Хабиб Ахмад-заде

Хроники блокадного города

© ООО «Садра», 2019

От издательства

Что такое блокада? Это изоляция. Изоляция от внешних связей. Приём военного искусства, многократно доказавший свою эффективность. Это возможность истощить противника и принудить его к сдаче, сократив собственные потери до минимума. Блокада может быть не только военной, но и экономической, политической. Экономические санкции, в условиях которых живут сейчас и Россия, и Иран, – тоже форма блокады.

Именно международная экономическая и политическая блокада, в которую Иран попал после Исламской революции (1979 г.), создала условия для нападения вооружённых сил Ирака на ИРИ в 1980 г. В условиях этой большой международной блокады, когда Иран боролся за свою независимость, произошла малая блокада города Абадан, которой посвящена эта книга. Абадан воспринимался командованием Ирака как ключ к нефтеносному району Хузестан, контроль над которым позволил бы подорвать экономику Ирана и получить доступ к дополнительным источникам углеводородов. В этом же городе находился крупнейший на тот момент на Ближнем Востоке нефтеперерабатывающий завод; кроме того, там расположен речной порт, обеспечивавший коридор для транспортировки нефти к Персидскому заливу. Всё это делало Саддама Хусейна. Однако, несмотря на его стремление как можно скорее овладеть этим городом, несмотря на всю международную поддержку, у Ирака не хватило сил, чтобы сломить сопротивление иранцев, и камнем преткновения для саддамовских сил стал небольшой приграничный город Абадан.

Но если в прямом боестолкновении двух армий в основном гибнут солдаты – люди, для которых война является, так или иначе, результатом их осознанного выбора, то в условиях блокады страдает в первую очередь мирное население. Известно колоссальное количество примеров невероятного мужества людей, переживших блокаду Ленинграда, и блокада Абадана также стала проверкой мужества, силы воли и самоотречения не только военных, но и мирных жителей.

Книга, которую вы держите в руках, – калейдоскоп зарисовок боевых будней осаждённого, но непобеждённого города. Особое внимание к внутреннему миру персонажа и преклонение перед мужеством простого, маленького человека в самых бедственных обстоятельствах роднит повести Хабиба Ахмад-заде с творчеством Эрнеста Хемингуэя. Появление у Ахмад-заде образа старика, несмотря ни на что, идущего к своей цели, в этой связи совершенно неслучайно. Этот образ известен всему миру благодаря повести Хемингуэя «Старик и море», и он вновь оживает на страницах рассказа Ахмад-заде «Если бы не Дарья-Голи»…

Хроники блокадного города

Фото Т. Ханиной

Вот взмыл орел с высоких скал. Он, по обычаю орла,

Добычу свежую искал, раскрыв два царственных крыла.

Он хвастал крыльев прямизной, их необъятной

шириной:

«Весь мир под крыльями держу. Кто потягается со мной?

Ну, кто в полете так высок? Пускай поднимется сюда!

Кто? – ястреб, или голубок, или стервятник? Никогда!

Поднявшись, вижу волосок на дне морском: так взгляд

остер.

Дрожь крыльев мухи над кустом мой зоркий различает

взор».

Так хвастал, рока не боясь, – и что же вышло из того?

Стрелок, в засаде притаясь, из лука целился в него.

Прошла под крыльями стрела – так было роком

суждено, -

И мигом сбросила орла с высоких облаков на дно.

Упав, орел затрепетал, как рыба на сухом песке,

Он участь рыбы испытал, и огляделся он в тоске.

И удивился: до чего железка с палочкой просты, -

Однако сбросили его с недостижимой высоты.

И понял, почему стрела, догнав, унизила орла:

Его же собственным пером она оперена была[1].

Орлиное перо

Я вижу, как ты выходишь из машины. Останавливаю подзорную трубу и пристально смотрю через нее и без нее на твое лицо… вижу, как ты машешь рукой водителю. Он поехал дальше… а ты остаешься на перекрестке, за пальмовой рощей на том берегу реки. Сейчас ты в раздумьях: какой дорогой тебе идти? Остаться на главной дороге и дождаться следующей машины или… пойти тем путем, который лучше для меня? Решай же скорее. От твоего решения зависит исход всех моих сегодняшних стараний. Издалека не видно, но ты что-то взваливаешь себе на спину и пускаешься в путь.

Я чрезвычайно рад твоему решению. Благодаря тебе мне не придется задерживаться здесь надолго. и сейчас ты продолжаешь идти по асфальтированной дороге, которая приведет тебя к вашей передовой. Ты продолжай идти, а я тем временем буду ждать тебя на этом берегу реки, оставаясь на вершине своего наблюдательного пункта. Вряд ли мне придется ждать более двадцати пяти минут, к тому же самый волнующий момент будет длиться последние семнадцать секунд, поэтому мы можем по крайней мере в течение этих двадцати пяти минут поговорить начистоту. Хотя ты никогда не услышишь моих речей, быть может, спустя те семнадцать секунд они достигнут твоего слуха. Спросишь, как? Откуда мне знать! Во всяком случае, я так думаю, стоя на этом берегу реки осажденного города… и ты сейчас не знаешь, что я здесь веду на тебя охоту… и из этого темного убежища, окруженного пустыней, пальмами и лентами шоссе, я вижу тебя на том берегу… и тщательным образом, при каждом твоем шаге с помощью рычага своей подзорной трубы я навожу на тебя объектив, чтобы хорошенько запомнить. Действительно, я здесь веду на тебя охоту, и снаряд в стволе миномета ждет не дождется приказа, невидимые волны которого в нужный момент разольет в воздухе моя рация. Его уловят даже ваши рации, а потом эти волны пройдут через изгибы твоего тела. К счастью, ты не сможешь их засечь и понять. Затем ответ по другой рации… после этого выстрел… и пройдет семнадцать секунд, пока минометный снаряд разорвет пространство, взмоет в воздух и, подобно хищной птице, завидевшей в воде рыбу, ударит прямо по этой дороге… а потом… потом на этом месте вокруг твоего тела будут летать тысячи чугунных осколков. Однако… сейчас до того места на дороге, которое, возможно, станет местом твоей гибели, пролегло расстояние, которое можно пройти за двадцать три минуты. Хотя точное время все-таки зависит от быстроты твоих шагов. Если ты будешь идти медленно, то к двадцати трем минутам, оставшимся от твоей жизни, прибавится еще несколько секунд… а если пойдешь быстро, то, соответственно, убавится… Но сейчас ты продолжаешь идти. Хочешь, я скажу точно, сколько тебе осталось пройти до того момента, когда произойдет взрыв дожидающегося тебя снаряда?

Достаточно будет отметить взглядом твое местонахождение и нажать хронометр… Однако лучше не терять времени. Быть может, благодаря этому снаряду наша мимолетная дружба станет вечной. Знаешь, какой главный вопрос я задаю каждый день, находясь на высоте своего наблюдательного пункта, после того, как выбираю кого-то вроде тебя в качестве своей жертвы? Я спрашиваю себя: «Интересно, откуда ты родом? Из Ханакина[2], Багдада, Киркука или Басры?..» Дело в том, что к Басре я отношусь по-особенному. Возможно, я потом объясню тебе причину этого… А пока мне бы хотелось знать, чем будут заниматься твои родители. в тот момент, когда обещанный снаряд ударится о землю? Печет ли твоя мать хлеб в одном из тех глиняных деревенских домов на месопотамской окраине? А твой отец… каким ремеслом занимается твой отец? И о чем он будет думать в этот самый момент? И могут ли они хотя бы на мгновение представить себе, что я выслеживаю тебя, чтобы меньше чем через девятнадцать минут погубить их сына? И если бы возникла та неведомая связь между матерью и ребенком, какими бы проклятьями меня осыпала твоя мать? Однако я уже давно принял решение; еще в то время, когда этот город был окружен вами. Хочешь узнать, откуда я родом? Далеко ходить не надо. Наверное, это место в километре отсюда, на берегу той самой приграничной реки, в сотне метров от границы… Да, и если бы я родился всего лишь в семистах метрах западнее[3], сейчас я был бы одним из вас, имея огромное военное преимущество и располагая бескрайним резервом боеприпасов для уничтожения городов гораздо больших размеров, чем наш… И не обращал бы внимания на стенания и плач женщин и детей, живущих в этом городе. И был бы опьянен своей силой. Круглые сутки я бы сжигал города, но сейчас я рад… рад тому, что родился всего лишь в семистах метрах восточнее, и я воюю по многим причинам. Моя мать… хочешь узнать, чем сейчас занимается моя мать? Как и всегда, она сейчас читает молитву… молясь обо мне… моем брате, своих братьях – и всех тех, кто сейчас воюет на этом берегу реки. А что делает твоя мать? Она тоже молится за твое спасение? Любая молитва, которую она прочтет или уже прочла, ближайшие пятнадцать минут не будет иметь никакого действия…

А ты продолжаешь идти… Быть может, ты сейчас думаешь о том, как бы скорее дойти до вашей передовой и снова ночью обстреливать наш город из пулеметов или другого вида оружия. Но когда ты кладешь палец на спусковой крючок и приклад пулемета дрожит на твоем плече, чувствуешь ли ты свою силу? И не приводит ли тебя в восторг грохот еще более мощных взрывов от разрывающихся мин, стреляющей артиллерии и падающих ракет, когда они бьют по нашему берегу реки?.. Ты вскакиваешь с места, впустую потрясаешь кулаком… но я в назначенный срок буду действовать хладнокровно и не стану радоваться неминуемому взрыву… А пока ты идешь к назначенному месту… У тебя есть еще четырнадцать минут до того, как я нажму кнопку рации и выдохну заветные слова. Тогда трос миномета дернется, и снаряд полетит тебе навстречу. Ты можешь вспомнить залпы всех тех артиллерийских установок и минометов, из которых вы каждый день палите по нашему городу и уничтожаете всё и всех, кто окажется мишенью вашей артиллерии? Неужели нет более простой задачи, чем уничтожение целого города? Так продолжай идти… В день я могу израсходовать только три снаряда, и сегодня, как и в любой другой день, свой первый я уже использовал. Хочешь узнать, на что? Что же ты остановился? Ага, положил рюкзак на землю. Так ты устал! Что же такое лежит у тебя в рюкзаке, что ты так притомился? Одежда? Или, может быть, гостинцы для твоих товарищей, что ждут тебя в окопах? Наверное, это сладости, которые приготовила твоя мать. Хотел бы ты узнать, что бы взял с собой я, будь у меня возможность выбраться из этого блокадного города? Моими гостинцами были бы минометные снаряды. Ты устал? Садись! Плюс или минус несколько минут – для меня нет никакой разницы, только ты обязательно иди своим путем. Свой первый снаряд я недавно выпустил по середине этой дороги, и второй уже готов приземлиться там же. Через несколько минут ты дойдешь до того места и увидишь на земле черную копоть от взрыва первого снаряда. Тогда, как и твои прежние товарищи, ты замедлишь шаг… изумленно уставишься на воронку, оставшуюся от взрыва… не предполагая, что второй снаряд уже летит в воздухе… А у меня останется без ответа всё тот же вопрос… почему при виде места взрыва первого снаряда вас не охватывает страх и вы не пытаетесь бежать оттуда? Быть может, каждый из вас думает, мол, снаряд уже разорвался и как же мне повезло, что я не оказался здесь в тот момент, и поэтому вы успокаиваетесь, как вдруг вас с грохотом накрывает второй снаряд. Почему же ты все еще сидишь? Хочешь узнать еще кое-что? Если подойдешь к воронке от первого снаряда, приглядись внимательнее! Что ты видишь? Вот именно, это один из ваших снарядов. Шевели мозгами… ведь мы не захватили их у вас как военный трофей. Посмотри еще внимательнее! Это один из десятков снарядов, которые вы сбросили на наши головы, и некоторые из них не взорвались. Достаточно было вытащить их из земли, поставить детонатор на предохранитель и перезарядить снаряд на гильзу пятидесятого калибра… а потом… получать таким образом каждый день по три снаряда. Так что три снаряда, которые еще вчера были вашими, сегодня оказались в наших руках. Кстати, в качестве герба на вашем флаге изображен орел! Быть может, это как раз тот самый орел, который когда-то думал, что ему покорны все города и страны. Однако у нас, на этом берегу реки, имеется одна известная притча об орле, который пал, сраженный остроконечной стрелой… Рассказывают, когда он пригляделся внимательнее, то увидел, что стрела была увенчана его собственным пером…

И понял, почему стрела, догнав, унизила орла:

Его же собственным пером она оперена была.

Что же ты делаешь? Неужели тебе не приятны последние минуты твоей жизни? Ты взвалил на спину рюкзак и продолжаешь идти… Да, ты пройдешь этот путь, а я, как вчера и все предыдущие дни, буду ждать, когда ты дойдешь до точки отсчета последних семнадцати секунд. семнадцати секунд, оставшихся до твоей смерти… и семнадцати секунд с момента вылета снаряда из ствола миномета до попадания его в цель… Поэтому мне опять придется подсчитать, сколько шагов ты успеешь сделать за эти семнадцать секунд… За семнадцать секунд до того, как ты дойдешь до места взрыва, я нажму кнопку рации, и через семнадцать секунд ваши траектории пересекутся. Мои глаза, подзорная труба, ты сам, семнадцать секунд, взрыв снаряда. И тысячи мельчайших чугунных осколков летают вокруг твоего тела и прошивают его насквозь. Эта сцена должна повторяться раз в несколько дней, чтобы и вы не знали покоя на той стороне реки и осознавали, что всякий раз, когда вы уходите в увольнительную или возвращаетесь обратно, вас может неожиданно настичь смерть. И для вас погибнуть таким образом будет гораздо обиднее, нежели расстаться с жизнью на линии фронта. Эта опасность ждет вас на дороге, от надежности которой зависят все ваши надежды на возвращение к семье и мирной жизни… Только три снаряда в день заставят вас чувствовать опасность… И тогда вам не останется ничего другого, кроме как бежать по этой дороге. Она тянется на три с половиной километра. Даже когда никого из нас нет на наблюдательном пункте, вам придется дрожать от страха. от страха перед тем, что кто-то поджидает случая нажать кнопку рации… Да, всего лишь три снаряда… а не тысячи, как у вас… Да, мы решили перенести этот страх и трепет со своего берега реки на ваш. А ты все еще идешь, смотришь на небо, и, возможно, тебе все это нравится! Какой ласкающий, прохладный ветерок! Будь я на твоем месте, единственное, о чем бы я попросил Бога, – усилить порыв ветра, чтобы снаряд, перед тем как удариться о землю, немного изменил траекторию и упал бы чуть дальше от меня. или чтобы у снаряда не сработал пусковой детонатор, и он не смог бы вылететь из ствола. До точки отсчета последних семнадцати секунд осталось еще десять минут. Наверное, вы думаете: сколько же еще вас будут так подстерегать на дорогах? Когда убьют еще десять, двадцать или сорок человек, вы начнете ходить другими маршрутами. Действительно, это хороший вопрос, и у тебя есть полное право его задать, а у меня – право на него не отвечать. Сегодня твоя очередь стать жертвой определенной тактики. Точно так же могло случиться, чтобы настал черед кого-то другого из вас, проходившего по этой дороге на несколько минут раньше, и, возможно, тебе тогда довелось бы увидеть его кровь на земле. Однако сегодня все сложилось так, что именно с тобой мне суждено вести эту беседу. Так мне ответить на твой вопрос? У тебя есть право знать! Если в будущем эта тактика окажется неэффективной, тогда мы придумаем что-нибудь другое. Но сейчас она отлажена, как часы. Знаешь, в чем она заключается? Ты иди своим путем и только слушай. Я назвал ее мышеловкой. По обочине этой и других дорог, ведущих в тыл, проложен ваш телефонный кабель. Достаточно, чтобы первый снаряд упал не на дорогу, а на те самые провода… тогда связь будет нарушена… и придется явиться бедному связисту, чтобы соединить разорванный кабель… именно на место взрыва… В таком случае уже не придется ждать и семнадцати секунд… так что второй снаряд. Интересно то, что я с этого расстояния никогда не видел самих проводов и догадался о них только по появлению ваших связистов.

С учетом дополнительного времени, которое ты потратил на отдых, у нас есть еще восемь минут. Интересная завязалась дружба, не так ли?

Знаешь, сколько сейчас людей сидят рядом с орудием, ожидая услышать мой голос по рации? Пять человек… пять минометчиков… Хочешь познакомиться с ними? Твое право. Один из них – Мехди, у которого еще до войны умер отец. Его мать работала прачкой в больнице… пока один из той тысячи снарядов не упал на ее прачечную. Хочешь узнать, сколько потребуется дней, чтобы дочиста отстирать все те простыни, залитые кровью? Другой – Хосейн, которому всего лишь тринадцать лет, а он каждый день чистит дуло миномета. Ты можешь понять, как это тяжело – собственными руками хоронить свою младшую сестренку? Да еще когда ее разорвало в клочья? С тебя довольно или рассказать еще? Тысячи снарядов летают над городом, чтобы уничтожить горстку гражданских, тогда как у нас в распоряжении всего три снаряда в день. Когда сегодня мы закончим свое дело, каждый из нас безо всяких угрызений совести спокойно пообедает и после небольшого отдыха опять отправится на поиски ваших неразорвавшихся снарядов, чтобы и к следующим дням подготовить по три боеприпаса. На самом деле, чтобы деморализовать вас, нам даже не нужны боевые снаряды. Достаточно всего лишь регулярно действовать так же, как и последние два месяца, и стравливать один ваш батальон с другим. Да, я говорю о том самом батальоне, который отвели в тыл, заменив его на ваш. Никто из вас не знает, в чем заключается секрет тех самых листовок[4]. Лозунгов, которые приводят в бешенство командование вашего третьего корпуса. Однако в эти последние минуты между нами не должно оставаться никаких секретов. Через несколько дней придет черед и вашего батальона. Я говорю об одном из этих агитснарядов, начиненных листовками с лозунгами… Внешне они очень простые и сопровождаются охранной грамотой… охранной грамотой с фотографией имама[5]… того самого, кого вы так боитесь. Да, вы тоже каждый день сбрасываете на наши дома тысячи листовок, в которых пишете, что город в блокаде. предлагаете нам сдаться… Однако вплоть до сегодняшнего дня ни одна из этих листовок не принесла вам никакой пользы, в то время как наши заставляют вас дрожать от страха. А если добавить к ним еще и снаряды… Вы никогда не понимали, в какой вы оказались ловушке! Тебя не было в предыдущем батальоне, однако твои товарищи в нынешнем через несколько месяцев увидят, как в небе разорвется снаряд и на их головы полетят листовки с нашими лозунгами. и на каждой из них будет фотография имама Хомейни в качестве охранной грамоты. Фактически военной операцией наших сил будет считаться прием беженцев с вашей стороны… в то время как командующий вашим батальоном, как и его предшественник, отдаст приказ собрать листовки с этими лозунгами и особенные охранные грамоты. Поэтому в вашей армии отсутствие их будет считаться серьезным преступлением, учитывая то, что у вас применяются коллективные наказания. Обрати внимание, что командир твоего батальона получит декреты без охранной грамоты! Что же ему делать? Кто их забрал? Наверное, и в самом деле кто-то подобрал некоторое их количество! Ваш батальон будут заставлять отыскивать эти потерянные охранные грамоты. Если в Багдаде узнают, что в батальоне произошло такое… командир получит взыскание… начнутся коллективные наказания… и, возможно, даже начнут обвинять друг друга в том, что солдаты начали дезертировать, спасаясь от наказаний. Возникнут подозрения… и в конце концов перестанут доверять всему батальону, полагая, что некоторые солдаты спрятали у себя эти охранные грамоты с изображением имама. А недоверие в военное время означает бессонные ночи из-за страха предательства и предчувствия скорой беды. А хочешь узнать, как все обстоит на самом деле? Быть может, никто из ваших солдат и не брал этих охранных грамот, потому как мы с самого начала подбросили эти листовки без фотографий имама. Видишь, что нам приходится выдумывать в блокадном городе? О иракский орел! Почему же ты гибнешь от собственного пера? Мы нигде не учились воевать и вынуждены заниматься этим только последние несколько месяцев. Если бы не война, то сейчас мы сидели бы на занятиях в этом самом городе и учили уроки. Прямо сейчас какой урок у нас мог быть..? Наверное, математика. А вместо этого я сейчас занимаюсь подсчетом трех минут оставшегося времени твоей жизни. Сейчас тот самый момент, когда мне надо дать команду боевой готовности пяти своим однополчанам, ожидающим внизу. Они должны быть готовы и крепко взять в руку трос до начала отсчета семнадцати секунд. Итак, они уже готовы. Все против тебя. Знаешь, о чем я всегда думаю в эти моменты? О том, что, возможно, ты и те, кто были до тебя и будут после, родом из Басры. У меня там есть один знакомый человек, вернее сказать, был… Знакомый человек, которого я никогда не видел. Это моя тетка… она много лет назад вышла замуж за одного местного… Мне всегда хотелось знать, если ты из Басры, знаешь ли ты ее детей или ее саму? Говорят, она родила двоих сыновей, которые на несколько лет старше меня. Иногда я думаю, что, может быть, в эту секунду я прицеливаюсь в одного из своих двоюродных братьев. Сейчас осталось всего лишь пять шагов до точки начала отсчета семнадцати секунд. Четыре шага, три, два, один.

Семнадцать секунд

Я нажал кнопку рации. Трос дернули, и твоя гильотина пришла в движение. Сейчас снаряд, который долгие годы лежал куском руды. был поднят на поверхность, превращен в металл и переплавлен. принял форму чугуна и стали и наполнился взрывчатыми веществами. а потом был привезен на корабле, проплыв огромное расстояние по океану… этот снаряд уже летит, чтобы оборвать твою жизнь. Этот снаряд дважды получал приказ исполнить смертный приговор: первый – когда вы обстреливали наш город, а второй – сейчас, когда уже мы ведем огонь по тебе. Получай назад свое перо, иракский орел!

Шестнадцать секунд

С этого момента снаряд уже взмыл в небо и больше никому не повинуется, даже мне. У дружбы всегда мало времени. Возможно, и ты бы сейчас где-нибудь занимался учебой… и, наверное, я, будь на то моя воля, всего лишь взял бы тебя в плен, чтобы после войны ты спокойно вернулся к своей семье. Однако ничего уже не изменить, ведь ты на том берегу реки, а я на этом.

Пятнадцать секунд

У тебя есть один шанс. Дело в том, что на тринадцатой секунде до тебя должен долететь грохот выстрела из миномета и вой выпущенного из него снаряда. Если только на одно мгновение, лишь одно мгновение ты прислушаешься. и на секунду остановишься, присядешь на землю… чтобы определить, куда летит снаряд… тогда, возможно, ты спасешься от взрыва. Так готовься воспользоваться этим случаем!

Четырнадцать секунд

Если бы я был на твоем месте и знал, что меня ждет, в эти последние мгновения я попросил бы Бога о прощении… за всё и за всех. Возможно, Аллах… по крайней мере, тебе после смерти уже не понадобятся никакие наставления.

Тринадцать секунд

Гул выстрела долетел до твоего слуха… а ты продолжаешь уверенно идти вперед. Этот звук не привлек твоего внимания. О чем же ты думаешь? Опять-таки, у тебя остался один шанс… последний шанс… Только если в эти последние мгновения подует ветер, но я молюсь о том, чтобы он вообще никогда не дул.

Двенадцать секунд

С полным откровением должен сказать, что после твоей гибели я спущусь вниз и обо всем забуду. Надев эту военную форму, ты подписал свое согласие на то, чтобы убивать и быть убитым самому.

Одиннадцать секунд

Не думай ни о чем, кроме дуновения ветра… А я думаю о своих трех снарядах. и о том, что один из них я уже использовал… второй запущен… а что же с третьим?

Десять секунд

Счет последних мгновений твоей жизни пошел на единицы. Друг мой, твоя смерть уже в пути.

Девять секунд

Снаряд уже летит в воздухе. Ты тоже продолжаешь свой путь, а я смотрю в подзорную трубу на то место, где должен произойти взрыв. Это похоже на слияние, единственный участник которого – человек на том берегу реки.

Восемь секунд

Видишь?! Нет ни малейшего ветерка, чтобы снаряд отклонился от курса, и пусковая система, несмотря на то, что сделана вручную, отлично справилась со своей задачей, вытолкнув снаряд из ствола. Сейчас тебе поможет только чудо… Быть может, молитва твоей матери.

Семь секунд

Через сколько дней до твоей семьи дойдет весть о том, что ты погиб на войне? Через два дня или через пять? Чем в этот момент будет занят твой отец? Что касается меня, то не пройдет и суток. Там, внизу, самым первым об этом узнает мой брат.

Еще шесть секунд

Время летит. Всякий раз, когда кто-нибудь из ваших солдат идет от перекрестка к реке, я говорю себе: вот появился еще один враг нашего берега.

Еще пять секунд

Быть может, ты спросишь: «Если я бы оказался твоим двоюродным братом, ты бы всё равно нажал кнопку рации?» Да, нажал бы и ждал еще четыре секунды. Через четыре секунды ты дойдешь до места падения снаряда, и тогда он накроет тебя.

Еще четыре секунды

Ты видишь реку в последний раз. Это река Арванд, которую на своем языке вы называете Шатт-эль-Араб. В любом случае, для тебя это уже будет неважно. Что бы ни произошло, как только ее пресные воды вольются в море, они станут солеными. Так было раньше, происходит сейчас и будет впредь. Ты понимаешь, насколько глупо было начинать уничтожение людей в нашем городе? Это подобно мечте обратить вспять речные потоки, которые извечно подчинялись одной лишь природе.

Еще две секунды

Ты все еще не слышишь, что я тебе говорю, и продолжаешь идти к месту взрыва. В следующую секунду ты услышишь свист снаряда, но у тебя будет лишь доля секунды, чтобы лечь на землю, так что будь готов воспользоваться своим последним шансом спасти жизнь.

Одна секунда

Вот последняя секунда нашей дружбы. О чем ты думаешь в это последнее мгновение своей жизни? О своей невесте, которая простилась с тобой в самый последний момент? О своей матери? О прохладном воздухе? Ничего не поделаешь! Мой взгляд прикован к месту взрыва, ты оказался в фокусе подзорной трубы, и в эту долю секунды раздался свист снаряда… и… Вот все и кончено. Взрыв произошел именно там, где нужно, все заволокло дымом, и ты скрылся в облаке пыли. Я жду, когда рассеется пыль. Последующие мгновения для меня не будут играть никакой роли, однако для тебя, если ты не погибнешь сразу, если окажешься раненым. они станут решающими… Каждую секунду твоя кровь будет литься все сильнее… Я знаю, о чем ты думаешь именно в эту минуту… О том, чтобы твои товарищи помогли тебе. Однако если всё кончено и твой дух устремился ввысь, то ты уже узнал обо всем. Обо всем, что я говорил… А сейчас твои товарищи уже на перекрестке. Так будут ли они спешить к тебе на помощь или издалека станут смотреть на то, как ты истекаешь кровью и постепенно отдаешь Богу душу? Я бы тоже хотел поспешить тебе на помощь… Пойми меня правильно. Я хотел бы этого не ради твоего спасения… Дело в том, что я не рассказал тебе всех подробностей нашей тактики… Сейчас в миномет заряжен уже третий снаряд, чтобы и твои товарищи разделили твою судьбу.

Дым рассеялся, и ты неподвижно лежишь на земле. Твои товарищи наблюдают за всем издалека. Ты стал очередной жертвой, попавшейся на этот крючок, а мне осталось дожидаться твоих сослуживцев, чтобы израсходовать на них третье и последнее «орлиное перо».

И снова еще одна секунда

Вот последняя секунда нашей с тобой дружбы. О чем ты думаешь в это последнее мгновение своей жизни? Ты можешь представить себе, что я думаю во время выстрела одного снаряда, всего лишь одного снаряда? Я размышляю, откуда ты родом? Кто сейчас думает о тебе? И это мне приходится делать каждый день – размышлять о каждом из вас, когда вы проходите по этой дороге. А задумывался ли ты хотя бы на мгновение о моей матери, перед тем как выпускать тысячи своих снарядов? Почему же вы так болезненно относитесь к выстрелам этих трех? Сопоставьте эти три снаряда, выпущенные с глубокими рассуждениями, с тысячами снарядов, выстреленных необдуманно. Если бы вы их не выпустили, никогда бы не было тех трех снарядов. Мой взгляд прикован к месту взрыва. Ты оказался в объективе подзорной трубы, и в эту долю секунды… Что случилось? Почему ты пригнулся к земле? На что ты смотришь? На неразорвавшийся снаряд? Так он опять не разорвался! Сейчас даю тебе пять секунд, чтобы ты вскочил с места и дал деру, а то я опять нажму кнопку рации, чтобы тебя накрыло третьим снарядом.

Я нажал хронометр… Раз, два, три, четыре… Беги быстрее! Слава Богу! Шевели мозгами! Я сказал это не ради того, чтобы ты убежал быстрее своего назначенного срока. Моему третьему снаряду нужно семнадцать секунд, и если ты убежишь позже, возможно, после твоего бегства он ударит в пустое место… Сейчас, обливаясь потом, ты побежишь к своим товарищам… без рюкзака, который так и остался лежать на земле. Теперь ты видел смерть собственными глазами. Сегодня вечером, когда ты будешь нажимать на курок, подумаешь ли ты о матерях солдат на нашем берегу реки? Разумеется… Значит, ты прекрасно понял, что тебе хотели сказать. Дрожа от страха смерти, ты поведаешь обо всем своим товарищам… Ты сработаешь, как снаряд, начиненный листовками, которые опять через несколько дней полетят на ваши головы. и, возможно, опасаясь за свою жизнь, ты возьмешь одну из этих охранных грамот. Как бы там ни было, я опять буду ждать, чтобы у дороги… кто-нибудь высадился… быть может, через пару дней… опять ты, мой друг…

Самолет

Быть может, вам неприятно то, что является благом для вас.

Аллах знает, а вы не знаете.

(Коран, сура «Корова», аят 216)

Чудеса, да и только. Я совсем ничего не знал. Ты сам видел, как его увезли на скорой помощи?.. Конечно же, я был с ним знаком. Это было много лет тому назад. Но я видел его совсем недавно. Иногда странные мысли в голову приходят. Ай да детство. Ничего. Отстань. Хватит упрямиться. Тебе делать, что ли, нечего? Хочешь время убить? Нет, отстань. Ладно, приятель, расскажу, хорошо.

Это было много лет тому назад. Все началось еще тогда, когда мы были детьми. Да, детьми. В детстве мы очень любили играть, очень. Всякий раз, когда мой отец ездил в Арабские Эмираты, он привозил мне… не знаю… например, разные там игрушечные пушки, ружья, танки, машинки – одним словом, много разного, всего и не упомнишь. Ночью, когда отец возвращался из поездки, он тихонько заходил ко мне и клал на подушку все свои подарки. Даже, может, и целовал меня. Но я ничего этого не понимал, то есть, не знаю, да не смейся ты. Одним словом, как-то раз, когда отец опять уехал, я заглянул в тот самый универмаг с огромными витринами, забитыми иностранными товарами. Их каждый день привозили из Кувейта такие же люди, как и мой папа, и выгружали на пристани. Духи, одеколоны, джинсы Lee, ботинки Clarks, футболки Easy и столько игрушек, сколько не было даже у сына нашего соседа хаджи[6]. Столько там было самых разных игрушек – и девчачьих, и мальчишеских! Да ладно бы с девчачьими, для мальчишек было все что угодно, да и не только в витрине одного магазина, а наверное, семи или восьми. Но черт бы побрал ту игрушку, от которых столько несчастья. Однако когда я увидел ее впервые, то просто ошалел. Мне кажется, у меня при этом был такой вид, что толстый хозяин магазина сердито подошел ко мне и сказал: «Мальчик, уходи-ка отсюда». Я испугался и пошел дальше, но даже вечером, когда мать постелила мне постель на плоской крыше дома[7], мне казалось, что я вижу ее в небе. Я хорошо помню, как изображал рукой летящий в воздухе самолет, и шум нашего огромного нефтеперерабатывающего завода сливался с жужжанием игрушечных моторчиков. Я опускал вниз кончики пальцев, и мой самолет несся к земле, издавая при этом характерный звук, а когда он поднимался вверх, звук был уже совершенно другим. Всякий раз перед сном я мечтал лишь о том, чтобы на этот раз отец привез мне самолет. С того момента я каждый день, возвращаясь из школы, сворачивал в сторону, заходил в универмаг и рассматривал тот самый самолет, подвешенный к потолку витрины. Мысль о том, чтобы поскорей получить эту игрушку, терзала меня все больше.

Ты устал слушать? Ведь сам же упрашивал меня рассказать. Что же теперь?.. Ладно, приятель, ладно. Одним словом, в ту ночь, когда должен был вернуться отец, я умолял Бога, чтобы он привез мне точно такой же самолет, какой я видел в витрине магазина игрушек. Однако что, ты думаешь, я увидел на своей подушке, когда проснулся наутро?.. Ну, догадайся. Эх, ты. Ничего. Отец ничего мне не привез! Я, понятное дело, закатил страшную истерику по этому поводу. Тут начался дикий скандал. Мать встала на мою сторону: «Уехал на два месяца, а вернулся с пустыми руками! Он же ребенок!» Раз уж мне придется рассказать тебе все начистоту, должен признаться, что я не только не расстроился, но даже был рад. Я знал характер своих родителей. Одним словом, в тот день я не пошел в школу. Потом отец взял меня за руку, привел в универмаг, и там я показал пальцем в витрине тот самый самолет. Мы зашли в магазин, и я до сих пор прекрасно помню, как тот противный хозяин со своей лживой улыбочкой ответил на вопрос отца: «Какой самолет, господин? Мне очень жаль. Там же внизу написано, что он не продается». С того дня эта фраза тысячи раз звучала в моей голове: «Какой самолет, господин? Мне очень жаль. Там же внизу написано, что он не продается». Продавец оказался прав. Я действительно не подходил близко к витрине, а иначе обязательно увидел бы эту надпись. Услышав это, отец взял меня за руку и, не сказал ни слова, вышел вместе со мной на улицу.

На обратном пути у дверей универмага я познакомился с Фарханом. Правда, он узнал меня первым, потому что обратился к отцу с такими словами: «Это какой? Младший? Прекрасно! Прекрасно!». Тогда он отлично видел, и той знаменитой собаки у него еще не было. Одним словом, в мире все наоборот. Обычно дети запоминают взрослых, а на этот раз именно Фархан запомнил меня ребенком. По дороге домой отец сказал: «Знаешь, кто такой этот Фархан? Кстати, ты слышал раньше это имя? Нет?». Это напрямую связано со всей историей, да еще как. Отец прямо тогда рассказал мне обо всем с начала до конца.

Оказалось, что, когда я был еще маленьким, Фархан жил на нашей улице с женой и двумя дочерьми. Фархан. как бы это сказать?.. Что ж, упокой Боже его душу, ведь о покойниках плохо не говорят. Ладно, приятель, ладно. Был он первостепенным забулдыгой, всегда во хмелю. Жена и дети прямо-таки не знали, что с ним делать. Правда, никто и никогда не видел его пьяным. Фархан всегда выпивал так, чтобы соседи об этом ничего не узнали. Он никогда не ходил по разным там кафе, чтобы там его не встретил кто-нибудь из знакомых, а укатывал на машине вместе с дружками за город, где они находили укромный уголок или. О Господи! О чем это я? Как-то ночью все соседи спали на крышах своих домов, как вдруг их разбудили грубые крики и страшная ругань: «Нелюди! Такие-сякие!» – и еще целый поток отборной брани. Сам я ничего не помню, потому что был еще совсем младенцем, однако отец рассказывал, что видел, как по улице на осле ехал Фархан и ругал всех на чем свет стоит. В конце концов люди вышли из домов, и жена Фархана не знала, куда деться от стыда за мужа. А из-за чего Фархан так разошелся? Да просто так. Он ведь отправился с дружками выпивать, а они почему-то бросили его и отправились по домам. Фархан тоже, будучи сильно пьян, хотел поймать какую-нибудь машину и добраться до дома, но это ему не удалось, а подвернулся лишь этот осел. Одним словом, он взял поводья, забрался на осла и так добрался до своего квартала. Теперь он собирался силой затащить животное через калитку, как вдруг перед ним появилась жена, закутавшаяся в чадру. На ее вопросы Фархан ответил грубо: «Иди, проклятая! Отстань! Эх, друзья! Тоже мне жена! Все вы сволочи! Вот этот осел привез меня сюда! Я хочу оставить его у себя!» Говоря это, он ласкал и целовал несчастное животное. Но всё когда-нибудь заканчивается. Наступило утро, и бедняга Фархан протрезвел. Теперь ему было стыдно смотреть в глаза соседям, и через какое-то время он уехал насовсем.

Обо всем этом мне рассказал отец, чтобы, наверное, я отвлекся и успокоился, но мои мысли были заняты совсем другим. Я думал не о Фархане и его осле, а только о самолете. Одним словом, именно тогда мне пришла в голову эта мысль. Кстати, ты в детстве тоже наверняка желал, например, перед контрольной по математике, чтобы ваш учитель умер или полил такой ливень, что школу пришлось бы закрыть. Думаю, что многие мечтали об этом… Я тоже много размышлял о том, что делать, если что-то не получается купить. Все-таки мне обязательно хотелось заполучить этот самолет, но как можно было это сделать? Днем хозяин магазина смотрел в оба за своим товаром, а вечером Фархан, работавший охранником универмага, запирал на замок оба главных входа. Надо было придумать какой-то иной выход. Да, это кажется глупым, но тогда я думал, что ничего другого мне не остается. Если бы, стоя у витрины магазина, я пристально следил за всем и увидел, что хозяин застыл на месте на минуту, хотя бы на одну минуту, то спокойно зашел бы внутрь, снял самолет и выбежал наружу. Вместе с тем я понимал, что если бы прохожие или, скажем, другие покупатели увидели, что хозяин замер на месте и какой-то мальчишка несется сломя голову, то заподозрили бы неладное и стали кричать: «Эй! Держите его! Держите!» Тогда бы все было кончено. Или прохожим надо было тоже застыть как вкопанным, но для этого мне пришлось бы еще пристальней за всем следить. Охранник универмага Фархан стоял на своем месте, и когда я добежал бы до него, он тоже должен был застыть. А что бы я делал на улице? Если бы там люди увидели, что в универмаге все будто окаменели, то и они обязательно попытались бы разузнать, в чем дело. Поэтому пришлось бы сделать так, чтобы все прохожие, водители и мотоциклисты тоже замерли на своих местах, так что я бы пробрался через них и добежал до нашей улицы. Уже дома, где, как мы думаем, нас уже никто не побеспокоит, все члены семьи тоже были бы чем-то отвлечены, а я бы припрятал самолет в надежное место, и всё, как и прежде, пошло бы своим чередом. Я даже подумал о птицах. Если бы они не застыли на месте и по своему обыкновению продолжали взмахивать крыльями, наверное, один из этих людей перед тем, как замереть, любовался бы ими. Когда же он опомнился бы, то сразу бы увидел, что птицы исчезли, и тогда что-то бы заподозрил. Но нет, должен признаться, что в ту минуту я ошибался. Люди настолько рассеянны, что если застынут на месте не только на час, но и на год, все равно будут говорить себе: «Вот опять задумались и не заметили, как прошло время».

Приятель, я вижу, ты утомился, забудь. Какая теперь разница: удалось ли мне заполучить тот самолет или нет?.. Короче говоря, с той поры много воды утекло. Произошла революция[8], и отец перестал ездить в Кувейт, чтобы привозить мне игрушки. Да и я уже не думал об этом, и вот несколько лет тому назад, уже во время войны[9], мне случилось пройти по улице, на которой расположен универмаг. Она проходила прямо у берега… Я шел в штаб, как вдруг… Вот мы попали. Пойдут теперь толки. Человек-то жив. Я помню, что обещал рассказать всю правду. Значит, не буду называть его имени. Он был за рулем и остановился рядом со мной и приветливо предложил подвезти, но я извинился и побежал бы по дороге, как вдруг заметил Фархана, который вместе со своей собакой сидел на солнце, развалившись у дверей универмага. Я сказал, что мне нужно зайти в универмаг, и, зная, что пара глаз внимательно следит за мной, зашел внутрь и скрылся в тени. Ни Фархан, ни его собака – никто не обратил на меня никакого внимания. Это была удивительная собака. Если бы мы смогли ее найти, здесь она бы нам сильно пригодилась. Знаешь, что это за псина?.. Что ты вообще знаешь? Разве ты не из этого города?! Слушай, эту собаку привез сюда итальянский цирк, который приезжал к нам еще до революции. Представь себе, что этих собак посадили на цепи в больших цирковых шатрах между клетками с животными. Это были страшные волкодавы. Стоило им посмотреть в глаза человеку, как у того от страха душа уходила в пятки. Одним словом, этих собак привезли к нам для того, чтобы никто не посмел что-нибудь украсть из цирка. Однако, когда цирк уехал, оказалось, что кто-то украл одну такую собаку. Короче говоря, это была она самая.

Когда я зашел в универмаг, увидел, что все стекла разбиты и в витринах их уже нет. Но товаров была куча. Я смотрел, смотрел и вдруг заметил самолет. Именно тогда я сам замер и подумал: «Вот видишь? Ты хотел, чтобы все вокруг застыли на месте, но сейчас никого поблизости нет: ни хозяина, ни прохожих, ни водителей с мотоциклистами». Дело в том, что с началом войны все сбежали. «Парень, ты чего застыл? – спросил я у самого себя. – Теперь остались только ты, эта разбитая витрина и тот самый самолет, который много лет гордо наблюдает со своей высоты за тобой и такими, как ты…» Но потом я заметил Фархана, который, как я знал, из-за одного происшествия в дни революции наполовину ослеп. Приятель, я и об этом расскажу, отстань. Который час?.. Почему нас не сменяют?..

Эта история с ослом так и не пошла несчастному впрок. После революции со всякой этой гадкой выпивкой стало сложнее. Как-то раз два приятеля спрашивают у него:

– Ты что-нибудь достал?

Он отвечает им напрямую:

– Ничего. Есть только одна бутылка. Толком не знаю, что это. Вы не пейте. Боюсь, мало ли что.

А те хитро говорят:

– Мы пили вместе в радости, так выпьем и в горе. Если что случится, так пусть со всеми нами.

Короче говоря, один из этих удальцов отдал Богу душу прямо за кинотеатром «Тадж», а другой – уже в больнице. А бедолага Фархан с тех пор от проклятой выпивки почти лишился зрения. Главный владелец универмага хотел выгнать его, но хозяева магазинов были против. То есть как? Разве наполовину слепой может быть охранником? Конечно же, его просто любили.

Я подошел к витрине и уставился на кабину самолета и сидевших в ней двух маленьких пилотов. Если раньше я был меньше ростом и не мог дотянуться дотуда, то сейчас стоял точно напротив них. На плече у меня висел автомат. Можешь поверить, что в тот момент я почувствовал, как пилоты словно бы умоляют меня. Ну, ладно, не верь. Не буду рассказывать. Будешь у меня знать. Ничего тебе больше не скажу. Паразит, я же с самого начала обещал тебе рассказать чистую правду. Я сказал, что мне показалось. Так вот. Снял я его с витрины и сказал: «Сейчас, наверное, у тебя сердце бьется, как у птахи. Сколько лет ты со своей высоты гордо поглядывал на меня и таких, как я, не понимая, что однажды придет и наш черед». Неожиданно кто-то потянул меня за рукав. Обернувшись, я увидел, что это собака Фархана. Послушно, как обычный вор, пойманный на месте преступления, я пошел за ней к Фархану. Когда мы подошли к нему, он даже не шелохнулся и продолжал, вытянувшись, лежать на солнце. Я легонько толкнул его ногой:

– Фархан.

– А? А? Кто это? – спросил он.

– Вставай, вставай. Здесь тебя подстрелят. Ты погибнешь, – сказал я, чтобы сменить тему.

– Иди к черту! – ответил он вяло.

– К черту так к черту.

После этого я пошел своей дорогой. Кстати, почему сегодня вечером они так притихли?.. Который час? Что-то этих ребят совсем не видно…

Короче говоря, после этого я сколько-то не видел Фархана. Только во время операции в Халабдже[10] я вновь почему-то вспомнил о нем и витрине магазина игрушек. Спустившись вниз с горы, мы увидели иракские самолеты, прилетевшие бомбить Халабджу. Лишь я один совершенно не понимал, что происходит. Весь город заволокло белым дымом. Потом я услышал, как все кричат: «Наденьте маски! Наденьте маски! Маски! Химатака!» Когда мы вошли в город, то самым первым я увидел – о Господи! – какого-то мужчину, который вместе с ребенком тихо лежал на земле. Я подошел поближе, чтобы посмотреть, не нужна ли помощь, и заметил, что тела обоих еще теплые, но оказалось, что им уже никто не поможет. Никаких следов на телах не было. Только в уголках губ застыла капля крови. Подходя к другим, я видел то же самое. Какая-то женщина опиралась на калитку, и ее глаза были открыты, но в уголке губ виднелась все та же капля крови. Водители, сидевшие в машинах, врезавшихся в постройки, тоже замерли на своих местах с окровавленными губами. На улицах и переулках было полно. полно людей, которые точно так же лежали без движения. Один вздох и выдох. и цианид разрушил все их легочные альвеолы. а с уголка губ стекла всего лишь одна капелька крови. Количество людей вообще невозможно было сосчитать. Никто из наших солдат не мог опомниться. Все только смотрели, шли мимо, но не говорили ни слова. В городе не осталось ни одной живой души, чтобы поговорить с нами. Я посмотрел на дерево и увидел на нем воробьиное гнездо. Птаха погибла от цианида, так и оставшись высиживать яйца. Бомба с отравляющим газом сделала свое дело за несколько секунд. Один вздох и выдох – и немедленная смерть всего живого. Впервые за всю войну меня охватило какое-то странное чувство. Проходя мимо базара, я еще больше опешил. Там за прилавком магазина игрушек на стуле сидел продавец. Его глаза были открыты, и он словно бы смотрел вокруг. Ошарашенному этой картиной, мне в голову вдруг пришла странная мысль: а вдруг какой-нибудь курдский мальчик в этом городе захотел, чтобы на мгновение, хотя бы на одно мгновение, все эти люди зачем-то замерли на месте?.. Не смейся. Мне тогда было совсем не до смеха. В городе никого не осталось в живых. Ни одного ребенка, который бы достиг своей мечты, даже если молился об этом.

Когда мы покинули город, мне стало совсем нехорошо. Я был в шоке и ненавидел себя, тех, кто устроил бомбежку, всякие там самолеты и людей, застывших на месте. На душе было тошно. Вернувшись из Халабджи в свой город, я еще издали свернул от универмага и пошел другой дорогой, однако было видно, что его двери заперты. Универмаг тоже стал вызывать у меня отвращение, пока однажды вечером я не прошелся по нашему кварталу во время призыва на молитву. Я сидел дома и смотрел на безлюдную улицу. Большинство домов на ней было разрушено, и я все время вспоминал, что еще до войны мы с ребятами играли здесь в футбол. Куда же вы все подевались, куда? Вот дом, в котором жил сын нашего соседа хаджи. А этот дом чей? Забыл. Ага, Надера и его семьи. Где они теперь? Из квартальной мечети донесся призыв на молитву. Я подумал: «Где же ребята? Пойти бы в мечеть вместе». Там служитель Мулла Ахмад опять бы пошел за нами, ворча: «Помойте сначала свои грязные ноги, а потом заходите в мечеть». Размышляя об этом, я вдруг заметил горбатого старика в белой рубашке и пижаме в клетку. Он шел издалека, опираясь на посох, и по пути что-то им ощупывал. Тротуар был усеян осколками разорвавшихся минометных снарядов. Как только старик касался посохом осколка снаряда или его большой части, то спокойно обходил его. Когда он приблизился, я узнал в нем Фархана. Поднявшись, я вышел к нему навстречу. Он продолжал идти и, не дойдя до меня, снова натолкнулся на осколок, обошел его. Затем он обошел стороной и меня и, не подавая вида, направился к мечети. Вот, наконец, и несчастный Фархан. «Господи, – подумал я, – если всё дело во мне, то не нужен мне был никакой самолет. Лучше верни всех обратно: ребят, мою маму и отца, да и хозяина магазина…» Смейся. Ладно, смейся. Ты тоже меня сегодня порядком измотал на посту. Тихо. Какой-то шум. Кто идет?.. Стой!.. Пароль. Здорово. Почему так поздно? Теперь всегда будете опаздывать на полчаса? Полный порядок. Все спокойно. Сегодня вся суматоха напротив острова. А здесь те ручные все спят. Счастливо. Пошли, пост сдали. Ага, что было потом?.. Да ничего. Фархан помер, когда начался весь этот переполох – война и бомбежки. Много. Во всех этих стычках человек должен и своей смертью умирать. Одним словом, упокой Бог его душу. Что стало с его собакой?.. Если она найдется, то станет отличным сторожем. На ночь будем привязывать ее рядом с нашим окопом. Пусть охраняет вместо всех нас. Что?.. Правду тебе сказать?.. Взял я все-таки тот самолет или нет?.. Ты очумел, что ли? Да если бы и взял, то тебе бы не сказал. Или как ты думаешь?!

Зонт для кинорежиссера

– Прости! Я был неправ! – Пророк промолвил.

– Узнал я – правил нет богослуженью!

Бог мне открыл, явившись в блеске молний.

Молись свободно, слышит Он моленье![11]

Джамшид! Джамшид! Где же ты? Смотри, в конце концов твое проклятие сбылось. Да, да, сбылось. Я ведь взял зонт и держал его над головой одного из твоих коллег, хотя надо было держать над тобой. Ты помнишь, как проклял меня? А я тогда громко рассмеялся: мол, ну да, мечтать не вредно – а получилось, что ты прямо как в воду глядел.

Джамшид! Ты помнишь, как появился у нас? Нам сказали:

– Получите, распишитесь. Вот вам еще один человек для наблюдения.

А ты засмеялся, как всегда, и произнес:

– Здравствуйте. Меня зовут Джамшид Махмуди.

Мы с Амиром переглянулись и ответили на твое приветствие. Потом два месяца ты проходил учебную подготовку на вспомогательной вышке, но даже не думал заниматься наблюдением. Пока я что-то говорил, ты складывал из больших и указательных пальцев прямоугольник, изображая видоискатель видеокамеры, и через него смотрел на меня и на всё вокруг. Забыв об учебе, ты все время повторял:

– Когда же мы пойдем на главную вышку?

Раздосадованный твоей халатностью, я отвечал:

– Хватит все время говорить об этой вышке. Когда наступит тот день и мы пойдем на главную вышку, я сброшу тебя с нее, если ты не сможешь правильно ответить на заданные тебе вопросы.

Учеба закончилась, и мы отправились на экзамен на главную вышку. Ты поднялся по ступенькам на 87 метров и, задыхаясь, подошел ко мне. Посмотрев через бинокль на пустыню, расположенную на противоположном берегу реки, ты сказал:

– Ну и перспектива.

Я показал тебе вдалеке танк противника, до которого было по меньшей мере десять километров, а потом решил проверить, насколько правильно ты научился определять расстояние.

– Итак, Джамшид. Ты ведь помнишь формулу определения расстояния по угловой величине. Посмотри в бинокль и скажи, на каком расстоянии находится вон тот танк.

Ты посмотрел и рассмеялся. Я подумал, что ты займешься расчетами, но у тебя и в мыслях такого не было. Прошло некоторое время, и я уже начал проявлять нетерпение, а ты опять засмеялся и сказал:

– Три метра.

Я очень разозлился, что два месяца твоего обучения прошли напрасно, и сухо ответил:

– Снимай ботинки.

– Зачем? – спросил ты.

– Ты же говоришь, что три метра. Значит, снаряды не нужны. Кинешь ботинком – долетит. Приятель, мы сами на высоте по меньшей мере 87 метров. А ты говоришь, до вражеского танка три метра?

Ты тогда снова рассмеялся и заглянул в будку.

– Здесь плохое освещение, – сказал ты. – Если снимать окрестности отсюда, придется работать в узком диапазоне.

Я застыл в изумлении, не зная, что тебе ответить. Потом под разными предлогами ты водил за нос меня и Амира, чтобы остаться на вышке, а мы и не догадывались, что ты задумал!

Ты ведь помнишь тот случай, когда мы на мотоцикле поехали в город и услышали залпы орудий противника. Тогда мы прибавили газу и поехали на звук взрыва, раздавшийся со стороны пальмовой рощи и стоявшего там глинобитного дома, из которого валил дым. Деревянная дверь дома была вся разворочена, повсюду валялись щепки. Во внутреннем дворе мы нашли труп арабской женщины и пяти малолетних детей. Ты отчаянно разрыдался. Я поднялся, посмотрел на воронку, оставшуюся от взрыва снаряда, и сказал: «Джамшид, это тот самый проклятый снаряд сто пятьдесят второго калибра». Ты стоял около дома и вдруг увидел девочку, которая, не в силах вымолвить ни слова, бежала по пальмовой роще. Когда ты поймал ее, она от шока лишилась чувств прямо у тебя на руках и уже не видела, как приехала скорая помощь и увезла тела ее матери, братьев и сестер.

Тем вечером мы разрабатывали в штабе план и обнаружили место дислокации вражеской артиллерии. Тогда ты сказал:

– Если уничтожить эти пушки, мы станем для города Бэтменом и Робином.

Я разозлился и обругал тебя:

– Вот шут гороховый. Всё где-то в облаках витаешь. В городе один за другим гибнут люди, а ты болтаешь о своих детских мультиках.

Ты впервые не засмеялся и обиженно сел где-то в сторонке.

Наутро мы ударили по вражеской артиллерии из старого миномета, зарядив его снарядами, которые до этого похитили у вражеской армии. Тогда ты обрадовался, как ребенок, и закричал: «Вот так сценарий! Робин Гуд на войне! После войны обязательно сниму про это фильм!» Только тогда ты позабыл о нашей ссоре накануне вечером.

Джамшид! Джамшид! Джамшид! Ты помнишь, как настойчиво отправлял нас с Амиром на побывку? Когда мы вернулись и открыли дверь нашего маленького штабного помещения, то увидели, что ты развесил по стенам куски кинопленки, сложил две деревянные самодельные катушки и еще какой-то хлам и назвал все это монтажным столом. Мы начали громко возмущаться, а ты ответил: «Я учусь монтировать по способу Эйзенштейна[12]». После этого ты два дня никого не пускал внутрь. Затем ты позаимствовал агитационный проектор и показал нам фильм. Неужели это и вправду был новый монтаж мультфильма «Том и Джерри»? Какая ерунда! Все перемешалось. Джерри смотрел на Тома, а потом изображение исчезало, затем мышонок смотрел на пса, а ты в этот момент говорил:

– Посмотрите, как присутствие собаки изменяет напряженность этой сцены.

Мы все смеялись над тобой и подшучивали. Тогда ты обиделся, выключил аппарат и сердито заявил:

– Вы меня не понимаете.

– Ты тоже не понимаешь, какая сейчас обстановка в городе, – ответили мы.

Джамшид! Джамшид! Джамшид! Ты помнишь, как я пришел наставлять тебя на путь истинный?

– Я сходил и взял у Хадж Дехнави статистику убитых за этот месяц в городе, – сказал я тебе. – По его словам, среди гражданских убито и ранено около 180 человек.

Не сходя с места, я благодарил Бога, ведь за прошлый месяц мы потеряли более 250 человек.

– Ты бы оставил свои фантазии и смотрел получше, когда поднимаешься на вышку, – продолжал я. – Тогда вместо всякой там «перспективы» и «диапазона» ты обнаружишь и уничтожишь один за другим все вражеские минометы и артиллерию. А раз так, то статистика потерь среди городского населения будет еще меньше, чем 180 человек в месяц. К тому же после войны, если будет на то Божья воля, сможешь написать сценарий для целой сотни фильмов.

– Хорошо, – ответил ты.

В конце ты поставил условие, чтобы мы не мешали тебе, после чего я поцеловал тебя в лоб и ушел.

Затем ты опять заперся ото всех в маленькой комнате на целых три вечера. Когда же дверь наконец открылась, мы узнали, что ты написал новый сценарий под названием «Взрыв на иракской земле». В нем рассказывалось об иранском ополченце, который регулярно отправлялся на вражескую территорию и уничтожал там артиллерию, стрелявшую по его городу. Фильм еще не был снят, а ты уже составил список съемочной группы: режиссер – Джамшид Махмуди, сценарист – Джамшид Махмуди, в главной роли – Джамшид, монтажер, звукооператор, создатель спецэффектов, музыкальный редактор – Джамшид Махмуди. Мы с ребятами условились ничего не говорить по этому поводу и промолчали.

Однако со временем о твоих занятиях узнали и другие. В тот день к нам приехал полицейский и сообщил, что какой-то человек собирается в одиночку ограбить единственный банк в нашем городе, где шли боевые действия. Когда мы пошли с ним, то увидели, что тебя заковали в наручники. Директор банка, быстрыми движениями руки вытирая платком пот со лба, рассказывал, что ты пришел к нему и попросил разрешения снять в помещении банка фильм об ограблении. Директор, конечно же, заподозрил неладное. Какой разумный человек попросил бы об этом на фоне постоянных взрывов и перестрелок? А пока он рассказывал все это, ты, по-прежнему оставаясь в наручниках, сложил большие пальцы с указательными, сделав свой импровизированный объектив видеокамеры, и смеялся над всеми нами!

После той истории прошло какое-то время, и с твоим указательным пальцем на левой руке случилась беда. Ты же помнишь об этом. Мы пошли собирать неразорвавшиеся вражеские снаряды, упавшие на город. Ты играл с трубой одного из них, как вдруг в ней сработал детонатор, и тебе напрочь оторвало две фаланги указательного пальца.

Лежа на больничной койке, ты опять смеялся и продолжал делать вид, что снимаешь кино при помощи своего забинтованного пальца. «Как жаль, что теперь не получается стандартный кадр», – говорил ты.

Затем, когда повязку сняли, мы поняли, что ты действительно говорил правду и твой прежний ровный прямоугольник импровизированной видеокамеры никогда больше не получится.

Джамшид! Джамшид! Джамшид! Ты помнишь, на чьи деньги ты снял свой первый фильм? Грустный и подавленный, ты взял у меня денег, чтобы заснять на пленку наших ребят, пока они еще живы. Потом ты ушел и снял на камеру подрыв дерева. Когда фильм был готов, я отобрал его у тебя.

– Позволь мне хоть разок взглянуть на него, – попросил ты.

Но, несмотря на твои мольбы, я отказался. Тогда, именно тогда ты проклял меня. Ты помнишь, что сказал мне?

– Однажды дождливым вечером, – пророчествовал ты, – когда я, Джамшид Махмуди, уже стану знаменитым режиссером, охранник на студии подойдет ко мне и скажет, мол, знаменитый режиссер господин Махмуди, там под дождем какой-то бедолага в лохмотьях, он с утра дожидается вас и все время порывается зайти внутрь. А я отвечу: нет, у меня нет времени. Дождь будет продолжать бить в стекло. Тот человек скажет, что он мой фронтовой товарищ, и тогда я все-таки позволю ему войти. Затем я увижу тебя в рваной изношенной одежде, промокшего до нитки. Ты будешь просить прощения за свои теперешние поступки и умолять, чтобы я устроил тебя на работу. Я как человек великодушный пожалею своего фронтового товарища и велю тебе приходить завтра. В любую погоду, при дожде или при ярком солнце, ты будешь держать зонт надо мной, знаменитейшим режиссером Джамшидом Махмуди. И тебе не найти более почетного занятия, чем быть моим личным держателем зонта.

Что же я тогда ответил? А, я ответил:

– Мечтать не вредно.

Сказав это, я ушел.

– Вернись, – услышал я.

Я повернулся и увидел, что ты, сложив из пальцев, в том числе покалеченного, свою импровизированную камеру, взял меня в кадр и, как всегда, смеешься.

Потом в твоей дозорной службе произошло самое знаменательное событие. Однажды ты собрал свои вещи и заявил, что уже освоил все навыки дозорного и теперь собираешься отправиться на противоположную сторону города, где, построив себе специальный наблюдательный пункт, будешь вести оборону. Мы, как и прежде, промолчали.

В скором времени Амир всё увидел с вышки. Он посадил меня на мотоцикл, и мы приехали к новому штабу. Там ты уже успел пустить в дело разные погрузчики и бульдозеры Организации созидательного джихада[13] и под непрекращающимся лобовым обстрелом неприятеля возвел за своей передовой огромную насыпь высотой пятнадцать метров. Увидев тебя, Амир вскрикнул от удивления и спросил:

– Что это? Наблюдательный пункт или гробница фараона?

И действительно, по твоему приказу катки Организации так укатали четыре плоскости холма, что он стал больше похож на три великие пирамиды в египетской Гизе. Ты рассмеялся. Тогда Амир схватил тебя за воротник и закричал:

– Зачем ты построил этот холм?!

– Чтобы вести наблюдение, – улыбаясь, ответил ты.

– Какой идиот будет строить наблюдательный пункт – да еще в форме пирамиды – в шестистах метрах от противника, чтобы его потом обстреливали из пистолета?! – грубо воскликнул Амир.

В ответ на эту гневную речь, немало удивившую водителей погрузчиков и бульдозеров, которые круглые сутки возводили для тебя этот холм под сильным огнем неприятеля, ты заявил:

– Это холм в стиле авангарда.

Сказав это, ты рассмеялся. Помнишь, что я потом сказал тебе?

– Ну и холм, – сказал я. – У него такая странная форма, что ни иракцы, ни мы, ни сам его строитель – никто не знает, для чего он нужен.

– Этот холм – просто холм, – ответил ты.

– Наверное, завтра прославленный режиссер Джамшид Махмуди снимет фильм, который никто не поймет. Тогда он скажет, что это искусство ради искусства, – съязвил Амир.

После этих слов мы оставили тебя в покое и ушли. Не прошло и трех дней, как прямой огонь иракских танков наполовину укоротил твою пирамиду, и оказалось, что от всех твоих усилий польза была лишь в том, что две или три недели неприятель сосредоточивал свое внимание только на этом странном холме и уже не тратил снаряды на обстрел города. Тогда мы поняли, что в тот день, Джамшид, надо было ударить тебя по голове!

После этого ты уехал на побывку и не возвращался два месяца. Мы уже успели позабыть о том, что у нас есть третий дозорный по имени Джамшид Махмуди, который должен приехать, чтобы защищать наш город. Наконец, ты вернулся, да еще с паспортом. «Всё, хватит, – сказал ты. – Я хочу поехать в Германию, чтобы там работать, а по вечерам изучать режиссуру».

Как же ты был рад этому. Оставаясь верным своим словам, ты продолжал мечтать о дождливом вечере, собственной студии, работе режиссера и, конечно же, зонте. Но в нынешней ситуации я был категорически против твоего отъезда. Ты сказал, что хочешь в свой последний вечер отправиться на передовую, где на острове сражались наши солдаты. Я не верил, что ты действительно навсегда уходишь от нас, но все же напоследок обнял тебя.

Сейчас, включая в проекторе тот короткометражный фильм, я понимаю, что тебе не нужно было ехать в Германию, потому что это единственная в мире кинолента о войне, которая так глубоко запала мне в душу. В начале фильма тебя не видно, ведь ты держишь камеру. Вот Амир, Абдолла и Мохаммад выходят из машины и указывают на дерево, которое своими ветками и листьями мешает нашей стрельбе и поэтому его необходимо взорвать. Потом картина прерывается. Нет, это не монтаж в стиле Эйзенштейна. Это нужно для экономии ленты. Вот под дерево положили взрывчатку, и Абдулла теперь протягивает провод. Взрыв – и в воздух поднимается легкий дымок, как будто от шашлыка. Все смеются, потом фильм опять прерывается. В следующем кадре Амир снова подкладывает взрывчатку под дерево, уже в несколько раз больше. Абдолла стоит еще дальше, чтобы потянуть проволоку после того, как Амир отбежит. Но Абдолла убегает раньше, и Амир задерживается. Происходит взрыв, и весь кадр заполняет дым и поднявшаяся пыль, поэтому ничего не разглядеть. В надежде на то, что падение дерева удастся снять после того, как рассеется дым, ты продолжаешь снимать все на камеру. Наконец, дым рассеивается, но дерево все так же стоит на месте. Картина обрывается. Это делается уже не для эстетики и экономии пленки. Просто ты передал камеру кому-то другому и теперь сам хочешь появиться в кадре. Вот съемка началась опять, и ты, чеканя шаг, заходишь справа в кадр, словно главный герой своих любимых фильмов. Затем ты указываешь своим покалеченным пальцем под дерево, и Амир с Абдоллой, жестикулируя, смеются над тобой. После этого вы все трое убегаете, и происходит еще более мощный взрыв. Опять пауза – и вот началась уже новая съемка. Все сидят в машине и смеются, а камера поворачивается из стороны в сторону и, наконец, останавливается на дереве, которое как ни в чем не бывало всё так же стоит на своем прежнем месте. Все уходят, а ты до последней минуты остаешься с камерой в руках. Потом всё становится белым, и остается лишь свет проектора на стене и щелчки крутящегося кончика кинопленки. Так я стал единственным зрителем трехминутного фильма прославленного кинорежиссера Джамшида Махмуди, фильма, который не купит ни один кинотеатр в мире.

Джамшид! Джамшид! Джамшид! В тот последний вечер накануне твоего планируемого отъезда нам с Амиром сообщили о случившемся. Мы приехали на мотоцикле и увидели тебя, вернувшегося с передовой на острове Мину[14]. На твоем теле не было видно никаких следов от взрыва – только вмятина на затылке. Содержимое твоего черепа осталось на острове. Нам сказали, что это серое вещество со всеми твоими мечтами стать кинорежиссером, писать сценарии, разрабатывать сюжеты, делать монтаж по методу Эйзентшейна и с пирамидой в стиле авангарда – все это осталось на пальмах с оторванными верхушками, и его уже невозможно было собрать. Я посмотрел на твое лицо, на котором застыла улыбка, а потом взял твои еще теплые руки, сложил пальцы в виде объектива камеры и поцеловал все четыре.

Сегодня утром на сцене, где показывали фильм Ибрагима о войне, пошел дождь. Все убежали от ливня, укрывшись в небольших павильонах. Мы остались одни, и Ибрагим раскрыл над нами зонт. Я взял этот зонт из его рук и стал держать только над его головой.

– Зачем? Ты промокнешь, – сказал Ибрагим.

– Нет, – ответил я. – Проклятие неизвестного погибшего кинорежиссера Джамшида Махмуди обязательно должно исполниться.

Затем я оставил всю эту суету и ушел в дальний уголок пальмовой рощи. Будучи уверенным, что со своей высоты ты, как и прежде, снимаешь на свою импровизированную камеру из сложенных пальцев нас и весь мир вокруг, я снова разрыдался навзрыд, вспоминая о режиссере, который так никогда и не увидел ни свой первый, ни последний фильм, и о том, что ни один кинотеатр в мире не сочтет за честь показывать его шедевры.

Тридцать девять плюс один

Ведь эта страсть подобна путам,

а вы словно пленники…[15]

Старик водитель нажал на кнопку, и дверь автобуса медленно захлопнулась.

Все сиденья были заняты, поэтому мне пришлось усадить остальных на пол, после чего сам я сел на сиденье рядом с водителем.

– Парень, мы едем? – спросил он.

Это была третья фраза, которую мне довелось от него услышать. Говорил он с явным тегеранским акцентом.

– Ну, с Богом! Поехали, – ответил я.

Я рукой поправил зеркало, но вдруг в салоне автобуса погас свет.

– Отец, включил бы ты освещение. – начал было я.

Но старик быстро перебил меня:

– Нет, приятель. Вечером в этом районе опасно.

Я наклонился и тихонько сказал ему на ухо:

– Здесь внутри опаснее, чем снаружи. Этих пленников надо довезти до комендатуры. Только там мы сможем взять в подмогу нескольких ребят. А пока есть только я, ты и этот автомат с сорока патронами. Так что сам думай!

Водитель тут же включил свет. Было ясно, что прежде ему не доводилось перевозить пленных за линией фронта. Мне, правда, тоже не случалось этого делать раньше, поэтому я решительно взвел затвор автомата АК-47. Раздавшийся звук оказался страшнее, чем я ожидал. Я быстро взглянул в зеркало – люди должны были быстро догадаться, что это за звук. Этот автомат, похожий на те, что были у них на вооружении, мне достался вчера вечером. Это был русский «калашников». Звук взвода автомата произвел на этих людей, каждую секунду ожидавших какой-то беды, такое же впечатление, как полязгивание двух забойных ножей на овец, которым вот-вот должны отрезать голову. Пока мы не доехали до комендатуры и не взяли там на подмогу еще нескольких наших солдат, больше всего на свете мне нужно было держать этих людей в страхе. Теперь, когда они были напуганы, все сидели с завязанными глазами, повернув головы в мою сторону, и я, быть может, неосознанно наслаждался их страхом.

На сиденья в последнем ряду я посадил бок о бок восемь человек. Остальные же сидели по двое, как самые обычные пассажиры, вплоть до самого переднего ряда, находившегося за мной и водителем. Однако потом начальник конвоя запретил кому-либо садиться непосредственно у нас за спиной, поэтому шестерых оставшихся я пересадил на середину прохода. Итак, всего с повязками на глазах и связанными за спиной руками было ровно тридцать девять пленных.

Сначала объявили, что нужен доброволец для перевозки сорока оставшихся пленных из расположения войск в город, находившийся за линией фронта. Теперь мы уже были в пути, и нам предстояло проехать несколько часов, чтобы добраться до места назначения из самого центра только что отвоеванной территории.

– Вот и комендатура, приятель, – сказал водитель.

Нажав кнопку, он открыл дверь автобуса. Я поднялся с сиденья, размял поясницу и невольно без всякой надобности принялся считать. Восемь в последнем ряду, шесть человек в середине прохода и. – ровно тридцать девять человек. Я поправил автомат за спиной, выпрыгнул из автобуса и скрылся в ночной мгле.

Вернувшись в автобус, я все еще не осознавал реального положения вещей. Конечно, мне надо было что-то решать при таком новом раскладе.

Водитель поправил переключатель скоростей и спросил:

– Что случилось? Поехали?

Неосознанно он принял решение за меня. Я сел на свое место и сказал:

– Поехали.

Дверь автобуса закрылась, и мы тронулись в путь. Я опять взглянул в зеркало и немного наклонился, чтобы разглядеть всех. Как же спокойно сидели эти люди. Прямо как тогда, когда я пошел за ними внутрь арестантского помещения. Развалившись, они о чем-то перешептывались друг с другом. Я всегда думал, что первая ночь в плену – это самое трудное время. Все видится в другом свете. Все твои действия и передвижения подчинены другим. Однако, возможно, для них, которые не были добровольцами, как мы, все это не имело никакой разницы. Раньше они получали приказы от других лиц, которые распоряжались, в каком часу им просыпаться, ложиться спать и стрелять, а теперь все это за них решаем мы. После участия в боях и страха перед атакой, взрывом и смертью теперь они, наверное, могут вздохнуть спокойно. До конца войны они не пожелают для себя ничего лучшего, чем жизнь в лагере для военнопленных, где у них будет еда, постель и два-три письма от родственников в месяц, переданных через Красный Крест. Но что, если один из них поведет себя так же, как и сороковой пленный, который не поехал с нами?..

Однако мне, в отличие от них, было неспокойно на душе. В комендатуре не оказалось лишних солдат, и я сказал об этом на ухо водителю. Старик засмеялся и ответил:

– Не волнуйся и уповай на Всевышнего!

И тогда я вспомнил о начальнике конвоя, который показал мне сорок человек, а потом окинул меня взглядом и сказал:

– Не забудь обязательно взять с собой в комендатуре нескольких солдат для подмоги и, как только приедете, возьми расписку о доставке пленных.

После небольшой паузы он добавил:

– Если в пути они не будут слушаться, действуй на свое усмотрение. Договорились?

Эти последние слова до сих пор звенели у меня в ушах и добавляли неприятных ощущений от темноты, окружавшей автобус, и того обстоятельства, что в нем находились лишь я и старик водитель против тридцати девяти пленных.

Если бы не автобусная тряска на неровностях дороги, я бы подумал, что вижу сон. Вдали виднелся свет от вспышек и взрывов, удалявшихся с каждой секундой, и темнота окутывала нас все больше.

Водитель продолжил что-то рассказывать:

– Я очень настаивал, и в военкомате мне сказали, мол, у нас сейчас столько молодых добровольцев, что, слава Богу, не надо призывать людей твоего возраста, потом приходи, но я ответил, что если не разрешаете взять мне в руки автомат, то позвольте хотя бы возить солдат на автобусе до линии фронта. Так я и умудрился с того дня остаться в армии.

Я хотел попросить старика, чтобы он говорил потише, но у того развязался язык, и он принялся изливать мне душу. Потом он закурил сигарету. Я не курил, но мне вдруг захотелось, чтобы он и мне предложил, хотя я бы все равно отказался. В своих мыслях он был где-то далеко. Я продолжал смотреть в зеркало, слушая его рассказ:

– Сын оказался никчемным. Вместе со своей размалеванной женушкой, – продолжил старик. – Пришел ко мне и говорит, что, мол, седина в бороду, бес в ребро. Сиди, говорит мне, дома, а автобус отдай какому-нибудь водителю, чтобы он на тебя работал…

Между тем я продолжал думать о людях, сидевших за моей спиной. Возможно, они уже поняли, что нас с водителем только двое! Разве можно догадаться, о чем сейчас думают все эти тридцать девять человек? Если бы на них не было повязок, наверное, я смог бы заглянуть в их глаза и о чем-то догадаться. Однако без повязок на глазах они бы могли всё понять. У меня стрельнуло в пояснице, и я еще крепче сжал автомат.

– Когда началась война, на этом самом автобусе. – продолжал рассказывать старик, а я тем временем думал о своем автомате, его обойме, сорока патронах и тяжелом вчерашнем бое.

Иракские бронетранспортеры остановились в нескольких метрах от нашей насыпи, и их бойцы спрыгнули вниз. Сколько же их было? Шестьдесят, восемьдесят или больше. Затем последовала стрельба в упор из танковых орудий по насыпи. Наши открыли ответный огонь. Я тоже начал стрелять автоматными очередями. Наконец, автомат заклинило, и всё смешалось: дым, взрывы и столбы пыли. Через полчаса все было кончено, и на земле остались только убитые или раненые иракцы да несколько сгоревших бронетранспортеров и танков. Один солдат с автоматом в руке лежал ближе всех. Постепенно стали раздаваться крики раненых о помощи. Неожиданно неприятель опять открыл огонь, и уже никто не мог спуститься с насыпи вниз. Под утро голоса раненых умолкли. Тогда я сам спрыгнул с насыпи и подбежал к автомату, который иракский солдат крепко сжимал в руках.

Между тем старик продолжал свой рассказ:

– Несколько дней пробыл я в Организации созидательного джихада. Один раз поехал помочь погрузчикам на линии фронта, но в основном занимался своим делом – людей отвозил и привозил. Вот сегодня этих приходится везти. Яджудж и Маджудж[16], да чтоб им провалиться…

Я посмотрел в зеркало и немного понаклонялся из стороны в сторону, чтобы увидеть всех. Большинство пленных опустили головы на впереди стоящие сиденья и отдыхали. Хотя нет. Наверное, они украдкой перешептывались друг с другом.

Обеими руками я разжал кулак, разгибая один за другим все пальцы убитого иракца, стиснувшие автомат. После этого я отпустил его руку, которая сама по себе опять сжалась. Обойма в автомате была совершенно пустой, а запасной у него с собой не было. Я снял пустую обойму и прицепил полную. Зарядив автомат новой обоймой с сорока патронами, я прыгнул за насыпь. Наутро я еще раз осмотрел обойму. Три первых патрона были трассирующими и зажигательными. Я вытащил все три, оставив в обойме тридцать семь патронов, и стал дожидаться нового боя, но его не произошло. Вернувшись с линии фронта, я опять вставил эти три патрона в обойму, и их по-прежнему стало сорок.

Теперь в случае неповиновения каждый пленный получил бы по патрону, и один даже остался бы. Будь здесь и последний пленный, на него бы тоже хватило.

– А ну, стоять! – сердито крикнул водитель.

Я пришел в себя. Автобус остановился. Я быстро взглянул в зеркало, потом быстро повернулся и крикнул по-арабски:

– Всем сидеть! Не двигаться!

Те несколько человек, которые успели встать, вновь сели на свои места, и все пленные с повязками на глазах вновь повернулись в мою сторону.

– Почему остановились? – тихо спросил я у водителя.

Старик посмотрел на меня так, будто я задал ему глупый вопрос, а потом невозмутимо ответил:

– С чего бы автобусу останавливаться посреди пустыни? Шину прокололи!

Казалось, водитель не понимал всей опасности ситуации, думая, что везет тридцать девять обычных пассажиров. Мол, подумаешь, шину прокололи! Он нажал кнопку, открыл дверь и спустился вниз. Услышав скрип двери, все иракцы повернули головы в ее сторону. Положив руку на автомат и повернувшись к ним лицом, я думал о том, что когда вернусь в расположение войск, надо будет обязательно взять расписку о доставке этих тридцати девяти пленных, ведь мне строго-настрого велели это сделать.

– Иди сюда! – крикнул мне старик.

Негодуя на его громкий голос, я спустился по трем ступенькам и только тогда разглядел толком то место, которое мы проезжали. Изнутри автобуса был виден только свет передних фар, а теперь моим глазам предстала вся пустыня, окутанная ночной мглой.

– Ты чего разорался? – спросил я, и мой голос показался даже громче, чем крик водителя.

Он показал на низ автобуса и сообщил:

– Домкрат не лезет под амортизатор. Машину надо разгрузить.

Я посмотрел на колеса, просевшие в почву, а потом в салон автобуса. Затем быстро сунул старику автомат, встал на колени и начал обеими руками разгребать влажную землю. Наконец мне все-таки удалось просунуть домкрат под пружину.

– Иди. Всё готово, – сказал я, вытерев пот со лба.

Старик нахмурил брови и спросил:

– Парень, что там у тебя готово? Автобус слишком тяжелый. Домкрат не возьмет. Надо выгружать этих бездельников!

Не обращая внимания на эти слова, я схватился за ручку домкрата и начал его качать, но из этого ничего не вышло. Я посмотрел на старика, потом поднялся и отошел от автобуса. В салоне горел свет, но, как я ни приглядывался, разглядеть ничего не мог. А снаружи была кромешная тьма, так что даже дороги не видно.

– Почему мы поехали этой дорогой? – спросил я.

– А какой еще надо было ехать? – хмуро переспросил старик. – Шоссе еще не открыли. Я, как и все, поехал по накатанной.

– Разве ты не знаешь дороги?! – удивленно воскликнул я.

– Мил человек, а разве раньше эта дорога была открыта, чтобы я узнал ее?

Не было смысла задавать одни и те же вопросы, и в мое сердце закралось странное сомнение: а вдруг мы, не дай Бог, заблудились в этой пустыне? Ведь если мы едем правильной дорогой, почему по пути нам не встретилось ни одной машины? Однако я не стал говорить вслух о мучивших меня мыслях. Безразличное выражение лица старика было, наверное, единственным, что помогало мне не падать духом. Если задуматься, то в этой бескрайней пустыне не могло успокоить и пение цикад.

Старик протянул мне крестовой гаечный ключ и показал на колесо:

– Держи. Надо ослабить винты перед тем, как вставим домкрат. Ну, с Богом.

Я взял ключ и принялся отвинчивать гайку. Напряг обе руки, но она не двигалась с места! Я навалился на ключ изо всех сил, но все было бесполезно. Мне пришлось даже упереться правой ногой, но из этого тоже ничего не вышло. Старик засмеялся. Я в отчаянии посмотрел на него и сказал:

– Ну, иди, помоги же.

Уперев руки в бока, он ответил:

– Я ведь говорил тебе, что еще до войны бросил шоферить из-за поясницы.

Пока он говорил, я услышал какой-то звук. Время шло быстро, и я спросил у старика:

– Стрелять умеешь?

– Стрелять? – переспросил он, а потом после паузы продолжил: – Нет!

Я поглядел по сторонам и увидел яму, в которой уже высохли последние капли выпавшего здесь когда-то дождя, а вместо них остался блестевший издалека белый налет. Это было подходящее место для того, чтобы собрать там людей.

Быстро обернувшись, я решительно зашагал к забрызганному грязью автобусу, испытывая странное волнение и ожидая каждую минуту чего-то страшного. Подойдя к двери, я снял автомат с предохранителя. Лязг оружия вновь заставил тридцать девять пленников повернуть головы в мою сторону. Все замерли. Я почувствовал, что эти люди тоже ждут чего-то ужасного. О чем они могли думать в эту минуту? О том, почему остановился автобус? Быть может, они решили, что мы собираемся казнить их? Или нет, они думают, что мы уже приехали, но тогда почему они так прислушивались ко всему? Наверняка они сильно испугались, однако иногда такой страх пробуждает в людях отвагу, заставляющую их бунтовать в последние секунды своей жизни. Мне на память вновь пришли слова начальника конвоя: «Действуй на свое усмотрение. Договорились?».

Я опять спустился вниз и подошел к водителю:

– Веревка в машине есть? Мне нужна веревка!

Старик пошел к багажнику автобуса и достал оттуда длинную веревку, которой обычно привязывают багаж на крыше. Увидев веревку, я успокоился. Мы обо всем договорились, и я зашел в салон. Там я повесил автомат на плечо и положил палец на курок. Старик начал с передних сидений. Он привязал конец веревки к рукам первого пленного, но потом, как мне показалось, что-то случилось. Старик обернулся, посмотрел на меня, и, перестав завязывать веревку, отправился к своему водительскому месту. Достав оттуда большой нож, он показал его мне, а затем взял веревку и порезал ее на куски. После этого старику стало гораздо проще привязывать эти куски к рукам второго, третьего и всех последующих пленных. Мы условились, что если начнется тревога, то я крикну: «Ложись!» – и он до конца останется лежать на полу.

Шесть человек были готовы. Старик хлопнул первого по плечу и вывел всех по порядку из автобуса. В эти минуты дуло моего автомата качалось как маятник, направляясь то в салон автобуса, то на колонну, которая постепенно скрывалась во тьме. Группа из шести человек напоминала караван верблюдов. На мгновение я забыл о той ситуации, в которой мы оказались, и засмеялся. Старик между тем вернулся и постепенно вывел одну за другой вторую, третью и все остальные группы пленных. Следом за последней вышел и я. В яме старик рассадил всех кругами.

– Все готово. Что теперь? – шепнул он мне на ухо.

Внимательно рассмотрев пленных, я выбрал одного, самого сильного. Это был коммандо в форме цвета хаки, точно такой же, как и у того пленного, который отказался со мной ехать. У того на погонах был изображен орел и одна звезда. Он вырывался, бранился на чем свет стоит и, несмотря на свою открытую рану, даже ударил ногой санитара, который пришел его перевязать. «Персы безбожники! Персы безбожники!» – все время кричал он по-арабски и не давал перелить ему кровь.

Старик отделил коммандо от остальных, и я пошел к автобусу. Держась на некотором расстоянии от старика, я перевел автомат из режима одиночного выстрела в режим очереди. Когда мы подошли к автобусу, я жестом велел водителю развязать коммандо руки. По лицу старика я впервые заметил, что он испугался.

Когда пленному развязали руки, он сначала размял запястья, а потом потянулся к своим густым усам.

– Свяжи ему опять руки, – сказал я старику.

Тот удивился.

– Свяжи! – резко повторил я и уже приготовился нажать на курок.

Сделай коммандо хотя бы малейшее движение, я бы его всего изрешетил. Когда он потянулся рукой к усам, меня охватило какое-то странное чувство.

– А теперь покрепче свяжи веревкой ноги! – крикнул я.

Старик принес оставшуюся веревку и сделал, как я сказал. Я ткнул солдата в спину дулом автомата и сразу же убрал его. Это было коротким предупреждением, что здесь никто с ним не шутит. Затем я вновь отошел на некоторое расстояние. Крестовой гаечный ключ все еще висел на гайке. Развязав руки коммандо, старик положил их на гаечный ключ. С повязкой на глазах и связанными ногами, пленный, коснувшись ключа, замер. На мгновение мне захотелось, чтобы он сделал хотя бы что-нибудь не так с этим ключом, и тогда бы мне понадобилась расписка уже не на тридцать девять, а на тридцать восемь пленных. Однако старик, проявив инициативу, положил обе своих руки на руки пленного и прижал их. Коммандо сразу же понял, чего мы от него хотели. Заскрипел первый винт, после чего старик установил ключ на второй. На цыпочках я вернулся к яме. Сидевшие в ней тридцать восемь пленных были похожи на выкопанные в ряд могилы, хотя продолжали перешептываться между собой. Я встал над ними. У меня не было выхода. Я сделал все, чтобы мой голос звучал повелительно и как можно грубее:

– Молчать!

Все тут же умолкли, и я опять на цыпочках вернулся к автобусу. Коммандо уже поднимал домкрат, а старик упирался ему в спину гаечным ключом, делая вид, что это дуло автомата. Только тогда я понял, что старик решил не брать с собой свой нож, так похожий на боевой клинок.

Я достал из багажника запасное колесо, коммандо установил его, завинтил винты, убрал домкрат, и огромная махина автобуса осела вниз. Старик пошел к остальным пленным, сидевшим в яме, по одной группе привел их обратно в автобус и после этого перерезал ножом связывавшие их веревки. Когда в салон зашла последняя группа, на дороге остались только я и коммандо. Я посмотрел на покрывавшую его лицо щетину. Как видно, до плена он каждый день брился бритвой с тройным лезвием. Между тем я делал точь-в-точь наоборот, желая, чтобы моя борода поскорей отросла, хотя все мои старания были напрасными. Я никогда не сбривал бороду. Что же касается этого пленного, то со связанными ногами он сильно походил на участника соревнований по бегу в мешках. Интересно, как долго он проходил подготовку? Сколько нужно времени на подготовку к такой войне – полгода, год или четыре, – чтобы старик и какой-нибудь парень вроде меня смогли бы так запросто связать его?..

– Я связал ему руки. Ноги развязать? – спросил у меня шепотом старик.

На секунду мне в голову пришла дьявольская мысль посмотреть, как он будет со связанными ногами подниматься по лестнице, но я ответил:

– Развяжи осторожно!..

Водитель подчинился моему приказу, и солдат со связанными руками полез наверх. Поскольку старик рассадил пленных не так, как они сидели до этого, самый первый разместился в середине прохода. Водитель нажал кнопку, и дверь автобуса со скрипом захлопнулась. Уставший, я опять начал вспоминать иракца, у которого забрал автомат, и задумался над тем, надо ли было за насыпью почистить это оружие или нет. Вдруг в зеркале я увидел коммандо, у которого повязка сползла с глаз. Он сидел и разглядывал меня в зеркале. На секунду мы оба замерли, но потом он спрятал голову за спиной впереди сидящего пленного. Я тихо коснулся рукой плеча водителя и жестом дал ему понять, что нужно остановиться. Старик нажал на тормоз. Все пленные вновь выпрямились на своих местах. Другого выхода у меня не было. Если бы я дал слабину, еще неизвестно, что могло бы произойти на этой новой войне, ведь одному из нас суждено было в ней проиграть. Я показал водителю рукой на коммандо, и старик встал с места. Из-за пояса он достал нож. Я вновь положил палец на курок автомата и на этот раз прицелился в голову пленного. Он уже успел увидеть, что мы со стариком одни в автобусе, и поэтому, застигнув нас врасплох, мог запросто с нами расправиться, как с цыплятами. Но был ли у него хотя бы малейший шанс, чтобы после побега добраться до своих или вообще остаться в живых после всего этого? Мне снова вспомнился тот иракский офицер, который бился в истерике, неся всякую чушь, и даже не давал сделать ему переливание крови. «Нет! Нет!» – кричал он и еще что-то другое, чего я не мог разобрать. Потом он потерял сознание, и мне пришлось забрать с собой только тридцать девять пленных, а тот последний, наверное, уже отдал Богу душу.

Коммандо поднялся с места. Водитель снова завязал ему глаза, а я все так же продолжал держать на мушке его голову. Старик взял его за воротник и повел ближе к двери. Солдат медлил. Старик тащил его, но тот сопротивлялся. Я громко крикнул:

– Выходи!

Но он не двигался. Я толкнул его рукой в спину, однако никакой реакции опять не последовало. Тогда я собрал все силы и ударил его по спине ногой. Он выпал из автобуса и упал лицом на дорогу. Несколько пленных вскочили со своих мест и замерли.

– Сидеть! – крикнул я.

Все тут же сели на свои места. Я выпрыгнул из автобуса. Коммандо лежал лицом в грязи. Вот и настал черед использовать первый патрон. Начальник конвоя оказался прав, не надо было жалеть этих людей. У коммандо повязка опять сползла с глаз. Я сделал знак старику, и тот быстро поправил ее. Прояви я хотя бы малейшую слабость, это был бы конец.

Крайне взволнованный, старик шепнул мне на ухо:

– Что ты хочешь делать?

– Отойди, – решительно заявил я.

Он ушел к автобусу.

– Оттуда тоже уйди! – крикнул я.

Старик в удивлении отошел и от автобуса. На ходу я задумался о том, что раз уж в моей обойме три трассирующих зажигательных патрона, то в случае неповиновения пленных мне будет достаточно отойти от автобуса и выстрелить в бак. Тогда, быть может, оставшихся патронов будет достаточно для того, чтобы прикончить выживших. То была дерзкая мысль, но в ситуации, подобной этой. Если бы только старик догадался, что я собираюсь сделать и какая роль уготована в этом автобусу. Тем временем коммандо продолжал лежать на земле. Я заглянул внутрь салона. Там стояла гробовая тишина и никто не смел даже пошевелиться. На мгновение я почувствовал, что обладаю невиданной доселе властью, как будто бы всё и все вокруг ожидают только моего решения. А мое решение было таково: надо сбить спесь с этого пленного. Я приставил дуло автомата к его виску, и на мгновение его прерывистое дыхание остановилось. Острый край дульного тормоза уперся прямо в кожу. Я повернул автомат, отвел его от виска и нажал на курок. Из уха брызнула алая кровь. Гром выстрела гулко отозвался в пустыне и в салоне автобуса. Все пленные на секунду вскочили со своих мест, но потом опять сели. Затем опять воцарилась тишина…

* * *

– Мы расписок не даем, – сказал мне наш офицер. – Посмотри, ни за кого из этих мы не давали никакой расписки.

В ангаре было полно пленных в грязной одежде цвета хаки. Они сидели на корточках на земле, напоминая простые мешки. Автомат так и висел у меня за спиной.

– Если не дадите расписку, я отвезу их обратно, – сказал я.

Офицер рассердился, потому что, видимо, давно не высыпался, и ответил:

– Да забирай их куда хочешь!

Но потом он, похоже, передумал:

– Сколько их?

– Тридцать девять, – тихо ответил я.

Всех пленных приняли. Пленного коммандо отделили от остальных и посадили вместе с другими, одетыми в зеленую форму. Когда он уселся, то огляделся по сторонам и увидел меня. Посмотрев пристально мне в глаза, он опустил голову, но я не сводил с него взгляда. Возможно, после выстрела он был рад тому, что у других тридцати восьми пленных на глазах были повязки и они не видели, как его приструнили. Когда я нажал на курок рядом с его ухом, от громкого выстрела оттуда пошла кровь. Сам коммандо зарыдал навзрыд, после чего послушно пошел к старику. Только сейчас я заметил, что у пленного мокрые штаны. Я вновь вспомнил о том, что нужно почистить оружие и что сейчас весь салон автобуса будет испачкан нечистотами. В эту минуту – возможно, потому, что я знал о произошедшем, – пленный коммандо прятал от меня взгляд, хотя если бы эта история закончилась по-другому, он наверняка бы и мокрого места от меня не оставил. Я опомнился. Силы настолько покинули меня, что я не мог оценить, насколько мои действия основывались на личных эмоциях и соответствовали инструкциям. Быть может, я смог бы сделать это завтра, хорошенько выспавшись.

– Куда теперь? – спросил старик.

– Останови где-нибудь, чтобы поспать, – устало ответил я. – Утром отдадим колесо в ремонт, а потом вернемся.

Старик засмеялся и ответил:

– На этот раз пронесло. Но если еще раз проколем шину посреди пустыни, а запаски не окажется и какой-нибудь пассажир встанет и начнет ерепениться.

Он кулаком ударил по кнопке, и раздался скрип двери. Я нехотя вернулся на место, хотя в салоне уже никого не было.

Побег бойца

Хосров добивался от Ширин близости и объятий,

Любовь же – дело Фархада, его участь —

сверлить гору Бехистун[17].

Это была безлунная ночь. В свете звезд я прислонился к стенке землянки и почувствовал себя прекрасно. Спустя какое-то время вновь разгорелись былые чувства, и всё из-за какого-то банального события. Мустафа всего лишь проехал на мотоцикле мимо нашей линии фронта. А если бы я смотрел в другую сторону? Или лицо Мустафы было закрыто платком-арафаткой? Или вообще утром я бы не так быстро вышел из землянки. Мустафа, Мустафа. Он бы уже проехал мимо, и моя старая рана не дала о себе знать. Какой свежий воздух, какой чудесный вечер, какие яркие звезды. Почему любовь дарит столько блаженства? Мне казалось, что этим вечером иракцы зажигают свои сигнальные огни в честь моего праздника, и по той же причине палит артиллерия с обеих сторон. А почему бы и нет? После нескольких лет на фронте у меня тоже было право вернуться и увидеть все то, что я оставил в довоенном прошлом, даже если до боевой операции осталось всего лишь несколько дней.

Эх, Мустафа, Мустафа! Что же ты со мной сделал? Разве раньше я, прислонясь к землянке, смотрел на звезды и вздыхал так, как сейчас?

Я продолжал вздыхать от волнения, как вдруг из землянки послышался голос Хосейна:

– Окопные дети, идите ужинать.

Мне не хотелось, чтобы кто-то из наших заметил мое настроение. Нагнувшись, я зашел в землянку. Скатерть была расстелена, и Парвиз все еще читал в сторонке Коран. Посередине скатерти, как всегда, стоял фонарь и отбрасывал на стену наши тени, похожие на страшных чудовищ. Все принялись за еду, а я начал лениво ковыряться в тарелке ложкой. Ну надо же! Проезжай же мимо на своем мотоцикле, тогда я позову тебя, ты на ходу услышишь мой голос, остановишься, и мы вместе удивимся, увидев друг друга. Ты скажешь, что поклялся приехать на фронт, да еще не с земляками, как мы, а с исфаханцами[18]! А сейчас ты везешь письмо от вашего командира батальона нашему командующему фронтом. И вот я увидел тебя, и мы разговорились. Ты скажешь, что семья Мотазеди все так же живет на вашей улице, и тут же сразу попадешь в яблочко! Не рассказывай мне ни о ком другом, кроме той, что единственная мила моему сердцу.

– Приятель, да ты ничего не ешь. Хватит возиться.

Один из ребят придвинул к себе мою тарелку и начал из нее есть. Все засмеялись. Смутившись, я опустил голову и сказал:

– Что-то совсем не хочется.

После этих слов я вышел из землянки и вновь встал на прежнее место.

Мне опять вспомнился тот случай. Если бы мать не поставила на поднос миску с похлебкой, чтобы я отнес ее в их дом в качестве пожертвования, то я бы мог постучаться в любую другую дверь. Но мать все-таки поставила на мой поднос миску для этой семьи, и я постучался именно к ним. Витая где-то в облаках, я засмотрелся на покрытый лаком футбольным мяч, в который играли мальчишки, как вдруг услышал чей-то крик. Я обернулся и увидел, что одна створка двери открыта и какая-та девушка с распущенными волосами убегает за дверью по извилистому коридору. Обескураженный, я так и остался стоять с тяжелым подносом, уставленным мисками, не зная, что делать. Однако через несколько минут девушка вернулась, спрятав волосы под платок своей мамы. Смущаясь, она взяла миску и непринужденно улыбнулась мне:

– Извините, я подумала, что это Хесам стучит в дверь.

Что, если бы она не стала извиняться? Если бы ее взгляд не был таким смущенным? Однако взгляд все же был смущенным, и дверь захлопнулась.

До моего слуха вновь донесся голос Парвиза, читающего Коран, словно бы он делал это за праздничным столом по случаю моей свадьбы. Быть может, Парвиз читал Коран ради стойкости духа и просил об этом у Бога… А Хосейн вставал посреди ночи и читал ночной намаз. Это зачем?.. Почему сегодня вечером я должен об этом задумываться? Все это благодаря тебе, Мустафа. Ты помнишь? Когда началась война, ты уехал, они тоже уехали – все уехали. Чего только ни случилось за это время. А ты спокойно стал учиться на инженера. Сейчас ты говоришь, что поклялся отправиться на фронт, если получишь диплом, да еще на сорок пять дней! А я, когда приехал, однажды увидев тебя, подбежал бы и сказал: «Все эти походы в мечеть, шумиха и занятия по изучению Корана – все это было напрасно, когда пришло время воевать?»

Кто сейчас ваши соседи в чужих краях? Семья Мотазеди и Хесам, который уже женился, и две другие сестры, которые вышли замуж еще раньше, и младшая сестра, которая только недавно окончила школу и готовилась к вступительным экзаменам. Мустафа, сколько же ты всего знаешь. Потом ты сказал: «Если завтра вечером у тебя не будет никаких дел, приходи в нашу землянку». Но сколько бы ты всего ни знал, тебе неизвестно, почему в тот день Забих устроил мне такую трепку. Дело в том, что с того дня, когда я принес миску с похлебкой, мне все время хотелось заглянуть в глаза той девушке и опять увидеть ее смущение. Однако она всякий раз, стесняясь, опускала голову и уходила, а мне так ни разу больше и не удалось посмотреть ей прямо в глаза…

На следующий день уже на закате пришел Мустафа и только тогда заметил мой протез вместо ноги. Он остолбенел от удивления, и на его глаза навернулись слезы. Но мне вовсе не хотелось видеть его рыданий. Неужели мой добрый вестник будет плакать? С иронией в голосе я сказал: «Приятель, это дело прошлое. Уже столько воды утекло».

Он ничего мне не ответил. Как и прежде, у него было чистое сердце, а сам он очень чувствительный.

После вечернего намаза начиналась моя смена, и мне все время хотелось, чтобы настал и его черед, чтобы мы вдвоем отправились в окоп, ведь мне очень нужно было спросить его кое о чем. Над стрелковым окопом зажегся огромный сигнальный огонь, поражая своим великолепием. Блики на лице Мустафы менялись каждую секунду. Он начал первым:

– Что это за огонь?

Я не был уверен, но мне хотелось с самого начала произвести впечатление на новоиспеченного инженера:

– Сигнальный огонь из 130-миллиметрового орудия русского производства.

Он спокойно согласился, после чего я сел за пулемет, нажал на курок и выпустил из дула по крайней мере сорок патронов.

Вопрос первый:

– Мустафа, на кого учился?

– Инженер-строитель, – последовал ответ.

Я дал вторую очередь, а потом усадил Мустафу на свое место, покрепче прижал пулемет к его плечу и по очереди поставил куда надо его руки.

Второй вопрос:

– Чем потом занимался?

– Мы с товарищами по институту открыли строительную фирму, – ответил он. – Теперь время от времени слежу за работой строителей, забираясь на металлические каркасы зданий. Работа опасная, но, конечно, не такая, как здесь.

Мои вопросы были явно не к месту. Я всего лишь хотел постепенно подвести его к интересующей меня теме. Потом он начал стрелять очередями. Первая его напугала, но потом он вошел во вкус и начал раз за разом нажимать на курок, пока наконец я не остановил его. Мы оставались в окопе по меньшей мере два часа. Затем Мустафа, хлебнувший немало горя за все это время, рассказал мне об эвакуации, жизни в чужих краях, нищете, расходах на институт, а я все сидел за пулеметом и слушал, как вдруг он начал задавать свои вопросы.

Вопрос первый:

– Кстати, а почему ты так долго на войне?

У меня не было настроения шесть часов подряд делиться с ним своими философскими размышлениями.

– Смеха ради, – ответил я.

Вопрос второй:

– Прости. Наверное, я обидел тебя. С вечера мне не дает покоя один вопрос. Ногу, ногу где оторвало?

– Я устал от своей настоящей ноги, – ответил я. – Увидел хороший протез. Вот и поменял.

Я засмеялся, и он тоже.

– Господин инженер, зажмите уши, – сказал я.

Я нажал на курок, и раздался оглушающий грохот пулемета. Пули, как мои отрывочные воспоминания, начали вылетать во все стороны. Вся пустыня оказалась наполненной выстрелами, воспоминаниями, Мустафой, который не только прикрыл уши, но и зажмурил глаза, и девушкой, проходившей мимо по дороге в школу. В тот момент Забих что-то сказал ей и рассмеялся, но она ничего не ответила и пошла дальше. Тогда меня всего затрясло от мысли, что задето мое достоинство, и я выступил вперед. Рядом с верзилой Забихом я казался всего лишь цыпленком, но опомниться я ему не дал. Бросившись в ноги, я повалил его на землю и принялся отчаянно бить кулаком. Забих отбросил меня в илистый арык. Когда я вылез оттуда, то был весь в грязи с головы до ног, но и это меня не остановило. Сдерживая рыдания, я вновь бросился на обидчика, как вдруг нас начали разнимать. Точнее, нет. Меня стали оттаскивать. Тогда я разрыдался и все никак не мог успокоиться. Люди спрашивали, что случилось, но я продолжал лить слезы и всхлипывать, не имея возможности что-то выговорить. Мустафа, ты, наверное, помнишь это. Ты ведь тоже там был. Потом началась война, и ее семья одной из первых уехала из города. Вооруженный до зубов, я однажды, довольный, вернулся в дом и увидел, как все уезжают в машине ее дяди. На мгновение, только на одно мгновение, она обернулась и в последний раз хмуро посмотрела то ли на меня, то ли на нашу улицу. Мне было стыдно, что я не осмелился выступить вперед и хотя бы в этот последний момент крикнуть: «Тебе грустно прощаться со мной или с улицей?»

Я остался, а все вы уехали. Все вместе. На улице не осталось ни Мустафы, ни кого-то другого. Как я мучился все эти четыре года. На безлюдье я изливал свою душу лишь брошенным кошкам да их котятам, которые голодными бродили за своей матерью, а она так и не могла объяснить им, что такое война.

Пулеметная лента закончилась, и Мустафа смотрел широко раскрытыми глазами на меня и слезы, которые я пролил после драки с Забихом и которые до сих пор блестели на моих щеках.

– Я не нарочно. Не хотел тебя обидеть, – сказал Мустафа.

Он имел в виду мой протез. Мне было не по себе, но я через силу улыбнулся.

Вечером после отбоя я думал об обещании, которое дал себе относительно Мустафы. Я должен был набраться смелости и обязательно взять у него точный адрес семьи Мотазеди, чтобы посвататься к их дочери. Да, и протез бы не был тому помехой.

– Я вас слушаю.

– Хочу взять в жены вашу дочь.

– Какое у вас имущество?

– Никакого.

– Чем занимаетесь?

– Служу в ополчении.

– До свидания.

– Куда же мне теперь?

– Я свою дочь не под кустом нашел, чтобы она стала вдовой сразу после свадьбы. Что мне тогда с ней делать?

– Не отдадите за меня свою дочь?! Тогда я вас всех уложу из автомата! Две гранаты запущу в этого обманщика Хесама! Так это мать против? Гранату на нее жалко! Пусть ее накроет реактивным выхлопом из гранатомета!

После этого я возьму девушку за руку и уйду с ней… Я повернулся на другой бок и засмеялся. Хосейн опять тихонько встал и пошел наружу, чтобы прочитать ночной намаз…

Однако они все же были правы. С чего бы им отдавать за меня свою дочь? Кто я есть для них? В лучшем случае просто хороший парень, живший по соседству, да и то не самый умный. Что их ждет после войны? Еще этот протез вместо ноги. Они будут смеяться за глаза, думая про себя: «Этот парень совсем запутался. И зачем сюда явился? Не будет наша дочь с ним счастлива». А разве не так? За все сокровища мира я бы не уехал с фронта, и еще не ясно, приходится ли им сейчас туго или нет.

Зачем тебе жениться? Ты болен и подавлен. Да черт бы тебя побрал. Или хочешь похвастаться, что тоже женился? Что за бред ты несешь…

Мустафа приехал до полудня и опять привез письмо от их командира нашему командующему. Сам он не знал этого, но перед началом операции уже никто не передавал важные сведения по рации. Все писали письма и передавали их с посыльными. Чтобы остаться с ним наедине, я силой прогнал от источника Джасема, который должен был в тот день мыть посуду, сказав ему:

– Иди, иди. Я сам вымою.

Мустафа решил помочь и принялся опускать посуду в воду. С чего бы мне начать разговор?

Я решил поговорить о самом Мустафе.

Вопрос первый:

– Мустафа, у тебя ведь, слава Богу, есть работа и деньги. Что ж ты не женишься?

– Мне еще рано, – последовал ответ.

Вопрос второй:

– Наверное, уже кто-то есть на примете?

Он ничего не ответил, а потом повернул голову и засмеялся.

Хорошо вышло. Теперь можно было спокойнее с ним поговорить. Очевидно, что-то залегло у него на сердце. Мне надо было во что бы ни стало выведать у него адрес семьи Мотазеди.

Вопрос третий:

– Кстати, ты с Хесамом еще общаешься? Вы же раньше очень дружили.

Он опять ничего не ответил. Меня охватило странное чувство, и я начал что-то подозревать. Не может быть. А что, если действительно так?

– Ты влюбился в Нахид? – тихо спросил я.

Он вздрогнул, и я почувствовал, как у него и у меня самого задрожали руки и ноги.

– Я этого не сказал, – промолвил он.

Это все равно что сказал. А что он еще мог сделать? Закричать? Мне надо было действовать более обдуманно. Я продолжил спокойным тоном:

– Скажи правду, парень. Ты любишь ее.

Вечерняя мгла снаружи землянки начала словно сдавливать меня, как будто я опять, как и днем, оказался под обрушившимися на меня обломками. Парвиз снова принялся за чтение Корана, и в этот вечер его голос звучал так, будто он читает молитвы над моей могилой. Сигнальные огни иракцев больше напоминали погребальные свечи, и казалось, что артиллерия дает залпы по случаю моей смерти. Мустафа тоже был влюблен в Нахид, а я, дурак, так обрадовался его приезду, приняв это за добрый знак.

Глубокой ночью я стал подсчитывать, какие преимущества у нас обоих. Мустафа – дипломированный специалист, а я – несчастный ополченец, который даже не готов уехать с фронта. Мустафа – это значит спокойная жизнь… Да не нужны все эти рассуждения. Здравый смысл уже определил, кто из нас победитель. Однако мне надо было продолжать борьбу. Меня побили из-за Нахид, я плакал, строил планы, поэтому я должен был стоять до конца. Это само по себе некая война. Да, война.

На следующий день Мустафа приехал раньше и быстрее, нежели обычно, искал случая, чтобы побеседовать со мной наедине. Мы прошлись до второй линии, и Мустафа начал говорить о том, что вчера я поступил с ним жестоко и что он весь измучился. Больше он ничего сказать не мог. Я продолжал слушать его. Постепенно из его глаз полились слезы. Мне надоело видеть его малодушие.

Реплика первая:

– Я боюсь. Боюсь подойти к Хесаму. Он подумает, что вся наша дружба была ради его сестры. Помоги мне. Помоги.

Этот человек просил меня о помощи, не понимая, что я и сам в эту минуту нуждаюсь в помощи больше всех на свете. Мне надо было собраться и действовать точно так же, как командиру дивизии, который попал в окружение вместе со своими солдатами и теперь, заставляя себя лживо улыбаться, пытается поднять их боевой дух. Все было кончено.

Возвращаясь на линию фронта, я начал перечислять ему все те аргументы, которые приводил себе прошлой ночью:

– Приятель, ты ведь дипломированный специалист, а это означает спокойную жизнь. Тут и гадать нечего. Прислушайся к голосу разума. Парень, если хочешь добиться своей любви, ты должен сражаться. То, что ты говоришь, – полная чушь. Хесам тоже просчитался. Вот предатель. Ему ведь это очень на руку, – и я ни за что ни про что бранил бедного Хесама, хотя вся эта ругань по праву причиталась мне.

Начиная с того вечера Мустафа всякий раз приходил ко мне на закате, садился рядом и принимался изливать душу, а я все слушал его. Он рассказывал о своих мечтах, о тяжелой жизни в чужих краях, о своих чувствах и о том, что не думал поведать о своей сокровенной тайне кому-то, кроме Бога. Я лежал, слушал его, улыбался и кивал головой в знак согласия, а он радовался тому, что нашел наконец свой «камень терпения»[19], и продолжал говорить, какая прекрасная жизнь будет ждать Нахид, если она согласится стать его женой. Улыбаясь, я соглашался с ним, и каждый раз, когда он опять говорил о том, что семья Мотазеди может отказать ему, я начинал приводить массу доводов против этого. Тогда он радовался и продолжать говорить, а я до глубокой ночи под взрывами снарядов улыбался и продолжал во всем с ним соглашаться. В последний вечер Мустафа объявил мне, что на ближайшей побывке он сразу же пойдет свататься. Он был настолько воодушевлен этой идеей, что даже не хотел дождаться окончания своей обещанной службы.

На следующее утро разведка сообщила о начале операции. Нам предстояло осуществить локальное нападение на позиции противника и захватить нескольких иракцев, расположенных между нами и линией исфаханцев. Что, если Мустафа вызовется добровольцем? Как же тогда быть со сватовством к Нахид? Я приложил столько труда, чтобы у нее был хороший муж, такой же, как я, но ведь я вовсе не был ей нужен. Я бы мог стать ей мужем всего на несколько дней, а потом эта несчастная осталась бы вдовой. Однако Мустафа сможет долгие годы оставаться рядом с Нахид. Я должен был что-нибудь придумать, пока остальные солдаты не узнали о начале операции. Я в растерянности сел в мотоцикл к одному из разведчиков и отправился на линию исфаханцев. Там я нашел командира Мустафы и сказал ему: «У Мустафы проблемы в семье. Их может решить только он сам. Если можно, не говорите ему о моем приезде и почему он получает увольнительную, а сами отпустите его на неделю или дней десять».

Командир-исфаханец внимательно посмотрел на меня недоверчивым взглядом, а потом кивнул в знак согласия. В тот же день после полудня Мустафа зашел попрощаться. Он расцеловался со всеми, и я проводил его до выхода из окопа. Мы посмотрели друг другу в глаза.

– Обязательно сходи, – сказал я.

– Непременно. Будь уверен.

После этого он сел в кузов грузовика с полевой кухней и медленно скрылся вдали…

Когда началась операция, после нашего нападения иракцы предприняли контратаку. Бой перешел на линию исфаханцев, и спустя два дня их подразделение, получив пополнение, заняло другую позицию. Убитых и раненых было много, но хорошо, что хотя бы Мустафы среди них не было. Теперь Мустафа был в Исфахане и, если он сдержал свое слово, уже пошел свататься. В любом случае, если бы он даже остался на фронте, его присутствие ничего бы не изменило. Не прошло и двух месяцев, как я получил письмо.

Я вскрыл конверт и увидел, как изнутри само вылетело голубое приглашение, похожее на бабочку. Сам конверт был коричневым, таким, в каких отправляли фронтовые письма, а сверху печатными буквами было написано: «Вручается воинам ислама». Я открыл приглашение, и по телу побежали мурашки. Я ждал этого, но все равно был застигнут врасплох. Мелким почерком там были написаны оба имени: Мустафа и Нахид – и фразы, которые обычно пишут в таких случаях. Радостное событие. Я опустился на землю и горько рассмеялся. Потом я посмотрел в ту сторону, где находился наш тыл. Было очень жарко, но у меня по спине побежали мурашки от осознания того, что мой план все-таки удался. Я совсем не ожидал этого, по крайней мере, не так быстро. Однако все сложилось как нельзя лучше, и я тоже внес свою лепту в создание этого союза. Всё удалось уладить за каких-то два месяца. Я посмотрел на дату – шел ровно пятый день со дня свадьбы. Заглянув внутрь конверта, я заметил письмо. Это был почерк Мустафы.

После обычных приветствий там было написано: «.Мы все здесь думаем о тебе. Я рассказал обо всем Нахид. Она не могла в это поверить. И действительно, если бы ты не настаивал, я бы никогда не осмелился идти свататься в такое время. Какие удивительные вечера были в том окопе и сколько всего было сказано. Получается, что человек отправляется на фронт за одним, а получается совершенно другое. Я вполне серьезно. Ты обязательно должен взять увольнительную и приехать к нам на свадьбу. Если ты этого не сделаешь, то я никогда не прощу тебя. Я знаю, что вы не можете взять увольнительную все вместе, но если все-таки у вас получится, то путь остальные ребята тоже…»

Вечером мы вчетвером сидели в землянке вокруг фонаря, и Парвиз читал Коран. Я написал Мустафе ответное письмо, в котором поздравил его со свадьбой. В нем я упомянул и Нахид: «Передавайте привет вашей супруге». Вышло очень сухо и вежливо. Теперь честь этой девушки оберегал сам Мустафа, и я уже не имел права как-либо посягать на нее.

Постепенно я начал забывать всё и всех: Мустафу, Нахид и себя самого. Война во многом помогла этому, да и общение наше прервалось. Быть может, виной тому стало то, что наше подразделение каждый день перемещалось из одного района в другой или я сам менял место своей службы. Хотя скорее всего я просто не хотел знать о продолжении этой истории. Я не интересовался, появился ли у Мустафы с Нахид ребенок и кто он, мальчик или девочка, родили они потом второго или третьего, где живет их семья, как они улыбаются друг другу, как ссорятся и как мирятся. Полное неведение было самым лучшим решением.

Было ли это или нет, лучше всего для меня было забыть обо всем. Однако судьба, желая преподнести мне хороший урок, уготовила одну неожиданную встречу.

Уцелевший после семи атак и контратак, я оказался в парке, где качал на качелях детей своего брата. Я усадил на качели младшего племянника. От моей увольнительной оставалось всего лишь два дня, а брат только что приехал в Исфахан в командировку. Нахид заметила меня первой.

Я качал ребенка, как вдруг увидел ее прямо перед собой. Я совсем не узнал ее. На мгновение я задержал качели.

– Здравствуй.

– Здравствуйте, – ответил я.

На ней была черная чадра и плащ. Только тогда я узнал ее, одетую во все черное. Я даже не позволил себе промолвить обычные в таком случае фразы приветствия и только растерянно извинился.

– Простите. Когда была ваша свадьба, я поздно получил письмо. В любом случае, поздравляю вас.

Она молча смотрела на меня. Потом вдруг обрушился целый шквал горьких откровений, от которых я совершенно растерялся. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Как же так? Почему Мустафа выжил на фронте, но через три месяца после свадьбы сорвался с наполовину построенного здания, возведением которого заведовал, и разбился насмерть? Господи, как же так? Почему? Я был ошеломлен.

А Нахид отчаянно набросилась на меня.

Удар первый:

– Мустафа, еще когда приходил свататься ко мне, рассказал, как ты уговаривал его на это.

Я опустил голову и снова начал раскачивать качели. Второй племянник стал капризничать, требуя поменяться местами со своим братом.

Пока я пересаживал детей, мне даже в голову не пришло выразить свое соболезнование, как вдруг последовал второй удар.

– Зачем ты это сделал? Почему ты сам… – она вдруг прервала свою речь.

Этих двух ударов было достаточно, чтобы проститься с жизнью, и я страшно испугался. Что, если ей была известна моя тайна? В другой ситуации я бы по привычке на все вопросы ответил, что сделал это смеха ради, но сейчас не мог вымолвить ни слова.

Нахид тоже молчала и пристально смотрела мне в глаза. От бывшего некогда девичьего смущения уже не осталось и следа, и она решительно метала в меня свои невидимые стрелы.

– Поздравляю. У тебя красивые дети, – наконец сказала она.

Не дожидаясь ответа, она быстрыми шагами пошла к компании людей, расположившихся между деревьями.

На прощание Нахид посмотрела на меня тем же хмурым взглядом, каким провожала тогда из машины во время эвакуации из города. Я хотел было что-то сказать, но когда она присоединилась к компании незнакомых мне людей, я лишился малейшего шанса заговорить с ней.

Взяв обоих детей за руки, я быстро ушел из парка. При ходьбе я прихрамывал на протез и боялся, что он вот-вот отвалится. Но больше этого я боялся, что дети назовут меня дядей, хотя, может быть, еще чего-то более серьезного…

Письмо родителям Саада

Любезно прошу людей, нашедших это письмо, при первой возможности передать его родителям рядового Саада Абдоль-Джабара из 23-й дивизии подразделения сил особого назначения Республиканской гвардии Ирака, находящегося в подчинении 3-й армии Басры.

Здравствуйте, уважаемые отец и мать рядового Саада!

Не знаю, было ли правильным решением в подобной ситуации писать и отправлять вам это письмо, но в любом случае мне показалось необходимым сообщить обо всем случившемся в своем послании и передать его таким необычным способом вместе с вашим сыном. В своем письме я расскажу о том, при каких удивительных обстоятельствах я познакомился с Саадом. Это было необычное знакомство, о котором спустя одиннадцать лет я просто обязан поведать вам. Вместе с тем я вынужден полностью разуверить вас в собственной причастности к данному печальному происшествию и описать в мельчайших подробностях обстоятельства нашего знакомства.

В данный момент ваш сын Саад находится рядом со мной и, возможно, ждет, когда я закончу свое письмо, чтобы потом самому передать вам мое правдивое изложение всего случившегося.

Сейчас истекают последние мгновения нашей встречи и наступает минута настоящего прощания!

Понимаю, я должен быть краток и перейти к самой сути произошедшего.

Все началось приблизительно одиннадцать лет тому назад. Если быть точнее, то утром 28 сентября 1981 года, когда я впервые увидел вашего сына. В то утро, когда состоялось наше знакомство, я возвращался в тыл с берега реки Карун. Накануне вечером в этом районе прошла крупная военная операция. Ее целью было снять блокаду с нашего города. Мы сражались до самого утра, пока не пробились к берегу реки. После годовой блокады города нашим войскам впервые удалось отвоевать этот район. В восторге от этой судьбоносной операции, я захватил с собой недорогой фотоаппарат, чтобы запечатлеть на пленку собственное участие в боевых действиях. Однако бой был настолько интенсивным, что мне никак не удавалось выкроить минутку и воспользоваться своей техникой.

Все до этого момента складывалось точно таким образом, как могло случиться в любой другой военной операции. К предрассветным сумеркам, когда уставших солдат начали сменять свежие силы, все стали возвращаться по проходу, которым воспользовались еще прошлой ночью, однако я неожиданно ощутил непреодолимое желание прогуляться по освобожденному району. Мне хотелось посмотреть, что произошло на этой территории за время оккупации. Обойдя стороной минное поле, я вышел на покрытую песком дорогу, которую построила иракская армия для подъезда к асфальтированному шоссе. Я пошел по этой песчаной дороге, пока не вышел на пересечение с шоссе. Тогда моим глазам предстал тот самый путь, по которому на протяжении целого года я каждое мгновение мечтал отправиться на побывку домой.

С шоссе еще не были убраны мины, взрывные устройства-ловушки и колючая проволока, однако в моем понимании оно все равно считалось освобожденным.

Я точно помню, что, когда шагал по шоссе, солнце поднималось все выше и выше. Я громко крикнул несколько раз, а потом, не глядя по сторонам, с оружием в руках подпрыгнул от радости. У меня было легко на сердце. В ту пору мне минуло всего лишь шестнадцать лет, и ваш сын был только на два года старше.

В этот момент все и произошло. Я сам до сих пор не понимаю, как это вышло! Я на мгновение обернулся назад и от неожиданности застыл на месте. Потом, поддавшись инстинкту, я бросился в укрытие. Должен признаться, что тогда я сильно испугался. Оказывается, все время, что я был на шоссе, сзади на меня, сидя, смотрел какой-то иракский солдат, а я его заметил только сейчас.

С невероятной быстротой я отскочил за край шоссе и снял оружие с предохранителя. Я все время думал: почему он не выстрелил в меня сзади? Однако эта самая мысль вскоре убедила меня в том, что наверняка он остался один на этой отвоеванной территории и теперь хочет сдаться в плен.

Все эти рассуждения придали мне храбрости, и я осмелился подойти к сидящему сзади. Выдержав паузу, я решительно перебежал из-за насыпи на противоположную сторону и уже собирался сказать ему по-персидски «руки вверх». Конечно, сейчас, когда вы читаете это письмо, вам уже все в некоторой степени становится ясно.

Действительно, я наткнулся на труп вашего сына, который сидел на земле, поджав под себя ноги. Его шея и оба запястья были привязаны телефонными проводами к дорожному указателю, а из-под ног ручьем текла кровь.

Только тогда я выпустил оружие из рук. Подойдя ближе, я увидел, что он был привязан таким образом, что раны на запястьях и шее сразу бросались в глаза. Едва опомнившись от увиденного, я услышал оглушительную канонаду артиллерии и гранатометов, с каждой секундой приближавшуюся к этой территории, отвоеванной нашими частями.

Я взглянул на его невинное лицо. Широко открытые глаза смотрели в одну точку. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось сфотографировать лицо вашего сына, что я и сделал. Возможно, я поступил так только потому, что хотел сделать хотя бы одно фото. Положив фотоаппарат в заплечный мешок, я еще отчетливее услышал грохот взрывов и лай бродячих собак, который доносился до нас каждый вечер из-за линии обороны баасовцев накануне боевой операции. Я прекрасно понимал, что станет с трупом вашего сына на следующий день, если ночью сюда проберутся бездомные псы.

Я взглянул в его открытые глаза и сказал ему для очистки совести: «Ты понимаешь? Клянусь Богом, будь у меня лопата, я бы обязательно закопал тебя». Именно так обычно поступают люди, которые сильно извиняются, но не хотят и пальцем пошевелить, чтобы хоть чем-то помочь ближнему.

Потом я пошел своей дорогой, стараясь как можно дальше уйти от взрывов, становившихся слышнее с каждой минутой. Однако не прошел я и ста метров, как рядом с недостроенным окопом заметил большую лопату, которая по самый черенок ушла в землю находившейся рядом насыпи. Я остановился и крепко задумался. Выбора у меня не было, ведь я дал слово, которое теперь не мог взять назад. Я с досадой схватил лопату и вернулся к вашему сыну. Показав ему свою находку, я сказал: «Вот, раздобыл».

Затем я начал копать яму прямо у его ног. Она была настолько близко, что через какое-то время кровь потекла прямиком внутрь. Копая яму, я при каждом взмахе лопаты поглядывал то на вашего сына, то на ручеек крови, опасаясь, что она коснется подошв моих ботинок и запачкает их. В то же время я разговаривал сам с собой и с вашим сыном, но в целях экономии места не стану излагать содержание этих бесед, да и к тому же оно вряд ли покажется вам интересным.

Я уже заканчивал свою работу, как вдруг задумался о том, а правильно ли я определил киблу[20], копая первую за свою недолгую жизнь могилу? Неожиданно раздался оглушительный взрыв, и я сам отлетел внутрь могилы, а ваш сын Саад оказался прямо на мне. Признаюсь, я так испугался, что даже не могу этого описать. Ведь я оказался в районе, где нет наших войск, внутри могилы, да к тому же лицом к лицу с трупом. С большим трудом я отодвинул вашего сына в сторону и вылез на поверхность. Только тогда я понял, что артиллерийский снаряд упал и разорвался как раз за спиной вашего сына, поэтому взрывной волной нас обоих и отбросило в могилу. Присмотревшись, я увидел на его шинели свежие струйки крови, из чего сделал вывод, что в него попало несколько осколков. Так что получилось, что ваш сын защитил меня от взрыва, вернее сказать, спас мне жизнь.

После этого мое отношение к нему изменилось. Я быстро закончил копать могилу и уже собирался положить туда Саада, но тут меня осенила мысль снять с него шинель и накрыть ею его голову, чтобы лицо не соприкасалось с землей. Когда я делал это, то случайно заметил между его зубами четыре пустых гильзы от патронов, но медлить дальше было нельзя. Я замотал его лицо шинелью и нашел в ее внутреннем кармане удостоверение и какое-то письмо. Кроме этого, там ничего не было. Я развязал ему руки и начал засыпать тело землей. В этот момент я осознал, что этот чужой мне человек будет лежать в могиле вдали от своей семьи и никто никогда не прочтет над его изголовьем заупокойную молитву, а я оказался способен лишь на то, чтобы засыпать его землей. Как бы то ни было, я приколотил над его могилой тот самый сломанный дорожный указатель и после этого убежал.

Спустя какое-то время, оказавшись дома на ближайшей побывке, я проявил его фотографию и положил ее в альбом. Время от времени, листая альбом, я вспоминал о нем как о мертвеце, спасшем мою жизнь, в благодарность за что я и совершил его погребение. Несмотря на то, что из удостоверения я узнал, что его звали Саадом, я все равно продолжал называть его просто «иракский солдат».

С той поры прошло много лет, и от всей этой истории осталось лишь воспоминание. Совершенно случайно я познакомился с людьми, которые занимались обменом убитых иракских военных на тела наших героически погибших солдат. Обмен происходил на границе. Я рассказал этим людям историю с Саадом и договорился встретиться с ними сегодня, чтобы показать место его захоронения.

Я понимал, что над могилой уже, наверное, не осталось никакого дорожного указателя, однако ориентиром должно было послужить пересечение двух дорог. Со второй попытки нам все-таки удалось достать из земли труп вашего сына. Возможно, таким вы и увидите его, когда это письмо дойдет до вас. Однако самая важная причина, побудившая меня написать это письмо, кроется совсем в другом. Я хотел поведать вам тайну, которую обнаружил в момент эксгумации вашего сына.

Когда мои товарищи сняли шинель с головы Саада, они многозначительно посмотрели друг на друга и заявили:

– Еще один дезертир!

– В чем дело? – спросил я.

Они рассказали мне, что и раньше находили такие же трупы. Дело в том, что четыре гильзы, которые они нашли между стиснутых зубов черепа Саада, когда сняли с него шинель, свидетельствовали о том, что его казнили за попытку бегства. После исполнения смертного приговора палачи специально положили несчастному в рот эти четыре гильзы от использованных патронов, чтобы преподать урок другим своим солдатам. Когда я описал своим товарищам ту позу, в которой сидел Саад, они объяснили мне, что непосредственно перед казнью ему наверняка еще прострелили оба колена. Беглый осмотр переломанных коленных чашечек Саада открыл мне правду, которая одиннадцать лет скрывалась под одеждой и плотью вашего сына.

Я осознаю, что эта картина выглядит ужасно и шокирующе, особенно если учесть, что речь идет о вашем родном сыне. Но уверяю вас, что мне не меньше вашего оказалось нелегко все это пережить. Ведь за все эти одиннадцать лет я много раз проезжал по тому шоссе и, оказавшись на перекрестке с могилой, даже не молился за вашего сына. Пусть Аллах простит это мое прегрешение.

Я совершенно не был готов заранее к написанию этого письма и поэтому пишу его на обратной стороне бланка для эксгумации. Если бы я готовился к этому заблаговременно, то непременно приложил бы также найденное мною письмо и фотографию, которую сделал в момент обнаружения вашего сына. Возможно, один из моих товарищей прав, полагая, что лучше всего не копаться в этом деле и не заставлять вас страдать еще больше. К тому же мое письмо может попасть в руки посторонних людей, и тогда вы уже точно никогда не получите даже тело своего сына. Однако, как вы уже поняли, я использую этот необычный способ отправки письма, чтобы свести подобный риск к минимуму.

Внизу я указываю свой обратный адрес, чтобы вы связались со мной любым удобным для вас способом, и я смог бы передать вам фотографию и последнее письмо Саада. Не знаю, как вы отнесетесь к тому, что я вложу свое письмо в сломанную кость ноги вашего сына. Возможно, спрятанное таким образом, это письмо не будет замечено адресатами и окажется похороненным вместе с Саадом, и ваше уважаемое семейство так никогда и не узнает, что произошло на самом деле.

Я снова терзаю себя вопросом: зачем я пишу это письмо? Но дело в том, что только в этих последних словах я могу выразить главное: если бы нечто подобное случилось со мной всего лишь десять лет тому назад, то, наверное, я ни за что не стал бы писать такое письмо. Однако недавно я сам стал отцом и в состоянии осознавать, что все родители имеют законное право знать о последних мгновениях жизни своего ребенка.

Вот и пришла пора мне прощаться с вашим сыном. Я знаю, что теперь всякий раз, проезжая это место на загородном шоссе, я стану смотреть на его пустую могилу, и жгучая тоска будет терзать мое сердце, тоска, вызванная тем, что увидел я этого незнакомца одиннадцать лет назад, а узнал о его судьбе всего лишь за пару часов до последнего прощания.

Мои товарищи уже ворчат, что я слишком долго пишу свое письмо. Одним словом, молю о вас и о Сааде Бога, который однажды сделал так, чтобы я пошел по этому шоссе, увидел вашего сына, потом нашел лопату, а сейчас, спустя одиннадцать лет, раскрыл тайну его гибели. Быть может, с помощью того же Создателя вы все-таки получите это письмо.

Если бы не Дарья-Голи!

В благодарность человеку, который…

Почему тебя никто не знает? Твое имя, которое начинается со слова «дарья»[21], кажется необъятным! Ведь море такое необъятное. Оно широкое и глубокое, прозрачное и волнистое. Все знают, что такое море, но почему ты сам кажешься столь загадочным?

Пусть те люди, которые уже встречали в какой-нибудь книге твое имя или знакомы с тобой, поднимут руку, тогда мы, в свою очередь, не зная тебя лично, пристыженно опустим головы.

Твое имя навевает воспоминания о море, о Бахманшире[22] и о районе Зольфагари на окраине Абадана[23]. Как запросто в ту полночь солдаты баасистской[24]армии срубили прекрасные пальмы в Зольфагари, возвели мост на Бахманшире и переправились на другую сторону реки, чтобы замкнуть кольцо блокады вокруг Абадана и заполучить себе этот славный трофей, равно как и его город-побратим Хоррем-шахр[25]. Однако несгибаемая воля смуглых хорремшахрских парней убедила баасовцев в том, что для взятия Абадана им следует подыскать другое, более тихое место.

В ту ночь в Зольфагари было очень тихо. Немногочисленные защитники города, мы на расстоянии нескольких километров ожидали появления баасовцев между двумя мостами, рядом с пунктами пропуска номер семь и двенадцать. Однако противник появился за стройными пальмами окраинного района Зольфагари. Баасовцы знали, что они не встретят ни души в руинах, оставшихся после бомбежки на месте стоявших здесь некогда домов. Однако они и представить себе не могли, что среди искореженных машин на этом настоящем автомобильном кладбище живет и ездит на своем велосипеде старик по имени Дарья-Голи. Старик, имя которого начинается со слова «море», сборщик металлолома Дарья-Голи! В ту ночь их не видел никто, кроме тебя. Ты знал, что несколько ночей тому назад пал Хорремшахр, и теперь баасовцы стирают подошвы своих ботинок на главных шоссейных магистралях, ведущих в Абадан.

Мы не имели представления, что баасовцы, пройдя через трассу от Махшахра до Абадана и Ахваза, перекрыли пути и захватили в плен огромное количество наших солдат.

Той ночью, когда, выглядывая из-за груды ржавого металла, ты заметил баасовцев, тебе стало ясно, что пришла очередь твоего города – Абадана!

Под покровом ночи ты тихо встаешь, хватаешься обеими руками за руль своего велосипеда, садишься на шатающееся сиденье и начинаешь крутить педали. Старик, а как припустил! Ведь твои мышцы уже совсем ослабли. Спокойнее, а то ты устанешь и начнешь задыхаться. Тогда придется остановиться посередине пути. Но нет! Крути педали. Баасовцы в четырех километрах от шоссе на Хосровабад. Это единственное шоссе, ведущее из города, которое не удалось захватить противнику, а тебе до штаба КСИР[26] в Абадане надо преодолеть еще девять километров.

Крути педали! Тот, кто доберется быстрее, изменит историю. Если баасовцы доберутся до шоссе на Хосровабад, то весь иранский берег Арванда будет в их руках, и тогда они получат все иранские приграничные территории, на которые имели виды.

Крути педали, Дарья-Голи! Баасовцы бесшумно подкрались сюда, чтобы захватить Абадан. Тебя они не видели. Как было бы прекрасно, если бы вместо велосипеда у тебя был мотоцикл, или даже нет! Как было бы прекрасно, если бы из всего этого автомобильного кладбища смогла поехать хотя бы одна машина, только одна, и тогда ты спокойно сел бы за руль и доехал до штаба КСИР в Абадане. Но нет! В эту ночь, будь у тебя даже машина, на этом самом огромном нефтеперерабатывающем заводе на всем Ближнем Востоке[27], который сейчас весь в огне, ты не смог бы раздобыть и литра бензина, чтобы залить в бензобак. Так что крути педали, Дарья-Голи. крути педали!

Представь себе, что история с марафонским бегуном повторяется вновь. Однако сейчас это уже не древнее сказание о греке, который много тысяч лет тому назад, пробежав огромное расстояние, передал своим согражданам весть о высадке персов, в результате чего марафонский бег, этот самый сложный вид спорта, испытывающий выдержку человека, стал одной из спортивных дисциплин на Олимпийских играх. Дарья, этой ночью на твоем девятикилометровом маршруте не будут стоять аплодирующие зрители. Ты один, так что крути педали, Дарья-Голи! Если баасовцы, сидя в своих танках, сейчас нажмут на педаль газа, для всех нас это будет конец.

В эту глухую осеннюю ночь будь осторожней и не наткнись случайно на острые осколки снарядов, разбросанные по всему шоссе, чтобы не проколоть себе шины. Будь осторожней, чтобы сегодня ночью палящие красные осколки артиллерийских снарядов не разорвали тебе грудь, как это много раз случалось с жителями Абадана. Вперед, Дарья-Голи! Пусть завтра мы узнаем о твоем подвиге. Вперед, Дарья-Голи! Такого горя, как потеря Абадана, мы не перенесем. Не дай осечку, чтобы завтра утром проклятые супостаты, проезжая мимо велосипеда, наехавшего на осколок, и окровавленного тела старика, имя которого начиналось со слова «море», так и не узнали, куда именно направлялся этот велосипедист.

Вперед, Дарья-Голи… Весь огонь наш Ибрагим превратит для тебя в цветы[28]. В ослепляющем свете от взрывов снарядов хорошенько следи за дорогой.

Крути педали, Дарья-Голи! Ты должен обогнать того иракского офицера, который сейчас нажмет на педаль газа в своем танке. Этот вражеский танк, дерзко вторгшийся в наши пределы, в два раза ближе к штабу КСИР, чем ты, а там сейчас командует Хасан Банадери. Крути педали! Эти вспышки вовсе не от фотоаппаратов, они несут с собой огненную смерть. Что тебе известно о Боге? Возможно, сейчас ангелы выводят свои красивые письмена, записывая, как ты крутишь обе педали[29]. Пусть выводят. Сделай так, чтобы они написали еще больше хорошего, пусть это будет у тебя в запасе, ведь ты лишен богатств суетного мира.

До войны, в те дни, когда твои поседевшие волосы на голове и лице еще не были такой белизны, как теперь, у тебя тоже ничего не было. Возможно, никаких заслуг у тебя не было и для загробной жизни, однако сегодня ночью Бог смилостивился над тобой и предоставил возможность, подобно святому мученику Хорру[30], в очередной раз доказать искупаемость греховной природы человека.

Крути педали, Дарья-Голи! Сегодня ночью на твои плечи возложена колоссальная ответственность. Передай ее нашим бойцам. Этой ночью на площади не видно самодовольных краснобаев! Преданность – это все твое богатство, так что сейчас тебе придется потрудиться. Выбор пал на тебя и твой велосипед. Пусть этой ночью Бог промолвит, похваляясь перед своими ангелами: «Взгляните на Моего преданного раба!»

Загляни в зеркало, прикрученное к рулю твоего велосипеда! Посмотри, как ты помолодел. Этот осенний ветер унес с собой все морщины с твоего лица. Твои белые волосы сплошь почернели, став похожими на гагат. В жилах потекла буйная молодая кровь. Всю усталость как рукой сняло. Какая тайна в этой дистанции в девять километров, что ты так помолодел? Неужели и тебя приободрила любовь к святому Рухолле[31]?

Шевели ногами, Дарья-Голи! Еще через несколько минут ты спускаешься со своего железного коня у комендатуры КСИР и, даже не отдышавшись, решительно и храбро заявляешь: «Я буду говорить только с Хасаном Банадери». В свете фонаря Хасан вглядывается в твое помолодевшее лицо, узнает тебя, но совсем не удивляется!

«Они пришли со стороны Зольфагари!» – кричишь ты Хасану.

Хасан застывает на месте, но в мгновение ока в штабе КСИР начинается переполох, ведь предстоит еще столько сделать. Тебе надо возвращаться. Для такого молодца, как ты, это несложно. Ты идешь вместе с бойцами КСИР и издалека показываешь им, где именно прошли баасовцы. Какой же сильный огонь обрушили наши бойцы на противника! Начинается война не на жизнь, а на смерть. И какое же наслаждение ты, Дарья-Голи, испытываешь от всего этого! Когда утром солнце проливает на землю свои первые лучи, баасовцы, вместо того чтобы дойти до шоссе на Хосровабад, возвращаются за Бахманшир, однако огромное количество их трупов остается, как волдырь, лежать на прозрачной глади реки. После того, как ты проехал эту дистанцию в девять километров, твоя жизнь меняется. Ты остаешься жить среди бойцов, и все окопы становятся твоим домом.

Впоследствии ты познакомился со всеми видами пуль и осколков, однако волею судеб одним из них тебе оторвало ногу. Спустя еще какое-то время свистящий артиллерийский снаряд окончательно оборвал твою переполненную страданиями жизнь. Так, в тысячах километров от мелодичных волн Бахманшира, безглавых зольфагарских пальм и твоих добродушных земляков, чужой и неизвестный, ты нашел свое последнее пристанище на тридцать четвертом участке в девяносто втором ряду тегеранского кладбища Бехеште-Захра, чтобы уже навсегда отдохнуть от своей гонки на велосипеде в ту судьбоносную ночь. Под черным обелиском с отколотыми краями, скромно и одиноко, с гордой надписью: «Погибший на войне Дарья-Голи Сурани».

Мы не знаем, кем ты был на самом деле, но в наши дни на главной площади Абадана можно увидеть скульптуру старика на велосипеде. Мы знаем, что это ты, и не отрицай это[32]. Это именно ты, то есть это должен быть ты, чтобы мы узнали о тебе. Каждый год в октябре на годовщину битвы при Зольфагари мы приезжаем в Абадан, чтобы увидеть бравых велосипедистов, которые в память о твоем подвиге проезжают те самые девять километров, чтобы символически добраться до штаба КСИР. Не отрицай это, все именно так! Когда мы всем сердцем желаем чего-нибудь, оно существует. Да, не отрицай это, Дарья-Голи, существует!

Месть, месть, месть…

Снова я сидел на берегу Арвандруд[33], но уже не стрелял, а бросал в воду мелкие камушки. Вокруг было тихо. В полдень на обоих берегах реки стихийно наступало необъявленное перемирие. Ни одна пуля, ни один снаряд не нарушали тишины. Все пользовались затишьем – обедали или дремали. Даже речные цапли, воспользовавшись случаем, ныряли головой в воду и ловили рыбу. Я внимательно следил за их необычным способом рыбной ловли, как вдруг раздался шум мотоцикла Амира. Деловито поставив машину у открытого входа в траншею, он зашел внутрь и спросил:

– Домой заглянуть не хочешь?

Говоря это, Амир даже не поздоровался, и моя интуиция подсказывала, что он принес какую-то неприятную новость.

– А что? – спросил я.

Он чуть усмехнулся и ответил:

– Ничего… В твоем доме дверь вынесло. Попал стодвадцатимиллиметровый.

Я вздохнул полной грудью, потом выдохнул, улыбнулся и вновь уставился на реку. Я знал, что этот негодник ждет, как я нахмурю брови и начну нервничать.

Однако я, напротив, сделал вид, будто совершенно спокоен. Шел, наверное, третий год войны, и каждый день с противоположного берега реки артиллерийские снаряды летали десятками и даже сотнями, заныривая, словно цапли, в брошенные дома, магазины и нефтеперерабатывающий завод. Уже давно я ждал этого момента – момента, когда кто-нибудь придет и скажет, что и мой дом пострадал от обстрела. Что же, дружище, вот ты и дождался. Теперь можешь расслабиться…

Я поднялся, позвал с собой товарища, принесшего мне эту печальную весть, и отправился на нашу улицу, на которой теперь лишь изредка появлялся какой-нибудь случайный прохожий да наведывались некоторые соседи, чтобы вытащить из-под обломков остатки своего домашнего скарба. На улице царил хаос. Обрывки электрических проводов валялись на дороге. Арык зарос диким тростником, который за эти три года вымахал почти на двухметровую высоту. Я дошел до нашего дома, и моим глазам предстала ужасная картина. Во двор вышибло три створки железной двери. Снаряд попал в край соседской крыши, и его осколки разлетелись по всем дверям и окнам во дворе. Амир начал вычислять, откуда был сделан выстрел, а я отправился в большую комнату, чтобы взглянуть на оставшиеся в доме вещи. Ранее я успел вывезти только самое необходимое, но и это обошлось весьма недешево. Остались только те вещи, которые семья простых беженцев не могла взять с собой в тесную комнату общежития: стол, стулья, какой-то необычный сервиз, который мать купила якобы в качестве приданого для сестры, и еще что-то из предметов интерьера. Осколки снаряда рикошетом разбросало по всей комнате, но уцелело фарфоровое блюдо, висевшее на стене. Это был подарок на свадьбу родителей. Мать несколько раз просила меня привезти его, однако при очередном увольнении мне каждый раз становилось неловко брать это никчемное блюдо и тащить его с собой в рюкзаке. Вместе с Амиром мы с большим трудом поставили на место железную дверь, достаточно прочно привязали дверной косяк обрывками проводов, валявшихся на улице, а потом вернулись на свою позицию. Все случившееся казалось таким банальным и обыденным, что я даже не стал рассказывать об этом своим товарищам.

Спустя два дня, стосковавшись по дому, я снова вернулся на нашу улицу. Каково же было мое удивление, когда я вновь увидел на земле три створки двери. Сначала я подумал, что в дом попал еще один снаряд… Но нет, оказалось, что кто-то развязал провода, которыми мы накануне закрепили дверь. Я зашел во двор и увидел на земле отчетливые следы парусиновых туфель. Потом заметил, что дверь в коридор открыта. В испуге я вбежал в большую комнату и увидел, что все вещи из комода и ящиков разбросаны по полу. Я крепко задумался: кто же это мог сделать? Слава Богу, большое фарфоровое блюдо все так же висело на своем месте. Судя по всему, искали что-то конкретное, но так и не нашли, или просто так без причины раскидали все вещи. Одним словом, мне не показалось, что пропало нечто особенное. Приложив огромные усилия, я поставил на место железную трехстворчатую дверь, которую в прошлый раз мы с трудом подняли вдвоем, и вновь примотал ее проводами.

Ночью, когда началась моя смена, с того берега реки такой же заступивший на смену иракец то и дело открывал стрельбу, чтобы то ли развлечься перестрелкой, то ли прогнать сон, то ли скоротать время, однако я ему не отвечал. Я был настолько увлечен своими мыслями, что даже не слышал его глупой стрельбы. Ведь не шутка, когда в твой дом лезет вор, и даже если он ничего не взял, то по крайней мере нарушил твое личное пространство. Особенно остро это ощущается в военное время, когда приходится воевать с теми, на другом берегу реки. Оборачиваешься вдруг и видишь, как будто сзади тебе в спину по рукоятку всадили нож. Я долго размышлял об этом. Кто же мог это сделать?.. Единственной уликой был след от ботинка этого негодяя…

Утром при первой возможности я вернулся домой. По дороге все время думал: а вдруг кто-то опять сбросил дверь наземь. Она оказалась на своем месте, однако на этот раз между двумя створками оставался проем, через который мог пролезть только очень худой человек…

Я зашел внутрь проверить фарфоровое блюдо – и вскрикнул от отчаянья. Надо было мне в прошлый раз забрать его на позицию, а потом в ближайшее увольнение. Сейчас от него остались одни осколки. Кем бы ни был тот человек, в непонятном приступе гнева он расколотил все хрупкие предметы, оставшиеся в доме. Горевать было поздно. Я пошел во двор. Все те же следы от ботинок. Я сходил с ума. Сложив вместе осколки разбитого блюда, я подумал: а смог бы его починить какой-нибудь мастер? В отчаянии я снова вернулся в комнату. Кто же всё это собрал?.. Да. В темном углу комнаты были аккуратно сложены ложки, вилки и прочая мелочь. Неужели вор удовольствовался только этим? Наверняка он был не в состоянии унести остальное и поэтому все уничтожил. Неужели он опять вернется?.. Меня всего затрясло от злости. Я пнул кресло и сел в него. Но почему именно наш дом? Ух, попадись он мне. Он точно ногами прошелся по всем вещам. За все годы войны я не позволил себе даже зайти ни в один соседский дом, при том что многие знакомые перед отъездом оставили мне свои ключи, что уж говорить о…

Возвращаясь на позицию, я вслух рассуждал сам с собой о произошедшем. Рыдание подступало к горлу. Ух, попадись он мне. Но что я тогда мог сделать, кроме как ругаться на чем свет стоит? Я ругал тех, на другом берегу, ругал всех воров на свете, ругал себя за свою беспечность. Потом я сел у воды, начал бросать камни и постепенно во мне пробудилось желание отомстить. Да. Я обязательно должен был отомстить. Но как? Я не знал, кто этот человек, и не мог двадцать четыре часа в сутки караулить его в доме. Не было никаких шансов. Но что, если. Почему бы и нет? Он сам начал эту войну. Как бы то ни было, я не мог позволить ему спокойно забрать все эти вещи. Я пошел и взял три сорокамиллиметровые гранаты. Перво-наперво предстояло точно рассчитать время взрыва. Граната должна была взорваться, пока вор не успел зайти со двора в комнату, потому что мне вовсе не хотелось, чтобы его кровь забрызгала пол в доме, а ошметки тела прилипли к стене, отмыть которую потом было бы весьма нелегко. В противном случае мне бы пришлось делать растяжку в каждой комнате, а оно явно того не стоило. Лучше всего было привязать проволокой гранату к входной двери дома.

Когда я попросил у Амира часы, он спросил:

– Что ты собрался делать?

– Ничего, – ответил я. – Я отпросился у Касема на час, не хочу опаздывать.

Сказав это, я быстро ушел. Для проведения эксперимента я выбрал четырнадцатый причал. Вынув предохранитель у первой гранаты, я бросил ее в воду. Один, два, три, четыре – взрыв… Брызги взлетели в воздух. Несколько рыбешек, оглушенные ударной волной, всплыли на поверхность и, когда волны уже стихли, так и остались неподвижно висеть в воде. Я решил бросить вторую гранату в такое место, где не было рыб. Моей целью был вор – и только. Я вынул предохранитель и бросил гранату в яму с водой, оставшуюся после прилива. Опять один, два, три, четыре – взрыв. Получается, у меня было ровно четыре секунды.

Я вновь отправился к дому. На этот раз мне пришлось самому развязать провода. Нужна была проволока, чтобы сделать с ее помощь растяжку. Воспользовавшись проволокой для сушки белья, я привязал гранату к дверному косяку. Потом вынул предохранитель, удерживая чеку, установил вместо него проволоку и отсчитал шаги: один, два, три, четыре. Точно четыре шага от двора до входной двери. Но что, если вор будет двигаться быстрее или медленнее?.. С девяностопроцентной уверенностью можно было сказать, что граната взорвется точно внутри двора в момент появления вора, и чем ближе он к ней окажется, тем больше осколков вопьется в его тело. Управившись, я побежал обратно. Продолжая размышлять о своем плане, я думал, что все было спланировано идеально. Этот дурень должен был развязать провода вокруг двери… заглянуть внутрь… толкнуть дверь или бросить ее на землю, зайти во двор – и взрыв, несильный по сравнению с оглушительными взрывами, которые день и ночь сотрясали город. Даже если кто-нибудь услышит этот взрыв в опустошенном городе, то не удосужится и взглянуть в его сторону. Одним словом, это была верная смерть. На полицию или скорую помощь можно было не надеяться. Даже если бедняга просто получит ранение и начнет звать на помощь, никто его не услышит, так что он обречен погибнуть от потери крови. Потом, если его обнаружат, то подумают, что во двор дома случайно попал небольшой снаряд и разорвал беднягу на части. Никто ничего даже не заподозрит. Однако подстраховаться было не лишним. Всегда может найтись какой-нибудь дотошный ищейка, который разглядит растяжку из проволоки, и тогда… Тогда он заподозрит что-то неладное, поэтому в момент взрыва мне следовало находиться в другом месте.

В ту же ночь, вернувшись на позицию, я сказал Касему:

– Мне надо завтра уехать в увольнительную. Засмеявшись, он ответил:

– Что это ты зачастил? Тебя ведь силой приходилось отправлять.

В первый раз я солгал Касему:

– Мать заболела. Хочу проведать.

На этом разговор был окончен.

Утром, когда Амир предложил отвезти меня на мотоцикле к седьмой остановке, я нарочно попросил его проехать по нашей улице. Мне хотелось убедиться, что прошлой ночью вор так и не приходил в дом и мой план с увольнительной был не напрасным.

Проехав мимо, я совершенно успокоился и, простившись с Амиром, сел в кузов пикапа и отправился в Махшахр[34]. По дороге нам попалось столько мошкары, что лобовое стекло полностью почернело, поэтому водитель два раза останавливался, чтобы его почистить. В Махшахре мне едва удалось купить билет на автобус.

По пути меня сморило от усталости, так что я уже ни о чем не думал. На заставе автобус остановился, и я проснулся. Мое уязвленное самолюбие понемногу успокаивалось. Мерзкий ворюга… Раздавшийся снаружи шум привлек мое внимание. Один из пассажиров о чем-то спорил с проверяющим. Рядом со мной сидел араб лет пятидесяти, который время от времени переговаривался с пассажирами на передних сиденьях и периодически наваливался на меня всем своим тяжелым телом. Я посмотрел на часы. Ай, часы Амира. Я совсем забыл вернуть их. Он ведь сам провожал меня, но так и не напомнил о часах.

Я взглянул на секундную стрелку: один, два, три, четыре – Амир. Вдруг я почувствовал тревогу. Надо было хотя бы Амиру все рассказать. Но зачем? Он же все-таки человек. Вдруг он захочет по дружбе зайти в дом своего товарища, который отправился в увольнительную, и для пущей уверенности решит дотронуться до двери и заденет гранату?.. От этой мысли я содрогнулся. Нет же. Наверняка, проезжая мимо на мотоцикле, он заметит, что дверь привязана проводами и стоит на месте, и уже не захочет ее трогать. Нет, и думать об этом нечего. К закату автобус приехал в гараж. Я вышел и медленно поплелся со своим рюкзаком в общежитие.

На лестнице я, как и прежде, встретился с соседями, которые принялись расспрашивать о моих делах. Все они хотели узнать, как обстоят дела на фронте. Часто повторялись одни и те же вопросы: когда следующее наступление и когда вообще закончится война? Однако я был погружен в свои мысли и отвечал неохотно.

Я зашел в нашу комнату. Мать расцеловала меня со слезами на глазах, сестра радовалась встрече, но отца, как всегда, не было. Он ездил по разным городам, зарабатывая на нужды семьи. Все это время я думал: сработала ли уже моя растяжка или нет?.. После ужина мать спросила у меня:

– Ты встретился с дядей?

– Где?

– В Абадане.

Я вскочил с места:

– В Абадане? Что он делает в Абадане?

– Поехал прошлой ночью. Сказал, что хочет привезти оставшиеся вещи.

– Да разве сейчас время для этого? – крайне взволнованно ответил я.

– А когда же еще? – удивленно спросила мать. – Рядом с ним освободилась комната. Место есть. Поехал привезти вещи.

– Он не собирался заехать в наш дом? – растерянно спросил я.

– Да хоть бы и собирался. Почем мне знать? Спроси чего полегче. Сынок, что с тобой сегодня? Не успел приехать, уже не в духе.

Мало я переживал за Амира, теперь еще пришлось волноваться за дядю. Неужели это он заходил в наш дом? Я совсем об этом не подумал. Теперь, если он придет и увидит дверь в таком виде, ему обязательно станет жалко, он захочет выполнить свой братский долг и привезти оставшиеся вещи своей сестры, тогда… Он подвинет дверь и один, два, три, четыре – дядя… Нет, нет. А если он все-таки пошел? Тогда уже никто не придет ему на помощь. Если он получил ранение, то истек кровью и уже скончался. Потом. Похороны и траур… Мать будет от горя бить себя в грудь, и мне придется под руки уводить ее от могилы. Не догадываясь ни о чем, она начнет проклинать убийцу: «Господи, пусть разорвет на части того, кто погубил моего неповинного брата. Господи, да чтобы его родители света белого не взвидели…»

Все будут выражать мне свои соболезнования: Касем, Амир… Мне… Мне, убийце… Но никто так и не узнает. Я должен быстрее спрятать все улики, но как же жена дяди?.. Его дети?.. Господи. Уже ничего не исправить. Но нет, это должно остаться тайной.

Вдруг я услышал голос матери:

– Что с тобой? Я зову тебя, а ты не слышишь. Что-то случилось?

Я отрицательно мотнул головой и пошел спать. Сначала я никак не мог заснуть. Потом подумал: а вдруг в то же утро в дом решил залезть вор и мой план сработал? Удовольствовавшись этим, я решил больше ни о чем не думать.

Вдруг я проснулся. Какой кошмар, как страшно. Во дворе дома лежит бездыханное тело. Дверь и стены забрызганы кровью, а вместо лица – кровавое месиво. Сколько я ни приглядывался, так и не смог понять, кто этот человек. Я подошел к гранате и увидел, что проволоки в ней нет, но… Но сама граната на месте. Я крикнул: «Посмотрите, снаряд рванул, не граната…»

Честное слово, снаряд рванул. Мать принесла мне холодной воды. Пока я пил, заметил, что она перешептывается с сестрой. Они странно смотрели, потому что никогда не видели меня таким. Я опять придумал им какую-то небылицу и положил голову на подушку. Все тело было в поту. Я боялся заснуть.

Моим глазам предстала страшная картина: на улице лежали части разорванного тела, Амир плакал и причитал: «Брат, брат…» На этот раз я тихо подошел к окну. Уже раздавался призыв на молитву, поэтому я встал и прочел намаз.

В автобусе я вспоминал о том, как плакала моя мать. Какие только отговорки я ни придумывал, но она отказывалась верить, что я должен так скоро уезжать. Вместе с водителем я умолял подвинуться восьмерых весьма крупных мужчин с хмурыми лицами… Но хуже всего… Хуже всего был смертельный треугольник, возникший по моей вине между вором, Амиром и дядей… Кто же из них..? По дороге у автобуса пробило колесо. Хуже этого уже ничего нельзя было придумать. Я так разозлился на водителя и его помощника, что чуть не поругался с ними… В конце пути, добравшись до седьмой остановки, я выскочил из автобуса и побежал, как вдруг один из пассажиров закричал: «Парень, рюкзак!» Пришлось мне вернуться и забрать его с верхней багажной полки над сиденьем. Я настолько был занят своими мыслями, что сам мог где-нибудь потеряться, чего уж говорить о рюкзаке. Пассажирами автобуса были в основном солдаты, басиджи[35] или простые люди, приехавшие за остатками своих вещей. Я был единственным человеком, который никого не ждал, поэтому от остановки пробежал бегом.

По лицу струился пот. Мне хотелось куда-нибудь забросить рюкзак, чтобы бежать было легче. Из головы не выходила одна и та же мысль: что же я наделал? Допустим, что Амир и дядя не нарвались на гранатную растяжку. Тогда, быть может, нарвался кто-то другой, возможно, тот самый несчастный вор… который совершал свою первую кражу. Быть может, потом он бы раскаялся. Но из-за меня, дурака, его жизнь оборвалась самым ужасным образом, поэтому до конца своих дней я буду считаться убийцей, и даже если мне удастся навсегда сохранить это в тайне, муки совести будут терзать меня вечно. Да как я вообще смогу жить дальше в этом доме? Господи, помоги мне. Господи, если вор так и не пришел, я уберу гранату, чтобы он смог забрать все, что захочет.

Добежав до нашей улицы, я еще издалека заметил три створки двери, лежавшие перед домом. Ноги у меня подкосились. Подойти ближе не хватало духа. В мыслях я перебирал всех святых имамов. Кто же это? Дядя… Амир… вор… Я впал в полное отчаяние, на глаза навернулись слезы. «Все кончено», – сказал я себе… Теперь надо смириться с реальностью. Вот болван… надо было хотя бы с Касемом посоветоваться…

Я пошел ближе и тихо-тихо просунул голову во двор. Никакого тела не было. Я удивился. Может, оно было в доме? Но нет… Вещей в углу комнаты тоже не было. Я вернулся во двор… Во мне разыгралось любопытство. Где же я просчитался?.. Я заметил гранату, которая опять была с предохранителем. Это еще что?! Тут я вспомнил, что, установив растяжку, выбросил предохранитель во двор… Я не мог поверить своим глазам…

В отчаянии, чувствуя свое поражение, я уселся во дворе. Еще минуту назад я умолял Бога, чтобы граната не взорвалась, но сейчас, когда я понял, что вор с присущей ему проворностью зашел не через дверь, а перебрался через стену, увидел внизу гранату и вставил в нее предохранитель, я не знал, что мне делать – смеяться или плакать. Перехитрили. да, меня перехитрили… Но я действительно был рад этому… Нет, все же зол… Шутка разве?.. Все-таки где же я просчитался?.. Я же все тщательно продумал. От злости я встал и закричал на всю лежавшую в руинах округу: «Мерзкий вор!.. Негодяй!..»

Матушка

Во имя Бога

Спустя более десяти лет я нашел в себе силы, чтобы записать эту реальную историю. Посвящается матери главного героя, моей собственной матери, вообще всем матерям на планете и этому исполненному светом миру, который расцвел благодаря материнской любви.

Здравствуй, дорогой. Здравствуй, сынок. Дорогой ты мой, ненаглядный. Как ты здесь? Видишь, все-таки на праздник[36] ближе к ночи приехала к тебе. Не думал, что приеду? В самый последний момент, уже после твоего ухода, сумела достать адрес. Где же твои братцы? Сынок, они там с тобой? Как там Махмуд? Хади в порядке? Ах, сынок, ты глянь, красота-то здесь какая! Клянусь Богом, это только начало. Вот придет весна, и день за днем станет еще краше! Знаю, каково тебе, сынок! Не скучай. Чего скучать-то? Помнишь, ты же сам все это затеял? Всё говорил: «Это мой долг, мой долг, мне обязательно надо ехать». Что ж, у меня тоже вроде бы как долг! Вот, как только приехала, сразу к тебе! Вот уж нет! Мы так не договаривались. Вот дела. Я должна скучать, а ты уж и потерпеть не можешь? Если сегодня вечером, в самый разгар праздника весны, придут и узнают, как я поступила с матерью Мохсена, знаешь, какой будет шум? Да и Бог с ними, сынок. Пока есть пара минут и никто не пришел, давай-ка с тобой потолкуем.

Вот она жизнь-то какая! Всегда думала, что из всех сыновей только ты останешься со мной. Глянь-ка на эту свою фотографию в рамке, у меня под чадрой! Я привезла цветы, что положили с тобой рядом. Красивые? Сначала хотела в городе их купить, но потом подумала, что в деревне Мохсена и его родственников наверняка полно цветов. Говорю себе: «Эх, ты! Забыла, небось, что городские-то цветы совсем не пахнут?! А в деревне, где сейчас твой сын, их полным-полно». Эти прелестные цветочки такие душистые и яркие, будто сам Бог растит из-под земли! Вот и мои сыночки как те цветы – Хади, Махмуд. Послушай, а с Мохсеном ты там встречался?

Ты скажи ему, что, ей-богу, я не хотела его обидеть. Он обязательно поймет меня. Просто мне не хотелось, чтобы и его матери довелось пережить то же, что и мне из-за Хади и Махмуда. Кстати, сынок, здесь, на севере страны, как принято называть матерей? Матушкой, как и у нас?

Скажи-ка, сынок, ты считал, сколько прошло дней после того, как я последний раз видела тебя в катафалке? Я вот посчитала, но тебе не скажу. Коли не врешь и по правде скучал по мне, то сам должен был посчитать.

Клянусь Богом, ни один ребенок не знает, каково приходится его родителям, пока не обзаведется своими детьми. После того, как меня оставил твой отец, упокой Боже его душу, и до той истории с тобой и Мохсеном полгода назад я ни дня не знала покоя. Каждый день в заботах и хлопотах, чтобы только вырастить вас, троих сыновей!

Ох, я несчастная! Помнишь, когда ты упал с лестницы и сломал половину переднего зуба? Сколько тебе тогда было? Помню, твой братец Махмуд как завизжит, я вскочила, подбежала и обняла тебя. Мы с Махмудом разрыдались, а Хади говорит:

– Да не нянчись ты с ним. Подумаешь, зуб выбил!

Я ему:

– Ах ты, негодник! – а ты прижался ко мне.

Ой, сынок, какой-то человек идет сюда. Помолчу-ка я минутку, пока он не уйдет. Ну, вот. Сынок, ну, взгляни на меня. Солнышко уже закатилось. Времечка-то у меня совсем мало. Все ж целых пять месяцев и три дня не видала тебя. Кабы машина не сломалась, приехала бы пораньше. Конечно, сынок, мне-то нипочем, да надо бы соблюсти приличия и не шастать по ночам.

Ты глянь на его глаза. Ох, бедный, как похож на мать! Сынок, ты у меня хоть куда, но на фотографии Мохсен тоже такой ладненький! Знала бы я грамоту, прочитала б, что на надгробии. Вот, смотри, фотография, на надгробии вырезали тюльпанчики, а вот и дата. Как же мой сыночек Хади хотел, чтобы я освоила грамоту. Вечером, бывало, придет домой, положит передо мной учебник и тетрадку. Хади узнал, что мне приходится ходить по домам и стирать чужое белье. Тогда он бросил учебу и пошел на рынок торговать рыбой. Как же я горевала, когда узнала об этом. Ты тогда был маленьким и ничего не помнишь. Говорю тебе все это, чтобы ты понял, что пережила твоя мать и почему пришлось отпустить тебя в чужие края, к матери Мохсена.

Сколько же ночей Хади через забор пробирался в дом, чтобы меня не будить! Родненький, а знал ли он, каково было его матери? Ему было и невдомек, что даже во сне я по запаху от его одежды понимала, что он вернулся, ведь во всем доме сразу начинало пахнуть рыбой. Из-за этого запаха твой брат Махмуд молча, повесив нос, отправлялся спать на крышу. Когда ты был маленьким, отца уже давно не было в живых, так что ночью ты спал со мной, ведь ты боялся темноты и разных там ведьм и колдунов. Ох, я несчастная! Если бы только был жив твой отец! После этого несчастья с твоим отцом, упокой Боже его душу, из-за акул в Шатте[37] не смогли даже найти его тела. Я пошла тогда к Шатту и, громко рыдая, закричала: «Аббас! Аббас!» – словно просила реку вернуть мне мужа. Но Шатт ничего мне не ответил. Тогда я стала клясть эту реку на чем свет стоит, и акул, и все остальное, умоляя Азраила[38] покарать их. Но пока я кричала, мне показалось, будто рябая гладь воды словно смеется надо мной, искажает в отражении мое лицо и строит мне рожи. Тогда мне почудилось, что жизнь моя кончена, и я разрыдалась.

Прежде-то я об этом никому не рассказывала, а ведь мне хотелось прямо там броситься в бурные воды, чтобы успокоиться навсегда. Вдруг я заметила, что ты вцепился в мои ноги и не отпускаешь. Прильнул ко мне крепко-крепко и не даешь мне даже шевельнуться. Не знаю, почему ты это сделал. В отчаянии я села на берегу этой проклятой реки и снова разрыдалась.

Что же это за чертовщина? Почему эта негодная река не вернула и клочка одежды моего Аббаса? После этого по ночам я думала: «А вдруг, не приведи Боже, муж решил со своими дружками рвануть на лодке контрабандистов в Кувейт? Может, он там снова женился, и в один прекрасный день откроется дверь и мой Аббас появится на пороге с четырьмя детишками мал мала меньше, говорящими по-арабски?.…» Сынок, не ругай меня за эти мысли… Я молодой была, не соображала ничего… Клянусь Богом, я согласна была и на это, лишь бы твой отец остался жив. Лишь бы вернулся мой Аббас… Я бы простила его, сынок. По правде, вечером накануне его ухода в устье Шатта мы поссорились. Вот говорю тебе это сейчас, значит, надо и все рассказать, чтоб облегчить душу. В то время мне каждую ночь снился сон, как будто он с какой-то арабкой переплывает реку и возвращается ко мне. Все десять лет подряд мне снился всё тот же сон, пока не началась эта ужасная война с Саддамом[39]. Говорили, что через несколько дней после того, как саддамовская армия перейдет Шатт, они захватят и наш город.

Сынок, ты помнишь, что сначала сказал Махмуд?

Он велел нам уезжать из города, а сам решил остаться, чтобы охранять дом. Я говорю:

– Сынок, да черт бы с этим домом. Пропади он пропадом. Поедем лучше с нами.

Хади тоже начал с ним спорить, а он сказал:

– Я старший брат. Я останусь, а ты уезжай с матушкой. Ишь, сопляк, расхорохорился. Остаться он хочет.

Я иду в мечеть. Возьмем с ребятами оружие. Помните, что вас трое?

Я тогда села во дворе и расплакалась навзрыд. Так стонала, что жена господина Солтана и ее дочери прибежали в дом и принялись спрашивать, что со мной случилось… В конце концов Хади вывез нас с тобой из города. Только тогда я, горемычная, и поняла, что такое война. Сначала был только шум и переполох, а потом я увидела, что все остальные, как и мы, ошарашенные новой бедой, идут, укутавшись, отовсюду вдоль шоссе кто с кульком, кто с чемоданом в руках, стараясь покинуть город.

Ты был еще маленьким мальчиком и крепко держал меня за руку. Сынок, только тогда я узнала, что мой Хади, оказывается, курит. Когда рядом с шоссе разорвался снаряд, он нагнулся, и из его кармана выпала пачка сигарет. Я подняла ее, но Хади ничего не сказал. Я разозлилась, начала ругать его, все что-то говорила, говорила, говорила, проклинала его, его отца, эту чертову реку – так и расплакалась в пустыне. Мне и дела не было до того, что снаряды на шоссе разрывались один за другим. Я двадцать лет растила своего сына и только сейчас узнала, что он курит, а мне-то, наивной, было и невдомек! Боженьки, может, он и чего покрепче употребляет? Почем мне знать-то?! А вдруг наркотики? Кто знает-то?! Когда он написал письмо дочери соседа, господин Солтан пришел и влепил ему оплеуху. Надо было мне еще тогда догадаться, что с этим парнем что-то неладное. Напрасно я так ругалась с ним в тот день, напрасно проклинала его. Надо было мне вернуться и забрать с собой Махмуда. Горе мое горемычное! Ведь скоро дошла до нас весть и о Махмуде!

Ох, сыночек. Сказали нам, что его снарядом разорвало в клочья, что даже ничего не осталось. Он переправлял людей через Бахманшир[40], когда снаряд попал прямо в лодку. Не знаю, сколько уж там человек было. Но с той поры глаза у Хади налились кровью. Не знал он покоя ни днем, ни ночью. Сначала Шатт забрал у него отца, упокой Бог его душу, а теперь Бахманшир – брата. Я сидела, уставившись в стену, совершенно одна в этом чужом городе. Несчастная беженка, у меня не было никого, даже соседей, которые бы смогли утешить мое израненное сердце. Ты не сводил с меня глаз, изо всех сил прижимался ко мне, а взгляд был полон отчаянья! Этот твой взгляд всегда будто бы говорил мне, что во всем мире у меня есть только ты один. Нет, сынок, не перебивай меня. У человека может быть каменное сердце, но у матери – никогда. Сынок, не перебивай. Не перебивай, сынок, не перебивай. Я не могу молчать, дай сказать.

Ладно, милый, только ради тебя. Поговорим о другом. Ты глянь, какой дождь. Как здесь красиво. Спасибо этим войнам… Сынок, Бог отправил тебя в рай… Завтра утром в честь праздника придет мать Мохсена и на твоем надгробии расстелет скатерть с хафт сином[41]… Нет, ты не такой одинокий, как я. Вся родня к тебе придет.

Вот увидишь, как завтра она будет стоять у твоей могилы с высоко поднятой головой и говорить: «Это могила моего Мохсена. Я сама отправилась в Ахваз и нашла его. Гроб был безымянным. Открываю крышку – вижу, лежит там мой сыночек, так тихонько. Я вцепилась в его саван, кричу, чтобы он встал, ведь я приехала за ним с севера страны! Слава Богу, я его нашла, а если б не нашла, то пришлось бы ему скитаться по пустыням! Конечно, не найди я его, то вскакивала бы от каждого шороха, думая, что мой Мохсен вернулся. Расталкивала бы всех, чтобы самой открыть ему дверь!». Но ведь, сынок, ты сам знаешь, если мать Мохсена нашла своего Мохсена, то я найти Махмуда так и не смогла. Мне надо было изловить всех акул в этом Бахманшире и потребовать у них останки моего Махмуда. Сынок, клянусь Богом, я не плачу. Это не мои слезы падают на твою могилу. Это дождь. Сынок, сколько же мне еще смотреть на твою фотографию, прятать голову под чадрой и любоваться твоей красивой улыбкой? Помнишь эту фотографию? Помнишь, как мы сделали ее в трущобах Доулат-Абада[42]в Тегеране. Не помнишь, сынок? Мне надо было сделать фотографию каждого из вас для получения документов беженцев, а потом фотографию главы семьи. Ты крепко держал меня за руку. Помню, Хади набрался там смелости и поцеловал меня прямо на глазах у тебя и фотографа. Потом быстро коснулся моих волос, наклонил ко мне голову и разрыдался. Знаешь, что он мне сказал? Он сказал:

– Матушка, если я пообещаю тебе больше не курить, ты мне сможешь кое-что тоже пообещать?

Я по простоте своей решила, что он попросит меня пойти свататься к дочери господина Солтана. «Не может быть, – подумала я. – Что же с сыном? Идти теперь кланяться Солтану, чтобы он захотел отдать свою дочь за Хади, сына Аббаса?» Сплоховала я тогда, сынок, сплоховала. Ох, зря сказала ему, что пообещаю все, что он захочет. Я ведь хотела только вашего счастья и благополучия. Он взял тебя за руку. Никогда раньше он не делал этого так нежно. Ей-богу, не знаю, стыдно ему, что ли, было на людях проявлять нежность?

– Матушка, – сказал он, – с той поры, как не стало Махмуда, мне что-то тяжело на сердце.

– Почему тяжело, сынок? – спросила я. – Ты о чем?

– Я должен был остаться, а не Махмуд! – закричал он. – Я должен был охранять дом, а не он! Матушка, я должен был погибнуть! Мне плохо, мама!

Сынок, я рассказываю тебе это, чтобы ты понял, почему я так поступила, почему спустя месяцы вот так украдкой пришла тебя навестить. Знаешь, в этом мире, как я и говорила тебе, сынок, у человека может быть каменное сердце, но у матери – никогда. Убитая горем, села я в фотоателье. Хотелось кричать, рыдать от боли, чтобы выбежали ко мне все соседи, но мы были в чужом городе, где все люди чужие друг другу. Если бы в нашем городе кто-нибудь закричал, из сотни домов люди бы выбежали ему на помощь. А в тегеранском Доулат-Абаде что? Хочешь правду, сынок?.. Три дня я прикидывалась, что заболела и у меня жар, но так ничего и не добилась. Хади тоже уехал, но обещал мне, что каждую неделю или две будет звонить хозяину местной бакалейной лавки господину Хасану. Он действительно звонил несколько раз.

Сынок, посмотри, какая красивая радуга!.. Эти деревья, горы – настоящий рай. Где бы ты еще нашел такое место?.. Так о чем я?.. Ага, помнишь, сынок, как ребята из мечети сообщили нам о Хади?.. С того самого случая в фотоателье я знала наверняка, была просто уверена, что он уже не вернется. В тот день ты был в школе. Едва ты показался в переулке, как выронил портфель из рук, портфель. Потом сделал несколько шагов вперед. Мне уже успели все рассказать. Я знала, что, когда ты придешь… Ей-богу, я умоляла их:

– Ради Святой Захры[43], не вешайте пока на дверь дома черный лоскут. Сейчас мой младший сын, бедняжка, вернется из школы. Дайте я сама ему спокойно расскажу о кончине брата.

Ты бросил свой портфель и убежал… Я за тобой… Надо было догнать тебя… Посередине улочки ты упал… Я подбежала и обняла тебя. Так ты остался у меня один на всем белом свете.

– Хади! Хади! – плакал ты.

Мне самой так стало горько, что я тоже разрыдалась. Вся округа, все соседи плакали вместе с нами. Но случилось страшное. Хади тоже не нашли, как Махмуда и Аббаса. Сказали, что он значится пропавшим без вести. Сказали, что он получил ранение и в последний раз его видели, как он залез в сгоревший танк, а обратно уже не вылез. Потом бойцам пришлось отступать, и никто не знает, что стало с тем танком, ведь он остался где-то на поле боя. Неизвестно, жив ли мой сын, взят в плен или нет, и вообще, что значит это слово «нет»? Точно мне так ничего и не сказали. Может, он вернется когда-нибудь? Я так ничего и не разобрала. Сказали, что кто-то издалека видел тот танк, в котором застрял мой сын. При встрече я сказала им, что хочу поехать и пусть издалека посмотреть на тот танк, посмотреть на своего сына. Но мне ответили, что это опасно, нельзя, что они сами при первой возможности отправятся к этому танку и посмотрят, там ли он или его забрали. Я знала, что они говорят все это, только чтобы меня успокоить. Вот так я и осталась одна в доме. С того дня кто бы ни стучал в дверь, я бежала открывать, думая, что вернулся мой Хади. По ночам я перестала запирать дверь в коридоре. Я думала, что, может, как и прежде, Хади не захочет меня будить и решит перелезть через стену, а потом утром я увижу, как он спит в коридоре без подушки и одеяла, и тогда я сама его укрою… Может, Бог смилостивится и такое будет еще когда-нибудь? Помнишь, в летний полдень в Доулат-Абаде, точь-в-точь как у нас на юге, было такое пекло, словно огонь шел с неба. Я пошла во двор дома, сняла одежду и легла животом на плитку, раскаленную, словно мангал. Ты вдруг проснулся, подбежал ко мне, силой поднял меня и сказал:

– Матушка, что ты делаешь? Все думают, ты с ума сошла.

А я разрыдалась в ответ:

– Сынок, сил моих больше нет… Хади, сыночек… Хади… Хади сейчас жарко в танке. Сейчас при такой жаре в танке Хади хочет пить… Он, наверное, голову прислонил к стальной перегородке, и она у него раскалывается от жары. Он все время зовет меня, говорит: «Матушка, я пить хочу, матушка, дай воды». А я должна идти в тень и спать в прохладе?

Тогда ты спросил у меня:

– А плитка очень горячая?

Что еще тебе рассказать, сынок? Я знаю, что в праздничный вечер надо говорить только о хорошем, но разве я видела что хорошего в этой жизни? Ты мой только этим вечером. Видишь, как я прячусь под чадрой, чтобы никто не увидел, и смотрю на твою фотографию?.. Дождевой водой помыла надгробие Мохсена. Не ревнуй, что я поцеловала его фотографию. Он ведь тоже мой сын. Я вас люблю одинаково. Вот целую фотографию Мохсена, потому что в последний раз не смогла вдоволь расцеловать тебя самого. Ты, сынок, плохо сделал, что ушел, даже не попрощавшись.

Ты глянь, какой дождь льет с небес, но ты не бойся. Даже если начнется сель, я буду рядом с тобой до самой ночи… Ох, опять лихорадит… Сил моих нет… Хочется прямо здесь разрыдаться по вам троим, изорвать одежду в клочья, вымазать грязью лицо и голову. Но когда вспоминаю о святой Зейнаб[44], опять думаю: «Бедная Зейнаб. Кто я такая, чтобы жаловаться на свою судьбу?» Ты оставил письмо, которое я уже успела выучить наизусть. В нем ты не назвал меня матушкой, а решил по-столичному, как все жители Доулат-Абада, написать «мама». «Дорогая мама! Я знаю, что после смерти отца мы, три брата, были единственной радостью в твоей жизни. Моя добрая мама, дело в том, что у Махмуда и Хади был долг. Этот долг есть и у меня…» В ту минуту от всех этих слов мое сердце рвалось на части. Почему именно вы должны были выполнить этот долг за всех? Разве у других не было долга? Почему из-за этого долга я не могу увидеть даже одной части тел своего мужа и детей? Почему Бог там наверху уготовил для меня, несчастной, одни лишь страдания? Неужели Он собрал всех своих ангелов, чтобы мучить меня? Неужели у Него сил хватает только на меня? Потом я говорила себе: «Молчи, не богохульствуй». Тысячу раз я повторяла эти слова, но не слышала на них никакого ответа. Когда ты уехал, соседская дочка написала тебе письмо. Я потом отдала его басиджам из мечети, чтобы они переслали тебе. Вот теперь, сынок, мне приходится оплакивать вас троих. Сначала не стало вашего отца, а теперь вас. Помнится, когда-то ты не дал мне утопиться в реке, заклиная одним лишь имамом Али, а теперь и от тебя ни слуху ни духу, так что дома уже никого не осталось, а мне приходится только оплакивать вас всех. Ты же обещал, что вернешься цел и невредим. Одни слова! Я знала, что если буду тебя отговаривать уезжать, то ты не вернешься. Но сынок, что же мне делать, если ты тоже погиб? Или пропал без вести, как твои братья и отец, прости его Боже, и мне теперь каждую минуту ждать твоего прихода? Уже ночь, сынок. Озябла я. Уходить не хочется, но время не ждет. Я пришла, чтобы раз и навсегда высказать вам четверым все, что у меня накопилось. Помнишь, как еще до твоего отъезда всякий раз, когда разговор заходил о фронте, я говорила тебе:

– Сынок, пусть твои братья считают, что их долг защищать родину, веру, честь – называй как хочешь, только хватит, с нас – хватит. – а ты сразу начинал сердиться:

– У каждого, матушка, свой долг. Они выполняли свой долг, а я должен выполнить свой.

Сынок, ветер подул. Не знойный, а холодный. Холодно мне. Промокла до нитки. Я ведь с юга, куда мне до этого божьего рая? А у меня для тебя хорошие новости. Сынок, когда я приехала сюда в полдень, пошла в местную контору, дала им номер твоей могилы и сказала, что хочу купить участок поблизости, а мне ответили, что его уже выкупили, мать Мохсена выкупила. Так обидно стало. Но местечко для себя я все-таки купила, в пятидесяти метрах ниже по склону. Ведь хорошо, сынок, что я всегда буду рядом?.. Почем знать? Может, Бог позволит мне после всех этих бед как-нибудь ночью прийти к своему сыночку.

Рассказать тебе, как я узнала о тебе?.. Рано утром я увидела, как бакалейщик господин Хасан, у которого я покупала сыр, смотрит на меня как-то странно. Наступление нашей армии только началось. Говорили, что уже отправились снимать осаду с города. Я тоже все время слушала новости по радио. Сообщали, что наши воины заняты именно этим, отвоевали захваченные территории, столько-то взяли в плен, то да се. «Неужели и мы когда-нибудь вернемся в свой город, в свой дом? Неужели мы снова заживем по-старому?» – думала я. Потом мне становилось жалко матерей по ту сторону фронта. Я говорила себе: «Наверное, матери тех солдат тоже не отходят от радио, надеясь узнать хоть что-нибудь о своих детях». Сынок, какая же я несчастная, что завидовала тем, кто попал в плен, думая, что рано или поздно они все равно вернутся к своим матерям. Пока я думала об этом, в дверь постучали. «О имам Хосейн! Наверняка или Хади, или ты вернулся», – решила я. Открыла дверь и увидела господина Хасана и еще двух уважаемых людей из нашего квартала. За ними стояли несколько женщин. Я все поняла без слов. Только спросила:

– Тело сына нашли? Скажите своими словами. Он не пропал без вести?

Они смотрели на меня и даже, наверное, удивлялись, что я не плачу. Но мне стало страшно. Я была готова ко всему. Сказать по правде, когда ты ушел, я уже не надеялась тебя вновь увидеть, хотела только получить твое тело, чтобы обнять тебя и поплакать, ведь оплакать тела твоих братьев и отца я так и не смогла. Мне хотелось, чтобы рядом со мной оказались все жители старого квартала нашего города, подняли траурный флаг над домом и посмотрели, каково мне здесь совершенно одной. Я опять начала злиться, спрашивая себя, за что Бог так прогневался на меня? Я стояла с опущенной головой, как вдруг кто-то из гостей сказал:

– Нет, сестра, будь спокойна. Твой сын не пропал. Нам сообщили, что он в морге в Ахвазе[45]. К счастью, его тело в полной сохранности. Сначала он числился пропавшим без вести, но, слава Богу, здесь у нас ребята опознали его по фотографиям убитых солдат.

Мне показали твою фотографию. Лицо было в грязи, но это был ты, именно ты. Я сразу же захотела отправиться за тобой. Мне говорили, что они сами привезут, но я не согласилась, и слава Богу, что не согласилась, иначе бы потеряла тебя навсегда.

Вместе с господином Хасаном, его маленькой дочкой и женой мы отправились на его «каблучке» в Ахваз. Сынок, в дороге было так холодно, а у господина Хасана в машине еще и печка сломалась, так что он вместе с женой, державшей на руках годовалую дочурку, всю дорогу извинялся передо мной.

…Он быстро отвел ее от твоего гроба и сказал ей:

– Не бойтесь, женщина, произошла ошибка. Это Мохсен и никто другой. Может, вы ошибаетесь, но я знаю точно.

Сынок, ей-богу, мать Мохсена силой оттащили от гроба. Казалось, будто волк пришел, чтобы у нее на глазах сожрать ее ребенка. Они сошли вниз, и служащий морга всех рассадил на земле. Сынок, не приведи Боже увидеть такое никакой матери. Все твое тело было завернуто в саван. Когда я хотела открыть твое лицо, то заметила, что вся эта часть уже мокрая от слез матери Мохсена. Прости меня, Господи. Прости грешную. Мне стало очень обидно, что до меня какая-то другая женщина уже успела оплакать тебя. Сынок, скажи правду. Ты рад был меня увидеть?.. Знаешь, каким я тебя получила? Лицо – как у ангела. Слава Богу, что и примета сохранилась – твой сломанный зуб. Я так плакала, когда ты его сломал в детстве, но сейчас готова была рассмеяться оттого, что это стало твоей особой приметой. Мне стоило таких трудов найти тело хотя бы одного из вас. Теперь ты завернут в белый саван, точь-в-точь как был завернут в пеленки сын имама Хусейна Али-Асгар[46]. Тогда я начала грустно вполголоса тебя убаюкивать:

Ой, люли-люли, вернулось мое дитя,

Испило молока от стрел нечестивца мое дитя,

Колыбелька пуста, Асгара нет и следа…

Друзья, что мне делать, если нет моего дитяти?

Оно в райском саду, там, где Захра.

Я обняла твою голову. Поцеловала лоб и тихо заплакала. Ты опять был моим. Помнишь, я пела тебе эту песню:

Ах, соловушки, разрушен цветник.

Тихий стон – и Асгар погрузился в сон.

От тоски по Асгару плачет рубаб[47].

Немного успокоившись, я заметила, что у тебя под подбородком, чуть выше кадыка, виднеется маленькая кровавая рана, заткнутая ватой.

– Садек! – закричала я. – Разве я не говорила, что ты должен вернуться живым?! Разве ты не обещал мне этого?!

Но клянусь Богом, что я довольна и этим. Благодарю тебя, Господи, что ты вернул мне моего сына. Теперь мне нечего, совсем нечего желать. Теперь есть могила, где я могу встать, выплакать свои слезы и рассказать о наболевшем. Слава Тебе, Господи. Сынок, ты ведь сам знаешь, что в этом мире много разных бед.

Не надо было мне оборачиваться, но я обернулась и увидела, что налитые кровью карие глаза матери Мохсена смотрят не на меня, а на тебя или даже на своего сына, которого у нее хочет отнять какая-то посторонняя южанка. Глаза у нее были налиты кровью, точь-в-точь как у Хади, когда он уходил. Но разве ты должен был достаться ей? В конце концов, она лишилась только одного близкого человека, а я у меня муж утонул в реке и трое прекрасных сыновей погибли на войне, так что ей не пришлось пережить столько горя, сколько мне. Я поднялась и пошла к служащему морга сказать: мол, не сомневайтесь, это мой Садек, как вдруг сердце у меня екнуло. Господи, почему у меня екнуло сердце и я опять вернулась?.. Я ведь нашла своего Садека, но сколько бы пришлось пережить этой изнеженной северянке, если бы она не нашла своего Мохсена? Нашла своего сына и размякла? – спросила я себя. Я вновь посмотрела на эту женщину, которая со всей силой ухватилась за дверцу катафалка и залезла внутрь послушать, что я говорю. Она подошла и остановилась. Мне не хотелось смотреть ей в глаза. Если бы я только смогла это сделать! Но она мне не позволила. Ее взгляд будто бы говорил мне: «Волк, волк… Ты пришел похитить моего ребенка. Я разорву тебя на части. Волк, волк…». Или, не знаю, сынок, может, это в душе говорила я сама. Как бы то ни было, я прекрасно понимала, как ей сейчас тяжело. Ей стоило таких неимоверных трудов приехать сюда с севера страны и найти своего сына. Она целый час лила над ним слезы, а теперь кто-то приходит и говорит ей, что это вовсе не ее ребенок. Иди опять жди, пока кто-нибудь вновь постучит к тебе в дверь. Выпусти, мол, синицу из рук, хватай журавля в небе. Разве могла я не думать об этом тогда? Я опять встала и посмотрела на мать Мохсена. Потом снова взглянула на твой гроб. Что же делать? Господи, как же поступить? Неужели Ты, Боже, затеял со мной новую игру?.. Видать, Тебе там совсем делать нечего, что ты меня так мучаешь? Мне вдруг захотелось ударить эту женщину обоими кулаками в грудь, чтобы она убралась куда подальше, забрать тебя и уехать оттуда, как вдруг. Мать Мохсена отвернулась и тихо опустилась на землю. Если бы она не успокоилась! Если бы она сказала хоть слово, одно только слово, мол, это ее сын, куда вы его забираете!.. Тогда я бы прямо там устроила ей такую взбучку, что ее бы пожалели и птицы небесные. Но эта женщина ничего не сказала. Ничего, ни слова. Я опешила. А будь я на ее месте, и кто-нибудь вот так явился к моему сыну?.. Я прошла мимо нее, но она на меня даже не взглянула. Возможно, она уже смирилась с тем, что я заберу своего сына, или, может. Не знаю, но терпение мое лопнуло. Ей-богу, сынок, даже сейчас, когда думаю об этом, не знаю, что на меня нашло, но я сказала служащему:

– Господин, это вовсе не мой сын.

Я села на землю и. разрыдалась. А та женщина вся расцвела, точь-в-точь как наши невесты, вскочила, начала целовать меня, руки, лицо. Служащий удивленно посмотрел на меня, сынок, очень удивленно, потом почесал затылок и сказал:

– Женщина, завтра не говорите, что ошиблись. Мы снимаем с себя всю ответственность!

– Нет, – ответила я. – Не переживай, парень. Это не мой сын. У моего глаза другого цвета.

Я завидовала матери Мохсена. Она была на седьмом небе от счастья. То и дело гладила меня, успокаивала, чтобы я не плакала. Ох, что же я натворила? Что натворила?!. Она спросила, как звали моего сына. Я могла сказать только одно слово. Смотрела на твой гроб и тихо повторяла:

– Садек. Садек. Садек.

Она решила, что я боюсь не найти своего сына. Взволнованное сердце будто говорило мне: «Сейчас ты расчувствовалась, а что завтра будешь делать, завтра?» Чтобы навещать тебя, мне хватило ума сквозь слезы сказать матери Мохсена:

– Сестра, не дай Бог тебе пережить еще такое горе. Если позволишь, я прощусь с ним, как со своим собственным сыном.

Сынок, ты помнишь, какой спокойной я была, когда пришла к тебе после этого? Издалека мать Мохсена не спускала с меня глаз. Ты, кажется, чем-то недоволен?.. Ты до сих пор обижаешься, что я не поцеловала тебя на прощание? Прости, сынок. Ей-богу, мне хотелось, чтобы разверзлись небеса, меня поразила молния и я сгорела дотла. Неужели это мой сын, которого я вижу в последний раз? Это мой Садек? Но, сынок, я должна была держать себя в руках, чтобы мать Мохсена ни о чем не догадалась. Поэтому я только посмотрела на тебя. Помнишь, я даже не прикоснулась к тебе?.. Ты уже мне не принадлежал. Да чтоб отсох мой язык, что же я говорю? Но если тебе это не понравилось, сынок, ты бы дал мне какой знак, и все. Тогда я забрала бы тебя… Но, сынок, скажу тебе правду. Ты помнишь, что я пропела тебе в последнюю секунду прощания?

Друзья, с чужбины вернулась Зейнаб,

Повидав много мучений и гнета.

Бремя страданий, сгорбленный стан.

Ой, люли-люли, вернулось мое дитя,

Испило молока от стрел нечестивца мое дитя.

Я тихо встала и сказала громко, чтобы услышали мать Мохсена и сам Господь Бог:

– Прощай, Мохсен! Дай Бог, ты встретишься со своей матерью на Страшном суде!

Я боялась закричать и начать говорить, что нет, это мой сын, это мой Садек. Тогда, наверное, я бы все испортила. Если бы так, то мать Мохсена не обняла бы меня вновь и не сказала, что мой Садек тоже найдется.

Ох, ты несчастный. Как же так, сынок? Я ведь тоже женщина!

Потом мать Мохсена села рядом с тобой. Помнишь, что она сделала? Сначала поправила твою подушку в гробу, потом положила голову тебе на грудь и заплакала. Я как увидела это, подумала: «Ты вырвала его из лап волка. Забирай его и будь здорова». Не знаю уж, сынок…

Одним словом, машина тронулась и стала уезжать от меня все дальше и дальше. Ох, я провожала тебя взглядом до горы, а потом уже ничего нельзя было разглядеть. Мне не хватило ума поплакать даже тогда, когда тебя увозили. Казалось, весь мир кружился у меня перед глазами. Но по правде, в ту минуту я почувствовала такое облегчение, какое не испытывала никогда прежде. После всех этих лет мне почудилось, что сердце наконец успокоилось… Как сказать? Не знаю, ей-богу, не знаю… как это произошло.

Тогда же адрес этой деревни на севере страны мне на бумажке написал служащий морга, косо поглядывая на меня. Сейчас я понимаю, какое счастье подарил Бог, что мой сын упокоился в этом раю, на тегеранском кладбище, в том чужом краю. Сынок, я ждала почти полгода. Все эти дни и ночи мне в голову приходила тысяча мыслей и бредовых идей. Одну из них я должна тебе рассказать. Дело в том, что ты обязательно должен сходить к своему отцу и сказать. Как-то ночью я видела во сне, как он возвращается с того берега реки вместе с молодой женой и смеется мне в лицо. Скажи ему серьезно. Клянусь Богом, если после всех этих несчастий, которые мне пришлось пережить, он однажды вот так вернется, я возьму палку и переломаю ему ноги. Я могу простить все что угодно, но этого не прощу никогда. Если он там где-то рядом с тобой, обязательно скажи ему, матушка передала весточку, что, мол, если собираешься вернуться вот так, то лучше оставайся там, где ты есть!.. Не смейся, сынок. Не смейся. Ты не знаешь женщин, сынок, вот и смеешься.

Все, что я тут наболтала тебе. ты вообще забудь. Я знала, что мой Садек никогда не согласится на это. Что?.. Знаешь, что я сказала тебе напоследок? Ладно, не важно, можешь не отвечать, но ты должен знать, как эти слова ранят душу. Ты помнишь, в последний раз что ты написал мне в своем письме? «Каждый должен выполнять свой долг, и я его выполнил». Теперь, сынок, пойми, что я тоже в свое время должна буду сказать эти слова…

Сынок, я потеряла троих сыновей и знаю, как это больно. В ту самую минуту, когда я увидела мать Мохсена, я не хотела, чтобы и она пережила то же. Недавно я видела во сне, как обнимаю тебя. Это было вместо прощания, ведь тогда я так и не смогла вдоволь расцеловать тебя, и до сих пор мне от этого тяжело на душе… Я быстро-быстро целовала тебя, целовала твою рану, но так испугалась, что проснулась… Знаешь, чего я испугалась? Я испугалась, что вдруг подоспеет мать Мохсена и в эту самую прекрасную минуту заберет тебя. Вот и сейчас я все время должна, как воровка, сидеть над твоей могилой и бояться. Иногда я спрашиваю себя: «Каким пеплом мне надо посыпать голову?». Не дай Бог, однажды найдется тело этого Мохсена, и его вручат матери. Не знаю, сынок, но если даже это и произойдет, я буду знать, что его мать хотя бы пару месяцев не так сильно убивалась по сыну. Тогда я приеду и спокойно заберу тебя…

Что еще сказать, сынок?.. Что еще я хотела тебе сказать? Ах, да. По правде, я дома уже не одна. Каждое утро мать Самане вместо детского сада приводит ее ко мне. Дорогой мой, ты представить себе не можешь, какая хорошенькая эта Самане… Как она ко мне привязалась. Ох, сынок, опять в голову лезут всякие мысли. Я все время спрашиваю себя: «А вдруг однажды по иронии судьбы Мохсен вернется целым и невредимым к своей матери?». Ох, сынок, не говори так. Разве так можно в праздничный вечер?.. Об этом я думаю, дорогой мой. Дитятко, я же говорю, что человек захочет, так оно и будет, будет, но честное слово, сынок, лучше бы этого не было! Родной мой, лучше бы этого не было…

21 декабря 2009 года

Я буду до конца жизни нести эту тяжелую ношу на своих плечах

Или подумай, или выстрели, но никогда не забывай

Ниже приводится письмо Хабиба Ахмад-заде, адресованное старшему офицеру военно-морских сил США Уиллу Роджерсу, бывшему капитану американского крейсера «Винсенс», по случаю годовщины гибели 290 пассажиров и экипажа на борту иранского «Аэробуса», который выполнял рейс Бандар-Аббас – Дубай и был сбит над Персидским заливом американским «Винсенсом» 3 июля 1988 года. Автор посвящает свой труд всем, кто занимается поисками истинного диалога между цивилизациями.

Я написал это письмо после возвращения из одной морской командировки и отправил его английский перевод по электронной почте капитану Уиллу Роджерсу и еще девятистам офицерам военно-морских сил США. Капитан Роджерс не ответил на мое письмо, но двадцать семь других офицеров сделали это.

Старшему офицеру военно-морских сил США, бывшему капитану ракетного крейсера «Винсенс» Уиллу Роджерсу

Господин Уилл Роджерс,

вчера ранним вечером наш военный корабль, находясь в водах Персидского залива с его весьма влажным климатом, о чем Вы и ваша команда, конечно же, помните, тихо, со скоростью менее двух морских узлов, прошел координаты 26 42 56" 3 северной широты у острова Хенгам.

В этот момент среди нас воцарилось молчание. На экране подводного радара показались части сбитого «Аэробуса», покоящегося на кораллах. Наверняка до сих пор там находятся останки более сотни погибших людей из числа гражданских лиц.

Господин Уилл Роджерс,

вероятно, любому человеку, кроме Вас, обращение к событию, произошедшему много лет назад, покажется несколько странным, однако лично у Вас, разумеется, не сложится такого впечатления. Если Вам что-то и покажется странным, так это то, что какой-то иранский военный, такого же ранга, как и Вы сами, в этом уголке земного шара за тысячи километров решил вдруг связаться с Вами, чтобы поговорить о наболевшем.

Господин Уилл Роджерс,

Вы помните ту фразу: «Я буду до конца жизни нести на себе эту тяжелую ношу»? Информагентства процитировали эти слова, сказанные Вами на следующий день после крушения «Аэробуса». Долгие годы эта фраза заставляет меня, капитана и мусульманина по вере, родившегося в восточной стране, думать о том, что если бы в тот трагический момент я оказался на Вашем месте и отдал приказ выстрелить, то как бы в будущем формировалось мое мировоззрение и что бы стало с моей совестью и душевным спокойствием? Что же касается Вас, пережившего такой страшный опыт, мне остается только строить предположения, принимая во внимание Вашу принадлежность к западной культуре.

Господин Уилл Роджерс,

истинный диалог должен строиться на доверии и правдивости. Неужели Вы, как миллионы других людей, которые, желая избежать столкновения с незначительными или серьезными жизненными трудностями, прибегают к разным успокоительным средствам, тоже ради того, чтобы забыть о том мгновении, злоупотребляете снотворным, алкоголем или даже наркотиками? Или нет. Неужели Вы предались легкомыслию и ради того, чтобы игнорировать свою главную ответственность в этой трагедии, избрали уделом уединенное существование и при помощи разных религиозных школ, пропагандирующих отшельничество, таких как буддизм, дзен и прочее, нашли убежище в мире нирваны? Или, быть может, как другой офицер американской армии, участвовавший во Вьетнамской войне и отдавший приказ уничтожить напалмом мирных крестьян, Вы стали священником и теперь молитесь, стоя на коленях у железного креста с распятым телом Иисуса Христа?!

Господин Уилл Роджерс,

если та фраза была сказана не от всего сердца или же по прошествии долгого времени оказалась отчасти преданной забвению, то сейчас Вы спокойно живете вместе со своей семьей, а ту медаль за храбрость, которой после возвращения из того злополучного плавания президент Рейган публично наградил Вас еще на пристани, Вы вставили в специальную рамочку, поставили на самое видное место в доме и (как бы мне не хотелось говорить это никому) гордитесь этой кровавой наградой?!

Господин Уилл Роджерс,

своим письмом я не пытаюсь доказать, что в произошедшем виновны Вы и ваша команда. Я стараюсь спустя многие годы начать диалог, чтобы доискаться истины. Истины, которая должна пролить свет на причину, заставившую ультрасовременный крейсер «Винсенс» выстрелить по беззащитному гражданскому лайнеру в международном воздушном коридоре, и объяснить, действительно ли Вы, будучи капитаном и командующим крейсером «Винсенс», осознанно отдали приказ произвести выстрел в гражданский самолет или же, как до сих пор об этом заявляет ваш пропагандистский аппарат, это была ошибка в работе приборов или программ бортовой компьютерной системы, в результате которой «Аэробус» приняли за истребитель «Томкэт» (F-14)? Неужели истина кроется только в одном из этих двух вопросов? Как капитан военного судна я полагаю, что на самом деле истинная причина состоит в другом.

Господин Уилл Роджерс,

вероятно, Вы удивились моим словам, сказанным вначале, однако главная причина, заставившая отдать приказ о пуске двух ракет «Стандарт-2» 3 июля 1988 года, вопреки всей тенденциозной аналитике этого происшествия вплоть до сегодняшнего дня, основывалась лишь на одном принципе, который наиболее точно можно назвать идеологией «американской мечты».

Господин Уилл Роджерс,

гораздо лучше для более правильного понимания данной идеологии, проникшей на сегодняшний день во все сферы вашей американской жизни, вернуться на несколько лет назад, чтобы отчетливее пронаблюдать за действием этой американской мечты, по крайней мере, в ваших военных методах.

Американцы все время считают себя поборниками свободы и всемирной демократии. После того как в двух мировых войнах ваши союзники окончательно выбились из сил, вы, словно сказочный герой, в последний момент появились на сцене и, как матадор, разящий быка, вонзили свой острый меч, а затем в одиночку получили титул победителя. После этого мечта о сказочном герое постепенно превратилась в неотъемлемую черту вашей армии.

Господин Уилл Роджерс,

повсеместное распространение телевидения и прямая трансляция кровавых сцен массового убийства вьетконговцев и крестьян из числа их сторонников, поджог ручными огнеметами их хижин, химические атаки рисовых полей с использованием громадных самолетов В-52, которые изначально были созданы для войны с «Северным медведем» (СССР), – все это в крайней степени разочаровало ваш народ, правительство и армию. Американские солдаты, которые отправились на войну из идеологических соображений американской мечты, после угасания своих первоначальных чувств опомнились и, как любые обманутые люди, начали искать виновников этих преступлений. Тогда ваши гении милитаризма задумали положить конец этой духовно-психологической рефлексии американских солдат.

Господин Уилл Роджерс,

они пришли к такому выводу – реализовать принцип «выстрелил и забыл» (Fire and Forget) путем создания нового поколения управляемого оружия, которое после выстрела уже не нужно контролировать и как-то им управлять. Так появилось поколение оружия, известное под названием «выстрелил и забыл», благодаря которому теперь ваши военные выпускают свои ракеты и бомбы за много километров от театра боевых действий, и те, пролетев огромное расстояние, полностью уничтожают свою цель. За счет этого новейшего вооружения Пентагон, устраняясь от реальности и предотвращая человеческие потери и материальный ущерб, возвел по собственному разумению еще один столп своей идеологии американской мечты. Однако данное оружие, имея человеческий облик и ангельские свойства, оказалось по сути творением дьявола. На мой взгляд, здесь уместно вспомнить слова командующего люфтваффе (военно-воздушных сил нацистской Германии) фельдмаршала Геринга на Нюрнбергском процессе, сказанные в отношении Адольфа Гитлера. Знаете, что он сказал? Он сказал: «В начале своего пути Гитлер был человеком, потом он стал ангелом, а в конце концов превратился в дьявола во плоти».

Господин Уилл Роджерс,

теперь о принципе «выстрелил и забыл».

Уже много лет в разных уголках земного шара армия США применяет данный вид вооружения в любых конфликтах, и американские летчики и артиллеристы лишены возможности напрямую видеть результат своих действий. Наглядным примером дьявольского использования данного вооружения, созданного якобы человеческими руками, стал выстрел вашего крейсера по иранскому «Аэробусу».

Господин Уилл Роджерс,

давайте рассмотрим эту проблему с другой точки зрения. Вы и специалисты, отвечающие за радарную и ракетную системы крейсера «Винсенс», в центрах подготовки военных кадров на симуляторах неоднократно уничтожали воображаемые объекты противника нажатием всего лишь одной кнопки, повторяя это действие сотню и тысячу раз. Однако любопытно то, что конструкторы этих симуляторов предлагают вам выбрать только одно из двух: стрелять или не стрелять. Если воображаемый самолет или корабль подает специальный сигнал и тем самым информирует о том, что не является вражеским, производить выстрел запрещается, но если он этого не делает, тогда дается команда на выстрел. Вопрос заключается в следующем: предусматривают ли ваши конструкторы третий вариант принятия решений для нейтральных гражданских объектов? Ответ на этот вопрос, разумеется, отрицательный.

Господин Уилл Роджерс,

так вышло, что все вы оказались слишком приверженными психологическому состоянию «обусловленности выстрела», действуя наподобие человека, который, потренировавшись вождению машины в компьютерной игре, садится за руль реального автомобиля на оживленной улице. Так и вы в водах Персидского залива неким обусловленным образом, находясь на борту самого современного в мире крейсера, ожидали непременного сигнала тревоги. Все эти продолжительные тренировки создали в вас определенное напряжение, которое испытал бы на вашем месте любой военный. Все вы подсознательно и инстинктивно ждали этой ситуации, чтобы, по крайней мере в собственном воображении, превратиться из виртуальных героев компьютерных игр в настоящих героев на поле сражения.

Господин Уилл Роджерс,

в те годы, когда американский флот демонстрировал свою мощь в Персидском заливе, поддерживая такую страну-агрессора, как Ирак, ваши солдаты, оснащенные легким оружием, по периметру палуб всех кораблей и даже авианосцев следили через бинокли за тем, чтобы мы не напали на них на своих небольших катерах из стеклопластика. Американский флот готовился для войны с противником, имеющим равнозначные новейшие виды вооружения, таким как СССР, однако неожиданно этот исполинский слон почувствовал себя беспомощным против муравья в собственном хоботе. У пентагоновских идеологов не было никакой теории для запугивания людей, жаждущих умереть героями. Легкий туман, ночная мгла, малейший блик на водной поверхности – все это в отдельности могло показаться для вас серьезной угрозой, например, катером с ребятами, которые решили погибнуть героями. Таким образом, после захода самого оснащенного в мире компьютерного корабля в закрытые воды Персидского залива вас со всех сторон начал пугать призрак смерти. Пролетавшие мимо ракеты, проплывавшие мимо небольшие катера, обычные рыболовные суда – что же из всего этого могло считаться угрозой? Знаете, почему вся эта пропаганда в отношении технологического совершенствования вооружения и авианосцев оказалась беспомощной против наших небольших катеров?

Господин Уилл Роджерс,

я постараюсь прояснить этот вопрос при помощи одного примера. Вы, будучи моряком, конечно же, видели на небе в безоблачную ночь месяц с бесчисленными мерцающими звездами и то, как они водят свой тихий красивый хоровод. Однако Вы должны признать, что большая часть ваших граждан уже долгие годы видит мир только через дюймы цветного телевизора и таким образом получает пищу для ума. Данное обстоятельство приводит к тому, что мир во всем его божественном величии предстает перед их глазами ничтожным.

Оставались ли Вы хотя бы на час без электричества и пользовались фонарем для освещения собственного дома? Тогда бы Вы поняли, что впервые, спустя долгое время, без такого посредника, как телевизор, всматриваетесь в глаза дорогих людей. Этот опосредованный взгляд на мир является одной из главных причин вашего страха и ужаса перед смертью и будущим и свидетельствует об отсутствии истинных связей с природой и, естественно, Богом. По этой же причине вы не можете ни мгновения терпеть одиночества и не в состоянии погрузиться в собственные мысли.

Страх перед смертью и материалистическое мировоззрение, являющееся главной характеристикой американской мечты, стало подоплекой выстрела крейсера «Винсенс» по гражданскому лайнеру.

Господин Уилл Роджерс,

именно поэтому и произошла катастрофа. Когда рейс 655 с пятнадцатиминутной задержкой вылетел из аэропорта Бандар-Аббаса[48] в 10 часов 17 минут, вы находились в состоянии войны, и после вашего отплытия из порта Сан-Диего[49] и появления в водах Персидского залива прошло ровно один месяц и пять дней. Все это время было полным кошмаром: постоянные выстрелы, страх перед вылазками смертников, минами и, возможно, водолазами, готовыми на самоубийство.

И вот офицер из ближайшего окружения растерянно сообщил Вам, что на экране радара появился какой-то самолет. Именно тогда и произошла трагедия. Дело было не том, что, как Вы заявляли, система «Иджис»[50], это компьютерное сердце «Винсенса», дала сбой и показала «Аэробус» меньше его действительных размеров, сделав его похожим на F-14. На самом деле весь комплекс обусловленных причин, вытекающих из неправильной подготовки, стресса и страха, привел к тому, что Вы отдали приказ выстрелить до полного распознавания цели. Фактически столкновение американской мечты с реальностью и смертельной опасностью привело к тому, что Вы приняли гражданский «Аэробус» на мониторе радара за пикирующий военный самолет. Здесь я приведу красивое изречение одного из наших святых: «Несбыточные мечты обманывают человека, и в момент столкновения с реальностью они улетучиваются, оставляя его наедине с самим собой». Этот выстрел оборвал жизнь 290 женщин, мужчин и детей, которые в ту секунду даже не предполагали, что их может ждать такой конец. Однако закончилось ли всё на этом? Нет. По крайней мере, не для Вас.

Господин Уилл Роджерс,

я тоже провел на войне не один год, но еще до этого я прочел некоторые мемуары ваших солдат, что дает мне право высказать свое мнение по этому поводу. За несколько лет до того, как я оказался в армии, я изучал воспоминания ваших солдат, вернувшихся с войны: летчика, который сбросил на Хиросиму атомную бомбу «Малыш», а также тех военнослужащих, которые в годы Вьетнамской войны сжигали целые деревни вместе с их жителями, подозревая, что там укрываются вьетконговцы. Общей особенностью всех этих мемуаров является то, что, придя в себя, эти люди начинали раскаиваться и мучиться от стыда за свои поступки.

Господин Уилл Роджерс,

почему идеология «выстрелил и забыл» не смогла решить проблемы американской армии? Что Вы думаете по этому поводу? Неужели, прожив целое десятилетие с этой тяжелой ношей, Вы так и не нашли ответа на этот вопрос? Один из ваших президентов как-то изящно высказался: «У победы тысяча отцов, а у поражения только один». После поражения Ирака[51]от союзников в ходе празднования обеих палат Конгресса США все сенаторы упоминали в своих речах об одном моменте, который мне показался чрезвычайно любопытным. Дело в том, что эти люди разглагольствовали о своем присутствии в Саудовской Аравии, чтобы разделить со всеми сладость победы, хотя эти чиновники находились на расстоянии сотен миль от линии фронта, там, куда даже не могли долететь иракские ракеты «Скад». Тем не менее, ссылаясь на участие Шварцкопфа[52], сенаторы с вопиющей наглостью признали себя победителями в этой войне. Как же они не пожелали стать фигурантами и того трагического происшествия с Вашим участием? Неужели президент Рейган, наградив Вас той медалью, фактически не признал Вас единственным «героем» этого поражения? Неужели обо всей этой истории забыл не только Рональд Рейган, да и тот благодаря болезни Альцгеймера. Мы, конечно же, согласимся друг с другом в том, что ваши политики – люди весьма своеобразные.

Господин Уилл Роджерс,

печальный опыт ваших солдат, которые не могут спать по ночам, мучаясь от угрызений совести, и с тяжелым сердцем вспоминают о содеянном ими в первую же секунду пробуждения, понимая, что будут мучиться от этого до конца жизни, убеждает в том, что перед тем, как нажать на курок, следует все же подумать, подумать о том дне, когда все эмоции и мечты, связанные с героизмом, рассеются, и человек получит оценку своим действиям уже на суде совести. Прожив целый год в осажденном городе под вражеским обстрелом, я понял, что в отношении коварного противника, который понимает только язык силы, экспериментальная философия Будды – это всего лишь обман. Коль скоро за всю письменную историю человечества, насчитывающую пять с половиной тысячелетий, люди жили без войны только 129 лет, разве возможно, учитывая скоротечность человеческой жизни, следовать пацифистской философии? Если бы Будда вышел из своей изоляции на горах Гиндукуш и спустя несколько тысячелетий оказался на гражданской войне в Сараеве, смог бы он как ответственный гражданин на фоне ежедневных убийств его земляков сесть в позу лотоса и заниматься самосозерцанием? Или же нет. Может быть, он бы написал письмо Радовану Караджичу[53], чтобы тот прекратил геноцид?

Когда моя родина, Иран, со всеми ее традициями и вероучениями внезапно подверглась нападению своего западного соседа[54], я оказался перед выбором: героизм в стиле Будды, то есть остаться святым и в каком-то плане избежать ответственности, или безотлагательно стать активным участником разворачивающихся событий, нажать на курок и, в конце концов, превратиться в такого же потерпевшего поражение героя, как Вы. Однако некий опыт, насчитывающий уже тысячу четыреста лет[55], смог посредством иной религии привести меня к равновесию и указать единственный путь к полному счастью.

Господин Уилл Роджерс,

у нас, мусульман, есть героический имам по имени святой Али[56]. В самом начале, когда ислам на Аравийском полуострове начал продвигать идею единобожия среди идолопоклонников, огромная их армия осадила город Медину, где жил Пророк Мухаммад. Самый сильный воин язычников по имени Амр ибн Абдуд перешел ров, вырытый вокруг города, и вызвал на поединок одного из осажденных. Святой Али, будучи еще совсем молодым, поспешил на поле битвы. Никто, даже сам Амр ибн Абдуд, не мог допустить и мысли, что Али вернется живым с этого поединка. Началась битва. В самом начале наш имам на глазах удивленных зрителей поверг на землю своего противника, потом отошел в сторону, а спустя несколько минут вернулся и продолжил смертельный бой, пока наконец Амр ибн Абдуд не пал поверженным. После поединка у храбреца спросили, почему он на несколько минут остановил бой. Али ответил: «Когда я повалил его на землю, он плюнул в меня. На мгновение я пришел в ярость, тогда я удалился, чтобы не убить врага Аллаха из-за собственной обиды. Успокоившись, я продолжил бой».

Господин Уилл Роджерс,

какой вывод Вы сделаете из всего этого? Суть в том, что надо задумываться хотя бы на минуту, чтобы умилостивить Бога, и никогда не действовать сгоряча. Однако когда члены Вашей команды на капитанском мостике «Винсенса» увидели, что управляемая ракета попала в гражданский лайнер, они воскликнули: «Йу-ху!» Не так ли кричали американские конники при массовых убийствах индейцев или члены Ку-клус-клана при повешении темнокожих[57]? Да, именно так: «Йу-ху».

Господин Уилл Роджерс,

весь этот печальный опыт убедил меня и моих единомышленников в том, что, в отличие от сторонников экстремальных мер, таких как Вы, и безразличных людей, отстранившихся от всего, наподобие Будды, мы должны придерживаться собственной религии и сначала задумываться, а уже потом производить выстрел, чтобы после восьми лет, проведенных на войне, которую мы по праву называем Священной обороной[58], нам не понадобилось никакое снотворное. Во время войны на фронт добровольцами отправились четыре миллиона иранцев, и, учитывая их особую религиозность, вражеское государство не смогло зафиксировать ни одного случая полового насилия над иракскими женщинами со стороны наших солдат, что стало одним из важнейших гуманитарных достижений в этой войне. Однако после вывода американских солдат из дальневосточных стран, согласно официальной статистике подразделений ООН, в одной только Камбодже осталось двадцать тысяч проституток, что само по себе стало настоящим рекордом для вашей армии.

Господин Уилл Роджерс,

сейчас я на берегу Персидского залива, вспоминая этих 290 невинно убиенных людей, из которых более ста все еще покоятся на морском дне, пишу свое послание, чтобы почтить память жертв, о которых Голливуд наверняка никогда не снимет еще один «Титаник».

Пробегая глазами по каждой из этих координат на экране радара, я думаю о Вас и о том, что Вы можете сделать, чтобы хоть как-то облегчить свою ношу. Наверное, Вы спросите, как это сделать? На мой взгляд, достаточно каждому американскому военному вдали от городского шума и неоновых рекламных огней и каждому пустому политику с большим самомнением показать усыпанное звездами небо и природу, созданную Всевышним, и сказать при этом только одно: что сотворивший ее Бог гораздо больше, чем экран вашего телевизора или радара, и под Его сенью живут также и другие люди, у которых есть сердце и чувства, и их душа болит за других людей, таких же, как и они сами, однако они не желают забывать об истинной цели жизни в чрезмерном поиске удовольствий. Если начать думать таким образом, то из Сан-Диего (места строительства знаменитого самолета Чарльза Линдберга[59]) уже никогда не выйдет другой корабль, который вместо незабываемого перелета Линдберга над океаном станет причиной одной из крупнейших авиакатастроф в истории.

Я искренне верю, что настанет день, когда после выполнения столь великой миссии эту тяжелую ношу будет ощущать на своих плечах каждый, чтобы человек по имени Уилл Роджерс тоже хотя бы ненадолго перестал чувствовать угрызения совести.

Надеюсь, что этот день когда-нибудь наступит, и прощаюсь с Вами.

Ответы американских военных на письмо Ахмад-заде

Сначала мне пришли эти три коротких ответа.

Мне очень жаль, но я не тот, кого Вы ищете. В Персидском заливе я никогда не был. Надеюсь, Вам удастся найти того человека. Желаю удачи.

Уолтер Джон Уилсон

Извините, но я не знаком с Уиллом Роджерсом и ничего не знаю о том, на что Вы ссылаетесь в своем письме.

Гарри Дженнингс

Хватит нести всякую чушь и займись своим делом.

Джейн Моттерн

Следующее письмо мне прислал капитан Дэн Хербин, прослуживший 28 лет в военно-морских силах США. Приложив к своему письму статьи из журнала «Newsweek» и некоторых других американских изданий, он ясно объясняет обстоятельства этого трагического происшествия.

Я тоже сожалею о случившемся и в свое время очень переживал по этому поводу.

В приложении к этому письму находится файл, присланный мне другим человеком. В нем содержится нравственная оценка всех наших действий. Кстати, сформулируй в своей статье все по пунктам и пришли мне ее еще раз (если эта тема так важна для тебя). Любезный, а мы вообще знакомы???

Первая статья, присланная капитаном Дэном Хербином

Введение

3 июля 1988 года иранский пассажирский авиалайнер подвергся атаке военно-морских сил США. В настоящей статье описываются обстоятельства слепой атаки корабля ВМФ США на рейс № 655 авиакомпании «Иран Эйр», произошедшей на пике напряженности в период Ирано-иракской войны, а также то, как Пентагон старался скрыть данное происшествие, унесшее жизни 290 невинных людей. Текст статьи приводится из номера журнала «Newsweek» от 13 июля 1992 года.

Море лжи

3 июля 1988 года американский военный корабль нанес удар по иранскому гражданскому самолету, в результате чего погибло 290 пассажиров. Настоящая статья является документальным исследованием обстоятельств данной катастрофы.

В структуре военно-морских сил существует множество карьерных лестниц. Офицеры могут получить военные звания, проходя службу как в морских, так и воздушных частях. Однако единственной гордостью, как и во времена Древнего Рима, считается победа в морском сражении.

Капитан Роджерс из ВМС США готовил себя к войне. В 1987 году он был назначен командовать самым дорогим кораблем военно-морских сил с современнейшей системой радаров. Судно «Винсенс» стоимостью порядка миллиарда долларов казалось весьма надежным. Тем не менее Роджерс, как и многие другие офицеры ВМС мирного времени, никогда прежде не оказывался под обстрелом противника. 3 июля 1988 года мечта Роджерса исполнилась, и он наконец столкнулся с врагом в Персидском заливе. Будучи командиром и капитаном военного корабля, он принял свое роковое решение, не выходя из оперативно-информационного центра. Это был момент, к которому он готовился в ходе всего своего обучения, и ему следовало выйти из сложившейся ситуации с гордо поднятой головой. Уничтожение лайнера авиакомпании «Иран Эйр», выполнявшего рейс № 655, стало настоящей гуманитарной катастрофой. Данный инцидент нанес существенный урон мировому имиджу Соединенных Штатов и стал профессиональным провалом для ВМС этой страны. Самое дорогостоящее военное судно, спроектированное для одновременной прицельной стрельбы сразу двадцатью ракетами, в первом же своем бою уничтожило пассажирский лайнер с невинными людьми.

В момент атаки «Винсенс», нарушая международное право, находился в территориальных водах Ирана. Верховное командование США в Пентагоне с самого начала осознало, что новость об этом происшествии спровоцирует невиданный скандал. Шумиха действительно началась после публикации колких газетных статей. Таким образом, командование военно-морских сил США поступило точно так же, как и после любой серьезной ошибки, имевшей страшные последствия, – начало лгать и раздавать награды. Настоящая статья повествует о постыдном провале военно-морских сил, о капитане, жаждущем войны, напуганной команде и, как следствие, утаивании обстоятельств случившегося.

В ходе журналистского расследования журнала «Newsweek» совместно с новостной программой «Найтлайн», выходящей на телеканале «Эй-Би-Си Ньюс», обнаружилось, что высшее офицерство не пожелало сотрудничать, уклоняясь от ответов либо отвечая двусмысленно для прекращения всякого общения. Часть из них и вовсе отрицали случившееся. Некоторые из офицеров и моряков, которые в то июльское утро 1988 года были на борту «Винсенса», вплоть до сегодняшнего дня проходят психологическое лечение и мучаются от осознания совершенного ими греха. Тем не менее официальное заключение Пентагона об этом инциденте, так называемый доклад Фогарти[60], – это смесь из умышленного сокрытия фактов, полуправды и чистой лжи. Написанный для отвода глаз, этот документ получил одобрение адмирала Уильяма Кроу, который в то время командовал Объединенным комитетом начальников штабов[61]. В интервью телепередаче «Найтлайн» капитан Роджерс уверенно заявил, что в тот момент принял подходящее решение и открыл огонь только ради спасения корабля и экипажа. Однако со временем, когда стали известны некоторые документы, аудио- и видеозаписи с корабля, причастного к данному инциденту, а также содержание более ста различных интервью, редакция журнала «Newsweek» пришла к выводу, что дело было не в простой самозащите. Произошедшее больше напоминает какую-то небылицу о веке ограниченных войн, их невнятных законах и несущих смерть технологиях, оказавшихся в руках неопытных и напуганных солдат. В этом также можно найти отголоски древних сказаний о гордеце, который очень стремился начать войну.

Утром 2 июля в 6 часов 33 минуты по местному времени в каюте Уилла Роджерса на «Винсенсе» раздался телефонный звонок. Капитан в это время брился. Температура воздуха – 100 градусов по Фаренгейту[62], солнце взошло ровно два часа назад, но корабельная вентиляционная система уже не справлялась. На нефтеносном побережье Персидского залива крупицы песка со стороны Аравийской пустыни, поднявшись в воздух, превратились в желтоватую пыль. Роджерс поднял трубку. На другом конце провода был офицер из оперативно-информационного центра корабля, находившегося двумя этажами ниже. «Капитан, лучше вам спуститься вниз, – сказал он. – Кажется, “Монтгомери” влез в осиное гнездо».

В пятидесяти милях к северо-востоку сторожевой корабль американских ВМС «Монтгомери» как раз в это время проходил через западную часть Ормузского пролива. Через этот пролив каждый день проходили танкеры с нефтью, составляющей половину экспортного топлива во всем мире. Из-за Ирано-иракской войны в проливе было неспокойно. Канонерские лодки Корпуса стражей Исламской революции (КСИР), базировавшиеся на островах Хенгам и Абу-Муса, регулярно нападали на танкеры и торговые суда, курсирующие до Кувейта и обратно – этого главного союзника Ирака в текущей войне. Принимая во внимание риск разлива кувейтской нефти, Соединенные Штаты взяли на себя обязательство защищать и сопровождать танкеры Кувейта под американским флагом. В это июльское утро «Монтгомери» засек около шести человек из КСИР, которые пытались выйти из своего укрытия на острове Абу-Муса и проникнуть в регион повышенной опасности. Тогда Роджерс решил действовать. В 6 часов 33 минуты он отдал приказ: «Поднять всех по тревоге». Огромные турбины двигателей крейсера мощностью до 80 000 лошадиных сил заработали, и военный корабль понесся вперед, рассекая волны, на скорости 30 морских узлов.

В 6 часов 50 минут, согласно официальному отчету о тех событиях, представленному впоследствии военно-морским ведомством, «Монтгомери» обнаружил в проливе 13 иранских канонерских лодок. Поступило сообщение, что некоторые из них кружили вокруг либерийского танкера «Струал». В 7 часов 11 минут «Монтгомери» сообщил, что рядом с танкером послышалось пять или семь взрывов. Только когда по рации доложили об этих странных взрывах, штаб командования в Бахрейне принял решение связаться с «Винсенсом». Командующий объединенным экспедиционным корпусом на Среднем Востоке адмирал Энтони Лесс отдал приказ крейсеру, находившемуся на северо-востоке, оказать помощь «Монтгомери». Однако согласно приказу, поступившему из Бахрейна, сам «Винсенс» не должен был принимать никакого участия в этой акции. Адмирал Лесс распорядился, чтобы на разведку с крейсера вылетел только вертолет. Поэтому капитан Ричард Маккена, заведовавший в штабе проведением надводных операций, вполне четко приказал Роджерсу отправить вертолет на север для сбора разведданных, а сам корабль оставить подальше, на юге, поскольку существовала вероятность появления еще большего числа канонерских лодок с острова Абу-Муса.

В 7 часов 22 минуты с палубы «Винсенса» взлетел морской вертолет модели «Си Хок». Он направился на север и уже через 20 минут кружил над иранскими канонерками. Пилот «Властелина океана-25» по имени Марк Колиер обнаружил канонерские лодки рядом с немецким грузовым судном «Дхаулагири». Никаких выстрелов они не производили. Это была обычная боевая тактика, направленная на то, чтобы измотать противника. Слушая по радио из Бахрейна обо всех этих событиях, капитан Ричард Уоткинс, командовавший штабом армии адмирала Лесса, оценил ситуацию как неопасную. Однако на самом «Винсенсе» все были взбудоражены. Дав гудок, Роджерс объявил экипажу корабля боевую готовность и приказал небольшим боевым расчетам, базировавшимся по периметру, быть готовыми отразить возможные нападения.

Во флоте американских ВМС в Персидском заливе у «Винсенса» была дурная слава. Офицеры других кораблей насмешливо называли его «робокрейсером». Во время военно-морских учений в Сан-Диего, непосредственно перед отплытием в Персидский залив, Роджерс не раз нарушал воинский устав. Так, в начале июня Роджерс сильно разозлил Роберта Хеттена, капитана американского сторожевого корабля «Сайдс», приказав ему захватить боевое иранское судно путем, как это счел сам Хеттен, провокации. Хеттен отказался выполнять приказ, и штаб командования в Бахрейне принял решение отозвать его. Некоторые высокопоставленные военные стали называть Роджерса после того случая «счастливый курок».

Итак, Роджерс мечтал первым добраться до канонерок. Миновав торговые суда, которые хладнокровно подтвердили, что с ними все в порядке, он проплыл дальше, пока в 8 часов 38 минут не оказался рядом с «Монтгомери». В это время оманская береговая охрана по радио приказала канонеркам КСИР возвращаться назад. Оманцы попросили и «Винсенса» покинуть эту территорию. Оманский офицер спокойно сказал по рации: «Согласно правилам этого водного пути, маневры корабля американских ВМС со скоростью более 30 узлов здесь запрещены. Пожалуйста, покиньте территориальные воды Омана».

По случайности в тот день на «Винсенсе» был оператор Руди Пахойо, присланный из военно-морского ведомства. Он как раз снимал на камеру все происходящее. Киносъемка настолько увлекла офицеров, что они даже ничего не ответили на требование оманского пограничника. Бравурно улыбаясь, они решили не утруждать себя ответом. Однако не только оманцы требовали, чтобы «Винсенс» покинул их территориальные воды.

В 8 часов 40 минут капитан Маккена, вернувшись в командный пункт, был шокирован, увидев «Винсенс» в самой верхней части Омана, приблизительно в 40 милях севернее от того места, где он велел Роджерсу остановиться. В гневе он связался с Роджерсом и спросил у него о причине таких действий. Тот отрапортовал, что осуществлял поддержку своего вертолета и не мог связаться с ним из-за технических проблем. Маккена приказал ему возвращаться к острову АбуМуса. Тогда Роджерс рассерженно спросил: «Что вы от меня хотите?» В тот же момент Маккена услышал смех, раздававшийся в оперативно-информационном центре «Винсенса». Окончательно рассвирепев, он отдал строгий приказ, чтобы «Винсенс» вместе с «Монтгомери» возвращались на юг. Поведение капитана и офицерского состава боевого крейсера стоимостью миллиард долларов вывело его из себя. «Гордятся своей системой управления», – тихо сказал он. Роджерс нехотя подчинился приказу, но оставил свой вертолет, чтобы тот приглядывал за иранскими канонерками, и это стало его трагической ошибкой.

В кабине «Властелина океана-25» пилот Марк Колиер не смог преодолеть искушения последовать за канонерскими лодками на север. Позднее он объяснил, что намеревался спуститься ниже и разглядеть, сколько на них людей и какое у них оружие. Однако это было задачей не из легких. Описав круг, Колиер увидел то, что он впоследствии описал как «восемь или десять вспышек света» и «искры, одна такая большая искра» в небе в 100 ярдах от его вертолета. На мгновение он подумал, что это солнечный свет, отражающийся от лодки, однако потом заметил дым от взрыва.

– Ты видел это? – спросил он у старшины Зилджа.

– Да, – ответил тот. – Давай выбираться отсюда, это выстрелы в воздух.

Когда Колиер опустил вертолет до 100 футов, командир Роджер Хаф, сидевший рядом с пилотом, доложил по рации «Винсенсу»:

– «Крестообразный меч», говорит «Властелин океана-25». По нам открыли огонь. Срочно улетаем.

В оперативно-информационном центре Роджерс того только и ждал. Наконец-то канонерские лодки совершили враждебные действия. Согласно воинскому уставу ВМС в Персидском заливе, Роджерс мог отдать приказ об их преследовании. Он тут же приказал: «Всем боевым расчетам быть в полной готовности», – и «Винсенс» вновь направился на север со скоростью 30 морских узлов.

Тем временем почти в 200 милях юго-восточнее, непосредственно внутри Оманского залива на приколе стоял американский авианосец «Форстолл». Находившийся на нем контр-адмирал Лейтон Смит, командовавший Шестой ударной авианосной группой, услышал шокирующие новости с «Винсенса» о том, что его вертолет был обстрелян и теперь сам крейсер преследует нападавших. В 9 часов 14 минут Смит дал команду вылететь двум истребителям F-14 и двум штурмовикам А-7. В 9 часов 28 минут они взлетели с палубы авианосца. Однако Роджерс в тот момент и не думал о поддержке с воздуха. Он всецело был занят иранскими канонерками, которые шли впереди. Перед ним стояла нелегкая задача. Дело в том, что крейсеры были спроектированы не для мелких стычек с противником. При их строительстве предполагалась, что они будут воевать с военно-морскими силами СССР в Северной Атлантике. Система радаров рассчитывалась для отслеживания ракет и авиации в ходе крупной морской баталии, а иранские канонерские лодки были настолько быстрыми, что лишь мигали на экране радара, представляя собой не отдельные цели, а какие-то мелкие значки.

Роджерс нетерпеливо повернулся к своему боевому офицеру Виктору Гиллори и спросил: «С командного мостика можно что-то увидеть?» Оттуда рапортовали, что они в состоянии периодически видеть след лишь очень незначительного числа канонерок, который просвечивает в тумане. В 9 часов 39 минут, когда цель по-прежнему было невозможно четко разглядеть, Роджерс связался со штабом командования и сообщил о своем намерении открыть огонь. В армейском штабе в Бахрейне адмирал Лесс явно нервничал. Капитан Уоткинс спросил Роджерса о ситуации с канонерками: «Успокоит ли столкновение обстановку в регионе?» Этот вопрос мог свидетельствовать о желании предотвратить бой. Согласно позднейшим свидетельствам, в тот день мало кто в оперативно-информационном центре «Винсенса» действительно считал, что корабль может быть атакован. На самом деле иранские канонерские лодки тихо плыли поблизости, чувствуя, что в своих территориальных водах они находятся в безопасности. Весьма сомнительно, что иранские канонерки вообще могли видеть «Винсенс». Как бы то ни было, Роджерс продолжил переговоры, чтобы получить разрешение начать бой. С командного мостика доложили, что при помощи системы «Биг Айз» им удалось более отчетливо рассмотреть канонерки, которые хаотически двигались в разных направлениях. Казалось, что две из них поплыли вперед по направлению к «Винсенсу».

Для Роджерса этого было достаточно. Он доложил в Бахрейн, что канонерские лодки набирают скорость и демонстрируют враждебные намерения. Роджерс еще раз заявил о своем желании открыть по ним огонь. Адмирал Лесс, находясь на своем командном корабле, в конце концов согласился. Время было 9 часов 41 минута. С командного мостика доложили, что «Винсенс» пересек двенадцатимильную прибрежную черту и вошел в иранские территориальные воды. «Винсенс» уже нарушил международное право, но Роджерса не волновали юридические тонкости. Командир Гиллори отдал приказ боевым расчетам «Винсенса» открыть огонь, как только они будут готовы. Через две минуты пятидюймовое корабельное орудие прицелилось в свою первую мишень – канонерку, находившуюся на расстоянии 8 000 ярдов.

Примерно в 25 милях восточнее другой капитан, Дэйвид Карлсон, на американском сторожевом корабле «Сайдс», удивляясь, слушал, какие маневры совершает Роджерс, и наблюдал их воочию. Один из офицеров этого сторожевого корабля прошептал: «Почему он не повернет штурвал и не уйдет отсюда?» Узнав о согласии Лесса с предложением Роджерса открыть огонь, Карлсон повернулся к своему помощнику Гарри Эриксону и, вытянув сжатые кулаки, опустил оба больших пальца вниз. Он решил, что сейчас начнется настоящая бойня, но ему не могло и в голову прийти, каких она будет масштабов.

Незваный гость

В 55 милях на северо-восток ровно в 9 часов 45 минут 30 секунд капитан лайнера авиакомпании «Иран Эйр» Мохсен Резаян сообщил диспетчеру в Бандар-Аббасе, что его «Аэробус» готов ко взлету. Через одну минуту заработали оба двигателя, самолет поднялся в воздух и полетел сквозь туман. Согласно заложенному маршруту, капитан должен был направить самолет с пассажирами на борту на юго-запад в Дубай, столицу Объединенных Арабских Эмиратов. Маршрут авиалайнера проходил почти прямо над «Винсенсом», хотя Резаян не мог ничего об этом знать.

В этот момент капитан Роджерс сидел на своем месте в темном, без иллюминаторов, оперативно-информационном центре и дистанционно командовал морским сражением. Сам по себе этот центр больше напоминал шикарный магазин телевизоров. Операторы в ряд склонились над мониторами пульта управления, каждый из которых показывал один из ракурсов. Вся информация с этих экранов впоследствии интегрировалась мощной компьютерной системой «Иджис» в некую «большую картинку» и в виде значков отображалась на картах четырех гигантских экранов размером 42 на 42 дюйма, висевших в верхней части помещения, где сидели капитан и два его оперативных помощника. Система «Иджис» стоимостью четыре миллиона долларов могла определить любой самолет на расстоянии 300 миль. Каждое сообщение компьютеры этой системы отображали с пометкой «дружеское», «враждебное» или «неопознанное». Роджерсу этого было достаточно. В Бахрейн он отрапортовал, что канонерские лодки набирают скорость и демонстрируют враждебные намерения. При ведении боевых действий на море от «Иджис» ждали, что она найдет и идентифицирует для авианосного боевого подразделения все воздушные объекты, отражая на дисплее скорость и направление движения каждого из них, а также оценивая их по степени представляемой опасности. «Иджис» являлась настолько мощной системой, что могла не только отследить 200 приближающихся вражеских самолетов или ракет, но и отдать команду своим ракетам отразить нападение. В полномасштабной войне против Советского Союза, для которой «Иджис» и была создана, капитану и экипажу оставалось лишь переключить эту систему в автоматический режим.

В районе Персидского залива с его плохой видимостью Роджерс принял решение надеяться только на себя и навыки собственного экипажа, навыки, которые еще нигде не прошли проверки. В действительности многие эксперты задаются вопросом: а мог ли даже самый лучший и опытный человек, находясь под психологическим давлением, справиться с тем колоссальным потоком информации, который выдавала «Иджис»? Военно-морские силы не имели права на ошибку, опасаясь того, что Конгресс откажется выделить бюджет на финансирование этой программы. Однако даже высшие офицерские чины «Винсенса» не обладали необходимыми навыками обращения с боевыми компьютерными системами. В обычной ситуации капитан Роджерс редко прикасался к своему пульту управления. Вести войну с крупными катерами он мог поручить своему оперативному помощнику офицеру Гиллори. Однако ввиду недостаточной компетенции при работе с компьютером Роджерс полностью ему не доверял. В силу обстоятельств капитан отстранил Гиллори и лично возглавил ведение операции. Роджерс установил перед собой на мониторе крупное изображение на расстоянии до 19 миль, чтобы видеть канонерские лодки. Ни на что другое он внимания не обращал.

В 9 часов 47 минут мощный разведывательный радар «Винсенса» показал некое изображение. Это был какой-то самолет, вылетевший из Бандар-Аббаса. Этот объект и был рейсом № 655 авиакомпании «Иран Эйр», выполнявшим регулярно два раза в неделю свой полет в Дубай. Однако по причине того, что аэропорт Бандар-Аббаса использовался как для гражданских, так и военных целей, любой самолет, летевший над водами Персидского залива, автоматически обозначался кораблями американских ВМС как потенциально вражеский.

В компьютере пульта управления оперативно-информационного центра «Винсенса» главный корабельный старшина Эндрю Андерсен засек огромный объект, набиравший высоту над водной поверхностью где-то в стороне. В «воздушном подразделении», состоящем из операторов, контролировавших ситуацию в воздухе, в обязанности Андерсена входило идентифицировать любой летающий объект в зоне нахождения корабля. Он дал команду «Иджис» определить этот объект, чтобы узнать, какой он: «дружеский» или «враждебный». Как правило, все самолеты оснащены ретранслятором, который в автоматическом режиме отвечает на запрос радиолокационной системы распознавания, показывая «первый вид» или «второй вид», что значит военное судно, или «третий вид», то есть гражданское. Андерсен получил ответ: «Третий вид». «Пассажирское коммерческое судно», – решил он. Он подошел к своему пульту управления, чтобы проверить ведомственный список коммерческих рейсов над заливом. Однако, просматривая расписание, он пропустил рейс № 655. По всей видимости, в оперативно-информационном центре была плохая видимость, поскольку лампочки мигали всякий раз, когда пятидюймовые пушки «Винсенса» стреляли по беззащитным иранским канонеркам. Сбить с толку могли и четыре разных часовых пояса, используемых в заливе.

Андерсен обратился к сидевшему рядом с ним старшине Джону Личу и громко спросил, может ли это быть военным иранским самолетом F-4 или F-14? Неожиданно к разговаривавшим офицерам подошел их командир Клей Зочер, который явно нервничал. Он никогда не занимался рутинной работой на собственном пульте управления. В тот момент его беспокоил иранский патрульный самолет P-3, который снижался по направлению к береговой линии Ирана. Мог ли P-3 вместе с этим неопознанным гигантом совместно атаковать «Винсенс»? Услышав разговор своих подчиненных, Зочер решил обратиться уже к своему начальнику капитану-лейтенанту Скотту Ластигу, боевому командиру «Винсенса» при проведении воздушных операций. Ластиг приказал Зочеру отправить самолету, летевшему в их сторону, такое сообщение: «Вниманию неопознанного воздушного судна, вы приближаетесь к военному кораблю США в международных водах». Это был стандартный вызов в виде трансляции на международной частоте сигнала бедствия, которую обычно прослушивали военные и коммерческие самолеты. Одним словом, Ластиг допустил другой вариант. На экране своего радара он увидел, что истребителям F-14 с авианосца «Форстолл» оставалось лететь всего пять минут. Оставалось совсем мало времени, чтобы отозвать их и еще раз проверить неопознанное судно.

Истребители F-14 неумолимо приближались, а монстр, вылетевший с иранского берега и направлявшийся к военному кораблю США, казался воинственным летчикам прекрасной возможностью для нанесения удара. На авианосце контр-адмирал Смит пытался их сдерживать. Члены экипажа говорили ему, что сигнал на их радаре означает коммерческий авиалайнер. Однако Смит продолжал ссылаться на военно-морской устав, гласивший, что решение на месте принимает капитан, тем самым позволяя Роджерсу нанести свой решительный удар.

На борту «Винсенса» было 9 часов 49 минут. Роджерс был всецело поглощен своей схваткой с канонерскими лодками. Переходя на крик, капитан приказывал быстрее заряжать пятидюймовые орудия и, чтобы задействовать боковые орудия, распорядился развернуть корабль вправо. Корабль затрясся и наклонился на правый бок.

Описывая эти события, военные эксперты отмечали неизбежность ошибки, какой-либо нелепой случайности или серьезных просчетов из-за сильного психологического давления, оказываемого во время боевого столкновения. Современные военные тактики пытались использовать технологию с целью минимизировать разного рода оплошности во время ведения боевых действий. Однако неясное электронное послание, полученное в оперативно-информационном центре, могло просто сбить с толку.

Офицеры и технический персонал связывались по нескольким каналам, слушая справа и слева разные линии передач. Роджерс и его главные офицеры в оперативно-информационном центре находились все на одной линии, но это была только половина корабля. Некоторые изобретательные члены команды успели научиться перехватывать «командную сеть» и узнавать о происходящем при помощи своих плееров «Сони». Тем самым они снизили напряжение в электросети, поэтому звук стал тише. Когда он стал совсем не слышен, Ластигу пришлось крикнуть: «Переключить!» Таким образом, любой мог подключиться к альтернативной командной линии.

Приблизительно в 9 часов 50 минут в этой засоренной сети кто-то заявил, что неопознанный самолет – не что иное, как F-14. Никто так и не смог вспомнить, кто же именно это сказал. В «воздушном подразделении» операторы подумали, что это сказал кто-то из технического персонала электронно-оперативного отдела. Те, в свою очередь, решили, что это предупреждение сделало «воздушное подразделение». Старшина Андерсен, ошарашенный этой новостью, еще раз послал радиограмму, чтобы опознать самолет. По трагическому стечению обстоятельств, на этот раз он получил другой ответ. На его пульте управления появилось обозначение «второй вид», подразумевавшее военное судно. Впоследствии эксперты поняли, что Андерсен забыл настроить диапазон своего устройства распознавания. «Второй вид» относился не к «Аэробусу», который мирно пролетал над заливом, а к некоему иранскому военному самолету. Возможно, это было какое-то военно-транспортное судно, которое в тот момент возвращалось в Бандар-Аббас.

В крайне напряженной ситуации, царившей в оперативно-информационном центре, Андерсен воскликнул: «F-14!» Это произошло в 9 часов 51 минуту. Сделав уже полный оборот, Роджерс в этот момент наводил свои заряженные носовые орудия для стрельбы по иранским канонеркам. Пушка выстрелила одиннадцать раз. Капитан снова отдал приказ круто вывернуть штурвал. Корабль накренился, и с капитанского стола посыпались на пол все книги и бумаги. Ластиг взглянул на свой монитор. Неопознанный самолет летел на расстоянии 32 миль. «Что будем делать?» – спросил он Роджерса.

Офицер не был настолько увлечен иранскими лодками, чтобы позабыть о печальном опыте капитана американского судна «Старк» Гленна Бринделя. Годом ранее в корабль, которым командовал Бриндель, попали и чуть не потопили его две противокорабельные ракеты, выпущенные пилотом иракского «Миража». Роджерс решил, что если радар, контролирующий выстрелы, зафиксирует любой потенциально вражеский самолет в радиусе 30 миль, «Винсенс» сам по нему выстрелит на расстоянии 20 миль.

Роджерс не был абсолютно уверен в том, что его корабль действительно столкнется с вражеским самолетом. Казалось, что самолет находится на большой высоте около 7 000 футов. За спиной капитана другой офицер по имени Уильям Маунтфорд заявил, что это пассажирский лайнер. Предупреждение было отправлено в третий раз: «Иранский истребитель, вы подлетаете к опасному объекту и опознаны оборонными подразделениями военно-морского флота США». Вслед за этим произошло событие, которое психологи называют «реализацией сценария», когда человек видит то, что он ожидал увидеть. Старшины Андерсен и Лич в два голоса выкрикнули, что самолет, опознанный как F-14, сейчас набирает скорость, хотя поднятая впоследствии документация этого не подтвердила. Монитор Андерсена показал, что самолет набирает высоту со скоростью 380 узлов, находясь на текущей высоте 120 000 футов. Несмотря на это, офицер крикнул, что скорость составляет 455 узлов, высота – 7 800 футов, а сам самолет снижается.

Роджерсу предстояло принять решение. F-14 не мог нанести «Винсенсу» значительного ущерба. Партию таких истребителей Вашингтон продал иранскому шаху в начале семидесятых годов. Это были чисто боевые самолеты, не рассчитанные для поражения надводных целей. Если бы Роджерс решил выстрелить ракетой, ему бы пришлось сделать это до того, как самолет приблизится на расстояние 10 миль.

В 9 часов 54 минуты, когда до самолета оставалось 11 миль, Роджерс повернул ключ запуска зенитных ракет SM-2, и командир Зочер получил приказ стрелять. Молодой лейтенант был таким неопытным, что 23 раза нажимал на неправильные кнопки на своем пульте управления, поэтому одному из офицеров пришлось вмешаться и сделать все самому. В оперативно-информационном центре освещение на мгновение ослабло, как это обычно происходит во время казни заключенного на электрическом стуле.

Тем временем капитан Резаян, управлявший лайнером «Иран Эйр», на расстоянии 10 миль спокойно докладывал в Бандар-Аббас, что долетел до своей первой контрольной точки в заливе. Он не слышал ни одного из предупреждений с «Винсенса». Все четыре его радиоприемника наперебой сообщали о погодных условиях.

– Хорошего дня, – сказал диспетчер.

– Спасибо, вам тоже, – ответил капитан.

Через 30 секунд в правое крыло пассажирского лайнера ударила первая ракета. На капитанском мостике оператор Руди Пахойо все еще продолжал снимать происходящее на камеру. Случайно на микрофон записались и некоторые возгласы: «Все кончено! Он падает! Мы его подбили!» Потом чей-то голос приказал говорить тише, но кто-то опять воскликнул: «Прямо в цель!»

Вслед за этим появился один из дозорных и сказал, что это не мог быть истребитель F-14. Обратившись к старшему помощнику Ричарду Фостеру, он тихо добавил: «Упавшие обломки самолета гораздо крупнее».

В нескольких милях от происходящего на командном мостике «Монтгомери» члены экипажа увидели крыло пассажирского лайнера с уцелевшей на нем гондолой двигателя, которое рухнуло в воду. В 19 милях от того места капитану сторожевого корабля «Сайдс» Дэвиду Карлсону доложили, что жертвой стал пассажирский самолет. Как признался впоследствии Карлсон, в тот момент его стошнило.

На «Винсенсе» воцарилась гробовая тишина. Пятидюймовые орудия прекратили огонь. Ни одна из канонерских лодок КСИР не оказалась ближе, чем в 5 000 ярдах, поэтому никто не знал, какие точно у них потери. Возможно, один человек или чуть больше. Роджерс отдал приказ направить корабль на юг залива и выйти из территориальных вод Ирана.

Тайна за семью печатями

Спустя приблизительно 11 часов, в 13 часов 30 минут, в Вашингтоне на трибуну пресс-центра Пентагона поднялся командующий Объединенным комитетом начальников штабов адмирал Уильям Кроу. Одетый в летний мундир белого цвета, адмирал сообщил журналистам, что произошла трагическая случайность. Кроу нервничал из-за своей неполной осведомленности и, опираясь на то, что успел сообщить ему капитан Роджерс, поведал журналистам, что иранский авиалайнер вышел за пределы коммерческого воздушного коридора и не отвечал на отправляемые ему предупреждения, а подлетая к «Винсенсу», стал резко снижаться. Роджерс, по его словам, всего лишь защищал свой корабль. Собравшимся продемонстрировали огромную карту расположения «Винсенса» во время атаки, согласно которой крейсер находился в международных водах.

На заседании Организации Объединенных Наций иранский представитель сравнил эту трагедию с уничтожением Советским Союзом южнокорейского «Боинга» в 1983 году.

Белый дом решил отправить занимавшего в то время пост вице-президента Джорджа Буша на защиту позиций США в Совете Безопасности ООН. Подготовка дела была поручена заместителю госсекретаря по делам международных организаций Ричарду Уильямсону. Тот быстро понял, что ему будет не так-то просто добиться признаний от подчиненных адмирала Кроу, которые заправляли всеми делами в Пентагоне, поэтому решил предупредить руководителя аппарата вице-президента Крейга Фуллера, чтобы тот был очень осторожен при передаче Бушу каких-либо сведений. Фуллер дал понять, что он никогда не доверял Пентагону. В итоге вся речь Буша свелась к необходимости окончания Ирано-иракской войны, в то время как приведенные им сведения вовсе не соответствовали действительности. Так, вице-президент заявил, что «Винсенс» поспешил на защиту торгового судна, которое подверглось нападению с иранской стороны, и только поэтому вступил в бой.

14 июля, в день выступления Буша, Пентагону уже была известна вся правда, однако ведомство не сообщило ее вице-президенту. Записи системы «Иджис» с «Винсенса», а также данные о проведении военных действий и навигации были доставлены еще 5 июля, а 10 июля отчет о них был передан в Пентагон. Получилось, что «Винсенс» все-таки находился в территориальных водах Ирана, а пассажирский лайнер летел точно в гражданском воздушном коридоре и постепенно набирал высоту, а не снижался. Никакого торгового судна, взятого в окружение, и вовсе не было.

Таким образом, официальный доклад скрыл реальные обстоятельства случившегося. 3 июля Кроу назначил вести расследование контр-адмирала Уильяма Фогарти, штабного офицера Центрального командования, контролирующего проведение военных операций на Среднем Востоке. Кроу отправил своего юрисконсульта капитана Ричарда Дибоубса в штаб Центрального командования в Тампе[63], чтобы тот помог Фогарти подготовить отчет. Расследование оказалось весьма сомнительным, потому что на ряд вопросов так и не удалось найти никаких ответов. Кроме того, не были опрошены ни командиры с авианосца «Форстолл», ни командовавший из Бахрейна надводными операциями капитан Маккена, приказ которого проигнорировал Роджерс. Штаб Маккены отправил по почте аудиозапись весьма резкого разговора с Роджерсом еще до начала военной операции в водах залива, но никакого ответа так и не последовало. Отчет, представленный на суд общественности, не содержал никакой карты с навигационной информацией о местонахождении «Винсенса» в момент запуска ракет. Карта была продемонстрирована Фогарти в ходе зачитывания им своего доклада перед Конгрессом в сентябре того же года. Фогарти полностью вынес «Винсенс» и его вертолеты за пределы территориальных вод Ирана и таким образом представил неверные координаты расположения крейсера. Фогарти сделал снимки с карты, которая была составлена системой «Иджис» и отображалась в оперативно-информационном центре «Винсенса». Согласно трем свидетелям, находившимся в тот день на борту крейсера, на реальной карте был отображен остров Хенгам, то есть часть территории Ирана, в менее чем 9 милях от «Винсенса» на момент выстрела. Однако на кадрах, которые продемонстрировал Фогарти, остров был просто удален, а сам крейсер вновь таинственным образом очутился в нейтральных водах. Что же касается вопроса законодателей относительно самолетов с авианосца «Форстолл», то Фогарти расположил их намного дальше: сначала в 180, а потом в 250 милях, в то время как на снимках «Иджис» было отчетливо видно, что они летели всего лишь в 75 милях от «Винсенса».

Еще более загадочным стало заявление Фогарти, сделанное Комитету вооруженных сил Сената, о том, что в то утро «Винсенс» спешил на помощь либерийскому танкеру «Стовал», однако ни в одном корабельном реестре такое судно не значится. Согласно двум свидетелям, в числе которых и один морской офицер, причастный к расследованию, «Стовал» был всего лишь «подсадной уткой», фантомом, созданным ложными радиосообщениями, чтобы выманить из убежища иранские канонерки. Как утверждают те же свидетели, иранская агрессивность, которую так рьяно порицал вице-президент Буш на трибуне ООН, стала, по сути, первой реакцией на действия американцев, имевшие такие трагические последствия.

Иск правительства Ирана все же заставил Вашингтон признать тот факт, что «Винсенс» действительно находился в иранских территориальных водах, хотя Министерство юстиции до сих пор заявляет, что крейсер оказался там вынужденно в целях самообороны. Все признание содержится в кратких юридических заключениях и никогда не становилось достоянием общественности, пока наконец адмиралу Кроу не были предъявлены доказательства и он не подтвердил факт произошедшего в программе «Найтлайн». Отрицая всякие попытки скрыть данное происшествие, в интервью журналу «Newsweek» Кроу заявил, что если бы имела место какая-либо ошибка, он бы поплатился за нее своими погонами.

Несмотря на свою настойчивость, Роджерс уже точно никогда не получит звание адмирала. В Сан-Диего он два года занимался обучением капитанов ВМС, пока в августе 1991 года с почетом не ушел в отставку. Все члены экипажа «Винсенса» были награждены нашивками за участие в боевых действиях. Скотт Ластиг, координировавший ведение воздушного боя, даже удостоился благодарственной медали за героизм, проявленный в результате сохранения достоинства и уверенности в собственных силах во время боя; но, принимая во внимание пораженную им цель, в существование такой награды верится с трудом.

Таковыми были события, разворачивавшиеся в оперативно-информационном центре «Винсенса» в то июльское утро, и последовавшие за ними многолетние попытки скрыть правду о случившемся.

Авторы статьи:

Джон Берри, корреспондент журнала «Newsweek», специализирующийся на вопросах национальной безопасности,

Чарльз Роджерс, полковник ВМС в отставке, офицер военной разведки, в настоящее время живет в Вашингтоне и пишет статьи для различных изданий.

В подготовке материала также принимали участие Дэниел Педерсон (Лондон), Кристофер Дики (Париж), Тереза Уолдроп (Бонн), Донна Фут (Лос-Анджелес), Тони Клифтон (Нью-Йорк) и Петер Анин (Хьюстон).

Вторая статья капитана Дэна Хербина из ВМС США (вырезка из американской прессы)

Путешествие из Триполи в Тегеран

Кристофер Дики

Центральное бюро «Newsweek» в Париже

Гигантский авиалайнер, выполнявший рейс № 655 местной авиакомпании «Иран Эйр», пролетел за 35 минут 140 миль и оказался в зоне ведения боевых действий. Пилот Мохсен Резаян проходил обучение в Соединенных Штатах, где и родилась его дочь, которой на тот момент исполнилось уже пять лет. В городе Норман, штат Оклахома, до сих пор проживает его свояченица. Перед Резаяном стояла простая задача: вылететь из аэропорта Бандар-Аббаса, набрать высоту 14 тысяч футов, а потом начать снижаться. Все это время пилот должен был находиться в коммерческом воздушном коридоре шириной 25 миль, быть на связи с диспетчерами сначала Бандар-Аббаса, а потом Дубая, а также идентифицировать себя в радиолокационной системе опознавания самолетов типа «свой-чужой».

Спустя несколько месяцев внутреннее расследование ВМС США пришло к выводу, что на каждом этапе капитан Резаян действовал согласно инструкциям.

В темном помещении оперативно-информационного центра корабля капитан и его команда специалистов наблюдали за экранами мониторов, как вдруг кто-то крикнул, что, возможно, это коммерческий пассажирский лайнер. Капитан поднял руку в знак согласия, но остальные продолжали утверждать, что это все-таки истребитель F-14.

«Аэробус» взлетел с небольшой задержкой в 10 часов 47 минут, и «Винсенс» начал действовать незамедлительно. На экране монитора появилось сообщение: «Неопознанный, предположительно, вражеский объект». Один из членов экипажа проверил список коммерческих рейсов, но каким-то образом не заметил рейс № 655.

По радиосвязи «Винсенс» начал отправлять предупреждения. Возможно, капитан Резаян был на правильной частоте, а может, и нет. В любом случае сообщения были такого содержания: «Иранский F-14, на расстоянии 199,2 мили от вас находится военный корабль Соединенных Штатов. Просьба срочно изменить свой курс».

Длина самолета, которым управлял капитан Резаян, составляла 177 футов. Крылья были длиной 147 футов, а вес – 170 тысяч фунтов. Между тем «Винсенс» обращался к F-14, у которого были следующие параметры: крылья – 38 футов, общая длина – 62 фута и вес – 48 тысяч фунтов.

Рейс авиакомпании «Иран Эйр» продолжил свой полет. На высоте 12 000 футов капитан Мохсен Резаян начал снижение. Лайнер летел со скоростью примерно 350 узлов. Однако в отчете «Винсенса» значится, что скорость самолета составляла 450 узлов. Пассажирский лайнер летел в середине воздушного коридора шириной более 20 миль, хотя экипаж «Винсенса» заявил, что самолет двигался в 4 милях за его пределами. Электронные сигналы, обозначающие, что самолет сканирует своим радаром корабль для нанесения ракетного, бомбового или артиллерийского удара, так и не загорелись, тем не менее «Винсенс» открыл огонь.

В своем заключительном отчете представители военно-морских сил пришли к выводу, что система «Иджис» сработала правильно. Несмотря на то, что во всем были допущены ошибки, никто так и не был наказан. Между тем в самолете, выполнявшем рейс № 655, где все было сделано безошибочно, погибли все до одного.

Статья третья

Прощание с жертвами трагедии

Репортаж американского журналиста

На протяжении нашего трехдневного пребывания в Тегеране с нами обращались крайне вежливо. Даже когда вместе с другими собравшимися в ходе церемонии прощания я отправился почтить память 76 жертв трагедии, ни один человек не продемонстрировал враждебности ко мне. Люди кричали: «Смерть Америке», – и я находился прямо среди них. На вопрос о том, откуда я приехал, я отвечал: «Из Соединенных Штатов». Тогда люди спрашивали меня: «Зачем? Зачем американскому правительству приходится так поступать?» Собравшиеся были уверены, что американский народ сожалеет о таком массовом убийстве. Мне вновь и вновь приходилось слышать от иранцев, что американский народ им не враг. Многие из этих людей знакомы с американцами и сотрудничали с ними раньше.

Представьте себе, как бы поступила толпа американцев с иранским журналистом после того, как иранский военный корабль уничтожил бы 290 граждан США, из которых более 60 детей? Отличили бы они простых иранцев от иранского правительства?

На саванах опознанных жертв были написаны их имя, адрес и лозунг «Смерть Америке». Разумеется, многие тела были настолько изуродованы, что их невозможно было опознать. Некоторые погибли целыми семьями, поэтому на опознание никто не смог явиться. Из 290 пассажиров рейса № 655 авиакомпании «Иран Эйр» было опознано только 170 тел. Еще 40 тел так и не были идентифицированы.

Мне удалось рассмотреть тело трехлетней Лейлы Бахбахани в голубом платьице, черных туфельках и белых носочках. На руке у нее был золотой детский браслетик. Тело Фатимы Файед-заде, до последнего прижимавшей к груди своего ребенка, было найдено спустя три часа после трагедии. Ее так и завернули в саван вместе с ребенком.

По прошествии долгих и трудных девяти лет после революции 1979 года американцы привыкли считать иранцев какими-то нелюдями, способными совершить любой жуткий, бесчеловечный поступок. Незадолго до моего отъезда в Иран меня пригласили на одну радиопередачу в Дубае, где как раз и обсуждалась эта тема.

Бригадный генерал Мансур Саттари, проходивший обучение в Соединенных Штатах, признается, что не верит в умышленный выстрел американцев в безоружный гражданский самолет. По его мнению, это произошло из-за простой халатности.

Четвертая статья

Верховный суд отказался повторно рассматривать иск в отношении иранского лайнера

Верховный суд без всяких объяснений отказался от повторного рассмотрения иска против федерального правительства со стороны родственников погибших пассажиров самолета, сбитого «Винсенсом» в 1988 году над Персидским заливом.

3 июля экипаж американского крейсера «Винсенс» выстрелил в гражданский авиалайнер, приняв его за иранский истребитель, в результате чего погибли все 290 человек, бывших на борту. «Винсенс» находился в водах Персидского залива для охраны транспортных перевозок в период Ирано-иракской войны.

Члены экипажа «Винсенса» доложили, что самолет намеревался маневрировать с целью нападения и уничтожения корабля Соединенных Штатов. Позднее Белый дом заявил, что «Винсенс» действовал в целях обороны.

Так и не признав своей ответственности, американское правительство все же выплатило компенсацию в размере 209 миллионов долларов родственникам погибших пассажиров авиалайнера, которые не являлись гражданами Ирана. Адвокаты Министерства юстиции США заявили, что иранцам не будет выплачено никаких сумм, потому что они завели дело против Соединенных Штатов в Международном суде. Родственники некоторых погибших пассажиров подали жалобу на федеральное правительство и разработчиков системы противовоздушной обороны «Винсенса», однако федеральный судья в Сан-Франциско отклонил этот иск. Девятое заседание американского кассационного суда отклонило рассмотрение этого дела со ссылкой на то, что ни правительство, ни разработчики не могут нести ответственности за произвольные действия военнослужащих в момент проведения боевой операции. Суд постановил: «Не остается никаких сомнений в том, что этот регион являлся местом боевых столкновений в ходе танкерной войны».

Пятая статья

В поисках тайны американского крейсера «Винсенс» и гибели лайнера «Иран Эйр»

Январь 2000

Издательство Университета Лестера пролило свет на событие, которое тесным образом связано с отношениями США со странами Среднего Востока.

3 июня 1988 года американский военный корабль «Винсенс» предпринял атаку на иранский гражданский авиалайнер, пролетавший над водами Персидского залива. Погибли 290 пассажиров. Оказалось, что «Винсенс» перепутал гражданский самолет с иранским истребителем. Некоторые страны Среднего Востока обвинили США в преднамеренном уничтожении иранского «Аэробуса».

В том же году над шотландским городом Локбери произошел взрыв бомбы на борту американского пассажирского лайнера, в результате которого погибло почти столько же человек.

В этой статье Саймон Беннетт, пытаясь разгадать тайну данной атаки, выясняет причину, по которой капитан и экипаж приняли гражданский лайнер за военный самолет, и привлекает для этого изучение теорий социальной психологии.

Автор статьи приходит к выводу, что ошибка, возникшая (случайно, конечно) из-за неправильного понимания данных радара, была вызвана ожиданием экипажем неминуемого столкновения с иранскими вооруженными силами. Это ожидание, в свою очередь, было обусловлено напряженными отношениями с Ираном и перестрелкой «Винсенса» с иранскими канонерскими лодками, произошедшей в то же утро незадолго до ракетного удара по лайнеру. В статье также отмечается, что логика действий экипажа была подчинена военному уставу Министерства обороны США, который признает необходимым осуществлять боевую оборону корабля и находящегося на нем экипажа. Автор статьи добавляет, что в подобной ситуации уничтожение иранского пассажирского лайнера можно было объяснить осуществлением подобной установки.

Изучив все нюансы и причины произошедшего, автор статьи показывает, как устав и предписания, внешнее давление и разного рода ожидания в состоянии повлиять на неверное толкование информации со стороны оперативных лиц. Выражая глубокое соболезнование в связи с крушением лайнера авиакомпании «Иран Эйр», выполнявшего рейс № 655, приходится констатировать, что к гибели 290 гражданских лиц привел именно человеческий фактор.

Искренне Ваш, капитан Дэн Хербин, отслуживший 27 лет в ВМС США

Следующее ответное письмо мне пришло от одного американского сержанта после событий 11 сентября. Вполне естественно, что в момент написания своего письма автор испытывал сильное нервное напряжение.

Перевод письма американского сержанта

Капитан, я не нахожу ни одной причины, по которой ты мог бы решить отправить мне свое письмо. Я никогда не был на палубе «Винсенса». За все годы службы в армии я дослужился только до сержанта. В девяностых годах я действительно находился в регионе, расположенном близко к вашим границам, и воевал с наивным дураком по имени (Саддам) Хусейн, который считал, что он в силах навязать кому-то свою власть, но не более! Я никогда не жалел о людях, которых убил во время операции «Буря в пустыне»[64], и не гордился этим. На самом деле после недавних террористических атак я думаю, что мы должны были убить их еще больше. Если ваши люди настолько глупы, считая, что Бог желает их смерти, чтобы открыть им врата рая, то давай я как-нибудь устрою эту встречу. Будь реалистом. Ты – мусульманин, а эти христиане и иудеи – единственные в мире преданные религии люди, которые убивают во имя Бога. Неужели вы все дураки? Разве вы не думаете, что Господь желает, чтобы мы жили в мире? Не ошибайся на мой счет. Быть может, я и не хотел бы воевать, но если ты решишь диктовать мне свою волю и разжигать конфликт, я выслежу тебя и убью «твою семью». Быть может, я тайком проберусь в твой дом и перережу горло твоей жене (я знаю, какими сентиментальными могут быть ваши люди), а самого тебя оставлю в живых. Я не тот самый американец, за которого ты меня принял. Я коренной житель Америки. Когда вы еще спорили из-за своих денег и искали путь, как положить конец британскому господству, мой народ страдал под пытками белых людей. Не надо читать мне проповедь. Ты сам не лучше меня, не лучше капитана «Винсенса» или Господа Бога. По-моему, вы все дураки, веря в смерть во имя Бога и родины. Лично я оправдываю убийство ради конкретной прибыли и в конечном счете для получения прощения от Господа. Лишь немногие из нас, по Божьей воле, будут удостоены рая. Но я убежден, что если ты не прекратишь свои мелкие дрязги, тебя туда точно не пустят. А сейчас, пока я не посрамил тебя в твоем неведении, лучше займись своим делом!

Это письмо, полученное спустя год после 11 сентября, написал бывший военный, а сейчас преподаватель Миссурийского университета.

Дорогой капитан Ахмад-заде! Я прочитал Ваше письмо, в котором Вы изложили свои мысли по поводу катастрофы иранского «Аэробуса» пассажирских авиалиний, выполнявшего рейс № 655 3 июля 1988 года. Я не имею никакого отношения к капитану авианосца «Винсенса» Уиллу Роджерсу. Я также не имею понятия о том, чем он занимается в настоящий момент. Роджерс – это весьма распространенная фамилия в Соединенных Штатах.

В момент трагедии я был офицером запаса военно-морских сил и работал в военно-воздушном патрулировании в районе Персидского залива. В связи с этим я помню о событиях, которые Вы описываете. Я также помню об одном исследовании, которое было проведено в отношении того трагического происшествия и которое может оказаться поучительным для нас обоих.

Фактически я помню то, что «Винсенс» патрулировал в самой северной части Ормузского пролива. В наши обязанности входила охрана кувейтского торгового судна. Днем ранее оно вошло в залив под американским флагом и продолжало следовать к месту назначения, как вдруг подверглось нападению канонерских лодок, которые, как обычно, оказались иранскими. «Винсенс» получил сигнал тревоги и направился к месту инцидента, в то самое место, где на следующее утро по нему открыла огонь одна из этих канонерок. В тот день на рассвете экипаж «Винсенса» получил краткое сообщение, в котором говорилось о потенциальной угрозе со стороны группы иранских истребителей F-14, находившихся в состоянии боевой готовности и планировавших вылететь из близлежащего аэропорта в Бандар-Аббасе. Самолеты были американского производства и обладали значительной боевой мощью. Впоследствии, уже после трагедии, данное обстоятельство вылилось в объяснение всех печальных подробностей произошедшего.

После того как иранская канонерка открыла огонь, на радаре в оперативно-информационном центре «Винсенса» увидели некий объект, вылетевший из Бандар-Аббаса и двигавшийся в их сторону. К слову, подобного рода послания отправляются только тогда, когда действуют обычные воздушные пути в самой северной части пролива по направлению к Дубаю в ОАЭ. Офицер, следивший за радаром, подумал, что это сигнал радиолокационной системы опознавания самолетов типа «свой-чужой», и доложил об этом своему командиру, который решил так же. Один из статусов этой системы обозначал нападение с воздуха. Третий статус означал, что осуществляется перевозка военного или гражданского груза. Когда сигнал на радаре приблизился к кораблю, экипаж начал выжидать, чтобы понаблюдать за ситуацией. Тем временем сигнал приблизился вплотную. Надо отметить, что члены экипажа заранее были готовы к боевой ситуации и ждали нападения. Все эти обстоятельства привели к печальным последствиям, когда в конечном итоге было принято решение выпустить ракету, которая и оказалась фатальной для пассажирского лайнера.

После этого в отношении военнослужащих ВМС было возбуждено судебное разбирательство с целью выяснения причин произошедшего. Проверку на детекторе лжи прошли оперативный аналитик и дежурный офицер. Они оба думали, что видели сигналы опознавания самолетов типа «свой-чужой». На самом деле магнитная видеозапись, которая производилась на борту военного корабля, показала, что иранский «Аэробус» получил статус 3 – гражданского объекта по системе опознавания самолетов. Существует предположение, что ошибка произошла в результате стресса и страха перед нападением после утренних сообщений об иранских истребителях F-14. Это оказалось грубейшей ошибкой, которая могла произойти только в период военного времени. В тот год офицеры всех подразделений ВМС были обязаны пройти обучение военному уставу, и это же касалось командного состава армии из сухопутных и авиационных частей. Лично я участвовал в большинстве этих собраний на уровне собственного подразделения. Мне кажется, вся эта информация стала достоянием общественности спустя несколько месяцев после катастрофы и даже вошла в курс учебной программы по подготовке армейских кадров. Между тем капитан Уилл Роджерс – последний человек, который мог бы нести ответственность за произошедшее. Ему не была инкриминирована статья по преступной халатности (согласно которой его могли бы отправить в федеральную тюрьму). Несмотря на это, ввиду невыполнения некоторых менее значимых обязанностей он признан виновным. После той трагедии репутация капитана Роджерса на международном уровне оказалась подорванной, и его карьера на этом полностью закончилась. Мне думается, что после того случая ему бы захотелось как можно скорее уйти в отставку. Кажется, я могу припомнить содержание некоторых дисциплинарных писем, написанных в Военноразведывательном управлении, которые содержались в особых папках и напрямую касались этого несчастного (Уилла Роджерса). Помнится, президент Рейган тоже публично признал эту ошибку и проявил свое участие в этом деле, выплатив компенсацию в соответствии с международными нормами. Потребовался целый год, чтобы для этого решения в Международном суде был определен размер компенсации и произведены все причитающиеся выплаты. В феврале 1996 года в качестве компенсации за жизнь 248 иранских пассажиров Соединенные Штаты выплатили 61 800 000 долларов. Конечно, я согласен с Вами, что деньги не в состоянии возместить человеческую жизнь, однако всем нам был преподан серьезный урок о последствиях непреднамеренных выстрелов в гражданские самолеты. Последствия именно этого, на мой взгляд, мы и наблюдаем в последние годы. Я действительно надеюсь, что мы никогда не забудем случившейся трагедии и того, как именно она произошла.

Таково краткое изложение тех событий, которые остались в моей памяти с 1988 года. Урок, который я усвоил от инцидента с «Винсенсом», состоит в следующем: нельзя недооценивать силу внушения военных отчетов и предписаний. Эти военные действительно ранее видели на радаре те объекты, которые оказались там неслучайно, и это само по себе очень важный факт. Я уже давно оставил службу в армии, но до сих пор время от времени бываю на Среднем Востоке для оказания помощи в плане очистки водопроводных сооружений.

С уважением,

Дэвид Роджерс, кандидат геологических наук, заведующий кафедрой геологии Миссурийского университета

Примечания

1

Насир Хосров (1004–1088). Перевод А.Е. Адалис (здесь и далее – примечания переводчика).

2

Ханакин – город в Ираке, в провинции Дияла.

3

То есть на территории Ирака, граничащего с Ираном на западе.

4

Имеются в виду листовки с лозунгами лидера Исламской революции в Иране имама Хомейни.

5

В период Ирано-иракской войны перед сдачей в плен иракские солдаты не поднимали белый флаг, а прикалывали к груди или держали в руках изображения лидера Исламской революции в Иране имама Хомейни, что символизировало их признание преимущества властей Исламской Республики Иран и готовность сдаться на милость победителя. Такие изображения получили у иранцев название «охранных грамот».

6

Хаджи – почетное звание мусульманина, который совершил паломничество (хадж) к одной из мусульманских святынь.

7

Многие дома в Иране имеют плоскую крышу, где, как на открытой веранде, люди часто спят в жаркое время года.

8

Имеется в виду Исламская революция в Иране в 1979 г., которая положила конец монархии и установила республиканский строй.

9

Речь идет об Ирано-иракской войне 1980–1988 гг.

10

Халабджа – город в Иракском Курдистане, в 15 км от границы с Ираном. 16–17 марта 1988 г. подвергся химической атаке со стороны иракской армии.

11

Персидский поэт и мистик Джалал ад-Дин Мухаммад Руми (1207–1273), «Поэма о скрытом смысле», притча «Моисей и пастух».

12

Сергей Михайлович Эйзенштейн (1898–1948) – советский режиссер театра и кино.

13

Организация созидательного джихада была создана по приказу лидера Исламской революции имама Хомейни в 1979 г. для благоустройства отдаленных областей страны. Позднее ее объединили с существующим сегодня в Иране Министерством сельскохозяйственного джихада.

14

Остров в месте слияния рек Арвандруд и Бахманшир.

15

Джалал ад-Дин Мухаммад Руми. «Диван Шамса Тебрези».

16

Яджудж и Маджудж (Гог и Магог в христианстве) – племена, наводившие на земле порчу и посаженные за это за высокую стену.

17

Персидский поэт Саади Ширази (1203–1291). В отрывке упоминаются главные герои известной на Востоке поэмы «Хосров и Ширин», главные герои которой – царь Хосров Парвиз, его возлюбленная Ширин, а также влюбленный в нее зодчий Фархад, который ради любви Ширин обещал проделать туннель в горе Бехистун.

18

Исфахан – город в Иране.

19

Камень терпения – так называют человека, с которым можно поделиться мыслями и проблемами.

20

Кибла – точно установленное направление на священную Каабу в Мекке, в сторону которой обращаются мусульмане при совершении молитв. В ту же сторону в исламе принято класть ногами умерших при захоронениях.

21

Дарья́ – перс. «море».

22

Бахманшир – река в иранской провинции Хузестан, протекающая параллельно приграничной реке Арванд и также впадающая в Персидский залив.

23

Абадан – портовый город в провинции Хузестан, рядом с иракской границей.

24

«Баас» («Партия арабского социалистического возрождения») – правящая партия в Ираке, существовавшая с 1968 по 2003 г.

25

Хорремшахр – город в провинции Хузестан, в десяти километрах к северу от Абадана.

26

КСИР (Корпус стражей Исламской революции) – военно-политическое образование в Иране, созданное в 1979 г. из военизированных отрядов сторонников Исламской революции.

27

Имеется в виду Абаданский нефтеперерабатывающий завод.

28

Согласно кораническим преданиям о пророке Ибрагиме (библейский Авраам), его веру испытывал вавилонский царь Нимрод, приказавший сжечь пророка, но тот, вдохновленный Аллахом, превратил огонь в цветы.

29

В соответствии с мусульманским учением об ангелах, два из них, так называемые почтенные писцы Атид и Ракиб, на протяжении всей жизни человека записывают каждое его деяние и слово, чтобы потом на Страшном суде предъявить это Аллаху и Тот смог вынести свой приговор.

30

Хорр ибн Язид ар-Рияхи – командующий армией омеядского халифа, получивший приказ расправиться с третьим шиитским имамом Хусейном (626–680). В последний момент Хорр поверил в праведность имама, примкнул к его лагерю и даже участвовал в сражении при Кербеле в 680 г. против своей бывшей армии, в ходе которого и был убит.

31

Рухолла Хомейни (1902–1989) – лидер Исламской революции и основатель Исламской Республики Иран.

32

Сейчас в память о храбрости этого человека в Зольфагари ему установлена статуя авторства талантливого скульптора Тахера Шейх-оль-Хокамаи (примеч. автора).

33

Арвандруд (арабское название Шатт-эль-Араб) – река на границе Ирана и Ирака, образующаяся при слиянии Тигра и Евфрата и впадающая в Персидский залив.

34

Махшахр – город на юго-западе Ирана, в провинции Хузестан.

35

Басиджи – члены народного революционного ополчения в Иране.

36

Имеется в виду праздник весеннего равноденствия Навруз (20 или 21 марта), который в Иране знаменует начало нового года по солнечному календарю.

37

Шатт-эль-Араб (персидское название – Арвандруд) – река на границе Ирана и Ирака, образующаяся при слиянии Тигра и Евфрата.

38

Азраил – ангел смерти в исламе.

39

Ирано-иракская война 1980–1988 гг.

40

Бахманшир – река в западной провинции Ирана Хузестан, на территории которой велись ожесточенные бои во время Ирано-иракской войны.

41

Хафт син (дословно «семь синов») – праздничная скатерть, которую накрывают в Иране в честь Навруза. На ней обязательно должны присутствовать семь символических предметов, названия которых по-персидски начинаются на букву «син»: чеснок (сир), яблоки (сиб), ростки пшеницы (сабзе), ягоды джида (сенджед), уксус (серке), сладкий пудинг саману, специя сумах.

42

Доулат-Абад – район на юго-востоке иранской столицы.

43

Фатима Захра (605–633) – дочь Пророка Мухаммада и жена первого шиитского имама Али.

44

Зейнаб (626–682) – внучка Пророка Мухаммада и дочь первого шиитского имама Али. Особо почитается мусульманами-шиитами за ее вклад в создание традиции почитания мученической смерти третьего шиитского имама Хусейна, приходившегося ей родным братом.

45

Ахваз – административный центр провинции Хузестан.

46

Али-Асгар – шестимесячный сын имама Хусейна, убитый в битве при Кербеле.

47

Рубаб – струнный смычковый музыкальный инструмент.

48

Бандар-Аббас – город в иранской провинции Хормозган на побережье Персидского залива.

49

Сан-Диего – порт на тихоокеанском побережье США.

50

«Иджис» – информационно-управляющая система, используемая на боевых кораблях США.

51

Речь идет о войне в Персидском заливе в 1990–1991 гг.

52

Норман Шварцкопф (1934–2012) – американский военачальник, командующий национальными и европейскими подразделениями группировки Многонациональных сил во время войны в Персидском заливе в 1990–1991 гг.

53

Радован Караджич (род. 1945) – президент Сербии в 1992–1996 гг. В 2016 г. приговорен Международным трибуналом по бывшей Югославии к сорока годам заключения за военные преступления и геноцид боснийских мусульман в годы гражданской войны.

54

Имеется в виду начало Ирано-иракской войны в 1980 г.

55

Речь идет о начале пророческой миссии Пророка Мухаммада в начале десятых годов VII века.

56

Али ибн Аби Талиб (599–661) – двоюродный брат, зять и сподвижник Пророка Мухаммада, первый из двенадцати имамов, почитаемых шиитами.

57

Ку-клукс-клан – ультраправое движение в США, выступающее за идею превосходства белых.

58

Имеется в виду Ирано-иракская война 1980–1988 гг., начавшаяся после вторжения на иранскую территорию армии Саддама Хусейна.

59

Чарльз Линдберг (1902–1974) – американский летчик, который впервые в одиночку перелетел Атлантический океан.

60

Адмирал Уильям Фогарти возглавлял официальное расследование данного инцидента.

61

Объединенный комитет начальников штабов – орган управления и планирования вооруженных сил США.

62

37 градусов Цельсия.

63

Тампа – город в американском штате Флорида.

64

«Буря в пустыне» – операция многонациональных сил по освобождению Кувейта и разгрому иракской армии Саддама Хусейна, проходившая с 17 января по 28 февраля 1991 г.

Content

Хабиб Ахмад-заде
Хроники блокадного города

От издательства

Хроники блокадного города

Орлиное перо

Самолет

Зонт для кинорежиссера

Тридцать девять плюс один

Побег бойца

Письмо родителям Саада

Если бы не Дарья-Голи!

Месть, месть, месть…

Матушка

Я буду до конца жизни нести эту тяжелую ношу на своих плечах Или подумай, или выстрели, но никогда не забывай

Старшему офицеру военно-морских сил США, бывшему капитану ракетного крейсера «Винсенс» Уиллу Роджерсу

Ответы американских военных на письмо Ахмад-заде

Примечания