Сидорова, данного ему Министерством государственных имуществ, разрешения на изыскание нефти на Печоре с тем, чтобы организовать собственную изыскательную партию. Там же. Л. 1 об.).

1283

Латкин В. Н. О наших промышленных делах. С. 55.

1284

Там же. С. 86, 89–90.

1285

РГИА. Ф. 91. Оп. 1. Д. 334. Л. 392. В 1850-х годах в российской публицистике появилось целое течение, занимавшееся прославлением природных богатств северных окраин страны. Интересно, что местные авторы, также обращавшие внимание на экономический потенциал северных территорий, вместе с тем возмущались явными преувеличениями со стороны столичных очеркистов. «Спору нет, любовь к родине похвальна… но зачем же поэзию мешать с истиной, зачем грезы передавать за действительность и вводить в обман», – писали «Тобольские губернские ведомости» о статьях Г. В. Колмогорова. В. И. Несколько слов об описателях Сибири… С. 260. Позже критический разбор публикаций центральной печати о местных делах стал отдельным жанром региональной прессы.

1286

Николай Яковлевич Данилевский (1822–1885) с 1857 года служил в Департаменте сельского хозяйства Министерства государственных имуществ, был участником более десяти научных экспедиций и комиссий для исследования рыболовства на Волге и в Каспийском море (1853), «Белом и Ледовитом морях» (1858–1861 и 1870–1871), Псковском и Чудском озерах (1862), Днепре, Дунае, Черном и Азовском морях (1863–1867) и был признанным экспертом в области рыбного хозяйства, членом совета министра государственных имуществ. Страхов Н. Н. Жизнь и труды Н. Я. Данилевского // Страхов Н. Н. Борьба с Западом. М., 2010. С. 363–382.

1287

Меры Правительства для обеспечения народного продовольствия на крайнем севере Империи // Правительственный вестник. 1869. 12 (24) июня. № 125. С. 3.

1288

Сидоров М. К. Труды. С. 126.

1289

Долинский В. Л. О судостроении. С. 2.

1290

Нос А. [Михаил Константинович Сидоров]. С. V.

1291

Сидоров М. К. Труды. С. 8–14. В 1886 году в письме редактору журнала «Русская старина» М. И. Семевскому М. К. Сидоров утверждал, что за свою жизнь он «участвовал в доставлении северных богатств на двадцать пять выставок, в том числе на шестнадцать всемирных». Письмо М. К. Сидорова редактору журнала «Русская старина» М. И. Семевскому. 27 мая 1886 г. // Семевский М. И. Михаил Константинович Сидоров // Русская старина. 1887. Т. 55. № 9. С. 705–706. Подробнее о выставочной деятельности М. К. Сидорова см.: Чуракова О. В. «Произведения полярных стран» – экспонаты коллекций Михаила Константиновича Сидорова, предназначенные для демонстрации на художественно-промышленных выставках 1860–70-х гг. // Полярные чтения на ледоколе «Красин». 2021. С. 560–568.

1292

Сидоров М. К. Труды. С. 5. Ср.: Савицкий Е. Е. Демоны в зоопарке: Современное искусство и колонизация Севера в России 1890-х гг. // Новое литературное обозрение. 2017. № 2 (144). С. 260–284.

1293

Сидоров М. К. Труды. С. 28–53.

1294

Там же. С. 338.

1295

Легенда о богатых серебром рудниках стран и островов далекого Севера возникла, по-видимому, еще в эпоху викингов, в условиях складывания в Северо-Восточной Европе экономической системы серебряного стандарта (Silver Economy). См.: Silver Economy in the Viking Age / Ed. by J. Graham-Campbell, G. Williams. Walnut Creek, 2007; Silver Economies, Monetisation and Society in Scandinavia, AD 800–1100 / Ed. by J. Graham – Campbell, S. M. Sindbæk and G. Williams, 2011 и др. Мы признательны историку-византинисту Сергею Александровичу Козлову, обратившему наше внимание на комплекс исследований, посвященных феномену Silver Economy.

1296

Сидоров М. К. Труды. С. 40.

1297

Там же. С. 65.

1298

Литке Ф. П. Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан, совершенное по повелению императора Александра I, на военном бриге «Новая Земля» в 1821, 1822, 1823 и 1824 годах флота капитан-лейтенантом Федором Литке. СПб., 1828. С. 12–13. В 1875 году, во время Первой Енисейской экспедиции, А. Э. Норденшельд обследовал горные пласты побережья Новой Земли в районе Маточкина Шара. Будущий первооткрыватель северо-восточного прохода, уже признанный минералог и химик, обнаружил здесь «множество роскошных окаменелостей юрской формации… в конгрегационных шарах, лежащих на береговом вале». Отметив наличие в «юрских шариках» большого количества «аммонитов с красиво-блестящими скорлупами», А. Э. Норденшельд предположил, что «эти блестящие окаменелости и послужили поводом к распространению известного слуха о серебряных рудах [на Новой Земле]». Норденшельд А. Э. Экспедиция к устьям Енисея… С. 24–25.

1299

Слезкин Ю. Арктические зеркала. С. 29; Эткинд А. Внутренняя колонизация. С. 109–139.

1300

Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири в конце XVI – начале XVII в. Новосибирск, 1992. С. 88.

1301

Сибирь. С. 258.

1302

Сидоров М. К. Труды. С. 125–126.

1303

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 67–67 об. Ср.: Сидоров М. К. Труды. С. 9–10; Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 79.

1304

Качалов Н. А. Записки. С. 394.

1305

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. XII.

1306

Сидоров М. К. Труды. С. 5.

1307

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 212. Л. 10–10 об.

1308

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 121.

1309

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 212. Л. 10 об.

1310

Там же. Л. 16.

1311

Воспоминания Парфентьева Ивана Федоровича. С. 192.

1312

Сидоров М. К. Труды. С. 118.

1313

Ламин В. А., Ноздрин Г. А. Сибирский купец. С. 122.

1314

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 212. Л. 10.

1315

Арнольд Ф. К истории русского государственного лесного управления (Воспоминания из давно прошедшего). Ч. III // Лесной журнал. 1883. Вып. 10. С. 506.

1316

Латкин В. Н. Дневник. С. 45; Латкин В. Н. О наших промышленных делах. С. 55.

1317

Арнольд Ф. К истории русского государственного лесного управления… С. 504.

1318

Правилова Е. Империя в поисках общего блага. С. 96–97, 128.

1319

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 147–148, 150.

1320

Долинский В. Л. О судостроении. С. 51.

1321

Там же. С. 54, 55.

1322

Сидоров М. К. Труды. С. 10. Военный корабль Caledonia относился к типу батарейных броненосцев с деревянным корпусом. Parkes O. British Battleships: Warrior 1860 to Vanguard 1950: A History of Design, Construction and Armament. L., 1990. P. 55–57. Он был построен в 1862 году на верфи Вулвича. См.: Приход русского корабля с Печоры. С. 3; Сидоров М. К. Об открытии Печорского порта. С. 126.

1323

Долинский В. Л. О возможности развить промышленность и торговлю по бассейнам рек Северо-Двинскому, Мезенскому и Печорскому // Беседы о Севере России в 3 Отделении Императорского Вольного экономического общества по докладам: В. Л. Долинского (1, 4, 5 и 6-й); В. Н. Латкина (2-й) и М. К. Сидорова (3-й). СПб., 1867. С. 367.

1324

Долинский В. Л. О возможности развить промышленность и торговлю по бассейнам рек Северо-Двинскому, Мезенскому и Печорскому. С. 370.

1325

Кропоткин П. А. Записки революционера. Лондон; СПб., 1906. С. 193. О негативном отношении петербургской администрации и местных властей к северным проектам М. К. Сидорова, в частности к его предложениям о колонизации Туруханского края, см.: Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. С. 571.

1326

См., например: Арнольд Ф. К истории русского государственного лесного управления… С. 506.

1327

Лор Э. Российское гражданство. С. 83.

1328

АВПРИ. Ф. 155. Оп. 445. Д. 4. Л. 87.

1329

Зайков К. С., Тамицкий А. М. Лопарские промыслы в истории российско-норвежского пограничья 1855–1900 // Былые годы. 2017. № 3. С. 916. В то же самое время в Норвегии остро переживалась «русская угроза». Nielsen J. P. The Russia of the Tsar and North Norway. «The Russian Danger» Revisited // Acta Borealia. 2002. Vol. 19. № 1. P. 75–94; Орехова Е. А., Давыдов Р. А. «Разбойники» на Мурмане и их «жертвы» – норвежцы: еще один аспект старого мифа о русской угрозе Норвегии? // Скандинавские чтения 2016 года: этнографические и культурно-исторические аспекты. СПб., 2018. С. 99–123.

1330

Чулков Н. О. К истории разграничения России с Норвегией // Русский архив. 1901. Кн. 1. С. 141–157; Пересадило Р. В. Русско-норвежские отношения в материалах Государственного архива Архангельской области // Русский Север в документах архива. Архангельск, 1998. С. 72–89. И. А. Богуслав (Беломорский) отмечал в этой связи: «Итак, в наши годы одна лишь юго-восточная часть Варангерского залива принадлежит к России. К счастию, межевщики 1826 года оставили судоходную губу Печенгу, единственный теперь путь к заморскому сбыту произведений Варангерского поморья, в случае колонизации лесов Варангерской пустыни и дальнейшего развития промыслов в Кемском уезде». Богуслав (Беломорский) И. А. Исторический взгляд на Варангерское Поморье // Морской сборник. 1862. Т. LXII. № 10. С. 294.

1331

См.: Фомин А. А. Швеция в системе европейской политики накануне и в период русско-шведской войны 1808–1809 гг. М., 2003.

1332

Долинский В. Л. О способах колонизации местности от Онежского озера до Мурманского берега Северного океана и о возможности водяного сообщения между озером Онежским и Белым морем // Беседы о Севере России в 3 Отделении Императорского Вольного экономического общества по докладам: В. Л. Долинского (1, 4, 5 и 6-й); В. Н. Латкина (2-й) и М. К. Сидорова (3-й). СПб., 1867. С. 223.

1333

Давидсон А. Б. Образ Британии в России XIX – ХХ столетий // Новая и новейшая история. 2005. № 5. С. 51–64; Emerson B. The First Cold War: Anglo-Russian Relations in the 19th Century. L., 2024.

1334

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 12.

1335

РГИА. Ф. 91. Оп. 1. Д. 334. Л. 413 об.

1336

Латкин В. Н. О наших промышленных делах. С. 3–4.

1337

№ 457. 31 декабря 1858 г. (12 января 1859 г.) Трактат о торговле и мореплавании, подписанный в С.-Петербурге // Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. По поручению министра иностранных дел составил Ф. Мартенс. Т. XII. Трактаты с Англией. 1832–1895. СПб., 1898. С. 353–370.

1338

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 87.

1339

Латкин В. Н. О наших промышленных делах. С. 42.

1340

См.: Palen M.-W. The «Conspiracy» of Free Trade: The Anglo-American Struggle over Empire and Economic Globalization, 1846–1896. Cambridge; N. Y., 2016.

1341

Nye J. War, Wine, and Taxes: The Political Economy of Anglo-French Trade 1689–1900. Princeton; N. Y., 2007.

1342

Anthony H. Free Trade and Liberal England, 1846–1946. Oxford, 1997. P. 85–86.

1343

Долинский В. Л. О судостроении. С. 8.

1344

Там же.

1345

Обсуждение «северного вопроса» в ИВЭО в марте – мае 1867 года проходило одновременно со Славянским съездом и Всероссийской этнографической выставкой в Москве. См.: Чуркина И. В. Этнографическая выставка и Славянский съезд в Москве в 1867 г. // Славяне и Россия. 2018. № 1. С. 48–79; Найт Н. Империя напоказ: всероссийская этнографическая выставка 1867 года // Новое литературное обозрение. 2001. № 51 (5). С. 111–131.

1346

Долинский В. Л. О способах колонизации. С. 322.

1347

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Отечественные записки. 1877. № 11.

1348

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Мордовцев Д. Л. Афоризмы. СПб., 1886. С. 47–147; Семенкович В. Н. Север России… С. 41–51; В снегах: [Стихотворения: Ч. 1–2] / В. С. Терновский. [Северный вопрос после восточного / [Соч.] Д. С<липченк>о-М<ордовец>ь [псевд. Д. Л. Мордовцева]]. СПб., 1913.

1349

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Отечественные записки. 1877. № 11. С. 161.

1350

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Отечественные записки. 1877. № 10. С. 400.

1351

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Отечественные записки. 1877. № 10. С. 400.

1352

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Отечественные записки. 1877. № 11. С. 163–164.

1353

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Отечественные записки. 1877. № 10. С. 401, 418.

1354

Там же. С. 405–406.

1355

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Отечественные записки. 1877. № 11. С. 146.

1356

Там же.

1357

Там же. С. 157–158.

1358

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Отечественные записки. 1877. № 11. С. 153.

1359

Там же. С. 162.

1360

Там же. С. 164.

1361

Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Отечественные записки. 1877. № 10. С. 417–418.

1362

Котов А. Э. «Царский путь» Михаила Каткова: Идеология бюрократического национализма в политической публицистике 1860–1890-х годов. СПб., 2016. С. 6.

1363

См.: Арлов Т. Б. История архипелага Шпицберген. М., 2016. С. 256–257.

1364

Плат Т. Внутренняя или внешняя колонизация?.. С. 14; Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Т. III. Вторая эпоха великой экспансии капиталистического мира-экономики, 1730–1840-е годы. М., 2016. С. 175–176.

1365

Сидоров М. К. Север России // Русский вестник. 1866. Т. 63. № 6. С. 738. В каталог предметов с Севера России, экспонированных на Парижской всемирной выставке 1867 года, входили, помимо прочего, «питательные вещества, употребляемые для замены хлеба при недостатке его в неурожайные годы населением р. Печоры: мох болотный, пихтовая древесная кора, сосновая древесная кора». Сидоров М. К. Труды. С. 50.

1366

Сидоров М. К. Север России // Русский вестник. 1866. Т. 63. № 6. С. 718. Ср.: «Во многих местах деревни из нескольких дворов, да и то большая часть их, а иногда и все пусты, будучи оставленными бедными обитателями, переселившимися в другие уезды [Архангельской] губернии… Но переселенцы эти нередко принуждены бывают оставлять и новые жилища свои и вести полукочующую жизнь». Латкин В. Н. Дневник. С. 6.

1367

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 150; Долинский В. Л. О судостроении. С. 324–326.

1368

Сидоров М. К. О китоловстве и звериных промыслах в Северном океане и на Новой земле // Беседы о Севере России в 3 Отделении Императорского Вольного экономического общества по докладам: В. Л. Долинского (1, 4, 5 и 6-й); В. Н. Латкина (2-й) и М. К. Сидорова (3-й). СПб., 1867. С. 194, 195.

1369

Латкин В. Н. О наших промышленных делах. С. 80–81.

1370

Долинский В. Л. О судостроении. С. 16.

1371

Там же.

1372

Долинский В. Л. О судостроении. С. 5, 7.

1373

Яблоков И. Русская культура заговора. Конспирологические теории на постсоветском пространстве. М., 2020. С. 51.

1374

Под конспирологизмом мы понимаем получившие широкое распространение в европейской общественно-политической мысли второй половины XIX века «модели объяснения, которые претендуют на разоблачение истинных, скрытых под внешней поверхностью причин происходящих в обществе перемен, воспринимающихся как незаконные и опасные». Рогалла фон Биберштайн Й. Миф о заговоре. Философы, масоны, евреи, либералы и социалисты в роли заговорщиков. СПб., 2010. С. 17.

1375

Необходимо заметить, что «ревнители Севера» были далеко не первыми общественными деятелями, обратившими внимание на угрозу Северу России иностранных «заговоров» и «агитаций». Высокая восприимчивость российской правящей элиты к конспирологическим объяснительным моделям проявилась уже в 1820-х годах. См.: Потапова Н. Д. Трибуны сырых казематов: политика и дискурсивные стратегии в деле декабристов. СПб., 2017. С. 330–362; Абдуллаев Я. С. Заговор «Парижского Комитета»: конспирология и имперские элиты в России в последние годы царствования Александра I // Вестник Пермского университета. История. 2023. Вып. 60. № 1. С. 134–145. В 1840-х годах российские дипломаты были уверены в существовании направленного против Севера России заговора «скандинавских якобинцев». Егоров Е. В. Le Nord vs. Norden… С. 135–138.

1376

Долинский В. Л. О судостроении. С. 6, 7.

1377

Гончаров А. Е. Кто же все-таки виноват в гибели «Царицы»? С. 59.

1378

Сидоров М. К. Проект купца Сидорова. С. 12.

1379

Другие примеры цитирования «Вальполя»: Латкин В. Н. О наших промышленных делах. С. 5; Долинский В. Л. О судостроении. С. 5–6; Мордовцев Д. Л. Северный вопрос после восточного // Отечественные записки. 1877. № 11. С. 161; Жилинский А. А. Россия на севере. С. 73.

1380

См.: Панченко А. А. «План Даллеса»: советская литература, теории заговора и моральные паники в России рубежа XX и XXI веков // Русская литература. 2018. № 2. С. 118–136.

1381

Сидоров М. К. Проект купца Сидорова. С. 12.

1382

Coxe W. Memoirs of the Life and Administration of Sir Robert Walpole: Earl of Orford. Vol. 4. Longman, Hurst, Rees, Orme & Brown, 1816. P. 71. Мы признательны И. В. Герасимову, обратившему наше внимание на этот фрагмент.

1383

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 23. Л. 137.

1384

Болтин, Иван Никитич // Русский биографический словарь. [Т. 3]: Бетанкур – Бякстер. 1908. С. 186–204.

1385

Ссылка оформлена следующим образом: «Рассуждения г. Валпооля, Министра Английского, приведенное г. Леклерком. стр. 601». Болтин И. Н. Примечания на историю древния и нынешния России г. Леклерка. Т. 1. [СПб.], 1788. С. 614. Вот как этот фрагмент речи Р. Уолпола выглядит в труде А.-Ф. Леклерка: «Si, se modelant sur le Danemarck, la Russie forme, encourage, soutient une Compagnie de commerce, & parvient à s’établir des Comptoirs, notre commerce, ainsi que celui de la Hollande, sera-t-il en état de supporter cet échec? & si, éclairée par un calcul un peu suivi, cette Puissance, qui ne sait où & comment employer les hommes, s’attachait à augmenter sa marine & à multiplier ses vaisseaux, pour être, à l’instar des Hollandois, des Rouliers de mer, que deviendroient les Etats-Généraox? Bornés à leur épicerie, les trois-quarts de leurs matelots resteraient les bras croisés: or, dans un Etat comme celui de la République de Hollande, où le sol est aussi borné qu’ingrat, l’activité des hommes fait toute sa puissance». Le Clerc N. G. Histoire physique, morale, civile et politique de la Russie moderne. Vol. 3. Paris, Versailles, 1784. P. 601.

1386

Болтин И. Н. Примечания на историю… С. 614–615.

1387

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 23. Л. 137 об.

1388

Московские ведомости. 1868. 19 июля. № 157. С. 1–2.

1389

Там же. С. 1.

1390

Московские ведомости. 1868. 19 июля. № 157. С. 1; Деятельность. 1868. 26 июля. № 108. С. 1.

1391

Там же.

1392

Московские ведомости. 1868. 19 июля. № 157. С. 1.

1393

Под секьюритизацией (термин Барри Бузана и Оле Вейвера) понимается риторическая стратегия, позволяющая превращать текущие вопросы социального, экономического и политического развития в вопросы «безопасности», представлять их как чрезвычайные, требующие соответственных чрезвычайных решений. Buzan B., Waever O. Security: A New Framework for Analysis. Boulder, 1998.

1394

РГИА. Ф. 1050. Оп. 1. Д. 9. Л. 6.

1395

Долинский В. Л. О способах колонизации. С. 223–224.

1396

Архангельские губернские ведомости. 1867. 18 октября. С. 2.

1397

Долинский В. Л. О возможности развить промышленность. С. 372. Ср.: «Надо сказать, что идея сбывшегося/сбывающегося или работающего тайного плана (которая, как мы видим, оказывается лейтмотивом любых репрезентаций „Плана Даллеса“) вообще служит одним из основных механизмов конспирологической герменевтики. В нашем случае, однако, важно, что эта герменевтика представляет собой, так сказать, форму самоописания или саморепрезентации позднего советского и постсоветского коллективного воображения, своего рода символ моральной паники в обществе запоздалой модернизации… Объясняя воображаемое „моральное разложение“ тайным планом американской разведки, поклонники „Плана Даллеса“ пользуются приемом, который в психоаналитической антропологии называется „проективной инверсией“: собственные стремления и действия коллектива демонизируются и приписываются внешнему врагу». Панченко А. А. «План Даллеса»… С. 128.

1398

Сидоров М. К. Север России // Русский вестник. 1866. Т. 63. № 6. С. 697.

1399

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 295. Л. 5.

1400

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 171.

1401

Там же.

1402

Сидоров М. К. Об экспедициях на север в 1878 г. // Труды Санкт-Петербургского отделения Императорского общества для содействия русскому торговому мореходству за 1880 год (с 10 марта 1880 по 9 января 1881 г.). СПб., 1881. С. 133. Безосновательность обвинений М. К. Сидорова раскрывается в: Гончаров А. Е. Кто же все-таки виноват в гибели «Царицы»?

1403

Лор Э. Российское гражданство. С. 83–84. Корандей Ф. С. Сибирский шкаф… С. 27–76.

1404

Справочная книжка Архангельской губернии. Архангельск, 1850. С. 43–45, 47.

1405

Огородников С. Ф. Очерк истории… С. 283.

1406

РГИА. Ф. 1050. Оп. 1. Д. 18. Л. 2 об.

1407

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 102.

1408

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 12.

1409

Долинский В. Л. О возможности развить промышленность. С. 373, 374. Онежский лесной торг был начат в 1752 году фаворитом Елизаветы Петровны графом П. И. Шуваловым, получившим 30-летнюю привилегию на лесной экспорт. В 1755 году (по другим данным – в 1760-м) граф П. И. Шувалов продал лесное дело натурализовавшемуся в России английскому купцу Джинглу Гому, построившему к началу 1760-х годов – 1764 году три лесопилки, две корабельные верфи, канатную фабрику, прядильный двор и пристань для погрузки судов на Кий-острове. Захаров В. Н. Предпринимательская деятельность английского купца Вилима Гома в России во второй половине XVIII в. // Торговля и предпринимательство в феодальной России. К юбилею профессора русской истории Нины Борисовны Голиковой. М., 1994. С. 273–290. С 1783 по 1833 год онежский лесной торг вела казна, в 1833 году онежские лесопромышленные предприятия сдавались в аренду иностранным купцам (Вильгельму Брандту с сыновьями, Дмитрию Джеллибранту и др.). С 1863 года все лесные предприятия Онеги перешли в собственность иностранных предпринимателей (торговый дом «Кларк и К»). Буторин С. М. Становление предпринимательства и его влияние на формирование отраслей экономики северного края // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2015. № 5. С. 107–113; Овсянкин Е. И. Архангельск… С. 430, 469. «Нужно знать, что вся лесная заграничная торговля Архангельской и северной части Олонецкой губернии – в руках иностранцев, устраивавших лесопильные заводы и отправляющих доски за границу, – отмечал в своих мемуарах применительно ко второй половине 1860-х годов архангельский губернатор в 1869–1870 годах Н. А. Качалов. – Существует только 2 русских лесопильных завода: Беляева и Русанова. Из числа иностранных лесопильных заводов, по своим оборотам, славнейшие принадлежат компании Онежского лесного торга, выстроенные в городе Онеге и принадлежащие исключительно иностранцам. Компания эта сумела заключить долгосрочный контракт на эксплуатацию казенных лесов Архангельской и Олонецкой губерний на чрезвычайно выгодных условиях, несравненно лучших, чем условия, на которых работали заводы Беляева и Русанова. Эта обстановка, кроме убытков для казны, отдавала все население Онежского уезда и – частью – Олонецкой губернии в полную зависимость компании». Качалов Н. А. Записки. С. 395.

1410

Вальнев М. Компания Онежского лесного торга… С. 3.

1411

Вальнев М. Г. Онега // Содействие русской торговле и промышленности. 1868. 16 февраля. № 34. С. 3. Михаил Иванович Вальнев (1845 – после 1920) происходил из среды торгового поморского крестьянства, вместе с братьями Федором и Дмитрием открыл в 1893 году в Архангельске торговый дом «Братья М., Ф. и Д. Вальневы», продававший лес в Англию, Францию и Бельгию. В 1896 году построил в Обозерском приходе Холмогорского уезда школу грамоты. В 1920 году эмигрировал за границу. Брандты // Шумилов Н. А. Архангельский родословец… С. 154–155. А. А. Жилинский ставил М. И. Вальнева в один ряд с В. Н. Латкиным, М. К. Сидоровым и А. М. Сибиряковым. Жилинский А. А. Россия на севере. С. 3.

1412

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 13. Содержащееся в приведенном высказывании М. К. Сидорова обвинение в предательстве главного командира Архангельского порта и архангельского военного губернатора вице-адмирала Р. П. Бойля (1794–1854) было опровергнуто еще современниками. Согласно новейшим историческим исследованиям, «подозрения и обвинения в отношении Р. П. Бойля в предательстве не подтверждаются имеющимися документами». Давыдов Р. А. Обвинение М. К. Сидоровым архангельского военного губернатора Р. П. Бойля в предательстве: было ли оно справедливым? // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 72–94.

1413

Слезкин Ю. Арктические зеркала. С. 87.

1414

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 102.

1415

Ефимова В. В. Конкуренция в судьбе провинциального купца… С. 166.

1416

Записка о промышленных и торговых предприятиях на Севере России красноярского 1-й гильдии купца М. К. Сидорова // Беседы о Севере России в 3 Отделении Императорского Вольного экономического общества по докладам: В. Л. Долинского (1, 4, 5 и 6-й); В. Н. Латкина (2-й) и М. К. Сидорова (3-й). СПб., 1867. С. 446.

1417

Латкин В. Н. О наших промышленных делах. С. 71.

1418

Хроника // Морская газета «Яхта». 1877. 5 февраля. № 6. С. 3.

1419

О снаряжении экспедиции под начальством капитана Виггинса. С. 86.

1420

Миллер А. И. Империя Романовых. С. 65.

1421

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 323.

1422

Там же. С. 454. М. К. Сидоров утверждал, что «сибирские северные царства» буквально захвачены поляками: «В двух из них [Кондийской и Обдорской] становые еще недавно были поляки, а в третьем [Югорском] хоть и русский, но управлялся его женою полькою… весь народ разорен подобным управлением и доведен до отчаяния… русский предприимчивый народ из всех этих царств изгнан». Там же. С. 208. Вспомним в этой связи и рассказ М. К. Сидорова о его конфликте с учителем французского языка в Архангельской гимназии поляком О. К. Гутковским (см. главу 4, параграф 1).

1423

Цит. по: Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 173–174.

1424

Сидоров М. К. Труды. С. 96, 247, 340.

1425

Там же. С. 340.

1426

См.: Ganichev В. Integrating Imperial Space: The Russian Customs System in the 19th Century. Göttingen, 2023. P. 44–48.

1427

Долинский В. Л. О судостроении. С. 5, 67.

1428

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 133.

1429

Долинский В. Л. О способах колонизации. С. 230.

1430

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 108.

1431

Ganichev В. Integrating Imperial Space. P. 46–47.

1432

Наумов А. М. Судоходство по Шельде. Опыт приложения начал международного права к судоходству по рекам. М., 1856.

1433

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 106–107.

1434

Деятельность. 1868. 20 июля. № 105.

1435

Архангельские губернские ведомости. 1868. 3 июня. № 53.

1436

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 212. Л. 11.

1437

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 106.

1438

Там же. С. 156, 157.

1439

Там же. С. 164.

1440

Там же. С. 165. Этот лозунг последовательно поддерживали издания М. Н. Каткова. Перевалова Е. В. Проблемы Русского Севера… С. 44–45.

1441

Иванов А. А. Вызов национализма: лозунг «Россия для русских» в дореволюционной общественной мысли. СПб.: Владимир Даль, 2016.

1442

Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective: A Book of Essays. Cambridge, MA, 1962. P. 353–354.

1443

Курилла И. И. Битва за прошлое. Как политика меняет историю. М., 2022. С. 40.

1444

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 76.

1445

Валицкий А. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства / Пер. с польск. К. Душенко. М., 2019. С. 51.

1446

Сидоров М. К. Проект купца Сидорова. С. 26.

1447

НИОР РГБ. Ф. 120. Папка 25. Ед. хр. 3. Л. 103.

1448

Сидоров М. К. Картины из деяний Петра Великого. С. 48.

1449

Там же. С. 41–45.

1450

Там же. С. IX.

1451

Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1872. С. 42.

1452

Сидоров М. К. Север России // Русский вестник. 1866. Т. 63. № 6. С. 697–741. С. 710.

1453

Там же. С. 22, 49.

1454

Там же. С. 69.

1455

Там же. С. 78; О необходимости оградить. С. 51.

1456

Митрополова Е. С. Нужен ли нам крейсер в Северном океане для охранения и развития там русской промышленности и торговли. СПб., 1883.

1457

Сидоров М. К. Картины из деяний Петра Великого. С. 21.

1458

Богославский П. А. О купеческом судостроении в России, речном и прибрежном. СПб., 1859. С. II.

1459

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 86.

1460

Максимов С. В. Год на Севере. Т. 2. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859. С. 476.

1461

Сидоров М. К. Картины из деяний Петра Великого. С. 12. М. К. Сидоров ходатайствовал перед Великим князем Константином Николаевичем поддержать замысел Е. Н. Латкиной. СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 199. Л. 103.

1462

Сидоров М. К. Проект купца Сидорова. С. 10.

1463

Плат Т. Внутренняя или внешняя колонизация?.. С. 11, 14.

1464

Челищев П. И. Путешествие. С. 87.

1465

Долинский В. Л. О судостроении. С. 11.

1466

Сидоров М. К. Картины из деяний Петра Великого. С. VI.

1467

Там же.

1468

Возможно, книга была издана специально для участия в объявленном организаторами Московской политехнической выставки конкурсе книги о Петре I для народного чтения. Вестник Московской политехнической выставки. 15 июля 1872 года. Впрочем, никаких наград книга не получила, но удостоилась благодарностей от императора Александра II, цесаревича великого князя Александра Александровича и генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича. СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 3. Д. 77. Л. 15.

1469

Сидоров М. К. Картины из деяний Петра Великого. С. 163. Графит, использованный для изготовления копии медного всадника, разумеется, был взят из открытого М. К. Сидоровым Туруханского графитового месторождения.

1470

Калинин И. Историческая политика // Все в прошлом. Теория и практика публичной истории / Под ред. А. Завадского, В. Дубиной. М., 2011. С. 355.

1471

Сидоров М. К. Картины из деяний Петра Великого. С. 32, 52.

1472

Розанваллон П. Утопический капитализм. История идеи рынка. М., 2007. С. 222.

1473

Сидоров М. К. Картины из деяний Петра Великого. С. 21–22.

1474

Яковлев П. В. Описание празднования юбилея… С. 28.

1475

См.: Агапов М. Г. В поисках «выхода из тупика»: транссибирские транспортные проекты конца XIX – начала XX вв. // Quaestio Rossica. 2018. Vol. 6. № 3. P. 771–783.

1476

См.: Кара-Мурза А. А. Россия как «Север». С. 121–134.

1477

Сочинение Ломоносова: краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию. СПб., 1847. С. 71.

1478

Тем не менее вплоть до начала XX века у теории открытого полярного моря оставалось много авторитетных сторонников (К. П. Торсон, А. Г. Петерман и др.). Последняя попытка достичь свободных вод северного Амфикрита была предпринята Британской арктической экспедицией под руководством Джорджа С. Нерса в 1875–1876 годах. См.: Caswell J. E. The RGS and the British Arctic Expedition, 1875–76 // The Geographical Journal. 1977. Vol. 143 (2). P. 200–210.

1479

Соколов А. П. Разные сведения, относящиеся к экспедиции Чичагова // Записки Гидрографического департамента. Ч. VI. СПб., 1848. C. 103–113; Пасецкий В. М. Иван Федорович Крузенштерн… С. 90.

1480

Сочинение Ломоносова… СПб., 1847. В 1851 году некоторые документы экспедиции В. Я. Чичагова были опубликованы в «Записках гидрографического департамента Морского министерства». Разные сведения, относящиеся к экспедиции Чичагова: приготовления экспедиции, письма Ломоносова графу Чернышеву, определение Адм. – коллегии, письмо Чичагову графа Чернышева, вторичная посылка, оправдательная записка Чичагова, заключительный указ об экспедиции // Записки гидрографического департамента Морского министерства. 1851. Ч. IX. С. 108–147.

1481

Проект Ломоносова и экспедиция Чичагова. СПб., 1854. С. III–IV.

1482

Там же. Об отсутствии общественного интереса к этой публикации пишет Ф. Д. Студитский. Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 16, 19.

1483

По поводу открытия морского пути. С. 171. Курсив в приведенной цитате принадлежит М. К. Сидорову, он ссылается на: Проект Ломоносова… С. 131.

1484

Комлева Е. В. Родина М. В. Ломоносова… С. 2113–2120.

1485

Ламин В. А., Ноздрин Г. А. Сибирский купец. С. 121.

1486

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 214, 513.

1487

Уситало С. А. Изобретение Михаила Ломоносова… С. 101.

1488

Там же. С. 103.

1489

Долинский В. Л. О возможности развить промышленность. С. 334.

1490

Там же. С. 353–354.

1491

Там же.

1492

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 212. Л. 72.

1493

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 23. Л. 160, 169 об.; Латкин В. Н. О наших промышленных делах. С. 82–85.

1494

ОР РНБ. Ф. 531. Оп. 1. Д. 854. Л. 22 об. – 23; Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 85.

1495

Там же. С. 106.

1496

Мокир Дж. Просвещенная экономика. С. 114.

1497

Латкин В. Н. По вопросу о содействии. С. 76. Полностью соглашаясь с оценкой В. Н. Латкина, В. Л. Долинский уточнял, что освобождение страны от «гнетущего и убивающего ее господства иностранцев» вовсе не означает изгнание последних, но только создание такой ситуации, при которой никто не будет «русских людей… лишать возможности конкурировать с иностранцами». Долинский В. Л. О возможности развить промышленность. С. 373.

1498

Степанов А. Д. Учреждение Русского общества пароходства и торговли (1856–1857 годы) // Вестник Челябинского государственного университета. 2011. № 22. История. Вып. 46. С. 31.

1499

Цит. по: Попов Г. П. Роль архангельских губернаторов в закреплении за Россией западного сектора Арктики. Архангельск, 2012. С. 14–15.

1500

См., например: Сидоров М. К. О китоловстве… С. 197.

1501

См.: Долинский В. Л. О способах колонизации. С. 324–326.

1502

Латкин В. Н. О наших промышленных делах. С. 95, 97.

1503

РГИА. Ф. 1050. Оп. 1. Д. 18. Л. 2.

1504

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 8–9.

1505

ОР РНБ. Ф. 531. Оп. 1. Д. 854. Л. 12.

1506

Там же. Л. 12–12 об.

1507

Там же. Л. 11.

1508

ОР РНБ. Ф. 531. Оп. 1. Д. 854. Л. 23.

1509

Лор Э. Российское гражданство. С. 83.

1510

Там же. С. 83–84.

1511

Цвайнерт Й. История экономической мысли… С. 214.

1512

Мошкин А. Н. Предприниматели и таможенная политика Правительства России в 1850–1870-е годы // Омский научный вестник. 2007. № 4 (58). С. 11.

1513

Лор Э. Российское гражданство. С. 87.

1514

Попов Г. П., Давыдов Р. А. Мурман. Очерки истории… С. 40.

1515

Лор Э. Российское гражданство. С. 84.

1516

Архангельские губернские ведомости. 1867. 18 октября. С. 2.

1517

Север России М. Сидорова // Архангельские губернские ведомости. 1871. 16 января. № 5. С. 3.

1518

Север России М. Сидорова // Архангельские губернские ведомости. 1871. 30 января. № 9. С. 1–2.

1519

Север России М. Сидорова // Архангельские губернские ведомости. 1871. 16 января. № 5. С. 3.

1520

Там же.

1521

Север России М. Сидорова // Архангельские губернские ведомости. 1871. 30 января. № 9. С. 1–2.

1522

Архангельские губернские ведомости. 1867. 18 октября. С. 2. Примечательна в этой связи и реакция анонимного автора неофициальной части «Архангельских губернских ведомостей» на тезис М. К. Сидорова о купцах как народных вождях: «…это довольно оригинальное мнение, потому что только еще г. Сидоров открыл и указал, кто именно были вожди русского народа, какие их были доблести и т. под. До сих пор все думали, что купеческий класс… только составляет в каждом обществе весьма убыточных и дорогих посредников и что процветание их есть только результат того налога, который они накладывают на общество за свой посреднический труд; но теперь оказывается, по словам г. Сидорова, что не их кормит народ, а они его, и что они-то и есть истинные вожди нашего народа». Север России М. Сидорова // Архангельские губернские ведомости. 1871. 27 января. № 8. С. 2–3.

1523

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 361.

1524

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 44.

1525

Там же. Д. 98. Л. 9. Как и многие другие замыслы М. К. Сидорова, идея о милитаризации Кильдина была осуществлена в советский период. См.: Семенов Д. Г. Военное строительство на Кольском Севере в 1933–1941 гг.: социальный аспект // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2012. № 6. С. 19–22.

1526

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 98. Л. 10. Построить на острове Кильдин морской порт «для развития торговли, промыслов, мореплавания и вообще улучшения Архангельской губернии» предлагал архангельский губернатор Н. А. Качалов. Учрежденная при Министерстве финансов особая комиссия «для изыскания мер к экономическому развитию Севера» направила в 1872 году на Мурманский берег экспедицию под руководством действительного статского советника Собещанского. По результатам работы экспедиции комиссия постановила «ходатайствовать об устройстве портового города на острове Кильдин». Предложения комиссии вызвали возражения со стороны Министерства внутренних дел, поставившего под сомнение саму возможность «успешного развития в проектируемом на Мурмане порте промышленно-торговой деятельности», и со стороны архангельского губернатора Н. П. Игнатьева, заявившего, «что не города создают широкое развитие промышленности, а сама промышленность создает города и что всякие искусственные в этом отношении меры могут только ввести казну в непроизводительные затраты, что едва ли этот порт не будет лишь местом пребывания должностных лиц». В итоге вопрос об открытии порта на Мурмане был отложен до конца 1890-х годов. Сиденсер А. К. Описание Мурманского побережья. СПб., 1909. С. 91–100.

1527

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 367.

1528

Мокир Дж. Просвещенная экономика. С. 127.

1529

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 20.

1530

Там же. Д. 175. Л. 1.

1531

Там же. Д. 182. Л. 37 об.

1532

Север России М. Сидорова // Архангельские губернские ведомости. 1871. 16 января. № 5. С. 3.

1533

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 2, 4 об., 6–6 об., 18.

1534

Там же. Л. 17 об.

1535

Север России М. Сидорова // Архангельские губернские ведомости. 1871. 16 января. № 5. С. 3.

1536

Там же.

1537

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 375.

1538

Там же. С. 359–360. Это положение М. К. Сидоров снабдил комментарием: «Такие же права предоставлены, в 1868 году, финляндцам, поселяющимся на Амуре для китоловства, рыбной ловли и скотоводства». Там же. С. 360.

1539

Там же. С. 359.

1540

Там же. С. 360. В примечании к последним пунктам перечня М. К. Сидоров указал: «Мяса и рыбы не полагается; потому что там много оленей, птицы и рыбы, которых сами переселенцы могут ловить». Там же.

1541

Там же.

1542

Там же. С. 363, 383.

1543

Север России М. Сидорова // Архангельские губернские ведомости. 1871. 16 января. № 5. С. 3.

1544

Верняев И. И. «Незаметная промышленность»: крестьянские производящие промыслы России в теоретических концепциях и эмпирических исследованиях конца XVIII – начала ХХ в. Ч. II // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2014. № 4. С. 113–132.

1545

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 379.

1546

Там же.

1547

Там же. С. 361. В зависимости от конкретной местности род занятий менялся, но в любом случае, согласно составленной М. К. Сидоровым росписи дел едва ли не для каждого планируемого поселения, вся жизнь колонистов сводилась к тяжелому, «каторжному» по определению автора «Архангельских губернских ведомостей», труду на благо Северной компании. Север России М. Сидорова // Архангельские губернские ведомости. 1871. 16 января. № 5. С. 3.

1548

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 48.

1549

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 368.

1550

Там же. С. 383.

1551

См.: Минаева Т. С. «Генерал-губернатор Новой Земли»… С. 31–41.

1552

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 226. Л. 1 об.

1553

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 226. Л. 3.

1554

Nielsen J. P., Goncharov A.Ye., Krasnikova O. A. From Northeast Passage… P. 198–200.

1555

Сибирская публицистика и периодика подвергла правительственный проект уничижительной критике. Он именовался не иначе как «кабинетным», не основанным «ни на точных исследованиях потребностей той страны, для которой предназначался, ни даже на таких чисто технических исследованиях местности, по которой сооружение должно было быть проведено». С-кий А. После окончания работ по устройству Обь-Енисейского водного пути // Сибирский вестник. 1891. № 119, 120. Такие не учтенные авторами проекта факторы, как мелководье и чрезвычайная извилистость русла Кети, незаселенность ее берегов, восьмимесячное замерзание реки и др., делали Обь-Енисейский канал, по мнению критиков, мало- или вовсе непригодным для практического использования. Действительно, по окончании строительства в силу ограниченности своих параметров и сроков навигации Обь-Енисейский канал оказался не востребован и был заброшен. Реки Сибири и России и Сибирская железная дорога. Казань, 1884. С. 10–11; Шиловский М. В. Транспортные проекты Азиатской России до 1917 г. // Вестник Нижневартовского государственного университета. 2008. № 3. С. 8–13. «Сооружение это… является бессильным и бесполезным недоноском смелого и обширного проекта», – констатировал «Сибирский вестник» в 1905 году. С-кий А. Итоги постройки Обь-Енисейского водного пути // Сибирский вестник. № 135. Обь-Енисейский канал оказался «не имеющим никакого судоходного значения» и по мнению экспертов такого авторитетного центрального издания, как журнал «Русское судоходство». Чубинский П. Непрерывный водный путь от С.-Петербурга до озера Байкал // Русское судоходство. 1906. № 5. С. 53. М. К. Сидоров предложил альтернативный вариант соединения бассейнов Оби и Енисея. См.: Комлева Е. В. «Сибирский канал».

1556

Левитов И. С. Сибиряковский тракт на Север. Екатеринбург, 1887. С. 13.

1557

Там же. С. 20.

1558

Сибиряков А. М. К вопросу о внешних рынках Сибири. Тобольск, 1894. С. 12.

1559

СПбФ АРАН. Ф. 270. Оп. 1. Д. 182. Л. 44 об.

1560

Замятина Н. Ю., Пилясов А. Н. Российская Арктика: К новому пониманию процессов освоения. М., 2018.

1561

Зубков К. И., Карпов В. П. Развитие российской Арктики: советский опыт в контексте современных стратегий (на материалах Крайнего Севера Урала и Западной Сибири). М., 2019; Стась И. Н. Советская колонизация Арктики: государственная этнография и «туземный пролетариат» в экономических стратегиях развития Крайнего Севера (середина 1920-х – конец 1930-х гг.) // Ab Imperio. 2021. № 1. С. 93–136; Стась И. Н. Северный морской путь и коренное население Севера в раннесоветскую эпоху // Северные морские пути России / Коллективная монография под ред. В. В. Васильевой и К. А. Гавриловой. М., 2023. С. 301–355.

1562

«Во второй половине XVIII в. самые видные мыслители эпохи проникались все большей враждебностью к тому, что современные экономисты назвали бы поиском ренты, а именно к использованию политической власти для перераспределения богатства вместо его приращения». Мокир Дж. Просвещенная экономика. С. 112.

1563

Балова М. Б. Архангельские лесопромышленники и лесной департамент в 1906–1912 гг.: борьба за казенные леса Севера // Материальный фактор и предпринимательство в повседневной жизни населения России: история и современность (региональный аспект). СПб., 2016. С. 20–26; Тевлина В. В. Скандинавское лесопромышленное предпринимательство в России в конце 1910-х – 1920-е гг. // Гуманитарные науки в Сибири. 2022. Т. 29. № 4. С. 102–110.

1564

Гончаров А. Е. Кто же все-таки виноват в гибели «Царицы»? С. 65–66.

1565

Поланьи К. Великая трансформация.

1566

Мокир Дж. Просвещенная экономика. С. 113, 606.

1567

Там же. С. 263–264.

1568

Ремнев А. В. Колония или окраина? С. 112–146; Bassin M. Imperial Visions… Cambridge, 1999.

1569

Миллер А. И. Империя Романовых. С. 156.

1570

В частности, именно на Европейском Севере России были обнаружены «подлинные центры русского средневекового искусства», уникальная русская церковная архитектура и религиозная культура. См.: Правилова Е. Империя в поисках общего блага. С. 269, 287, 316. Поиски «исконной русскости» на северном направлении породили гиперборейский миф. См.: Шнирельман В. А. Арийский миф в современном мире. М., 2015. Т. 1. С. 48–54; Шнирельман В. А. Удерживающий. От Апокалипсиса к конспирологии. СПб., 2022. С. 383–386.

1571

«Там, где отсутствовал служилый класс, не могло быть и борьбы с ним, а следовательно, – не могло быть и настроения, создаваемого классовой борьбою. В Смутное время, когда Болотников поднимал крепостных крестьян и холопов, поморцы не только не пошли за ним, но, напротив, поддержали московское правительство царя Василия. Да и потом их усилия способствовали восстановлению старого, расшатанного Смутой, социального строя Московского государства». Плеханов Г. В. История русской общественной мысли (книга вторая) // Плеханов Г. В. Сочинения. Т. XXI. М., 1925. С. 141.

1572

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М., 1996. С. 310.

1573

«…случайные исторические тропы, которыми проследовали эти три страны [Великобритания, Франция и США], уже никогда не повторятся в последующих переходах. Не в последнюю очередь это связано с тем, что опыт первых переходов изменил наше мышление о мире». Норт Д., Уоллис Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки… С. 328.

1574

Сидоров М. К. Картины из деяний Петра Великого. С. 87.

1575

Сидоров М. К. Север России. СПб., 1870. С. 713.

1576

Wallerstein I. Globalization or the Age of Transition? A Long-term View of the Trajectory of the World System // International Sociology. 2000. Vol. 15. № 2. P. 249–265.

1577

Миллер А. И. Украинский вопрос… С. 46.

1578

Ganichev В. Integrating Imperial Space. P. 47.

1579

Burbank J., Cooper F. Empires in World History… P. 13–14.

1580

Брейтфус Л. Л. Морской сибирский путь на Дальний Восток… С. 16, 17–18. Леонид Львович (Людвиг Готлиб) Брейтфус (1864–1950) родился в Санкт-Петербурге, там же окончил классическое отделение Петропавловского лютеранского училища. Будучи высланным за границу за участие в революционном движении, изучал океанографию и метеорологию в Берлинском университете. Участник Мурманской научно-промысловой экспедиции в Северном Ледовитом океане (1898–1908). С 1912 года возглавлял гидрометрическую службу Главного гидрографического управления Морского министерства. В 1921 году переехал в Берлин. С 1945 года до конца жизни работал в Гидрографическом институте в Гамбурге. Леонид Львович (Людвиг Готлиб) Брейтфус // Сибирь и Север: персоналии / Ред., сост. Н. Б. Вахтин, А. М. Пиир. СПб., 2018. С. 49–51.

1581

Дунин-Горкавич А. А. Северный морской путь… С. 78–79.

1582

Турбин В. Морской полярный путь в Сибирь… С. 26.

1583

Ремнев А. В. Колония или окраина? С. 112–146.

1584

Турбин В. Морской полярный путь в Сибирь… С. 26.

1585

Saunders D. Captain Wiggins and Admiral Makarov: Commerce and Politics in the Russian Arctic (1874–1904) // Polar Record. 2017. № 53 (271). P. 427–435; Агапов М. Г. В поисках «выхода из тупика»: транссибирские транспортные проекты конца XIX – начала XX вв. // Quaestio Rossica. 2018. Vol. 6. № 3. P. 771–783. [Стоит отметить, что С. О. Макаров, выступая против свободной торговли, не был против иностранного участия в освоении Арктики, вопреки мнению: Saunders D. Captain Wiggins and Admiral Makarov. См.: Гончаров А. Е. Адмирал С. О. Макаров и карский морской путь: первая попытка организовать лесоэкспорт с Енисея // Исторический курьер. 2022. № 3 (23). С. 62–76. – Прим. науч. ред.]

1586

РГА ВМФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 149. Л. 111.

1587

См.: Мартынов С. Д. Государство и экономика: система Витте. СПб., 2002.

1588

Макаров С. О. Отчет…; Восточное обозрение. 1897. 12 сентября. № 109. С. 1.

1589

Будущее северного морского пути в Сибирь // Сибирская жизнь. 1897. 2 ноября. № 236. С. 2. Автор признателен специалисту по истории порто-франко XIX–XX веков Александру Дмитриевичу Турбину за указание на эту статью.

1590

Востротин С. В. Северный морской торговый путь // Сибирские вопросы. 1905. № 1. С. 358, 359. Подробнее о развитии морского пути в Сибирь на рубеже XIX–XX веков см.: Гончаров А. Е. Освоение Северного морского пути: конец XIX – начало XX в. Саарбрюккен, 2011; Агапов М. Г. В поисках «выхода из тупика»: транссибирские транспортные проекты конца XIX – начала XX в. // Quaestio Rossica. 2018. Vol. 6. № 3. С. 771–783.

1591

РГА ВМФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 179. Л. 4.

1592

См.: Пинхенсон Д. М. История открытия. С. 282–284; Гончаров А. Е. Адмирал С. О. Макаров и карский морской путь: первая попытка организовать лесоэкспорт с Енисея. С. 62–76.

1593

Казаков А. Л. Уральский исток Транссиба: история Южно-Уральской железной дороги. Челябинск, 2004; Лоскутов С. А. Ворота в Сибирь. Екатеринбург, 2014. С. 62–71; Храмков А. А. Очерки истории крестьянства Сибири начала ХХ в. Барнаул, 2014. С. 55–63.

1594

Первым сибирским экспортным продуктом было масло. Его доставка на европейские рынки рассматривалась правительством как стратегическая задача и поддерживалась целым комплексом мер. См.: Мурашкинцев А. А. О производстве и экспорте масла в Западной Сибири. СПб., 1902; Кулибина Н. В. Внешняя торговля маслом в связи с пересмотром торговых договоров. Пг., 1915.

1595

Енисеец. Северный морской путь. СПб., 1898. С. 18.

1596

Витте С. Ю. По поводу национализма. Национальная экономика и Фридрих Лист. СПб., 1912. С. 17.

1597

Поланьи К. Великая трансформация… С. 223.

1598

Витте С. Ю. По поводу национализма… С. 62.

1599

Брейтфус Л. Л. Морской сибирский путь на Дальний Восток… С. 2.

1600

Брейтфус Л. Л. Морской сибирский путь на Дальний Восток… С. 19.

1601

Гончаров А. Е. Северный морской путь и Русско-японская война 1904–1905 гг. // Сибирь в войнах начала XX века: материалы Сибирского исторического форума. Красноярск, 3–6 декабря 2013 г. Красноярск, 2014.

1602

Пинхенсон Д. М. История открытия. С. 81–82.

1603

Большаков В. Н. К истории Обь-Енисейского водного пути (начало ХХ в.) // Вестник Томского университета. 2007. № 295. С. 108–109.

1604

Министерство путей сообщения планировало построить восемь водных магистралей: 1) Северо-Российскую, соединяющую Балтийское море, Белое море, Мариинскую водную систему, Печору и Обь; 2) Средне-Российскую, включающую широтные водные пути от Вислы через Днепр, бассейны Волги, Оби, Енисея, Байкал до Амура и Уссури; 3) Южно-Российскую, соединяющую Днепр, Дон, Черное море, Волгу и Аральское море; 4) Черноморско-Балтийскую, связывающую Днепр через Западную Двину с Ригой и Санкт-Петербургом; 5) Каспийско-Балтийско-Беломорскую, соединяющую северные моря с Волгой через Северную Двину и через Печору и Каму; 6) Обскую водную систему; 7) Енисейскую водную систему; 8) Ленскую водную систему. Широтные водные пути России должны были быть связаны с водными путями Европы. См.: Чжан Гуансян. Транспорт и экономическое развитие России в XIX – начале XX века // Историко-экономические исследования. 2016. № 4. С. 659.

1605

Сидоров М. К. О проектах каналов в Сибири… С. 257–267.

1606

Шиловский М. В. Транспортные проекты Азиатской России до 1917 г. … С. 8–13.

1607

Селецкий Г. Г. Морской путь к устьям рек Оби и Енисея. Одесса, 1910. С. 2.

1608

Борисов А. А. Великий Северовосточный морской путь. Великий речной путь из Сибири в Европу. СПб., 1910. С. 37–38.

1609

Там же. С. 24. Александр Алексеевич Борисов (1866–1934), будучи профессиональным художником и основоположником отечественной арктической живописи, также занимался вопросами транспортно-экономического освоения Крайнего Севера. См.: Яцимирский А. И. Художник крайнего Севера. СПб., 1903. В 1915–1916 годах совместно с В. М. Воблым он разработал проект Северо-Сибирской (Обь-Мурманской) железной дороги, поддержанный царским правительством. В 1918 году совместно с уполномоченными норвежского банка братьев Ганновег А. А. Борисов представил в Совнарком проект железнодорожной магистрали Обь – Котлас – Сорока, за сооружение которой компаньоны просили предоставить им исключительное право на экспорт леса из бассейнов Оби и Печоры. Голубев А. А. Проект Трансполярной магистрали: история и современность // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2020. Т. 42. № 2. С. 42–50; Филин П. А., Емелина М. А., Савинов М. А. Арктика за гранью фантастики. Будущее Севера глазами советских инженеров, изобретателей и писателей. М., 2018. С. 70–76. В 1920–1930-х годах со страниц газеты «Известия» А. А. Борисов яростно критиковал советский проект Северного морского пути, предлагая в качестве альтернативы собственный проект железнодорожной магистрали, соединяющей Атлантический, Северный Ледовитый и Тихий океаны. Чуракова О. В. «Связать три океана». Проект строительства Обь-Мурманской железной дороги художника Александра Борисова // Мурман и Российская Арктика: прошлое, настоящее, будущее: Материалы межрегион. науч. конф., 26–28 сентября 2016 г. Мурманск, 2016. С. 129–137; Максимов Ю. И., Кривичев А. И. Художник А. А. Борисов и его вклад в экономическое освоение северных территорий России // Жизнь Земли. 2017. № 1. С. 79–89. Оппоненты А. А. Борисова подвергли его жесткой публичной критике и даже обвинили во вредительстве. См.: Воеводин Н. Художества художника Борисова // Сибирские огни. 1929. № 3. С. 127–133; Итин В. А. Какой путь? О проекте Великого северного пути в связи с выходом на Урал и Северным морским путем. Новосибирск, 1931. С. 28–41. В начале 1930-х годов транспортные проекты А. А. Борисова были советским правительством отклонены.

1610

Вилькицкий А. Северный морской путь… С. 31.

1611

Цит. по: Беляева Н. А. Порто-франко в устьях сибирских рек в конце XIX – начале XX столетия // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2012. № 1. С. 8.

1612

АВПРИ. Ф. 155. Оп. 445. Д. 42. Л. 10 об. – 11, 19, 21.

1613

Тулупов Д. С. Арктическая политика России, Норвегии и Дании в конце XX – начале XXI века. СПб., 2014. С. 16; Ташлыков С. Л. Деятельность гидрографической службы… С. 595.

1614

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 95. Л. 8, 11, 24, 33.

1615

Вихман А. М. Изыскания порта в устье реки Енисея 1916 года. Красноярск, 1919. С. 23.

1616

Там же. С. 22.

1617

Байкалов А. В. Северный морской путь… С. 2.

1618

Там же.

1619

Шмид У. Конституция как прием (риторические и жанровые особенности основных законов СССР и России) // Новое литературное обозрение. 2009. № 6. С. 111.

1620

Список составлен на основе данных: Шокальский Ю. М. Морской путь в Сибирь. СПб., 1893; Брейтфус Л. Л. Морской сибирский путь на Дальний Восток. Краткая история плаваний Карским морем и Сибирским Ледовитым океаном: Доклад, читанный 19 марта 1904 г. в общем собрании Императорского Общества судоходства. СПб., 1904; Вилькицкий А. Северный морской путь. СПб., 1912; Гончаров А. Е. Северный морской путь: коммерческие экспедиции. Красноярск, 2016.

1621

Подробнее о деятельности Phoenix Merchant Adventurers Ltd см.: Гончаров А. Е., Карелин Н. М. Из истории карских экспедиций XIX в.: британская торговая компания «Феникс» // Russia in the Global World. 2016. № 9. С. 15–25. Phoenix Merchant Adventurers Ltd была преобразована в компанию The Anglo-Siberian Trading Syndicate Ltd, известную также как Wiggin’s Kara Sea and Anglo-Siberian Company Ltd. См.: Медников Д. М., Гончаров А. Е., Карелин Н. М. Англо-сибирский торговый синдикат в России в конце 80-х – начале 90-х годов XIX в. // Исторический ежегодник. 2016. С. 75–78.

1622

В 1899 году компания объявила о своем банкротстве.

Content

Михаил Агапов
Ревность о Севере.
Прожектерское предпринимательство и изобретение Северного морского пути в Российской империи

Благодарности

Сокращения

Введение: «Ревнители Севера» глазами современников и потомков

Глава 1 Россия и ее северные страны

1.1. Три Севера России

1.2. Инвентаризация имперской северной периферии

1.3. От «Севера России» к «Русскому Северу»: национализация имперской северной периферии

1.3.1. «Как великая и славная, но древним совсем незнаемая часть света, в Российской империи известна учинилась»

1.3.2. Народы Севера России на «цивилизационной шкале» науки XVIII века

1.3.3. Бесхлебный край

1.3.4. Северный парадиз естествоиспытателей и поэтов

1.3.5. Северный вояж отставного секунд-майора П. И. Челищева

1.3.6. Изобретение «Русского Севера»

1.3.7. Переописание Севера России в период после Крымской (Восточной) войны: дискурс русификации как модернизации

Глава 2 Северное прожектерство: «Печорское дело»

2.1. «Жезл торговли»: в поисках эффективной национальной модели северного предпринимательства

2.2. «Каждый проект – мечта»: феномен северного прожектерства в 1830–1860-х годах

2.3. В. Н. Латкин – «молодой человек… со свертком бумаг под мышкой»

2.4. Печорские экспедиции 1840- годов

2.5. Печорско-Обская компания

2.6. Банкротство и судебные тяжбы

Глава 3 «Чисто вписано в бумаги…»: проблемы северной логистики

3.1. «Глаз видит, да зуб неймет»: заготовка леса в Печорском крае

3.2. «Вопрос чисто морской»: организация плаваний к устью Печоры

3.3. «Новый северный путь»: (не)соединение Печоры и Оби

Глава 4 Открытие морского пути в Сибирь

4.1. Человек, который придумал Северный морской путь

4.1.1. Архангельский гимназист и домашний учитель

4.1.2. Сибирский золотопромышленник

4.1.3. «Сидоровский графит»

4.2. «Возбудить соревнование между мореплавателями»: кто поплывет в Сибирь?

4.2.1. «2000 фунтов стерлингов… владельцу первого корабля, который войдет в устье Енисея»

4.2.2. В поисках природных русских моряков: рекрутинговая кампания М. К. Сидорова на Белом поморье в середине 1860-х годов

4.2.3. «Норвежцам не следует упускать из рук этого дела»: рекрутинговая кампания М. К. Сидорова в Норвегии во второй половине 1860-х – начале 1870-х годов

4.3. Морской путь в Сибирь как глобальный и трансимперский проект

Глава 5 Северный вопрос

5.1. «Прямые наши выгоды»: полемика о природных ресурсах Севера России

5.2. Локальный, национальный и глобальный контексты «северного вопроса»

5.3. Конспирологический тезис в риторике «ревнителей Севера»

5.4. Север России и его «враги»: иностранцы, чиновники, ученые-либералы

5.5. Культурные герои «ревнителей Севера»: Петр Великий и Михаил Ломоносов

5.6. «Навигационный акт» для России: государственно-корпоративная модель колонизации северных окраин

Заключение

Избранная библиография

Приложение. Данные о судах, ходивших в Сибирь или из Сибири в 1862–1905 годах

Иллюстрации

1