Джорджо Агамбен

Безумие Гёльдерлина

Жизнь, поделенная надвое

Giorgio Agamben

La follia di Hölderlin. Cronaca di una follia abitante (1806–1843)

© 2021 Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino

© М. А. Козлова, перевод, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

Рис. 1. Неизвестный художник. Вид на Тюбинген. Середина XVIII в. Акварель, темпера. Башня Гёльдерлина – первая справа

Гёльдерлин счел правильным, то есть тактичным, потерять на сороковом году жизни свой здравый ум.

Р. Вальзер (пер. С. Апта)

Его жилище – божественное безумие.

Из перевода «Аякса» Софокла, выполненного Ф. Гёльдерлином

Когда вдаль уходит обитающая жизнь людей…

Ф. Гёльдерлин, «Вид»

Если бы,

если бы пришел человек,

если бы пришел человек в мир, сегодня, с

седой бородой

патриархов: он смог бы —

говори он об этом

времени, – он

смог бы

лишь мямлить и мямлить,

все вре-, все вре-

мямя.

«Паллакш. Паллакш» Пауль Целан, «Тюбинген» (пер. И. Бродского)

От автора

Документы, на которые мы опирались в хронике жизни Гёльдерлина, в основном содержатся в следующих изданиях:

F. Hölderlin, Sämtliche Werke, «Grosse Stuttgarter Ausgabe», F. Beissner e A. Beck, Cotta-Kohlhammer, vol. VII, Briefe-Dokumente, t. 1–3, Stuttgart 1968–1974.

F. Hölderlin, Sämtliche Werke, Kritische Textausgabe, D. E. Sattler, Luchterhand, vol. IX, Dichtungen nach 1806. Mündliches, Darmstadt e Neuwied 1984.

A. Beck e P. Raabe, Hölderlin. Eine Chronik in Text und Bild, Insel, Frankfurt am Main 1970.

Gregor Wittkopp, Hölderlin der Pflegsohn, Texte und Dokumente 1806–1843, J. B. Metzler, Stuttgart 1993.

Хронология исторических событий соотносится с жизнью Гёльдерлина в течение первых четырех лет; в том, что касается жизни Гёте, она по большей части взята из издания Goethes Leben von Tag zu Tag, Eine dokumentarische Chronik, b.1–8, Artemis Verlag, Zurich 1982–1996. Мы решили прервать изложение этих фактов 1809 годом, поскольку нам показалось, что этого вполне достаточно для демонстрации того, как они соотносятся с «обитающей жизнью» Гёльдерлина. Если у читателя возникнет желание, он может самостоятельно продолжить эту хронологию и, помимо вышеуказанной «Жизни Гёте, описанной день за днем», ознакомиться с любым другим историческим источником.

Порог

В своем эссе «Рассказчик. Размышления о творчестве Николая Лескова» Вальтер Беньямин таким образом определяет разницу между историком, который пишет историю, и хронистом, который рассказывает ее: «Историк обязан так или иначе объяснять события, с которыми он имеет дело, он ни в коем случае не может удовлетвориться тем, чтобы просто продемонстрировать их как образцы движения жизни. Между тем именно так поступает хронист, особенно ярко это проявляется у классических представителей этого жанра в Средние века, именно они были предшественниками летописцев новейшего времени. Исходя из того, что в основе их описания истории лежит некая божественная идея спасения, они заранее отвергали задачу какого-либо доказательного объяснения. Оно заменяется таким истолкованием (Auslegung), которое не исходит из четкого соотнесения определенных событий, а пытается понять, как они укладываются в великое, непостижимое движение жизни»[1]. А то, определяется ли это движение жизни идеей спасения или же имеет совершенно естественный характер, для хрониста никакой разницы нет.

Чтение многих книг, дошедших до нас с конца Средних веков и обозначенных как «хроника» (некоторые из них, безусловно, уже стали историческими документами), подтверждает эти соображения и вынуждает добавить к ним некоторые уточнения. Вот первое из них: в хронике может содержаться объяснение событий, о которых в ней повествуется, но, как правило, оно четко отделено от самого повествования об этих событиях. В бесспорно историческом труде – «Хронике» Маттео Виллани (примерно середина XIV века) – рассказ о фактах и их пояснение тесно связаны между собой, а в современной ему хронике, посвященной тем же событиям и написанной на римском наречии неким неизвестным хронистом, они четко разделены; именно это размежевание придает повествованию живой, неподражаемый стиль, характерный именно для этого жанра:

Шел год Господень 1353, Великий пост, февраль, суббота. Тотчас зазвучал над площадью в Риме голос: «Народ, народ!» Услышав голос этот, забегали римляне туда-сюда, как бесы, подогреваемые жутчайшим гневом. Быстро ринулись они ко дворцу, разграбили его, взяли и лошадей сенатора. Когда граф Бертолло дельи Орсини услышал шум этот, порешил он спастись и укрыться в своем доме. Облачился он во все свои доспехи, на голове – сияющий шлем, на ногах – шпоры как у барона[2]. Спустился он по ступенькам, чтобы сесть на коня. Яростные крики обрушились на несчастного сенатора. Градом посыпались на него камни, как листва с деревьев. Кто бросил в него камень, а кто – погрозился. Оглушили сенатора многими ударами, не удалось ему прикрыться своим доспехом. Но все же смог он пойти пешком ко дворцу, где внизу стояла святая Мария. Он был уже рядом, но на него отовсюду сыпались булыжники, и доблесть изменила ему. Тогда народ прямо на том месте безжалостно разделался с ним, забивая точно собаку, бросая ему в голову валуны, как в святого Стефана. Там граф и попрощался с жизнью, не приняв последнее причастие. Он ничего не сказал. А когда он изнемог и умер, все разошлись по домам[3].

На этом месте повествование обрывается, и хронист, отделив его от рассказа нелепой фразой на латыни, приводит всему хладнокровное и разумное объяснение: «Причина подобного зверства была в том, что эти двое сенаторов жили подобно тиранам. Они были бесчестными, потому что отправляли зерно по морю из Рима»[4]. Но это пояснение настолько слабо связано с рассказом, что хронист тут же добавляет к нему еще одно: если верить этой второй версии, жестокость народа стала наказанием за нарушение «заветов Церкви»[5]. В видении историка на каждом событии стоит некий знак, относящий его к историческому процессу, и только внутри последнего оно обретает смысл, в то время как доводы, приводимые хронистом, нужны лишь затем, чтобы он мог перевести дух, а затем снова приняться за рассказ, который сам по себе не нуждается ни в каких объяснениях.

Второе уточнение касается «четкого соотнесения» произошедших эпизодов: на самом деле хронист не игнорирует их, но также и не ограничивается тем, чтобы просто включить их в общий контекст естественной истории. Так, в примере с «Сокровищницей рейнских друзей» Гебеля, который приводит Беньямин, чудесная история «встречи» пожилой женщины с телом ее молодого жениха, сохранившегося в неизменном виде благодаря железному купоросу[6], вписана во временну´ю прямую, на которой одновременно располагаются исторические события, природные, а также обыденные явления: землетрясение в Лиссабоне, смерть императрицы Марии Терезии, кручение мельничных жерновов и наполеоновские войны, крестьяне на севе и бомбардировка Копенгагена ставятся на одну ступеньку. Подобным образом средневековые хроники отмеряют течение исторического времени при помощи дат («год Господень…»), а также отмечая дни и времена года: «и наступил день», «когда солнце село», «шло время сбора. Виноград был спелый. Люди топтали его ногами». События, которые мы привыкли выделять как исторические, в хронике ничем не отличаются по важности от тех, что мы относим к малозначительной сфере частной жизни. Время, в которое хроника помещает события, отличается от исторического: оно не было выстроено при помощи летоисчисления, которое раз и навсегда извлекло его из природного времени. Оно куда больше напоминает иное время: то, что определяет течение реки и смену времен года.

Это не значит, что события, о которых повествует хроникер, – природные явления. Они скорее ставят под вопрос само противопоставление исторического и природного. Между политической и естественной историей вклинивается нечто третье, и оно как будто не принадлежит ни одному, ни второму, но при этом тесно с ними связано. Хронист действительно не видит разницы между поступками людей (res gestae) и повествованием о них (historia rerum gestarum), словно деяние рассказчика в полной мере относится к первой категории. Поэтому человеку, который читает и слушает это изложение, не придет в голову задаться вопросом, правда ли это, или нет. Хронист ничего не придумывает; впрочем, ему не требуется и устанавливать достоверность своих источников, а историк ни в коем случае не может этим пренебречь. Единственный документ для хрониста – это голос: его собственный и тот, что в свою очередь донес до него весть о событиях – печальных или радостных, – которые он пересказывает нам.

В нашем случае обращение к форме хроники имеет еще одно обоснование. Как, кажется, пророчески предрекает название стихотворения «Половина жизни» (Hälfte des Lebens), жизнь Гёльдерлина четко делится на две равные части: тридцать шесть лет с 1770 по 1806 год и тридцать шесть лет с 1807 по 1843 год, которые он, уже безумец, проводит в доме плотника Циммера. Первую половину жизни поэт пусть и боялся, что, слишком отошел от мира, все же живет в обществе и по мере сил участвует в событиях, происходящих в ту эпоху; вторую же половину своего существования он проводит в полном отрыве от людей, как будто, несмотря на периодические визиты, от всех контактов и всякой связи с явлениями вовне его отделяет стена. Показательно, что когда один из посетителей спросил его, рад ли он тому, что происходит в Греции, он, повинуясь уже сложившемуся обыкновению, сказал лишь: «Ваши величества, на это я не должен, не могу отвечать». По причинам, которые, вероятно, еще станут ясны нашему читателю, Гёльдерлин решил полностью изгнать все историческое из поступков и деяний собственной жизни. По свидетельству первого из его биографов, он упорно отвечал на все вопросы: «Es geschieht mir nichts», дословно: «Со мной ничего не происходит». Его жизнь может стать лишь предметом описания в хронике, а не предметом исторического исследования, и еще в меньшей степени может подвергнуться клиническому или психологическому анализу. Непрекращающиеся публикации свежих документов, касающихся этих лет (в 1991 году в архивах Нюртингена обнаружились новые значимые источники), в этом отношении нецелесообразны: есть ощущение, что они ничего не добавляют к тем сведениям, которые у нас уже есть.

Рис. 2. Разрешение на пересечение границы, выданное полицией Бордо, 1802 г.

Вышесказанное подтверждает методологический принцип, согласно которому степень правдивости того или иного жизнеописания невозможно исчерпывающе передать словесными средствами, она в некотором смысле остается потаенной. Она скорее представляет собой бесконечно удаленную точку схода, в которую сводится множество событий и эпизодов, и только их можно изложить в биографии в виде связного текста. Степень правдивости существования, пусть ее и невозможно выразить при помощи слов, проявляет себя в том, что из этой правдивости существование и складывается, становясь неким «образом», чем-то, отсылающим к подлинному, но скрытому смыслу. Только когда мы следуем этой логике и воспринимаем чью-то жизнь как образ, все эпизоды, из которых она, по всей видимости, состоит, слагаются воедино и обретают приличествующую им правдоподобность, то есть отказываются от притязаний на то, что могут открыть путь к правде этой жизни. И хотя они методично представляются нам не-путями, то есть не-методами (a-methodos[7]), они все равно упорно указывают нам направление, куда должен обращаться взгляд исследователя. В этом свете можно заключить, что истинность бытия не сводится к жизненным перипетиям и физическим явлениям, посредством которых оно предстает у нас перед глазами; последние, не отрываясь от явлений, должны, однако, созерцать то, что в этом бытии представляется лишь образом. Жизнь Гёльдерлина в башне – безжалостное доказательство того, что правда имеет именно такой образный характер. Пока создается ощущение, что его существование протекает как последовательность более или менее незначительных событий и привычных действий, которые посетители упрямо описывают в деталях, с поэтом действительно ничего не может произойти: Es geschieht mir nichts. Жизнь как образ исключительно познаваема, а потому никак не может в этом своем качестве стать объектом познания. Изложить жизнь как образ – именно это мы попытаемся сделать в нашей хронике – значит отказаться познавать ее, дабы она оставалась все так же неподвижна, нетронута в своей познаваемости.

Отсюда и возникло решение в качестве примера противопоставить хронику годов безумия хронологии современной им истории Европы (в том числе затронув и культурную жизнь, которой Гёльдерлин был совершенно чужд – по крайней мере, до публикации в 1826 году «Стихотворений» под редакцией Людвига Уланда и Густава Шваба). Действительно ли в этом конкретном случае (а возможно, и в целом) хроника правдивее истории – и если да, насколько, – это решать читателю. Так или иначе, правдивость ее будет зависеть от той силы, которая, вычленив хронику жизни из исторической хронологии, на длинной дистанции исключит возможность сдачи этого дела в архив.

Пролог

Примерно в середине мая 1802 года Гёльдерлин по неизвестной причине оставляет занимаемую им всего в течение трех месяцев должность гувернера при семействе консула Мейера в Бордо, внезапно просит выдать ему паспорт и отправляется в пешее путешествие в Германию; по пути он проходит Ангулем и Париж и оказывается в Страсбурге, где 7 июня полиция выписывает ему разрешение на пересечение границы. В конце июня или же в первых числах июля в доме Фридриха Маттиссона в Штутгарте появляется незнакомец, «бледный, как покойник, изможденный, с дикими и запавшими глазами, с отросшими волосами и бородой, одетый как нищий», и «безжизненным голосом» произносит всего одно слово: «Гёльдерлин». Чуть позже он добирается до отчего дома в Нюртингене; в биографии, написанной приблизительно через сорок лет после этих событий, его состояние описано следующим образом: «У него был смятенный вид, он порывисто жестикулировал, находился в состоянии самого отчаянного безумия (verzweifeltsten Irrsinn), а одежда его своим видом подтверждала заверения в том, что по дороге его обокрали».

Рис. 3. Башня на реке Неккар, репродукция фотографии 1868 г.

В 1861 году писатель Мориц Хартманн опубликовал в «иллюстрированном журнале для всей семьи» под названием «Фрейя» рассказ, озаглавленный «Предположение» (Vermutung). По словам автора, то, о чем там говорилось, поведала ему некая весьма неопределенная Мадам де С***и, когда он гостил у нее в замке Блуа. За сорок лет до этого, в начале столетия, когда этой даме было четырнадцать или пятнадцать лет, она (о чем якобы прекрасно помнила) видела с балкона «мужчину, который, казалось, бесплодно бродил по полям, как будто ничего не ища и не преследуя никакой цели. Он часто возвращался на одно и то же место и не замечал этого. В тот день, в полдень, мне случилось встретиться с ним, но он был настолько погружен в свои мысли, что обошел меня, даже не заметив. А когда он спустя несколько минут после очередного разворота снова оказался передо мной, то неотрывно смотрел куда-то вдаль и во взгляде его читалась невыразимая тоска. Меня, тогда еще неразумную девчушку, испугала эта встреча: я побежала в дом и спряталась позади своего отца. Впрочем, при виде этого чужестранца я преисполнилась сочувствия или чего-то в этом роде, чего не могла себе объяснить. Это не было сострадание, которое испытывают к бедному человеку или к тому, кто нуждается в помощи, хоть этот мужчина выглядел именно так: одежда до крайности неопрятная, грязная, порванная в нескольких местах. Сердце девочки затрепетало от жалости и участия, когда она заметила на его лице благородное и одновременно страдающее выражение; весь его облик был таков, будто сознание покинуло его, потерялось где-то вдали среди любимых им людей. Вечером я рассказала отцу о чужестранце, и он ответил мне, что это, должно быть, один из многих военнопленных или ссыльных, которым под честное слово разрешали беспрепятственно жить во французских провинциях на континенте».

Несколько дней спустя, говорится далее, девочка увидела, как мужчина бродит по парку рядом с большим искусственным водоемом, балюстраду вокруг которого украшали два десятка статуй – изображения греческих божеств. «Когда чужестранец увидел этих божеств, он, широко шагая, спешно и воодушевленно направился к ним. Он воздел вверх руки, как будто в знак преклонения перед ними, и с балкона мне послышалось, будто он произносил какие-то слова, сопровождавшие эти одухотворенные жесты». В другой раз, когда незнакомец беседовал с отцом, позволившим ему сколько угодно гулять по парку рядом со статуями, он с улыбкой воскликнул: «Боги не собственность людей, они принадлежат миру, и, когда они улыбаются нам, это мы принадлежим им!» Отец спросил его, грек ли он, но тот ответил: «Нет!» – и вздохнул: «Наоборот, я немец!» «Наоборот? – поинтересовался мой отец. – Немец – это то же, что и грек, только наоборот?» «Да, – резко бросил чужестранец и через пару мгновений продолжил: – Мы все – наоборот! Вы, французы, и ваши враги, англичане, тоже, мы все – греки наоборот!»

Описание, приводимое через несколько строк, прекрасно передает благородное и диковатое впечатление, которое облик чужестранца – так называет его Мадам на протяжении всего рассказа, – производил на нее: «Он был некрасив – казалось, он рано состарился, хотя ему вряд ли минуло тридцать лет; его взгляд пылал, но, впрочем, отличался мягкостью, рот – волевой и вместе с тем кроткий; ясно было, что его потрепанный наряд не соответствовал его положению и образованию. Я обрадовалась, когда отец пригласил его в дом вместе с нами. Он без особых церемоний принял приглашение и последовал за нами, при этом не прекращая говорить; он то и дело клал руку мне на голову – мне это одновременно нравилось и вызывало страх. Отца определенно заинтересовал этот человек, он хотел еще долго слушать его престранные речи; но, как только мы оказались в гостиной, родителя постигло разочарование. Чужестранец тут же направился к дивану, сказал: “Я устал” – и, пробормотав еще несколько непонятных слов, лег и мгновенно заснул. Мы с недоумением переглянулись. “Он сумасшедший?” воскликнула моя тетя, но отец покачал головой и ответил: “Он большой оригинал, немец”».

В последующие дни впечатление, что перед нами безумец, только крепло. «Все благо, которое мы способны помыслить, – утверждал чужестранец, рассуждая о бессмертии, – становится Гением, оно больше не покидает нас и незримо нас сопровождает всю жизнь в самом прекрасном облике… Эти ду´хи – то, из чего рождается наша душа или, если хотите, ее часть, и только на эту часть она бессмертна. Великие творцы в своих произведениях оставили нам образы своих Гениев, но это не сами Гении». Тетя спросила его, бессмертен ли он с этой точки зрения, и он порывисто выпалил: «Я? Тот, кто сидит перед вами? Нет! Я больше не способен помышлять о прекрасном. То Я, которым я был десять лет назад, – оно да, безусловно, бессмертно!» Когда отец обратился к нему, чтобы узнать, как его зовут, чужестранец ответил: «Это я скажу вам завтра. Поверьте, иногда мне сложно вспомнить свое имя».

В последнем эпизоде, когда его поведение приняло уже довольно пугающий характер, его заметили на прогулке – он шел медленно и чуть не потерялся в зарослях парка. «Один из работников сказал нам, что видел, как он сидел на скамейке. Поскольку он не появился спустя несколько часов, мой отец отправился искать его. В парке его не было. Отец объехал на лошади все окрестности. Чужестранец пропал – и мы больше не встречали его».

И тут автор сообщает рассказчице свое предположение: «Это всего лишь догадка… я думаю, вы тогда встретили одного невероятного, славного немецкого поэта, его звали Фридрих Гёльдерлин».

И хотя Норберт фон Хеллинграт приводит эту гипотезу в своем эссе, посвященном безумию Гёльдерлина, она вполне очевидно звучит как выдумка Хартманна, ведь в то время легенда о сумасшедшем поэте уже достаточно устоялась и могла заинтересовать читателей.

В таком случае клинический диагноз, преждевременно поставленный Кристофом Теодором Швабом, по всей вероятности, ретроспективная проекция другого состояния, слабоумия, в котором в 1846 году (когда и была опубликована вышеуказанная биография) уже никто не сомневался. На самом деле долгое пешее путешествие из Бордо в Штутгарт, во время которого у Гёльдерлина украли все что можно, а также изможденное и истощенное состояние полностью объясняли изменившийся в худшую сторону облик поэта. Он и правда довольно быстро поправил здоровье и вернулся к друзьям в Штутгарт, но спустя несколько дней получил от Синклера новость о смерти своей возлюбленной Сюзетты Гонтард, повергшую его в несказанное отчаяние. Однако он оправился и от этой душевной раны и в конце сентября 1802 года согласился приехать в Регенсбург по приглашению Синклера, который позже скажет, что никогда еще не видел его в столь цветущем – интеллектуальном и душевном – состоянии, как в те дни. При посредничестве Синклера, служившего дипломатом в этом небольшом княжестве, он знакомится с ландграфом Гомбурга, Фридрихом V, начинает работать над переводами из Софокла, в последующие месяцы пишет гимн «Патмос», который 13 декабря 1803 года посвятит владетельному князю. Гёльдерлин по-прежнему живет в Нюртингене и в ноябре адресует другу Казимиру Бёлендорфу письмо, в котором утверждает, что природа родного края захватывает его тем сильнее, чем глубже он ее изучает, и что по этой причине песни поэтов должны обрести новый стиль, ведь они, «начиная с греков, заново примутся петь в манере отечества (vaterländisch), естественной, по-настоящему самобытной».

Рис. 4. Посвящение Сюзетте Гонтард на странице «Гипериона», 1799 г.: «Кому, если не тебе»

Здесь содержится скрытая отсылка к предыдущему письму этому же другу, от 4 декабря 1801 года; незадолго до того, как отправиться в Бордо, Гёльдерлин писал:

Нет ничего сложнее, чем научиться вольно обращаться с национальным [Nationelle – у этого прилагательного нет той же исключительно политической коннотации, которое оно постепенно обретет в другой форме: National]. Как мне кажется, для нас именно ясность изложения столь же изначальна и естественна, как для греков – небесный огонь… Это звучит парадоксально, но я еще раз повторяю это и предлагаю тебе поразмыслить над этим замечанием и воспринять его: то, что подлинно национально, по мере развития культуры всегда останется чем-то наименее выдающимся. Поэтому греки куда хуже управляются со священным пафосом, ведь они рождаются с ним и при этом непревзойденно владеют даром изложения… С нами же происходит ровно наоборот. Еще и поэтому так опасно выводить законы искусства только из лучших греческих образцов. Именно это меня и терзало, и теперь я знаю, что мы никак не можем сравниться с греками ни в чем, помимо того, что должно возвышаться над всем, как у них, так и у нас, то есть живость описания и будущность. Но собственному нужно обучаться так же, как и чуждому. Поэтому без греков нам не обойтись. Вот только как раз в нашем собственном, национальном мы не сможем подражать им, поскольку, как я уже сказал, вольное обращение с собственным – самое сложное, что есть на свете. Именно это, как мне кажется, и подсказал тебе твой добрый гений – и ты подал свою драму в эпическом ключе. В своей совокупности она подлинная современная трагедия. Именно в этом для нас и состоит трагическое: в том, что мы покидаем мир живых в полнейшем молчании, уложенные в какой-то ящик, а не пожираемые пламенем, посредством чего мы расплачиваемся за тот огонь, который не смогли обуздать.

Если читатель желает понять дальнейшее развитие мысли Гёльдерлина и его так называемое безумие, ему стоит запомнить это обращение к «национальному» и наметившийся здесь отказ от образцов греческой трагедии.

После нескольких месяцев напряженной работы – в это время он пишет гимн «Воспоминание» и заканчивает переводы из Софокла (из послания другу Ландауэру мы узнаём, что Гёльдерин провел «целый день и половину ночи» за письменным столом, ему даже начало казаться, будто «его друзей больше нет на свете»), ― в первых числах июня 1803 года поэт, «точно повинуясь порыву, через поля» пешком добирается до монастыря в Мурхардте, где в то время находится Шеллинг: они с женой Каролиной навещают там отца философа, местного прелата. Шеллинг знал Гёльдерлина еще с тех пор, когда они оба изучали богословие в Тюбингенском университете, и письмо, которое он несколько дней спустя направил Гегелю, считается одним из самых ярких доказательств того, что поэт уже тогда погрузился в безумие.

Самое печальное зрелище, что мне довелось лицезреть во время пребывания в тех краях, – это Гёльдерлин. Вследствие путешествия во Францию, куда он отправился по совету профессора Стролина, имея совершенно ложные представления о том, что его там ожидает, и откуда сразу же вернулся, поскольку его, кажется, попросили отчасти о том, чего он не мог исполнить, отчасти – о том, что никак не совместимо с его душевным устройством; словом, вследствие этого рокового путешествия его рассудок как будто окончательно расшатался [zerrüttet – этот глагол будут часто использовать, чтобы описать состояние поэта], и, несмотря на некоторые занятия, как, например, переводы с греческого, в остальное время он пребывает в полном отсутствии духа [in einer volkommenen Geistesabwesenheit – термин «отсутствие», Abwesenheit, также будут применять для определения гёльдерлиновского безумия]. Меня потрясло то, как он выглядит: он настолько не заботится о своем внешнем виде, что вызывает отвращение, и, поскольку его речи отнюдь не навевают мысли о сумасшествии, он в полной мере напустил на себя (angenommen) внешнюю манеру поведения (die äusseren Manieren), свойственную людям в этом состоянии. Здесь у него нет ни малейшей надежды на выздоровление. Я думал попросить тебя позаботиться о нем, если он приедет в Йену, а он собирался это сделать.

Германист Пьер Берто, один из главных участников французского Cопротивления, посвятил Гёльдерлину особенно прозорливые исследования: он отмечал, что свидетельство Шеллинга действительно весьма оригинально и не лишено противоречий. Поэт пребывает в состоянии полного отсутствия духа, и, несмотря на это, ему удается переводить с греческого (как будто переводы Софокла не требуют выдающихся умственных способностей); к тому же, поскольку речи друга вполне себе разумны, Шеллинг может утверждать исключительно то, что Гёльдерлин «напустил на себя внешнюю манеру поведения» безумца – следовательно, он безумец.

Те же противоречия встречаются в письме, которое Шеллинг адресовал Густаву Швабу через сорок лет после этих событий, когда Гёльдерлин уже четыре года как умер. Он вспоминает, как повидался с другом в Мурхардте:

Это была печальная встреча, ведь я сразу уверился, что этот тонко настроенный инструмент безнадежно сломан. Когда я подкидывал ему какую-то идею, его первый ответ всегда звучал верно и уместно, но в его дальнейших словах смысл совершенно терялся. Однако на его примере я осознал, насколько велика сила врожденной, истинной милости. Я провел с ним тридцать шесть часов, и за это время он не сказал ничего неподобающего, ничего, что бы противоречило его предыдущему облику – благородному и непогрешимому. Мы попрощались на дороге в Зульцбах и, мне кажется, сделали это с горечью. С тех пор я больше не виделся с ним.

И снова ничто не позволяет понять, почему же этот тонко настроенный инструмент безнадежно сломан. Очевидно, в словах и внешнем облике Гёльдерлина сквозило нечто, чего его друг не мог уловить, пусть он и разделял с Шеллингом любовь к философии до такой степени, что историки временами сомневаются, кому из них принадлежат тексты, дошедшие до нас без указания имени автора. Единственное возможное объяснение таково: мысль Гёльдерлина в те годы настолько сильно отдалилась от идей его приятеля, что он предпочел просто-напросто не принимать ее.

В письмах, которые мать поэта отправляла Синклеру, также обнаруживается аналогичная двойственность, как будто его безумие нужно доказать любым способом, даже когда факты, по всей видимости, опровергают это. Синклер должен был отдавать себе отчет, что подобное поведение родительницы могло нанести Гёльдерлину вред, и, поскольку он не разглядел у своего друга подлинных признаков «смятения духа» (Geistesverwirrung), он 17 июня 1803 года написал ей, что, вероятно, ее сыну мучительно понимать, что другие считают, будто он помешался рассудком: «Он слишком чувствительный человек, чтобы не суметь прочесть в глубинах чужой души даже самое потаенное суждение о самом себе». После того как издатель Вильманс согласился опубликовать переводы Софокла, над которыми Гёльдерлин усердно работал несколько месяцев, Синклер попросил его мать отпустить его в Хомбург, где его ждал друг, «который знает его и его обстоятельства, от которого ему нечего скрывать». Женщина ответила ему, что ее сын, а она постоянно называет его «несчастливцем» (der l[iebe] unglückliche – «мой дорогой несчастливец»), не сможет путешествовать в одиночку и, «ввиду его удручающего душевного состояния», он будет друзьям только в тягость. Его самочувствие действительно «особо не улучшилось… но и не ухудшилось». Признаком безумия в глазах матери становится то, что поэт неустанно работает над своими произведениями: «Я надеялась, что, когда этому несчастливцу больше не придется так тяжко трудиться, как в прошлом году – даже наши молитвы оказались бессильны отвадить его от чрезмерного усердия, – его душевное здоровье окрепнет». В следующем письме она упоминает: «К сожалению, его самочувствие не улучшилось, хотя, – почти с досадой признается она затем, – кое-что изменилось, поскольку горячность, то и дело обуревавшая его, слава богу, почти совсем сошла на нет». Когда в 1804 году Синклеру удается получить для Гёльдерина от ландграфа должность библиотекаря, которую друг с радостью принимает, мать протестует и говорит, что «он пока что не сможет занять это место, ведь оно, по моему скромному мнению, требует определенного душевного порядка, а способности моего дорогого и несчастного сына к здравомыслию, увы, уже очень слабы… Возможно, этот несчастливец, на радостях от присутствия Вашей глубокоуважаемой персоны и ввиду почтения, которое вы ему выказываете, прибегнул ко всем своим умственным ресурсам, а потому вы не до конца осознаете, насколько его разум помутился». Кажется, ее волнение улеглось, только когда спустя два года ей удалось пристроить сына в клинику «медика и профессора» фон Аутенрита в Штутгарте, а затем – до конца дней поселить его в доме плотника Циммера, где она ни разу не навестит его. Поэтому совсем не удивительно, что, если верить свидетельству самого Циммера, Гёльдерлин не выносил своих родственников (Hölderlin kan aber seine Verwandten nicht ausstehen).

Вопрос не в том, чтобы убедиться, сошел ли Гёльдерлин с ума или нет. И даже не в том, считал ли он себя безумцем. Важнее всего – хотел ли он им быть, или скорее – стало ли для него безумие в определенный момент чем-то вроде потребности, чем-то, от чего он не мог отказаться, при этом не проявив малодушия, ведь он, «подобно древнему Танталу, <…> получил от богов больше, чем мог вынести». О Свифте и Гоголе говорили, что они изо всех сил пытались сойти с ума и в конце концов им это удалось. Гёльдерлин не стремился к безумию, ему пришлось принять его, но, как заметил Берто, его восприятие этого состояния не имело ничего общего с нашим представлением о душевной болезни. Для него это было некое пространство, где можно или следует жить. Поэтому, когда ему нужно перевести в «Аяксе» Софокла фразу «theiai maniai xynaulos», что дословно означает «живущий с божественным безумием», он передает ее смысл так: «sein Haus ist göttliche Wahnsinn» – «его дом – божественное безумие».

В апреле 1804 года издатель Вильманс выпускает переводы пьес Софокла «Эдип» и «Антигона»: их сопровождают два длинных комментария, в которых кратко изложены воззрения Гёльдерлина в их окончательном виде. Это последняя публикация поэта[8]; и, несмотря на огорчившие автора опечатки, без нее невозможно понять, что он подразумевал, когда рассуждал о вольном обращении с собственным и противопоставлял отечественному (национальному) чуждое, посредством которого переосмыслял взаимоотношения с греческими образцами. В письме, отправленном издателю в сентябре 1803 года, он так излагает суть своей задумки:

Я надеюсь дать представление о греческом искусстве, которое чуждо нам ввиду национальных условностей и упущений, с которыми это искусство всегда мирилось, и сделать это настолько живо, насколько я смогу подчеркнуть в нем то восточное (das Orientalische), что оно всегда отрицало, исправить допущенные им художественные оплошности – там, где они проявятся.

Особенно стоит отметить, что Гёльдерлин решил проиллюстрировать эту проблемную область на примере своих переводов, которые много лет спустя Вальтер Беньямин[9] будет определять как «прообраз их [трагедий Софокла] формы» и угадает в них «исконную опасность для всякого перевода: ворота столь расширившегося и управляемого языка могут захлопнуться и запереть переводчика в молчании». Ничуть не менее важно то, как восприняла их культура того времени; об их рецепции весьма красноречиво свидетельствует письмо Иоганна Генриха Фосса, написанное в октябре 1804 года: «Что скажешь о гёльдерлиновском Софокле? Однажды вечером несколько дней тому назад я встречался с Шиллером и Гёте и повеселил их этими переводами. Почитай хотя бы четвертый стасим хора в “Антигоне” – ты бы видел, как смеялся Шиллер!» Так же безжалостно высказался и Шеллинг в письме Гёте в июле того же года: «Он [Гёльдерлин] чувствует себя лучше, чем в прошлом году, но по-прежнему явно пребывает в умственном расстройстве (Zerrüttung). Его переводы Софокла отражают поврежденное состояние его рассудка». Хотя поверхностность этих суждений, как и глупые насмешки Шиллера и Гёте, сложно извинить, они всё же самым явственным образом показывают, насколько замысел Гёльдерлина несоизмерим с культурой того времени. То, что он попытался помыслить – перевод как калька, одновременно исправляющая оригинал, – было настолько невероятно, что воспринять это могли исключительно как проявление слабоумия и ментального расстройства. Когда в 1797 году Гёте прочитал стихотворения «К Эфиру»[10] и «Странник», он не засмеялся, но счел эти тексты «не в полной мере неудачными (nicht ganz ungünstig)» и посоветовал молодому поэту «писать небольшие стихотворные произведения, а также посвятить себя какому-нибудь занимательному с человеческой точки зрения предмету».

Рис. 5. Фронтиспис «Трагедий» Софокла в переводе Гёльдерлина, 1804 г.

Переводя Софокла, равно как и Пиндара примерно в это же время, Гёльдерлин не стремится – с точки зрения того, что тогда понималось и до сих пор в целом понимается под переводом, – найти смысловой аналог выражению на иностранном языке в языке родном, он скорее ставит себе целью, как это верно подмечено, достичь некоего «мимезиса» или даже «мимически» воспроизвести форму оригинала[11]. Следуя модели, которую считал сумасбродной уже Цицерон, Гёльдерлин не просто переводит «слово в слово», verbum pro verbo, но и принуждает немецкий синтаксис точь-в-точь соответствовать синтаксическому строю греческого языка. Он настолько упорно придерживается этого буквализма, что не гнушается выдумывать неологизмы, совпадающие по структуре со словами в изначальном тексте (греческое siderocharmes, словарное значение которого – «воинственный», переводчик передает, обращаясь к этимологической форме: eisenerfreuten – дословно «железнорадные»). Результат неизменной приверженности этому «чрезмерно дословному»[12] подходу таков: перевод зачастую настолько сильно отдаляется от заложенного в оригинале смысла, что это дало повод неосторожно обмолвиться о самых настоящих ошибках, возникших по причине «весьма ограниченных познаний в области греческого языка» или «скудности учебных материалов»[13]. Не удивительно, что даже такой весьма благорасположенный читатель, как Шваб, мог заявить: такой «совершенно буквальный» перевод невозможно понять без оригинала.

Начиная с диссертации Норберта фон Хеллинграта о «Переложениях Пиндара» (1910 г.) мнение о гёльдерлиновских переводах с греческого постепенно начинает меняться. Проводя на примере греческой риторики различие между двумя способами гармонично соотнести отдельные слова внутри смыслового контекста фразы, Хеллинграт противопоставляет «гладкую связь» (glatte Fügung), при которой языковые единицы жестко подчинены синтаксическому окружению, связи «жесткой» (harte Fügung), которую применяет Гёльдерлин, – при таком подходе каждое слово стремится обособиться и становится практически независимым от предложения, поэтому общий его смысл предполагает множество прочтений, а у читателя создается впечатление, будто перед ним «непривычный и чуждый язык»[14]. Вальтер Беньямин подхватывает гипотезу Хеллинграта в своем эссе «Задача переводчика» и различает два типа переводов: тот, что направлен исключительно на воспроизведение смысла, и тот, в котором «смысл затрагивает его [язык] лишь как звуки эоловой арфы в дуновении ветра»[15], поскольку, как происходит и в текстах Гёльдерлина, переводчик стремится передать непередаваемое. С тех пор по стопам Беньямина пошли и другие исследователи, и они склоняются к тому, чтобы опровергнуть сложившееся предвзятое мнение о гёльдерлиновских переводах, увидеть в них настоящую систему поэтических воззрений. Таких работ становится все больше, и эта тенденция привела к тому, что предпочтение стали отдавать именно «остраняющей» (foreignizing), а не «одомашнивающей» модели перевода (domesticating), в рамках которой переводчик ставит себе задачу остаться невидимкой[16]. То, что современники Гёльдерлина считали ошибками, в наши дни кажется скорее «творческими погрешностями» (schöpferische Irrtümer[17]) или же следствием «созидающей воли художника» (künsterlische Gestaltungswille[18]).

Однако невозможно понять, в чем именно подлинное своеобразие этих переводов и их подражание форме оригинала, если сначала не определить, какую цель они преследовали. Как замечает Вольфганг Биндер[19], Гёльдерлин никоим образом не намеревался обогатить уже имеющийся литературный репертуар переводов на немецкий: он ставил перед собой одновременно личную и историко-философскую задачу. Для него она состояла ни много ни мало в том, чтобы как можно сильнее подтолкнуть греческое стихосложение к немецкому (или гесперийскому, как он назовет его в «Примечаниях к Софоклу»), чтобы таким образом выразить его естество и одновременно «исправить» его огрехи.

Здесь стоит обратить внимание на то, как ясно поэт выразился в письме Бёлендорфу: он выдвинул утверждение, согласно которому сложнее всего вольно обращаться со свойственным тому или иному народу, и из этого следует, что греки, для которых божественный огонь и страсть – характерная национальная составляющая, а следовательно, и их слабое место, лучше всего покажут себя в том, что им чуждо, то есть в ясности высказывания (Гёльдерлин еще называет ее «сдержанностью Юноны»). Последователям же Гесперид[20] присущи умеренность и четкость в выражении мыслей, и они лучше всего сладят с небесным пламенем и пылкостью, которые не в их природе, а в прозрачности излагаемого, напротив, будут слабы и неловки. Поэтому двойной процесс перевода с греческого так сложен: с одной стороны, греки, отказавшись от присущего им свойства, дабы в высшей степени овладеть даром изложения, возвращаются к своему национальному качеству, божественному огню, который также есть их слабость, благодаря тому, что столкновение с восточной составляющей придает их главному свойству выразительность; с другой – симметрично двигаясь в другую сторону, немцы, превзойдя всех в страсти и пламени, которые им чужды, при соотнесении с греческой моделью, чью ошибочность они вместе с тем исправляют, возвращаются к чистоте выражения, хотя она также их слабость.

Именно в свете этой трудной и двойственной задачи чрезмерная приверженность букве оригинала и непрозрачность, отличающие переводы Гёльдерлина, обретают свое истинное значение: сдержанность Юноны, которую постиг греческий поэт, становится чем-то непрозрачным, недоступным прочтению в той же мере, в которой его немецкий переводчик видит, как свойственная ему самому ясность изложения поддается чужеродному влиянию пылкости и необходимости исправить ее – и одновременно отсылает к слабому и скудному «отеческому» элементу. Следовательно, вольное обращение с собственным имеет два направления: в нем национальное и чуждое, то, что достается даром, и предстающая перед поэтом инаковость, сливаются в несогласный аккорд, и только тот, кто, переводя, оказывается между двумя полюсами напряжения и рискует собственным языком, действительно способен справиться с этой миссией. Поэтому перевод – это не такой же словотворческий процесс, как и все прочие: это исключительное поэтическое пространство, внутри которого происходит то самое свободное обращение с национальным, что оказывается сложнее всего как для поэта, так и для любого народа.

Теперь становится понятно, что подобный вызов не мог принять тот, кто сохранил неизменными принятые в ту эпоху представления о разумности. Как догадывался Беньямин, в этом сложном процессе, разрывающемся между двумя противоположными полюсами языка, «смысл попадает из одной пропасти в другую, пока не возникает опасность, что он вовсе потеряется в бездонных глубинах языка»[21]. Речь здесь идет, впрочем, не о слабоумии и безумстве, а о столь безграничной преданности своему ремеслу, что Гёльдерлин без колебаний жертвует совершенством художественной формы в угоду разрушительной, раздробленной и в конце концов непостижимой стихотворной манере. После переводов Софокла он будет решать эту парадоксальную задачу двумя следующими способами: в первый раз он выберет самую возвышенную форму греческой поэзии – гимн и, как красноречиво доказывает Гомбургская тетрадь, методично сломает и исказит ее посредством паратаксиса и доведенной до крайности «жесткой связи»; во второй – в случае с четверостишиями времен жизни в башне – он, напротив, обратится к самой наивной и кроткой форме в национальной поэтической традиции и будет однообразно и монотонно воспроизводить ее простую ритмическую структуру.

Философия рождается в ту секунду, когда отдельно взятые личности осознают, что больше не могут ощущать себя частью некоего народа; поскольку народа, к которому поэты, как они сами считали, могут обращаться, больше не существует или он стал для них чем-то чуждым или враждебным. Философия – в первую очередь – это изгнание человека из среды себе подобных, ощущение себя чужестранцем в городе, где этому человеку довелось жить и где он, несмотря ни на что, продолжает обитать, упорно кляня отсутствующий народ. Этот парадокс, описывающий положение философа в обществе, выражен в личности Сократа: он стал настолько чуждым своему народу, что тот приговорил его к смерти; однако, приняв этот вердикт, он снова примкнул к согражданам – уже как тот, кого они безвозвратно изгнали из своих рядов.

Начиная с определенного времени – незадолго до эпохи модерности[22] – поэты тоже осознают, что не могут больше обращаться к народу; они понимают, что говорят с тем, кого больше не существует, или же, если народ все же существует, он не желает их слушать. Гёльдерлин – тот, в ком эти противоречия детонируют; тогда поэту приходится соотнести себя с фигурой философа – или же, как говорит он сам в письме Нойферу, искать убежища в лечебнице философии. Тогда он понимает, что его общность с народом, то, что он называл «национальным», и есть его упущение, его слабое место, и в этом отношении он никогда не сможет достигнуть поэтических высот. Отсюда возникает разрыв со стихотворной формой, дробление гимна через паратаксис или штампованные повторы в поздних текстах из башни; отсюда безусловное принятие диагноза («безумец»), который приписали ему соотечественники. И все же он продолжает писать до последнего, одержимо ищет в ночи «немецкую песнь».

Теоретические выкладки по поводу вольного обращения с собственным – вовсе не плод изощренной мысли: если присмотреться, они связаны с конкретными вопросами, злободневность которых особенно очевидна в наши дни. Речь идет о двух категориях, помогающих понять не только историческое развитие каждой отдельной личности, но и любой культуры. Как прозорливо заметил Джанни Каркия[23], Гёльдерлин переносит проблему трагедии из области поэтики в область истории философии. Он называет национальным и чуждым два противоположных стремления, действующих в западном мире: первое заставляет обнаружить себя в собственном, а второе – подталкивает к тому, чтобы отстраниться, выйти вовне. Само собой разумеется, что эти два элемента, примерами которых поэт выбирает Германию и Грецию, сравнивая их, – на самом деле неотъемлемая часть каждой отдельной личности и культуры: как выражается сам Гёльдерлин – каждой нации. В этом отношении более чем очевидно, что с Западом случилось следующее: его культура своим непомерным успехом в эпоху модерности обязана тому, что готова почти безоговорочно отказаться от присущих ей с рождения особенностей (религиозных и духовных традиций), дабы обрести первенство в другой области (экономике и технологиях), которую можно назвать для нее чуждой и в рамках которой, с другой стороны, если следовать изложенной ранее логике, ей с самого начала суждено было достигнуть совершенства. В подобных обстоятельствах вполне естественно возникают противоположные настроения, попытки каким-то образом вернуть себе врожденные свойства, то есть «перевести» чуждое в наиболее близкие национальной традиции понятия; впрочем, существует столь же сильный риск, что эти усилия погрязнут в трудностях и противоречиях, из которых не смогут выпутаться – так, по мнению Гёльдерлина, случается с поэтами. И правда, нет ничего сложнее вольного обращения с собственным. Так или иначе, Гёльдерлин попробовал испытать на себе – в жизни и в поэзии – противоречие, вызванное этими двумя основополагающими устремлениями, а также попытался примирить их, какую бы цену ему ни пришлось за это заплатить.

Его душевное состояние в описанный период не повлияло на способность ясно мыслить: это доказывает не только активная и плодотворная работа над поэтическими и философскими сочинениями, но и живой интерес к событиям политической жизни в те годы. Более того – именно по причине вовлечения в политику вопрос о безумии впервые становится достоянием общественности и в итоге принимает форму официального медицинского диагноза 5 апреля 1805 года.

Поскольку у истоков этой причастности к политике стоит дружба с Исааком фон Синклером, будет уместно остановиться на этой во многих отношениях примечательной личности, ведь именно Синклер коренным образом повлиял на жизнь поэта. Он родился в Гомбурге в 1775 году (то есть он на пять лет младше Гёльдерлина) в семье, которая предопределила его будущую политическую карьеру: он служил при ландграфе в небольшом имперском княжестве Гессен-Гомбург. Его отец был гувернером правителя, а молодой Синклер воспитывался вместе с наследными принцами. Он два года изучал право в Тюбингене и впервые встретился с Гёльдерлином в марте 1795 года в Йенском университете, куда перевелся, чтобы посвятить себя философии – в течение зимнего семестра 1794/1795 года он слушал лекции Фихте о наукоучении. В мартовском письме того же года он сообщает одному приятелю о том, что познакомился с магистром Гёльдерлином, «сердечным другом instar omnium[24]»: «Он молод и вместе с тем обходителен; его эрудиция пробуждает во мне стыд и заставляет меня изо всех сил подражать ему; и с этим лучезарным и очаровательным человеком я рассчитываю провести следующее лето – в уединенном доме с садом. Я многого ожидаю от этого уединения и от своего друга. Я думал предложить ему место наставника для принцев и хотел бы, чего бы то ни стоило, в будущем быть с ним рядом»[25]. Общность мысли, связывающая двух друзей во время учебы в Йене, прослеживается в «Философских размышлениях» Синклера, которые будут опубликованы лишь в 1971 году; читать их стоит одновременно с эссе «Суждение и бытие» – его Гёльдерлин пишет в первые месяцы 1795 года на форзаце, вырванном из книги: по мнению Фридриха Бейснера, это могло быть «Наукоучение» Фихте, чью доктрину он в своем сочинении основательно ставит под вопрос.

Гёльдерлин начинает с того, что резко критикует фихтевское «абсолютное Я», в котором субъект и объект определяют себя через самосознание. По сути, Фихте закладывает в основу всего «первоначальное разделение» (die ursprüngliche Trennung), посредством которого субъект и объект «внутренне объединены интеллектуальным созерцанием», отделяются друг от друга и становятся возможны. Но поскольку в понятии «перводеления» (Ur-teilung) заложены двухсторонние отношения, внутри которых объект и субъект взаимно связаны, это ведет к «необходимой предпосылке целого, частями которого являются объект и субъект». Фихтевское «Я есть Я» – «самый подходящий пример этого перводеления в качестве теоретического суждения»[26], и именно его Гёльдерлин стремится оспорить. Представление о бытии, которое он противопоставляет концепции Я у Фихте, предполагает, напротив, союз субъекта и объекта, чье разделение невозможно. «Там, где субъект и объект соединены совершенно, а не частично, то есть соединены так, что никакое разделение их невозможно, без того чтобы не пострадало существо того, что должно быть разъединено, там и только там может идти речь просто о бытии, как мы это имеем в случае с интеллектуальным созерцанием»[27].

Это просто бытие не стоит путать с тождеством Я у Фихте: «Когда я говорю “Я есть Я”, субъект (Я) и объект (Я) соединены не так, что их разделение невозможно, без того чтобы не пострадало существо того, что должно быть разъединено; напротив, Я только и возможно через это отделение Я от Я». В этом месте Гёльдерлин приводит еще один предмет своей критики – самосознание (Selbstbewusstsein): «Как могу я сказать “Я” без самосознания? Но как возможно самосознание? Только так, что я себя противопоставляю себе самому, отделяю себя от себя самого, но, невзирая на это отделение, опознаю себя в противопоставлении как то же самое». Поскольку тождество, лежащее в основе «Наукоучения», не предполагает подлинного единения субъекта и объекта, эссе заканчивается следующим безапелляционным заявлением: «Тождество ≠ абсолютному бытию»[28].

«Философские рассуждения» Синклера настолько созвучны мыслям его друга, что можно подумать, будто в них отражаются и обсуждаются вопросы, занимавшие их обоих. Разделение, с которым Гёльдерлин соотносил состояние фихтевского Я, здесь называется рассуждением. «Что происходит, что заложено в рефлексии? Происходит разделение, единство устанавливается так долженствование… разделять – значит на самом деле рефлексировать и устанавливать. Я – не субстанция, оно существует только в рефлексии»[29]. Здесь содержится явная критика Фихте и, по сути, любого идеализма: «В наукоучении я могу представить деяния своего духа только так, как они представляются в рассуждении». Рассуждение и правда совпадает с формой любого знания и любой науки, поэтому критика его предполагает критику знания: «Задача знания (Wissen) выходит за пределы формы знания. Пределы знания лежат там же, где и пределы самосознания Я, и только посредством Я знание возможно. Форма любого знания – это рефлексия. Я могу испытать то, что лежит за пределами рефлексии, лишь посредством отказа от своего знания, поскольку показываю, что вина в том лежит на моем знании, что я не могу знать и отдаляю от себя форму знания. Это непреложная задача: объединить Бога (активное начало), Я и материю (пассивное начало) таким образом, чтобы предположить нечто вне идеального творения»[30].

Неразделимому бытию из гёльдерлиновского эссе соответствует то, что Синклер называет «мир» (Friede) или же athesis, отсутствием позиции: «В начале было согласие, athesis. Затем возникло рассуждение, и из него проистекло гармоничное слияние односторонних точек зрения, пока еще не разделенных в практическом отношении». Если рассуждение пытается познать это не-место, оно перерождается в Я: «Как только мы хотим познать theos (единицу вне позиции, суть), то превращаем ее в Я (абсолютное Я у Фихте). Покуда мы размышляем о ее высшей сути и устанавливаем ее, мы отделяем ее и после этого разделения снова придаем ей свойство неразделимости посредством воссоединения, поэтому бытие разделения в некотором смысле становится предпосылкой, то есть неидеальной концепцией»[31].

Синклер прибегает здесь к образу, который он, вероятно, позаимствовал у Гёльдерлина: в своем эссе «О развитии поэтического духа» (в рукописи оно не озаглавлено никак, этим же названием мы обязаны Францу Цинкернагелю), написанном, предположительно, осенью 1799 года, поэт пишет о «трансцендентальном ощущении» (transzendental Empfindung[32]), а его друг при помощи игры слов обозначает это понятие как aeisthesis[33], то есть «бесконечная чувственность»: начало, которое преодолевает противопоставление между тезисом и антитезисом, позицией и ее отсутствием.

Уже из этого краткого изложения становится ясно, что то, о чем пытаются рассуждать Гёльдерлин и Синклер, – ни много ни мало альтернативное направление, отличающееся от того, которое Фихте открыл для философии идеализма; и совсем не удивительно поэтому, что Шеллинг и Гегель не могли поступить иначе, кроме как держаться на расстоянии от духовного пути, исповедуемого их товарищем по университету. В своих последующих сочинениях поэт доверит уже не знанию, а поэзии задачу ухватить это бытие вне позиции, неизбежно ускользающее от рассуждения. Как он сам весьма безапелляционно утверждает в эссе о развитии поэтического духа, поэтическое Я может с достоинством решить эту задачу и постичь «навечно единое и живое начало», в то время как рассуждение способно уловить его только как ничто, исключительно при условии, что оно сумеет познать самого себя. «Это гипербола всех гипербол, самая трудная и наивысшая задача поэтического сознания (если кому-либо удастся однажды разрешить ее, пройдя таким путем) – ухватить изначальное поэтическое единство, поэтическое Я; посредством этого стремления сознание поэта упразднит и вместе с тем сохранит (aufhöbe) индивидуальность этого Я и его чистый объект: единое и живое начала, их гармоничное и активное сосуществование»[34].

Именно эту гиперболу всех гипербол в период с 1800 по 1805 год Гёльдерлин и попытается претворить в жизнь.

В этом отношении следует обратить особенное внимание на одну деталь в письме, адресованном Бёлендорфу. Гёльдерлин рассказывает другу о своей драме и о том, насколько в ней он как автор близко подошел к «западному» компоненту. Он пишет следующее: «Эта драма (“Фернандо”) целиком и полностью подлинная современная трагедия (eine ächte moderne Tragödie)». Замечательно то, что он определяет как современную трагедию драму, в подзаголовке которой недвусмысленно значится Eine dramatische Idylle: с технической точки зрения это идиллия, антитрагедийный жанр поэзии. Так, Гегель в своих «Лекциях по эстетике» замечает, что идиллия «отвлекается от всех более глубоких и всеобщих интересов духовной и нравственной жизни и изображает человека в его невинности»[35], то есть это полная противоположность трагедии, в центре которой философ ставит неразрешимый конфликт между виной и невинностью. Гегель весьма высокомерно высказывается об этом жанре, где, прямо как в мифе о золотом веке, природа, кажется, без чрезмерных усилий удовлетворяет любые желания человека[36], а об авторах, пишущих в нем, говорит, что «скучнее всех Гесснер, так что теперь его, наверное, никто более не читает»[37]. Однако в те годы идиллия все еще занимает значительное место среди прочих литературных жанров: даже Гёте позволил себе обозначить «Германа и Доротею» как «мещанскую идиллию» (bürgerliche Idylle) и без всякого снисхождения именует ее своей идиллическо-эпической поэмой (mein idyllisch-episches Gedicht). Точно так же Шлегель в «Атенейских фрагментах» называет такие произведения абсолютным тождеством идеального и реального[38]. Однако в полной мере особый статус этого жанра становится очевидным в эссе Шиллера «О наивной и сентиментальной поэзии», где ему отведен целый раздел. Автор определяет его как поэтическую форму, внутри которой «все противоречие между действительностью и идеалом <…> полностью преодолено», и вся борьба «внутри отдельного человека и всего общества» также полностью завершена[39]. Поскольку идиллия изображает личность «в состоянии невинности, то есть в состоянии гармонии и мира с самим собой и с внешней средою»[40], Шиллер ставит ее рядом с комедией, в которой человек стремится «быть всегда ясным, всегда спокойно взирать на окружающее и на себя самого». В письме Гумбольдту от 30 ноября 1795 года он, исходя из этого, пишет, что если идиллия невозможна, то «самым высоким поэтическим жанром будет считаться комедия»[41].

Тогда почему Гёльдерлин называет современную трагедию идиллией, формой не только противоположной трагическому, но и вплотную подошедшей к комедии?

Это радикальное развитие мысли поэта совпадает с направлением его рассуждений, которыми сопровождаются три редакции трагедии «Смерть Эмпедокла», созданные в период с весны 1798 по начало 1800 года. Как отмечают исследователи, Гёльдерлин раз за разом прерывает работу над текущим текстом, чтобы приняться за новый, кардинально отличающийся от предыдущего. Этот мучительный процесс идет параллельно с постепенным разрушением самого понятия трагического, и в конце концов произведение превращается в «незаконченный бюст», или тело без рук и ног[42]. В этом контексте основополагающее значение приобретает длинная заметка под названием «Пояснение к Эмпедоклу»: в ней типичное для трагедии разрешение конфликта посредством смерти героя в итоге оказывается неприемлемым и обманчивым. Трагическое здесь определяется через противостояние органического, ограниченной и осознанной индивидуальности, символизирующей искусство, и аоргического, то есть безграничной и непостижимой природы. По мере развития действия в трагедии каждый из двух элементов перетекает в собственную противоположность, а то, что распалось, вновь обретает свою органическую целостность. Тот миг, когда трагическое чувство достигает своей наивысшей точки, впрочем, совпадает со смертью героя: «В центре всего (in der Mitte) стоит борьба и смерть личности, та секунда, когда органическое отказывается от ориентации на Я, от своей частной жизни, которая ранее была доведена до крайности, а аоргическое отказывается от универсальности, но не так, как изначально, не в идеальном смешении, а в крайне жестокой и подлинной борьбе (Kampf)»[43].

В результате этой схватки, где противоречивые начала перетекают одно в другое, происходит их единение: «Крайняя степень вражды на самом деле выливается в окончательное примирение»[44]. Однако стоит заметить, что сразу после этого примирения оно объявляется обманчивым (scheinbar) – и, более того, лживым. Поскольку оно возникло в результате конфликта, каждый из двух элементов снова доводит свои устремления до крайности, «таким образом, миг их единения кажется все более эфемерным, подобно призраку (Trugbild)… и радостная ложь (der glückliche Betrug) примирения рассеивается»[45]. Если в этом смысле Эмпедокл – искупительная жертва (Opfer) своего времени, мир, воцаряющийся благодаря его смерти, иллюзорен, и эта иллюзорность принимает такую же форму, как и все подлинно трагическое:

Следовательно, Эмпедокл должен был пасть жертвой своего времени, и вопросы, поставленные его жизненной судьбой, решались в его образе только для видимости. Их разрешение неизбежно стало временным и обманчивым, как происходит примерно со всеми трагическими персонажами: их нравы и проявления представляют собой лишь попытки решить вопросы судьбы, и от всех них в итоге отказываются, поскольку они не универсально применимы… в результате тот, кто, на первый взгляд, полностью определяет свою судьбу, одновременно становится в высшей степени жертвой, в первую очередь ввиду собственной тленности (Vergänglichkeit) и ввиду того, что упорствует в этих стремлениях[46].

Гёльдерлин забрасывает и эту последнюю редакцию «Эмпедокла», поскольку осознает, что смерть искупительной жертвы не дает ничего, кроме исключительно обманчивого примирения, и что «современная трагедия» возможна лишь при условии, что автор откажется от самой идеи жертвенной смерти. В этом свете обескураживающие высказывания из письма Бёлендорфу, в которых слышатся почти комические нотки, выглядят уже более понятными: «Именно в этом для нас и состоит Трагическое: в том, что мы покидаем мир живых в полнейшем молчании, уложенные в какой-то ящик, а не пожираемые пламенем, посредством чего мы расплачиваемся за тот огонь, который не смогли обуздать».

Так или иначе, определяющее значение в современной трагедии, или, точнее, в антиподе этого жанра, имеет исчезновение искупительной жертвы. В одном особенно насыщенном смыслами абзаце из «Примечаний к Антигоне» Гёльдерлин различает два подхода к статусу трагического слова – греческий и немецкий. Если любое трагическое представление держится на «деятельном» слове (in dem faktischen Worte), у греков оно действует опосредованно (mittelbarer faktisch wird), потому что затрагивает физическое тело и «то тело, которое захвачено словом, убивает по-настоящему» (wircklich tötet[47]). У немцев же слову не нужно убивать по-настоящему, ведь оно воздействует непосредственно и «захватывает скорее духовное тело». Следующий пассаж объясняет суть этого противопоставления: в нем проводится различие между двумя свойствами слова, и Гёльдерлин выражает его посредством двух не самых очевидных на первый взгляд эпитетов, но их значение, без сомнения, ясно:

То, что действительно[48] смертельно (das tödlichfaktische), подлинное убийство словом (der wirkliche Mord aus Worten), следует считать скорее свойственной грекам формой искусства, подчиненной его общенациональной форме. Эта форма искусства, как несложно доказать, скорее будет подлинно убивающим словом (tötendfaktisches), нежели подлинно смертельным (tödlichfaktisches), и не окончится убийством или смертью, так как именно в этом и улавливается подлинно трагический дух: он куда больше соответствует действию «Эдипа в Колоне», где слово, вылетающее изо рта вдохновенного героя, ужасно – и оно убивает, впрочем, вовсе не так, как это понимают греки, выражаясь в пластической форме или в состязании, когда слово захватывает тело настолько, что это последнее убивает[49].

Искупительная жертва, основополагающая для греческой трагедии, уходит, поскольку слово обращается к «скорее духовному телу»[50], то есть напрямую воздействует на него как таковое через самое себя – и влияет на само себя без посредства физической смерти. Следовательно, «скорее духовное тело», которое оно захватывает, – это и есть само слово, и, как поясняется еще через несколько предложений, «его следует понять разумом и присвоить себе через жизнь»[51].

В предыдущем абзаце «Примечаний» эта невозможность трагедии принимает вид «возвышенной насмешки», неотличимой от безумия: «Возвышенная насмешка (der erhabene Spott) в той же мере, что и священное безумие (heiliger Wahsinn), – наивысшее проявление человеческого, в большей степени душевное, нежели языковое, и оно превосходит все остальные способы выразить себя…»[52]. Показательно то, что в том отрывке трагедии, где возникает вопрос о переходе от греческого к немецкому (wie es vom griechischen zum hesperischen gehet), безумие представляется высшим проявлением человеческой натуры и вместе с тем определяется как величественная насмешка: здесь трагедия как будто выходит за свои границы, принимает антитрагический оборот, что в некотором роде наводит на мысли о комическом начале.

Гёльдерлин не единожды обращается в своих размышлениях к поэтическим жанрам: в частности, он делает это в эссе «О разнице поэтических жанров» и «Смена тонов» и всегда упоминает эпическую, лирическую и трагическую поэзию, а также стремится не только определить отличительные особенности каждой из этих форм, но и их взаимоотношения. Не следует забывать, что, как отмечает Штайгер, поэтические жанры – не просто собственность литературоведческой дисциплины, они еще и описывают «возможности, заложенные в основе человеческого существования»[53]. Что любопытно – в этих текстах нет ни единого упоминания комедии. Однако в письме Клеменсу Брентано от 20 сентября 1806 года Синклер приводит размышления на тему идиллии, в которых сложно не уловить отголоски его не прекращавшихся бурных дискуссий с Гёльдерлином. Этот жанр, исключительный представитель комического, красноречиво противопоставляется трагедии и романтической поэзии. «Мне кажется, ваш текст, – пишет Синклер об одном стихотворении Брентано, – самая настоящая идиллия, то есть пример наивной комической поэзии (eine naiv comisch sei); он отличается от поэзии романтической, которая, кажется, сильнее трогает душу, и поэт, вовсе не из трусости, переходит к изложению… Возможно, вам не нужно, чтобы, читая ваши стихи, я думал о жанре. Но таков мой склад мысли, я всегда держу в голове философию и поэтому считаю, что следует знать чистые образцы и общие законы идиллии… Мне всегда казалось, что в ней комическое не прямолинейно, то есть она принадлежит к самой высокой и благородной его разновидности. Романтическая же поэзия видится мне исключительно трагической, и даже в наших старых немецких романах, где писатели дальше всего уходят от трагедии, не получается пойти дальше, преодолеть равноценное соотношение трагического и комического»[54]. Не менее четко отложились в памяти Гёльдерлина и строки Шиллера, в которых он сначала противопоставил трагедию и комедию, а после поставил вторую на ступень выше и заметил, что она «идет к более важной цели, и, если бы она ее достигла, всякая трагедия стала бы излишней и невозможной» (sie würde… alle Tragödie überflüssig und unmöglich machen[55]).

Куда сложнее объяснить то, что, на первый взгляд, Гёльдерлин никак не высказывается о комическом. Как будто он, пусть и осознав невозможность трагедии, смог разглядеть то, что лежит за ней, только впав в безумие, а его душевное расстройство должно было принять на себя особенности и свойства комедии, или же «возвышенной насмешки». Отсюда и возникает чрезмерная учтивость, с которой он принимает посетителей и держит их на расстоянии: «Ваше Величество, ваше высокопреосвященство, господин барон, oui monsieur…»[56], отсюда же – бессмысленные слова, сказанные забавы ради, с целью удивить визитеров: «Паллакш, паллакш, вари, вари»[57], отсюда – тончайшая ирония, с какой он отвечает человеку, попросившему его написать стихотворение: «Мне стоит сочинить что-то о Греции, о весне или о духе времени?» – или же тому, кому он читает страницу из «Гипериона», а потом вдруг внезапно восклицает: «Смотрите, уважаемый, запятая!»[58] Как следствие, последние однообразные четверостишия, которые поэт подписывал псевдонимом Скарданелли, можно воспринимать как идиллии – в том значении, в каком употреблял этот термин Синклер, и они, безусловно, принадлежат к самой высокой и благородной разновидности комического.

После учебы в Йене и двух лет (с 1796 по 1798 год), проведенных в качестве гувернера в доме Гонтардов во Франкфурте, Гёльдерлин часто ищет прибежище в Гомбурге и по-прежнему тесно и счастливо дружит с Синклером. «Ваш дорогой сын, – пишет тот 6 августа 1804 года матери поэта, – чувствует себя замечательно, он спокоен, и не только я, но помимо меня еще шесть или восемь человек из тех, кто успел познакомиться с ним, уверены: то, что кажется смятением рассудка[59] (Gemüths Verwirrung), вовсе им не является, это скорее манера поведения, которую он напустил на себя по тщательно скрываемым причинам (aus wohl überdachten Grunden angenommene Äusserungs Art); и эти люди очень рады, что могут разделить его общество… Он живет в доме одного часовщика-француза по фамилии Каламе, как раз в том районе, где хотел поселиться». Как и Шеллинг в своем свидетельстве, Синклер называет кажущуюся эксцентричность Гёльдерлина манерой, которую тот «напустил на себя», а вовсе не безумием. Во всех случаях неизменно отмечается противоречие между внешностью, поведением поэта и тем, что он выказывал на словах. Один из друзей Синклера, Иоганн Исаак Гернинг 28 июня 1804 года записал в своем дневнике следующее: «Синклер привел ко мне Гёльдерлина: он теперь работает библиотекарем, однако этот несчастный вечно погружен в меланхолию, quantum mutatus ab illo[60]». Дальше в записях значится: «Сегодня на обед пришли Синклер и Гёльдерлин. Последний хвалил мое “Столетие”[61] [поэтическое сочинение, посвященное XVIII веку] и сказал, что, в отличие от меня, Рамлер преподнес ту же тему чересчур в лирическом, даже устаревшем ключе… Я правда рад, что смог встретить здесь смыслящего в лирике человека». Впрочем, мать поэта с удивительным упорством отвечает его приятелю, что письмо, которое она получила от сына после долгого молчания, отнюдь не успокоило ее, а даже, наоборот, заставило волноваться, что его прискорбное состояние только ухудшилось.

Именно в это время в жизнь Гёльдерлина внезапно врываются политические потрясения, которые кардинально меняют ее течение. Синклер, исполнявший в качестве правительственного советника важные дипломатические поручения от имени ландграфа, связался с молодым авантюристом, называвшим себя Александром Бланкенштейном: этот юноша предложил ему поучаствовать в некой лотерее с целью разрешить финансовые неурядицы княжества. Вместе с Бланкенштейном Синклер несколько раз встречался в июне 1804 года (при этом, возможно, присутствовал и Гёльдерлин) с бургомистром Бацем из Людвигсбурга и их общим другом Лео фон Зенкендорфом: оба они увлекались либертарианскими[62] идеями Французской революции. Мы можем только воображать, каково было содержание этих дискуссий, но, видя то, как победы Наполеона расшатывают неустойчивую конструкцию, которую представляли собой небольшие немецкие конфедерации, Синклер и его друзья, безусловно, рассудили, что единственный способ противостоять захватнической политике – провести в этих краях демократические преобразования. Вот что мы знаем точно: когда Синклер осознал, что Бланкенштейну нельзя доверять, и отменил проведение лотереи, последний отомстил ему, и 29 декабря 1805 года доложил курфюрсту о том, что на него и его министра, графа Винцингероде, готовилось покушение, в чем обвинил своего обидчика.

Министр запросил детали, и 7 февраля доносчик подал записку, где описал планы Синклера, называл его «атеистом и опасным человеком», а также упомянул там Гёльдерлина, впрочем допустив забавную оговорку: «Его приятель Фридрих Гёльдерлин из Нюртингена, по всей видимости, был в курсе дела, а сейчас впал в некоторое подобие безумства (eine Art Wahnsinn): он постоянно набрасывается на самого Синклера и якобинцев и, к вящему удивлению местных жителей, разражается криками: “Я не хочу быть якобинцем!” (ich will nicht Jacobiner sein)».

Дело принимает совсем дурной оборот. Несмотря на вялые попытки ландграфа помешать этому, Синклера арестовали в два часа ночи 26 февраля прямо на глазах примерно сотни свидетелей, среди которых мог оказаться и Гёльдерлин; его перевели в тюрьму Солитюд в Вюртемберге. В дальнейших показаниях, которые Бланкенштейн даст судьям, проводившим расследование, он заявил, что ездил с обоими приятелями из Штутгарта в Гомбург и что «Гёльдерлину было известно о намерениях Синклера», но «недавно он практически сошел с ума (fast wahnsinnig geworden), грубо оскорбляет друга и восклицает: “Я не хочу быть якобинцем, vive le roi!”[63]».

Поскольку поэта действительно вполне могли арестовать, ландграф 5 марта передал судье, который вел дело, прошение о том, чтобы его, если это возможно, освободили от следствия:

Друг фон Синклера, магистр Гёльдерлин из Нюртингена, живет в Гомбурге с июля прошлого года. Он уже несколько месяцев пребывает в таком глубочайшем отчаянии, что с ним следует обращаться так, словно (so als) он и правда буйный безумец (Rasender). Он постоянно кричит, что не хочет быть якобинцем, требует, чтобы все якобинцы пошли прочь и заверяет, что может с чистой совестью предстать перед своим дорогим курфюрстом. Господин ландграф просит, чтобы, если начнется расследование, к высылке этого человека отнеслись с осторожностью. При условии, что это все же сочтут необходимым, бедолагу следует заключить под охрану и отправить на постоянное лечение, поскольку тогда ему не позволят вернуться в Гомбург.

Возможно, Гёльдерлин, оказавшись в крайне рискованной ситуации, решил воспользоваться витавшими вокруг него слухами о безумии, чтобы выйти из затруднительного положения. В пользу этого предположения говорят произносимые им слова: кажется, целью этих восклицаний было отмежеваться от виновных (так, он оскорбляет своего друга Синклера) и от революционных помыслов, в которых его могли обвинить. Хотя высказывания Берто о том, что Гёльдерлин поддерживал якобинцев, не соответствуют истине (в письме брату Карлу от июля 1793 года поэт выражает радость по поводу убийства Марата, называет того мерзким тираном и скорее симпатизирует представителю жирондистов Бриссо), он, безусловно, с большим вовлечением наблюдал за событиями во Франции. Впрочем, у него не было причин – если только не ради собственной выгоды – ни кричать «да здравствует король», ни вставать на сторону курфюрста и его министра Винцингероде, известных своими антидемократическими взглядами. Однако, было ли его поведение притворством или нет, оно возымело действие. С другой стороны, Синклер во время допроса, которому его незамедлительно подвергли сразу после ареста, подтвердил, что его друг находится в измененном состоянии сознания («У него лишь время от времени случаются dilucida intervalla»[64]), а на вопрос, слышал ли он, чтобы приятель говорил, будто не хочет быть якобинцем, с уверенностью ответил отрицательно – что, без сомнения, соответствовало правде.

Судья, занимавшийся этим делом, справился о Гёльдерлине в деканате и консистории Нюртингена, и там его тоже заверили в невменяемости вероятного подозреваемого: несмотря на «доброе расположение духа», «большие способности и прилежание магистра Гёльдерле (sic[65]), «излишние штудии» и «крайне болезненное воображение» произвели в его душе некое «смятение» (Verwirrung). В конце концов по запросу судебной комиссии гомбургский врач, physicus ordinarius[66] Георг Фридрих Карл Мюллер, 9 апреля выдал заключение, которое официально подтверждает (пусть и с некоторыми оговорками и в манере, полностью лишенной научной строгости) безумие магистра, после чего с того сняли все возможные обвинения:

Я могу лишь отчасти исполнить вверенное мне поручение по части магистра Гёльдерлина, поскольку я не его врач и, как следствие, не знаком в подробностях с его состоянием; все, что я могу сказать, – вышеуказанный господин уже в 1799 году, прибыв в Гомбург, страдал сильной ипохондрией… ее ничем не удалось излечить, и в таком состоянии он покинул город. С тех пор я ничего о нем не слышал вплоть до прошлого лета, когда он снова приехал, и тогда до меня дошли разговоры, что «Гёльдерлин вернулся, но он сошел с ума». Я вспомнил о его ипохондрии, поэтому рассудил, что эти слухи не совсем правдивы, однако хотел лично убедиться в их подлинности и решил поговорить с ним. Как же меня поразило то, что я увидел: разум этого человека настолько расшатан (zerrüttet), с ним невозможно было обменяться даже парой осмысленных слов, им овладело сильнейшее беспокойство. Я несколько раз заходил к нему, но всякий раз замечал, что его состояние ухудшилось, а речи стали невразумительными. Теперь его безумие переросло в неистовство (Raserei), посему его изречения совершенно невозможно понять: это смесь из немецкого, греческого и латыни.

С этого времени Гёльдерлин, каким бы ни было его душевное состояние, в некотором роде вынужден с пиететом относиться к диагнозу, уберегшему его от ареста. В последующие месяцы он покинул дом часовщика Каламе, где ранее обитал, переехал к шорнику Латтнеру и там «днем и ночью» играл на пианино. 19 июня он снова встретился с Гернингом. В своем дневнике тот отметил, в такой же неоднозначной манере, как и годом ранее, что поэт положительно отозвался о дидактической поэме, над которой велась работа: «Несчастный Гёльдерлин даже похвалил мои мысли, но сказал не вкладывать в них слишком много морали. Что говорит в нем: здравый или же больной рассудок?» Спустя несколько недель тот же Гернинг в письме Гёте сообщил, что Гёльдерлин по-прежнему трудится над переводами из Пиндара («Гёльдерлин все так же наполовину безумен и активно занимается Пиндаром»). 9 июля Синклера оправдали, и он вернулся в Гомбург, где встретил приятеля в благостном настроении. В сентябре он виделся в Берлине с Шарлоттой фон Кальб, которая в письме Жан-Полю приводит выдержки из разговоров с Синклером и так высказывается о Гёльдерлине: «Этот человек – буйнопомешанный (wütend wahnsinnig); несмотря на это, его разум поднялся до таких высот, какие доступны лишь вдохновленному Богом провидцу». Наполовину безумен, но, возможно, здоров, буйнопомешанный – и в то же время провидец: мнения по поводу состояния поэта по-прежнему мечутся между двумя противоположными полюсами.

Двадцать четвертого сентября принцесса Марианна Прусская писала своей сестре Марианне Гомбургской, что уже несколько месяцев читает «Гиперион»: «Вот как? Мне так нравится эта книга! А что там с ее автором?»

Двадцать девятого октября в письме сыну мать Гёльдерлина – единственный раз в дошедшей до нас переписке – призналась, что дала ему повод ненавидеть себя: «Возможно, я, сама того не зная и не желая, по какой-то причине настроила тебя против себя… Будь благоразумен, дай о себе знать, я попробую исправиться».

Даже самые внимательные исследователи творчества поэта по-прежнему рассматривают его полный крайностей духовный путь как вариацию трагической парадигмы. Берто предполагает, что Гёльдерлин воспринимал собственную жизнь через призму гегелевской концепции трагического героя, одновременно виновного и безвинного, и после кончины Сюзетты Гонтард в некотором роде винил себя в ее смерти. «Только тот герой, – пишет он, – кто одновременно виновен и безвинен, как Эдип, как Антигона, может быть поистине трагическим… Только через соотношение вины и ее отсутствия он становится трагической фигурой»[67]. Примечательно следующее: Берто хоть и уточняет, что Гёльдерлин почти никогда не употребляет слово «вина» (Schuld), он все равно усматривает здесь аналогию и даже видит влияние гегелевских представлений о трагическом. Однако дело обстоит ровно наоборот: как заметил Джанни Каркия, поэт предпринимает попытку отойти от диалектики трагического и мнимого примирения противоположных начал.

Жертвенной мистике, объединению разъятых полюсов искусства и природы посредством трагической смерти Гёльдерлин противопоставляет совсем иную возможность разрешения конфликта, которую уловил уже у Софокла, и она скорее конечная и эксцентрическая, нежели вечная и имманентная… По сравнению с позитивным видением, предлагаемым посткантианским идеализмом, для которого парадигма трагической смерти зачастую становится архетипом диалектического разрешения противоречия, позиция Гёльдерлина в большей степени стойко зиждется на кантовском отрицательном напряжении[68].

Именно в конце «Примечаний к Эдипу» он противопоставляет трагико-диалектическому примирению враждующих начал – человеческого и божественного – искажение и распад, из чего действительно складывается весьма оригинальный образ «священного предательства»:

Дабы миропорядок не знал пустот и воспоминание о божественных существах сохранялось вечно, Бог и человек взаимодействуют так, чтобы позабыть о самой идее неверности, поскольку о божественной неверности следует помнить прежде всего. В эту секунду человек забывает о себе, а Бог оборачивается предателем – но предателем священным. Крайняя степень пассивности предполагает исключительно временны´е и пространственные формы восприятия[69].

Не только это превращение, или же священное «предательство», переходит в искаженное состояние и забвение, исключающие вероятность диалектического примирения; персонажи трагедии, как говорится в «Примечаниях к Антигоне», отчуждаются от своего «идейного образа» (Ideengestalt), они принимают антитрагическое, если не сказать почти комическое обличье. Они не «борются за правду или же подобны тем, кто защищает свою жизнь, собственность или честь… Они противопоставляются друг другу исключительно как персонажи, герои, принадлежащие к одному сословию, и таким образом приобретают застывшую форму». Обращение трагического персонажа в комического, определяемого происхождением, подчеркивается тем, что трагический конфликт лишается содержания, становится чисто формальным и потому больше не представляется как борьба не на жизнь, а на смерть; теперь это «бег наперегонки по коридорам: кто первый выбьется из сил и толкнет соперника – проиграл»[70] (нельзя отрицать, что уже само это сравнение звучит комично).

В духе, ничуть не в меньшей степени противоположном трагическому, Гёльдерлин осознает и проживает также отсутствие бога, через которое определяет положение человека в современную ему эпоху. Те из исследователей, кто подробно рассматривает атеистические настроения в позднем творчестве поэта, – начиная с Бланшо и заканчивая Хайдеггером – неустанно цитируют строчку из стихотворения «Хлеб и вино»: в ней автор безапелляционно заявляет, что оставленный богами человек не может в полной мере пережить произошедшее, «но заблуждение, как и дрема, помогает, а нужда и ночь делают нас сильнее»[71]. А также они особенно обращают внимание на последние две (исправленные) строки из «Призвания поэта» (Dichterberuf): в них он точно так же категорично пишет, что творцу «не нужно никакое оружие, никакая хитрость, пока ему помогает отсутствие бога»[72]. И все же эти исследователи, кажется, не замечают, что смерть или отсутствие бога в этом случае – вовсе не трагическое обстоятельство (до такой степени теологического нигилизма, вероятно, не дошел и сам Ницше), а поэт, в отличие от Хайдеггера в последние годы жизни, не ждет появления другого божественного существа. Он ощущает исчезновение богов посредством глубокого и в то же время парадоксального чутья, ему, «как древнему Танталу», дозволено увидеть больше, чем он может вынести, посему это событие принимает для него поэтическую и сущностную форму идиллии, или же комедии.

Рис. 6. Неизвестный художник, силуэт магистра Гёльдерлина, 1795 г.

Среди текстов Гёльдерлина есть один, оставшийся незамеченным на фоне всех прочих теоретических сочинений: в нем автор рассуждает о сути комедии и, как это делал Синклер, рядом с ней ставит и идиллию. Это рецензия на драму Зигфрида Шмида «Героиня», вышедшую в печати в 1801 году. В ней поэт излагает самую настоящую теорию комического, яркость которой нельзя не отметить. Текст открывается предисловием (Umschweife), за длинноту которого автор извиняется и в котором пытается дать определение комического жанра, в том числе и с целью развеять «несправедливые предрассудки» о нем. Подлинная суть комедии в том, чтобы представить «правдивый, но вместе с тем поэтически осмысленный и художественно выраженный образ так называемой обыденной жизни (des sogennantes gewöhnlichen… Lebens)». Последнюю Гёльдерлин тут же определяет как нечто «слабо и отдаленно связанное со всем сущим, и, поскольку жизнь эта сама по себе в высшей степени незначительна, ее следует воспринимать посредством поэзии как бесконечно значимую»[73].

Следовательно, неотъемлемая часть комического – то самое «обыденное и привычное» (Gemeine und Gewöhnliche), то, от чего поэт отгородился и сам порицал себя за это в письме Людвигу Нойферу в ноябре 1798 года[74]. Если обыденная жизнь предполагает постепенно ослабевающую связь с миром, поэт, желающий отобразить ее в творчестве, «должен всякий раз выхватывать фрагмент существования из своего жизненного контекста» и вместе с тем «выступать посредником и разрешать» конфликт тех элементов, которые в этом процессе разделения выглядят «чрезмерными и однобокими»[75]. И сделать это он может, не только «возвышая и делая чувственно явным» вышеуказанное противопоставление, но и представляя его как «естественную правду» (Naturwahrheit): «Именно там, где материя сильнее всего оторвана от реальности, как в идиллии, комедии или элегии, поэт должен в высшей степени совершенно произвести это извлечение, поскольку он передает жизнь в эстетически верном виде, показывает, каково ее самое естественное отношение ко всему»[76].

Именно это и происходит в комедии: самое обычное и незначительное – привычная жизнь – становится «бесконечно значимой» (unendlich bedeutend), и хотя она отделена от контекста существования, но предстает перед нами как естественная правда.

Не к этому ли со всем упорством, образцовостью и комичностью в течение тридцати шести лет, проведенных в башне, стремились жизнь и поэзия Гёльдерлина? И не была ли та «обыденная» жизнь одновременно и жизнью «обитающей» (wohnende – то есть проживаемой посредством обыденных свойств и привычек), о которой автор упоминает как о чем-то далеком и завершенном в последнем стихотворении того периода: Wenn in die Ferne geht der Menschen wohnende Leben… – «Когда уходит вдаль обитающая жизнь людей»? Так или иначе, если Гегель пишет об идиллиях как о «наполовину описательных, наполовину лирических» стихотворениях, «в качестве своих предметов избиравших по преимуществу природу, времена года», четверостишия из башни, это выразительное, ни на что не похожее поэтическое завещание западного мира, с технической точки зрения действительно представляют собой идиллии.

Хроника исторических событий (1806–1843)

1806

1 января. Во Франции отменяют революционный календарь и восстанавливают григорианский.

Победив при Аустерлице в декабре 1805-го войска союзников под командованием Кутузова и заключив 26 декабря мирный договор в Прессбурге, Наполеон в январе 1806 года предлагает создать конфедерацию небольших немецких государств под французским протекторатом, так называемый Рейнский союз (Rheinbund). Официально он будет основан 12 июля и спустя некоторое время приведет к распаду Священной Римской империи – и это событие безотлагательно и разрушительно скажется на жизни Гёльдерлина.

14 января. Из дневника Гёте: «Вечером в театре репетиция “Стеллы”… Поскольку ввиду наших нравов, зиждущихся на моногамии, отношения мужчины с двумя женщинами (в особенности такие, какие изображаются в пьесе) неприемлемы, излагать их можно лишь в форме трагедии».

31 января. Гёте, в чине тайного советника исполняющий обязанности министра культуры в герцогстве Веймар, а также страдающий нарушением мочеиспускания, во время одного из разговоров восклицает: «Ах, вот бы милосердный бог одарил меня одной из тех здоровых русских почек, что пали при Аустерлице!»

13 февраля. Наполеон пишет папе римскому: «Ваше Святейшество – властитель Рима, я же – его император. Все мои враги должны стать и вашими врагами». Четыре дня спустя император приказывает построить триумфальную арку на площади Этуаль. 21 марта Пий VII отвечает Наполеону: «Ваше Величество категорически настаивает на том, что Вы – римский император. Мы же с апостольским прямодушием отвечаем, что властительный понтифик, по прошествии стольких веков, сколько не насчитает за собой ни один правитель, ставший суверенным главой Рима, не признает и никогда не признавал, что в его государстве кто-то может обладать большей властью, чем он сам».

30 марта. После того как в феврале французские войска окончательно сломили сопротивление Бурбонов, король Фердинанд сбежал на Сицилию под защитой английского флота, а Жозеф Бонапарт получил титул короля обеих Сицилий.

30 апреля. Из дневника Гёте: «В полдень ставим эксперименты и общаемся с Римером. Вечером в театре “Так поступают все женщины”».

24 июня. Письмо Гёте Гегелю: «Мой дорогой господин профессор, из приложенного документа [рескрипт министра Фойгта, который выделил Гегелю жалование в размере ста талеров] вы можете извлечь доказательство того, что я не прекращал втайне хлопотать за вас. Безусловно, я хотел бы сообщить вам нечто более значительное, но в подобных случаях, если начало положено, это уже большой задел на будущее».

17 июля. В Париже создан Рейнский союз: договор, называемый Rheinbundesakte, подписывают шестнадцать князей южной Германии; таким образом они вверяют себя защитнику, императору Наполеону, и обязуются поставлять ему войска и денежные средства. Небольшое государство Гомбург, где проживал Гёльдерлин, вошло в состав великого герцогства Гессен-Дармштадт.

4 августа. Гёте уезжает с водного курорта в Карлсбаде[77], куда отправился по совету врача, и направляется в Веймар. «Выехал из Эгера[78] примерно в шесть. Погода плохая… В Гаше повстречал торговку фруктами, которая продала нам шесть груш за одну мелкую монету[79]. Шел сильный дождь. Вечером около семи часов: новость об официальном основании Рейнской конфедерации и установлении французского протектората… 1 августа главы конфедерации формально вывели свои территории из состава Священной Римской империи германской нации. Мысли, обсуждения. Ужин вкусный».

8 августа. «Выехали в шесть. В дороге говорили о политике и придумали новые титулы для Наполеона: Мы, Наполеон, осененный богом, мировой пророк, император Франции, владетель и защитник эмпирической вселенной и так далее… К тому же обнаружили, что Наполеон в своих поступках и поведении следует учению Фихте… Снова ели в кабачке под золотой звездой. Легкий обед…»

Письмо тайного советника Гёте комиссару полиции в Йене (в тот же день): «Мой слуга Генслер уже некоторое время находится при мне и до сих пор исполнял свои обязанности, по моему мнению, весьма сносно, но в последнее время в отношении моей семьи и живущих в моем доме людей он ведет себя донельзя грубо, беспардонно, дерзко и раздражительно. Упреки и угрозы в его адрес лишь на время возымели действие, и мне пришлось претерпеть множество неудобств… В течение же нашего путешествия в Карлсбад его несдержанность перешла все границы, и он не только отвратительно обходился с моими попутчиками, но на обратном пути позволил себе от души излить злобу и подло повести себя с кучером… Прошу вас приказать, дабы у вышеуказанного Генслера конфисковали все имущество, а его самого поместили под стражу, пока дело не разрешится окончательно, – так я и мои близкие сможем защититься от его произвола, граничащего с помешательством».

9 августа. Король Пруссии Фридрих Вильгельм III собирает армию, чтобы противостоять продвижению Наполеона, объединяется с Россией и Англией и вступает в войну с Францией.

19 августа. Гёте пишет профессору Людену: «Этот отрывок под названием “Фауст” – всего лишь часть большой, возвышенной, даже более того – божественной трагедии. Когда она будет закончена, в ней отобразится дух всей мировой истории, будет показана жизнь человечества, включающая в себя прошлое, настоящее и будущее… Фауст воплощает в себе все человечество».

1 сентября. «Уехал из Йены около восьми часов. По дороге в Веймар читал “О поэтическом искусстве” Горация. Внезапная гроза. Вечером в Комическом театре дают “Минну фон Барнхельм” Лессинга. Первые два акта замечательные – и сюжет, и сценическое действие. Третий акт топчется на месте. Не знает, за что ухватиться».

6 сентября. «Пил воду в Эгере. Продолжил работу над проектом по геогнозии[80]. Был в библиотеке. Днем был на свадьбе господина фон Паппельхейма и госпожи Вальднер».

11 сентября. Из дневника Гёте: «Пил воду в Эгере. Был у его святейшества (великого герцога Карла Августа) на римской вилле[81]».

16–17 сентября. Из дневника Гёте: «Вечером был у его святейшества по некоторым поручениям, которые должен исполнить в его отсутствие… там же попрощался с ним перед отъездом (он в чине генерала командует прусской армией)».

13 октября. Гегель в Йене, на его глазах авангард французской армии входит в город, а затем перед ним верхом проезжает Наполеон. В тот же день он пишет другу Нитхаммеру: «Я видел императора – этого человека мира, – он проводил разведку на местности за городом. Удивительное чувство – наблюдать подобного человека: вот он, на лошади, пристально смотрит в одну точку, простирается над миром и владеет им».

14 октября. Французские войска наголову разбивают прусскую армию при Ауэрштедте. Герцог Веймарский Карл Август, при котором Гёте исполнял обязанности советника, заключает союз с Пруссией; в тот же день первые французские пехотинцы входят в Веймар и разграбляют его. Гёте и работавший при нем Ример встречают вражеских солдат у городских ворот, угощают их вином и пивом и заверяют, что прусские войска ушли из Веймара. Чтобы избежать мародерства, Гёте объявляет, что готов предоставить свое жилище маршалу Нею и его сопровождающим. Несмотря на беспорядки, произошедшие ночью 14 октября, план срабатывает, и дом поэта остается в целости («Мы живы! Наш дом словно чудом спасен от разбоя и пожара»).

«Той роковой ночью, – напишет он впоследствии издателю Иоганну Фридриху Котте, – я сильнее всего тревожился за свои бумаги, и не зря, поскольку в результате краж в других домах они здорово пострадали: те, что не уничтожили, разбросали где попало. После того что случилось, в будущем я озабочусь тем, чтобы почаще отдавать в печать свои рукописи».

15 октября. Наполеон прибывает в Веймар, и, поскольку Карл Август уехал командовать прусским авангардом, императора незамедлительно принимает герцогиня Луиза; по ее словам, захватчик обходился с ней très impoliment[82]. Как заявил один из свидетелей, Наполеон обратился к ней с такими словами: «Мне вас жаль, мадам. Я разгромлю вашего мужа». Вероятно, Гёте, «напудренный и в парадном облачении», тоже присутствовал при этой встрече. Так или иначе, 15 октября в его дневнике значится: «Был при дворе, когда приехал император».

В последовавшие за октябрьскими событиями дни и месяцы Гёте, по понятным причинам беспокоящийся о будущем, решает совсем иначе устроить свои юридические и денежные дела. Если бы Наполеон – а он вполне мог так поступить – решил упразднить герцогство Веймар, поэт лишился бы годового жалования в 1900 талеров и, вероятно, дома, в котором проживал, но которым не владел официально. 19 октября он женится на своей сожительнице Кристиане Вульпиус и признает законным отпрыском ее сына Августа.

19 октября. «Гёте с невестой, сыном и мной (Римером) в качестве свидетеля отправился в церковь на территории замка, и там в ризнице совершился союз. Старший советник консистории Гюнтер самым убедительным образом провел обряд». «Касаемо своего брака Гёте выразился так: если в мирное время законами можно пренебречь, то в нынешние времена их следует соблюдать» (Иоганна фон Шопенгауэр). «Я не смогла пожелать Гёте счастья в супружестве – и предпочла хранить молчание» (Шарлотта фон Шиллер).

20 октября. Виван Денон, заведовавший произведениями искусства при Наполеоне, просит Гёте попозировать для портрета в профиль: его изготовит гравер Зикс.

21 октября. Письмо Гёте министру Фойгту: «Не может ли ваше превосходительство выплатить мне сто или двести талеров, поскольку у меня осталось совсем немного средств? Так я смогу в течение зимы заняться делами в Йене. Деньги мои утекают, как вода через решето».

Письмо Гёте Вивану Денону (на французском): «Я укоряю себя за то, что в Вашем присутствии, мой уважаемый друг, я ощущал лишь радость от новых встреч с Вами – и вовсе позабыл, какая нищета меня окружает. Стоило только Вам уехать, и все беды, постигшие Йенскую академию, снова явились передо мной, благодаря усилиям некоторых ее достойных членов…»

Письмо Гёте издателю Котте: «Пробный тираж четвертого тома (ваших произведений) успешно дошел до меня… Этим изданием, как и всеми прочими, которые уже были у меня, я, можно сказать, в целом доволен. Поблагодарим же Бога за то, что мы дожили до этого… Тем сильнее я хочу поспешить с напечатанием имеющихся рукописей. Время сомнений прошло, как и уютные часы, в которые мы тешили себя надеждой довести до конца наши прожекты и совершить все то, что только задумывали».

12 ноября. «Отредактировал десять листов пробного тиража “К теории цвета”… После обеда у Мейера. Вечером у госпожи Шопенгауэр с Ферновом, Мейером, советником Риделем, Шульце». «Гёте пребывал в весьма необычном настроении, рассказывал одну байку за другой, он был неподражаем. Редко нам доводилось так смеяться…» «Он поведал нам об Италии, об итальянском языке и разных его диалектах, о чем Фернов также выказал нам свои наблюдения».

16 ноября. Поверженная Пруссия подписывает в Шарлоттенбурге перемирие с Францией. В декабре, согласно Познанскому договору, герцогство Веймар в статусе независимого государства включено в Рейнский союз. «Подтверждение нашего малозначительного политического существования – для нас огромное достижение», – пишет министр Фойгт послу Мюллеру. За это приходится недешево заплатить: герцог обязывается предоставить императору войско из 800 человек и разместить 80 тысяч французских солдат, 22 тысячи лошадей до весны 1808 года. Он также должен выплатить Франции 2,2 миллиона франков, что составляет годовой доход герцогства.

Где-то между 25 и 29 декабря Гёте пишет герцогу длинное письмо и просит окончательно разрешить его затруднения. «Дорогим мне людям, – замечает он, – я ныне не могу пообещать ничего, кроме дома, который в свое время получил благодаря вашей дальновидной милости, но от владения им меня отделяет еще один последний шаг… Миг, когда мы ощутим под ногами твердую почву в виде законного права собственности, станет праздником для меня и моих близких – после того, как это строение несколько дней шаталось у нас над головой и грозило того гляди рухнуть».

Рис. 7. Указ Наполеона от 12 октября 1808 года, которым Гёте присваивается орден Почетного легиона

1806

14 января. Мать Гёльдерлина обращается в консисторию Нюртингена с просьбой предоставить ей пособие, чтобы покрыть необходимые расходы на лечение больного сына, так как из-за них «исчерпались даже средства, унаследованные от отца». В протокол консистории занесена краткая запись: «Вдова приходского священника Гокина[83] (sic) – Gratial pro filio stip. [84]для магистра Гёльдерлина по болезни. Отложить на время».

Апрель. Синклер возвращается в Берлин, где ранее опубликовал стихотворение, посвященное Гёльдерлину.

30 апреля. Из протокола нюртингенской консистории: «Вдова советника камер-коллегии Гока просит вспомоществования для своего сына, больного stipendiarium[85] магистра Гёльдерлина. Ad acta[86]».

11 июня. Из протокола консистории Нюртингена: «Вдова каммератерша Гок просит вспомоществования для больного сына, магистра Гёльдерлина. Concl.[87] Поскольку ни из exhibito[88], ни из приложенной заметки невозможно точно определить, где сейчас пребывает магистр Гёльдерлин, следует уведомить на этот счет деканат Нюртингена. Concl. ex post[89]: выделить Главному финансовому департаменту сумму минимум в сто талеров, дабы в будущем продолжить рассмотрение дела».

Вследствие создания Рейнского союза и распада Священной Римской империи небольшое государство Гомбург входит в состав Великого герцогства Гессен-Дармштадт. Синклер боится потерять место на службе при ландграфе и вполне объяснимо тревожится из-за сменившихся обстоятельств; 3 августа он, возможно слишком поспешно, пишет письмо матери Гёльдерлина и просит ее увезти сына обратно в Нюртинген:

Глубокоуважаемая госпожа советница[90],

Изменения, которые, к сожалению, произошли в положении господина ландграфа и о которых вам, вероятно, уже известно, вынудили его принять кое-какие ограничительные меры и запретить мне находиться в городе, по крайней мере на время. Поэтому мой несчастный друг, чье безумие дошло уже до крайних пределов, не может более получать жалование и оставаться в Гомбурге; как следствие, меня попросили обратиться к вам, чтобы вы прислали за ним кого-нибудь. Его странное поведение так сильно настроило против него простой люд, что есть опасения полагать, что в мое отсутствие с ним могут обойтись чрезмерно жестоко, а если и дальше предоставить его самому себе, это может быть опасно для общественности. Так как в городе нет соответствующих учреждений, его следует увезти отсюда – для предосторожности и общего блага. Можете вообразить, какие мучения мне это доставляет, но нужда неизбежно одерживает верх над чувствами: в нынешние времена мы привыкли к подобным лишениям. Я сочту своим долгом в будущем заботиться о Гёльдерлине, насколько это возможно, но обстоятельства пока не позволяют мне более ясно выразиться на этот счет.

Примите от меня и моей матери изъявление наших дружеских чувств и высочайшее почтение к вам и вашей семье.

Искренне ваш, доктор Исаак фон Синклер.

Синклер, вероятно с целью убедить мать своего друга, преувеличил, в каком тяжелом состоянии пребывает Гёльдерлин, ведь еще несколько месяцев назад, с его слов, тот был спокоен. Кроме того, «ограничительные меры», о которых он упомянул в письме, не предполагали, что он больше не сможет исполнять своих обязанностей: он остался на службе при ландграфе и предпринял активные действия, дабы избежать распада княжества Гомбург (на тогдашнем бюрократическом жаргоне это явление называлось Mediatisierung[91]). Может статься, Синклер ожидал, что у него возникнет необходимость часто отлучаться из города, и именно поэтому решил препоручить друга его матери, даже не представляя себе, какие последствия возымеет это письмо.

Родительница даже не дождалась, пока сын окажется в Нюртингене, чтобы оценить его состояние, и решила принудительно отправить его в лечебницу профессора Аутенрита в Тюбингене, куда поэта поместили 15 сентября. Перевозка больного обошлась в 137 флоринов.

11 сентября. Ландграфиня Каролина Гессен-Дармштадская пишет своей дочери, принцессе Марианне Прусской (на французском): «Беднягу Гольтеринга[92] перевезли сегодня утром, чтобы препоручить родственникам. Он изо всех сил пытался выброситься из кареты, но человек, который должен был приглядывать за ним, оттолкнул его от двери. Он кричал, что его уводят стражи, предпринимал еще попытки вырваться и настолько сильно исцарапал провожатого своими невероятно длинными ногтями, что тот был весь в крови».

Вернер Кирхнер пишет: «Карета, в которой Гёльдерлина планировалось доставить обратно на родину, прибыла утром 11 сентября 1806 года. Безумца пришлось силой затолкать внутрь. Он то и дело пытался выскочить из кареты, и всякий раз человек, который сопровождал его, усаживал его обратно. Гёльдерлин кричал, что его уводят стражи и пытался отбиться, царапая ногтями своего попутчика: те были настолько непомерно длинные, что мужчина истек кровью. Из этого можно заключить, что безумие окончательно сломило поэта. В его памяти еще жило воспоминание о том, как годом ранее Синклера конвоировали в тюрьму в Вюттемберге».

Как ландграфиня, так и Кирхнер (кажется, у обоих этих свидетельств есть общий источник) ошибочно считали и даже не сомневались, что Гёльдерлина отвезут в дом его матери. Новость о его принудительном отбытии, вероятно, была приписана к посланию графини уже после той даты, которая указана на нем. В предыдущем абзаце этого письма можно обнаружить шутливый намек на сумасбродное поведение другого человека; кто знает, может, оно и подсказало ей упомянуть эпизод, связанный с поэтом: «Новоиспеченная графиня Нассау со вторника во Франкфурте, подумайте только, знаменитый Бисмарк вернулся на службу, говорят, будто ныне он сошел с ума, и его безумие дошло до того, что за столом он бросался хлебными шариками в лицо моей кузине».

Что до свидетельства Кирхнера, оно противоречиво. Сопротивление Гёльдерлина, с одной стороны, объясняется страхом, что его, как и Синклера, арестуют, и это, безусловно, вполне понятно, ведь его пытались силой усадить в карету, а с другой – это же поведение приводится в качестве доказательства его безумия. Почему поэт так упорно пытается избежать принудительной поездки, становится ясно, если предположить (а это более чем вероятно), что его провожатые сообщили ему, куда именно они держат путь.

В протоколе психиатрической лечебницы в Тюбингене содержится весьма лаконичная запись о периоде содержания Гёльдерлина: «Магистр Гёльдерлин из Нюртингена, с 15 сентября 1806 года по 3 мая 1807 года, 321 день».

Михаэль Франц подробнейшим образом воспроизвел события сентября 1806 года и отметил, что путешествие из Гомбурга в Тюбинген вряд ли могло продлиться четыре дня (с 11 по 15 сентября); поэтому он предположил, что Гёльдерлина на некоторое время поселили в неизвестной лачуге: это следует из письма госпожи фон Проек Якову Цвиллингу, другу Синклера.

Иоганн Генрих Фердинанд Аутенрит, заведовавший лечебницей в Тюбингене, учился медицинскому делу в Павии и был совсем не тем, кого в наши дни называют психиатром. Несмотря на это, в своем учреждении он принимал душевнобольных и изобрел маску, которая мешала им кричать. Если верить его собственным словам, этого приспособления – подобия намордника, а также обычного шнурка, которым связывали руки (Аутенрит говорил, что предпочитает этот метод смирительной, или же «английской», рубашке), – вполне хватало, чтобы усмирить пациентов. Мы не знаем, подвергали ли Гёльдерлина подобному обращению.

Я наказал сделать из кожи, которую используют для изготовления обувных подошв, маску, закрывающую лицо, а в нижней части также и подбородок; в области рта с внутренней стороны у нее есть выпуклость, набитая мягким наполнителем. Вырезал в ней отверстия для носа и глаз. К маске пришиты две тесьмы, при помощи которых она держится на голове: они проходят над ушами, под ними и фиксируются на затылке; третья и более широкая тесьма протянута сбоку, она держит маску снизу, под отверстием для рта, а сверху крепится на макушке застежкой, чтобы человек не мог открыть рот, губы же остаются сомкнутыми за счет мягкой прокладки. Я связываю пациенту руки за спиной при помощи мягкого хлопкового шнура и даю ему погулять где-нибудь полчаса или час… Я хотел бы предложить ввести это невинное приспособление как обязательное во всех лечебницах для душевнобольных. Я всегда считал, что смирительную рубашку слишком хлопотно надевать на безумного человека, если тот пытается высвободиться. Это никак не проще, чем просто связать ему скрещенные руки за спиной, задействовав при этом хлопковый шнур. Иногда лечение этим методом приходится проводить дольше обычного, равно как и носить маску дольше часа. В результате мы получаем передышку на несколько часов или полдня, а зачастую и периоды добровольного спокойствия, длящиеся днями и даже неделями.

В журнале лечебницы указаны следующие медицинские предписания для магистра Гёльдерлина.

16 сентября. Почерком Аутенрита:

Белладонна 6 граммов

Наперстянка пурпурная 2 грамма

в виде настоя на основе ромашковой воды с анисом

Одна ложка три раза в день

17 и 18 сентября. Почерком Юстинуса Кернера: «Те же рекомендации, четыре ложки».

18 сентября. Почерком Аутенрита: «Четверть литра вина в течение двух дней».

21 сентября. Почерком Кернера: «То же, что и ранее».

21 сентября. Почерком Аутенрита:

Настойка шпанской мушки 12 грамма

Сладкая ртуть[93] 16 граммов

Чистый опиум 14 грамма

Белый сахар 11 унция

Смешать и разделить на 8 равных частей

Принимать в виде порошка четыре раза в день

30 сентября. Почерком Кернера: «Повторить то же, что и ранее».

9 октября, Штутгарт. Отчет министерства и королевский указ:

Магистр Гёльдерлин, ввиду своих способностей, в юности подавал прекрасные надежды. После того как он получил хорошее образование, ему позволили в качестве стипендиата получать содержание и работать гувернером за границей, откуда он вернулся на родину в 1804 году. Однако он сразу же обнаружил признаки нервного недуга и периодические проявления больного воображения; как утверждает его врач из Нюртингена, они стали результатом чрезмерных ночных штудий и пренебрежения необходимой физической активностью. Посему есть опасения, что он, скорее всего, не выздоровеет окончательно. Тем временем его мать испробовала все возможные средства, чтобы вылечить сына, пожертвовав даже средствами, унаследованными от его отца, и вынуждена ныне обращаться к Вашему Королевскому Величеству за скромным вспомоществованием.

Королевское управление финансами предлагает, как поступает всегда в случае, если стипендиат оказывается в бедственном и затруднительном положении, выделить годовое содержание в размере 150 флоринов вплоть до выздоровления магистра Гёльдерлина.

Пометка от 12 октября: «Его Королевское Величество желает, чтобы магистру Гёльдерлину из Нюртингена милостиво предоставили запрошенную министерством сумму в 150 флоринов до момента выздоровления».

16 октября. «Вдове советнице Гокин, проживающей в Нюртингене, на лечение ее больного сына магистра Гёльдерлина выделяется годовое содержание в 150 флоринов до тех пор, пока вышеуказанный господин не поправится».

16 октября. Из больничного журнала, почерком Кернера: «То же, что и ранее».

17 октября. Из больничного журнала, почерком Аутенрита:

Смола алоэ 3 драхмы (1 др. = 3,654 гр.)

Тартрат калия 3 драхмы

Белый сахар 3 унции

Ромашковая вода с анисом 3 унции

Анисовая вода 3 унции

Одна полная ложка каждые два часа

Эти предписания отвечают терапевтическим протоколам лечебницы; там же в разделе «О мании» находим следующее: «Белладонна и наперстянка пурпурная поражают нервную систему страдающего манией, и это, по-видимому, сказывается и на процессе его выздоровления… Лечение ртутью само по себе или же в сочетании с внешним воспалением вызывает лихорадку; в этом случае надлежит применять слабительные средства (drastica), то есть алоэ или морозник черный… Постоянное употребление нужных возбуждающих веществ, кофе или вина, а также небольшого количества пищи улучшает настроение, благодаря чему в течение пары дней с виду опасное состояние проходит».

21 октября. Из больничного журнала: «М. Гёльдерлин, прописана прогулка».

1807

7 февраля. Из дневника Гёте: «Прочитал “Оптику” Ньютона. Бывал у его святейшества до его отъезда. После обеда пришел Фернов и принес четыре портрета… Вечером дают “Фаниску”».

23 марта. Французские войска входят в Мадрид.

29 марта. Гегель публикует «Феноменологию духа».

3 мая. Письмо Гёте Шмидту: «Через господина Гайде вы получите три произведения: “Эгмон”, “Стелла” и “Загадка”. Надеюсь, вы сможете напечатать их». «Продолжаю работу над “Путешествием в Швейцарию”. После обеда с Ферновом и доктором Хаберле. Вечером на чай заходят Мейер, Фойгт и Фальк».

23 мая. Из дневника Гёте: «В восемь часов написал письмо тайному советнику Фойгту. Ответил на срочное. Скульптор-медальер Манфредини сделал медаль Бодони. Возможно, он же после битвы при Йене создал другую медаль, с изображением Наполеона. В десять часов начал надиктовывать новый рассказ. На завтрак ходил к Хендрику. После мы с ним и Кнебелем отправились на место Йенского сражения. Нарисовал четыре вида поля битвы».

28 мая. При Милето наполеоновская армия побеждает войска Бурбонов под командованием принца Гессен-Филипстальского.

14 июня. Наполеон разбивает русскую армию под Фридландом.

7–9 июля. Наполеон подписывает в Тильзите мирный договор с царем Александром I и королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом II.

13–14 июля. Из дневника Гёте: «К вечеру господин фон Моренхейм, секретарь русской дипломатической миссии, принес мне “Амфитриона” Клейста. Я прочитал его и поразился, передо мной будто предстало удивительное свидетельство эпохи… Суть древней трактовки этого сюжета строилась на спутанности мыслей и расхождении их с убеждением… Ныне же Клейст отмечает в первостепенных персонажах спутанность чувств. В его драме обнаруживается ни много ни мало прочтение мифа в христианском ключе, образ Марии уходит в тень Святого духа. Так происходит в сцене с участием Зевса и Алкмены. Конец, однако, плачевный. Подлинный Амфитрион должен возлюбить Зевса за то, что тот почтил его такой честью. В остальном участь Алкмены печальна, а Амфитриона – жестока».

13 августа. На водах в Карлсбаде. «У источников в замке с советником Беккером, он рассказал мне о проекте музея Августеум и нескольких собраниях медалей… Затем встретился с князем Сольмсом: сначала у источника в замке, после у источника Терезы. Позже был у Мюллера, он привез с собой чудесные гравюры и фрагменты серой горной скалы из Лессау. Пришел с визитом Кармен: разное о Вене, местном театре и прочих подобных вещах».

28 августа. Из дневника Гёте: «В “Разбитом кувшине” Клейста есть нечто выдающееся, и все представление создает мощный эффект присутствия. Жаль, что драма – неудобоваримый театральный жанр. Авторский дух, как ни велик его талант живо изображать события, слишком тяготеет к диалектике, и он сам обнажает это в необычной манере развивать сюжет. Если бы он справился с тем, чтобы непринужденно и умело разрешить поистине драматическую задачу, то позволил бы действию самому развиваться у нас на глазах и воздействовать на чувства… он бы сделал настоящий подарок немецкому театру».

Середина сентября. Веймарский театр нанимает на работу очаровательного тенора, подающего большие надежды.

26 октября. Из дневника Гёте: «Прочитал речь Шеллинга “Об отношении изобразительных искусств к природе”. Гулял, потом зашел к госпоже фон Штейн».

27 октября. Тайное соглашение между Наполеоном и испанским премьер-министром о разделе Португалии между Францией и Испанией.

Рис. 8. Портрет Исаака фон Синклера, 1808 г. Холст, масло

1807

Юстинус Кернер, который в будущем будет проявлять все более активный интерес к поэзии Гёльдерлина, в ту пору работал практикантом в лечебнице Аутенрита, и, как следует из предписаний, ему поручали следить за состоянием больного; в одном из писем в начале 1807 года он бегло описывает свои впечатления: «Господин Гёльдерлин все еще чувствует себя весьма неважно, я сегодня был у него, он говорил исключительно о некоем Con.flex и о других путаных вещах, слушая которые я загрустил. Поэтому меня огорчает, что Вайснер так недостойно притесняет попавшего в беду человека и не признает наличие у него рассудка, присутствия которого он еще определенно не утратил».

Не совсем ясно, что обозначает термин Con.flex – именно так прочитал его Адольф Бек, расшифровывая рукописный текст письма. Если отмести версию Бека о том, что это понятие из латинской грамматики, можно подумать об искаженном написании слова Conflux, которое Аутенрит употребил в одном из своих трудов для описания безумия: «…становится ясно, что мания почти всегда возникает в результате стечения [der Conflux] психических и физиологических причин». Поскольку нам кажется маловероятным, что врач мог упомянуть этот термин в разговоре с пациентом, Conflex, по-видимому, следует считать одним из первых бессмысленных слов (вроде «паллакш» и «вари, вари»), которыми Гёльдерлин имел обыкновение удивлять своих посетителей.

Из рецензии Фридриха Вайснера на элегию Гёльдерлина «Осенний праздник» (Herbstfeier), опубликованную в «Альманахе муз» Лео фон Зенкендорфа за 1807 год: «Господин Гёльдерлин, который снова, как и прежде, и, как и прежде, тщетно изводит себя тем, что пытается передать в своих песнях невыразимое, открывает сборник стихотворением “Осенний праздник”; оно начинается так: “Еще одна радость пережита!” Можно заметить, что господин Гёльдерлин временами спускается со свойственных ему высот. По крайней мере восклицание “Еще одна радость пережита!” и встречающееся чуть далее выражение “Снова открыт зал и здоров сад” куда больше тяготеют к прозе, чем к поэзии. Долина, которая “в вышине шумит растительностью”, – это бессмыслица, а где следует искать “царство песен”, куда “рискованно устремляются все связанные крылья”, известно лишь небу – и господину Гёльдерлину».

7 февраля. Из письма Зенкендорфа Кернеру: «Судьба Гёльдерлина сильно трогает меня. Как ему выжить в мире, где нет человеческих связей, заботы, где он не сможет найти для своего измученного сердца утешение и радость в дружбе? Это поистине печально: его сломили именно смертное одиночество и постоянное обдумывание одних и тех же вещей. Передайте ему от меня сердечный привет, если он еще сумеет меня вспомнить, осознать это и проявить хоть какой-то интерес. Он не знает, что несколько его стихотворений вышли в моем альманахе, поскольку когда я написал об этом Синклеру, так и не получил от него ответа».

3 мая. Гёльдерлина выписывают из лечебницы и поручают плотнику Эрнсту Циммеру и его жене, а те поселяют его у себя в доме с башней на берегу реки Неккар. «В лечебнице… ему становилось все хуже, – напишет Циммер много лет спустя. – Я читал его “Гиперион”, и тот мне невероятно понравился. Я навестил Гёльдерлина в больнице и посетовал, что настолько нечеловечески прекрасный ум обречен на погибель. Поскольку там ему больше ничем не могли помочь, советник Аутенрит предложил мне поселить его у себя: как ему представлялось, лучше места и не сыскать. Гёльдерлин всегда был большим любителем природы и до сих пор таков; из окна своей комнаты он мог видеть всю долину Неккара и Штайнаха». В этом доме поэт проведет тридцать шесть лет – до самой своей смерти.

Он жил в помещении на верхнем этаже башни, «маленьком, с белеными стенами, формой напоминавшем амфитеатр». Комната сгорела в 1875 году, после была восстановлена, но стала круглой, а не шестиугольной, как раньше, и сейчас ее можно посетить. Вид оттуда и правда потрясающий.

23 мая. Из письма Синклера Гегелю: «О Гёльдерлине я ничего не знаю, кроме того, что он лечится у доктора Аутенрида (sic) в Тюбингене. К чему это привело, мне неизвестно. В альманахе Зенкендорфа опубликовано несколько его произведений, написанных в таком же состоянии, что и сейчас; я, однако, почитаю их несравненно прекрасными, а Фридрих Шлегель и Тик, с которыми я обсуждал их в прошлом году, отозвались о них как о лучших образцах жанра среди всей современной поэзии. Дай бог тяжкая доля минует поэта – и оставит его раз и навсегда!»

13 августа. Из письма Зенкендорфа Кернеру: «Синклер недавно отправил мне пару стихотворений Гёльдерлина и с участием справляется о нем. Боюсь, он неизлечим! Выдающийся человек! Значит, он еще помнит об “Авроре”. Я действительно более четырех лет тому назад получил от него стихотворения для этого журнала – вместо прозы, которую просил мне прислать. Затем меня арестовали, и “Аврора” прекратила существование. Гонорар мы так и не обсудили…»

Лето-осень. Согласно более позднему свидетельству Циммера, первое время у Гёльдерлина случались припадки, вероятно вследствие пребывания в лечебнице, и в эти периоды «кровь так сильно ударяла ему в голову, что он краснел как рак и казалось, будто все его задевает», после же поэт не доставлял хозяину дома никаких неудобств. «У него благородное сердце и проникновенная душа, его тело совершенно здорово, он ни разу не заболел за то время, пока жил у меня. Лицо у него красивое и правильное, я ни разу ни видел ни у кого из смертных таких прекрасных глаз, как у него… Гёльдерлин вовсе не подвержен навязчивым идеям – возможно, он развил богатое воображение в ущерб разуму».

1808

4 января. Наполеон посещает мастерскую художника Давида и любуется полотном, изображающим его коронацию.

4 февраля. Французские войска входят в Испанию, занимают Памплону и Барселону. Мюрата назначают «наместником императора в Испании».

2 февраля. Папа Пий VII отказывается примыкать к морской блокаде Англии, на которой настаивает Наполеон. Днем позже французская армия под командованием генерала Миолиса входит в Рим, и командующего провозглашают его наместником.

11 апреля. Из дневника Гёте: «С “Избирательными сходствами” следует обращаться так же, как и с “Короткими рассказами”. Но они тут же растягиваются; эта тема слишком сильно укоренилась во мне… В полдень один. Ужинаю с Мейером… В основном говорим о “Коротких рассказах”».

2 мая. Жители Мадрида поднимают мятеж против французов, восстание захватывает всю Испанию.

7 июля. Жозеф Бонапарт, назначенный Наполеоном испанским королем, повержен мятежниками при Байлене: ему приходится уехать из Мадрида.

1 августа. Иоахим Мюрат объявлен королем Неаполя.

1 октября. Гёте в числе прочих придворных приглашают присутствовать на утренней аудиенции у императора в его покоях во дворце в Эрфурте.

2 октября. Наполеон снова вызывает Гёте в Эрфурт и принимает его за обедом в обществе Талейрана и заведующего финансами Дарю. Беседуя о том, что такое судьба в трагедии, Наполеон обращает к своему гостю такие слова: «Чего теперь хотят от нас, говоря о судьбе? Судьба – это политика!» Через несколько дней он пожалует Гёте и Виланду орден Почетного легиона.

3–17 октября. Французские войска осаждают остров Капри, еще занятый англичанами. 17 октября те сдаются. Иоахим Мюрат с целью заручиться поддержкой церкви назначает влиятельному капитулу Святого Януария (а его члены доказывают, что чудо крови Спасителя свершилось[94]) жалование в 1600 дукатов.

14–15 октября. Гёте только что получил орден Почетного легиона и набрасывает письмо Маре, чтобы поблагодарить императора (на французском): «Ваше превосходительство, вероятно, [поймет], какое впечатление произвело на меня письмо, где сообщалось о высокой чести, которую его величество император соблаговолил оказать мне. Ваше превосходительство, прошу вас, примите же с вашей привычной добротой скромные попытки выразить мою глубокую и почтенную признательность; передайте от моего лица его величеству чувства, которые я не способен озвучить…»

На следующий день Гёте пишет Сарториусу: «Император Наполеон пожаловал мне Орден почетного легиона, царь Александр I также наградил меня знаком отличия». После этого он показал гостям посылку, которую ему только что принес лакей, – внутри лежал орден Святой Анны с блестящей звездой и на длинной широкой ленте. Он отошел, чтобы надеть награду, поскольку его вызвали ко двору на чтения (Deklamatorium).

5 ноября. Начинается военная кампания Наполеона в Испании. Маршал Сульт побеждает испанцев в битве при Гамонале и занимает Бургос.

4 декабря. Защитники Мадрида сдаются, Наполеон приказывает упразднить феодальные права и отменяет суд инквизиции. Он поручает Савари конфисковать все денежные средства и ценные предметы из серебра и золота.

29 декабря. Из дневника Гёте: «Встречался с Симоне Порцио и Генастом по театральным вопросам. В полдень был один. После обеда мы с Генастом решили продолжить работу над постановкой». Из письма Фойгту: «Благодаря доброму расположению вашего превосходительства нам удалось порадовать наших деятельных служащих в Йене». Из письма фон Мюллера: «Гёте показался мне жестким, резким и утомительным. День был пасмурный и туманный, значит, скоро оттепель!»

30 декабря. Создание пятой антифранцузской коалиции.

1808

Гёльдерлину привозят пианино, он импровизирует, долго играет на нем по памяти и подпевает. Также снова начинает играть на флейте.

Из биографии Вайблингера (она написана позже, однако изложение событий вполне может относиться к 1808 году):

Каждый день Гёльдерлина наполнен самыми обыденными делами. Утром, особенно летом, когда испытывает сильное душевное беспокойство и волнение, он встает засветло, еще до рассвета выходит из дома и бродит неподалеку во дворе. Эта прогулка обычно длится четыре или пять часов, до тех пор, пока он не устанет. Он забавляется тем, что бьет платком по столбикам ограды или же рвет траву. Все, что находит, – будь то даже какая-нибудь жестянка или кусочек кожи, – он кладет в карман и оставляет у себя… Потом заходит в дом и блуждает по комнатам. Он принимает пищу в комнате и ест со знатным аппетитом; любит вино и, если бы ему приносили еще, выпивал бы больше. Он не выносит, когда после еды посуда остается в помещении даже на секунду, поэтому выставляет ее за дверь – на пол. Он хочет, чтобы в его комнате было только то, что принадлежит ему, остальное же оказывается снаружи – за порогом.

15 октября. Мать Гёльдерлина пишет завещание – в нем она выражает обеспокоенность судьбой больного сына и просит свою дочь и младшего сына: «…не принимать во внимание средства, которые понадобились вашему дорогому и участливому брату на обучение, траты на разъезды, пока он работал гувернером, и расходы во время его прискорбной болезни, поскольку я пользовалась тем, что причиталось ему по завещанию дольше, чем наследством двух других детей… Если милостивый Господь решит, что и после моей смерти сраженный недугом бедолага останется в том же плачевном состоянии, в каком ему не понадобится движимое имущество, двое оставшихся детей смогут претендовать на то, чтобы унаследовать его в равных долях, поскольку я надеюсь, что процентов, а также того годового содержания, которое он получает, в полной мере хватит, чтобы покрыть все его потребности, дабы несчастливец ни в чем не нуждался. Поэтому я обращаюсь к многоуважаемому суду и своим двоим детям с просьбой следить за тем, чтобы к средствам больного никто не прикасался: таким образом, после его смерти наследники смогут предъявить на них свои права… Прошу детей после моей смерти стать для несчастливца отцом и матерью».

29 декабря. Писатель Карл Фарнхаген фон Энзе навещает Гёльдерлина вместе с Кернером и оставляет краткое изложение этого визита, не лишенное неточностей и ни на чем не основанных толкований. «Кернер отвел меня еще к одному поэту, поэту в самом прямом смысле слова, подлинному виртуозу, которого, однако, не встретишь ни при дворе, ни на вечерних ассамблеях у Котты – только в приюте для душевнобольных. Меня потрясла новость о том, что Гёльдерлин два года живет здесь, поскольку лишился рассудка. Благородный поэт, автор “Гипериона” и других великолепных песен, полных тоски и героизма, он также отдал в печать переводы Софокла, которые показались мне довольно вычурными, но разве что в литературном смысле, поскольку у нас не позволяется заходить слишком далеко, если не хочешь сойти с ума или же сойти за сумасшедшего. Разумеется, нет ничего крамольного в том, чтобы осуждать эту вычурность, и я задумал вывести в романе, помимо прочих персонажей, переводчика по имени Вахолдер, который бы говорил как гёльдерлиновский Софокл. Я не сделал этого по чистой случайности – и себе во благо! Сейчас меня привела бы в ужас мысль о том, что я насмехался над душевнобольным, это настоящий позор, то же самое, что избить палкой труп… Бедный Гёльдерлин! Его отдали на содержание и попечение плотнику, тот хорошо с ним обращается, гуляет с ним и, насколько то необходимо, приглядывает за ним: безумие поэта совсем не опасно, достаточно лишь не придавать слишком много внимания замыслам, которые внезапно приходят ему в голову. Он не бредит, но непрерывно говорит, следуя за своим воображением, полагает, что его окружают посетители, желающие засвидетельствовать ему почтение, дискутирует с ними, выслушивает их возражения и живо противоречит им, цитирует великие произведения, написанные им самим ранее и те, которые пишет сейчас, показывает всю свою ученость, все владение языком и знание древних авторов, которое еще хранит в себе; временами, однако, в потоке его слов возникают оригинальные мысли и логическая связность, в остальном же это самая обычная бессмыслица. Причиной его безумия называют то жуткое время, когда он жил во Франкфурте и служил гувернером при богатом семействе. Одна чувствительная, любезная и несчастная женщина оценила исключительный ум поэта, чистую душу этого униженного и непризнанного юноши, так зародилась их невинная дружба; однако им не удалось избежать самых низких подозрений, и с Гёльдерлином обошлись жестоко – как и с его подругой, чему он сам стал свидетелем. Это разбило ему сердце. Он решил утешить свою боль, уйдя в работу над Софоклом. Издатель, опубликовавший первую часть этих переводов, не заметил, что в книге уже проступали следы того, что, к сожалению, в скором времени явственно отразилось на поведении ее автора».

1809

1 января. Камбасерес сообщает Наполеону, что Австрия приводит войска в боевую готовность.

Из письма Гёте Веймарскому театральному комитету, в котором автор инструктирует, как помешать «упадку балов-маскарадов» (Verfall der Redouten): «Занавес на эстраде должен быть открыт, чтобы статусные личности, а также лучшие представители буржуазии могли задержаться там, сыграть партию в карты или же пообщаться. Желательно, чтобы на месте присутствовал придворный швейцар или кто-то из слуг, дабы представлять присутствующих.

Не следует впускать людей в повседневном платье; если же кто-то не желает надевать маску персонажа, он должен явиться в черном плаще или же домино.

Не допускается танцевать в сапогах».

12 апреля. Австрия объявляет войну Франции.

28 апреля. Из письма Гёте Веймарскому театральному комитету: «Святейший герцог выказал мне желание видеть актера Шварца в “Лоренце Штарке” – и сделал это в такой манере, что я не смог ему отказать. Надеюсь, комитет проявит снисходительность и позаботится обо всем необходимом».

6 мая. Из письма Гёте Эйхштедту: «Ваша милость, не могли бы вы оказать любезность и распорядиться, чтобы ко мне по утрам в девять являлся библиотекарь и забирал бы у меня ранее взятые книги, а также осведомлялся, что нового мне принести?»

13 мая. После месяца войны французские войска входят в Австрию.

6 июля. Из письма Гёте Сарториусу: «Эта работа Мариотта заполняет важную лакуну в рамках той эпохи, которой я сейчас занимаюсь и которую могу назвать важнейшей: вероятно, именно там с исторической точки зрения показано, как Ньютон сначала вел себя поспешно, а затем настаивал на своем; почему его противники, пусть они по большей части были правы, не смогли превзойти его; и как его учение – в равной степени ввиду легкомысленности, предрассудков и упорства – пересилило и распространилось по миру…» Из дневника: «В полдень был с Каацем. Ближе к вечеру видел госпожу Вольцоген и госпожу советницу фон Шиллер. В остальное время был один. Работал над всяким».

8 сентября. Из дневника Гёте: «Писал шестую главу “Избирательных сходств” и кое-что еще. После обеда доклад Шлегеля о греческой комедии». Из письма Кристиане Вульпиус, в тот же день: «Я бы с удовольствием увиделся и поговорил с тобой, но НАШИ ДЕЛА требуют такой степени срочности, что, по мне, лучше тебе пока не приезжать, ведь нам следует пользоваться каждой свободной минутой; не знаю, как мы доведем это до конца… Чувствую себя недурно, но мне нужно строго придерживаться диеты и вести упорядоченный образ жизни…» «Вечером дома. Итальянские гравюры Юбера и Фюссли».

13 октября. Восемнадцатилетний немец по имени Фридрих Штапс совершает покушение на Наполеона в Шёнбрунне.

20–21 октября. Из дневника Гёте: «Составил план биографии. Гулял в окрестностях, в восточной части… Вечером встретился с Мейером: история искусства, монеты, драгоценные камни… Гулял с Августом у дворца Бельведер. Посетил дворец с господином Хинценштерном. На обратном пути встретился с наследным принцем, после – с его высочеством. Потом домой. Вечером в театре дают “Синюю бороду”».

15 декабря. Наполеон разводится с Жозефиной перед тем, как заключить брак с Марией Луизой Австрийской.

1809

Начало апреля. Уланд и Кернер навещают Гёльдерлина.

6 мая. Лео фон Зенкендорф, капитан австрийской армии, погибает при Эберсберге в сражении против французов.

6 июля. Друг Синклера Яков Цвиллинг, с которым Гёльдерлин активно общался во время учебы в Йене, погибает в битве при Ваграме.

8 сентября. Карл Филипп Конц, друг Гёльдерлина со времен Тюбингенской семинарии, предлагает издателю Августу Мальману, выпускавшему в Лейпциге «Газету для высшего общества» (Zeitung für die elegante Welt), опубликовать антологию произведений, которые ему передали родные поэта: «У меня на руках множество еще не изданных сочинений (часть из них – проза, часть – поэзия) Гёльдерлина, моего друга и земляка, о чьем таланте вы, несомненно, наслышаны; к сожалению, он уже много лет как помутился рассудком. Он довольно давно живет здесь на пансионе, и, кажется, его болезнь неизлечима». Поскольку Конц полагает, что при «нынешнем состоянии книжного рынка» издать чисто поэтический сборник невозможно, он предлагает выборку, куда входят более ранние стихотворения, «отличающиеся теплотой и проникновенностью чувств», а также недавние сочинения, «отмеченные чрезмерной усложненностью, доведенной до идеала вычурностью и манерной формой, подражающей греческим образцам». К стихам Конц также добавляет «примерно два акта» написанной ямбом драмы «Эмпедокл» и прозаическое эссе «о различных направлениях поэзии», где «содержится множество верных замечаний, изложенных живым и изящным стилем, хоть я и не могу полностью согласиться с их автором». Получив сведения о размере предполагаемого гонорара, он ставит условие не упоминать имя Гёльдерлина: «Несмотря на душевное расстройство, он по-прежнему не отказался от навязчивой идеи (die Grille) самостоятельно заниматься изданием своих произведений, и если он узнает, что какие-то его тексты опубликовали без его ведома… он всегда сильно раздражается по этому поводу и всячески восстает против недозволенного нарушения своих прав».

То, что желание самому заниматься изданием своих сочинений (Гёльдерлин и в будущем продолжит добиваться этого) воспринимается как нелепая причуда и сумасбродство, красноречиво доказывает, что даже благонамеренные его друзья почитали самые закономерные и разумные требования поэта за проявления безумия.

20 октября. Мальман отвечает Концу и заявляет, что будет рад опубликовать присланное, однако он может предложить только десять талеров за лист: эта сумма, «бесспорно, не сравнится с той, какую может заплатить Котта (издатель Гёте)». «Не упоминать имени Гёльдерлина будет уместно еще и потому, что неразумные люди обнародовали слишком много его произведений, которые не следовало бы распространять и которые очернили его имя. Первая часть “Гипериона” – чудесный образчик его гения, но после он погряз в формализме и в непостижимых глубинах».

Так или иначе, этот проект не окончился ничем.

1810

1 января. Кернер сообщает своему тюбингенскому другу Генриху Кёстлину, что пишет текст под названием «Бродячие тени» (Reiseschatten), в котором «появится также и Гёльдерлин».

21 января. Клеменс Брентано в письме Отто Рунге пишет о том, что на него произвели «сильнейшее впечатление» «несколько од безумного поэта Гёльдерлина из Вюттемберга, например элегия “К ночи”, “Осенний праздник”, “Рейн”, “Патмос” и другие, которые позабыли и обошли вниманием в двух “Альманахах муз” под редакцией Зенкендорфа: 1807 и 1808 года. Вероятно, никто еще столь искусно не выражал в высшей мере созерцательное страдание. Временами этот великий ум мрачнеет и погружается в глубины своей сердечной горечи; но куда чаще его звезда, волнующая предвестница Апокалипсиса, величественно сияет над бескрайним морем его чувств. Если сможете разыскать эти книги, прочтите его стихи. Так, его “Ночь” ясна, она блистает, подобно небесному телу, и одинока, как колокол, качающийся взад-вперед, и каждый его удар вторит очередному воспоминанию: этот текст я считаю одним из самых удачных его стихотворений».

16 августа. Синклер пишет Гегелю из Гомбурга и сообщает ему о смерти Цвиллинга при Ваграме. «О несчастливце Гёльдерлине, – добавляет он, – я больше ничего не слышал, его обстоятельства определенно не изменились, скажи, известно ли тебе что-нибудь о нем». Из этого письма очевидно, насколько Синклер отдалился от друга, и, хотя он не получал о том известий, он считает (возможно, неосознанно пытаясь таким образом оправдаться), что его безумие неизлечимо.

1811

7 января. Студент Август Мейер, также проживавший на пансионе в семье Циммеров, пишет брату: «Бедняга Гёльдерлин хочет выпустить альманах и потому каждый день исписывает невероятное количество бумаги. Сегодня он дал мне прочесть целую тетрадь, ниже я приведу несколько текстов оттуда. Например, вот конец одного чудесного стихотворения на смерть ребенка:

Die Schönheit ist den Kindern eigen,

Ist Gottes Ebenbild vielleicht,

Ihr Eigentum ist Ruh und Schweigen,

Das Engeln auch zum Lob gereicht.

Красота свойственна детям,

И возможно, она – подобие Бога,

Ее достояние – мир и тишина,

Что служит хвалой ангелам[95].

А вот несколько комичных строк из другого стихотворения – “Слава”:

Es knüpft an Gott der Wohllaut, der geleitet

Ein sehr berühmtes Ohr, denn wunderbar

Ist ein berühmtes Leben gross und klar,

So geht der Mensch zu Fusse oder reitet.

Der Erde Freuden, Freundlichkeit und Güter,

Der Garten, Baum, der Weinberg mit dem Hüter,

Sie scheinen mir ein Wiederglanz des Himmels

Gewähret von dem Geist den Söhnen des Gewimmels.

Wenn Einer ist mit Gütern reich beglücket,

Wenn Obst den Garten ihm, und Gold ausschmücket

Die Wohnung und das Haus, was mag er haben

Noch mehr in dieser Welt, sein Herz zu laben?

Связана с Богом гармония, сопровождающая

Славное ухо, ведь чудесна

Славная, великая и чистая жизнь,

Так человек ходит пешком или ездит на лошади.

Земные радости, дружба и блага,

Сад, дерево, лоза и пастух

Кажутся мне лучистым отсветом неба,

Которым дух наделяет отпрысков суеты.

Когда одному отводится благ в достатке,

Когда фрукты и золото украшают его сад[96],

Кров свой и дом, чего еще он может

Обрести в этом мире, чтобы утешить свою душу?

И на рождение ребенка:

Wie wird des Himmels Vater schauen

Mit Freude das erwachs’ne Kind,

Gehend auf blumenreichen Auen,

Mit andern, welche lieb ihm sind.

Indessen freue dich des Lebens,

Aus einer guten Seele kommt

Die Schönheit herrlichen Bestrebens,

Gottlicher Grund dir mehr noch frommt.

Как увидит небесный отец,

Испытав радость, выросшего ребенка,

Который идет по цветущим долинам[97]

С другими – теми, кто дорог ему.

А пока что радуйся жизни,

От доброй души происходит

Красота величественной заботы,

Божественное начало еще полезнее тебе.

Эти строки меня тронули (“Радость этого мира”):

Das Angenehme dieser Welt hab’ ich genossen,

Die Jugenstunden sind, wie lang! wie lang! verflossen,

April und Mai und Julius sind ferne

Ich bin nichts mehr, ich lebe nicht mehr gerne!

Негой этого мира я насладился,

Часы молодости так давно – так давно! – утекли,

Апрель, май, июль уже далеки,

Меня больше нет, мне уже не нравится жить.

21 января. Из письма Кернера Фридриху де ла Мотт Фуке: «Знаете ли вы нашего соотечественника, поэта Гёльдерлина? Он все еще пишет стихи, будучи в раздрае и безумии, они по большей части непостижимы для остальных. Один друг прислал мне сегодня эти трогательные строки: он обнаружил их в бумагах поэта, и они полностью постижимы: “Радостью этого мира я насладился…” Фарнхаген знает его лично. Перепишите для него эти строки, поскольку я не знаю, где он живет».

Юстинус Кернер в конце января публикует в Гейдельберге небольшую книгу под названием «Бродячие тени», подписанную Von dem Schattenspieler Luchs[98]: в ней, помимо химика, приходского священника и плотника, появляется безумный поэт по фамилии Гольдер; прообразом для него, без сомнения, послужил Гёльдерлин. В тексте явно слышится сатирический и оскорбительный тон: «Едва признав меня, мой друг Гольдер горячо обнял меня и сказал: “Это вдвойне счастье, что я встретил тебя в этом городе и в течение твоего путешествия на север, ведь там, где звезда утопает в мощи песни, когда комета поднимает вечерний бокал, пересекая небо, там рождается море, северное море, и над ним подкова. Но с севера придет Никогданеуслышанный, поскольку туда показывает подкова и одушевляющий ее магнит”. После чего он начал биться в конвульсиях, как будто в экстазе, и продолжил: “Даруйте мне металлический дух земли, ее золотой глаз! Не терзайте ее члены, позволяя бесстыдному народу плодиться! Ха-ха-ха! Вот так я и хочу прожить разом всю свою жизнь!”»

Не удивительно, что, когда Август Мейер показал Циммеру эту книгу, тот, узнав себя в герое-плотнике, бросил ее на стол и воскликнул: «Такому человеку лучше бы работать в поле, чем писать эти мерзости… глупость есть глупость, и она даже простительна, но выводить живущих людей (я не говорю о себе, я не в счет), оговаривать несчастного безумца вроде Гёльдерлина – значит продемонстрировать слабоумие и полное отсутствие морали».

14 октября. Из письма Циммера матери Гёльдерлина: «Вчера я снова гулял с вашим дорогим сыном, он уселся под сливовым деревом, которое когда-то посадил мой отец, и очень смеялся, когда кто-то потряс ствол и ему на голову попадали сливы. Когда мы возвращались домой, нам навстречу вышел профессор Конц (sic), он поздоровался с вашим сыном, назвав его Herr Magister[99], а тот незамедлительно ответил ему: “Herr Magister, говорите?” Конц извинился, заметив: “Мы давно знакомы, а потому не имеет значения, какие титулы употреблять в обращении (wie mir uns titulliren)”, потом вытащил из кармана томик Гомера и добавил: “Вот видите, у меня с собой наш с вами старый друг”. Гёльдерлин нашел в книге отрывок и попросил Конца прочитать его, тот с выражением продекламировал всю страницу, чем привел вашего сына в восторг, а затем произнес: “До свидания, господин библиотекарь”, чем несказанно порадовал собеседника. Однако спустя три дня Гёльдерлин взвился и резко бросил: “Я не магистр, я библиотекарь князя!” Прокричав это, он вышел из консистории и еще долго пребывал не в духе; теперь же он совершенно спокоен».

1812

5 февраля. Синклер в письме Гегелю вспоминает о «согласии душ, которое судьба отняла у нас», и о днях, проведенных с Гёльдерлином и Цвиллингом: «Они навсегда останутся незабываемыми».

19 апреля. Письмо Циммера матери Гёльдерлина:

Многоуважаемая госпожа советница,

Состояние вашего любезного Гёльдерле значительно изменилось: вот уже какое-то время он постепенно худеет, несмотря на то, что ест он с бо´льшим аппетитом, нежели раньше. В последние три месяца он был спокойнее обычного, и, даже когда у него случались приступы, он не особенно бесновался и, как правило, быстро справлялся с этим.

Однако примерно десять дней назад ночь выдалась особенно беспокойной: он кружил по моей мастерской, возбужденно разговаривал сам с собой, я встал и спросил его, что с ним, но он попросил меня вернуться в постель и оставить его в покое. Он с разумным видом заявлял: «Я не могу лежать в кровати, мне нужно ходить, вы же не волнуйтесь, я никому не наврежу, спите спокойно, дорогой Циммер», ― и тут он резко замолчал, а мне ничего не оставалось, кроме как снова отправиться спать, если я не хотел разозлить его, – я позволил ему поступать как вздумается.

Утром он был спокоен, но чувствовал внутри жар и жажду, как человек в сильной, доводящей до дрожи лихорадке, он до того обессилел, что ему пришлось остаться в постели, в полночь он весь покрылся по´том.

На второй день жар и жажда усилились, он так сильно вспотел, что постельное белье и вся одежда на нем промокли насквозь; это продолжилось еще несколько дней, потом у него вокруг рта появилась сыпь, а изначальные симптомы понемногу сошли на нет. Лихорадочная дрожь, к сожалению, не прошла и даже усилилась. Теперь снова весь день проводит на ногах и выражается учтиво, его взгляд полон дружелюбия и любезности, он играет на музыкальных инструментах, поет – и вполне в здравом рассудке. Что самое примечательное – с той ночи он совсем не испытывает беспокойства, хотя обычно он как минимум час в день проводил в таком состоянии. Даже сильный запах, как правило по утрам особенно активно наполнявший его комнату, улетучился.

Я вызвал господина профессора Гмелина в качестве врача для вашего дорогого сына, и он сказал, что о подлинном состоянии больного не может сообщить ничего определенного; по его мнению, это следствие естественных наклонностей, и, увы, любезная госпожа, я вынужден, к своему огорчению, заметить, что думаю так же…

Его поэтический дух по-прежнему энергично проявляет себя: так, например, он увидел у меня рисунок с изображением храма и попросил сделать модель из дерева, я ответил ему, что должен зарабатывать на хлеб, я не такой счастливец, как он, чтобы жить в философском умиротворении, а он сказал: “Ах, я несчастный человек” и тут же за минуту вывел карандашом на доске следующие строки:

Die Linien des Lebens sind verschieden

wie Wege sind, und wie der Berge Gränzen.

Was hir sind, kann dort ein Gott ergänzen

mit Harmonien und ewigem Lohn und Frieden.

Линии жизни различны,

Как и тропинки, как пределы гор,

То, что здесь есть, там может Бог дополнить

Гармонией, вечным воздаянием и покоем.

Что до его пребывания у нас, можете ни о чем не беспокоиться. В последние дни моя беременная жена чувствовала себя хорошо, она смогла сама позаботиться о вашем сыне. Позавчера она разрешилась. К сожалению, ребенок умер спустя несколько часов, но, слава богу, сама она здорова, и ей ничего не угрожает.

Прикладываю к письму счет за содержание. Нам пришлось закупить больше дров, поскольку теперь нужно постоянно топить его комнату, он легко простужается. Он снова пьет кофе за завтраком, а потом мы готовим для него отдельное кушанье.

Расходы за 81 день 32 флорина и 24 крейцера

69 бокалов вина 6 фл. и 54 кр.

Нюхательный табак 1,21

Дрова 3,18

Белье 3

Освещение за зиму 1,36

Итого __________

48,33

Вычесть 6

__________

42,33

Ваш покорный слуга Эрнст Циммер.

15 сентября. Письмо Гёльдерлина матери:

Обожаемая матушка!

С честью сообщаю вам, что меня до крайности порадовало полученное от вас письмо.

Ваши чудесные высказывания самым благотворным образом влияют на меня, и к признательности, которой я обязан Вам, присовокупляется восхищение, которое у меня вызывает исключительность Ваших намерений. Ваша благодетельная душа и Ваши столь ценные предостережения всегда обретают такую форму, что доставляют мне счастье в той же мере, что и пользу. Платье, которое Вы послали с письмом, прекрасно на меня село. Мне нужно поспешить. Я бы взял на себя смелость добавить что-то еще, например, что подобные этим заверения в размеренном поведении с моей стороны, надеюсь, возымеют действие, и Вы благосклонно примете их.

С гордостью именую себя Вашим преданнейшим сыном, Гёльдерлин.

(Чрезмерно формальный тон, который можно обнаружить в этом письме, – еще одна отличительная особенность взаимодействия Гёльдерлина с внешним миром. То, что мы имеем дело с сознательным и почти пародийным дистанцированием от собеседников, особенно заметно в переписке с матерью, которая постоянно выказывала полнейшее непонимание того, к чему стремился ее сын: в ее представлении он должен был сделать карьеру приходского священника.)

1813

Начало года. Письмо Гёльдерлина матери:

Возлюбленная матушка,

Пользуюсь случаем, что любезно предоставил мне господин Циммер, и мысленно обращаюсь к Вам, дабы снова порадовать вас выражением своей преданности и искренней привязанности. Ваша светлая доброта, издавна осенявшая меня своим сиянием, ваша неизменная нежность и нравственное влияние, столь благодатное для меня, достойны почтения, и я постоянно взираю на них, когда стремлюсь преисполниться еще большего заслуженного уважения или когда размышляю, чем именно в своей памяти я обязан вам, моя превосходная мать! Если я не сумею порадовать вас с той же учтивостью, как то делаете вы, причиной тому – отрицающая составляющая (das Verneinende), неотъемлемая от той же преданности (ebenderselber Ergebenheit), которую я имею честь выказать вам. Мое участие по отношению к вам еще не исчерпало себя: насколько неизменна ваша доброта, настолько же долговечна моя память о вас, достойная поклонения мать! Дни, которые протекают без вреда вашему здоровью, в сердечной уверенности, что вы угодны Богу, вечно дороги мне, и часы, проведенные с вами рядом, как мне чудится (wie mir scheinet), незабываемы. Я твердо убежден и верю, что у вас все будет хорошо и вы насладитесь бытием в этом мире.

С почтением выражаю вам наилучшие пожелания, именуя себя (nenne mich) Вашим преданным сыном, Гёльдерлин.

(Это письмо, как и следующее, – шедевральный пример иронии. В посланиях матери Гёльдерлин не случайно подчеркнуто называет себя по фамилии, не колеблясь выказывает осуждение за постоянную холодность родительницы по отношению к нему, и это осуждение он лишь слегка прикрывает пустыми церемониальными формулами: обратите внимание на необычное слово das Verneinende[100]. По какой причине проведенные с ней рядом часы представляются сыну незабываемыми, подсказывает несообразное wie mir scheinet. Как правило, многие особенности поведения Гёльдерлина, которые причисляют к проявлениям безумия, могут быть истолкованы как выражение тонкой, выверенной иронии.)

30 января. В ответ на письмо Кернера, который отправил ему несколько стихотворений Гёльдерлина, Фуке отвечает так: «Всячески искренне благодарю вас за эти тексты. Они доставили мне сердечную радость и украсят страницы “Немецкого альманаха для дам” – под этим заголовком и выйдет сборник».

2 марта. Из письма Циммера матери поэта:

Гёльдерлин отлично справляется и пребывает в вечно довольном расположении духа. Чаши для курительной трубки, которые вы любезно прислали мне, его обрадовали. Он узнал их и сказал мне: «Я купил их во Франкфурте». А потом прибавил: «Во Франкфурте мне требовалось много денег, а вот на поездку – совсем немного». Как бы ни складывались обстоятельства, можете не сомневаться, мы позаботимся о вашем дорогом сыне. Чулки у него еще не так сильно прохудились, чтобы их надо было штопать. Насколько мне известно, он ни в чем не нуждается…

По-прежнему искренне ваш покорный слуга, Эрнст Циммер.

Я спросил у Гёльдерлина, не хочет ли он сам написать вам, но, кажется, у него на то нет ни малейшего желания.

Вторая половина года. Письмо Гёльдерлина матери:

Почтенная матушка!

Отвечаю на Ваше премилое письмо с сердечной радостью, поскольку меня, как до́лжно, (schuldiger) заботит Ваше существование, здоровье и долголетие. Когда Вы поучаете меня, когда призываете к благонравному поведению, добродетели и правоверию, мягкость столь доброй матери, известные и неизвестные стороны столь чтимых мной изложений полезны мне так же, как и какая-нибудь книга, они так же приносят благо моей душе, как и возвышенные учения. Природная чистота и добродетельность вашей души выдержала бы и другие сравнения; я рассчитываю на Ваше христианское прощение, ценнейшая мать, и на свое стремление стать лучше и всегда двигаться к совершенству. Мои навыки в общении здесь ограничатся выражением моей нежной привязанности[101] (Anhänglichkeit) к Вам, пока моя душа не исполнилась благоразумия настолько, чтобы я мог выразить ее в словах и хоть сколько-то заинтересовать вас. Позволю себе сколь возможно преданно препоручить себя вашему материнскому сердцу и неизменному превосходству. По моему мнению, упорство и постоянное преуспеяние во благе вряд ли могут не достигнуть своей цели. Выражаю вам наилучшие пожелания, достойнейшая мать!

И от души именую себя Вашим преданным сыном, Гёльдерлин.

1814

22 февраля. Из письма Циммера матери Гёльдерина:

Глубокоуважаемая госпожа советница,

Я получил ваше последнее письмо и деньги для оплаты за последние три месяца… Ваш дорогой Гёльдерле так замечательно справляется, что лучшего и желать нельзя. Он очень обрадовался вашему рождественскому подарку, куртка ему почти впо`ру в ширину, хоть и слегка коротковата. Он также очень порадовался письму, которое прислал ему господин пастор из Лёхгау. Он сказал мне: «Этот человек весьма благоволил мне в юности». Брошюрка Бёлендорфа его тоже очень порадовала, он сказал: «Ах! Этот милый человек рано умер, он был из Курляндии, я познакомился с ним в Гомбурге, он правда был мне добрым другом». Должен заметить, что ваш дорогой и любезный Гёльдерле больше не страдает приступами мании, он безмятежен и всем доволен. Мой мальчик начал играть на пианино, и ваш сын тоже часто занимается этим в свое удовольствие, когда хочет, он может играть по нотам, но ему больше нравится исполнять воображаемые мелодии…

1 октября. Клеменс Брентано пишет Рахель Фарнхаген: «Если вы еще не читали гёльдерлиновский “Гиперион” в издании Котты 1797 года, сделайте это как можно скорее; это одно из самых выдающихся произведений нашей и даже более того – мировой литературы».

Гёльдерлин пишет матери (примерно 1814 год):

Почтеннейшая матушка!

Думаю, я не отягощу вас тем, что шлю одно такое письмо за другим. Ваша нежность и величайшая доброта пробуждают во мне стремление к благодарности, а благодарность – это достоинство. Я думаю о времени, которое провел с вами, почтеннейшая мать, с большой признательностью. Ваш достойный пример навсегда останется в моей памяти и издали (in der Entfernung) будет воодушевлять меня следовать Вашим наставлениям, подражая столь славному образцу.

Выражаю вам свою искреннюю преданность и именую себя вашим вернейшим сыном, Гёльдерлин.

Передайте мои наилучшие пожелания моей дорогой сестре.

(Намек на отдаленность приобретает иронический оттенок, если вспомнить, что мать ни разу не навестила сына в Тюбингене.)

Почтеннейшая матушка,

Я считаю себя счастливцем, поскольку мне выпало столько возможностей засвидетельствовать вам мою преданность, пока я выражаю свои мысли в письмах. Думаю, я могу сказать, что приятные мысли, выраженные словами, не пусты, так как чувство зависит и от внутренних законов, свойственных человеку по природе своей, которые – в той мере, в какой они ценны с христианской точки зрения, – замечательны ввиду своего постоянства и благотворности. Человек, кажется, с удовольствием привыкает к надежности, к чему-то Чистому, а оно как будто подстраивается под его склонности. Это нечто Близкое также ощущается исполненным мощи, может способствовать успокоению человеческой души и составить ее силу. Божественное – настолько, насколько человек способен его принять, – удивительным образом проявляется в самом естественном излечении, которое он дарует себе. Я прошу у вас прощения за то, что высказывался столь неуважительно. Каким бы серьезным ни казалось намерение заняться собой, оно поддерживается человеческим духом и, ввиду склонностей нашей души, может наполнить нашу жизнь смирением, и как следствие – возвысить нашу чувствительность. Я вынужден снова просить прощения, поскольку прерываю вас.

С самой искренней преданностью именую себя вашим верным сыном, Гёльдерлин.

1815

29 апреля. Синклер внезапно умирает в Вене во время проведения одноименного конгресса. Как на это отреагировал Гёльдерлин, неизвестно.

Поэт, живущий в башне, приобретает известность среди студентов в Тюбингене. Арним и Брентано по-прежнему интересуются его творчеством.

Март. Арним пишет: «Если сосчитать все великие немецкие умы, погубленные болезнью, самоубийствами и отвратительными занятиями, получится жуткий список. Лучше всего это выразил Гёльдерлин в “Гиперионе”, он писал: “Там, где народ любит прекрасное, где он чтит гения в своих художниках, все проникнуто духом всеобщности, как дыханием жизни; там робкий ум раскрывается, а самомнение сникает; сердца там чисты и благородны, и воодушевление народа рождает героев. Страна такого народа – родина всех людей, и пребывание в ней приятно чужеземцу. Но в стране, где так оскорбляют божественную природу и ее певцов, там, увы, утрачена высшая радость жизни, и, думается, лучше жить на любой другой планете, только не на Земле. Здесь все бездушней и бесплодней становятся люди, а ведь они родились прекрасными; растет раболепие, а с ним и грубость нравов, опьянение жизненными благами, а с ним и беспокойство, наряду с роскошью растет голод и страх перед завтрашним днем; каждый год, который мог бы стать благословенным, превращается в проклятье для людей, и все боги бегут от них”[102]. Этому потрясающему человеку тоже суждено было заболеть, обнищать и дойти до безумия, он жив, но потерян для нас, для тех, кому в темные времена его страдания открыли сердце и освободили душу от оков нужды».

18 апреля. Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая матушка!

Если мои предыдущие письма могли не совсем прийтись вам по вкусу, более частые проявления подобного внимания смогут доказать вам мои благие намерения. Часто случается, что привычное принимает и такую форму. Что сближает людей – это обретение привычек (zur Gewohnheit), сближение образа мыслей и взаимодействие в контексте человечества. В остальном самые сходные манеры мыслить совсем иные: признательность, религиозность и восприимчивость обязывающих взаимоотношений.

Самозабвенно уповаю на то, что Вы и дальше будете добры ко мне, и именую себя вашим преданнейшим сыном, Гёльдерлин.

8 июля. Из дневника Густава Шваба: «Чуть позже прибыл Брентано; он, однако, молчал до тех пор, пока мы не отправились в путь с Савиньи – тот должен был встретить жену. Пока мы шагали под липами, он дал полную свободу своему гению, своему разуму, но также и своему безмерному нахальству. Разгромил всех поэтов, кроме Шекспира и своего шурина Арнима. Гёте – слишком традиционный и надуманный; то же можно сказать и об Уланде, за которым он, однако, признал некоторые достоинства; Тик – с виду привлекательный, но пройдоха и невеликого таланта, позволяет друзьям обхаживать себя, в последнее время точит зуб на Гёте, потому что не может тягаться со столь прославленным поэтом… У Арнима, его шурина, больше поэзии и ума в одном мизинце, нежели у Тика во всем его одутловатом теле. Когда я впервые встретил его в Йене, еще студентом, он расплакался от такой чести, а когда увидел, как братья Шлегели идут по дороге вместе с Тиком (тот держался посередине между ними), ему показалось, будто перед ним прогуливаются Бог Отец, Сын и Святой дух. Теперь же он думает иначе. Его наивысший идеал – Гёльдерлин».

1816

Начало 1816 года. Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая матушка!

Я снова принимаюсь писать вам. То, что я обычно излагал в своих посланиях, вы помните, а я обращал к вам примерно одни и те же слова. Надеюсь, у вас все и дальше будет хорошо.

Преданно уповаю на вашу милость, Ваш преданный сын, Гёльдерлин.

28 января. Из письма Арнима к Савиньи: «Бедны уста народа, говорит Гёльдерлин, но, пусть у нас уста полны, нам особо нечего сказать».

Почтенная матушка!

Как вы знаете, я обязательно с радостью напишу вам, когда, повинуясь привычному ощущению того, чем я стал, и того, что вам об этом известно, начну чувствовать, что моя непреложная манера выражаться ясно приняла долженствующую форму. Пишите мне и дальше то, на что я обязан ответить с надлежащей любезностью.

Я, Ваш преданный сынГёльдерлин.

Декабрь. Из дневника Брентано (обращено к Луизе Гензель): «Сейчас мне в голову пришло самое очаровательное из известных мне стихотворений; оно единственное из всего, что написал этот поэт, производит на меня магическое и невероятное по силе впечатление; оно умиротворяет и обрушивает мне на голову небо, а я покоюсь под ним, как ребенок в материнской утробе… я хочу переписать здесь его для вас… это “Ночь” Гёльдерлина:

(Хлеб и вино, 1–18)[103]

Rings um ruhet die Stadt; still wird die erleuchtete Gasse,

Und, mit Fakeln geschmükt, rauschen die Wagen hinweg.

Satt gehn heim von Freuden des Tags zu ruhen die

Menschen,

Und Gewinn und Verlust wäget ein sinniges Haupt

Wohlzufrieden zu Haus; leer steht von Trauben

und Blumen,

Und von Werken der Hand ruht der geschäfftige Markt.

Aber das Saitenspiel tönt fern aus Gärten;

vieleicht, daß

Dort ein Liebendes spielt oder ein einsamer Mann

Ferner Freunde gedenkt und der Jugendzeit; und

die Brunnen

Immerquillend und frisch rauschen an duftendem Beet.

Still in dämmriger Luft ertönen geläutete Gloken,

Und der Stunden gedenk rufet ein Wächter die Zahl.

Jezt auch kommet ein Wehn und regt die Gipfel

des Hains auf,

Sieh! und das Schattenbild unserer Erde, der Mond

Kommet geheim nun auch; die Schwärmerische,

die Nacht kommt,

Voll mit Sternen und wohl wenig bekümmert um uns,

Glänzt die Erstaunende dort, die Fremdlingin unter

den Menschen

Über Gebirgeshöhn traurig und prächtig herauf.

Вокруг покоится город; молчит освещенный проулок,

И, украшенные огнями, с шорохом проезжают

мимо кареты.

Насытившись радостями дня, люди возвращаются

домой, чтобы отдохнуть,

Расходы и доходы считает мудрый глава[104]

В покое; опустевший от гроздей плодов, цветов

И созданий рук человеческих, почивает бурный рынок.

Но где-то вдалеке в саду играет скрипка; возможно,

Там возлюбленный или одинокий человек вспоминает

Далекие наслаждения или свою молодость; и родники,

Прохладные, вечно бьют из земли и с шумом

обрушиваются на душистые клумбы.

В сумерках едва слышно звенят колокола,

И помнящий время стражник выкрикивает час.

Теперь ветер колышет верхушки деревьев в лесу,

Смотри! Тень нашей земли, луна

Показывается втайне; упоительная ночь наступает,

Полная звезд, и до нас ей мало забот,

Там она, поразительная, сияет, чужестранка

среди людей,

На вершинах холмов, печальная и ослепительная[105].

1817

27 февраля. В письме Уланду Кернер, высказываясь о нищете, в которой прозябают поэты, цитирует стихотворение Гёльдерлина «Странствие», опубликованное Зенкендорфом в «Альманахе муз» 1807 года: «Увидите – нам всем придется отправиться на Кавказ с Гёльдерлином».

Вот эти строки:

Ich aber will dem Kaukasos zu!

Denn sagen härt ich

Noch heut in den Lüften:

Frei sei’n, wie Schwalben, die Dichter.

Но я хочу поехать на Кавказ!

Ведь я слышал, как кто-то сказал,

Буквально сегодня это повисло в воздухе:

Поэты свободны, словно ласточки.

Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая госпожа матушка,

Прошу вас не сердиться, что я постоянно докучаю вам очень короткими письмами. Выражение наших намерений и того, как мы проявляем участие к остальным, к тем, кого почитаем, и того, как протекает жизнь для людей, – такова природа подобного общения, и нас стоит за это извинить.

Снова оканчиваю письмо и именую себя вашим преданнейшим сыном, Гёльдерлин.

1818

Письмо Гёльдерлина матери:

Моя дражайшая матушка,

Поскольку господин Циммер любезно позволяет мне писать, я вполне волен это делать. Всячески уповаю на вашу милость. Без сомнений, вы меня не оставите. Надеюсь вскоре вас увидеть.

Всем сердцем Ваш преданный сын, Гёльдерлин.

Почтеннейшая матушка,

Снова пишу вам. Повторять то, что уже было написано, – не всегда напрасное занятие. Оно основывается на том, о чем говорят, когда призывают к добру и говорят нечто серьезное, не стоит сердиться, если повторяют одно и то же и не предлагают нечто окромя привычного. Пожалуй, хватит.

Покорнейше выражаю вам свои наилучшие пожелания и преданно именую себя вашим сыном, Гёльдерлин.

1819

Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая госпожа матушка!

Прекраснейшая госпожа Циммер наказывает мне не забывать проявлять свое внимание к вам и засвидетельствовать письмом мою неизменную привязанность. Долг, который людям надлежит исполнять, в том числе выражается в том, как рьяно сыновья посвящают себя матерям. Отношения между людьми строятся по этим правилам, следование им и частое их исполнение приводят к тому, что они кажутся менее суровыми и более созвучными сердцу. Примите же этот знак моей непреложной преданности.

Именую себя вашим верным сыном, Гёльдерлин.

Почтеннейшая матушка!

Позволю себе снова написать вам. То, что я вам уже сказал, я повторяю – с теми же мыслями, что вам известны. Желаю вам всяческих благ. Снова вынужден прерваться на этом месте и прошу за то прощения.

Почтеннейше выражаю вам свои наилучшие пожелания и именую себя вашим преданным сыном, Гёльдерлин.

1820

10 мая. Кернер пишет Карлу Майеру и предлагает ему «выпустить собрание стихотворений Гёльдерлина на благо родины. Очень жаль, что он, единственный автор элегий в Вюртемберге, пребывает в таком забвении, погребенный под опилками, которые вышли из-под рубанка тюбингенского плотника. Я не могу этого сделать, поскольку у меня нет на руках альманахов и журналов, где публиковались его произведения. Лучше всего это сделают Гауг и Нойфер… поговори со Швабом, он тоже может этим заняться или поспособствовать делу».

29 августа. Друг Синклера, лейтенант пехоты Генрих фон Динст предлагает Котте опубликовать сборник стихотворений Гёльдерлина и вместе с ним переиздать «Гиперион». «Благодаря покойному тайному советнику Сайнклеру (sic), у меня оказалась одна рукопись: шесть печатных листов стихотворений Фридриха Гёльдерлина, автора “Гипериона”; некоторые из них выходили в разных журналах, но, насколько мне известно, не все. Покойный ранее намеревался наилучшим образом издать стихотворения своего несчастного друга, а после того, как Синклер покинул нас, я также захотел это сделать, однако мне помешали война и другие причины, в частности то, что я совершенно не имел представления, каковы жизненные обстоятельства автора и взаимоотношения с обществом. Я не знаю, жив ли он еще, или же пребывает в Тюбингене все в том же плачевном состоянии, есть ли у него близкие, которые могли бы расширить содержание этого небольшого сборника (если у них имеются какие-нибудь другие рукописи) и заняться его изданием». Среди тридцати трех предложенных стихотворений упоминаются «Патмос», «Рейн», «Воспоминание», «Половина жизни», «Осенний праздник», «Странствие», «Робость». Цель этого издания – не допустить, «чтобы ум вроде гёльдерлиновского был слишком быстро забыт или же вовсе окончательно почил для нашей литературы»; также Динст предлагает добавить к нему предисловие от издателя Винкельманна, Иоганна Шульце и покровительство «ее королевского величества принцессы Вильгельмины Прусской», которой поэт ранее посвятил свой перевод «Антигоны».

Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая матушка!

Благодарю вас за дошедшее до меня письмо. Как вы писали, я могу быть покоен, что вы в добром здравии, счастливы и довольны. Поскольку вы соизволили поинтересоваться, как мне стоит вести себя с вами, отвечаю вам, что по-прежнему стремлюсь неизменно быть с вами в согласии.

Именую себя вашим преданнейшим сыном, Гёльдерлин.

7 сентября. Котта отвечает согласием на предложение Динста. Тот, обнаружив среди своих бумаг еще какие-то гёльдерлиновские рукописи, принимается искать другие тексты для будущего сборника. «Как только у меня будет все наследие Гёльдерлина, – пишет он Котте 25 сентября, – я озабочусь тем, чтобы, насколько смогу, расставить произведения в хронологическом порядке – так, как они писались… Когда я покончу с этим, уважаемый советник Шульце любезно примется за внимательное редактирование и напишет предисловие, дабы я мог отправить вам рукопись. Что до названия сей вещицы, а также о том, стоит ли объединять ее в один том с “Гиперионом”, об этом мы с вами можем условиться в дальнейшем».

21 октября. Фридрих Гауг в письме Кернеру, которого, по всей видимости, ввели в курс дела относительно планов о будущей публикации, высказывает мнение, что «Гёльдерлин, вероятно, сильно опечалится, если кто-то займется изданием его произведений, покуда он сам еще жив». Именно так он и отреагирует, когда спустя шесть лет эти тексты выйдут в печати.

1821

10 марта. Динст пишет Кернеру и сообщает ему о своих издательских планах, а также просит, если у того обнаружатся другие стихотворения, «любезно предоставить их [ему] и указать, в каких журналах публиковались тексты Гёльдерлина». В том же месяце в письме Уланду Кернер сетует, что изданием занимается «иностранец» (Ausländer): «Жаль, что ныне о нашем несчастливом соотечественнике печется иностранец». По этой причине Кернер связывается со сводным братом Гёльдерлина, Карлом Гоком (сам поэт всегда считал его родным), и Концем и предлагает им взять на себя подготовку сборника («Вы, разумеется, захотите, – пишет он Гоку, – взяться за работу над тем, чем мы обязаны родине и нашему доброму другу»).

Письмо Гёльдерлина матери:

Достойнейшая госпожа матушка!

Пишу вам, так как почитаю нужным, поскольку таков ваш наказ и моя ему покорность. Если у вас есть новости, можете сообщить мне их.

Я, ваш преданнейший сын, Гёльдерлин.

9 апреля. Конц пишет Кернеру с предложением расширить состав сборника за счет «весьма неплохих» (recht brave) стихотворений, которые Гёльдерлин опубликовал в альманахах Штейдлина в 1792–1793 годах. «Там точно найдется что-то лучше в сравнении с его последними текстами, в частности те, которые относятся ко времени, когда он только начал сходить с ума; многие из них (наполовину безумные) выходили во франкфуртских альманахах». «В общем и целом, – предупреждает он, – собирать эти произведения – весьма щепетильная задача. Однажды я сам занимался этим и обсуждал дело с Коттой, но тот ответил мне с привычной скупостью и reservatis mentis Cottanianae[106]. Из рукописей Гёльдерлина, которые остались у его матери и сестры, я извлек немало всего – отчасти это жуткая писанина, высшая степень идеалистической философии, но среди прочего – некоторые поистине душевные вещи… Вот уже год, – добавляет Конц, – как я не встречал Гёльдерлина. Летом он часто приходил ко мне в сад, произносил какие-то частично осмысленные фразы, но тут же терялся в своей обычной болтовне, состоявшей на одну половину из французских, а на другую – из немецких слов и хвалебных обращений, таких как «ваша милость», «ваше сиятельное высочество». Их он сопровождал обращенными вдаль взглядами и уже известными вам гримасами, искажавшими его лицо и рот. Он уже некоторое время ведет себя мирно, но больше не выходит из дома во двор, как любил делать раньше. Возможно, я схожу проведать его снова, как-нибудь по весне». В мае Конц снова пишет Кернеру и предлагает добавить еще несколько стихотворений, а также рассказывает, что был у Гёльдерлина: «Я навестил его. Сначала поговорил с Циммером в его комнате, а потом с Гёльдерлином – в его келье…Сам он выглядит спокойным, но сильно состарился по сравнению с тем, каким я его видел последний раз. За все то время, пока я говорил с ним, он не сказал ничего неразумного, но, к сожалению, и ничего разумного. Обычные приветствия – “ваша милость”, “ваше превосходительство” и так далее – все так же не прекращаются. Я лишь мимоходом затронул тему его творчества и нашего сборника, а он ответил: “Как прикажет ваша милость”».

Стоит заметить, что даже добродушно настроенный друг рассматривает его стихотворения и философские сочинения как проявление безумия и воспринимает это состояние как нечто само собой разумеющееся, хотя, кажется, единственное тому подтверждение – церемонные приветствия, при помощи которых Гёльдерлин, решив прервать общение практически со всеми человеческими существами, по всей вероятности, держал своих посетителей на расстоянии. Эту версию озвучивает Циммер, а с ним поэт общался каждый день и не прибегал к официальным обращениям: «Вы, должно быть, слышали о его привычке присваивать титулы незнакомцам, которые приходят навестить его. Это его способ не подпускать к себе людей. Не стоит заблуждаться, он, несмотря ни на что, свободный человек, и не нужно докучать ему… Когда он щедро награждает вас титулами, он пытается сказать: оставьте меня в покое».

За месяц до этого, 20 апреля Гок писал Кернеру с целью сообщить, что обнаружил в Нюртингене небольшой сборник стихотворений, написанных Гёльдерлином между 1817 и 1819 годами: «Кажется, он сохранил их скорее как память для родственников, нежели для публикации». Гок также описывает переживания матери поэта: она опасается, что без должных предосторожностей выпуск этих стихотворений может повредить душевному состоянию ее сына, «пока что, слава богу, пребывающего в покое». «Я навестил беднягу Гёльдерлина, – пишет брат, – в прошлом году, когда возвращался из поездки в Швейцарию; можете представить себе, какое впечатление на меня произвела встреча с ним. Он выглядел неплохо для своего возраста и показался мне весьма дружелюбным и спокойным, но меня глубоко опечалило то, что разум настолько основательно покинул его: он меня даже не узнал».

Свидетельство Циммера и в этом случае звучит показательно: «Он терпеть не может своих родственников, и, когда они спустя много лет приезжают навестить его, он на них гневается. Я слышал, что его брат женился на девушке, в которую Гёльдерлин был влюблен».

Так или иначе, создается впечатление, что Гок пытается скорее помешать выпуску сочинений брата, нежели поспособствовать ему: сначала он высказывает предположение, что на переиздание «Гипериона» может как-то повлиять цензура, затем предлагает Кернеру, как «уважаемому народному поэту», курировать публикацию под началом Котты.

14 августа. Котта соглашается выпустить новое издание «Гипериона», но не упоминает о сборнике стихов. 22 ноября, после переписки с Гоком, он предлагает гонорар в сто флоринов за первое произведение и один каролин (одиннадцать флоринов) за стихотворения; и, если получится продать пятьсот экземпляров в течение четырех лет, еще один каролин.

Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая матушка!

Я должен, как обычно, заверить вас, что ваша доброта и ваши прекрасные качества подталкивают меня к тому, чтобы со всей благодарностью и тщанием следовать вашему достойному примеру. Тот, кто умеет призвать других к добродетели и сделать так, чтобы они шли к ней, по-своему счастлив, поскольку видит, как его образец сеет благое, а это влияет на людские души. Счастье счастливо само по себе, но также ввиду уважения, ввиду надежды, что его в благих делах поддержат другие. Оставляю вас с этим небольшим посланием.

Я, Ваш преданнейший сын, Гёльдерлин.

1 сентября. Гок предлагает Котте выплатить Динсту половину гонорара за второе издание «Гипериона», а вторую половину передать от имени автора недавно созданному Союзу освобождения Греции, «духовной родины моего брата». Он также прибавляет, что может вдвое увеличить объем сборника из сорока трех стихотворений, которые изначально предполагал включить в него Динст, и хочет, «заручившись поддержкой народного поэта, предварить издание соответствующим вступлением, в котором будут изложены самые заслуживающие внимания события из жизни Гёльдерлина, и будет как можно более деликатно описана его незавидная судьба».

10 октября. Динст от своего лица, а также от лица Шульце отказывается от гонорара «как потому, что мы вовсе не намеревались заработать таким образом и считаем это непростительным, так и потому, что мы уже приступили к работе, получив содействие ее королевского величества принцессы Вильгельмины Прусской, а она могла лично поддержать Гёльдерлина лишь из самых чистых побуждений». Он также заверяет, что литературной стороной издания совместно с Кернером, Фуке занимался и Шульце, «чье имя как автора филологических и эстетических работ широко известно» и который взял на себя написание предисловия.

В последующие месяцы Гок, Котта, Кернер и Динст обсуждают в переписке размер гонорара; Динсту он кажется неприемлемым («Я не понимаю, как Котта мог выдвинуть такие ужасные условия: я слышал, будто в подобных вопросах он обычно проявляет щедрость»). В начале декабря Гок соглашается на сто гульденов за «Гиперион», а к гонорару за стихотворения собирается вернуться после завершения работы над изданием. Динст внезапно предлагает Гоку от себя и от имени Шульце попросить Кернера написать предисловие и выступить составителем сборника, поскольку тот «соотечественник Гёльдерлина и его друг юности». 29 декабря Кернер отвечает Гоку, что не может, «как того желает Динст, стать составителем, ведь это скорее навредит текстам, нежели пойдет им на пользу», и советует обратиться к Уланду. «Если он откажется, вам вовсе не понадобится составитель, сборник можно просто выпустить за авторством Гёльдерлина; к тому же он пока еще жив». Он предлагает озаглавить весь этот том «Полное собрание стихотворений Ф. Гёльдерлина» (Sämtliche Dichtungen von F. Hölderlin).

Декабрь. Бенхард Готтлиб Дензель в письме двоюродному брату Кернеру пишет: «Всю лучшую поэзию Гёльдерлина можно найти в альманахах девяностых годов. Некоторые из этих текстов публиковались в “Рейнских записных книжках” (Rheinischen Taschenbuch) в 1797–1800 годах. Редактор этого альманаха – священник или же профессор, чьей фамилии я не помню, но она начиналась на Р. С тех пор Гёльдерлин больше не создал ни одного лирического стихотворения. В Гомбурге, где он жил после того, как уехал из Франкфурта, он работал над Софоклом (в этих переводах, однако, проявляются черты его душевного расстройства). Примерно с этого времени я больше не читал его произведений».

1822

17 января. Гок просит Котту назначить за публикацию стихотворений «какой-то более приличествующий гонорар», и, получив от издателя положительный ответ, 27 января озвучивает цифру в три дуката за печатный лист. Котта соглашается и обещает 30 января выслать договор, который, однако, придет с трехмесячным опозданием. За несколько дней до этого Уланд писал Кернеру с просьбой взяться за подготовку сборника: «Я буду счастлив, если проект по изданию стихотворений Гёльдерлина завершится успешно. Со своей стороны, я с радостью помогу вам, как уже говорил Гоку. Недавно перечитывал “Архипелаг”. Великолепное произведение!»

18 марта. Гок сообщает Кернеру, что передал рукопись Уланду, а тот «искренне обрадовался появлению сборника, благодаря которому поэтический гений Гёльдерлина обретет бо`льшую известность, чем было возможно до сих пор посредством разрозненных изданий». Брат поэта пишет, что Уланд отредактирует рукописные тексты и сравнит их с печатной версией; он решит «эту трудную задачу совместно с профессором Швабом. Уланд, как и вы, считает, что в этом издании следует избегать – из уважения к несчастному ее автору – даже малейшего внешнего вмешательства и нужно опубликовать его под именем поэта; пусть лучше в какой-нибудь утренней газете читателям сообщат о выходе гёльдерлиновского сборника стихотворений… По мнению Уланда, посвящение члену семейства Гессен-Гомбург, о котором я писал Динсту, следует убрать, достаточно будет от имени Гёльдерлина отправить подарочный вариант издания высокопоставленному лицу без упоминания на титульном листе».

18 апреля. Карл Циллер пишет Гоку, что, будучи в Ройтлингине, получил от госпожи Мекен некое стихотворение Гёльдерлина ― по ее мнению, «достойное дополнение к “Богам Греции” Шиллера». Далее следует текст этого выдающегося стихотворения («Греция», Griechenland), которое открывается такими строками:

O ihr Stimmen des Geschicks, ihr Wege des

Wanderers!

О вы, голоса судьбы, вы, тропы странника!

После чего 18 июня у Циллера появляется рукописный отрывок утерянного стихотворения «Поместье сошника» (Vomers Landgut); он пишет, что уловил в нем «подлинно идиллический тон и крайне удачную попытку подражания греческому эпосу; и то и другое не лишено большого поэтического размаха».

14 мая. Котта отправляет Гоку договор на публикацию произведений Гёльдерлина. Согласно этому документу, за «первое полное издание собрания сочинений, которые выйдут в печати, как только Шваб и Кернер соберут рукопись и отредактируют ее», предусмотрен гонорар в три дуката за печатный лист, и в дальнейшем аналогичная сумма – в случае, если за четыре года будет продано пятьсот экземпляров сборника.

Рис. 9. Вильгельм Вайблингер, автопортрет, рисунок 1825 г.

Письмо Гёльдерлина матери:

Почтеннейшая матушка!

Пишу вам в той мере, в которой я способен сказать нечто, что вы не сочтете неприятным. Ваше благополучие и душевное состояние неизменно важны для меня. Если вам этого окажется достаточно, вы сделаете мне одолжение. Вы уже знаете, как именно я обращаю к вам свои просьбы и докучаю вам.

Я, ваш преданный сын, Гёльдерлин.

3 июля. Немецкий поэт Вильгельм Вайблингер впервые навещает Гёльдерлина. Он умрет в 1830 году в Риме в возрасте 26 лет, и именно он станет автором первой биографии своего знаменитого современника. Его книгу опубликуют в Лейпциге в 1831 году.

Из дневника Вайблингера: «Уже в Урахе… я получил одно стихотворение этого гениального поэта, Гёльдерлина: его скоро опубликуют Уланд и Шваб, а о его ужасной судьбе я уже знал из рассказов Гауга. Сегодня я навестил его вместе с Вурмом. Мы поднялись по узкой каменной лестнице от берега Неккара, а потом оказались в небольшом закоулке, где стоял добротный дом. Вывеска плотницкой мастерской над дверью подсказала нам, что мы на месте. Пока мы поднимались по лестнице, нам навстречу вышла на редкость миловидная девушка. Не знаю, что именно зачаровало меня в ней, что приковало к ней мой упоенный взгляд (она тем временем спросила, что нам угодно): были то ее большие и яркие глаза, или же черты, придававшие ей сходство с филиппинками, или же ее тончайшая, нежная шея, или юная, такая прелестная грудь, или же вся ее гармонично сложенная фигура. Отвечать нам не пришлось, поскольку в открытую дверь мы разглядели маленькую, пустую комнату с белеными стенами, формой напоминавшую амфитеатр: внутри стоял человек, он запустил одну руку в карман брюк, висевших у него на бедрах, и, обращаясь к нам, рассыпался в комплиментах. Девушка прошептала: «Это он!» Жуткий облик этого человека смутил меня, я подошел и протянул ему рекомендательное письмо от придворного советника (Hofrath) Гауга и верховного советника по финансовым вопросам (Oberfinanzrath) Вайсера. Гёльдерлин положил правую руку на ящик, стоявший у двери, а левую все так же держал в кармане брюк, мокрая от пота рубашка болталась на нем, а его одухотворенные глаза взирали на меня с таким сочувствием и отчаянием, что меня пробрал мороз – до самых костей. Он обратился ко мне, назвав «ваше королевское величество»; прочие же его речи звучали отчасти бессвязно, отчасти понятно, он то и дело переходил на французский. Я стоял перед ним как приговоренный к смерти, язык мой окаменел, в глазах помутилось, и все мое существо наполнил ужас. Ах! Увидеть перед собой самого гениального, самого одухотворенного из людей, самую величественную натуру в ее самом жалком воплощении, разум, который двадцать лет назад так несказанно и волшебно источал полноту своих мыслей, мог заполнить все вокруг, благодаря глубине своего поэтического дарования, а теперь у него не осталось ясного представления ни о чем, даже о самых незначительных вещах – о! Неужели не стоит винить в том Бога? Вурм был поражен так же, как и я, и спросил у поэта, знаком ли он с придворным советником Гаугом. В действительности он прекрасно его знал. Гёльдерлин поклонился, и из пучины невнятных звуков прорвались следующие слова: “Ваше высочество, – продолжал он говорить по-французски, учтиво глядя на нас, – на это я не могу, мне не дозволено отвечать”. Мы безмолвно застыли, девушка предложила нам снова заговорить с ним, а мы все так же стояли на пороге. Он пробормотал: “Я подумываю о том, чтобы стать католиком, ваше королевское величество”. Вурм спросил его, радует ли его происходящее в Греции (одно время Гёльдерлин относился к греческой культуре с самым что ни на есть горячечным восторгом), он снова рассыпался в комплиментах, и среди потока непостижимых слов произнес: “Ваше королевское величество, на это мне не дозволено, я не могу ответить”. Из всего сказанного им осмысленно прозвучал только ответ Вурму: тот заметил, что из комнаты открывается приятный вид на окрестные поля, а он воскликнул: “Да, да, ваше величество, прекрасный, прекрасный!” Потом вышел на середину комнаты, несколько раз поклонился почти до пола и не произнес больше ничего доступного пониманию, разве что: “Ваше королевское величество, королевские высочества”. Мы не могли задержаться дольше и спустя пять минут спешно удалились в комнату плотника. Мы попросили прелестную девушку и ее мать поведать нам обо всем, что случилось, пока он жил у них. Он безумен уже шестнадцать лет, и сейчас ему пятьдесят. Временами он снова частично обретает рассудок; сейчас крик и приступы одолевают его реже, но он все равно не до конца в себе. Вот уже шесть лет он весь день ходит туда-сюда по комнате, бормочет что-то, обращаясь к самому себе, и ничем не занят. По ночам он часто бодрствует и бродит по дому, временами подходит к двери. Обычно он гуляет вместе с плотником и выводит на любом попавшемся под руку клочке бумаги бессмысленные выражения, которые иногда, кажется, все же таят в себе бесконечно диковинный смысл. Он выдал мне сверток с этими записями, и я прочитал метрически правильные, однако совершенно лишенные содержания строки. Я попросил отдать мне один из этих свертков. Стоит заметить, в этих письменах часто звучат пиндаровские интонации. Когда что-то можно понять, он всегда говорит о страданиях, об Эдипе, о Греции. Мы попрощались, и пока мы спускались по лестнице, то снова увидели его через дверной проем – он расхаживал по комнате. По телу пробежала жутковатая дрожь: мне вспомнилось, как дикие двери бродят по клетке туда-сюда, – и мы оторопело направились домой.

Я весь день не мог выкинуть из головы этот ужасающий эпизод. Я беспрестанно думал об этом человеке, Гёльдерлине. Я не мог позабыть и прелестную девушку и с нежностью думал, что еще увижу ее, вернусь снова навестить их всех. В полдень я уехал в Штутгарт, но продолжал грезить о Гёльдерлине и девушке. Она встретилась мне на пути – на лестнице, держа в руке кувшин».

И правда, довольно примечательно, что Вайблингер с удивлением реагирует на титулы, которыми его величает Гёльдерлин, когда сам явился к поэту с рекомендательным письмом от тех, кого представил при помощи официальных именований (придворный советник, верховный советник по финансовым вопросам). Он не может понять, что поэт просто-напросто иронизирует и распространяет этот церемониал на всех окружающих.

6 августа. Вайблингер получает от Уланда экземпляр «Гипериона»: «Этот Гёльдерлин приводит меня в восторг. Боже! Боже! Эти мысли, этот утонченный, возвышенный и чистый разум безумца! Я буду стоять на своем. “Гиперион” полон смыслов, полон мудрости… Гёльдерлин вызывает у меня дрожь. Я нахожу в нем бесконечно много пищи для ума. Он словно разрывает мне грудь, и я чувствую родство с этим великим, упоенным душевным – или гёльдерлиновским – безумием».

9 августа. «“Гиперион” достоин бессмертия в той же степени, что и “Вертер” и “Мессиада”[107]… Гёльдерлин – один из самых божественно опьяненных и одержимых людей, каких редко рождает земля, священнослужитель, посвященный в святые таинства природы… Я чувствую, как невероятно сильно меня тянет написать эпистолярный роман… я должен написать его сейчас же, должен написать сейчас же… а пока мне нужно в подробностях справиться о безумце».

10 августа. «Герой моего романа – человек вроде Гёльдерлина, он сходит с ума, опьянев от присутствия божественного, из-за любви и страстной тяги к оному».

11 августа. «Я пишу роман! <…> В глубоко фантастическом духе: это не привычный “Вертер” – нечто особенное, совершенно самобытное… Если я не сойду с ума, как и мой творец, то создам нечто великое. К истории Гёльдерлина я обращусь в конце».

1 сентября. «Когда разум, подобный гёльдерлиновскому, переживает пугающее потрясение и низвергается из состояния божественной невинности в самый отвратительный упадок – это несоизмеримо больше, чем слабаки, которые всегда придерживаются одного и того же пути. Гёльдерлин – мой человек. Его жизнь – великая, ужасающая тайна человечества. Этот возвышенный разум должен был пасть, иначе он не был бы таким возвышенным. Чего стоят все прочие поэты – Бюргер, Маттисон (sic), Тидге, Уц, Крамер (sic), Клейст, Козегартен, Вайсер, Нойфер, Гауг – по сравнению с ним?»

24 октября. Вайблингер опять навещает поэта. «Снова был у Гёльдерлина. Задал ему много вопросов, сначала он говорил нечто разумное, а после – жуткую бессмыслицу. Когда я вышел от него и направился к плотнику, Гёльдерлин сказал девушке, которая знала меня, что я заходил к нему и что я обходительный человек. Стоит ему написать».

В биографии, опубликованной в 1831 году, Вайблингер упоминает, что одна из самых частых фраз, которую произносил поэт, звучала так: «Es geschieht mir nichts», дословно: «Со мной ничего не происходит». В жизни обитателя башни ничего и не может произойти.

26 ноября. Из дневника Вайблингера: «Целый час беседовал с Концем. Он говорил мне про Шиллера и Гёльдерлина. Без любви нет ни бытия, ни жизни. Без любви – ни разума, ни Бога, ни природы! О! Я еще буду, буду счастлив, познав любовь. Ошибочные задумки, рожденные жаждой славы, чрезмерное напряжение и несчастная любовь свели с ума великого Гёльдерлина. И со мной будет так же?»

1823

Вайблингер поселился в Тюбингене и снял дом с садом в Остенберге; он продолжает видеться с Гёльдерлином.

22 февраля. «Я снова стоял рядом с безумным Гёльдерлином и дрожал. Он играл на пианино. Он может заниматься этим хоть неделю без перерыва. Он не дал мне себя потревожить».

23 февраля. «En kai pan![108] Хочу повесить эту надпись на стене в своем маленьком домике с садом».

23 марта. Циммер пишет матери Гёльдерлина, что состояние поэта внезапно улучшилось: «С недавних пор есть ощущение, что он словно очнулся от долгого сна». Он весь день проводит с семьей плотника, «даже читает газеты и спросил меня, стал ли Вюртемберг королевством. Он также интересуется делами греков и внимательно прочитал новости об их победе. В конце концов я сказал ему, что уже весь Пелопоннесский полуостров освободили от турок, и он воскликнул: “Это поразительно! Я счастлив!” Он говорит с моим сыном Кристианом на французском и все еще изъясняется весьма неплохо. Он сказал мальчику – тоже на французском, – что, если будет хорошая погода, он будет часто гулять по Остенбергу. Я не могу заново отправить вам “Гиперион”. Он каждый день читает его, а еще переводы греческих поэтов, которые сделал Конц. Иногда он берет у Кристиана что-нибудь из античной классики и тоже читает».

8 июня. Из дневника Вайблингера: «Я навестил Гёльдерлина и пригласил его прогуляться завтра. Он уже несколько дней безвылазно проводит в постели и только по утрам прогуливается туда-сюда вдоль крепостных стен. Много читает свой “Гиперион”. Странно, что как только он заканчивает прием пищи, то выставляет посуду за дверь. Озвучил мне откровенные безумства».

9 июня. «Сегодня Гёльдерлин все еще лежит в постели: воспользовавшись самыми невероятными отговорками, он отказался выйти прогуляться с моим королевским величеством. Плотник поведал мне еще кое-что новое о его жизни.

Его душевному слому поспособствовало в том числе и рукоблудие. Однако его жизнь бесконечно разнообразна. Гёльдерлин мог бы стать главным лирическим поэтом в Германии. По утрам в эти дни он прохаживается туда-сюда под стенами – и так до полудня. Молодой Циммер в конце концов убедил его встать. Гёльдерлин тут же узнал меня и довольно нелепо извинился. Он постоянно повторяет: “Ваше величество, ваше святейшество, ваша милость, ваше превосходительство, господин отец! Премилостивый государь, выказываю вам свою покорность (meine Unterthänigkeit)”. Я предложил ему посетить мой Пантеон. Кажется, я смог его убедить, пообещав чудесное зрелище: весеннее утро. Я задал ему множество вопросов, но все время получал невразумительные и бессмысленные ответы. Когда я спросил его: “Сколько вам лет, господин библиотекарь?” – он ответил (только это я смог понять из потока французских слов): “Теперь уже и не знаю, ваша милость”. Я тщетно пытался напомнить ему о некоторых вещах. Циммер удивился, что поэт зашел ко мне в дом, ему показалось невероятным, что Гёльдерлин курил трубку, которую я набивал и разжигал для него, – казалось, она ему очень по нраву. Когда я предложил ему сесть за свой стол, он сделал это и принялся писать стихотворение “Весна”; написал пять рифмованных строк и вручил их мне, низко поклонившись. С этой секунды он непрестанно говорил сам с собой и повторял: “Правильно: теперь нет! Правда! Я очень предан вашей милости, выказываю свою покорность вашей милости, – да, да, более, чем могу сказать, ваша милость слишком добры”. Когда я сказал ему, что тоже хочу быть поэтом, показал ему рукопись, он пристально посмотрел на меня и с поклоном произнес: “Вот как? Так! Ваше величество пишет? Это очень хорошо”. Он с подлинным сочувствием воскликнул: “О!” – стоило мне рассказать ему, какая беда случилась с Гаугом. Он также спросил меня, сколько мне лет. Но едва он закончил писать, то сразу замолчал, долго глядел в окно и на сей раз не сказал, как раньше: “Невероятно красиво все это, что принадлежит вашей милости”. Он снова задумчиво опустил глаза, не двигался, а лишь слегка шевелил губами, издавая резкие звуки, в итоге взял шляпу и без всяких церемоний ушел прочь вместе с нами; он молчал, ничего не говорил, не разбрасывался похвалами, не держался позади нас, как делал обычно в знак учтивости, – только с его губ слетала та самая мелодия, и, в конце концов, он попрощался и осыпал меня весьма разумными похвалами. Вряд ли он сможет снова полностью обрести рассудок: этому препятствует хотя бы его физическая слабость; но успокоить его, утешить, умиротворить возможно, и, я думаю, мне это удалось, пусть и всего на несколько часов. Кажется, он глубоко доверяет мне; его сегодняшнее поведение это подтверждает. Я хочу почаще водить его в свои горы и всеми силами попытаться быть с ним рядом».

15 июня. «Гёльдерлин побывал у меня дома, прочитал мне свой “Гиперион”. О! Я до сих пор безгранично счастлив, как дитя. Он мой самый дорогой друг! Но он безумен. О, эти бледные иссохшие губы!»

9 июля. Из письма Вайблингера Фридриху Эзеру: «Гёльдерлин часто бывает в моем доме с садом, он на удивление сильно доверяет мне. Прочитал моего “Фаэтона” и предрек: “Вы станете великим властителем, ваше святейшество!” Пишет стихи у меня».

27 июля. Мёрике навещает Гёльдерлина в компании Рудольфа Лобауэра и литографа Готлоба Шрайнера: «Совместными усилиями они почти играючи набросали профиль бедолаги на листке бумаги, я храню этот портрет до сих пор». Вайблингер передает Мёрике несколько листов с рукописями Гёльдерлина, «два метрических стихотворения и несколько писем – продолжение его романа “Гиперион”. Они замечательны и трогательны, так как разительно отличаются от предыдущего творчества, и в то же время оба этих текста – загадка безумия – позволяют отчасти догадываться об их поразительном смысле, а отчасти – явно демонстрируют его».

Гёльдерлин пишет Карлу Гоку:

Дражайший брат!

Надеюсь, тебя порадует это мое письмо. Я уверен, ты именно так и считаешь, а для меня настоящее счастье знать, что у тебя все хорошо и ты в добром здравии. И хотя я пишу тебе очень редко, воспринимай эти строки как знак внимания с моей стороны. Думаю, мне пора заканчивать.

Полагаюсь на твою дружественную память и именую себя ценящим тебя братом, Гёльдерлин.

Рис. 10. И. Г. Шрайнер, Р. Лобауэр. Портрет Гёльдерлина, рисунок 1823 г.

1824

1 июля. Из дневника Вайблингера: «Гёльдерлин играет на пианино и поет».

Письмо Гёльдерлина матери:

Почтенная матушка!

Как вы знаете, я обязательно с радостью напишу вам, когда, повинуясь привычному ощущению того, чем я, как вам известно, стал, начну чувствовать, что моя манера выражаться ясно приняла долженствующую форму. Пишите мне и дальше много такого, на что я обязан отвечать с надлежащей любезностью.

Я, Ваш преданный сынГёльдерлин.

Из свидетельства Нины фон Ниндорф, приведенного в ее книге «Путевые заметки из Баварии, Тироля и Швабии» (Reisescenen in Bayern, Tyrol und Schwaben, Штутгарт, 1840 г.), в котором автор, по всей вероятности, описывает встречу Мёрике с Гёльдерлином: «В университетские времена Мёрике часто навещал несчастного поэта. У того нередко случались моменты счастья и просветления; но, когда он цеплялся за какое-то предложение и чувствовал, что не может из него выпутаться, он, как правило, прибегал в конце к последнему решительному доводу: “Цет, да!” (вероятно, потому, что это последняя буква немецкого алфавита)».

1825

Теодор Фишер, учившийся в Тюбингене с 1825 по 1830 год, рассказывает, что четырежды навещал Гёльдерлина. «С ним можно было разговаривать и даже время от времени понимать друг друга. Иногда смысл его слов был совершенно ясен, а иногда – непроницаем. Ему недоставало связности (Zusammenhangslosigkeit) в мыслях, но он не страдал от навязчивых идей… В его лице все еще угадывались следы чу´дной красоты. Высокий и чистый лоб, горделивый благородный нос, правильный, словно высеченный греческий подбородок».

13 мая. Уланд отправляет Карлу Гоку сборник стихотворений Гёльдерлина «в том виде, как он появится в печати после нашей со Швабом редактуры… Мы решили опустить все, что было написано в период, когда выдающиеся черты его поэтики еще не сформировались, например как в случае с гимнами, опубликованными в альманахах Штейдлина, это еще весьма явные подражания Шиллеру; аналогичным образом следует исключить все тексты, в которых уже прослеживаются признаки помутнения рассудка. Здесь не так просто провести границу, однако вещи вроде “Патмоса” и “Хирона” включить было нельзя. Если в Германии еще не умерла чувствительность к великой поэзии, – добавляет Уланд, – этот сборник вызовет бурную реакцию».

Циммер (возможно, под диктовку Гёльдерлина) выводит на обратной стороне листа, где от руки записано стихотворение «Кто есть Бог», два четверостишия, которые поэт посвятил ему:

Von einem Meschen sag ich, wenn der ist gut

Und weise, was bedarf er? Ist irgend eins

Das einer Seele gnüget? Ist ein Halm, ist

Eine gereifteste Reb’ auf Erden

Gewachsen, die ihn nähre? Der Sinn is des

Also. Ein Freund ist oft die Geliebte, viel

Die Kunst. O Teurer, dir sag ich die Wahrheit.

Dädalus Geist und des Walds ist deiner.

О человеке я скажу: если он добр

И мудр, в чем он нуждается? Есть ли что-то такое,

Чего достаточно душе? Может ли это быть стеблем,

Спелым побегом лозы, из земли

Выросшим – той, что его питает? Значит, смысл

Вот в чем. Друг – часто возлюбленная, во многом —

Искусство. О дорогой, я скажу тебе правду.

У тебя дух Дедала и леса.

1826

23 февраля. Вайблингер отправляет Адольфу Мюллнеру стихотворение «К Гёльдерлину», которое начинается так: Komm herauf, / Jammerheiliger / Blick auf / mit deine irren Auge / Deiner Jugendschöne, / Deines Kinderherzens / offnem Nebelgrab («Встань, / священный несчастливец, / обрати / свой потерянный взгляд / на раскрытую гробницу / твоей юношеской красоты, твоего детского сердца»). В примечании, следующем за этим текстом, он пишет, что новое издание «Гипериона» не было принято так, как оно того заслуживает, и «искры чистого лирического дарования настолько же погасли в душе безумного поэта, как и в глазах публики». В этих обстоятельствах Вайблингер объявляет о скорой публикации «рассказа о его [Гёльдерлина] нынешней жизни», который станет «одним из самых захватывающих свидетельств того, как титанические стремления противостоят трагической судьбе». «Комментарием к этому стихотворению, – добавляет будущий биограф, – может послужить тот факт, что безумный сочинитель “Гипериона” в течение всего лета навещал меня в моем доме с садом, где ранее жил Виланд и откуда открывается упоительный вид на окрестности, ставшие для несчастного поэта священными, благодаря его самым нежным и печальным воспоминаниям; а еще – что он читал свой роман и стихи так, что это наводило ужас».

Гёльдерлин посвящает Вайблингеру следующее стихотворение:

Wenn Menschen frölich sind, wie ist es eine Frage?

Die, ob sie auch gut sei’n, ob sie der Tugend leben;

Dann ist die Seele leicht, und seltner ist die Klage

und Glauben ist demselben zugegeben.

Когда люди счастливы, в чем вопрос?

В том, добры ли они и живут ли добродетелью;

Тогда душа легка и редки жалобы,

И вера им дана.

Фразы и изречения, которые Гёльдерлин пишет для своих посетителей.

Господину фон Силлеру: Omnes homines sunt praecipue boni («Все люди по большей части добры»).

Господину фон Нартицеру: Homines sunt eis praecipue non infensi («Люди по большей части не враждебны»).

Господину фон Сомминееру: Quomodo homines sunt, ita est eis participatum («Каковы люди, таковое им и причитается»).

Господину фон Паристееру: Homines sunt tales, quomodo illi praecipue sunt inter se («Люди таковы, каковы они по большей части между собой»).

Господину фон Цирвизеру: Homines sunt praecipue tales, quomodo illi sunt inter se boni («Люди по большей части таковы, насколько они добры между собой»).

Начало июня. Котта наконец публикует стихотворения Гёльдерлина. Гок отправляет один экземпляр брату и прикладывает к нему письмо, в котором извиняется за то, что не может передать книгу лично.

«Таким образом, плоды твоего исключительного поэтического дара теперь сохранятся в этом мире, и благодаря им каждый образованный и глубоко чувствующий человек сможет воздать тебе дань памяти… Гонорар, который Котта уплатил за стихотворения и второе издание “Гипериона”, передан в Нюртинген твоей матери – он принадлежит тебе, и им будут распоряжаться так, как ты пожелаешь… Надеюсь навестить тебя этим летом, насколько позволят мои служебные обязанности. Кто знает, может, со мной смогут приехать и жена с детьми – Карлом и Идой, – они давно хотят повидать дядю».

Согласно одному из свидетельств, Гёльдерлин отреагировал на эту новость глубоким недовольством, он заметил, что ему не требуется помощь и он может сам опубликовать то, что написал.

Письмо матери:

Дражайшая матушка!

Я вынужден просить вас взять на себя бремя того, что мне пришлось вам сказать, и задаться на эту тему вопросами. Мне пришлось, по вашему приказу, выразиться ясно, ввиду того, что вы хотели препоручить мне. Я должен сказать, что невозможно обременять себя чувством, навязанным вы сами знаете чем.

Я, ваш преданнейший сын, Гёльдерлин.

Мёрике снова посещает Гёльдерлина в сопровождении Готтлоба Шрайнера, тот рисует его портрет углем: по мнению Мёрике, «весьма и весьма похожий».

1827

24 января. Уланд пишет Фарнхагену фон Энзе и сокрушается, что не смог отредактировать так, как намеревался, черновую версию стихотворного сборника Гёльдерлина, для которого «нам пришлось выкопать из пепла доставшейся нам рукописи отрывки из “Эмпедокла”». «Опечатки – не на нашей совести, мы просили дать нам провести редактуру, а после того, как рукопись долго ожидала своей очереди, у нас перед глазами вдруг оказалась окончательная версия – большую ее часть уже отпечатали в Аугсбурге. Я попытался, не сличая списки и составив внушительный перечень ошибок для некоторых страниц, хоть как-то поправить дело, насколько было возможно».

20 марта. Уланд пишет Кернеру: «Гок отправил тебе экземпляр гёльдерлиновского сборника? Эти стихи наделали шуму!»

Гёльдерлин пишет матери:

Я волен, благодаря тому, что любезный господин Циммер позволил мне сделать это, покорно уповать на ваше расположение и назвать себя вашим преданнейшим сыном.

Гёльдерлин.

Весной Густав Шваб публикует в «Вестнике литературных безделиц» (Blätter für literarische Unterhaltung) эссе о поэзии Гёльдерлина.

1828

Февраль. Арним публикует в «Берлинском литературно-критическом вестнике» (Berliner Conversationsblatt für Poesie, Literatur und Kritik) эссе под названием «Прогулки с Гёльдерлином» (Ausflüge mit Hölderlin), в котором критикует решение Уланда и Шваба не включать некоторые стихотворения в сборник; в приложении к своему труду он приводит прозаическое переложение гимна «Патмос».

17 февраля. В Нюртингене умирает Иоганна Кристиана Гок, ее похороны состоятся через два дня. По свидетельству Циммера, Гёльдерлин никак не отозвался на это событие. Вот что плотник пишет сестре поэта: «С тех пор как он получил письмо со скорбным известием, я больше не заговаривал с ним о вас и о вашей дорогой почившей матушке, из страха, что это может снова поколебать его душевное равновесие. Он тоже больше ничего не сказал мне на эту тему». Шваб также упоминает об этом в своей биографии: «Ее [матери] смерть, по всей видимости, почти не произвела на Гёльдерлина впечатления; его сознание больше не подчинялось тем законам, которые естественным образом, хоть бы и на краткий миг, неизбежно овладевают разумом даже самого жестокосердного человека».

20 февраля происходит вскрытие завещания, на нем в качестве попечителя Гёльдерлина присутствует Готфрид Бурк. Между Карлом Гоком, сестрой поэта Генриеттой Бройнлин и вышеуказанным представителем сразу же вспыхивает ссора по поводу разделения наследного имущества в размере 18 863 флоринов. Этот конфликт будет исчерпан только после решения Королевского суда в Штутгарте, вынесенного 29 сентября 1829 года. Гок, пренебрегая завещательными распоряжениями матери, а также тем, что Гёльдерлину причиталось наследство отца и его покойной сестры, заявляет, что его сводный брат не имеет права ни на что, ведь он уже получил даже чрезмерно много средств на собственное обеспечение. Суд принял во внимание зажиточность Кристианы Гок и то обстоятельство, что ей выделялась годовая сумма на содержание больного сына, и постановил выплатить Гоку и сестре поэта по 5230 флоринов, а 9074 флорина передать «магистру Гёльдерлину». Как следует из постановления, поэт ранее уже мог претендовать на наследное имущество своего отца, однако он доверил матери распоряжаться им, сам же ограничился тем, что получал небольшое вспомоществование в случае особой надобности. Циммер в письме Бурку от 16 апреля 1828 года так прокомментировал это разбирательство: «Печально, что за ним не хотят признать даже то, что оставила ему мать, он даже в этом обижен судьбой. Что расскажет об этом деле его будущий биограф? Надеюсь, такой человек найдется».

15 апреля. Счет от портного Филиппа Фойхта «для господина Гёльдерлина, библиотекаря»:

Пошив жилета, 28 февраля 36 к.[109]

Починка двух пар брюк с пуговицами 28 к.

Починка одной пары брюк, 15 апреля 16 к.

16 апреля. Циммер пишет попечителю Бурку и шлет ему счет за трехмесячное содержание Гёльдерлина, примерно на сумму в пятьдесят два флорина. Помимо фиксированных расходов на питание и жилье, там упоминаются траты «со Сретения до Дня святого Георгия[110]»:

Нюхательный табак 1 ф. 27 к.

Посуда 5,30

Цирюльник 1,30

Вино 6

Стирка 2,24

Черный шейный платок 1,52

Сапожник 1,42

Торговец 1,18

Портной 1,47

В письме Циммер пишет: «Не знаю, знакомы ли вы с милым и несчастным Гёльдерлином и интересовались ли его личностью. Он во всех отношениях заслуживает внимания. В одной газете его недавно назвали главным элегическим поэтом Германии, жаль лишь, что его великий и чу´дный рассудок ныне закован в цепи. Его душа тоже так богата, так глубока, что подобную сложно встретить среди смертных».

19 июля. Циммер пишет Генриетте Бройнлин и прикладывает к письму список расходов «со Сретения до Дня святого Георгия»: «Ваш брат чувствует себя очень хорошо, встает на рассвете и гуляет до семи вечера, потом ужинает и сразу же отправляется в постель. Его физическая форма еще довольно неплоха, аппетит у него отличный, лицом он немного постарел, поскольку лишился передних зубов, отчего губы завернулись внутрь, а подбородок выпирает вперед; теперь он больше не выглядит недовольным, его душа спокойна, и в отношении других людей он весьма дружелюбен и ласков. Ему не нравится, когда незнакомцы пытаются заговорить с ним и отвлекают от привычных дел».

За этим следует вышеуказанный счет на общую сумму в пятьдесят семь флоринов (в него входят расходы на освещение – один флорин тридцать шесть крейцеров, – «которые забыли включить в предыдущий список трат»).

19 июля. Квитанция от сапожника Готтлиба Эсслингера: «Две пары тапочек для господина Гельдерле – 1 флорин 48 крейцеров».

25 августа. Гёльдерлина навещает его университетский товарищ Эмануэль Наст. Поэт не узнает посетителя или же, что более правдоподобно, не желает с ним говорить – еще и потому, что его прислал сводный брат Карл Гок, возможно с целью обсудить наследственные дела. В следующем письме Генриетте Бройнлин Циммер так опишет эту встречу: «Его навестил Наст, старый товарищ по университету, но Гёльдерлин не пожелал признать его, он играл на пианино. Наст плакал как дитя, растрогавшись от нежности и грусти, он бросился приятелю на шею и воскликнул: “Милый Гёльдерле, ты не узнаёшь меня!” – но тот, счастливо погруженный в свои гармонии, только кивнул в ответ на его фразу». Тем же летом поэта навещает и Розина Штейдлин: Циммер замечает, что она «постарела, но глаза у нее живые и блестящие».

Рис. 11. Обложка стихотворного сборника 1826 г.

29 ноября. Письмо Циммера Бурку: «Я получил деньги, которые вы отправили мне в уплату счета господина Гёльдерлина, а также сто флоринов, которые вы любезно предоставили мне… Что до остального, он (Гёльдерлин) не печалится, у него невероятное воображение, и он постоянно занят сам собой».

1829

10 марта – 2 июня. Принимая во внимание мнения различных людей (в том числе Уланда), после некоторых официальных решений право на получение пособия на содержание «душевнобольного (gemüthskranken) магистра Гёльдерлина» было подтверждено.

18 июля. Счет от сапожника Эсслингера::

Замена подошвы на зимнем ботинке

Починка другого ботинка спереди 19.09.1828 50

Замена подошвы и штопка ботинка 27.01.1829 54

И еще одного 31 числа 46

Итого 2 ф. 30

15 апреля. Из письма Циммера Генриетте Бройнлин: «Гёльдерлин часто пребывает в веселом настроении, если кто-то в доме играет вальс, он тут же принимается танцевать; еще он часто шутит, этой весной он был особенно мирным, и теперь снова наступило его золотое время: он встает рано утром, в три часа, и прогулка для него – настоящий праздник».

18 июля. Из письма Циммера ей же: «Ваш дорогой брат чувствует себя хорошо. Но этим летом он не поднимался рано, как обычно, теперь он встает около пяти часов и отправляется спать в полдевятого… Днем, когда он пьет кофе, то не сидит на месте, весь день ходит туда-сюда, пока пьет вино, бродит кругами, в холодные дни расхаживает по дому или же выходит на улицу. Ему сейчас около шестидесяти лет, но он все еще силен, живет в мире и довольствии, лишь иногда выказывает неодобрение: это случается, только когда он сражается с учеными мужами в собственных фантазиях».

Август. Нойфер собирается опубликовать в «Газете для высшего общества» те гимны Гёльдерлина, которые не вошли в сборник, изданный Уландом и Швабом.

1830

30 января. Из письма Циммера Генриетте Бройнлин: «Ваш брат чувствует себя замечательно. Он уже дважды пытался выйти на улицу, но всякий раз возвращался, потому что там слишком холодно. С нами живет господин по фамилии Лебре, он живо интересуется вашим братом. Он сказал мне, что Гёльдерлин был влюблен в сестру его отца, и этому господину очень жаль, что он так невероятно несчастен, раньше это был человек выдающегося ума. В остальном вашего брата утешает множество всего: любовь к музыке, чувствительность к красоте природы и изобразительному искусству».

К письму, как обычно, приложен счет.

Гёльдерлин пишет для студента юридического факультета Иоганна Пауля Фридриха Лебре, племянника Элизы Лебре, два текста (на это указывает пометка на обратной стороне листа, подаренного Иоханнесу Мерлену в обмен на порцию табака для трубки): стихотворение «Вид» (Aussicht) начинается со строк «Когда люди счастливы, это от души» (Wenn Menschen frölich sind, ist diese vom Gemüte), а «Милостивому господину Ле Бре» (Dem gnädigsten Herrn von Le Bret) имеет такое начало: «Вы, дворянин! Вы человек, о котором говорят лучшее» (Sie, Edler! sind der Mensch, von dem das Beste sagen).

6 марта. Из дневника принцессы Марианны Прусской: «Вчера к нам пришел нынешний Rector magnificus[111], всемирно известный профессор Гегель – у меня это вызывало сильное смущение: я почти стыдилась беседовать с ним, чувствовала, что путаюсь и не знала, что сказать, а потом вспомнила про господина Синклера, которого он давно знал, и заговорила о нем… А он в ответ рассказал о Гёльдерлине, потерянном для мира человеке, о его книге “Гиперион” – это целая époque[112] моего детства, чему поспособствовала моя сестра Августа; услышав это имя, я испытала подлинный восторг, за ним словно крылось все мое прошлое, и этот человек, подобный его отзвуку, стал мне в ту секунду невероятно дорог. Во мне пробудилось некое воспоминание, как бывает, когда слышишь какой-нибудь звук или мелодию. Я тут же увидела перед собой “Гиперион”, книгу в зеленом переплете, лежавшую на подоконнике у моей сестры Августы, за окном чудесные виноградные лозы, солнечный свет, прохладную тень на аллее, обсаженной коричневыми каштанами, я услышала птиц – в общем, в этом дорогом имени для меня хранилось все мое прошлое».

Как отмечает Циммер в одном из писем от 1835 года («два года назад он написал эти строки для себя»), именно в это время Гёльдерлин, по всей видимости, сочинил следующее стихотворение:

Nicht alle Tage nennet die schönsten der,

Der sich zurücksehnt unter die Freuden, wo

Ihn Freunde liebten, wo die Menschen

Über dem Jüngling mit Gunst verweilten.

Не все дни называет самыми чудесными тот,

Кто в радости испытывает тоску по прошлому,

Когда его любили друзья, когда люди

С ним, юношей, любезно обходились.

8 марта. Циммер и попечитель Гёльдерлина подписывают второе соглашение, согласно которому поэту каждый год будет единовременно выплачиваться сумма в двести пятьдесят флоринов (сто сорок шесть на пропитание, двадцать четыре на вино, восемь на дневной кофе, шесть на нюхательный табак и столько же на услуги цирюльника).

1831

В лейпцигском журнале «Современник» (Zeitgenosse) посмертно опубликовано биографическое эссе «Жизнь, творчество и безумие Фридриха Гёльдерлина». Вайблингер, автор этого произведения, уехал из Тюбингена в 1826 году и перебрался в Рим, где умер 17 января 1830 года («Только здесь он счастлив» – гласит мемориальная доска на его доме по Виа Маскероне, недалеко от Пьяцца Фарнезе).

«Весь день он занят только своим “Гиперионом”. Когда я приходил его навестить, я сотни раз слышал, как он декламирует. Он очень взволнован, и книга всегда лежит в раскрытом виде рядом с ним. Он часто зачитывал мне отрывки оттуда. Стоило ему завершить один из таких отрывков, он тут же принимался бурно жестикулировать, звал меня: “Красота! Красота! Ваше величество!” – потом снова перечитывал и вдруг добавлял: “Смотрите, любезный господин, запятая!” Он также читал мне и другие книги, которые я ему одалживал. Он ничего не понимал, потому что слишком сильно отвлекался, не мог уследить и за собственными мыслями, что уж говорить о чужих… Из прочих произведений он читал “Оды” Клопштока, Глейма, Кронека [Kronegk] (sic) и других поэтов прошлого. “Оды” – довольно часто, кажется, ему они нравились больше всего. Я несчетное количество раз говорил ему, что его “Гиперион” переиздали, а Уланд и Шваб готовят сборник его стихотворений. Но на это я ни разу не получил иного ответа, кроме низкого поклона и следующих слов: “Вы очень добры, господин Вайблингер! Я очень обязан вам, ваше высочество!»

22 апреля. Расписка от Циммера:

Я получил от господина попечителя Бурка 62 флорина за три месяца от Сретения до Дня святого Георгия в уплату расходов на содержание магистра Гёльдерлина.

Эрнст Циммер, Тюбинген, 22 апреля 1831 года.

1832

21 января. Из письма Циммера Бурку: «Я рад, что могу написать вам об этом: ваш подопечный чувствует себя замечательно, он, как правило, кроток и обходителен, зимние дни проводит за игрой на пианино, что его очень увлекает; пока он играет, то еще и поет, но его пение не так приятно слуху, как весной; а когда он не сидит за инструментом, он весь день беспрестанно двигается и только вечером ненадолго присаживается, чтобы поужинать».

Из письма Мёрике Иоханнесу Мерлену: «Мне снова довелось перечитать “Гиперион”. Когда я взялся за это дело, меня поразило ощущение, что, несмотря на все его величие, содержание его безнадежно искажено, как и композиция, и временами даже описание главного героя: и пусть он сам по себе совершенно элегичен (как определяет его сам Гёльдерлин), ему навязали совсем не соответствующие чаяния обрести величие. В конце концов, все это выглядит как трогательная пародия; есть еще несколько подлинно лиричных, прекрасных и чистых стихов, нервно прилаженных к сюжету. Впечатление у читателя складывается одновременно жалкое и радостное. Чувство увлеченности, как внезапное прикосновение божественной руки к самым тонким струнам души, сильнейший подъем, а затем снова такая болезненность, такое малодушие, ипохондрия и низменность, что всякий след хоть какого-то таланта, даже к трагической поэзии, исчезает».

До 18 июня Гёльдерлин пишет первое рифмованное стихотворение под названием «Весна», оно начинается так:

Wie selig ist, zu sehen, wenn Stunden wieder tagen

Wo sich vergnügt der Mensch umsieht in den Gefilden,

Wenn Menschen sich um das Befinden fragen,

Wenn Menschen sich zum frohen Leben bilden…

Как счастливо видеть, когда возвращаются часы,

В какие человек, довольный собой, созерцает поля,

Когда люди спрашивают: «Как поживаешь?»

Когда люди приучают себя к безмятежной жизни…

21 июня. Счет от Эрнста Циммера: «Моя жена купила Гёльдерлину куртку… 1 флорин и 28 крейцеров».

1 декабря. Отчет Министерства внутренних дел Вюртемберга о состоянии душевнобольных, проживающих в Тюбингене.

Имя: магистр Гёльдерлин.

Возраст: 62 года.

Вероисповедание: евангелист.

Занятие и семейное положение: библиотекарь, не женат.

Продолжительность заболевания: 29 лет.

Тип душевного заболевания: смятение рассудка (verwirrt).

Содержание: на семейном обеспечении.

Приметы: миролюбив.

Причины: несчастная любовь, истощение, учеба.

1833

29 января. Из письма Циммера Бурку: «Шлю вам расписку о получении оплаты за последние три месяца. Отдельно благодарю за щедрое пожертвование в двадцать два флорина, оно нас порядком удивило. За Гёльдерлином и дальше будут присматривать так, как вы любезно пожелаете. Он по-прежнему чувствует себя прекрасно и умиротворенно, спит недурно, полдня играет и поет».

18 апреля. Из письма Циммера Бурку: «Гёльдерлин чувствует себя замечательно… Два дня назад в восемь вечера к нам пришел некий господин с пучком салата на голове, он хотел зайти в комнату вашего подопечного и сообщил, что прибыл из Нюртингена с каким-то поручением от его сестры, однако, поскольку Гёльдерлин уже спал, мы выпроводили посетителя… Он обещал вернуться на следующий день, но не сделал этого. Удаляясь прочь, он декламировал что-то из “Гипериона” – несложно заметить, что он не совсем в себе… Прикладываю счет от сапожника».

15 апреля. Счет от сапожника Мюллера.

Господин Гельдерле:

16 февраля – ремонт одного ботинка 52 к.

8 марта – полная замена подошвы 48 к.

на одном ботинке

Итого 1 флорин 40 к.

6 ноября. Из письма Циммера Бурку: «Вашему дорогому подопечному срочно необходима пара новых кальсон: прикладываю к письму счет за сукно (портной еще не сшил их, в обратном случае я бы отправил вам и счет за его работу). Гёльдерлин чувствует себя хорошо, он всем доволен. Очень увлечен декламированием од Клопштока, еще читает Гомера и весьма вдохновенно поет».

6 ноября. Счет от швеи Фредерики Майер, Тюбинген.

Для господина магистра Гёльдерлина:

Две пары вязаных шерстяных чулок 16 к.

Шерсть 30 к.

Починка нескольких пар чулок 24 к.

Итого 1 флорин 10 к.

1834

23 мая. Заметка, опубликованная в газете «Штутгартский обозреватель» (Stuttgarter Beobachter):

Уже в 1828 году Ахим фон Арним в своих «Прогулках с Гёльдерлином», которые вышли в «Берлинском вестнике», упомянул о том, что в сборнике, выпущенном Коттой, опущено несколько стихотворений. Хотелось бы выразить пожелание, чтобы эти пока еще не изданные произведения больше не утаивали от публики, интересующейся поэтическим дарованием и печальной судьбой Гёльдерлина. Мы считаем, что выскажемся от имени большого числа любителей литературы, если искренне попросим тех, у кого сейчас есть доступ к этим текстам, как можно скорее ответить на наши чаяния.

Многочисленные поклонники таланта Гёльдерлина.

В том же месяце или же в июне Уланд, не без причины увидевший в этой заметке критику в адрес Гока, Шваба и самого себя, подготовил на нее ответ. Он уточнил, что слова Арнима касаются не опущенных стихотворений, а тех, которые ранее появлялись на страницах «Альманаха муз» Зенкендорфа в 1807 и 1808 году, и также добавил: «В этом первом сборнике мы стремились показать творчество выдающегося поэта в его самом зрелом и выразительном виде. Мы оставили в стороне то, что после обретения им заслуженного и всеобщего признания представляло интерес исключительно как источник сведений о его душевном состоянии. Тот, кто озаботится внимательным изучением рукописей, которыми мы воспользовались и которые имелись у родственников Гёльдерлина, убедится, что мы не преминули сохранить – пусть и частично – даже самые сложные для расшифровки тексты, такие как, например, “Эмпедокл”… Со своей стороны мы выразим лишь закономерное пожелание, чтобы теперь вышеназванные “поклонники таланта Гёльдерлина” озвучили свои имена и имена тех, кого они считают своим долгом обвинять в утаивании его неизданных стихотворений, поскольку именно этим людям они принадлежат».

18 июля. Из письма Циммера Бурку: «Шлю вам счет и заодно могу поделиться добрыми вестями о вашем уважаемом подопечном. Жизнь его совершенно размеренна. Он встает рано утром, в три часа, и гуляет до семи, потом идет завтракать, потом играет на пианино – часто по два часа кряду – и поет, а в остальное время прохаживается туда-сюда. Вечером удаляется в свою комнату и с выражением декламирует стихи разных авторов, ночью спит преспокойно, даже в сильные холода. Аппетит и здоровье у него отменные.

Доказательство того, как он любит музыку: когда двое господ, живущих под ним, принимаются музицировать, он сразу же открывает окно и слушает их. У него очень добрый нрав, он не желает лишь, чтобы ему приказывали».

Из «Воспоминаний и заметок» Адольфа Фридриха фон Шака (Erinnerungen und Aufzeichnungen, Stuttgart und Leipzig 1888), в которых автор описывает поездку в Тюбинген осенью 1834 года: «В Тюбинген меня влекло желание повидать Фридриха Гёльдерлина. Я знал, что увижу лишь то немногое, что осталось от него, ведь он тогда уже почти тридцать лет как пребывал в неизлечимом безумии. Но и перед этими руинами я бы ощутил благоговейный трепет – как перед греческим храмом… Должно быть, в будущем Генрих фон Клейст, Зойме и Гёльдерлин обретут известность. Кто-то, верно, удивится, что я поставил Зойме рядом с двумя другими: безусловно, в отношении поэтического дара он намного ниже обоих. Гёльдерлина еще раньше, чем Клейста, постигла та же судьба, которая, судя по всему, впоследствии не обошла и других поэтов в нашем отечестве. Пока я стоял перед окном в комнате, где он обыкновенно проводит время, мне вспомнились те жестокие и суровые слова, которые в “Гиперионе” поэт бросил в адрес немцев… Злосчастная судьба Гёльдерлина представилась моему истерзанному разуму еще более ужасной, чем участь Клейста».

19 декабря. Счет от портного Пфистерера:.

Пошив домашнего халата 1,12

Боковые швы 8

Карманы и пояс 10

12 м ситца 2,48

9 м фланели 5,6

Итого 9,24

1835

25 января. Счет от швеи Майер:

Две пары вязаных чулок 24 к.

Нитки 46

Подтяжки для брюк 30

Итого 1,40

22 декабря. Из письма Циммера неизвестному корреспонденту (возможно, Адольфу фон Шаку): «Несчастный Гёльдерлин был обречен на мытарства уже в материнской утробе. Когда его родительница была беременна, она дала обет: если родится мальчик, она посвятит его Господу – так она говорила, – то есть определит его в богословскую школу. Когда пришло время поступать в семинарию, Гёльдерлин попытался воспротивиться этому, он хотел стать врачом, но его до крайности религиозная мать заставила подчиниться, и, таким образом, он, вопреки собственной воле, стал богословом. После окончания учебы тогдашний советник Лебре намеревался назначить его приходским священником в Вольфенхаузене и заодно женить на своей дочери, но Гёльдерлин отказался от предложения, во-первых, поскольку не желал быть обязанным будущей жене местом на службе, а также поскольку никогда не питал склонности к богословию, никогда не смог бы в достаточной мере овладеть этой наукой, ему куда больше нравилась философия природы. Затем он поехал во Франкфурт и в качестве гувернера работал в семье богатого торговца по фамилии Гонтард; там он сблизился с хозяйкой дома, из-за чего наметился разлад, Гёльдерлин уехал оттуда и отправился в Гомбург, хотел стать преподавателем философии в Йене, но не преуспел в этом. Тогда он в печали вернулся домой… Он всегда любил и до сих пор любит природу, из его комнаты открывается вид на долины Неккара и Штейнлаха… Он уже тридцать лет живет у меня. У нас не возникает разногласий, но в прошлом он часто впадал в ярость, кровь ударяла ему в голову, и он становился красным как рак, обижался на все подряд. Однако как только приступ проходил, он первым протягивал мне руку, ища примирения. У Гёльдерлина благородная душа, глубоко чувствующее сердце, на редкость здоровое тело, и за все время, пока он живет у меня, он ни разу не заболел.

Его облик прекрасен и гармоничен, и я никогда ни у одного смертного не видел таких красивых глаз.

Ему сейчас шестьдесят пять лет, но он такой сообразительный и энергичный, как будто ему тридцать. Стихотворение, которое я приведу ниже, он написал за двенадцать минут (я попросил его что-нибудь набросать для меня, он открыл окно, выглянул наружу – и через двенадцать минут все уже было готово)… Гёльдерлин занимает себя тем, что играет на пианино, иногда декламирует стихи и рисует. Без сомнения, он осознает свое положение. Пару лет назад он написал о себе следующие строки [ниже следует стихотворение “Не каждый день” (Nicht alle Tage), см. с. 197].

После смерти матери у Гёльдерлина появился попечитель – эту обязанность взял на себя один чиновник, господин Бурк из Нюртингена: этот замечательный человек ежегодно выплачивает мне двести пятьдесят флоринов за жилье, вино, стирку и питание. Город также ежегодно выделяет попечителю сто пятьдесят флоринов и будет делать это, пока Гёльдерлин жив. Как следствие, содержание подопечного обходится ему в сто флоринов в год. Думаю, у него вполне достаточно средств, чтобы не нуждаться в ином вспомоществовании. Он с удовольствием курит табак, но это я в счет не вношу».

1836

9 января. Квитанция от Генриетты Бройнлин.

Для моего брата Гёльдерлина:

Две с половиной меры конопляного

полотна 1 ф.

Доставка до Тюбингена 6 к.

Итого: 1,6

24 января. Из письма Циммера Бурку: «Многоуважаемый господин попечитель, прикладываю ниже счет за три месяца содержания вашего подопечного; он чувствует себя прекрасно и очень любезен в обращении…»

Июль. Из письма Циммера Бурку: «Ваш подопечный чувствует себя отлично, и даже в самые холодные дни ему не становится хуже, он часто дремлет на диване. Обычно он редко делает это, куда чаще бродит по дому среди ночи…

N. B. Гёльдерлин прочитал это письмо и покачал головой».

Рис. 12. Фамильный герб Гёльдерлинов (с веткой бузины – по-немецки Holder)

3 ноября. Счет от сапожника Мюллера.

Заметка для господина Гёльтерле[113]:

28 мая полная замена подошвы

на одном ботинке 50

3 ноября пара новых ботинок 1,36

5 ноября. Из письма Циммера Бурку: «Что до вашего подопечного, все так же, как и прежде, он чувствует себя чудесно, недавно его навещал господин секретарь Гюнтер фон Эсслинген, он играл на пианино, как делает обычно по полдня кряду».

1837

Из заметок Густава Шлейзера: «Он [Гёльдерлин] подписывается Скартанелли – так он называл себя в те годы. Он вбил себе в голову, что его теперь зовут не Гёльдерлин, а Скартанелли или Буарроти».

Январь. Из письма Циммера Бурку: «Сегодня ночью рядом с моим домом случился пожар, поднялся жуткий переполох, но Гёльдерлин невозмутимо спал в своей постели».

7 апреля. Напутственная записка Гёльдерлина Карлу Фунцелю:

Когда люди спрашивают себя, в чем благо, ответ – в том, что человек должен воздавать почести добродетели и претворять в жизнь то, к чему люди прилагают усилия. Жизнь не то же, что добродетель, поскольку последняя напрямую касается человека, а жизнь – куда дальше от него. Благо, кроме того, строится по большей части на внутренней жизни человека.

С наилучшими пожеланиями вам, любезному господину, преданнейший Буонаротти.

17 апреля. Из письма Циммера Бурку: «Две недели назад к Гёльдерлину приехал некий господин из Дрездена, он навестил вашего подопечного, и тот поначалу вел себя с ним довольно грубо, но вскоре стал куда обходительнее – когда услышал, что перед ним ученый муж, – и спокойно побеседовал с ним. Незнакомец протянул ему какой-то листок бумаги, и Гёльдерлин набросал на нем несколько строк, подписался собственным именем – визитеру это пришлось весьма по душе».

Июль. Из письма Циммера Бурку: «Ваш уважаемый подопечный чувствует себя замечательно, несколько дней назад он написал философское стихотворение для одной нашей родственницы, которая гостила у нас».

16 сентября. Стихотворение Гёльдерлина:

Die Sagen, die der Erde sich entfernen,

Vom Geiste, der gewesen ist und wiederkehret,

Sie kehren zu der Menschheit sich, und vieles lernen

Wir aus der Zeit, die eilends sich verzehret.

Die Bilder der Vergangenheit sind nicht verlassen

Von der Natur, als wie die Tag’ verblassen

Im hohen Sommer, kehrt der Herbst zur Erde nieder,

Der Geist der Schauer findet sich am Himmel wieder.

In kurzer Zeit hat vieles sich geendet,

Der Landmann, der am Pfluge sich gezeiget,

Er siehet, wie das Jahr sich frohem Ende neiget,

In solchen Bildern ist des Menschen Tag vollendet.

Der Erde Rund mit Felsen ausgezieret

Ist wie die Wolke nicht, die abends sich verlieret,

Es zeiget sich mit einem goldnen Tage,

Und die Vollkommenheit ist ohne Klage.

Легенды, удаляющиеся от земли,

От духа, который был и возвращается снова,

Обращаются к людям; многому мы учимся

У времени, которое быстро изводит себя.

Образов прошлого не оставляет

Природа, как когда дни бледнеют

В разгар лета, осень обращается к земле,

Дух смотрящего вновь витает в небе.

Многое быстро кончилось,

Крестьянин, идущий за плугом,

Видит, что год клонится к счастливому концу,

В таких образах завершается день человека.

Окружность земли, украшенная горами,

Не облаку сродни, что растает вечером,

Появляется с пришествием золотого дня,

И к совершенству нет нареканий.

В конце года Гёльдерлина навещает богослов-католик Альберт Дифенбах: «Одно незначительное дело привело меня в дом плотника Циммера на Неккаре. На пороге меня встретил некто высокий, сутулый и одухотворенный. Я застыл в невыразимом замешательстве. Неподвижный и смятенный взгляд запавших глаз, лицо, искаженное нервной гримасой, потрясание седыми кудрями – весь его вид явственно указывал на необычную и безумную натуру. Он обрушил на меня поток непонятных титулов на множестве языков, из которых я понял только “ваше величество, высочество, святейшество, милость, господин отец, любезный господин”, исполнил дюжину вежливых жестов и низких поклонов и направил меня к Циммеру. Первым делом я спросил того, кто этот жутковатый человек. Меня поразил его ответ: “Гёльдерлин!” Его домохозяин, в равной мере образованный и дружелюбный человек, проявил любезность и провел меня в комнату пожилого поэта под предлогом, будто хочет показать мне, какой вид открывается на чудесные долины Неккара и Штейнлаха. Безумный сочинитель принял меня так же церемонно, как и ранее, жестикулируя и рассыпаясь во вдохновенных речах. Я до сих пор помню обаяние этого человека: статного, слегка сгорбленного, его красивое лицо семидесятилетнего старика, его прелестный профиль, высокий задумчивый лоб и в особенности – глаза. Я ни у кого больше не видел таких глаз. Улыбающиеся, добрые, в то же время испуганные и дикие; конечно, уже потухшие, но по-прежнему приятные и живые. Они кажутся еще более выразительными из-за суровой складки, нависающей над ними. Его черты, когда-то благородные, носят на себе бесспорный, разрушительный след душевного расстройства – особенно рот и щеки. Его лицо, плечи и руки то и дело непроизвольно сводит судорога. Гёльдерлин пытается держаться с посетителями мягко и дружелюбно, но путается, и его невозможно понять. Его вопросы и ответы настолько же спешны, насколько беспорядочны, он прощается с гостем теми же формулами, которыми приветствовал его. Он, за редкими исключениями, не узнает старых знакомых, временами даже своего сводного брата.

Самое любимое его место – на лоне природы, которое для него ограничивается небольшим садиком у берега Неккара. Там он обычно бродит днем и ночью, рвет траву и цветы и бросает их в реку. Самую горячую любовь он проявляет к детям, но те бегут прочь от жуткого старика. Тогда он плачет. Во времена, когда ему еще удавалось сдерживать безумие, он, рискуя жизнью, спас одного мальчика, которому грозила опасность. Он встает с постели с первыми лучами солнца и полдня бродит по коридорам в доме и по саду. Читает он только книги поэтов, которые обнаружил в своем нынешнем жилище (Уза (sic), Цахариэ, Крамера, Глейма, Кронека [Kronegk], чаще всего – Клопштока), и особенно часто – свой “Гиперион” (старое его издание). Он терпеть не может сочинения современных поэтов. Несмотря на гениальные переводы Софокла, он почти не знает греческого. Часами вдохновенно исполняет вслух отрывки из “Гипериона” и Клопштока. Всякий раз, когда у него под рукой оказывается листок бумаги, он исписывает его строфами, следуя строгим правилам старинной метрики. С точки зрения формы эти стихи правильные, но содержание их туманно. Ему хорошо удаются только описания природы, особенно когда он видит то, что хочет воспеть. Доказательство тому записка, написанная его рукой, которую я прилагаю к письму, – он отдал мне ее в то утро, когда я посетил его (это стихотворение “Лето” (Der Sommer)), начинающееся строками “Жнива является, сверкая в вышине” (Das Erndtefeld erscheint, auf Höhen schimmert)… Он с большой теплотой вспоминает былую дружбу с Маттисоном, Шиллером, Цолликофером, Лаватером и всеми теми, кому он был дорог. О Гёте он и слышать не желает (will er nicht kennen) (Шиллер и Эйхгорн предлагали отдать Гёльдерлину кафедру философии в Йене, но она досталась Нитхаммеру, которого выдвинул Гёте)… Он часто подмечает разные мелочи и надолго сохраняет их в памяти. Любит музыку: часами сидит за пианино, принадлежащим хозяину дома, и играет, пока не устанет от своих музыкальных измышлений – как правило, это незамысловатые и ребяческие воспоминания о его счастливой юности. В конце концов бедолага впадает в безумную меланхолию, закрывает мокрые от слез глаза и, вскинув голову, весьма патетично поет. Что за слова он произносит, непонятно, но эти страдальческие звуки, выражение самой глубокой печали, производят сильное впечатление на слушающих. В прошлом Гёльдерлин был музыкантом и замечательно пел. Студенты, которые живут в том же доме, что и он… обращаются с ним любезно, часто приглашают его на кофе или на бокал вина».

Если верить свидетельству Кристофа Шваба, среди произведений, которые исполнял Гёльдерлин, значилась ария «Меня чуждаются все радости» (Mich fliehen alle Freuden) из оперы Джованни Пайзиелло «Противостояние любви, или Прекрасная мельничиха» – в переводе на немецкий она известна под названием Die schöne Müllerin.

1838

Счет от швеи Майер.

Для господина Гёльдерлина:

Починка четырех рубашек 26

Починка халата 12

Штопка чулок 12

Покупка полфунта пряжи 40

Шесть пар вязаных чулок 36

Итого 2,36 флорина

16 апреля. Из письма Курца Мёрике (в ответ на посланный ему портрет Гёльдерлина): «Я бы не узнал Гёльдерлина, которого видел в Тюбингене, на этом рисунке, но я показал его Силхеру, и тот сразу же назвал имя портретируемого. Я определенно могу сказать, что губы у него тоньше и более плотно сжаты; возможно, он изменился за эти десять лет. Так или иначе, образ получился очень выразительным – и всего-то несколько быстрых штрихов».

17 апреля. Из письма Циммера Бурку: «Ваш уважаемый подопечный чувствует себя прекрасно, и мы тоже. В конце каникул[114] у него побывало много посетителей, которые, судя по всему, тяготили его, так как он убежал, а они так и остались стоять на месте».

26 июня. Из письма Курца Мёрике:: «Я на днях получил целый ворох гёльдерлиновских рукописей, по большей части их невозможно читать, это крайне слабые сочинения. Должен привести здесь занятный отрывок религиозного содержания». Мёрике цитирует несколько строф, в которых катехизис для детей сравнивается с «полусонным, праздным разговором». «Как тебе это описание? Строфы, посвященные катехизису, звучат дьявольски наивно, какими бы трогательными они ни были. Далее следует ода его домохозяину (передо мной лежит список, сделанный собственно адресатом, должно быть, ему это правда сильно польстило). Особенно замечательна последняя строфа, в ней говорится о столярном деле и лесе».

Ниже приведено стихотворение «Циммеру» (Von einem mensche sag’ich, wenn der ist gut – см. с. 180).

Из письма Курца Мёрике: «Изучение творчества Гёльдерлина стало для меня в высшей степени поучительным, в особенности потому, что я неким мрачным чутьем, которое уже давно посещало меня, обнаружил в нем кое-что важное. Я действительно ощущаю его родство с Гегелем – больше, чем со всеми остальными. Их объединяют свойства импровизатора: произносить с кафедры умозаключения о катехизисе мог бы, в своей строптивой манере, и тот самый философ; его феноменология (если понимать ее правильно) изобилует подобными представлениями, и вся ее ценность заключается именно в них. Я долго не мог признаться себе в том, что как раз благодаря этим деталям (к которым относится и присланный тобой фрагмент) Гёльдерлин всегда производил на меня такое поразительное впечатление… Гегелевские идеи хранят в себе присущий им национальный колорит, но и пророчества Гёльдерлина не что иное, как еще более углубленные мысли выходца из Швабии».

Июль. Из письма Циммера Бурку: «Ваш уважаемый подопечный замечательно себя чувствует, теперь у него в комнате новые окна и венецианские ставни – впрочем, поначалу он осторожничал и избегал ими пользоваться. По ночам у него есть такой обычай: если ему что-то приходит в голову, пока он лежит в постели, он встает, открывает окно и изрекает свои мысли в воздух, однако теперь, когда окна поменяли, открывать их несподручно, поэтому не выходит сделать это так быстро, как он привык».

Осень. Гёльдерлина навещает Густав Кюхне: «Уже когда я стоял на пороге его жилища, меня обуял страх, точно в обители призраков. Я видел окрестности, окно, из которого бедолага взирал на Неккар, небольшой пятачок перед домом, где он прогуливался каждый день с тех пор, как ему больше не разрешали забредать сильно дальше. Я счел лишним видеться с ним лично, печально глядеть на поверженного правителя и видеть обломки его былого величия… В эту минуту в комнату вошел М., мой дорогой друг, под руку с каким-то незнакомцем. “Это человек, приютивший нашего Гёльдерлина”, – сказал он мне. Накануне я изъявил желание познакомиться с тем самым плотником, который вот уже тридцать лет как был для несчастного поэта стражем, наставником и другом…»

Далее Кюхле приводит долгий рассказ Циммера, воспроизводя его швабскую манеру произношения, но не сообщает ничего, кроме уже известных фактов. Затем он описывает встречу с Гёльдерлином: “Вот и он! – сказал плотник. – Идет сюда. Но музицировать он не будет, он сегодня не в духе. Говорит, что источник мудрости отравлен, что плоды познания точно пустые кошели, чисто пыль в глаза. Видите его? Он сидел под сливовым деревом и собирал подсохшие плоды. В его путаных речах зачастую довольно много смысла”… И вот несчастный уже стоит перед нами на пороге. Плотник представил меня как скрипичного мастера, который желал настроить спинет. “Нет нужды, – ответил Гёльдерлин, – нет нужды! Строй нужно править иначе. И так хорошо, хорошо так. Я уже давно знаком с вами. Ваше достоинство уже давно мне известно. И если случится, что сегодня все пойдет не так, Юпитер созовет совет и не пощадит даже свою сестру. Oui![115]” Он вдруг резко затих, невозмутимо и беззвучно застыл перед нами. На его лице читалась такая же тишина, как на поле боя после сражения… Я не смог больше выносить этого. Пока мы прощались, поэт отвесил нам низкий поклон и пробормотал несколько церемонных фраз. “Adieu[116], дорогой Гёльдерлин!” – сказал М. “Дорогой барон фон М., имею честь высказать вам свои наилучшие пожелания!” – произнес тот в ответ».

18 ноября. Эрнст Циммер неожиданно умирает в возрасте 86 лет. Как отреагировал на это Гёльдерлин, неизвестно. С этих пор судьбой поэта и перепиской с Бурком и родственниками будет заниматься дочь плотника Лотта Циммер: их с Гёльдерлином всегда связывали теплые дружеские чувства. Он называл девушку «святейшая дева Лотта».

1839

4 февраля. Из письма Лотты Циммер Бурку (прилагается счет за три месяца содержания): «Господин библиотекарь пребывает в большом волнении, грозы невероятно сильно влияют на него, состояние каждый день разное, зачастую он молчалив и спокоен или, наоборот, в такой тревоге, что не устаешь удивляться тому, как быстро меняется его настроение. По ночам он встает, бродит, и мы очень рады, что он тепло одет: ему это правда на пользу, кофту он никогда не снимает».

20 апреля. Из ее же письма Бурку: «Гёльдерлин теперь чувствует себя замечательно, он всего несколько дней волновался, как и прежде из-за перемены погоды, он сильно зависит от нее. Во время каникул мы вычистили и перекрасили его комнату, поэтому нам пришлось поселить его в той, где живут студенты; он пробыл там десять дей, пока мы не закончили с переделкой, ему это очень понравилось, ведь в той комнате стояло пианино, и он часами играл на нем, каждый день приходил посмотреть на свое жилище, спрашивал, когда все будет готово, когда он сможет вернуться; он был рад и доволен, что его место обитания так похорошело, он от души поблагодарил нас».

24 апреля (если стоящая на рукописи дата верна): Гёльдерлин сочиняет стихотворение «Весна», оно начинается так:

Die Sonne glänzt, es blühen die Gefilde.

Солнце сияет, цветут равнины.

Этот текст, как и почти все сочинения начиная с 1837 года он подписывает псевдонимом Скарданелли (реже он пользуется именем Буонаротти, вероятно тем самым намекая на революционера Филиппо Буонаротти, который родился в Пизе в 1761 году, умер в Париже в сентябре 1837 года и был одним из самых радикальных теоретиков общественной собственности и эгалитаризма, а также осуждал развитие промышленности).

12 июля. Счет от швеи Луизы Гфрёрер:

По заказу госпожи Циммер:

Шесть пар вязаных чулок 11 ф.

Пряжа 11 ф.

Починка чулка 15 к.

Итого 2,15

29 июля. Умирает Людвиг Нойфер, с которым Гёльдерлин близко дружил во время учебы в Тюбингене и Йене.

Рис. 13. Фрагмент рукописи с подписью «Скарданелли» под стихотворением, 1841 (?)

15 октября. Из письма Лотты Циммер Бурку: «У нас возникли сложности с рубашками господина Гёльдерлина: те, которые прислали ему примерно год назад новыми, теперь так сносились, что их невозможно починить, а для трех пришлось шить новые рукава и воротники… Вы не можете себе представить, до какого состояния он снашивает рубашки, даже куда сильнее, чем люди, занимающиеся тяжелым трудом; он не продевает руки в манжеты, а так и играет, держа их внутри рукавов».

19 декабря. Счет от портного Гофмана:

Шесть рубашек, по 36 к. за каждую 13,36

Нитки 12

Обработка краев 10

Пуговицы 19

Декабрь. Беттина фон Арним на Рождество отправляет стихотворения Гёльдерлина своему юному другу Юлиусу Дёрингу: «Для молодого человека это, наверное, самая ценная на свете книга».

Георг Гервег пишет посвященное Гёльдерлину эссе «Исчезнувший»: «Самобытный поэт юности, перед которым Германия очень виновата, поскольку именно там он и сгинул. Пока бесчестье не достигло апогея, он укрылся от того унизительного положения, в котором мы пребываем, в священной ночи безумия, он, кто призван был шествовать впереди и петь для нас боевую песнь… “То, во что верят молодые люди, вечно”, – как-то сказал Бёрне, и на примере Гёльдерлина ясно, что это правда… Для тех, кто юн и интересуется древностью, он значит куда больше, чем самый крупный филолог… Гёльдерлин знал, насколько велик мир, и не мог смириться с тем, каким крошечным тот сделался».

1840

Январь (вероятно). Надпись на листе с напутствием незнакомцу:

О подлинности жизни

Когда люди осознают, что знание в жизни есть то, что волнует их, тогда можно сказать, что у жизни есть цель, в ней есть польза и она не бессмысленна.

Самые возвышенные людские мысли не лишены подобной универсальности. Душевная сфера человека включает в себя множество стремлений; потому такие умозаключения нельзя исключать. В этом отношении люди куда более возвышенны, поскольку живут в обществе людей.

25 января 1729 года. С почтением, Ваш Буаротти.

Литературный критик Филарет Шаль публикует эссе «Гёльдерлин, обезумевший от Революции». Потерю рассудка автор приписывает поездке поэта в Париж (далее на французском): «Из кроткого мечтателя Париж сделал его умалишенным… В молодости он мечтал о мирной платоновской республике, в юности – проклинал рабскую Европу. И вот он сошел с ума из-за того, что увидел Париж. Чудовище, насаждающее культуру, погубило его».

Беттина фон Арним публикует эпистолярный роман «Гюндероде», где приводится множество высказываний Синклера (в книге он выведен под именем С. Клер) о Гёльдерлине. «С. Клер сказал… что слушать его [Гёльдерлина] – все равно что внимать шуму ветра, ведь он постоянно высвистывает гимны, а когда прерывается, точно ветер разворачивается в другую сторону, и получается уловить глубокий смысл: тогда ощущение, что он безумен, окончательно рассеивается… Однажды Гёльдерлин сказал, что все в мире – ритм, вся человеческая судьба – особенный небесный ритм, каждое произведение искусства – неповторимый ритм, и все это, колеблясь, срывается с рождающих поэзию губ Бога; когда человеческий дух готов подчиниться, судьбы изменяются, и в них находит свое воплощение гений, а поэзия – это борьба за правду то в области пластических и атлетических искусств, где слово ухватывает тело (поэтическую форму), то в области эстетики… Его изречения для меня как слова оракула, он пророчествует в своем безумии подобно христианскому священнику, и, без сомнения, всякая мирская жизнь рядом с ним – безумие, поскольку он исключен из нее».

10 ноября. Счет от сапожника Фойхта.

Для господина Гельдерле:

6 августа – ремонт одного ботинка 12 к.

4 ноября – ремонт одного ботинка 18

Итого 20

1841

14 января. Сын Густава Шваба, Кристоф Теодор, осенью 1840 года записавшийся в Тюбингенскую семинарию, впервые навестил Гёльдерлина.

Из его дневника: «Сегодня после нескольких бесплодных попыток мне наконец удалось встретиться с Гёльдерлином. Я не слишком усердствовал, поскольку меня останавливала мысль, что я разрушу прекрасный образ, который сам сложил в воображении по рассказам о его юношеских годах. Теперь я понял: разница так велика, что два этих образа могут сосуществовать и не препятствовать друг другу… Я вошел, он сидел за пианино и играл, но тут же встал и обратил ко мне несколько любезных фраз, на что я ответил тем же. Хотя девушка ранее сказала мне, что он выйдет прочь, как только увидит меня, он, к моей радости, не сделал этого, а снова уселся за инструмент и продолжил играть. Выходило весьма мелодично, хотя у него не было нот. Он не произнес ни слова, я полчаса стоял рядом с пианино и не заговаривал с ним. Я прекрасно разглядел его лицо, сначала мне было сложно прийти в себя, потому что я не мог изгнать из мыслей прелестный лик молодого человека, который сам же и придумал, но потом я овладел собой и перестал обращать внимание на его глубокие морщины. Высокий, совершенно отвесный лоб, правильный нос совсем немного длинноват, но при этом идеально прямой, небольшой рот и тонкие губы, такие же ребяческие, как подбородок и вся нижняя часть лица. Временами он смотрел на меня, в особенности когда ему хорошо удавалась какая-то музыкальная фраза: его серые глаза приглушенно сияют, при этом лишены жизни, а белки такого воскового оттенка, что я испугался. От переизбытка чувств у меня навернулись слезы, и я не смог сдержать рыданий; то, что я так растрогался, – это можно было списать на музыку – как будто обрадовало его, и он дважды взглянул на меня с какой-то детской непосредственностью. Я как мог пытался взирать на все через призму рассудка и сохранять непринужденную обходительность манер; возможно, это расположило его ко мне. В конце я решился попросить его отвести меня в его комнату, он выказал готовность сделать это, открыл мне дверь и сказал: “Ваше величество, проследуйте сюда”. Я вошел и положительно оценил вид из окна, с чем он согласился. Он оглядел меня и пару раз пробормотал себе под нос: “Это генерал”, а затем еще: “Как он хорошо одет” (я по чистой случайности надел шелковый сюртук)… Я спросил, написал ли он “Гиперион” еще в студенческие годы, он в ответ пробурчал что-то неразборчивое, а затем кивнул. Я спросил, общался ли он с Гегелем, на это он тоже кивнул и прибавил еще несколько непонятных слов, я уловил только “Абсолют”… Я спросил его о Шиллере, и о нем поэт, кажется, ничего не желал слышать. Второе издание “Гипериона” стояло на полке, я показал ему те отрывки, которые особенно заворожили меня, с чем он согласился, тем более что мое восхищение, видимо, пришлось ему по душе. Я попросил прочесть мне что-нибудь, но он говорил только какую-то бессмыслицу ― кажется, слово “паллакш” для него означает “да”… Просмотрев его книги, я обнаружил “Учение о душе” Кампе, стихотворения Клопштока, Цахарии (sic) и Хагедорна. Я спросил, как он себя чувствует, и он заверил меня, что хорошо; на мое замечание, что в подобном месте невозможно заболеть, он ответил: “Я вас понимаю, я вас понимаю”».

21 января. Из дневника Кристофа Теодора Шваба: «Шестнадцатого января я был у Гёльдерлина. Ночью и утром он пребывал в дурном настроении. Но в два часа дня, когда я пришел к нему и уже немного распогодилось, он выглядел относительно спокойным. Он несколько раз дружелюбно взглянул на меня, но его настроение то и дело снова портилось, я со смехом сказал ему, какой он рассеянный и упорный, что он часто размышляет вслух, он же никак на это не ответил. Я рассказал ему о реке, которая величественно и шумно течет у него под ногами, о прекрасном вечере, и он произнес: “Значит, и ты меня понимаешь”. Он ни к кому не обращался на “ты”, он беседовал сам с собой, просто говорил, что думал. Пока я читал его “Гиперион”, он пробормотал: “Не заглядывай в него так пристально, он плотоядный”. Когда я попросил его сесть со мной рядом на диван, он ответил: “Ни за что на свете, это опасно” – и ничего больше. Когда я открыл сборник его стихов, он попросил ни в коем случае этого не делать, а когда я сказал, что могу одолжить ему стихотворения Виланда, он категорически отказался. Он встал и собрался удалиться, пару раз взглянул на меня и произнес: “У вас совершенно славоякское лицо”, а еще: “Барон хорош собой”…

Сегодня я снова отправился к нему, чтобы забрать несколько написанных им стихотворений. Их было два, без подписи снизу. Дочь Циммера сказала попросить его подписаться «Гёльдерлин». Я так и поступил, но он пришел в ярость, принялся носиться по комнате, схватил стул, стремительно унес его сначала в одну сторону, потом в другую, выкрикивал непонятные слова, из всего этого я четко расслышал только “меня зовут Скарданелли”. В конце концов он сел и в гневе вывел под стихами это самое имя».

Два стихотворения за подписью Скарданелли озаглавлены «Высшая жизнь» и «Высшее человечество» (Höheres Leben, Höhere Menscheit).

Der Mensch erwählt sein Leben, sein Beschliessen,

Von Irrtum frei kennt Weisheit er, Gedanken,

Erinnrungen, die in der Welt versanken,

Und nichts kann ihm der innern Wert verdriessen.

Die prächtige Natur verschönet seine Tage,

Der Geist in ihm gewährt ihm neues Trachten

In seinem Innern oft, und das, die Wahrheit achten,

Und höhern Sinn, und manche seltne Frage.

Dann kann der Mensch des Leben Sinn auch kennen,

Das Höchste seinem Zweck, das Herrlichste benennen,

Gemäss der Menschheit so des Lebens Welt betrachten,

Und hohen Sinn als höhres Leben achten.

Высшая жизнь

Человек выбирает свою жизнь, свои решения,

Свободный от ошибок познает мудрость, мысли,

Воспоминания, которые погрязли в мире,

И ничто не может раздосадовать его душевных благ.

Прелестная природа красит его дни,

Дух часто дарует ему новое стремление[117]

В душе его к тому, чтобы радеть о правде,

О высшем смысле и некоторых редких вопросах.

Тогда человек может и познать смысл жизни,

Назвать своей целью высшее, величайшее,

Смотреть на мир живой согласно человечности

И ценить высокое чувство как высшую жизнь.

Den Menschen ist der Sinn ins Innere gegeben,

Dass sie als anerkannt das Bessre wählen,

Es gilt als Ziel, es ist das wahre Leben,

Von dem sich geistiger des Lebens Jahre zählen.

Высшее человечество

Людям в душе дан смысл,

Осознав который, они выберут лучшее,

Это достойная цель, вот подлинная жизнь,

От этого, скорее духовно, отсчитываются годы жизни.

24 января. Из письма Софии Шваб Кернеру: «Наш Кристоф… подружился с Гёльдерлином, кажется, тот правда проникся к нему, или же Кристофу, по крайней мере, удалось в этом отношении больше, чем другим. По его просьбе Гёльдерлин написал несколько стихотворений, мой сын прочитал их и сказал, что в них все еще остался нетронутым поэтический гений автора. Жду не дождусь, когда мне доведется самой познакомиться с ними… Ты читал новую книгу Беттины “Гюндероде”? Там тоже немало сказано о Гёльдерлине, и это довольно занятно… Еще хотела бы добавить: как удивительно, что даже спустя сорок лет непроглядного безумия разум Гёльдерлина еще не угас и проявляет себя даже по прошествии столь долгого времени».

26 января. Из дневника Кристофа Теодора Шваба: «Сегодня я снова был у Гёльдерлина… Я угостил его сигарой, он принял мой презент, после чего мы вместе прогулялись, покуривая. Он выглядел довольно мирным и выражался внятно. На то, что я сообщал ему, он отвечал только: “Вероятно, вы правы”, “Вы правы” – и единожды: “Это, без сомнения, правда”. Я рассказал, что недавно получил письмо из Афин, он крайне внимательно слушал, что я говорю, и соглашался с моими высказываниями. Я спросил его о Маттисоне, дорог ли ему этот человек, и он кивнул; в детстве я был с ним знаком, потому снова спросил о нем, но Гёльдерлин начал противоречить себе, и я тут же понял, что он на самом деле говорил обо мне; сегодня он называл меня отец и выразился так: “Вы в самом деле приятный человек”… Когда он уронил платок, а я поднял его, он, поразившись моей обходительности, вскричал: “О, милейший!”»

27 января. Из письма Котты Карлу Гоку: «Имеем честь сообщить вам, что мы намереваемся напечатать в нашем издательстве несколько поэтических сборников в том же оформлении, что и приложенный к письму том Шиллера… Позвольте поинтересоваться, какой гонорар вы желали бы получить за стихотворения Гёльдерлина, а также не соблаговолите ли вы предоставить кому-то из друзей покойного (sic!) материалы или свидетельства его родственников, необходимые для написания небольшой биографической заметки: ее мы хотели бы поместить в новое издание его поэтических сочинений в качестве предисловия».

Отвечая на письмо от 12 февраля, Гок просит тот же гонорар, что и за первое издание, и предлагает поручить Швабу написание краткой биографии, а также добавляет: «Я и другие родственники желаем воспользоваться случаем и раз и навсегда покончить с лживыми наветами о предыдущих годах жизни Гёльдерлина, которые уже несколько лет распространяет в печати Вайблингер, а также прочие молодые писаки [ранее он называл их lausbuben – «негодяи»]. Ранее нас удерживали щепетильные соображения, ведь иначе пришлось бы выносить этот вопрос на всеобщее обсуждение, а мы избегали этого из уважения к несчастливцу. Поэтому я твердо намерен приводить только сведения, взятые из писем Гёльдерлина и других достоверных источников».

25 февраля. Из дневника Кристофа Теодора Шваба: «Двенадцатого февраля я на несколько минут зашел к Гёльдерлину, чтобы преподнести ему экземпляр его поэтического сборника, поскольку его собственный, к которому прилагалось несколько листов с новыми текстами, у него украли.

Когда я показал ему эту книгу, он очень оценил переплет, но не захотел забирать ее ― впрочем, я настоял, чтобы он не возвращал ее обратно. Едва я удалился, он вышел из комнаты и, хотя обычно не делал этого в течение дня, зашел туда, где жила жена плотника. На пороге его встретила дочь Циммера, он отдал ей книгу и велел возвратить ее господину барону, она же ответила, что сделает это, как только я приду снова. Он, кажется, остался доволен и ответил: “Конечно же”…

Сегодня я снова навестил их и узнал, что Гёльдерлин не пожелал принять мой подарок. Тогда я направился к нему и попросил написать несколько строк на одном из пустых листов, он обещался исполнить это. Он вспомнил, что уже когда-то отдавал мне несколько стихотворений; когда я сказал, что эти строки пробудили во мне желание получить еще что-нибудь, вышедшее из-под его пера, ему это, по-видимому, польстило… Я показал ему портрет Вайблингера в первом издании его сочинений, и, стоило мне спросить, знаком ли ему этот человек, он кивнул. Я поинтересовался, часто ли Вайблингер посещал его до своей смерти, и он ответил: “А, так он умер?” <…> Дочь Циммера рассказала, что новое однотомное издание Шиллера с литографиями, которое кто-то показал ей, весьма обрадовало Гёльдерлина – в частности, ему понравились некоторые сцены из “Валленштейна” (я тоже считаю, что они лучшие); а еще он заметил: “С этим человеком не сравнится никто”. В целом у него еще предостаточно интеллекта, он способен рассуждать об искусстве. Как только я ушел, ему принесли перо и чернила, и он сел что-то писать в книге».

16 февраля. «Господин советник Гок от имени своего брата, библиотекаря Гёльдерлина», и издатель Котта заключили договор на выпуск стихотворений последнего «в изящном карманном формате».

21 апреля. Из письма Гока Швабу (также приложены материалы для очерка о Гёльдерлине): «Учитывая, что вы обнаружите в этих бумагах множество фактов, противоречащих поверхностной биографии Вайблингера и словам всех прочих, думаю, вам будет интересно получше узнать благородный нрав Гёльдерлина посредством этой заслуживающей доверия переписки; посему я решил предоставить вам в качестве доказательства своего труда часть документов, которые до сих пор хранил как зеницу ока… [речь о письмах, полученных им от брата]. <…> Я без колебаний включил в число прочих, под номером 54, послание от близкого друга Гёльдерлина – Синклера, где содержатся разъяснения касательно его отношений с одной его ныне покойной подругой; уверен, вы захотите осветить их трогательный союз, поскольку он, безусловно, крайне печальным образом повлиял на несчастливца, и сделаете это со всей деликатностью, какой заслуживает эта благонравная личность, предмет поклонения Гёльдерлина и еще здравствующие члены ее семейства».

13 мая. Гок предлагает семье Циммера отправить им часть гонорара за издание стихотворений, дабы его «несчастный брат» мог получить «немного больше еды, <…> что в его почтенные лета´ необходимо, сверх обычного каждодневного питания»; однако для этой цели он справляется у врача, дабы тот подтвердил, что «ежедневный дополнительный прием пищи между завтраком и полуденной трапезой, а также вечерний перекус с доброй порцией выдержанного вина, учитывая пожилой возраст Гёльдерлина, окажутся уместными и будут хорошо переноситься».

24 мая. Из письма Лотты Циммер госпоже Гок: «Ваш уважаемый деверь вот уже две недели чувствует себя неважно, у него сильный катар, потому что по ночам он часто выходит из комнаты босиком; он простудился, я встала ночью и сделала ему чай, теперь ему снова лучше, он тревожится только по ночам, тогда мне приходится просить его успокоиться, ведь никто не может уснуть, пока он не утешится. Нынешние морозы сильно влияют на его состояние.

Отправляю вам по вашей просьбе документ, который выписал профессор Гмелин, не знаю, так ли это, но он говорит, что не считает уместным пить неразбавленное вино, для Гёльдерлина оно, возможно, слишком крепкое… Также он попросил, чтобы мы не поднимали плату за питание, что он указал в своей справке, хотя я несколько раз оспаривала это… Не сомневайтесь: ваш уважаемый деверь хорошо питается, согласно его нуждам, и, когда я готовлю что-то особенное для своей матери, он получает то же самое, поэтому мы хотели бы оставить все как было и только к вечеру добавить кое-что… Каждое утро и в полдень ему наливают бокал – три порции вина, – а еще наш домашний напиток, очень вкусный и чистый, поскольку мы делаем его из жмыха без добавления воды; пьет он охотно, это полезно для здоровья и никак ему не вредит; утром я готовлю что-нибудь горячее, также он может съесть что-нибудь свежеиспеченное, и я, когда могу, приношу ему хлеб с маслом».

18 июля. По свидетельству Шваба, Гёльдерлин пишет следующее стихотворение:

Und wie das Leben ist, das Menschen sich gefunden,

Des Geistes Werden ist den Menschen nicht verborgen

Es ist des Lebens Tag, es ist des Lebens Morgen,

Wie Reichtum sind des Geistes hohe Stunden.

Wie die Natur sich dazu herrlich findet,

Ist, dass der Mensch nach solcher Freude schauet,

Wie er dem Tage sich, dem Leben sich vertrauet,

Wie er mit sich den Bund des Geistes bindet.

Будущее духа не скрыто от людей,

Такова жизнь, которую люди находят себе,

Это день жизни, это утро жизни,

Возвышенные часы духа – то же богатство.

Как величественно природа обнаруживает себя,

Так и человек ищет подобной радости,

Как он поверяет себя дню и жизни,

Как заключает сам с собой духовный союз.

25 июля. Из дневника Марии Натузиус: «Филипп спросил молодого Шваба (он учится здесь в семинарии), можем ли мы как-то увидеть Гёльдерлина… Он привел нас в комнату одного своего друга, который живет в том же доме, что и поэт, и куда тот ходит играть на пианино… Мы ждали с нетерпением, когда услышали, как он спускается по лестнице, дверь открылась, и вошел старик (ему сейчас семьдесят лет) в домашнем халате, у него тонкие, по-простому причесанные волосы, голова опущена – скорее из вежливости, нежели потому, что он слаб. Он отвесил нам несколько низких поклонов. Шваб сказал, что мы его поклонники, и спросил, не окажет ли он нам любезность сыграть что-нибудь. Он снова многократно поклонился, произнес: “Ваше величество, ваше святейшество”, сел за пианино и заиграл. Мы стояли рядом, нас сильно тронуло это печальное зрелище: молодой, вдохновенный поэт теперь стал безрассудным старцем, его чело, на котором ранее отражались тонкие духовные прозрения, глаза, увлеченно наблюдавшие за всяким проявлением прекрасного, теперь являли смятение и беспокойство. Лишь время от времени в них проступала меланхолия и дружелюбие. Он иногда еще пишет стихи, это отдельные мысли, глубокие и удивительные мысли, но лишенные связности (ohne Zusammenhang)».

10 августа. Чиновник по фамилии Целлер, сменивший Бурка на должности попечителя, поскольку тот ушел на пенсию по старости, пишет Гоку, что «чувствует обязанность лично проверить, в каких условиях содержится несчастливец, который в прошлом подавал столь большие надежды и чье удручающее положение никого не оставляет равнодушным. Я убедился, что дом, где он проживает, во всех отношениях удобен, что с ним обращаются в высшей степени подобающим образом. Согласно отчету госпожи Циммер, с 22 мая было решено дважды в день выделять больному дополнительную порцию вина или горячего напитка, что повлекло за собой дополнительную плату в восемь крейцеров. Я считаю правомерным не только одобрить это решение, поскольку средств на содержание моего подопечного более чем достаточно, но также позволить ему все, что может быть ему в радость, так как обеспечить ему духовные блага невозможно».

Иоганн Георг Фишер учился в Тюбингене с 1841 по 1843 год и несколько раз навещал Гёльдерлина; он посвятил поэту несколько заметок и впоследствии опубликовал их – в одном из этих текстов он рассказывает о первой встрече, предположительно произошедшей осенью 1841 года: «Когда я первый раз увиделся с Гёльдерлином, со мной был профессор Ауберлен из Базиля; подойдя к двери комнаты, мы услышали, что поэт со всей страстью отдавался своим фортепианным фантазиям. Мы постучали, не без волнения, и в ответ услышали хриплое, но уверенное: “Входите”. На наше почтенное приветствие Гёльдерлин отреагировал низким поклоном и жестами рук предложил нам сесть. На нем был домашний халат из камчатной ткани и тапочки. Представляться смысла не было, поскольку он обратился к одному из нас “ваше святейшество”, а к другому – “ваше величество”. Когда мы назвали его “господин доктор”, он тут же поправил нас: “Библиотекарь”… Первые минуты встречи с этим выдающимся человеком, которого постигло такое невыразимое горе, повергли нас в смятение, поэтому мы закономерным образом ощущали себя неловко и опасливо в разговоре с ним. Но я не могу забыть, как его лицо могло вдруг просиять, когда какой-то вопрос или чье-то имя трогали его. Я завел разговор об их первых встречах с Шиллером, что пробудило в нем воспоминания о старом друге, он возвел свои голубые глаза и воскликнул: “О, мой Шиллер, мой чудесный Шиллер!” – однако, когда речь зашла о Гёте, он заметно охладел, на лице его отразилось почти что раздражение, и он сказал лишь: “А, господин Гёте!”»

25 декабря. Гёльдерлин пишет и датирует этим днем стихотворение «Зима»:

Wenn sich das Laub auf Ebnen weit verloren,

So fällt das Weiß herunter auf die Tale,

Doch glänzend ist der Tag vom hohen Sonnenstrahle,

Es glänzt das Fest den Städten aus den Toren.

Es ist die Ruhe der Natur, des Feldes Schweigen

Ist wie des Menschen Geistigkeit, und höher zeigen

Die Unterschiede sich, dass sich zu hohem Bilde

Sich zeiget die Natur, statt mit des Frühlings Milde.

d.25 Dezember 1841 Dero unterthänigster Scardanelli.

Когда на равнине облетают листья,

Так долину укрывает белым,

И все же сияет день лучами в вышине,

Сияет праздник у городских ворот.

Это покой природы, молчание полей,

Это как человеческая духовность, и кажутся

более ощутимыми

Различия, и в возвышенном образе

Проявляет себя природа, не так, как в пору

нежной весны.

25 декабря 1841 года. Покорнейше ваш, Скарданелли.

1 декабря. Счет от скорняка Зегера.

Для господина библиотекаря Гёльдерлина:

Домашний колпак

из зеленого сукна 1 флорин 20 к.

1842

22 января. По просьбе попечителя Целлера профессор Гмелин подтверждает, что Гёльдерлин все еще душевнобольной:

Подтверждаю, что проживающий в нашем городе магистр Гёльдерлин по-прежнему пребывает в душевном расстройстве (in geisteskranken Zustande).

Тюбинген, 22 янв. 1842 г. Профессор док. Ф. Г. Гмелин.

Согласно примечанию, которое Кристоф Шваб оставил на одной из рукописей, Гёльдерлин в это время пишет еще одну версию стихотворения «Зима»:

Das Feld ist kahl, auf ferner Höhe glänzet

Der blaue Himmel nur, und wie die Pfade gehen,

Erscheinet die Natur, als Einerlei, das Wehen

Ist frisch, und die Natur von Helle nur umkränzet.

Der Erde Stund ist sichtbar von dem Himmel

Den ganzen Tag, in heller Nacht umgeben,

Wenn hoch erscheint von Sternen das Gewimmel,

Und geistiger das weit gedehnte Leben.

Поле голо, на отдаленных вершинах сверкает

Только голубое небо, вдоль уходящих троп

Является природа – всегда неизменна, ветерок

Свеж, и природа увенчана светом.

Земные часы можно увидеть с неба

В течение всего дня, укутанного в светлую ночь,

Когда в вышине виднеется сияние звезд

И больше наполнена духом далеко

простирающаяся жизнь.

18 января. Из письма Морица Каррера Котте: «Позволю себе указать вам на одного поэта, чьи произведения выходят в вашем издательстве, и хотел бы, чтобы скромный круг ваших читателей стал шире… Речь о Гёльдерлине, предрекавшем лучшее будущее стране и церкви, величайшем элегическом поэте. Его Софокла следует, без сомнений, издать вместе с “Гиперионом” и стихотворениями, а поэтический сборник следовало бы дополнить… Его прекрасное стихотворение, сравнимое с “Гимнами ночи” Новалиса, опубликовал Арним в одной берлинской газете. Думаю, стоит добавить вступительную заметку о несчастном поэте, в частности о том, в чем смысл его “Гипериона”».

19 апреля. Из письма Лотты Циммер попечителю Целлеру: «Ваш уважаемый подопечный несколько дней чувствовал себя неважно, но сейчас ему лучше, поэтому я сходила к профессору Гмелину, он осмотрел больного, но не назначил никакого лечения. У него был сильный катар, шла кровь носом, и господин профессор сказал, что эти кровотечения весьма полезны, нужно внимательно следить за тем, что он ест и пьет. К тому же у него поднялась температура, и я дала ему лимонад вместо вина; это ему помогло, я стала приносить его несколько раз в день, в целом можете не сомневаться, у него есть все что нужно, я ничего не упускаю из виду… Не хочу ни в чем себя упрекать и мучаться совестью, если ему будет суждено покинуть этот мир, и мы сможем сказать себе, что милостиво обошлись с бедолагой, никогда не проявляли себялюбия, как, к сожалению, часто случается среди людей; также нужно поменять ему постельное белье…»

Луиза Келлер, подруга Кристофа Шваба, навещает Гёльдерлина и рисует его карандашный портрет, чтобы поместить его на фронтиспис будущего сборника стихотворений. Вечером 30 июня в доме Густава Шваба один из гостей рассказывает остальным присутствующим об этом рисунке и о том, как беседовал с его автором о Гёльдерлине: «Эта подруга [Луиза Келлер] только вернулась из Тюбингена, где, благодаря Кристофу Швабу, <…> ее пригласили домой к больному: там ей удалось запечатлеть его – и это первый и последний сохранившийся портрет. Мы передавали его из рук в руки. Кажется, у меня до сих пор перед глазами стоит Ленау: он долго и пристально разглядывал это изображение… Тем же вечером, когда мы увидели рисунок Луизы Келлер, нам рассказали, что происходило в последние дни жизни Гёльдерлина: дабы не обижать его, к нему следовало обращаться “господин библиотекарь”, он часто величал всех “ваше святейшество”, а еще чаще среди его жутких обрывочных фраз звучало имя “Текла” и какие-то французские слова… Когда ему оставалось жить несколько недель, Уланд отправил ему вазу с цветами. Гёльдерлин принял этот подарок с радостью и восторгом, воскликнув: “Это роскошазиатские (prachtasiatische) цветы!”»

Рис. 14. Портрет Гёльдерлина, рисунок 1842 г.

13 июля. Со слов студента-богослова Фердинанда Шримпфса: «Студент Хабермас, живший в доме плотника Циммера, предоставил мне и моему другу Келлеру возможность увидеться и поговорить с безумным поэтом Гёльдерлином; однажды днем он пригласил соседа к себе, чтобы выпить кофе в нашей компании. По этому случаю несчастный поэт написал для нас несколько строчек ex tempore[118]: мы сами попросили его об этом. Мы называли его по фамилии, но он не воспринимал этого и отвечал так: “Вы говорите с господином Розетти”. Он был донельзя щедр на любезности».

Der Herbst

Das Glänzen der Natur ist höheres Erscheinen,

Wo sich der Tag mit vielen Freuden endet,

Es ist das Jahr, das sich mit Pracht vollendet,

Wo Früchte sich mit frohem Glanz vereinen.

Das Erdenrund ist so geschmückt, und selten lärmet

Der Schall durchs offne Feld, die Sonne wärmet

Den Tag des Herbstes mild, die Felder stehen

Als eine Aussicht weit, die Lüfte wehen

Die Zweig′ und Äste durch mit frohem Rauschen

Wenn schon mit Leere sich die Felder dann

vertauschen,

Der ganze Sinn des hellen Bildes lebt

Als wie ein Bild, das goldne Pracht umschwebet.

Осень

Ослепительная красота природы —

великолепное явление,

Когда день заканчивается множеством

удовольствий

И год пышно подходит к концу,

Когда плоды присоединяются к радостному

блеску.

Земной шар так украшен, редко раздается

Эхо в чистом поле[119], солнце греет

Мягко осенний день, поля лежат

Вдали, как панорама, ветер блуждает

Среди ветвей и сучьев с веселым шорохом,

Когда уже поля сменяет пустота,

Весь смысл ясной картины живет,

Прямо как картина, окруженная

золотым сиянием.

20 июля. Из письма Лотты Циммер Целлеру: «Он [Гёльдерлин] несколько дней тому назад разозлился, потому что слишком громко хлопнул оконной створкой, а затем пришел ко мне с очень виноватым видом, позвал, чтобы я посмотрела, что случилось; я спросила, он ли сделал это, он ответил, что не мог точно сказать, возможно, это порыв ветра, и меня позабавило то, как он отнекивался. Когда окно починили, он произнес: “Вы так добры со мной”; занятно, что он принимает так близко к сердцу, когда что-то ломается, сильно негодует по этому поводу…»

Тем же летом, вероятно, 28 июля, Гёльдерлина навещает врач и философ Генрих Чольбе: он «уже в студенчестве благоволил автору “Гипериона”». Как замечает один из биографов Чольбе, «разговор с поэтом сильно взволновал молодого человека и надолго вывел его из душевного равновесия. Пока он бродил по живописной долине Неккара, то предложил сделать все возможное, дабы воплотить в жизнь то, что Гёльдерлин почитал за идеал: достичь наиболее гармоничной формы жизни, и пусть беспристрастная естественная вера изгонит пустые образы, рожденные печальным фанатизмом».

Возможно, именно для него Гёльдерлин написал стихотворение «Человек»:

Wenn aus sich lebt der Mensch und wenn sein Rest

sich zeiget,

So ist’s, als wenn ein Tag sich Tagen unterscheidet,

Daß ausgezeichnet sich der Mensch zum Reste neiget,

Von der Natur getrennt und unbeneidet.

Als wie allein ist er im andern weiten Leben,

Wo rings der Frühlings grünt, der Sommer freundlich

weilet

Bis daß das Jahr im Herbst hinunter eilet,

Und immerdar die Wolken uns umschweben.

d.28 Juli 1842 mit Unterthänigkeit Scardanelli.

Если человек живет сам по себе и уже виднеется остаток его дней,

То, как когда один из дней отличается от всех

прочих,

Человек величественно клонится к остатку дней

своих,

Отдельно от природы, а его участь незавидна.

Как будто бы одинок, в другой он долгой жизни,

Где вокруг зеленеет весна и лето проходит

Дружелюбно, пока год не скатится в осень,

И нас будут вечно окутывать облака.

28 июля 1842 года, С почтением, Скарданелли.

30 сентября. Из письма Густава Шваба Котте: «С радостью направляю вам последний исправленный вариант стихотворений Гёльдерлина и биографической заметки о нем… Мой сын изъявил желание изготовить отдельный экземпляр для поэта, где не будет этой вступительной части».

24 октября. Выходит в печати второе издание стихотворений.

7 ноября. Гёльдерлин пишет еще одну версию стихотворения «Зима»:

Wenn ungesehn und nun vorüber sind die Bilder

Der Jahreszeit, so kommt des Winters Dauer,

Das Feld ist leer, die Ansicht scheinet milder,

Und Stürme wehn umher und Regenschauer.

Als wie ein Ruhetag, so ist des Jahres Ende,

Wie einer Frage Ton, daß dieser sich vollende,

Alsdann erscheint des Frühlings neues Werden,

So glänzet die Natur mit ihrer Pracht auf Erden.

d.24 April 1849[120]mit UnterthänigkeitScardanelli.

Когда невидимы и уже исчезли образы

Времени года, приходит зимняя пора,

Поле голо, пейзаж кажется более мягким,

Вокруг гуляют бури и ливни[121].

Как день покоя – таков и конец года,

Как тон, которым задают вопрос, да завершится он,

Когда появляются снова предвестники весны,

Так роскошно сияет на земле природа.

24 апреля 1849 года. С почтением, Скарданелли.

27 ноября. Попечителя Целлера сменяет доктор Эссиг.

По мнению Карла Розенкранца, надпись en kai pan, которую Гёльдерлин оставил в альбоме с пожеланиями для Гегеля, «до сих пор значится на большом листе бумаги, висящем на стене его комнаты в Тюбингене».

2 декабря. Счет от портного Фойхта.

Для господина библиотекаря Гельдерле:

Пошив брюк с теплой подкладкой 54

Пуговицы 12

Льняное сукно 55

Починка домашнего халата 10

Итого 12 флорина 17

1843

24 января. По всей видимости, примерно в этот день Гёльдерлина навестили Уланд и филолог-германист Адельберт Келлер вместе с Кристофом Швабом. По их мнению, он был «счастлив и спокоен», но его «облик внушал почтенный страх». Он написал для них «стихотворение о зиме», полное «чудесных образов и мыслей», никак, однако, «между собой не связанных (ohne Zusammenhang)». Вероятно, речь об одном из двух текстов, озаглавленных «Зима»: под первым указана дата 24 января 1676 года, под вторым – 24 января 1743 года.

Der Winter

Wenn sich das Jahr geändert, und der Schimmer

Der prächtigen Natur vorüber, blühet nimmer

Der Glanz der Jahreszeit, und schneller eilen

Die Tage dann vorbei, die langsam auch verweilen.

Der Geist des Lebens ist verschieden in den Zeiten

Der lebenden Natur, verschiedne Tage breiten

Das Glänzen aus, und immerneues Wesen

Erscheint den Menschen recht, vorzüglich und erlesen.

d.24 Januar 1676 Mit Unterthänigkeit Scardanelli.

Зима

Когда год сменяется и остается сияние

Пышной природы позади, больше не цветет

Красота сезона, и быстрей проходят[122]

Дни, что в то же время тянутся медленно.

Дух жизни различен во времена

Живущей природы, разные дни распространяют

Великолепие, и всякий раз нечто новое

Является людям, – излюбленное и избранное.

Der Winter

Wenn sich der Tag des Jahrs hinabgeneiget

Und rings das Feld mit den Gebirgen schweiget,

So glänzt das Blau des Himmels an den Tagen,

Die wie Gestirn in heitrer Höhe ragen.

Der Wechsel und die Pracht ist minder umgebreitet,

Dort, wo ein Strom hinab mit Eile gleitet,

Der Ruhe Geist ist aber in den Stunden

Der prächtigen Natur mit Tiefigkeit verbunden.

d.24 Januar 1743 Mit Unterthänigkeit Scardanelli.

Зима

Когда тот самый день года клонится к закату

И вокруг молчат поле и горы,

Так сияет голубизна неба в дни,

Которые, как звезды, проступают в светлой

вышине[123].

Изменения и пышность уже не так повсеместны,

Там, где река быстро бежит вниз,

Но дух покоя в те часы

Глубинно сочетается с великолепной природой.

24 января 1743 года. С почтением, Скарданелли.

27 января (или же в начале декабря 1842 года, сразу после выхода второго издания стихотворений) Иоганн Георг Фишер снова навещает Гёльдерлина.

«Следующая встреча произвела на нас сильное впечатление: это произошло сразу после того, как вышло карманное издание стихотворений Гёльдерлина; со мной были Ауберлен и Кристоф Шваб, впоследствии занимавшийся подготовкой других его сочинений к печати у Котты. Кристоф, сын Густава Шваба, в будущем стал профессором в Штутгарте, на этот раз он вручил Гёльдерлину экземпляр второго его сборника, тот быстро пролистал книгу, поблагодарил его кивком головы, после чего (еще раз взглянув на заголовок) сказал: “Да, эти стихотворения подлинные (echte), они мои (sie sind von mir), но имя поддельное: меня никогда в жизни не звали Гёльдерлин, я Скарданелли, или же Скалигер Роза и так далее”. Когда Ауберлен спросил его: “Господин библиотекарь, вы ведь работали и над переводами Софокла, правда?” – тот ответил: “Я пытался перевести “Эдипа”, но издатель оказался…” Это оскорбительное слово он произнес несколько раз. Тогда я обратился к нему и сказал: “Но ведь ваш “Гиперион” имел успех, а ваша почтенная Диотима была поистине благородным созданием”. Он просиял и, посчитав на пальцах, воскликнул: “Ах! Моя Диотима! Не говорите мне о ней, она подарила мне тринадцать детей. Один из них стал папой, другой султаном, третий – российским императором”. И тут же добавил на швабском диалекте: “И знаете, чем это закончилось? Он сошел с ума, с ума, с ума, с ума (Ond wisset Se, wies no ganga ischt? Närret ischt se worde, närret, närret, närret)”. Он с таким нажимом повторил это последнее слово и сопроводил его такими жестами, что мы больше не могли смотреть на его мучения, поэтому прервали припадок тем, что откланялись, он же, как обычно, ответил на это очередным “ваш покорнейший”».

(Обратите внимание на переход с литературного языка на диалект, как будто подчеркивающий осознанную, возможно наносную бессмысленность сказанного ранее.)

30 января. Из письма Лотты Циммер доктору Эссигу: «…чек за домашний халат я приложить не смогла, поскольку портной еще не закончил работу… Ваш уважаемый подопечный чувствует себя прекрасно, на этот раз он чудесно проводит зиму…»

6 февраля. Мёрике пишет Вильгельму Хартлаубу, что навестил в Нюртингене сестру Гёльдерлина, вдову профессора Бройнлина, «весьма общительную даму». «Она показала мне несколько портретов брата, среди которых – пастельный, большого формата, который он прислал ей на свадьбу», а еще она передала ему «огромную корзину, полную гёльдерлиновских рукописей. Дабы я мог спокойно ознакомиться с ними, она попросила прогреть для меня комнату наверху, там стояла мебель постарше и висели семейные портреты. Я устроился там в одиночестве, ко мне то и дело заходила девушка, вязавшая на спицах. Отвлекаться было нужно, иначе перед всей этой горой развалин немудрено было потерять голову.

Я нашел в них немало набросков стихотворений (по большей части печатных) со множеством исправлений; часто это были варианты или списки одного и того же текста (как я заметил по пометам, которые оставил своей рукой Шваб, он пользовался этими бумагами для составления своего издания, и, насколько я могу судить, это тонкая работа). Также нашел переводы Софокла (частично отпечатанные), Еврипида и Пиндара; эссе по театральному искусству; письма не самых близких друзей (Зигфрида Шмидта, Нойфера и других), еще несколько написанных самим Гёльдерлином, и, позволю себе предположить, намек на ту даму, которую мы знаем под именем Диотимы; страницы из первого издания “Гипериона”, точно только вышедшие из-под пресса. Особенно трогательными оказались небольшие затерянные клочки бумаги, относящиеся к его пребыванию в Гомбурге и Йене, они мгновенно перенесли меня во времена, когда его нынешнее печальное житье только начиналось».

Март. Из письма Арнольда Рунге Карлу Марксу:

«Это жестокие слова, но я все же произношу их, потому что это правда: я не могу представить себе народ более разобщенный, чем немцы. Ты видишь ремесленников, но не людей; мыслителей, но не людей; священнослужителей, но не людей; господ и слуг, юнцов и степенных мужей, но не людей; разве это не похоже на поле битвы, где руки, ноги и все части тела, искромсанные, лежат вперемешку, а пролитая живая кровь уходит в песок?» – пишет Гёльдерлин в «Гиперионе». Вот слова, описывающие мое душевное состояние, и, к сожалению, они звучат не ново.

20 марта. По мнению некоторых исследователей, в день своего рождения Гёльдерлин пишет стихотворение «Весна»:

Der Frühling

Wenn aus der Tiefe kommt der Frühling in das Leben,

Es wundert sich der Mensch, und neue Worte streben

aus Geistigkeit, die Freude kehret wieder

Und festlich machen sich Gesang und Lieder.

Das Leben findet sich aus Harmonie der Zeiten,

Dass immerdar den Sinn Natur und Geist geleiten.

Und die Vollkommenheit ist Eines in dem Geiste,

So findet vieles sich, und aus Natur das Meiste.

d.24 Mai 1758 Mit Unterthänigkeit Scardanelli.

Весна

Когда из глубины приходит весна в жизнь,

Человек удивляется, и новые слова стремятся

Из духовности, возвращается радость,

И во время праздника поются гимны и песни.

Жизнь появляется из гармонии времен[124],

И природа и дух всегда сопровождают чувство,

И совершенство – это нечто в духе,

Так появляется многое, а еще большее —

из природы.

24 марта 1758 года. С почтением, Скарданелли.

В апреле Фишер в последний раз навещает Гёльдерлина: «В тот день со мной были два сотоварища-богослова, Брандауэр и Остертаг, шел апрель 1843 года. Я сказал Гёльдерлину, что пришел проведать его и попрощаться, потому что должен был уехать из Тюбингена, и он воспринял это с недовольством. Мы не были уверены, что он помнит о наших предыдущих посещениях – с моими друзьями и без, – поскольку он каждый раз встречал нас с привычной холодностью, на его лице, кажется, не отражалось никаких признаков того, что он памятует о прежних встречах. Во время последнего визита я спросил его: “Господин библиотекарь, я был бы счастлив, если бы на прощание вы презентовали мне парочку строф”. На что он ответил: “Как прикажете, ваше святейшество! Мне стоит сочинить что-то о Греции, о весне или о духе времени?” Друзья прошептали: “О духе времени!” – это я у него и попросил.

И хотя обычно он сутулился, на сей раз Гёльдерлин уселся за стол и выпрямился, взял бумагу и гусиное перо, всё в пушинках, и принялся писать. Я никогда не забуду, как в те секунды светилось его лицо, глаза и лоб сияли, точно ни в жизни не знали, что такое тяжкое душевное смятение. Он писал, взмахивал левой рукой, отсчитывая такт каждой строки, и по ее окончании у него из груди вырывалось довольное «хм!». Когда он закончил, то протянул мне листок, низко поклонился и сказал: “Не соблаговолите ли, ваше святейшество?” Напоследок я отблагодарил его рукопожатием. Мне больше не довелось его увидеть. В мае я уехал из города, а в июне его похоронили. Строки, которые он преподнес мне и которые впоследствии отнял у меня один алчный коллекционер, звучали так:

Der Zeitgeist

Die Menschen finden sich in dieser Welt zum Leben,

Wie Jahre sind, wie Zeiten höher streben,

So wie der Wechsel ist, ist übrig vieles Wahre,

Dass Dauer kommt in die verschiednen Jahre;

Vollkommenheit vereint sich so in diesem Leben,

Dass diesem sich bequemt der Menschen edles Streben.

d.24 Mai 1748 Mit Unterthänigkeit Scardanelli.

Дух времени

Люди оказываются в этом мире, чтобы жить,

Как годы, как времена стремятся ввысь,

Так проходят изменения, и остается много

правды,

Так все длится разное количество лет;

Совершенство объединяется в этой жизни так,

Что ей подчиняются благородные устремления

людей.

24 мая 1748 года. С почтением, Скарданелли.

В начале июля Гёльдерлин пишет текст, который считается его последним стихотворным произведением:

Die Aussicht

Wenn in die Ferne geht der Menschen wohnend Leben,

Wo in die Ferne sich erglänzt die Zeit der Reben

Ist auch dabei des Sommers leer Gefilde,

Der Wald erscheint mit seinem dunklen Bilde;

Dass die Natur ergänzt das Bild der Zeiten,

Dass die verweilt, sie schnell vorübergleiten,

Ist aus Volkommenheit, des Himmels Höhe glänzet

Dem Menschen dann, wie Bäume Blüht’ umkränzet.

d.24 Mai 1748 Mit Unterthänigkeit Scardanelli.

Вид

Когда вдаль уходит обитающая жизнь людей,

Где вдали сияет время виноградных лоз,

Близки пустые летние поля,

Лес появляется со своим темным профилем;

Что природа доводит до конца образ времен,

Что она останавливается – и времена проходят

тут же,

Это – ради совершенства, и высота небес

сверкает

Для человека, как деревья, увенчанные цветами.

24 мая 1748 года. С почтением, Скарданелли.

7 июня. Письмо Лотты Циммер Карлу Гоку:

Многоуважаемый господин советник,

Имею честь донести до вас печальное известие о смерти вашего обожаемого брата. Он уже несколько дней страдал катаром, и мы заметили, что он особенно ослабел, поэтому я отправилась к профессору Гмелину, тот выписал ему лекарство, вечером он снова играл и ужинал вместе с нами, ночью лег в постель, но затем встал и сказал, что слишком тревожится, чтобы лежать дальше, я говорила с ним, сидела с ним рядом, через несколько минут он снова принял лекарство, но беспокоился все сильнее, с ним также был один из наших гостей (Гёльдерлин разбудил его); он умер так – легко, не испытав страданий, моя мать тоже держалась рядом, и никто из нас даже не помышлял о смерти. Наша печаль так велика, что ее не выразить никакими слезами, и все же мы должны тысячу раз поблагодарить Отца небесного, что ваш дорогой брат не мучился, мало кому из людей довелось покинуть этот мир так спокойно, как это сделал он.

Кристоф Шваб так описал смерть Гёльдерлина в его биографии: «Вечером он внезапно почувствовал себя плохо, в поисках облегчения пошел к открытому окну и долго смотрел наружу; было полнолуние, и это, казалось, утешило его. Тем временем силы все покидали его, и он лег в постель. Он сразу же почувствовал, что смерть уже близко…»

Запись в церковной книге Тюбингенской богословской семинарии:

Фридрих Гёльдерлин, библиотекарь, поэт, примерно 40 лет в состоянии mente absens[125].

Родители: Генрих Фридрих Гёльдерлин, чиновник; Иоганна Кристиана, урожд. Гейн.

Дата рождения и возраст: 29 марта 1770 года, 73 года.

Болезнь: отказ легких.

Дата смерти и погребения: 7 июня, 10 часов 45 минут ночи; 10 июня, 10 часов.

11 июня. Из письма профессора Гмелина Карлу Гоку: «Я счел, что его друзьям будет важно, чтобы я произвел вскрытие тела, и надеялся узнать ваше мнение; однако поскольку я не получил ответа, то провел аутопсию в присутствии моего сына и доктора Раппа, и она дала любопытные результаты. Мозг в прекрасном состоянии, хорошо устроен, совершенно здоров, но одна впадина (ventriculus septi pellucidi[126]) сильно расширена из-за присутствия жидкости, стенки утолщенные и отверделые, в частности затронуты coprus callosum[127], fornix[128] и боковые стенки. Поскольку никаких других отклонений обнаружено не было, это расширение, опосредованно оказывавшее давление на самую важную часть мозга, следует считать причиной его сорокалетнего недомогания.

Мы обнаружили, что оба легких заполнены водой, что объясняет его смерть, которая, вопреки тому, как обычно происходит при легочной водянке, наступила быстро и не доставила ему мучений.

Благодарим Бога за то, что он призвал к себе этого припозднившегося странника таким легким и безболезненным образом.

N. B. Похороны выдались пышными, в них приняло участие много студентов».

Погребение прошло 10 июня в 10 утра на Тюбингенском кладбище. Студенты, жившие в доме Циммера, вынесли гроб, за которым следовала еще сотня молодых людей. «Те, кто был рядом с ним, – пишет Шваб, – оплакивали его как брата… голову покойного увенчали большим лавровым венком». Сам Шваб произнес погребальную речь. «Как только гроб опустили в землю, затянутое тучами небо прояснилось, и солнце озарило своими теплыми лучами отверстую могилу». Среди присутствовавших не было ни одного профессора. Даже Уланд и Густав Шваб не смогли приехать, как и брат и сестра Гёльдерлина. Они получат от поэта в наследство 12 259 флоринов.

Рис. 15. Текст с подписью Скарданелли, сделанный К. Т. Швабом для издания «Стихотворений» 1826 года

Эпилог

Что такое «обитающая жизнь»? Положим, это жизнь, проживаемая согласно обыденным состояниям и привычкам. Немецкий глагол wohnen происходит от индоевропейского корня *ven, который обозначает «любить, желать» и одновременно связан с существительными Wahn – «надежда, заблуждение» и Wonne – «радость» (лат. venus). Из этого следует, что в немецком обретение некоей привычки (Gewohnheit) или же состояния соотносится с чем-то приятным и радостным, и (хотя лингвисты, как правило, разграничивают эти термины) – с заблуждением (Wahn) и безумием (Wahnsinn).

Глагол wohnen у Гёльдерлина включает в себя все указанные компоненты значения, и в творчестве поэта он по определению выражает жизнь человека на земле. Без сомнений, «живут» и звезды (die Sterne wohnen ewig – Die Friede, V, v. 55), орлы (In Finsternis wohnen / die Adler – Patmos, vv. 5–6), красота (die Schönheit wohnt lieber auf der Erde – Griechenland, 3 Fass., v. 43) и Бог ([Der Gott] wohnt über dem Lichte – Heimkunft, II, v. 3). Видимо, именно это обстоятельство сближает их местопребывание с человеческим. Одно из высказываний, которое, если верить Вайблингеру, встречается в гёльдерлиновском переводе «Федона» и которое затем развернуто прокомментировал Хайдеггер[129], звучит весьма прямолинейно: «…поэтически проживает человек на этой земле» (dichterisch wohnet der Mensch auf dieser Erde). В этом изречении с некоторой долей вероятности можно расслышать отголоски лютеранской Библии (Евангелие от Иоанна, 1:14), где говорится: «As Wort ward Fleisch und wohnte unter uns («И Слово стало плотию, и обитало с нами»). Став плотью, в которой Бог обитает как человек среди представителей человечества, слово разделяет с людьми обитание как таковое.

Латинский глагол habito, от которого происходит итальянское abitare («жить, проживать, обитать»), аналог немецкого wohnen – это итеративная форма глагола habeo («иметь»). Такие глаголы выражают повторяющееся либо усиленное действие. Они образуются при помощи суффикса – to от основы супина, то есть залога, в котором значение никак не зависит от времени и наклонения[130]; как писал Эмиль Бенвенист, такой глагол «уподобляется положению человека, безмятежно покоящегося на спине (латинское supinus – перевод греческого термина yptios, обозначающего «лежащий на спине»)[131]. «Обитающая» жизнь – та, что многократно и деятельно воплощает определенный способ существования и, как следствие, проживается согласно обыденным состояниям и привычкам. Но какая именно неразрывная нить связывает воедино повторяющиеся и вошедшие в привычку действия? Обитающая, или же привычная, жизнь в этом смысле – та, где присутствует некая особая, неизменная связность с самой собой и всем остальным («Привычная жизнь слабее всего соотносится со всем прочим и отходит от него как можно дальше», – читаем в рецензии на книгу Шмидта[132]). Именно эту особенную форму жизненной связности мы и попытаемся уловить далее.

С каким способом действия мы имеем дело, говоря о привычке? Позднелатинский грамматик Каризий выделяет три типа глаголов: активные (субъект совершает действие), пассивные (субъект испытывает действие на себе), и последнюю группу он обозначает словом habitivum ― при его употреблении агенс и пациенс совпадают и создается впечатление, что «действие происходит или существует само по себе» (per se quid fieri aut esse)[133]. Другой грамматик по имени Фокас, наследник предыдущего, приводит как пример третьего типа, который греки еще называли «средним», глаголы gaudeo[134] («радоваться»), soleo («иметь обыкновение»), fio («становиться»), а также сообщает, что некоторые именуют эти формы «супинами». Из высказанного можно понять, почему Каризий определяет их как глаголы состояния, или «пребывания», а остальные исследователи как супины, или бездеятельные. Как и аристотелевский гексис (hexis, «свойство», «привычка»), они обозначают состояние, процесс или положение (diathesis), сложившееся не в результате решения или проявления воли, и даже не подверженность влиянию какой-то внешней силы. Здесь субъект скорее находится внутри процесса, а глагол указывает на само место, где совершается действие; субъект же в равной мере и действует, и испытывает действие на себе, лежа навзничь, прямо как безмятежно растянувшийся на земле человек. По этой причине современные лингвисты выделяют такую категорию, как Affiziertheit или Affectedness[135]: речь о ситуации, когда процесс кардинальным образом определяет состояние субъекта, который в чистом виде не является ни агенсом, ни пациенсом, а скорее подвергается своему собственному влиянию и одновременно выступает и в первом, и во втором качестве (греческие грамматисты в этом случае применяли термин synemptosis, обозначающий одновременное, «совместное» падение). Григорий I Великий описал жизнь одного из основателей монашества, Бенедикта Нурсийского, при помощи выражения secum habitare – «жить с собой» или «жить в себе». В этом отношении любое местопребывание тоже secum habitare, а каждое существо подвержено воздействию со стороны самого себя, покуда проживает определенным образом в определенном месте. Человек не может быть или обладать собой, он может только населять себя.

В продолжение этих рассуждений отметим следующее: Бертольд Дельбрюк, лингвист, который ввел в обиход термин Affiziertheit, среди примеров подобных многозначных слов упоминает, наряду с «радоваться» и «стыдиться», еще и глагол «сходить с ума» (mainomai)[136]. «Сходить с ума» (как и «рождаться» – gignomai, nascor) – по определению глагол «пребывания», он принадлежит к вышеуказанной третьей категории действия, описывает привычку и присущее ей постоянство.

В конце «Примечаний к Эдипу» Гёльдерлин поднимает вопрос о том, в каком образе особенно ярко выражаются взаимоотношения божественного и человеческого, и описывает проистекающее из этого образа человеческое состояние следующими словами: In der äussersten Grenze des Leidens bestehet nämlich nichts mehr, als die Bedingungen der Zeit oder des Raums («При крайней степени страдания на самом деле уже не остается ничего, кроме временны´х и пространственных условий восприятия»[137]). Здесь явно прослеживается отсылка к кантовскому пониманию времени и пространства как форм чувственного восприятия, или созерцания. Однако эта аллюзия возникает не напрямую: ее срединное звено – отрывок из шиллеровских «Писем об эстетическом воспитании человека», где философ выводит определение «простой определяемости»[138] (blosse Bestimmbarkeit). Он пишет: «Состояние человеческого духа, предшествующее всякой определенности и зависящее от чувственных впечатлений, есть безграничная определимость (Bestimmbarkeit ohne Grenzen). Бесконечное в пространстве и во времени предоставлено свободному пользованию (zu freien Gebrauch) его воображения, и так как согласно допущению в этом обширном царстве возможности ничто не установлено, то это состояние неопределенности (Bestimmungslosigkeit, «отсутствие определенности») можно назвать пустою бесконечностью (eine leere Unendlichkeit), которую отнюдь не следует смешивать с бесконечной пустотой»[139]. Пассивность этого состояния, по мнению Шиллера, в некотором вроде сохраняет активное начало (он замечает: «Конечен дух, который становится деятельным не иначе как благодаря страданию» (durch Leiden[140])). В следующем же письме он определяет эту стадию как переход от страдания к самостоятельности (Leiden mit Selbsttätigkeit): «Он должен, дабы заменить страдание самостоятельностью и пассивное определение активным, мгновенно освободиться от всякого определения и пройти чрез состояние простой определяемости (einen Zustand der blossen Bestimmbarkeit)»[141].

Обитающая, или же привычная, жизнь, которую пытается помыслить и прожить Гёльдерлин, осуществляя шиллеровские положения в действительности и доводя их до предела, – это «крайняя степень страдания», когда не остается ничего, кроме форм времени и пространства, лишь способность испытывать на себе некое состояние. В те же годы Мен де Биран в своем труде «Исследование о распадении мысли» (Mémoire sur la décomposition de la pensée) описал аналогичное положение вещей: философ называет это «состоянием чистой чувственности» (état purement affectif) и рассматривает его в качестве исключительно пассивного начала, которое, как бы оно ни соотносилось с любым осознанным восприятием, «может создавать вне этого восприятия своего рода обезличенный способ существования»[142]. Чистая чувственность (affectibilité), однако, выступает здесь как «подлинный и совершенный в своем роде тип бытия»[143]. Привычная жизнь – это чувственность, которая остается таковой, даже когда она подвергается воздействию, но не превращает ощущения в осознанные формы восприятия, позволяет им перетекать в состояние высшей связности, не навязывая их какому-то определенному субъекту. Поэтому у Гёльдерлина Я не может, как у Фихте и раннего Шеллинга, принимать форму абсолютного субъекта, которому свойственно самополагание, оно способно стать лишь чем-то более неустойчивым и неприсваиваемым, как свойство или привычка.

В свидетельствах друзей и тех, кто навещал поэта, часто звучит мнение, что его речи и мысли отличаются отсутствием связности (Zusammenhangslosigkeit). Он произносит отдельные осмысленные предложения, но они никак не соотносятся с теми, которые следуют за ними. «Гёльдерлин, – пишет Вайблингер в его биографии, – разучился сосредоточиваться на конкретной идее, прояснять ее, обрабатывать, соединять с остальными ей подобными и делать частью логической последовательности то, что, на первый взгляд, далеко отстоит по смыслу». С некоторых пор так можно выразиться применительно и к его поэзии: как Якобсон, так и Адорно не раз подчеркивали (впрочем, это очевидно уже из введенного Хеллингратом понятия harte Fügung, «жесткая связь»), что для позднего творчества Гёльдерлина характерно чрезмерное обилие паратаксиса и намеренное избегание гипотаксиса[144]. Вернер Хамахер, в свою очередь, отмечает, что поэзия этого времени отличается парентетическими, или вставными, конструкциями: фразы не только разделены паузами, они также как будто вкладываются одна в другую[145]. Создается ощущение, что отсутствие связности в этих текстах действительно постепенно утверждается в качестве композиционного принципа. Это верно в отношении гимнов, где отдельные апофегмы[146], подобные вспышкам молнии, выстраиваются в последовательность и с виду никак не соотносятся между собой, и рифмованных стихотворений последних лет, в которых природные образы постоянно сменяют друг друга и при этом внешне не согласованы.

Как можно заключить из отрывка эссе 1799 года, который Гёльдерлин, вероятно, планировал опубликовать в еще не существовавшем журнале «Идуна», он уже некоторое время тому назад задумал и разработал концепцию сознательного упразднения чисто логических связей между словами и предложениями. Так же, как действует инверсия – смена порядка слов внутри периода, пишет он, «еще более сильный и масштабный эффект произведет инверсия (Inversion) самих периодов. Расстановка их согласно логике (logische Stellung), где за главной фразой, то есть первопричиной (Grund), основополагающей для сложного предложения, следует становление (Werden), за ним – задача (Ziel), а за ней – цель (Zweck), а второстепенные предложения (Nebensätze) всегда присоединяются к главным, к которым непосредственно и относятся, – эта расстановка, без сомнения, почти никогда не подойдет поэту»[147].

Намеренное использование философской терминологии (Grund, Werden, Zweck) подсказывает, что, хоть речь и идет о поэтическом принципе, в его изложении присутствуют логическая и онтологическая составляющая, словно Гёльдерлин пытался каким-то иным образом, не прибегая к логике, описать способ связывания мыслей между собой. Так или иначе, чтобы выразить всю сложность этого явления, недостаточно понятий из области синтаксиса и грамматики. То, о чем рассуждает поэт, не просто отсутствие связности (Zusammenhangslosigkeit), а скорее более сложная форма единства, которую сам он называет «более бесконечной связностью» (unendlicher Zusammenhang) или «бесконечным единством» (unendliche Einheit).

Если ознакомиться с его длинным неоконченным эссе «Развитие поэтического духа», можно обнаружить, что Гёльдерлин неуклонно возвращается к вышеуказанной теме. В этом тексте связность рассматривается как проблема отношений между «гармоничным единством» (harmonische Einigkeit) и «гармоничной сменяемостью» (harmonische Wechsel), то есть с одной стороны находится единство и тождество поэтического духа, а с другой – множество противоречий, в которых он выражает себя. Под действием этого разделения он может потерять свою цельность и полноту, превратиться в пустую бесконечность, совокупность разрозненных фрагментов: «Если он доходит до того, что в его деятельности равно участвуют гармоничное единство, смысл и энергия, а также дух гармонии в целом и, помимо этого, гармоничная сменяемость, необходимо, чтобы то, что едино по своей сути (das Einige), не уничтожилось само собой (в той мере, в какой оно может считаться самостоятельным), поскольку оно неопределимо (Ununterscheidbares); чтобы оно не превратилось в пустую бесконечность (leeren Unendlichkeit) или же не потеряло свое тождество из-за постоянной смены противоположностей (какими бы гармоничными они ни были) и, как следствие, не перестало быть цельным и единым (Ganzes und Einiges), не распалось бы на бесконечное множество разрозненных фрагментов (почти что на отдельные атомы); я считаю необходимым, чтобы поэтический дух в своем единстве и гармоничном развитии полагал себе бесконечный горизонт видения, чтобы в своей деятельности он даровал себе такое единство, в котором будет двигаться вперед и назад в процессе гармоничного развития и сменяемости и, благодаря своему постоянному и особому взаимодействию с этим единством, обретал в сменяющихся противоречиях связность и тождество (Zusammenhang und Identität) (не чисто объективные для внешнего наблюдателя, но прочувствованные и ощутимые); его главная задача – сохранять в этой гармоничной сменяемости некую ось, или память, дабы дух по-прежнему присутствовал сам в себе не только время от времени, а постоянно, в разные моменты и разных моральных состояниях (Stimmungen), так же как он полностью присутствует в себе в бесконечном единстве (unendlichen Einheit) – одновременно как в точке разрыва единого в том, что оно едино, так и в точке объединения единого в том, что оно противоречиво, и, наконец, где оно и то и другое вместе (beides zugleich); таким образом, в этой точке гармонично противоречивое не воспринимается ни как противоречивое в едином, ни как объединенное в противопоставленном, но оба эти начала содержатся в Одном; оно же ощущается как объединенно и неразделимо противоречивое, а поскольку оно ощущается, его можно помыслить»[148].

В этом длинном предложении, написанном как будто на одном дыхании, Гёльдерлин пытается ни много ни мало вообразить, как совместить противоречия (то есть единство и множественность противоположностей, на которые распадается поэтический дух), при этом не разрешая их конфликт диалектически, посредством синтеза, то есть по гегелевской модели. Здесь обе составляющие скорее совпадают, в то же время оставаясь неразделимыми, как у Беньямина в «диалектике бездействия» (Stillstand). «Поэтическое тождество, – заключает Гёльдерлин, – никогда не сводится только к тому, что противопоставлено единству, но никогда не становится только взаимосвязью и единством противоречивого и сменяющегося: противоречивое и единое в нем неразделимы (unzertrennlich)»[149]. Здесь, как и в эссе «Суждение и бытие», речь идет о необходимости отменить предложенный Фихте способ примирения противоположностей посредством мышления, и поэт ясно дает это понять несколькими строками ниже: «Если в нем [в бесконечном единстве] объединенное и противопоставленное неразрывно связаны и составляют одно целое, оно не может представляться разуму ни как противопоставляемое единство (entgegensetzbares Einiges), ни как объединяемое противоречие (vereinbares Entgegengesetzes), а потому не представляется ему никоим образом или же исключительно в виде совершенного ничто, бесконечного бездействия (unendlichen Stillstands)»[150].

Гёльдерлин оперирует иными представлениями о постоянстве и связи, и это очевидно из тех выражений, к которым он прибегает в этом своем тексте (Zusammenhang und Identität, unendlich einiger und lebendiger Einheit), равно как и в некоторых других. Например, в эссе «О религии», где он ставит вопрос о «более возвышенной и бесконечной связности» (höherer und unendlicherer Zusammenhang), или же в одной из заметок о Пиндаре («Бесконечное», Das Unendliche), где говорится: «Два понятия, бесконечное и связанное (unendlich… zusammehängen), находятся в постоянном взаимодействии (durchgängiger Beziehung) и навечно объединены»[151]. Стоит отметить, что Гёльдерлин несколько раз употребляет выражение «более бесконечное», как будто пытается парадоксальным образом противопоставить два типа бесконечности[152]: «живую» и «пустую» (leere Unendlichkeit), или же «мертвую и смертоносную» (tote und tötende Einheit). Он определяет пустую бесконечность как нечто, состоящее из бесконечного множества разрозненных элементов, похожих на «отдельные атомы», и противопоставляет ей другую бесконечность, «цельную и единую», чем, как кажется, предвосхищает теорему Кантора, который различает счетную (или всюду плотную) непрерывность, в которой между любыми двумя элементами всегда имеется еще один, и истинную непрерывность континуума, бо´льшую, чем счетная бесконечность, утверждая, что “мощность континуума превосходит мощность счетного множества». В гёльдерлиновском континууме, как и в канторовском, его элементы так прочно связаны, что между ними больше невозможно вставить никаких других: разделение и объединение, противопоставление и отождествление совершенным образом сов-падают, то есть падают совместно[153].

Именно эта несчетная непрерывность определяет обитающую жизнь Гёльдерлина в той же мере, что и доведенный до абсолюта паратаксис в его поздней поэзии. Между отрывками его существования, равно как и несвязанными мыслями и строками, нет согласованности, поскольку они «связаны более бесконечным образом», не так, как велит «расстановка согласно логике». Они противопоставлены и связаны тем, что пребывают в бездействии. В этих стихотворениях союз «но» (aber) выражает именно остановку действия, он не имеет противительного значения, не обозначает непосредственного опровержения, что можно воспринять как еще один способ соподчинения: так отмечается неподвижность строк и мыслей, которые следуют друг за другом и между которыми невозможно установить никакой логической общности. Как заметил Хеллинграт в своих рассуждениях о «жесткой связи», решающее значение здесь приобретает не семантическая связность и последовательность высказываний, а сама фраза или в крайнем случае слово, лишенное семантики и связности с другими элементами.

Именно в свете этой разорванной, или же бездеятельной, диалектики следует читать теорию цезуры, которую Гёльдерлин разворачивает в «Примечаниях к Эдипу». В рамках ритмической последовательности элементов действа, которые определяют динамику слова в трагедии, пишет он, «необходимым становится то, что в метрике называется цезурой, чистое слово, прерывание, нарушающее ритм, дабы, вопреки ему, довести его до крайности в непрерывном чередовании строк и образов, так чтобы на первый план вышла не сменяемость элементов, составляющих действие, а само действо»[154]. Следовательно, стремление к паратаксису находит свое самое яркое воплощение в цезуре, а то, что является нам в этом сломе наперекор ритму, не поток смыслов, как в изобразительных фрагментах дискурса, а язык как таковой. Поэтому Гёльдерлин, несколько утрируя – и это следует принять во внимание, – определяет цезуру (прерывание дискурса) как «чистое слово» (das reine Wort), то есть такое эксцентрическое[155] пространство, в котором выделяется не пребывающее внутри языка, а именно сам язык.

Поскольку его поздние стихотворения – своего рода недвижные языковые блоки, они существуют не в единственной версии, а в нескольких. Литературоведы поняли это и потому отказались выводить один общий текст в критическом издании: они, наоборот, воспроизвели все списки рукописей, сохранив особенности написания. Перед нами не попытки приблизиться к единой форме и конечному смыслу, которые по чистой случайности не удалось ухватить, – это скорее ди-версия, своеобразный подрыв единства, когда стихотворение, которое может существовать только в этом потенциально бесконечном движении, отклоняется, отворачивается от себя и вместе с тем оборачивается к себе. Если само слово «строфа» (verso) с этимологической точки зрения – своеобразный «поворот» языка (производное от латинского глагола verte˘re – «поворачивать, оборачивать»), то отдаляющийся от себя, то возвращающийся обратно, Гёльдерлин в позднем творчестве доводит до предела это его «оборотное» свойство. Это касается и гимнов, которые следует читать, в одно и то же время мысленно представляя себе множество версий, и стихотворений из башни, ведь они зачастую вариативны и как раз поэтому, по крайней мере на первый взгляд, изобилуют повторами. В них присутствует общая тематика, о которой поэт иронически вопрошает посетителей: «Мне стоит сочинить что-то о Греции, о весне или о духе времени?» В этих текстах, как и в жизни поэта, мы имеем дело с попытками обрести свойство или привычку, поэтому они вполне могут считаться примером «обитающей поэзии». Вот в чем смысл поучительного пассажа из «Примечаний к Эдипу», где говорится: «Современной поэзии особенно не достает выучки и мастерства, то есть того, что позволит просчитать ее методы, обучить им, и, когда ими овладеют, их можно будет с точностью воспроизвести на практике»[156].

Именно в контексте этих явлений следует воспринимать множество имен, которые Гёльдерлин с определенного времени присваивает себе: Скарданелли (Скартанелли), Киллалузимен, Скалигер Роза, Сальватор Роза, Буарроти (Буонарроти), Розетти. Первым из них – Скарданелли – он подписывает свои стихотворения, начиная с 1837 или 1838 года. Тому предлагались различные объяснения, но ни одно из них не звучит в полной мере убедительно. С уверенностью можно сказать лишь, что Гёльдерлин обращается к нему, когда говорит о своих произведениях: по воспоминаниям Кристофа Шваба, когда он попросил поэта написать под подаренными ему стихотворениями свое настоящее имя, тот пришел в негодование и воскликнул: «Меня зовут Скарданелли!»[157] Иоганн Георг Фишер показал ему второе издание его поэтического сборника, на что получил ответ: «Да, эти стихотворения подлинные, но имя поддельное: меня никогда не звали Гёльдерлин, я Скарданелли, Скаривари, или же Сальватор Роза и так далее» (в более позднем свидетельстве Фишер немного исправляется: «Меня никогда в жизни не звали Гёльдерлин, я Скарданелли, или же Скалигер Роза и так далее»). Однако Густав Шлейзер уже в 1837 году упоминает, что нашел в доме, где жили родственники поэта, стихотворения, подписанные фамилией Скарданелли: «Он вбил себе в голову, что его теперь зовут не Гёльдерлин, а Скартанелли или Буарроти».

Якобсон отмечает, что Скарданелли – уменьшительная форма, в этом отношении созвучная фамилии поэта: Hölderlin – диминутив от Holder («бузина»). Также в обоих вариантах встречаются, пусть и в разном порядке, одни и те же буквы: – lderlin/-rdanelli. Дитрих Саттлер рассмотрел в них анаграмму греческого слова «катарсис», забыв, что любое имя можно прочесть как анаграмму, в особенности если она не совершенна: это доказал Жан Старобинский[158] на примере соссюровского прочтения сатурнийских стихов[159]. Еще более произвольное прочтение анаграммы «Скалигер Роза» предлагает Михаэль Кнаупп – «Sacrileg’ossa»[160], из чего исследователь в столь же произвольной манере выводит признание поэта в том, что он ощущал вину за смерть Сюзетты Гонтард[161]. Куда более правдоподобно выглядит другое предположение того же Кнауппа: он связывает фамилию Скарданелли с греческим глаголом skardamysso («хлопать ресницами»), а это слово употребляется в «Циклопе» Еврипида (том его произведений значится среди книг, принадлежавших Гёльдерлину). Неоднократно отмечалась и созвучность этого прозвания с именем Джироламо Кардано. Что до Скалигера, то оно может быть отсылкой к Юлию Цезарю Скалигеру, гуманисту и филологу, о котором поэт, без сомнения, был наслышан. Кроме того, этот человек написал знаменитое разгромное эссе о книге Кардано «О тонкости сущностей» (De subtilitate): оно называлось Exotericarum exercitationum liber XV De Subtilitate ad Hyeronymum Cardanum («Экзотерическое упражнение о книге XV О тонкости Иеронима Кардана», изданное во Франкфурте в 1607 году). По легенде, Кардано умер от разрыва сердца, читая ее. Однако ни одна из возможных версий не предполагает ничего, кроме случайных совпадений: в силу точно такой же случайности в 1831 году у Циммера на пансионе поселился студент по фамилии Фрассинелли.

Важно то, что эти апокрифические прозвания возникают всякий раз, когда Гёльдерлину требуется продемонстрировать свою авторскую позицию. В этом отношении замечательна процитированная выше фраза: «Стихотворения подлинные, они мои, но имя (в более поздней версии – «именование») поддельное», после чего следует не одно, а три разных имени. Искажению и распаду подвергается здесь не личность автора, как было бы в случае если бы он сказал: «Это написал не я, а кто-то другой» (подобное можно часто услышать от людей, больных шизофренией). Луиджи Рейтани справедливо замечает, что поэт не стремится, сознательно или же бессознательно, обрести новую идентичность[162], речь только об имени, которое, однако, присутствует в различных версиях, и все они любопытным образом отсылают к иностранной – итальянской – ономастике. В связи с чем можно вспомнить, как Аристотель в «Поэтике» противопоставляет выбор имен в комедии и в трагедии: «Составив фабулу на основании правдоподобия, комики подставляют случайные имена, <…> а в трагедии придерживаются имен, взятых из прошлого»[163]. В трагедии имя выражает роковую связь между человеком и его действиями, поэтому оно единственное и неизменное, в комедии же имена не определяют чью-то судьбу или вину, они случайны, они всегда остаются лишь прозвищами, не становятся подлинными именами. Они как стихотворения, существующие во множестве версий, – и это ником образом не ставит под сомнение ни их «более бесконечную связность», ни их единство. Точно так же множественно и вместе с тем бесконечно цельно и имя их автора.

Термин «анаколуф» дословно означает «лишенный последовательности, разъединенный», и, если рассуждать в таком ключе, все творчество Гёльдерлина в период безумия – это анаколуф. Помимо разрушения грамматико-синтаксических связей, однако, в нем обнаруживается и еще один тип распада – назовем его «театральным». В аттической трагедии есть такой элемент, как парекбаза, или парабаза (parekbasis, буквально «выход сбоку»), – это момент, когда главные актеры уходили со сцены, а хористы смещались в сторону просцениума и оказывались в месте, называвшемся logeion – «место слова». Там они снимали маски и обращались напрямую к зрителям. К этому приему не единожды обращался Фридрих Шлегель, видя в нем не столько самую примечательную особенность аттической комедии, но и черту, свойственную романтической литературе. «По форме древнеафинская комедия совершенно сходна с трагедией. Как и в трагедии, в ней содержатся хоровая и драматически-диалогическая часть, а также монодии. Единственное отличие состоит в парекбазе, речи, в которой посреди пьесы хор от имени поэта обращается к народу. Этим пьеса совершенно прерывалась и устранялась (eine gänzliche Unterbrechung und Aufhebung), и в этой паузе, как и в самой пьесе, царила безудержная вольность; хор, выходящий на самый край просцениума, говорил величайшие грубости народу. От этого выхода происходит и название»[164].

По мнению Шлегеля, посредством парекбазы поэт освобождается от диалектики тезиса и антитезиса, которые затем должны заново объединиться в мысленном синтезе, и философ, пользуясь романтической иронией, приводит две стадии их непримиримого разрыва. Произведение, которое создается таким образом, не пример формы, а «в высшей степени антиформа, или же поэзия природы» (die höchste Antiform oder Naturpoesie)[165]. Можно сказать, что Гёльдерлин постоянно прибегает к одной из разновидностей этого театрального приема и доводит его до крайности. Он как автор не стремится сложить цельное представление о фигуре поэта, а показывает ее основополагающую и комическую разрозненность. Перед «публикой», то есть теми, кто навещает его, он постоянно то входит в роль поэта, то выходит из нее, поэтому невозможно понять, когда именно он пребывает внутри этого образа, а когда – вне его. Романтическая ирония здесь достигает своего пика и одновременно низвергнута, посему посетителям никак не узнать, кто именно спрашивает их: «Мне стоит сочинить что-то о Греции, о весне или о духе времени?»

Оборот, который совершает поэтический текст, повторяет и возвратное движение от чуждого к родному (или национальному) (vaterländischer Umkehr), которое определяет то, к чему в глубине своей стремится полярное мышление Гёльдерлина, начиная с письма Бёлендорфу и заканчивая «Примечаниями к Антигоне». Поскольку самобытное является исключительно в слабости, обрести его можно, лишь пройдя оборотный путь, сначала пролегающий через чуждое. К своему происхождению, или истоку, возможно лишь оборотиться, вернуться, при этом ни разу не окунувшись в него. Свободное пользование собственным – самое сложное, что есть в мире, поскольку собственным нельзя овладеть раз и навсегда как некоей данностью, но его можно испытать, познав слабость и лишение. Как следствие, оно неизбежно принимает форму состояния или привычки в том смысле, который вкладывает в сходные понятия Аристотель в одном из фрагментов «Метафизики» (Гёльдерлину, вероятно, он был знаком). Слово hexis возникло от echein («иметь») и буквально означает «имение, обладание», аналогичным образом существительное «суть» произошло от формы глагола «быть», и оно напрямую связано с лишением, ведь состояние – то, чем ни при каких условиях невозможно овладеть («Отсюда очевидно, что нельзя «обладать» этим «обладанием» [echein hexin], ибо в таком случае пришлось бы идти в бесконечность, если бы можно было «обладать обладанием обладаемого»[166]). Таким образом, владеть собственным происхождением возможно, если только оно заключено в «обитаемую» форму, лишенную права владения, и становится местом пребывания или же привычкой: ее нельзя обрести, к ней можно лишь приспособиться. Обладать обладанием, если довести эту мысль до логического завершения, – это исключительно способ существования, образ жизни.

Эмиль Бенвенист в своем знаменитом лингвистическом труде выделяет в индоевропейских языках два способа образования имен, обозначающих действие: те, которые выражают способность или же возможность (индоиранские существительные на – tu, греческие на – tys, латинские на – tus), и те, которые выражают объективно совершенное действие (они имеют окончание – ti в индоиранском, – sis в греческом, – tio в латинском). Следовательно, латинское actus – это состояние или способ, посредством которого некто или нечто действует или может действовать, а actio – объективированное действие; ductus – то, каким образом нечто ведется или может вестись, ductio – процесс ведения или передвижения при помощи тяги; gestus – манера вести себя, gestio – доведение чего-то до конца[167]. Точно так же супин, образующийся прибавлением суффикса – tu, «имеет потенциальное значение: cubitum ire – «пойти спать» – это не совершённое действие, но его теоретическая возможность»[168]. Здесь легко распознать то же различие, которое проводит Аристотель между потенцией, или возможностью (dynamis), и актом (energeia). Но вместе с тем, если развить мысль Бенвениста, из нее можно вывести несколько полезных умозаключений, помогающих лучше понять, как связаны эти две категории.

Возьмем латинский термин «габитус» (habitus): поскольку он имеет окончание – tus, он выражает склонность или возможность, или точнее – состояние, в котором мы имеем дело с потенцией, или возможностью, а не с ее действительным воплощением (ему будет соответствовать греческое hexis, латинское habitio возникло несколько позже). Тогда становится понятно, почему Аристотель при помощи термина hexis, который, как и все существительные на – sis, обозначает совершённое действие, пытается помыслить нечто среднее между потенцией и актом и сталкивается при этом со сложностями, которые не так просто преодолеть. Если воспринимать потенцию в том виде, в каком она является нам в языке, – это нечто несуществующее, оно лишь предваряет акт, в котором воплощается, и потому, с другой стороны, – это единственный способ, каким мы можем овладеть тем, что совершаем. То есть мы в состоянии «обладать» поступками, поскольку рассматриваем их как то, что для нас доподлинно возможно: стоит только задуматься о действии и о том, как оно производится, оно настолько отделяется от исполнителя, что его приходится вменять ему супротив воли (здесь речь о вине, лежащей в основе правовых норм и жанра трагедии).

Состояние или привычка – они же обитающая жизнь, которой мы ищем определение, – снимает противоречие между понятиями dynamis и energeia, и оно перестает действовать, таким образом следуя гёльдерлиновской модели, уже, вероятно, примелькавшейся читателю: то есть сохраняют неразделимость и единство двух противоположных начал.

В 1838 году, когда Гёльдерлин еще жил в башне у берегов Неккара, Феликс Равессон, слушавший в Мюнхене лекции Шеллинга, закончил свою диссертацию «О привычке». В этом поразительном сочинении, в будущем вызвавшем восхищение Бергсона и Хайдеггера, автор сближает привычку с глубинными тайнами жизни. Двадцатипятилетний философ с исключительной точностью описывает, как в процессе ее развития воля незаметно перетекает в склонности и инстинкты, как усилия и стремления постепенно приходят в упадок, одновременно сохраняя в себе пассивность и активность (так же это происходит и у Гёльдерлина): «Всеобщий закон привычки объясняется исключительно развитием одновременно пассивной и активной спонтанности, которая в равной мере отдаляется от фатальности механического мира и разумной свободы»[169]. Если в области рассудка и воли, с которыми мы, как правило, связываем высшие способности человека, целью становится идея, еще не существующая, но при этом подлежащая воплощению посредством действия и стремления, в области привычки цель смешивается со стремлением к ее воплощению, а субъект и объект мысли неопределенны: «Пространство между стремлением и целью, которое воображал себе разум, понемногу сокращается; различия стираются; цель, к которой человек склонялся под влиянием идеи, сближается с этой склонностью, соприкасается и смешивается с ней. Рефлексия, покрывающая и измеряющая расстояние между противоположностями и сферами, где они пребывают, постепенно сменяется непосредственным рассудком, внутри которого ничто больше не отделяет друг от друга субъект и объект мысли»[170]. Здесь начинает действовать своего рода «скрытый рассудок», а в нем стремится к вечному единству не только то, что существует в реальности и как идея, но также и как воля с природой: «Таким образом, можно сказать, что привычка – бесконечно малый дифференциал, а именно динамическая производная Воли и Природы»[171]. Как и в обитающей жизни Гёльдерлина, отрекающегося от имени и идентичности, «развитие привычки через постоянный распад ведет сознание от воли к инстинкту, от полного единства личности к окончательному рассеянию и безличности»[172].

Поразительная кульминация этого научного труда, а точнее философской поэмы, происходит на моменте, когда привычка оказывается ключом к пониманию самых основных жизненных компонентов: «Наипростейшая и самая совершенная в плане организации форма существования – это высшее проявление привычки, ее воплощение и конкретизация в пространстве в виде чувственно воспринимаемого объекта. Аналогия привычки проникает в тайны жизни и передает нам ее смысл. Даже в многообразном и беспорядочном существовании зоофитов, даже в растениях, даже в минералах можно таким образом разглядеть высший свет мысли и деятельности: его лучи разбегаются и рассеиваются, но не гаснут, бегут прочь от всякой рассудочности, теряются в пустых желаниях и самых потаенных инстинктах. Таким образом, вся цепь существ – только непрекращающаяся череда последовательных потенций, вытекающих из одного и того же принципа, они наслаиваются одна на другую, формируя иерархию живых форм, двигающихся в направлении, противоположном развитию привычки. Нижний их предел – нужда, иначе говоря Судьба как спонтанное проявление Природы; верхний предел – Свобода интеллекта. Привычка отходит и от одного, и от другого, она сближает противоположности и, делая это, раскрывает их потаенную суть и неизбывную связность»[173].

Если посмотреть с этой точки зрения, любовь, в которой Воля уступает место природе и желанию, тоже родственна привычке, а та становится своего рода глубочайшей сутью жизни, чем-то, что мы не можем ухватить при помощи разума: «Это Бог внутри нас, Бог скрытый – потому что он слишком далеко, в тех потаенных глубинах нас самих, куда мы не спускаемся»[174]. В завершение книги, а именно в возвышенном онтологическом утверждении, венчающем ее, привычка связывается с самой сутью вещества, так, как это понимал Спиноза: «Склонность, составляющая привычку, и создающее ее начало – одно и то же: это изначальный закон и самая общая форма существования, стремление упорствовать в действии, составляющем существование»[175]. Стремление (conatus), усилие, посредством которого всё в мире упорствует в своем бытийствовании, не может быть ни актом воли, ни произвольным решением субъекта: оно может быть только привычкой, обитающей жизнью.

Теперь мы можем с большей точностью установить, как связано привычное, обитающее и пребывающее в мировоззрении Гёльдерлина. Его обитающая жизнь также пребывающая, поскольку она не состоит из последовательности действий, которые он совершает по собственному желанию или же которые ему вменяются; это в большей мере форма жизни, существо(вание)[176], каждую секунду одолеваемое собственными свойствами и привычками. Поэтому Гёльдерлин с определенного времени добровольно принимает (и это век спустя повторит Роберт Вальзер) поставленный ему диагноз – безумие, – более того, кажется, что он намеренно преувеличивает его тяжесть перед своими гостями. Сумасшедший по определению лишен юридических прав и потому не несет ответственности за свои действия. Бурк, Целлер и Эссиг сменяют друг друга в роли curator furiosi, попечителя буйнопомешанного, от имени поэта обсуждают с Циммером и его дочерью, с родственниками и издателем денежные обстоятельства и прочие детали, имеющие отношение к его обыденной жизни. В связи с чем сложно представить себе нечто более частное, чем существование Гёльдерлина в эти годы. И все же упорство, с которым он требует называть себя «господин библиотекарь» и обращается к посетителям при помощи титулов, по умолчанию закрепленных за жизнью в обществе («ваше величество, господин барон, ваше святейшество»), вносит в его затворничество заявку на публичность. Обитающая жизнь Гёльдерлина снимает противоречие между общественным и частным, объединяет их в состоянии бездействия, не доводя до синтеза. В этом плане такая жизнь – не частная и не общественная, – возможно, представляет собой в прямом смысле слова политическое наследие, которое поэт вкладывает в свои измышления: поэтому он близок нам, людям, совершенно разучившимся разделять две эти сферы. Его существование – предзнаменование чего-то такого, что его эпоха еще никак не могла помыслить и при этом не впасть в безумие.

Подобное бытие не трагично, если трагедия – в том классическом понимании, которое предлагает Аристотель в «Поэтике», – подразумевает в первую очередь определяющую роль поступков в судьбе человека («…так как трагедия есть изображение не людей, а действий и злосчастия жизни… Люди по их характеру обладают различными качествами, а по их действиям они бывают счастливыми или, наоборот, несчастными»)[177]. Если трагедия – место, где поступки людям вменяются, то в комедии, напротив, герои как будто полностью снимают с себя ответственность за свои действия. Комический персонаж делает что-либо, дабы изобразить характер и таким образом отказывается отвечать за то, что совершает, – а это, по сути своей, исключительно грубые шутки и бессмысленные жесты, прямо как церемониальные представления, которые разыгрывает поэт, встречая посетителей в башне. Если Гёльдерлин в какой-то момент отходит от трагической парадигмы, это не означает, что он выбирает только комическую форму. Скорее он в который раз изымает противоречие между этими двумя началами и движется в сторону иного высказывания – ни трагического, ни комического, такого, имени которому у нас нет. Местопребывание человека на земле – это не трагедия и не комедия, это обыденное, каждодневное, заурядное жилище, безликая и безличная форма существования, которая разговаривает и жестикулирует, но которой невозможно вменить поступки или же речи.

Если продолжать эту мысль, жизнь Гёльдерлина – совсем иная парадигма, в которой перестают существовать непримиримые противоречия, определяющие нашу культуру: активное/пассивное, комическое/трагическое, общественное/частное, здравомыслие/безумие, потенция/акт, осмысленное/бессмысленное, единое/разрозненное. Именно поскольку эта жизнь пребывает за порогом, обозначить который невозможно, с ней сложно соотнестись, сложно вывести из нее образец. И это еще более верно с той точки зрения, что, по всей видимости, в первую очередь отменяется оппозиция «успех/неудача», словно неудача подразумевается сама собой, и вместе с тем она, как и отсутствие богов, становится помощью и подспорьем[178]. Чему учит нас Гёльдерлин, так это тому, что если мы и созданы для какой-то цели, то точно не для успеха, что предназначенная нам доля – это потерпеть неудачу во всяком искусстве и учении, и особенно – в непорочном искусстве жизни. Однако именно эта неудача, при условии что нам удастся познать ее, – лучшее, что мы можем сделать: как и поражение, которое с виду терпит Гёльдерин, полностью отменяет успешность жизни Гёте, лишает ее всякого законного признания.

В итоге его обитающая жизнь – жизнь поэтическая, ведь «поэтически (dichterisch) проживает человек на этой земле». Немецкий глагол dichten происходит от латинского dictare – «диктовать»: авторы классической эпохи, как правило, надиктовывали свои сочинения писцам, посему со временем это слово приобрело значение «создавать поэзию, сочинять литературные произведения». Поэтическая жизнь, живущая поэтически, живет согласно некому диктату, то есть таким образом, что в ней невозможно решать и быть хозяином, она подвластна лишь состоянию, или обладанию, чему-то, чего мы никак не можем обрести, а можем только населять.

Рис. 16. Портрет Гёльдерлина, гравюра с оригинального угольного рисунка И. Г. Шрайнера (1826 г.), ок. 1890 г.

Я уже почти год живу с Гёльдерлином и в последние месяцы пребываю в таком отрыве от мира, в каком никогда не ожидал оказаться. Сейчас я прощаюсь с ним, и его безумие кажется мне сущей невинностью по сравнению с тем, в которое, само того не осознавая, погрузилось все общество. Если попытаться передать тот политический урок, который, как мне видится, я усвоил из обитающей жизни поэта из башни у берегов Неккара, у меня пока что получится только «сплошное бормотание». Читателей нет. Есть только слова без адресата. Вопрос «что значит проживать поэтически?» по-прежнему остается без ответа. Паллакш. Паллакш.

Список книг Гёльдерлина из его дома в Нюртингене

Греческие и латинские авторы

Homeri opera, graece et latine expressa, Basileae MDCCLXXIX.

Tomus I, continens Iliadem.

Tomus II, Odysseam.

Homeri Ilias graece et latine, Hauniae et Lipsiae 1786.

Hesiodus, 2 тома.

Pyndari Olympia, Pythia, Nemea, Isthmia, 1560.

Aeschyli Prometheus vinctus, ed. Schulz, Halae.

Sophoclis Tragoediae septem, Francofurti 1555.

Euripides, 2 тома.

Euripidis Resos.

Chestomathia tragica Greaeco-latina, Goettingae.

Platonis Opera, 12 томов.

Platonis Dialogorum Argomenta, 1 том.

Aristotelis Organon, Francofurti MDXCVIII.

Aristotelis de Moribus, книга X.

Aristotelis Technae Rhetoricae, книга V.

Theochriti Idyllia cum Scholis Selectis, Gothae 1782.

Marci Antonini Philosophi Commentarii, Lipsiae.

Publii Terentii Aphri Comoediae sex. T. II, Biponti 1780.

M. Tullii Ciceronis De finibus bonorum et malorum.

M. Tullii Ciceronis Opera omnia, Lugduni MDLXXXVIII.

Caesaris Commentarii, Antverpiae 1585.

Virgilii Maronis Opera cum annotationibus Minellii.

Taciti Opera, 1595.

M. Annaei Lucani de bello civili, книга X.

Trogus Justinu Vratislaviae MDCLX.

Justini Historiae ad modum Minellii, in duplo.

Plutarchi opera, Tubingae MDCCXCIII, 4 Volumina.

Plutarchs Werke (на греческом).

Palaephatus.

Marcelli Palingenii Zodiacus Vitae, Roterodami 1648.

Joh. Barclaii Argenis, Amsterdolami 1671.

Jacobi Balde Satyrica, 1660.

Немецкая поэзия

Des Herrn von Justi, Scherzhafte und Satyrische Schriften, 3 Band, Berlin 1765.

Klopstocks Gelehrten Bibliothek, 1 Teil, Hamburg 1774.

Klopstocks Hermanns Schlacht, Reuttlingen 1777.

Klopstocks Geistliche Lieder, Reuttlingen 1780.

Klopstocks Messias, 3 Bände, Reuttlingen 1782.

Weisse’s Trauerspiele, 3 Bändchen, Reuttlingen 1776.

Wieland Der neue Amadis. Ein comisches Gedicht in 18

Gesängen 1, Carlsruhe 1777.

Wieland Musarion, Ein Gedicht, Reuttlingen 1780.

Poetische Schriften von Zachariä, 1, 3 und 4, Reuttlingen 1778.

Weppens, Gedichte, Carlsruhe 1783.

Taschenbuch für Freunde des Gesanges, Stuttgart 1795.

Богословие

Novum Testamentum graecum et latinum, Lipsiae 1575.

Novum Testamentum graecum, 1734.

Hebrдischer Psalter, 1556.

Chaldaismi Biblici Fundamenta p.p., Tubingae 1770.

Compendium Theologiae Dogmaticae, Stuttgardiae 1782.

Joh. Gerh. Schellers Anleitung p.p., Halle 1783.

D. Jo. Reinhardts Christliche Moral.

Zweiter Theil von Predigten über die Sonntäglichen Episteln.

Философия

Franc. Baco de Verulamio Liber de sapientia veterum.

D. Humes Untersuchung über den menschlichen Verstand, Jena 1793.

Compendium Logicae, Stuttgardiae 1751.

Joh. August Eberhard, Neue Apologie des Sokrates, 2 Bde., Frankfurt und Leipzig 1787.

A. Eberhard, Philosophische Magazin, 1 Stück, Halle 1788.

F. H. Jacobi Über die Lehre des Spinoza in Briefen an M. Mendelsohn, Breslau 1789.

Critik der reinen Vernunft von Im. Kant, Riga 1790.

Critik der Urtheilskraft von Im. Kant, Frankfurt und Leipzig 1792.

Allgemeines Repertorium für empirische Psychologie etc. von J. D. Mauchart, 2 Bde., Nürnberg 1792.

Grundlage des Naturrechts von Fichte, Jena 1796.

Fr. W. Jos. Schellings, Ich als Prinzip der Philosophie, 2 Bde., Tübingen 1795.

Ideen zu einer Philosophie der Natur von F. W. J. Schelling, Leipzig 1797.

Schleiermacher, Uber die Religion. Reden an die Gebieldeten unter ihren Verächtern, Berlin 1799.

Das Petitionrecht der Wirtembergischen Landstände, 1797.

Филология, словари, грамматика

Handbuch der klassichen Literatur von Eschenburg, Berlin und Stettin 1801.

Versuch über Pindars Leben unf Schriften von J. G. Schneider, Strasburg 1774.

Pindars Olympische Siegeshymnen von Gedike, 1777.

Dictionarium Historicum ac poлticum, MDCXV.

Garthurthius olim bilinguis jam trilinguis sive Lexicon Latino-Germanico-Graecum, Norimbergae 1658.

Dictionarium Caesareum, in quo quattuor principaliores Linguae Europae explicantur.

Jo. Augusti Ernesti Clavis Ciceroniana, Halae MDCCLXVIIII.

Danzii Compendium Grammaticae ebraeo-chaldaicae, Editio sexta, Jenae.

Ramslers Griechische Grammatik, Stuttgart 1767.

Griechisch-Deutsches Handwörterbuch zum Schulgebrauch, Leipzig bei E. B. Schwikkert 1784.

Supplemente p. zum Griechisch-deutschen Handwörterbuch, Leipzig 1788.

Библиография

При написании хроники жизни Гёльдерлина мы обращались к изданиям, указанным во вступительном слове автора, не отсылая каждый раз к конкретному источнику. Ниже приводим список цитируемых книг в том порядке, в котором они упоминаются в тексте.

Gustav Seibt, Anonimo romano. Scrivere storia alle soglie del Rinascimento, Viella, Roma 2000.

C. T. Schwab, Hölderlin’s Leben, in F. H.’s Sämmtliche Werke, Stuttgart-Tübingen 1846.

Eine Vermuthung, erzählt von Moritz Hartmann, in Freya, Illustrierte Familien-Blätter, 1, 1861.

Norbert von Hellingrath, Hölderlins Wahnsinn, in Id., Zwei Vorträge: Hölderlin und die Deutschen; Hölderlins Wahnsinn, Bruckmann, München 1922.

Pierre Bertaux, Friedrich Hölderlin, Suhrkamp, Frankfurt am Main 2000.

Walter Benjamin, Die Aufgabe des Übersetzers, in Id., Gesammelte Schriften, b. IV, 1, Suhrkamp, Frankfurt am Main 1972.

Michael Theunissen, Pindar. Menschenlos und Wende der Zeit, Beck, München 2000.

Felix Christen, Eine andere Sprache, Engeler, Schupfart, s. d.

Wolfgang Schadewaldt, Hölderlins Übersetzung des Sophokles, in aa.vv. Uber Hölderlin, Insel, Frankfurt am Main 1970.

Lawrence Venuti, The translator invisibility. A History of translation, Routledge, London – New York 1995.

Jochen Schmidt, in F. Hölderlin, Sämtliche Werke, a cura di Jochen Schmidt, b. II, Deutscher Klassiker, Frankfurt am Main 1990.

Wolgang Binder, Hölderlin und Sophokles, Hölderlinturm, Tübingen 1992.

Gianni Carchia, Orfismo e tragedia, Quodlibet, Macerata 2019.

Hannelore Hegel, Isaac von Sinclair. Zwischen Fichte, Hölderlin und Hegel, Klostermann, Frankfurt am Main 1971.

Hölderlin 1, Der Tod des Empedokles. Aufsätze, a cura di F. Beissner, Kleiner Stuttgart Ausgabe, b. IV, Kohlhammer, Stuttgart 1962.

Wilhelm Waiblinger, F. Hölderlin Leben, Dichtung und Wahnsinn, Leipzig 1831; ora in F. H. Sämtliche Werke, Kritische Textausgabe, a cura di D. E. Sattler, b. IX, Luchterhand, Darmstadt, 1984 (итальянское издание W. Waiblinger, Hölderlin, SE, Milano 1986).

G. W. F. Hegel, Estetica, Einaudi, Torino 1967.

Friedrich Schlegel, Kritische Ausgabe, b. II, Charakteristiken und Kritiken, Schöningh, München-Paderborn-Wien 1967.

Schiller 1, F. Shiller Uber naive und sentimentale Dichtung, in F. S. Sämtliche Werke, b. V, Hanser, München 1962.

Stephan Kraft, Zum Ende der Komödie. Eine Theoriengeschichte des Happyends, Wallstein, Göttingen 2012.

Mariagrazia Portera, Poesia vivente. Una lettura di Hölderlin, Aesthetica Preprint, Supplementa, Palermo 2010.

Hölderlin 2, F. H. Übersetzungen, b. V, Kleiner Stuttgart Ausgabe, Kohlhammer, Stuttgart 1954.

Emil Staiger, Grundbegriffe der Poetik, Atlantis Verlag, Zurich 1946.

Michael Franz, 1806, in Le pauvre Holterling, Blätter zur Frankfurter Ausgabe, Rote Stern, Frankfurt 1983.

Michael Knaupp, Scaliger Rosa, in Hölderlin Jahrbuch, n. 25, 1986–1987.

Friedrich Schlegel, Kritische Ausgabe cit., b. XI.

Werner Hamacher 1, Entferntes Verstehen, Suhrkamp, Frankfurt am Main 1998.

Émile Benveniste 1932, Supinum, in «Revue philologique», 1932, n. 58, pp. 136–137.

Émile Benveniste 1948, Noms d’agent et noms d’action en indoeuropéen, Maisonneuve, Paris 1948, pp. 100–101.

Carl Barwick, Flavii Sosipatri Charisii Artis gramaticae libri V, a cura di C. Barwick, Leipzig 1925.

Berthold Delbrück, Vergleichende Syntax der indogermanischen Sprache, b. II, Trübner, Strassburg 1897.

Schiller 2, Über die ästhetische Erziehung des Menschen in einer Reihe von Briefen, in F. S. Sämtliche Werke, b. V, Hanser, München 1962.

Maine de Biran, Mémoire sur la décomposition de la pensée, in Id., Oeuvres, ed. F. Azouvi, t. III, Vrin, Paris 1988.

Werner Hamacher 2, Two studies of Hölderlin, Stanford University Press, Stanford 2020.

Félix Ravaisson, De l’Habitude. Metaphysique et morale, Presses Universitaire de France, Paris 1999.

Примечание автора

Поскольку у нас по-прежнему нет возможности проводить научные изыскания в библиотеках, хотя при этом есть возможность беспрепятственно посещать супермаркеты, нам не удалось точно установить и обозначить все источники, которые мы хотели привести здесь (в особенности это касается иллюстраций).

Список иллюстраций

1. Неизвестный художник. Вид на Тюбинген. Акварель, темпера, середина XVIII в.

Марбах-ам-Неккар, Национальный музей Шиллера.

2. Разрешение на пересечение границы, выданное полицией Бордо, 1802 г.

Штутгарт, Вюттембергская земельная библиотека.

3. Башня на реке Неккар, фотография Поля Синнера, 1868 г. (репродукция).

Интернет-ресурс (© Alamy / Ipa Agency)

4. Посвящение Сюзетте Гонтард на странице «Гипериона», 1799 г.

Марбах-ам-Неккар, Национальный музей Шиллера.

5. Фронтиспис «Трагедий» Софокла, Франкфурт, 1804 г.

6. Неизвестный художник. Профиль Гёльдерлина (силуэт), 1795 г.

Фотография © Akg Images / Mondadori Portfolio.

7. Указ Наполеона о присвоении Гёте ордена Почетного легиона, 12 октября 1808 г.

8. Фаворин Леребур. Портрет Исаака Синклера. Холст, масло, 1808 г.

Бад-Хомбург-фон-дер-Хёэ, Музей-квартира Гёте, фотография – интернет-ресурс (The History Collection / Alamy / Ipa Agency).

19. Вильгельм Вайблингер. Автопортрет. Рисунок, 1825 г.

Марбах-ам-Неккар, Национальный музей Шиллера (фотография Akg images / Mondadori Portfolio).

10. И. Г. Шрайнер, Р. Лобауэр. Портрет Гёльдерлина. Рисунок, 1823 г.

Марбах-ам-Неккар, Национальный музей Шиллера (фотография Akg images / Mondadori Portfolio).

11. Обложка стихотворного сборника 1826 г.

12. Фамильный герб Гёльдерлинов (с веткой бузины – нем. Holder).

13. Фрагмент рукописи с подписью Скарданелли (1841(?) г.).

Марбах-ам-Неккар, Национальный музей Шиллера.

14. Луиза Келлер. Портрет Гёльдерлина. Рисунок, 1842 г.

Марбах-ам-Неккар, Национальный музей Шиллера.

15. Текст, подписанный Скарданелли в списке Кристофа Шваба, опубликован в «Стихотворениях» 1826 г.

Марбах-ам-Неккар, Национальный музей Шиллера.

16. Портрет Гёльдерлина, гравюра с оригинального угольного рисунка И. Г. Шрайнера (1826 г.), примерно 1890 г.

Фотография Akg Images / Mondadori Portfolio.

Примечания

1

Цит. по изд.: Беньямин В. Озарения. М.: Мартис, 2000, (пер. Н. Берновской).

2

Изначально это слово обозначало свободного человека рыцарского сословия, имевшего надел напрямую от короля. Как правило, на землях, принадлежавших обладателям этого титула, король не мог отдавать приказы чужим подданным и требовать исполнения своих указов. – Прим. пер.

3

Seibt G. Anonimo romano. Scrivere storia alle soglie del Rinascimento. Viella. Roma 2000, p. 13.

4

Там же.

5

Там же.

6

У Агамбена он сохранился благодаря льду, однако в имеющемся русском переводе (опубликован в журнале «Носорог» в пер. А. Глазовой) и у Беньямина упоминается железный купорос, как и в оригинальном тексте (Eisenvitriol). – Прим. пер.

7

От греческого meta («за») и odos («дорога»): точно следуя некоему методу, мы ступаем на путь, ведущий нас к цели. – Прим. пер.

8

Последняя, которой он занимался лично: потом его стихотворения выходили без участия автора усилиями родственников, друзей и издателя Гёте. – Прим. пер.

9

Benjamin W. Die Aufgabe des Übersetzers, in Gesammelte Schriften, b. IV, 1, Suhrkamp, Frankfurt am Main 1972, p. 21. Цит. по изд.: Беньямин В. Озарения. М.: Мартис, 2000, с. 56 (пер. Н. М. Берновской).

10

У Агамбена просто Der Aether, но у Гёльдерлина – An der Aether, что сохранено и в русском переводе. – Прим. пер.

11

Theunissen M. Pindar. Menschenlos und Wende der Zeit. Beck, München 2000, p. 959; Christen F. Eine andere Sprache. Engeler, Schupfart, s.d., p. 23.

12

Schadewaldt W. Hölderlins Übersetzung des Sophokles. Uber Hölderlin. Insel, Frankfurt am Main 1970, p. 244.

13

Ibid., p. 243.

14

Von Hellingrath N. Hölderlins Wahnsinn. Zwei Vorträge: Hölderlin und die Deutschen; Hölderlins Wahnsinn, Bruckmann, München 1922, p. 23.

15

Беньямин делает это замечание именно в отношении переводов Гёльдерлина, в которых «гармония языка так глубока», что смысл отдаляется от этого языка; у Агамбена же «язык лишь мимолетно затрагивает смысл», и из его высказывания следует, что эта метафора касается всех переводов, относящихся ко второй категории. – Прим. пер. (Цит. по изд.: Беньямин В. Озарения. М.: Мартис, 2000).

16

Venuti L. The translator invisibility. A History of translation. Routledge, London – New York 1995, p. 5.

17

Schadewaldt, p. 247.

18

Schmidt J. F. Hölderlin, Sämtliche Werke, a cura di Jochen Schmidt, b. II. Deutscher Klassiker, Frankfurt am Main 1990, p. 1328.

19

Binder W. Hölderlin und Sophokles. Hölderlinturm, Tübingen 1992, p. 21.

20

То есть немцам; здесь и далее esperico будет передано именно так для упрощения понимания. – Прим. пер.

21

Benjamin W., там же.

22

Или нового времени, современности; поскольку у русскоязычного читателя этот термин скорее вызывает ассоциации с нашим временем, равно как и «модерн» в большой степени связывается с культурой конца XIX – начала XX века, я предлагаю использовать здесь относительно новый термин, пусть и не принятый повсеместно, но уже встречающийся в работах литературоведов. – Прим. пер.

23

Carchia G. Orfismo e tragedia. Quodlibet, Macerata 2019, p. 72.

24

Сто`ящего всех прочих (лат.).

25

Hannelore H. Isaac von Sinclair. Zwischen Fichte, Hölderlin und Hegel. Klostermann, Frankfurt am Main 1971, p. 30.

26

В процитированном переводе Н. Беляевой Urteilung переводится как «суждение», но мы приводим здесь перевод, соответствующий трактовке, которую предлагает Агамбен. – Прим. пер.

27

Hölderlin F. Der Tod des Empedokles. Aufsätze, a cura di F. Beissner, Kleiner Stuttgart Ausgabe, b. IV, Kohlhammer, Stuttgart 1962, p. 226.

28

Здесь и далее пер. Н. Беляевой – цит. по Гёльдерлин Ф. Гиперион, М.: Наука, 1988, с. 227.

29

Hannelore, p. 267.

30

Ibid., p. 271.

31

Ibid., pp. 268–269.

32

Hölderlin, p. 270.

33

Здесь Агамбен образует слово-бумажник из двух корней: Aeternitas (лат. «вечность») и aísthēsis (др. – греч. «ощущение»). Этот термин Агамбен также использует в работе «Грядущее сообщество». – Прим. науч. ред.

34

Ibid., p. 263.

35

Гегель Г. В. Ф. Эстетика, т. 3, М., 1971, пер. А. М. Михайлова под ред. М. Лифшица.

Hegel G. W. F. Estetica. Einaudi, Torino 1967, p. 1221.

36

В оригинале Агамбен предлагает следующий перевод этого фрагмента: «La natura sembra soddisfare senza affanno ogni bisogno che sorga nell’uomo», что мы и передаем здесь; однако в русском переводе текст отличается. – Прим. пер.

37

Ibid., р. 1222.

38

Точная цитата выглядит несколько иначе: «Она [трансцендентальная поэзия] начинается с сатиры – абсолютного различия идеального и реального – и в середине предстает как элегия и завершается идиллией – абсолютным тождеством обоих (цит. по Шлегель Ф. Фрагменты // Эстетика. Философия. Критика. Т. 1, М., 1983, пер. Ю. Н. Попова).

Schlegel F. Kritische Ausgabe, b. II, Charakteristiken und Kritiken. Schöningh, München-Paderborn-Wien 1967, p. 204.

39

Здесь и далее пер. И. Саца. Цит. по: Шиллер Ф. Собрание сочинений в шести томах. Т. 6. Статьи по эстетике. М., 1957.

Schiller F. Uber naive und sentimentale Dichtung, in F. S. Sämtliche Werke, b. V, Hanser, München 1962, p. 750.

40

Ibid., р. 744.

41

Kraft S. Zum Ende der Komödie. Eine Theoriengeschichte des Happyends. Wallstein, Göttingen 2012, p. 173.

42

Portera M. Poesia vivente. Una lettura di Hölderlin. Aesthetica Preprint, Supplementa, Palermo 2010, p. 100.

43

Hölderlin, p. 159.

44

Ibid., р. 160.

45

Ibid.

46

Ibid., рр. 163–164.

47

Hölderlin F. Übersetzungen, b. V, Kleiner Stuttgart Ausgabe, Kohlhammer, Stuttgart 1954, р. 293.

48

Есть ощущение, что, передавая facktish как fattizio, Агамбен отсылает буквально к составляющей fatto («факт»), а не к этимологии слова, восходящей к латинскому factitius – «сделанный руками», то есть искусственный. Но это можно понять и иначе: подлинно убивающее слово на самом деле рукотворно, то есть специально создано так, чтобы производить подлинный эффект, а не только впечатление. – Прим. пер.

49

Ibid., р. 294.

50

Ibid., р. 293.

51

Ibid., р. 295.

52

Ibid., р. 291.

53

Staiger E. Grundbegriffe der Poetik. Atlantis Verlag, Zurich 1946, p. 226.

54

Franz M. 1806. Le pauvre Holterling, Blätter zur Frankfurter Ausgabe. Rote Stern, Frankfurt 1983, p. 46.

55

Schiller, p. 725.

56

«Да, месье…» (франц.).

57

Заумные слова с неизвестным значением, придуманные самим Гёльдерлином. – Прим. пер.

58

Waiblinger W. Hölderlin. SE, Milano 1986, p. 32.

59

Агамбен передает немецкое слово Verwirrung как turbamento («дважды») и confusione («единожды»). По-итальянски между этими понятиями есть небольшая разница: первое скорее описывает потрясение, волнение, а второе – спутанность, неопределенность, хотя в контексте описания душевной болезни (помутнение или смятение рассудка) они сближаются. Как видно, в переводе на русский этот нюанс можно отразить, однако, поскольку автор всякий раз обращается к одному и тому же немецкому понятию, во всех случаях был выбран один и тот же вариант перевода – «смятение». – Прим. пер.

60

Цитата из «Энеиды» Вергилия (II, 274): «Как на того не похож был» – эту фразу произносит Эней, когда ему во сне является «опечаленный» и раненый Гектор. – Прим. пер.

61

Латинское название Saeculare, вероятно, отсылает к гимну Горация «Песнь столетия», посвященному римскому празднеству, которое повторялось каждые сто лет; поэт сочинил его по приказу императора Августа. – Прим. пер.

62

Термин libertarie в контексте Французской революции выглядит некоторым анахронизмом, но, поскольку далее речь идет об анархических идеях и упоминаются якобинцы, его употребление не кажется случайной неточностью. – Прим. пер.

63

«Да здравствует король!» (франц.)

64

Моменты просветления (лат.), или дословно – «светлые промежутки».

65

Агамбен, следуя принципу воспроизводить события так же, как это делает хронист – без вмешательства в повествование и не исправляя ничего, – приводит здесь и далее варианты написания имени, встречающиеся в письмах, несмотря на то что они могут быть неверными. – Прим. пер.

66

Предположительно, врач общей практики. – Прим. пер.

67

Bertaux P. Friedrich Hölderlin. Suhrkamp, Frankfurt am Main 2000, p. 600.

68

Carchia, p. 74.

69

Hölderlin, p. 220.

70

Ibid.

71

Aber das Irrsaal / Hilft, wie Schlummer und stark machet die Noth und die Nacht; отметим, что немецкое Schlummer Агамбен передает как sopore, то есть оцепенение, а не безмятежный, легкий сон или дремота.

72

Und keiner Waffen brauchts und keiner / Listen, so lange, bis Gottes Fehl hilft.

73

Hölderlin. Der Tod des Empedokles, p. 300.

74

В оригинале указан 1978 год: вероятно, это опечатка. – Прим. пер.

75

Ibid., р. 301.

76

Ibid.

77

В наши дни – Карловы Вары. – Прим. пер.

78

Имеется в виду чешский город Хеб, а не одноименный город в Венгрии. – Прим. пер.

79

Агамбен употребляет здесь слово «сольдо», обозначающее мелкую монету, ходившую на территории современной Италии, очевидно подразумевая местные денежные единицы. – Прим. пер.

80

Термин «геогнозия» (наука о закономерностях строения пластов остаточных пород Земли) ввел в обиход немецкий минеролог Абраам Готтлиб Вернер в 1780 году. Гёте с юности увлекался минералами и собрал внушительную коллекцию. – Прим. пер.

81

Находится в парке на Ильме в Веймаре; была построена по приказу вышеупомянутого великого герцога. – Прим. пер.

82

«Очень невежливо» (франц.).

83

Мать Гёльдерлина вышла замуж второй раз после смерти первого мужа (поэту тогда было всего два года) за бургомистра Нюртингена по фамилии Гок, умершего в 1779 году. – Прим. пер.

84

Выплату для сына (лат.).

85

На государственном содержании (лат.).

86

Исполнить (лат.).

87

Заключение (лат.).

88

Дословно – «изложение», здесь, судя по всему, имеется в виду письмо с изложением в нем просьбы предоставить сумму на содержание больного. – Прим. пер.

89

Последующее или же вытекающее из предыдущего заключение (лат.).

90

То есть вдова советника (Гока).

91

То есть медиатизация – переход в зависимость от верховного суверена через посредство иного правителя, например при аннексии одного государства другим, с сохранением наследственных титулов и части полномочий. – Прим. пер.

92

Судя по всему, графиня неверно написала имя Гёльдерлина (как уже бывало ранее с другими письменными свидетельствами), и автор, верный ремеслу хрониста, сохранил эту ошибку, не добавив привычное sic. – Прим. пер.

93

Каломель, или хлорид ртути, применялся как желчегонное, антимикробное и дезинфицирующее средство. – Прим. пер.

94

На самом деле речь, вероятно, о крови святого Януария, а не Христа. Первое упоминание об этом чуде относится к XIV веку, с тех пор трижды в год из святилища извлекают ампулу с застывшей кровью, и, как только она оказывается рядом с реликварием, где хранится голова святого, кровь становится жидкой. Обычно это происходит в субботу перед первым воскресеньем мая, 19 сентября и 16 декабря. Считается, что, если чудо не произойдет, это станет причиной стихийного или какого-то иного ужасного бедствия. – Прим. пер.

95

В переводе, который предлагает Агамбен, – «их достояние» (loro proprietà). – Прим. пер.

96

По версии Агамбена – «Когда он для себя украшает фруктами и золотом сады». – Прим. пер.

97

В итальянском переводе – «лугам» (prati). – Прим. пер.

98

Дословно: «Теневой игрок Лухс», то есть Рысь, или же Пройдоха. – Прим. пер.

99

Господин магистр (нем.).

100

По форме это действительное причастие от глагола verneinen – «отрицать», то есть «нечто отрицающее». – Прим. пер.

101

В оригинале немецкое слово передается по-итальянски как dipendenza, то есть «зависимость». В начале же письма приводится слово debito, то есть «должный» («тот, что причитается по праву», debitore – «должник»), как аналог немецкого schuldiger, имеющего общий корень со словом «вина». – Прим. пер.

102

Пер. Н. Т. Беляевой. – Прим. пер.

103

Этот отрывок существует даже в нескольких переводах на русский, однако я привожу здесь подстрочный перевод, как это делает Агамбен в своем тексте. – Прим. пер.

104

Как и немецкое Haupt, итальянское слово capo может означать как часть тела («голова»), так и человека на руководящей позиции («глава»). – Прим. пер.

105

Здесь между немецким текстом и переводом, который предлагает Агамбен, есть небольшие расхождения: в третьей строке он пропускает фрагмент фразы («чтобы «отдохнуть»), далее также опускает эпитет «бурный» в строке про рынок; «родники бьют из земли» переведено без обстоятельства («вечно»); стражник «помнящий» (не «помнящий час»); луна «о нас не заботится» (di noi non si cura). – Прим. пер.

106

Свойственной ему (Котте) сдержанностью разума (лат.).

107

Эпическая поэма Фридриха Готлиба Клопштока на тему Страстей Христовых. – Прим. пер.

108

«Всё есть одно» (греч.) – по свидетельству Якоби, эту фразу в разговоре с ним произнес Лессинг, когда они обсуждали стихотворение Гёте «Прометей». Утверждение «всё есть одно» восходит к элейской школе древнегреческой философии, Ксенофану, Пармениду, Зенону и Мелиссу, учившим, что множественность вещей есть лишь явление, а в действительности есть только одно неделимое тождественное себе бытие; в частности, эта идея обсуждается в диалоге Платона «Парменид» (128 b) [см. Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М., 1989. С. 157, 165–166, 278, 301]. Учение элеатов о всеединстве оказало большое влияние на понятие абсолюта в немецком идеализме, в том числе у Гегеля. – Прим. науч. ред.

109

То есть крейцеров – медная монета, ходившая в Германии до 1873 года. – Прим. пер.

110

Почитание святого Георгия в католической церкви проводится 23 апреля. Возможно, Циммер посчитал траты наперед, сразу до конца месяца. – Прим. пер.

111

«Великолепный (многоуважаемый) ректор» (лат.) – в итальянском эту формулу до сих пор используют для официального обращения к ректору. – Прим. пер.

112

Веха (франц.).

113

Судя по всему, автор воспроизводит здесь неверное написание фамилии поэта, как уже делал ранее. – Прим. пер.

114

Вероятно, имеются в виду пасхальные каникулы.

115

Да (франц.).

116

Прощайте (франц.).

117

У Агамбена: «Дух хранит в нем новые стремления»; в последнем четверостишии он не переводит dann как «тогда», а использует союз «также» (anche). – Прим. пер.

118

Экспромтом (лат.).

119

В итальянской версии – «эхо по полям». – Прим. пер.

120

В оригинале значится именно эта дата, поскольку Агамбен приводит ту же, что указана в рукописи, хотя она определенно не соответствует истине и подчеркивает оторванность Гёльдерлина от реальности. – Прим. пер.

121

У Агамбена употребляется слово temporale – «гроза». – Прим. пер.

122

В итальянском тексте «быстро проходят дни». – Прим. пер.

123

У Агамбена опущен эпитет «светлой». – Прим. пер.

124

У Агамбена «из гармонии сезонов» (stagioni). Также он несколько иначе переводит первую строку второго четверостишия: la compiutezza è una nello spirito – дословно «совершенство единственно в духе». – Прим. пер.

125

Отсутствия разума (лат.).

126

Прозрачная перегородка (лат.): двойная мембрана, разделяющая передние рога левых и правых желудочков головного мозга. – Прим. пер.

127

Мозолистое тело (лат.) – сплетение нервных волокон, соединяющих правое и левое полушария мозга. – Прим. пер.

128

Свод мозга (лат.) – расположен под мозолистым телом. – Прим. пер.

129

Поэтически «проживать» означает «находиться в присутствии богов и быть затронутым близостью сущности вещей». «Поэтически» есть Вот-бытие в своей основе – и это означает одновременно, что как установленное (основанное) оно есть не заслуга, но дар. Поэзия – не просто сопутствующее украшение Вот-Бытия, не только временное воодушевление и тем более не некое лишь согревание (Erhitzung) и развлечение. Поэзия есть несущая основа Истории и поэтому она не есть также лишь явление культуры и уж подавно не простое «выражение» некоей «души культуры».

То, что наше Вот-Бытие поэтично в основе, – это в конечном счете также не может означать, что оно есть, собственно, лишь некая безобидная игра. («Гёльдерлин и сущность поэзии», пер. А. В. Чусова). – Прим. пер.

130

Форма, которую в некоторых языках глагол принимает при подчинении другому глаголу, обычно – глаголу движения. В современном русском языке отсутствует, однако в некоторых говорах есть «твердый» инфинитив, функционирующий сходным образом: «иду спат» при инфинитиве «спать». – Прим. науч. ред.

131

Benveniste É. Supinum. Revue philologique». 1932, n. 58, pp. 136–137.

132

Crf. Schmidt. F. Hölderlin, Sämtliche Werke.

133

Barwick C. Flavii Sosipatri Charisii Artis gramaticae libri V. Leipzig 1925, pp. 211–212.

134

Как правило, глаголы в латинских словарях приводятся сначала в форме первого лица единственного числа в настоящем времени (основа инфекта), далее следует основа перфекта, супин и инфинитив; русскому читателю в качестве нулевой формы более привычен инфинитив, поэтому в скобках указан он. – Прим. пер.

135

Устоявшегося перевода этого термина в русскоязычной лингвистике нет, однако, существуют варианты его передачи: «подверженность действию», «страдательность» или «пациентивность», см. Григорьян Е. Л. Семантическая категория пациентивности (affectedness) и ее синтаксические реализации // Вестник Балтийского федерального университета им. И. Канта. Серия: Филология, педагогика, психология. 2014. № 2. – Прим. пер.

136

Delbrück B. Vergleichende Syntax der indogermanischen Sprache, b. II. Trübner, Strassburg 1897, p. 422.

137

Hölderlin F. Übersetzungen, p. 220.

138

В оригинале pura affettibilità, то есть «чистая восприимчивость», «подверженность восприятию». Далее этот термин связывается с «чистой чувственностью» де Бирана. – Прим. пер.

139

Шиллер Ф. Письма об эстетическом воспитании человека. М.: Рипол-Классик, 2018, с. 145 (пер. Э. Радлова).

Schiller F. Über die ästhetische Erziehung des Menschen in einer Reihe von Briefen. F. S. Sämtliche Werke, b. V, Hanser, München 1962, p. 626.

140

Там же, с. 149.

141

Schiller F. Ibid., р. 632.

142

De Biran M. Mémoire sur la décomposition de la pensée. Oeuvres, ed. F. Azouvi, t. III, Vrin, Paris 1988, p. 389.

143

Ibid., р. 370.

144

То есть части сложного предложения соединяются без союзов и знаков препинания, которые дали бы представление о логической связи между простыми высказываниями, входящими в сложное. – Прим. науч. ред.

145

Hamacher W. Two studies of Hölderlin. Stanford University Press, Stanford 2020, p. 41.

146

Краткое и меткое изречение, наставительная сентенция. – Прим. пер.

147

Hölderlin. Der Tod des Empedokles, p. 243.

148

Ibid., pp. 261–262.

149

Ibid., p. 262.

150

Ibid., р. 263.

151

Hölderlin. Übersetzungen, p. 311.

152

Агамбен употребляет здесь не привычный термин inifinità, а infinitezza.

153

См. с. 276. – Прим. пер.

154

Ibid., р. 214.

155

В математическом понимании: лишенный общего центра. – Прим. пер.

156

Hölderlin. Der Tod des Empedokles, р. 213.

157

В написании латиницей есть два варианта: Scardanelli, Skardanelli. Первый соответствует правилам итальянской орфографии. – Прим. пер.

158

Starobinski J. Les mots sous les mots. Les anagrammes de Ferdinand de Saussure, 1971.

159

Древнейшая форма латинского стиха, структуру которого исследователи до сих пор не определили окончательно, поскольку до нас дошло крайне мало текстов и те принадлежат авторам, воспринявшим традиции греческой метрики. – Прим. пер.

160

В переводе это выражение состоит из двух слов: «святотатство, надругательство» и «кости». – Прим. пер.

161

Knaupp M. Scaliger Rosa. Hölderlin Jahrbuch, n. 25, 1986–1987, p. 266.

162

Reitani L. p. 81 (в библиографии отсутствует – Прим. пер.).

163

Пер. Н. Новосадского (Аристотель. Поэтика. 1451b, 19–20; в библиографии отсутствует – Прим. пер.).

164

Пер. Ю. Попова.

Schlegel F. Kritische Ausgabe cit., b. XI., р. 88.

165

Hamacher, p. 223.

166

Пер. П. Первова и В. Розанова. В примечании к этому отрывку они замечают, что переводят термин двумя словами – «состояние» и «обладание», поскольку он «совмещает в себе оба значения, выражая соотносительность обладаемого и обладающего, деятельную со стороны второго, пассивную со стороны первого», и этот подход в некотором смысле сходен с тем, что применяет Агамбен, делая акцент на многозначность и раздробленность значения, а не на его единство (Аристотель. Поэтика. 1022b, 25). – Прим. пер.

167

Benveniste. Noms d’agent… p. 97–98.

168

Ibid., p. 100.

169

Ravaisson F. De l’Habitude. Metaphysique et morale. Presses Universitaire de France, Paris 1999, p. 135. Анализ этой концепции можно найти в монографии Блауберг И. И. Истоки бергсонизма. Философия Феликса Равессона, М.: ИФРАН, 2014. – Прим. пер.

170

Ibid., р. 136.

171

Математические термины, судя по всему, продолжают линию с теорией множеств; дифференциал – «бесконечно малое» число, притом не равное нулю, и вместе с тем также производная функции, ее приращение. Ibid., р. 147. – Прим. пер.

172

Ibid.

173

Ibid., pp. 148–149.

174

Ibid., pp. 152–153.

175

Ibid., p. 159.

176

Итальянское слово essere можно перевести как «существо» или же «существование», поэтому здесь выбран такой вариант написания. – Прим. пер.

177

Пер. Н. Новосадского.

178

См. цитату из стихотворения «Хлеб и вино»: «…но заблуждение, как и дрема, помогает, а нужда и ночь делают нас сильнее», а также из «Призвания поэта»: «…[творцу] не нужно никакое оружие, никакая хитрость, пока ему помогает отсутствие бога». – Прим. пер.

Content

Джорджо Агамбен
Безумие Гёльдерлина
Жизнь, поделенная надвое

От автора

Порог

Пролог

Хроника исторических событий (1806–1843)

1806

1806

1807

1807

1808

1808

1809

1809

1810

1811

1812

1813

1814

1815

1816

1817

1818

1819

1820

1821

1822

1823

1824

1825

1826

1827

1828

1829

1830

1831

1832

1833

1834

1835

1836

1837

1838

1839

1840

1841

Высшая жизнь

Высшее человечество

1842

Der Herbst

Осень

1843

Der Winter

Зима

Der Winter

Зима

Der Frühling

Весна

Der Zeitgeist

Дух времени

Die Aussicht

Вид

Эпилог

Список книг Гёльдерлина из его дома в Нюртингене

Библиография

Примечание автора

Список иллюстраций

Примечания