Хён Киён

Последний пастух

마지막 테우리, 고향, 목마른 신들, 거룩한 생애 by 현기영

Original Korean edition published by Changbi Publishers Russian translation rights arranged with Imprima Korea Agency (Korea) and Impressum Literary Agency (Russia)

This book is published with the support of the Literature Translation Institute of Korea (LTI Korean)

마지막 테우리, 고향, 목마른 신들, 거룩한 생애

Copyright © 1994, 2006, 2015 by 현기영 (Hyun, Ki-young)

순이 삼촌

Copyright © 1979, 2006, 2015 by 현기영 (Hyun, Ki-young)

All rights reserved.

© Чун Ин Сун, Банбан К. В., перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство АСТ», издание на русском языке, 2025

Последний пастух

На пологом северо-западном склоне кратера на вершине горы была невысокая могила, рядом с ней сидел старик Ко Сунман, работавший пастухом на общем пастбище, и ждал друга.

Неглубокий кратер имел форму подковы и не замыкался на юго-западе, с этой стороны открывался вид на бескрайние луга и вершины низких и высоких гор. Старик часто приходил на это место, потому что оно защищено от ветра и отсюда удобно наблюдать за перемещениями скота. Однако сейчас все коровы спустились к берегу моря, а на дне кратера паслась только одна корова с теленком. Позавчера закончился сезон, и все хозяева забрали своих коров, вот только Хён Тхэмун почему-то до сих пор не появился. «Может, он забыл дату или заболел?» – размышлял пастух.

Ожидание наскучило, и старика все клонило в сон. Он клевал носом и просыпался, едва его касалась тень облака. Говорят, сон – друг старости, но именно в последнее время старика стала одолевать дремота, стоило ему только сесть. Несколько дней назад он даже чуть не уснул во время еды, что его очень удивило. Сейчас он опять засыпал, глаза закрывались сами собой. Внутри кратера было очень уютно, и сквозь сон старик ощущал тепло солнечных лучей, окутавших его колени. Так некоторое время он дремал, пока вдруг не проснулся на чей-то зов, однако рядом с ним никого не оказалось. Старик посмотрел вдаль, но на тропинке вдоль пастбища по-прежнему было пусто. Недавно во сне ему послышалось, будто его позвали, на этот же раз голос был слишком явным. «Эй, Сунман», – это точно Тхэмун окликнул его. Старик пальцем прочистил ухо и, склонив голову, задумался: «Почему он все не приходит, а лишь без конца зовет меня? Не заболел ли он?» Тхэмун был другом пастуха и единственный из девятнадцати хозяев жил в другой деревне. В прошлый раз, когда он поднялся на гору, чтобы заготовить сено, старик заметил, что тот сильно похудел, так, может, он до сих пор кашляет кровью и потому слег с болезнью? Каждый раз, когда Тхэмун косил серпом, его мучил кашель от сильного запаха травы… Как-то он проглотил ящерицу, которую случайно рассек лезвием серпа, со словами, что ящериц полезно есть при больных легких.

К шуму травы примешивался лишь негромкий звук экскаватора, доносившийся издалека, и на лугах по-прежнему царила тишина. В последнее время молчала даже электропила на поле грибов шиитаке в дубовом лесу за горой – значит, лесоруб Чан тоже закончил работу в этом году и спустился в деревню. Ему так надоело ссориться с распутной женой, что он больше не возвращался домой на выходные раз в две недели. Бывало, напьется с утра и бубнит себе что-то под нос… Попрощавшись со стариком до весны, неделю назад ушел и молодой фотограф, часто поднимавшийся на гору ради снимков лугов.

Солнце шло к востоку. Оно еще грело своими лучами, словно была и не ранняя зима вовсе. Расположившись на голых ветках кустов и распушив перья навстречу солнцу, резвилась стая крапивников; в чистом небе парил ястреб, выписывая круги, как лист в медленном водовороте. Порой проплывало облако и бросало тень на луга. Поля и горы были почти везде покрыты травой, и если раньше на пастбищах паслись коровы, что яблоку негде было упасть, то за несколько дней коровы совсем пропали, будто их смели большим веником. Глядя на опустевший луг, старик глубоко вздохнул: казалось, и в его сердце возникла пустота от ощущения некой утраты.

Ослепительно яркий свет, какой бывает ранней зимой, дрожал на покинутом пастбище, как марево. Это была красота, которой в последний раз блещет умирающая жизнь. Залитые золотом поля и горы, метелки белого веерника, украшавшие землю узором инея, то светлели, то темнели каждый раз, когда падала тень облака, словно на последнем вздохе. Старик бросил взгляд вниз на корову и теленка, одиноко пасущихся посреди кратера. Там еще оставалось немного зеленого цвета, так как туда не залетал западный ветер и рядом пролегал шланг для полива, но и эта зелень скоро будет стерта сухой рукой западного ветра. В шланге уже давно высохла вода, поэтому коровы пили из канавы далеко за горой. Прислушиваясь к холодному ветру, тоскливо завывавшему над кратером, старик задумался об осени, которая пролетела столь мимолетно.

Западный ветер задул примерно к Чхусоку[1], как только он появился, то прогнал далеко в море дождевые облака, повредившие посевы, и потому все еще стояли ясные дни. В это время года небо было прозрачно чистым, отчего хорошо были видны горные склоны. Молодой фотограф каждое воскресенье поднимался на пастбище, утверждая, что такая погода идеальна для съемок горного пейзажа. Поскольку эта местность была у подножия горы Халласан[2], ветер всегда был сильным. В мыслях старого пастуха всплыло яркое воспоминание о том, как фотограф в одиночестве сновал среди зарослей травы, волнами колышущейся на ветру. Он двигался подобно маленькой рыбке, которая рассекает течение воды, слегка подняв плавник над водой.

Благодаря дуновению западного ветра пение птиц звонко раздавалось в прозрачном воздухе, быстро созревали семена растений. Прежде чем начали лопаться семена кассии, на пастбище поднимались хозяева коров и заготавливали сено на зиму, а вместе с ними приходили и их жены за «конскими» грибами. Как только они ушли, на обезлюдевшие луга вернулась тишина, только, потрескивая, лопались семена.

Из-за беспрестанных порывов западного ветра медленно высыхали луга. Сухо было и в носу – в воздухе не было ни капельки влаги. Сначала завяли папоротники, затем ветер стал постепенно покрывать траву желтизной. Травяной паук закутался в травинку; кузнечики, воткнув хвосты в землю и отложив яйца, теперь обессиленно ползали по травяным зарослям, и за теми, кто мог вот-вот умереть, вели охоту вороны.

Западный ветер продолжал наступать и высушивал землю, струйка воды из шланга стала тонкой, как нитка, и даже туман больше не клубился на рассвете. Ночной воздух с каждым днем становился все холоднее. У пастуха притупились ощущения в обмороженных пальцах ног и обожженной правой стопе. Ночью, когда проявился первый иней, он белым налетом осел и на спины коров. Из-за того, что коровы громко и тревожно топали, старик не мог уснуть всю ночь и ворочался в своем домике. Так как с тех пор он часто просыпался ночью и не смыкал глаз до утра, по ночам он стал бродить по пастбищу в свете звезд, мерцание которых напоминало дыхание от того, что ветер сотрясал воздух.

Чем чаще садился иней, тем стремительнее грязно-желтый цвет сменял зеленый на растениях и растекался по полям. Не раздавался больше едкий запах смолы. А пять дней назад пошел первый снег. Барсуки, тщательно рыскавшие по полю веерника в поисках пищи, чтобы вдоволь откормиться перед спячкой, забрались под землю, и теперь в кратере оставалась только частичка зелени да две коровы.

В сухом сердце старика с теплотой распространялась влажная печаль. Перед глазами у него возникла картина: летний день клонится к закату, коровы, пестреющие на ярко-зеленых лугах, выстроились длинной шеренгой к шлангу на водопой. Они текли, как охровый ручей по лугу. Лес рогов сверкал на солнце, а выше кружились мухи, точно золотые пылинки… Эта скрытая тихая печаль придала старику энергии, и он вдруг почувствовал, будто немного помолодел. Неожиданно в его памяти всплыло молодое лицо фотографа, и старику захотелось вновь его увидеть. Да… Однажды этот парень внезапно появился посреди привычного душе старика пейзажа из ветра, травы и коров. Живя с коровами, старик сам стал забывать, как говорить, пока снова не обрел дар речи с приходом молодого человека. Лицо парня было красным от колючего ветра. Он сказал, что отвечает за фотосъемку в пресс-службе мэрии. Обычно он поднимался на пастбище по воскресеньям, но иногда приходил после обеда в субботу, чтобы сделать фотографии рассвета и заката, и тогда ночевал у старика.

Как-то раз корова пила воду из шланга, и на нее сзади набросился бык. Молодой человек находился совсем рядом и, схватив фотоаппарат, суетливо кинулся за хорошим кадром, но не успел – корова свалилась в воду. Смутившись, он украдкой покосился на зад быка. У парня был вид неопытного теленка, и старик рассмеялся: «Ты тоже поймать не смог!» Вспоминая этот момент, старик еще долго хихикал.

Молодой человек хотел в подробностях узнать о жизни на лугах и пастбище, фотографии которых он делал, и донимал пастуха вопросами:

– Слушайте, дедушка, неужели вы правда помните все сто двадцать коров? По-моему, они ничем не отличаются друг от друга.

– Классный руководитель ведь тоже знает каждого ребенка в лицо. Да, я пасу чужих коров, но их жизнь зависит от меня, как же не знать их? Они отличаются внешне, у них разный цвет шерсти, да даже форма рогов разная. Присмотрись: одни рога тянутся вверх, другие вывернуты назад, третьи изогнуты вперед, а четвертые горизонтально прямые. У той коровы один рог вверх, другой вниз, а есть корова, которая, упав, сломала рог… Еще одна напоролась глазом на колючий кустарник, и теперь у нее текут слезы, вон та хромает, потому что ее укусила змея, а она побежала и сломала ногу. В общем, все они разные.

Затем старик рассказал фотографу про случай, как он потерял коров и как тяжело ему было от этого.

Однажды у него украли двухмесячного теленка. Спустя два года он случайно заметил его среди стада коров, когда проходил мимо одного пастбища за горой Халласан. За то время теленок вырос до неузнаваемости, но уж больно пастуху было знакомо белое пятнышко на носу, и когда он выбрил теленку шерстку сзади, то там действительно оказалось клеймо, когда-то поставленное пастухом. В этих местах принято возвращать друг другу потерянных коров, если вдруг нашли их, пастуха же обокрали целых два раза. Во второй раз ему удалось забрать теленка прямо из-под носа воров.

Если бы в ту ночь не было инея, старик вряд ли нашел бы теленка. Посреди ночи он проснулся от холода, который проник внутрь домика, и смутно услышал мычание коровы. Он поспешил в сосновый лес, где расположилось стадо коров, и точно – одна корова отстала от стада и бродила мыча. Теленка рядом с ней не было. На траве, покрытой инеем, хорошо отпечатались следы. Так убегает вор, не заметив, что из дыры в украденном мешке сыпется рис. Пастух быстро побежал по следам на тропинке через поле веерника. Расцарапав лицо острыми колосками, он порядка двадцати минут преследовал воров, и вдруг из темноты донесся шепот. Он исходил из-за большого камня недалеко от тропинки. Пастух подкрался и, вслушавшись, понял, что это два грабителя собирались прямо на месте зарезать теленка и унести мясо. При воспоминании об этом моменте, когда жизнь детеныша висела на волоске, в глазах старика промелькнул былой пыл. Противников было двое, более того, у них были ножи. Пастух быстро придумал хитрый план. Он стал разыгрывать разговор, делая вид, будто он не один.

– Эй, Тхэмун, ты тоже слышал? Они точно где-то тут.

– Эти негодяи явно спрятались здесь. Держи дубинку крепко!

Услышав эти слова, грабители тут же сбежали, как испуганные косули.

«Да-а, тогда храбрости у меня не отнять было», – старый пастух расправил плечи, представляя перед собой фотографа.

Было видно, что молодому человеку очень по душе эти истории. Еще старик рассказывал, как беременная корова внезапно исчезла на несколько дней, а потом вернулась с теленком. Тогда, в день, когда пошел первый снег, старик бродил по горам и полям в поисках потерявшейся коровы, а, вернувшись обратно расстроенным, увидел, что она на месте. В другой раз, целый день проискав корову, скрывшуюся в тумане, старик устало уселся на траве, и тут ветер рассеял туман – оказалось, корова жевала траву прямо перед ним. Также немало проблем доставляли коровы, любившие уходить в лес у горы Халласан, чтобы укрыться от зноя летом. Случалось, что некоторые застревали в щелях между валунами и умирали от голода… Как-то фотограф удивился тому, что у пастуха обрубок на месте указательного пальца, и пастух рассказал ему, как молния ударила в пастбище и на его глазах погибли две коровы, а он выжил, отделавшись ожогами пальца и стопы.

«Когда ударила молния?» – в раздумьях наклонил голову старик. Возможно, ему было около тридцати пяти, а, может, и вовсе за сорок. Случилось ли это до того, как он нашел теленка спустя два года, или после, или это тогда он еще спас теленка от воров… Последовательность событий совсем смешалась в голове старого пастуха. Чем дальше вершины, россыпью возвышающиеся над горизонтом, тем труднее сказать, какая дальше, а какая ближе, словно они выстроились в ряд – так и у старика каждый раз, когда он вспоминал далекое прошлое, возникала путаница во времени, столь долгую жизнь прожил старик. В позапрошлое воскресенье фотограф заснял семидесятивосьмилетнего старика, понимание жизни которого было недоступно для молодого человека в силу его небольшого возраста. Землистое лицо, загоревшее на солнце, сеточки морщин, похожие на трещины в сухой земле, твердые мозоли, будто сучки на дереве, высохшие губы, две линии сухожилий протянулись на шее сухими стеблями веерника, а седые волосы и бакенбарды напоминали метелки этого растения, затуманенный взгляд, как у коровы… Для молодого фотографа пастух выглядел, как луга поздней осенью.

Старик прекрасно знал, что за его спиной сплетничали жители деревни, мол, в его-то возрасте в одиночку работает пастухом на безлюдном пастбище, наверняка одержим духом умершей коровы. Сын старика постоянно просил его отдыхать дома, оставив работу на пастбище, но для старика отдых означал смерть. Безусловно, ребенок переживал за здоровье пожилого отца, но в то же время ему было немного стыдно, что его отец присматривает за чужими коровами, это ведь не то что своих пасти. Более десяти лет назад у старика было несколько своих коров, он пас их по очереди с другими хозяевами, поэтому работал на пастбище лишь около месяца в год. Однако цены на коров резко возросли, и прибыль хозяйства продолжала уменьшаться. Дошло до закрытия пастбища, и тогда старик предложил стать наемным пастухом и ухаживать за коровами других хозяев, теперь работавших только в поле. Торговаться за каждую корову ему не хотелось, и с тех пор своих коров он больше не имел.

Хоть коровы и были чужими, для старика работа была единственной отрадой в жизни. Коровы даже не узнавали своих хозяев, время от времени поднимавшихся для введения им средства от клещей, но, лишь завидев старика, они тут же вставали от радости. Из ревности хозяева пытались подружиться со своими коровами, проводя с ними время, но у них ничего не вышло. Старику коровы были куда более симпатичны, чем жители деревни, начинавшие жаловаться на отсутствие денег, стоило им только открыть рот. В деревне у него не было друзей. Остался один Хён Тхэмун, потому что сорок пять лет назад другие погибли во время того события, да и тот переехал в другую деревню, так что встречались они редко.

И дикая жизнь на лугах пастуху была больше по душе, чем суета людей на берегу. Здесь все так же дул полевой ветер, и можно было жить свободно, невзирая на закон и течение времени. Смотря на темневшие грязными пятнами прибрежные деревни и город с вершины, которой касались облака, старик стал думать, будто он житель другой страны.

Но сейчас, с окончанием сезона, старик тоже должен был спуститься к морю. Прежний мир исчез, оставшись запечатленным лишь на фото молодого человека: стада коров охровым масляным пятном двигались по зеленым лугам в полдень; бежал с приподнятым хвостом неуклюжий теленок; коровы беспокойно подергивались от укусов клещей; золотистые склоны гор и темно-синие тени на закате; старик на пути к своему домику, отбрасывавшему тень. Каждый день на рассвете очищал луга туман, и вершины гор выплывали из него, будто острова в море, а с восходом, воплощая собой зарождение жизни, сбрасывали с себя покров тумана чистые луга и стада коров… Скоро эти чистые коровы испачкаются в своих лепешках, будучи запертыми в коровнике на всю зиму, а старик, обосновавшись в углу комнаты, все будет чахнуть над бутылкой сочжу[3].

Он слабел на протяжении зимы, словно голодный заяц, но, как распространяется зеленое пламя свежей травы, поедая прошлогоднюю, так и у старика чудесным образом возникала энергия. Когда несколько дней подряд моросил дождь и весенняя трава росла выше и выше, вместе с женщинами, которые поднимались за папоротником, возвращались коровы и при встрече терлись своими рогами в знак приветствия. Так начинался сезон на пастбище, но сможет ли старик и следующей весной подняться сюда?.. Уверенно не ответить – ему уже под восемьдесят. С позапрошлого года ему стало значительно тяжелее переносить зиму.

Вдруг почувствовав запах из рта коровы, старик повернул голову, и рядом, откуда ни возьмись, оказались самка с теленком. Видимо, они были обеспокоены тем, что остались одни на лугу, раз пришли к человеку. И корова, и теленок были так откормлены, что аж блестели. Теленок, казалось, удивился белому цветку белозора среди сухой травы, вдохнул его запах, а потом посмотрел на старика и навострил уши, словно спрашивая, о чем тот задумался. «О чем, о чем, жду твоего хозяина Хён Тхэмуна».

Этому малышу было всего четыре месяца отроду, он еще не знал ни о деревне, ни о своем хозяине. Отрывая с ножек теленка прилипшие колючки дурнишника и череды, старик снова глубоко вздохнул: «Милое создание, смогу ли я увидеть тебя еще хоть раз…»

К тому моменту изменилось направление ветра, и до старика долетало отчетливое жужжание экскаватора. От него у старика кровь стыла в жилах и защемило грудь, так и кузнечик поздней осенью чувствует угрозу своей жизни с первыми порывами холодного ветра. Пастбище распахивали, чтобы сделать поле для гольфа. Траву выкапывали, и свежую землю покрывали газоном, обработанным ядовитыми пестицидами, – полотном смерти для червей, кротов и ящериц. Старик горько вздохнул со стоном. От гудения экскаватора, который постепенно завоевывал поля, у старика возникло ощущение, что смерть понемногу разъедает изнутри его самого.

И все-таки старик прожил долгую жизнь. Он мог и умереть во время того события. Он был самым старым среди мужчин в деревне, и поскольку все, кто был моложе пастуха на двадцать лет и меньше, погибли во время того события, эти места опустели. В живых остались лишь пожилые вдовы. Бывало, они собирались, чтобы скоротать время длинной зимой, и жалостливо пели трудовые песни о жерновах и пахоте.

После того события старик перестал верить в счастье и людей. Ему были знакомы только счастье и люди, существовавшие прежде. Жизнь ему стала казаться вымыслом, не имеющим ничего общего с реальностью, вымыслом, данным в придачу к чему-то. Пустоту, которую он испытывал, оставшись совсем один, заполнило стадо коров. Да, к нему, а заодно и к своим коровам, иногда приходил Хён Тхэмун, хотя его часто донимал туберкулез, развившийся из-за тех пыток, так что он уже не принадлежал полностью этому миру. Не совсем от этого мира был и отдавший душу лугам старик. Со склона горы высотой в восемьсот метров старик со своим стадом равнодушно взирал на людские дела, творившиеся на берегу моря. Все те же люди лежали в луговой земле. Дул все тот же ветер – потусторонний. С ветром доносился звонкий смех и незамысловатые песни.

О-ро-рё-доль-доль, о-ро-рё-доль-доль!

Корова гуляла на этой горе,

А лошадь гуляла на вон той горе!

О-ро-рё-доль-доль!

Бодрыми назад возвращайтесь скорей!

– Э-эх, непослушная корова! Эй, Сунман, хватай ее!

Так и пели. Из-за присутствия тех людей луга по-прежнему существовали вне времени, а людские правила для них ничего не значили. На старика вдруг нахлынули сильные чувства, и он погладил бороду. Сорок пять лет назад луга восстали против законов и самих людей с берега. На каждой горе были зажжены сигнальные огни – и началась борьба. Посреди ночи фотограф слушал старика, сидя напротив него перед костром, и на этой теме содрогнулся, будто что-то занялось в его душе.

– Разве не так? Чтобы образовать страну, нужно единое правительство. Почему должно быть отдельное? – говорил старик.

Островитяне выступили против создания отдельного правительства Республики Корея и в день голосования ушли в горы, неожиданно люди и скот заполонили горные луга, словно там появился птичий рынок. Но возмездие имеющих власть было действительно беспощадным. Ранней зимой того года начались страшные массовые убийства, бесчисленное количество людей сгорело в страшном пожаре, уничтожившим более двухсот горных деревень неподалеку от луга. Погиб почти весь скот. По меньшей мере двадцать тысяч людей и столько же голов скота упокоились в земле лугов. Не счесть всех людей, чьи трупы так и не были обнаружены. Фотограф сказал, что тело его дедушки тоже не смогли найти, поэтому его семья оставила могилу пустой.

Так жестоко было подавлено восстание луга, и на семь долгих лет он остался нетронут. Когда на пустовавшем лугу вновь начали появляться выжившие пастухи и скот, снова показались тропинки пастбища, по которым сотни лет ходили ноги и копыта и которые теперь заросли травой. При виде поля, усеянного костями, пробирала дрожь. Непогребенные белые кости, что были обнажены ветром и дождем… И сейчас у старика пробегали мурашки по коже, когда он замечал пучки сена, разбросанные по полю во время жатвы: они были похожи на трупы. Может быть, эту полевую траву взрастили неутолимая боль и обида тех людей.

Печальна судьба и владельца могилы, прислонившись к которой сидел старик. Эта могила располагалась в центре кратера-подковы, где сходились два склона. Без всяких сомнений, место было выбрано по правилам фэншуй. Оно было подобно мирно лежавшей на земле корове из-за кажущейся мягкости пологих склонов гор. Возможно, скот здесь хорошо размножался оттого, что ввалившийся кратер еще напоминал по форме большую корову. Разместив здесь могилу, семья усопшего желала ему большого потомства и размножения скота, но все его потомки явно были убиты тогда, в период восстания, и никто не приходил ухаживать за могилой, вот старик и занимался этим сам. Все эти пожелания процветания потомства и поголовья скота оказались напрасны.

Прошло много времени, но и по сей день люди иногда находили кости в зарослях и глубоких ямах, куда спускались за грибами или лечебными травами. Старик бережно закапывал скелеты не только людей, но и животных.

Во время восстания он был мясником. Военные из карательных отрядов убивали скот и забирали мясо, поскольку считали, что иначе оно станет «жратвой бунтовщиков». Кроме того, с трудом выжившие жители сгоревших деревень были вынуждены скрываться в горах и умирали от голода, поэтому всех молодых пастухов отправляли на охоту за коровами. Пастухи выполняли очень важную работу, так как борьба для тех, у кого не было оружия для противостояния военным, заключалась лишь в том, чтобы не умереть от голода и холода в горах лютой зимой. Но разве можно из пастухов делать мясников, выслеживающих коров? Всегда послушные коровы теперь убегали, едва завидев пастуха, а оказавшись в тупике из колючих кустов, резко разворачивались и устрашающе неслись рогами вперед. Убегавших ловили при помощи силков, а нападавших, проворно уворачиваясь, хватали за рога или хвост и валили на землю, сбивая с ног. Большинству пастухов приходилось пасти диких коров на горе Халласан, так что им это было по силам.

Однако в охоте на коров всегда таилась опасность. Где была корова, там было дуло, нацеленное на нее, и дуло, обращенное в сторону пастуха-охотника. Старик тоже однажды чуть не был убит, когда, накинув на себя коровью кожу, стал подкрадываться к стаду и был принят за настоящую корову. Тогда он упал, притворившись, будто в него попала пуля, а затем незаметно снял с себя кожу, отполз в высокую траву и убежал.

Своими руками старик зарезал больше двадцати коров. Кожа коровы, которую он сам поймал, служила ему накидкой, а теплое нутро животного согревало его замерзшие ноги. Этот опыт, который в то время он воспринимал как должное, сейчас шипом саднил в его душе. «Разгуливал в коровьей коже, еще бы не быть одержимым “духом умершей коровы”».

Но печаль, что заставляет старика оставаться на лугу, имеет более глубокий исток. Как только он подумал об этом, то из-за всех сил сжал кулаки и затрясся. Вновь перед его глазами возникло лицо фотографа. Когда молодой человек слушал о суровом времени, вынуждавшем убивать коров, которых пастух любил как родных, на глаза ему наворачивались слезы. И все же есть еще кое-что, о чем старик не смог рассказать. Та тайна, которую он не мог раскрыть…

В один особо холодный день пастух, затаившись у пруда в ожидании, когда коровы придут на водопой, вдруг задремал и оказался в плену карательного отряда. Он открыл глаза: было достаточно расстояния для побега, но от холода его ноги онемели так, что он совсем не мог двигаться. В отчаянии пастух стал разминать ноги и бить по ним, этот кошмар потом часто мучил его во сне. Его тут же избили до полусмерти прикладами винтовок. Пастуха посчитали «невооруженным повстанцем», так как с собой у него были только вожжи. Выжить он мог лишь одним способом – предать своих. Хотя пастух просил пощады, утверждая, что ходил на поиски пропавших членов семьи и коров, его упорно били с криками, чтобы он указал пещеру, в которой скрываются повстанцы. Вместе с ним в пещере пряталось около пятнадцати человек, и почти все были стариками и женщинами. Пастух занимался только охотой на коров, по приказу предводителей восстания, и охраной пещеры, и потому не знал, где был лагерь организаторов, однако этим людям было неведомо сочувствие к старым и слабым. Даже если бы пастуху пришлось тут же принять смерть, он бы ни за что не выдал своих односельчан. Ему пришла в голову мысль о маленькой пещере, на которую он случайно набрел прошлой весной, когда искал корову и попал под дождь. Раз он разводил там костер и сушил одежду, то должны были остаться обгоревшие ветки и пепел – его следы. Но какой злобной порой бывает судьба! В пещере, как ему казалось, никому не известной, было три человека: пожилая пара с внуком, умолявшая сохранить жизнь хотя бы ребенку…

Той же зимой под лугами, погребенными под снегом, в лавовых пещерах тихо лежали покинутые прошлым и забытые будущим семьи беженцев и чувствовали, как день за днем от голода их плоть становится все меньше. Голод – вовсе не страдание, а лишь головокружение, сопровождающееся сонливостью. Летучие мыши в спячке висели под потолком пещеры, так и беженцам, чье сознание и ощущения притуплялись, а дыхание и пульс замедлялись, только сон мог заменить пищу. Изредка доносились шаги военных, но у людей в пещерах даже на испуг не осталось сил. Какой же спокойной была бы их смерть, если б она застала их в этом тумане, застилающем сознание, однако эти изверги не позволяли им даже так умереть. Обнаружив людей в пещере, они вытаскивали их наружу и расстреливали, или запускали внутрь ядовитый дым, чтобы беженцы погибли от удушья.

После восстания пастуху не хватало духа выкуривать барсуков, и он оставил охоту на них. Не мог он собирать «конские» грибы, которые росли на пастбище поздней осенью и своим видом вызывали тяжесть на душе. Говорят, эти грибы растут благодаря коровьему или лошадиному молоку, капли которого падают на землю. Семейки грибов напоминали старику семью, прятавшуюся в той пещере.

Эта печаль была причиной тому, что старик не мог покинуть луг. Однако она уже притупилась: тихая грусть очищала душу пастуха подобно неиссякаемому холодному источнику. И все же время от времени, глядя на луга, он ревел навзрыд, как тревожно мычит корова.

По-прежнему клубился на полях туман, словно опечаленные души погибших; в некоторых ямах и пещерах до сих пор лежали безымянные скелеты; случалось, коровы погибали от повреждения кишечника, проглотив скрытые травой ржавые гильзы – а мир совсем позабыл прошлое луга. Даже родственники погибших давно отказались от расследований. Сын двоюродного брата пастуха был жокеем на ипподроме Туксом в Сеуле и однажды на скачках ударился головой о железную трубу. В родную провинцию он вернулся инвалидом. Он часто горько плакал, потому что в пятилетнем возрасте в последний раз увидел свою мать и до операции на мозг хорошо помнил ее лицо, но после оно бесследно стерлось из его памяти.

И вот, для луга снова наступают тяжелые времена. Луг, который так упорно отвергал любое сосновое семя, теперь был рассечен асфальтированной дорогой, полевая трава была выдернута с корнем, а на ее месте высаживался газон для гольфа. Были протесты против создания гольф-клуба, но крайне незначительные, все равно что теленок, случайно зайдя на площадку и получив клюшкой по голове, оставил бы кучу на прекрасном газоне, точно ковер в гостиной, прежде чем убежать. Что подумают люди, когда при раскапывании луга вдруг обнаружат пещеру с человеческими и коровьими костями? Наверное, скажут, что в этой пещере были захоронения умерших животных во времена монгольского нашествия.

С мыслями о том, что остается только умереть без всякой надежды, старик обхватил руками колени и опустил голову. Возможно, он слишком долго и сосредоточенно размышлял, и вместе с усталостью пришла и дремота. От тени сокола ли, прохлада проскользила по векам старика. Они все тяжелели, и отдалялся звук работающего экскаватора. Знакомая тьма наполняла его тело до кончиков пальцев, наверняка смерть придет так же. В кратере старику было уютно, как ребенку в утробе матери. Он сжался в позу эмбриона и уснул рядом с могилой.

Старик провалился в сон примерно на полчаса. Во сне ему почудился топот коров и голос, зовущий его. Ему привиделись Хён Тхэмун и фотограф, бегущие к нему через весь луг и сливающиеся с волнами травы. Вдруг, замерзая, старик очутился в ловушке кошмара, того самого кошмара, который приносило с собой беспокойство. Старик видел, как молния ударила в пастбище и погибли две коровы, а сам он от удара повалился на землю. Затем перед ним возник страшный пожар, который был во время восстания, звук стрельбы оглушил его. Внезапно стемнело, коровы в страхе разбегались и звали своих телят: с громом и молниями надвигалась грозовая туча. Луг багровел в свете молний, и в землю врезались огненные столбы. Ужас пробирал от мычания испуганного стада. В следующее мгновенье прямо перед стариком ударила молния, яркой вспышкой озарив все вокруг. Горячий кусок железа пронзил его – и тут он проснулся. Сон был слишком живым, поэтому даже при открытых глазах будто тянулся, исчезая, хвост молнии, а тело все еще дрожало, как от ее удара. Коровы, которые паслись рядом, куда-то исчезли. Погода резко сменилась, и потянуло холодом. Как бы то ни было, старика беспокоило движение воздуха. Куда же ушли коровы? Во сне ему послышалось, как они убегали, может, они укрылись в сосновом лесу, предчувствуя шторм? Или спустились к канаве, чтобы попить воды?

Старик закинул на плечо моток вожжей и заспешил вверх по склону горы. Рядом с вершиной на поле чертополоха за то время, что он спал, появился свежий след недавнего боя. На невзрачных колючках черного, уже засохшего чертополоха были разметаны серые перья с пятнами крови. Все, что осталось от горлицы, которую распотрошил сокол своими острыми когтями и клювом.

Поднявшись на вершину, старик стал оглядываться по сторонам, ища глазами коров, но их нигде не было видно. Черные тучи уже нависли над морем и двигались к берегу. Ветер вздымал волны и окаймлял их белой пеной, суда наполнили гавань, как к магниту притягивается металл. Надо бы поторопиться и найти коров, пока не начался шторм. Особенно старика беспокоил теленок. Решив поискать в лесу, пастух быстро спустился с горы.

Однако грозовые тучи были быстрее, чем казалось. За короткое время они окутали побережье, и залитый светом город погрузился во тьму. Они прогоняли за горы белые облака, свободно плывшие над лугом. Тускнея, солнечный свет зловещим стальным отблеском лег на асфальтированную дорогу, пролегавшую через луг. К западу от дороги, на раскопанной площадке для гольфа, поднялся густой столб пыли. Шторм уже добрался и до этого места.

Старик быстро спускался, но, прежде чем он достиг подножья горы, задул сильный ветер, накрыв старика пылью с участка для гольфа. Черные тучи с ослепительно белым, как иней, ореолом по краям летели, полностью заслонив горизонт. С вихрем, носившимся по лугу, отчетливо закружились снежинки. Перед началом снегопада шторм подхватил белый пух веерника, и тот взлетел, как будто пошел снег. Сухие листья и трава тоже взмыли в воздух. Далеко была унесена ветром стая ворон. Ветер дул резкими порывами и устрашающе мчался над лугом, словно шипящий клубок змей.

Свинцовые тучи проглатывали горы одну за другой и, наконец, напали на солнце. Луг тут же потемнел, пропала тень старика. Как только исчезли последние солнечные лучи, лившиеся водопадом, все вокруг погрузилось в сумерки, как ранним вечером. Надвигалась метель и влекла за собой мороз, верную гибель. Снежинки затвердели, смешавшись с пылью, и больно били старика по щекам. Он быстро подобрал несколько лепешек навоза и засунул за пазуху. Подхваченный потоком метели старик сопротивлялся ей, как утопающий. Из-за ветра он постоянно оступался, дышать тоже было тяжело от того, что вьюга хлестала его по лицу. Какое-то время он не мог сдвинуться с места, и температура его тела резко упала. На старые раны, полученные во время испытаний ударами, огнем и льдом, свирепо накинулся ветер. Сначала онемели обожженные и обмороженные части тела, потом в костях, по которым били прикладами, возникла острая боль. Окоченели кровеносные сосуды, онемели ноги и сжимало виски. Несмотря на то, что расплывавшийся в метели сосновый лес находился всего в десяти минутах, он казался таким же далеким, как иной мир. Моток вожжей тяжестью давил на плечо старика.

Старик сильно дрожал вместе с травой посреди исступленного луга. Небо и земля слились белым цветом, выделялось лишь землистое лицо старика – словно горстка земли, еще не покрытая снегом. Но старик смог выстоять и начал стойко пробираться сквозь вьюгу.

* * *

Еле уйдя от метели, старик проник в щель между валунами в лесу, окоченевшими руками с трудом зажег костер из сухого навоза и стал согреваться. Он промерз до костей, и только теперь, у огня его пронизывал озноб. Долго его трясло от холода, пока он не обессилел окончательно и так и уснул сидя. Когда он проснулся, снаружи уже была ночь. Метель улеглась, и стало тихо-тихо. В этой бескрайней белой тишине снова раздался голос. «Эй, Сунман», – это точно Тхэмун окликнул его. Старик спешно искал коров в лесу и вскоре наткнулся на их следы. Они вели из лесу в поле и заканчивались у тропинки, ведущей к канаве. Старик шел по следам, будто заколдованный. Он спускался около часа и вышел к деревне, в которой в этот самый момент Хён Тхэмун испустил последний вздох.

Святая жизнь

Сильные волны, обнажив свои белые зубы, кусали черный базальтовый берег и будто оторвали от него маленький остров. В образовавшейся лагуне расположилась деревня Умукке. Она была большой, в ней находилось более трехсот домов. Вытянутый остров вдавался в лагуну, из-за чего его прозвали Самцом. Возможно, от того, что энергия «инь» и «ян» здесь была в гармонии, море рядом с деревней изобиловало своими дарами. Земля в деревне была сухая и каменистая, и, если б не этот остров, не процветала бы деревня. На самой верхушке острова росло немного травы, остальная часть его была покрыта валунами, а под водой был на удивление плодородный участок. Есть поверье, что если есть пруд, то будут и лягушки, поэтому издавна на этом острове было много ныряльщиц.

Она и была дочерью ныряльщицы. Шум волн не утихал в ее маленьком доме с соломенной крышей, находившимся прямо у моря. Ее семья возвела двойную каменную ограду до кровли, чтобы защититься от морского ветра. Низ ограды зарос водорослями от воды, доходившей до него во время прилива, и в щелях сновали крабики.

Ее звали Ян Каннан. Ей не придумывали имя, а просто назвали Каннан – «новорожденная», а в документах иероглифическое имя записали как Ян Юа. Ее отец, который не дал ей ничего, кроме фамилии, внезапно умер, когда Каннан исполнилось девять лет. Однажды ему надоело работать на других, и он вместе с двумя соседями купил рыболовецкую лодку и стал выходить на ней в море, но не прошло и трех месяцев, как он погиб. Вечером он закинул на плечо ящик с рыболовной сетью и решительно вышел за ворота. Кто бы мог подумать, что на следующее утро отец Каннан вернется мертвым, запутавшись в той самой сети.

Он даже не отплыл далеко в море, а опустил якорь за островом, но вдруг налетел шквал и разбил лодку. Руки отца Каннан так запутались в сети, закинутой в воду, что он совсем не мог плыть и утонул. Два других рыбака остались целы и невредимы. Они принесли тело отца, но остановились перед воротами, так как умерших вне родных стен в дом не заносят, однако мать Каннан впустила их со словами, что хозяин имеет право зайти в собственный дом. «Боже, дорогой! Почему ты так поздно вернулся? Ты, наверное, голодный, заходи скорей!» – плакала мать, крепко держа ледяную руку мужа. К его побледневшей щеке прилип свежий листочек водоросли. Это была первая смерть, которую увидела Каннан. Позже матери пришлось продать половину участка в поле, чтобы выплатить долг по кредиту на лодку.

Маленькая Каннан в ее возрасте должна была носиться как заводная, но с неожиданной смертью отца она уже почувствовала всю тяжесть жизни, легшую на ее плечи. Вместо матери, которая целыми днями работала в поле и море, Каннан присматривала за трехлетним братом. Ее плечи опустились, спина совсем пропахла мочой. С братиком на спине она рассеянно наблюдала за другими детьми, резво прыгавшими через скакалку.

Мать оставалась дома лишь в дождливые дни, и только тогда Каннан ненадолго освобождалась от тяжкого бремени. Будто сухой лист, она с нетерпением ждала дождя. Когда он шел, Каннан отдавала братика матери, и, пока та гладила ей волосы, лежала у нее на коленях, вновь превратившись в ребенка. У материнской юбки всегда был приятный родной запах.

– Эх, говорят же, если не родишься коровой, то будешь женщиной. Девочка моя, такая маленькая, а уже столько страданий.

Когда в двенадцать лет у Каннан начались первые месячные, она стала уходить в море с матерью и учиться нырять. Словно утенок, она училась плавать и погружаться на мелководье, барахтаясь с котелком из тыквы в руках.

Достигнув возраста, когда дети растут быстро, как весенняя трава, Каннан, вытянувшись и окрепнув, осмелела и постепенно начала заплывать на глубину. Мать знакомила ее с морем, показывая, что где находится. Однажды Каннан ныряла вдалеке от других и не заметила, как наступил отлив, и ее чуть не унесло в море. Досталось же ей тогда от других ныряльщиц! У них принято всегда погружаться вместе, подобно стае уток. Все жители деревни относились друг к другу как к родственникам. Они всё делали вместе: помогали с работой в поле, проводили разные церемонии, будь то свадьба, поминки или шаманский обряд, вносили пожертвования для вечерней школы, куда ходили учиться деревенские дети, и даже протестовали против несправедливых требований рыболовецкой артели.

Морской промысел был тяжелой работой для Каннан, но и удовольствие ей тоже доставлял. Когда она, прополов сорняки на сухом пшеничном поле под палящим летним солнцем, заходила в воду во время прилива, ее душа раскрывалась особенно широко, будто окна, выходящие на север, – так легко ей было. Подводные пейзажи были прекрасны: поверхность воды точно шелк, толща воды точно атлас. Водоросли, плавно колышущиеся по течению, проплывающий внизу косяк мелких рыбок, узорчато переливающиеся на солнце камни и скалы. Эти красивые пейзажи таили в себе секреты, от которых трепетало сердце. А как приятен момент, когда эти секреты ярко раскрываются! Больше всего Каннан радовалась, обнаружив морское ушко – «сокровище моря». Когда она втыкала лопатку под его раковину, прилипшую к камню, и резко отрывала ее, то морское ушко шевелилось так, будто некое существо пытается закрыть свой рот, и Каннан невольно становилось смешно.

Однако нельзя поддаваться чрезмерной жадности, ведь чем больше морское ушко, тем глубже и дальше внутри темной скалы оно спрятано. Можно и погибнуть во время такой охоты. Однажды Каннан, обучаясь ремеслу ныряльщицы, собирала морское ушко, ее голова застряла в расщелине, и чуть не случилась беда. Каннан изо всех сил пыталась выбраться, отчего ее плавательные очки разбились, и в тот самый момент, когда она не могла больше сдерживать дыхание и глотнула морской воды, ей с трудом удалось выплыть на поверхность. Вода, небо и горы показались ей красными. Этот опасный опыт через страх дал ей понять, почему жажда крупной добычи под запретом.

В шестнадцать лет, вытянувшись еще больше и постройнев, Каннан стала первоклассной ныряльщицей и уходила в море теперь с большим круглым котелком. Первоклассными называли только тех ныряльщиц, которые достигли такого мастерства и смелости, что могли с легкостью заходить в море, как в свою спальню. Разумеется, самой завидной невестой в прибрежной деревне на острове была девушка, умело занимающаяся морским промыслом. Каннан к тому же была милой внешне: пухлые губы, ровные зубы, стройная фигура. Не было в деревне Умукке ни одного молодого человека, который не обращал бы на нее внимания. Когда она с другими ныряльщицами выходила на берег и грелась у костра, парни делали вид, что случайно проходили мимо, а сами подсматривали за ней.

Вот только Каннан не могла выйти замуж, оставив в нищете мать-вдову и младшего брата, поэтому до замужества упорно трудилась, чтобы хоть немного улучшить материальное положение семьи. Во время японского правления рыболовецкая артель представляла из себя эксплуататорский орган, из сетей которого ныряльщицы никак не могли выпутаться. Зарабатывать деньги Каннан было нелегко, однако на полуострове с заработком было получше – и Каннан стала ездить туда. Морской промысел на материке было особенно популярен среди девушек, поэтому они упрямились перед родителями, что не пойдут замуж, если их хоть раз не отпустят. С ребенком на руках передвигаться непросто, к тому же деньги деньгами, а все желали по крайней мере однажды до появления семьи увидеть мир за пределами острова. Хотелось и поплавать на пароходе с большой трубой, выпускающей клубы дыма, и поездить на поезде, который мчится, издавая гудки. Хотелось поесть в гостинице на побережье Хэундэ в Пусане, а еще поглядеть на японских ныряльщиц с неприкрытой грудью на острове Цусима и крупных, сильных русоволосых русских женщин в далеком Владивостоке. Но все это было лишь мимолетным любопытством, на самом же деле полгода на чужбине всегда изнуряли.

Не только женщины этой деревни покидали остров, чтобы уехать на заработки. Из-за появления японского капитала цена на рис упала совсем низко, и деревня разорилась. В каждом порту на острове тянулась толпа тех, кто едет торговать на японских рабочих рынках. Молодые мужчины из деревни Умукке тоже часто ездили в Осаку сбывать товар. Было много рабочих медеплавильного завода, иногда через связи с деревенскими жителями, заранее занимавшими места, на завод набиралось по пятьдесят человек. Ценой хорошей зарплаты был крайне тяжелый физический труд, от этого там время от времени случались забастовки.

Каннан ездила работать на материк в течение двух лет. В первый год она отправилась на Цусиму, а на следующий год – в портовый город Чумунчжин. Она все не могла привыкнуть к незнакомому морю, особенно к его холодным водам. Тело сводило настолько, что стучали зубы. Когда Каннан, согреваясь у печи на корабле, привыкала к жару, то вовсе не чувствовала, как искры попадали ей на кожу и оставляли на ее ногах черные пятнышки. Даже в те дни, когда из-за больших волн нельзя было нырять, Каннан не оставалась без работы и помогала в поле людям, у которых жила.

После двух лет истощающей работы Каннан наконец смогла вернуть участок поля, которого ее семья лишилась из-за отца. Такой поступок был не под силу даже мужчине, поэтому жители деревни всячески хвалили Каннан за то, что она такая хорошая дочь.

Теперь у Каннан не осталось предлога для отказа от замужества. Ей было девятнадцать лет – почти половина от сорока, а значит, скоро будет поздно выходить замуж. И младшему брату, которого она вырастила, совсем незаметно исполнилось тринадцать. Он мог помогать матери с полевыми работами, хоть и неумело, как теленок, который несет свой первый груз. В таком юном возрасте брат Каннан уже старался быть главой семьи и учился у дяди возделывать землю и ловить рыбу сетью.

Когда Каннан думала о том, что ей действительно предстоит покинуть родной дом, почему-то ей становилось не по себе. Несколько странное беспокойство все не покидало ее.

Сваха часто заходила к Каннан домой, и неожиданно пришло предложение из семьи ученого Кима. Он скончался несколько лет назад, и претендентом в женихи был его старший внук. Ким занимал важную должность в уездной школе. При жизни он совершил много добрых дел, и жители деревни уважали его. Также более десяти лет назад он основал деревенскую вечернюю школу, в которой сам преподавал иероглифику. В этой школе обучали тем же предметам, что и в государственной школе. Деревенские дети могли обучаться в ней за небольшую плату, а по истечении четырех лет могли поступить сразу в пятый класс школы в уездном городе или в другой деревне, если позволяло материальное состояние семьи. О Киме ходила молва, будто он упрямо твердил, что не может поручить молодым учителям преподавание иероглифики, поэтому сам учил детей более десяти лет до самой смерти на восьмом десятке. При этом он отличался простодушным и открытым нравом и вел себя как простой крестьянин, не хвастаясь своей грамотностью. В разгар сельскохозяйственного сезона после работы в поле Ким не переодевался в учительскую форму, считая это лишними хлопотами, а приходил в школу прямо в коричневой рабочей одежде. Из-за этого другие учителя смотрели на него косо, но он не обращал на это внимания. У Кима было два сына с десятилетней разницей в возрасте. Старший был отцом жениха Каннан, он рано ушел из школы и стал заниматься торговлей, а младший продолжил семейное дело, будучи учителем в вечерней школе и крестьянином.

Для буквально живущей в воде молодой ныряльщицы, как Каннан, семья жениха была выше всяких мечтаний. Но разве может потомственная ныряльщица в один день бросить свое дело и стать невесткой в интеллигентной семье? Девушку тревожило, что такое замужество – все равно что положить голову в пасть тигру. Неспроста считается, что сосновая гусеница упадет, если попробует дубовый лист…

Говорили, что жених воспитанный и любознательный, потому что похож на своего деда и дядю, и все-таки он был слишком маленьким. Он был на шесть лет младше Каннан – маленький цыпленок, у которого еще не оперился хвостик. Неужели можно выйти замуж за ребенка? Жених был ровесником младшего брата Каннан, они вместе ходили в четвертый класс. В состоятельных семьях принято рано женить единственных сыновей, но от одной мысли об этом Каннан становилось тошно: «Ох, да как дитя может быть женихом? Тток не назовешь ведь кэттоком[4]. Наверняка его семья просто собирается пользоваться невесткой как служанкой».

И все-таки свадьба – дело взрослых. Каннан не могла высказывать свою горечь и отвращение и лишь тихо плакала от душевной боли. Бывали случаи, когда невестка не хотела уходить из родного дома и оставалась жить в нем до тех пор, пока не вырастет юный жених. Так, может, и ей выйти замуж, но вернуться к себе, думала Каннан. Однако могло кончиться и тем, что, повзрослев, жених обратит внимание на другую – а для замужней девушки это означало развод… Развязанную ленту можно завязать снова, а волосы, однажды собранные наверх, обратно в косы распустить нельзя. Оттого и были в деревне девушки, чья судьба оказалась трагичной.

В день, когда Каннан собрала свои косы наверх, надела зеленую накидку и села в ненавистный ей паланкин, украшенный цветами, ее мать тоже утирала слезы: «Доченька, сначала в доме мужа в твою сторону будет много упреков, много ругани, а ты должна просто закрыть глаза и терпеть. Будет тяжело, пока твой муж не вырастет и не встанет на твою сторону, так что расти его как своего младшего брата».

Свадьба в доме ученого Кима, известного за пределами деревни, привлекла много гостей, и гуляли три дня. Из-за бедности деревни угощения были скудными: на человека приходилось три куска свинины с ворсинками шерсти, кусок кровяной колбасы сундэ, кусок тофу, три стопки, а рис был так смешан с ячменем и фасолью, что его могла бы разглядеть лишь зоркая курица. Миски, полные риса, достались только молодоженам. Деревенские девушки за всю жизнь могли не съесть столько риса, таким дорогим он был. Каннан же ела его все три дня, однако от тревоги рис для нее горчил.

Свекор часто уходил из дома, оправдываясь тем, что продает лошадей. Всю работу в поле он оставил жене, наняв для нее батрака, а сам постоянно пропадал. Когда он появлялся раз в две недели, то с жалостью смотрел на невестку, растягивая рот в неловкую вымученную улыбку, и удалялся, не продержавшись дома и двух дней. Каждый раз он приезжал на прекрасном белом скакуне, щеголяя смазанными маслом и зачесанными назад волосами, и пахло от него необычно, что Каннан казалось дурным предзнаменованием. Свекор твердил, что нет ни одной деревни, где бы он не бывал в поисках хорошей лошади, но, судя по косому взгляду свекрови, молча уходившей на кухню, у него где-то была любовница.

С таким блудным мужем свекровь не могла найти покоя. Он уедет, а она злится и бьет себя в грудь, рыдая: «Пусть этот козел свалится, споткнувшись об камень! Да что ж за жизнь у меня!»

Как брошенная жена с досады пинает собаку, так и свекровь обрушила свой гнев на Каннан. Она была очень умелой хозяйкой и много ворчала на невестку. День за днем Каннан страдала от колких слов свекрови, будто державшей во рту иглы. Когда они вдвоем пропалывали сорняки, свекровь продвигалась вперед и, оглядываясь, цокала языком – уж слишком медлительная невестка; даже если Каннан до мозолей на руках молола ячмень, свекровь все равно корила ее за то, что оставалось много неочищенных зерен; как-то раз Каннан поздно ночью ткала, но задремала и порвала нитку, так свекровь бросила ей, что она разиня; а на рассвете, когда еще густились сумерки и не проснулись воробьи, свекровь будила девушку с криками: «Ну что за невестка, на тебя уже солнце светит, давай вставай и иди помогать мне молоть!» Каннан была сыта по горло этими упреками, острыми, как косточки сельди.

Каннан расстраивало то, что ее муж ни сказал ни одного ласкового слова в утешение ей. Хоть и маленький, а мог бы пожалеть. Он говорил, что через год, после того как окончит четвертый класс, он должен поступить в государственную уездную школу, а вступительный экзамен очень сложный. Даже если свекровь громко ругала Каннан прямо перед ним, он лишь отворачивался и читал книги, делая вид, что не слышит. Может быть, он так делал, потому что был совсем маленьким, а может, от бессердечия. Не бросит ли он Каннан, как его отец, когда вырастет? Все сплетничали, перешептываясь, но вскоре и Каннан узнала, что свекор не просто изменяет жене, он еще и азартный игрок, который разъезжал по острову и играл в карты, утверждая, что торгует лошадьми. И эта семья считается порядочной… Ни к единому уголку в доме мужа у Каннан не лежала душа. Дальше так жить или уйти? Каннан сильно завидовала подругам, вольно плававшим за морскими растениями рядом с островом в лагуне. Ей хотелось сбежать от недовольной свекрови в море. Шумное море постоянно влекло к себе, было трудно устоять перед отчаянным желанием. Каннан ненавидела свекровь, которая мешала ей заниматься любимым делом. В последнее время поле не приносило денег даже на уплату налога. На одних полевых работах не протянуть, надо зарабатывать и морским промыслом.

В конце концов, спустя два месяца брака, Каннан вышла в море несмотря на то, что это не разрешалось ей из-за высокого статуса семьи мужа. Когда она «разбила» запрет, свекровь в свою очередь разбила ее котелок.

– Ты опозорила нашу семью! Какой простолюдинкой была, такой и останешься! Тебе все говорили – нельзя, а ты так хотела заниматься этим дрянным делом, что совсем помешалась! Сегодня своими руками убью!

Свекровь разбежалась, как корова, несущаяся по горящему полю, и замахнулась палкой. Досталось не только Каннан, но и ее верному другу – столь ценному для нее котелку. Больше, чем боль от ударов, девушку злили слова о том, что ее происхождение не обмануть. С этого момента у нее совсем пропало желание продолжать род семьи, в которой с таким презрением относились к ее ремеслу.

В тот же день Каннан собрала вещи в узелок и вернулась домой, однако там не были рады дочери, которая ушла от мужа из-за тягот и невзгод. Мать все помышляла, как бы прогнать дочь обратно, уговаривала ее и тем, что если нет любви, то все же надо соблюдать супружеский долг, и тем, что после смерти она может обратиться в злого духа в доме мужа, поэтому Каннан уехала с острова вместе с группой ныряльщиц, направлявшихся в провинцию Кёнсандо. Она ныряла у побережья от города Ульсан до порта Курёнпхо, выходя в море на деревянной лодке, но из-за неурожая морских водорослей заработать удалось немного. Каннан думала, что время лечит, и, раз прошло полгода с тех пор, как она покинула остров, развод теперь вступил в силу, но это было не так. Почти сразу после того, как Каннан приехала в родную деревню, свекровь послала к ней человека передать, что простит ее за все и ждет ее скорого возвращения, однако сердце девушки уже окаменело. Сама же назвала ее простолюдинкой, да и кто кого должен прощать? Каннан упрямо стояла на своем: если не сможет выходить в море, то и с мужем жить не будет. Наконец свекровь уступила. Нельзя же просто отказаться от неплодородной земли – и при всей неприязни к невестке нельзя легко, как веревку, разорвать отношения с ней.

Забрать Каннан свекровь пришла с маленьким сыном. Каннан взяла с мужа обещание: «Если хочешь, чтобы я вернулась, ответь мне. Когда вырастешь, будешь ли пренебрегать мной, называя противной бабой из-за моей работы? Будешь ли называть меня старухой и бить ногами, когда я состарюсь, а ты все еще будешь молод? Я так жить не смогу. Если намерен бросить меня, то бросай сейчас, пока я молода и прекрасна».

От обиды у Каннан встал ком в горле, и она больше не смогла связать ни слова. Юный муж был в слезах, но речь его прозвучала четко: «Не беспокойся. Я ни за что не пойду в отца. Я внук ученого Кима, и стану уважаемым человеком, как мой дед».

Тогда никто еще не знал, что тесть встал на путь неминуемой гибели. Не прошло и двух месяцев с возвращения Каннан, как из-за его долга, который сильно разросся без ведома семьи, оказалась разорена половина дома, затем тесть разошелся с любовницей и пришел домой, словно корабль, потерпевший крушение и накренившийся вбок. Он стал заливать бушующий внутри гнев алкоголем и через несколько месяцев умер.

Свекровь и до этого была вспыльчивой, а эта утрата не могла не пошатнуть ее рассудок. Вернувшись с похорон, она упала прямо во дворе, потеряв сознание, и больше не могла встать. Было жалко смотреть на ее больной вид, на ее впалые глаза, отрешенно устремленные в никуда. Ее рот, прежде такой грубый в словах, теперь лишь слегка шевелился, когда Каннан кормила ее рисовой кашей, и все время был приоткрыт. Каннан посещали мрачные мысли о хрупкости жизни человека всякий раз, когда она давала больной кашу, жидкую настолько, что на дне миски виднелся иероглиф «жизнь». Девушка от всей души заботилась о свекрови, день и ночь готовя для нее отвары. Однажды свекровь вдруг обратила свой пустой взгляд к Каннан: наконец она пришла в себя. Из ее глаз без конца текли слезы.

– Моя хорошая, как же я благодарна тебе, невероятно благодарна.

И Каннан тоже заплакала.

Так, спустя двадцать дней свекровь встала с кровати с ясным взглядом, будто тутовый шелкопряд пробудился от глубокого сна. «Мой муж умер, и твой стал главой семьи, так что теперь ты хозяйка этого дома», – посмеиваясь, свекровь уступила Каннан свою комнату и переселилась в соседнюю.

С этого момента свекровь стала относиться к невестке совсем по-другому, не только перестала ругать, но даже старалась угождать ей. Вскоре две женщины стали как родные мать и дочь, почти во всем они сходились во мнении. Они уволили батрака и общими усилиями стали поднимать хозяйство. Когда они мололи в ступе ячмень, было приятно и смотреть на них, и слышать ровный стук. Точно стрелки компаса, они вставали друг напротив друга, и тяжелые жернова легко вращались, стоило им вдвоем крепко взяться за рукояти. Если на них наваливалась усталость, то они справлялись с ней песней:

Иё-иё-иё-дохора!

Иё-иё-иё-жернова!

Ну-ка, вдвоем вращайтесь быстрей

Да помогите мне поскорей!

В поле работала я очень долго,

Ужин готовить теперь уже поздно.

Ячмень помолю – семью накормлю.

В доме, где ужинать поздно садятся,

Засветло ужин готовить не взяться.

Иё-иё-иё-дохора!

Муж время от времени помогал по хозяйству, но все его мысли были только об учебе. Книги он брал у дяди. Когда женщины поздно возвращались домой с поля, то ужин готовил муж. Однажды огонь перекинулся на его штаны, когда тот топил печь и сел читать. Каннан гордилась умным и любознательным мужем, но кое-что ее беспокоило. Книжная бумага, которая, по мнению Каннан, лучше бы пошла на обои, содержала в себе и рис, и деньги, и власть. Бумагу делают из дерева шелковицы, и неспроста в трудовую песню бедных женщин, которые завидовали грамотным мужьям, вошли такие слова:

Когда я умру, похороните меня

Под деревом шелковицы.

Корни еще одному грудь даст моя,

Ветки и ствол срубите.

Сделайте бумагу белую, чистую,

Для кисти ученых мужей.

Так, наслаждаясь, разом почувствую

Мудрость всю их на письме.

Однако эта зависть осталась лишь в песнях, теперь грамотность приносила несчастье. Каннан знала, что все несогласные с политикой японцев, которых пытали и отправляли на каторгу, были образованными. Дядя мужа тоже был одним из них. Перед дверями класса он ставил сторожа и тайно учил детей корейской письменности, а если его предупреждали, что идет японский полицейский, то быстро прятал учебники и тетради на крыше школы.

На следующий год муж сдал трудный экзамен и поступил в пятый класс уездной школы. Шесть километров до уездного города ему приходилось проходить одному, путь этот был очень изнурительным для мальчика, которому было всего четырнадцать. Муж набил себе мозоли в первые же дни, и Каннан стала носить его на спине до города. Как-то раз муж попал под дождь и промок до нитки, а по дороге не было ни одного дома, тогда Каннан вышла ему навстречу, переодела его, совсем продрогшего, в сухую одежду и надела ему широкополую шляпу. Чтобы кроссовки не изнашивались быстро, мальчик ходил в соломенных лаптях и переобувался, придя в школу, но даже за месяц он менял несколько пар лаптей, так много он ходил. Каннан не только покупала обувь, но и оплачивала уроки и школьные принадлежности деньгами, которые зарабатывала ныряльщицей. Она со всей душой заботилась о юном муже и растила его, пока тот учился. Каждый день преодолевая длинный путь, он постепенно вырос и окреп.

Время шло размеренно, не спеша. Окончив начальную школу, муж сразу перешел в сельскохозяйственное училище. Выпуск из этого заведения сразу обеспечивал ему место в государственных учреждениях. Муж повзрослел, Каннан не успела оглянуться, как маленький ребенок, который почти не чувствовался в объятиях, превратился в настоящего мужчину с широкой грудью и горячим дыханием.

Однако по окончании школы муж, к огорчению Каннан, отказался от работы в органах, вызывавшей зависть у других, и остался в деревне. Он считал, что если кореец станет госслужащим, то у него нет иного выбора, кроме как быть прислугой японцев, поэтому в восемнадцать лет устроился учителем в вечернюю школу вместо дяди, который уехал в Японию. По вечерам он с двумя старшими учителями работал в школе, а днем – в потребительской артели. Через некоторое время он создал детскую организацию «Утренняя звезда» и начал вставать рано, еще при звездах на небосклоне, чтобы учить детей. Свекровь всячески пыталась уговорить сына отказаться от этого неприбыльного дела, которое лишь привлекало внимание полиции, отбросить все бесполезные идеи и думать о том, как прокормить семью, но тот и слушать не хотел. Глядя на спину мужа, на рассвете покидавшего теплую постель, Каннан постепенно училась смирению. Раз такова воля мужа, то она должна следовать ей. С тех пор утро в деревне светало под звуки бодрой песни детей, которые вставали раньше воробьев, делали зарядку и подметали улицу:

Дружок, дружок, пойдем вперед,

Дух полуострова зовет!

Идем вперед мы без забот!

Примерно тогда младший брат Каннан, работавший на рыболовецкой лодке их дяди, устроился матросом-стажером на паром, который курсировал между островом Чечжудо и Пусаном.

Прошло около года, как до Каннан донеслись слухи, якобы дядя ее мужа устроил масштабную забастовку на медеплавильном заводе в Осаке, где работало несколько десятков молодых людей из их деревни, и теперь где-то скрывается. Поговаривали, этот завод все равно что ад, в котором пылает серный огонь. Работа у печей, в которых кипела, бурлила алая медь так, что казалось, будто вот-вот взорвутся термометры, была невыносимо тяжелой. У рабочих пот стекал ручьями, которые могли бы наполнить черпаки. Иссыхая до бескровия, даже физически крепкие люди не могли выдержать там больше полугода. Дядя мужа поднялся на трубу, чтобы печь не могли топить, и, разбрасывая листовки, стал призывать рабочих к забастовке.

Забастовка, эксплуатация, борьба, пролетариат – все эти слова, временами звучавшие в речи людей, что вернулись из Осаки, были незнакомы Каннан, но позже она снова услышала их в вечерней школе из уст мужа. Он убедил четырех молодых ныряльщиц учиться, чтобы японцы не обманывали их в цене за морские растения, одной из них была и Каннан.

– Настоящая артель – это та, которую создают сами рабочие, а то, что создали японцы, – государственная артель, которая эксплуатирует труд ныряльщиц. И слепая лошадь везет, коли зрячий на возу сидит, так и вас те негодяи обманывают, как им вздумается, потому что вы не понимаете ни шкалы на весах, ни приходно-расходной книги. Знание – сила, так что учиться вам надо. Выучитесь – будете сильными. И даже если по отдельности вы слабы, все вместе станете одной большой силой. Оружие пролетариата – это именно единство.

Всматриваясь в блеск в глазах мужа, говорившего тихо, чтобы не было слышно на улице, Каннан невольно сжимала кулаки.

Месяц спустя девушки по очереди наблюдали за взвешиванием их сбора. В одиночку выйти в костюме с открытыми бедрами перед более чем двумястами ныряльщицами и встать напротив служащих артели доставляло удовольствие и было настолько же приятно, насколько страшно. Корейцы всегда превосходили в резкости и грубости японцев, которым прислуживали. Они швыряли на землю вещи ныряльщиц с бранью, что какие-то невежды подозревают их в нечестности, но девушки стойко держались, ни на шаг не отступая от весов, и зорко следили, не обсчитывают ли их и не относят ли первосортный товар к низкосортному.

Однако это закончилось через несколько месяцев, когда ситуация на полуострове стала устремляться в темную пропасть. Война, развязанная Японией, все больше охватывала материк, и жизнь простого народа, у которого изымали вещи, превращалась в еще большее мучение.

С наступлением нового года японцы вдруг заставили менять имена и фамилии на японские, что было большим унижением для корейцев. Они всерьез занялись «улучшением» корейского сознания, чтобы, в корне изменив его, сделать японским. Корейская речь стала преступлением, везде принуждали говорить на языке оккупантов.

Две отвратительные вещи появились в вечерней школе: портрет японского императора и сирена. Сирена выла два раза в день, до обеда и после него. Услышав ее, деревенская молодежь бросала работу, суетливо собиралась в школе и, поклонившись портрету императора, учила японский язык. За малейшее неповиновение безжалостно наказывали. Люди молчали из опасений, что среди них могут быть шпионы. Каннан и другие ныряльщицы, которые некогда решительно наблюдали за взвешиванием сбора, были обескуражены и теперь отходили назад.

В это непростое время Каннан все не могла найти покоя из-за мужа. Потребительская артель и детская организация оказались под запретом, и муж написал расписку, в которой обещал не заниматься подобной «антигосударственной» деятельностью. Более того, его насильно заставили учить других мерзкому японскому языку. Совсем упал духом, думала Каннан. Вечно ходил с опущенной головой, стыдясь поднимать глаза. Был момент, когда внезапно посреди урока японского языка он страшно вскрикнул, испугав учеников, из-за этого его отвели в полицейский участок и жестоко избили. Японцы были так свирепы, что ягодицы и бедра мужа были сплошь покрыты синяками и кровоподтеками. От страха и ужаса Каннан не могла даже плакать. После этого инцидента ее муж больше не мог преподавать отвратительный язык, но Каннан мучили вопросы: чем же он сможет утолить обиду, накопившуюся в его душе, и что делать, если, отчаявшись, он снова что-то вытворит? Ходили слухи, что в разных деревнях задерживают молодую интеллигенцию. Один вернувшийся из Японии парень пришел в полицейский участок, чтобы доложить о приезде, и вместо «родной деревни» написал «родное государство», за что подвергся суровым пыткам. Его били с криками, что его «родного государства» давно нет, а он явно набрался неправильных идей.

Каннан и ее мужу передали, что дядя мужа почти полтора года скрывался и все-таки был пойман. От этой новости плечи мужа уныло опустились, словно порвалась веревка, за которую он еле держался. Ничто не помогало ему так, как алкоголь – и с тех пор он начал пить. Прошло всего несколько месяцев, как за ним закрепилась репутация алкоголика, а ведь ему было лишь девятнадцать лет. Каннан пыталась думать об этом положительно: все же лучше заглушать свою боль алкоголем, чем, провинившись, попасть в тюрьму, как дядя. Муж когда-нибудь да придет в себя, к тому же, лучше слыть алкоголиком, чем каторжником.

Прошло около года, полицейские, вероятно, тоже стали считать мужа Каннан закоренелым алкоголиком, так как перестали следить за ним, однако было непохоже, что муж скоро бросит пить. В кабаках он брал долги направо и налево, а выплачивать их приходилось Каннан заработками с морского промысла. Все чаще муж не возвращался домой. Так водка могла и загубить его, как родного отца. Сколько ни отговаривали мужа пить, все без толку. Ни слезы жены, ни просьбы матери не действовали на него.

– Эх, невестка моя, как же тебя жаль. Каждый грош, что ты заработала непосильным трудом, твой муж спускает на водку. Стыд, да и только, – вздыхала свекровь со слезами на глазах. Но наконец проявился ее взрывной характер. Когда сын вернулся спустя две недели с перегаром, она вдруг сорвала ветку персика за домом – именно такой веткой шаманка выгоняет злого духа из больного – и с размаху стала хлестать его: «Дурак, погибнешь ведь, напившись! Из-за твоего отца я стала вдовой, а теперь в нашем доме будет еще одна вдова. Посмотри на свою несчастную жену! Ты женился на ней, а не на водке. Или водка – любовница твоя? Коли так, то я выбью ее из тебя! На, дрянь, получай! Раз водка и есть злой дух, что прицепился к тебе, уж я его прогоню. И ты, черт, получай! Уходи!»

Разгорячившись, свекровь била и Каннан, которая пыталась унять ее, и не выпускала из рук ветку, пока не обессилела. Муж получал удары, стоя прямо, как статуя, затем влажными глазами посмотрел на женщин, угрюмо переводя взгляд с одной на другую, и ушел.

Через несколько дней неприятный случай произошел с Каннан. Она переживала, как бы не арестовали ее мужа, а теперь задержали ее саму. Японцы отбирали у ныряльщиц водоросли, которые использовались для изготовления взрывчатки. Если водорослей не хватало, все двести ныряльщиц наказывали, заставляя их встать на колени. Стоять на коленях в плавательном костюме, обнажающей бедра, на каменистом берегу было крайне унизительно. В день, когда сбор был маленьким из-за высоких волн, японцы собирались наказать ныряльщиц, однако те с ревом накинулись на них. Одному из служащих артели удалось унести ноги, другого поймали и избили. Хотя это произошло спонтанно и никто их не подстрекал, Каннан и еще трех девушек арестовали на двадцать дней как инициаторов, будто в качестве расплаты за то, что они следили за взвешиванием товара.

Неясно, что подействовало на мужа Каннан: вызвал ли этот случай шок у него, помогла ли персиковая ветка свекрови, а только с той поры он вмиг протрезвел, словно пробудившись от долгого хмельного сна. Теперь он снова стал порядочным главой семьи: днем работал в поле, а по вечерам лежал рядом с Каннан, которая занималась шитьем, и читал. Видимо, у него были запрещенные книги, потому что при любом шорохе, напоминавшем приближение человека, он тут же прятал книгу под подушку. Как бы то ни было, Каннан впервые за долгое время почувствовала счастье со всей его теплотой, ей казалось, что это и есть настоящая жизнь. В животе Каннан рос ребенок.

Положение в стране быстро ухудшалось. Пока война на материке была в самом разгаре, неожиданно началась война в Тихом океане. Экспроприация нарастала, как снежный ком, и все больше семей голодало. Под лозунгом «труд ради родины» обессилевших ныряльщиц деревни Умукке стали каждый день насильно собирать для добычи водорослей.

Беременная Каннан плавала с трудом. Родившись, младенец стал безнадежно чахнуть и умер спустя всего девять дней, должно быть, от недоедания. Не прошло и трех месяцев, как Каннан вновь забеременела. Но с течением времени страна все беднела – новорожденным трудно было выжить. Голод стал повсеместным, теперь многие питались лишь раз в день. Зерна забирали японцы, на обеденном столе теперь были каши из соевого жмыха, пшеничных и ячменных отрубей. У Каннан погиб и второй ребенок. В то время умирала половина рождавшихся детей, однако душевные муки терзали Каннан, дети которой умерли один за другим, для нее будто обрушился небосвод. Говорят, детей хоронят не в земле, а в сердце. В страшном мире, где горькие слезы вкрапляются в кашу из жмыха и водорослей, детям суждено было рождаться и голодать. Все тщетно, так к чему дети появлялись на свет, если быстро уходили? Каннан только плакала в страхе снова забеременеть, а свекровь сердечно утешала ее словами о том, что забыть горе от потери ребенка можно, лишь родив другого.

На следующий год Каннан родила третьего ребенка. Она оставила надежду в предчувствии, что и этот ребенок покинет ее, нанеся рану материнской душе, но уже через полмесяца свекровь вдруг заявила, что зарегистрирует рождение ребенка. Каннан это казалось напрасным, ведь было неясно, выживет или умрет ребенок. Лишь спустя сто дней после рождения ребенка начинали считать человеком и заносили в семейную запись. Однако свекровь подразумевала совсем другое. Она говорила, что этого ребенка надо спасти любой ценой, а оказалось, что под «любой ценой» она имела в виду на время записать его как ребенка шаманки. Ни жизнь и смерть человека, ни его судьба не определяются им самим. Когда ребенок подрастет, его можно будет переписать как своего. Муж тоже был против, считая это суеверием, но свекровь была непреклонна, и в конце концов по документам матерью ребенка стала соседка-шаманка.

Экспроприация ужесточилась, изымали не только продовольствие, но и лошадей, и коров. Отнимали все: от медной посуды, которую ставили на стол во время обряда почитания предков, до сломанной ложки, отчего приходилось использовать раковины мидий. Страшен был произвол приспешников японцев. Они зверствовали, расхаживая по деревне, словно волки, и отбирая спрятанные припасы с дубинками в руках. Немало было тех, кто продавал участок, поскольку никак не мог собрать требуемого объема продовольствия с него. Был один человек, который повесился на вожжах. Семья Каннан прятала еду в яме под навозной кучей, где ее так и не нашли, и ела по чуть-чуть, мышиными порциями. К великому счастью, малыш рос здоровым.

Подул зловещий ветер и вслед за отчуждением вещей принес за собой отчуждение людей. Тех, кому было восемнадцать-девятнадцать, забирали в армию, а мужчин постарше отправляли работать на фронте или в шахтах. Брат Каннан был моряком на пароме, и ему ничего не угрожало, но за мужа Каннан переживала, так как в свои двадцать три он подлежал призыву. Образованных людей вместо армии в основном заставляли работать в японских государственных органах. Мужу предстояло решить: либо прислуживать японцам, либо идти в дьявольские пещеры шахт. Тогда Каннан придумала хитрый план. Она собрала ныряльщиц, которые были готовы отправиться на полуостров, и поручила мужу сопровождать их. Эта работа идеально подходила ему, прекрасно знающему японский язык. Супруги оставили годовалого ребенка свекрови и вместе с девятью ныряльщицами уехали с острова на пароме.

Они остановились на полгода в довольно большом рыбацком селе Чанчжон, прямо к северу от гор Кымгансан. У Каннан никогда не было возможности насладиться восходом солнца на плато Сонсан рядом с родной деревней из-за дел, а теперь, со знаменитыми двенадцатью тысячами пиков Кымгансан перед глазами, казалось, она была на седьмом небе от счастья. Хоть здесь и удавалось больше зарабатывать, работа в чужом море всегда пугала и утомляла девушку. Каннан вместе с другими ныряльщицами бороздила море у подножья гор на маленькой деревянной лодке и ныряла с нее. Когда работы было много, они не возвращались в бухту, а спали прямо в лодке. Шквал, прозванный «огненным ветром провинции Канвондо», и незнакомое течение внушали страх. Северное течение было ледяным и опасным, чуть попадешь в него – и унесет далеко в море. Ныряя с лодки из сухого дерева, с котелком из тыквы, словно шкатулкой для души, женщины погружались на глубину, к воротам потустороннего мира. Муж Каннан вел дела с местными органами и торговцами и помогал работающим ныряльщицам по мелочам вроде заготовки дров.

Так они работали уже шестой месяц в море у гор Кымгансан, как в начале сентября до них вдруг, как по ветру, донеслась новость об окончании войны. Летом они обосновались на море, весь их быт проходил в прохладной лодке, поэтому они узнали об этом от рыбаков с проходившего мимо рыболовецкого судна лишь спустя двадцать дней. На улицах села под вывешенными корейскими национальными и красными советскими флагами разгуливали люди, оживленные радостью освобождения. Но с появлением тридцать восьмой параллели Каннан и ее спутникам, оказавшимся на Севере, было не до радости: возникли опасения, что они не смогут вернуться домой. Морской путь на юг был открыт только для кораблей, которые забирали возвращавшихся с фронта и шахт, единственная дорога была по суше. Девять женщин во главе с мужем Каннан сложили свои вещи в плетеные чемоданы, водрузили их на спины и пошли по тянущимся вдаль крутым горным тропам. Проходя глубокие ущелья, подниматься по извилистым тропам до самых вершин горных хребтов, над которыми парили облака, а затем спускаться было очень тяжело, путникам на каждом привале приходилось погружать в воду отекшие ноги. Преодолев несколько высоких и низких гор, на шестой день они добрались до города Пхёнган. Спросив про ситуацию на границе, они с облегчением узнали, что граница плохо охраняется и люди спокойно проходят в обе стороны. Закрывали глаза даже на спасавшихся бегством прояпонских землевладельцев, шпионов и бандитов. На Севере их гнали из деревень с криками, что в новом освобожденном мире мерзавцам нет места, и много было этого сброда среди пересекавших границу. На улицах города Пхёнган развевались корейские и советские флаги, лица всех проходящих людей сияли счастьем. На улицах в глаза бросались митингующие с плакатами «Да здравствуют наши благодетели – Советская армия!» и «Слава великой Красной армии!» Каннан там впервые в жизни увидела русских солдат. Длинноносые, высокие, белолицые, а кто-то вовсе с рыжими волосами, будто не из этого мира. «Может, Красная армия, потому что у некоторых волосы красные?» – подумала Каннан.

Поезда использовались для перевозки амуниции Красной армии и пассажиров почти не возили. Задержавшись на несколько дней, путники еле сели на поезд, но из-за того, что он полностью был заполнен людьми, им пришлось забраться на крышу. Поездка вышла неспокойной, как на лошади без седла, но несмотря на это, проехали город Чхорвон и добрались до Ёнчхона без особых проблем. Так как он находился близко к границе, дальше поезд идти не мог. Вновь взвалив на себя тяжелый груз, странники пешком отправились на юг по рельсам. Видимо, люди, втайне пересекавшие границу, выбирали горную дорогу, наняв проводника, но Каннан и ее спутники не могли себе позволить это по деньгам, так что им не оставалось ничего, кроме как идти вдоль железнодорожных путей. Два раза им на пути повстречались компании молодых людей налегке. Каннан с мужем и ныряльщицами спрашивали у них дорогу, но те без ответа семенили вперед, обгоняя, а потом куда-то сворачивали и скрывались из виду, возможно, боялись, что за ними последуют. Будучи уверенным, что их прогнали за шпионаж, муж Каннан сокрушался, что же будет твориться на Юге, если эти подонки будут постоянно переходить туда.

Через два дня спутники дошли до границы: в конце путей стоял блокпост. Когда они в страхе подошли к мосту, русские солдаты с автоматами на плечах преградили им путь, по-корейски вскрикнув: «Не пройдете!» У Каннан сердце ушло в пятки. Мужа увели внутрь блокпоста, для «досмотра» у женщин разворошили содержимое чемоданов, но обнаружили лишь пожитки бедных ныряльщиц с Чечжудо: круглые котелки для сбора морепродуктов, помятый алюминиевый котел, посуда, грязное стеганое одеяло, изношенная одежда и прочий скарб. К счастью, мужа Каннан отпустили спустя полчаса допросов.

Ступив на прочный бетонный мост, как на тонкий лед, они дрожа перешли на другую сторону – на этот раз путь преградили другие носатые солдаты. Американцы. Опять вывернули чемоданы, опять увели мужа Каннан на допрос. Досмотр закончился благополучно, все с облегчением выдохнули, как вдруг один солдат направил на них распылитель ДДТ. Женщины не видели раньше такого устройства и ужасно испугались, подумав, что это оружие. Они подверглись большому унижению: когда солдат со злой ухмылкой на лице стал распылять на них порошок с резким запахом, бесцеремонно приподнимая кофточки и юбки концом пульверизатора, женщины завизжали. При виде людей, покрытых с головы до ног белым порошком, будто обсыпанных мукой, другие солдаты тоже загоготали. «Обряд» прохождения тридцать восьмой параллели завершился наставлением корейца-переводчика: «Вы должны быть благодарны им, они ведь дезинфицировали вас, беспокоясь, как бы вы не зацепили вредных бактерий на Севере. Но еще больше они беспокоятся о том, что к вам могла прилипнуть та идеология. Хоть я и не знаю, что вы там видели и слышали, а все-таки та идеология на Юге считается очень вредным микробом, я это имею в виду. Запомните хорошенько».

Муж Каннан все не мог забыть этот позор и часто потом рассказывал другим людям, что к ним относились как к варварам, что это была не дезинфекция, а ничто иное, как национальное унижение.

После «крещения» ДДТ, совершенного американским солдатом, путники перешли на Юг, однако у них не было ощущения, что они вернулись на родину. Высокие, как звери, американские военные толпами ходили по улицам; страшно мчались, поднимая клубы пыли, машины американской армии. Каннан испытывала тревогу, будто она по ошибке проникла в чужую страну. Очевидно, уставшие и грязные от пота и пыли, они выглядели как кучка бездомных, еще наверняка смотрелась забавно и сама по себе компания из мужчины и девяти женщин, отчего американские солдаты, хихикая, тыкали в них пальцем. Один бросил в путников горсть крошек печенья, но те, просто опустив голову и не поднимая глаз, направились к вокзалу.

Ранним вечером они приехали на вокзал в Сеуле. Весь вокзал внутри и снаружи кишел людьми. Говорят, в Сеул ехать, чтобы на людей посмотреть, но путники столько людей видели впервые. Каннан чувствовала себя деревенской курицей, которую принесли и оставили посреди двора городской администрации. Люди теснились в зале ожидания и на платформе. В одном углу кто-то выступал с речами о положении страны, время от времени раздавались громкие аплодисменты. Муж Каннан выглядел взволнованным. Пробравшись сквозь толпу поближе к оратору, он внимательно вслушивался в его слова и расспрашивал людей о происходящем в стране.

Утомленные поездкой путники сняли на ночь комнату в маленькой гостинице недалеко от вокзала и уснули мертвым сном. На следующий день они снова сели на поезд и поехали на родной остров. Пассажиры ехали в поезде битком, как ростки сои в горшке, и горячо обсуждали образование государства и ситуацию в ней. Муж присоединился к разговорам, и сама Каннан слушала, навострив уши. На эмоциях все повышали голос:

– Прогнали чертовых японцев, а американцы и русские почему все еще здесь?

– Почему политиканы о создании страны спрашивают не свой народ, а каких-то там иностранцев?

– Не верь американцам, не давай русским себя обманывать, японцы вернутся.

Спустя полтора месяца страданий после освобождения страны мужчина и ныряльщицы вернулись в родные края. Вновь встретились с близкими, которые думали, что они расстались на всю жизнь, и счастью их не было предела. Каннан прижала к груди сильно выросшего сына и не смогла сдержать слез радости. Свекровь сказала, что это важнейшее событие в жизни, положила на циновку тарелку с сируттоком[5] и, созвав соседей, пустилась в пляс. Еще и дядя мужа вышел из тюрьмы. Вне всяких сомнений, освобождение – это благодать. Отобранный ячмень, которым долгое время до краев был завален весь двор дома собраний, теперь вернули обратно жителям деревни, и в каждом доме еда была в достатке.

Корейцы продолжали приезжать из шахт и с поля боя даже после прибытия на остров ныряльщиц и мужа Каннан. Вместе с живыми в виде праха возвращались и мертвые. Бесчисленны были умершие без трупа и без праха. За три месяца до освобождения в результате обстрела американским бомбардировщиком был потоплен паром, который направлялся в Мокпхо, и триста человек разом оказались погребены на морской глубине – и это лишь один из особо трагичных случаев смерти людей. Поэтому с самого начала Америка-«освободительница» у островитян стала плотно ассоциироваться с массовой гибелью, что предвещало еще больше смертей, которые через три года залили остров кровью.

Молодые люди стекались из-за границы на остров вплоть до конца года. Население острова вдруг возросло, и молодые люди почти не спали из-за грез о новом государстве. В деревне Умукке молодежи стало в два раза больше, и воссозданное молодежное общество, в руководство которого входил муж Каннан, стало работать гораздо активнее.

Однако ситуация в стране развивалась странным образом, будто стрелки часов пошли вспять. С постепенным закреплением тридцать восьмой параллели прояпонские группировки, скрывавшиеся под страхом возмездия, живо ответили на призыв американской военной администрации и переметнулись на сторону американцев. Бывшие полицейские нагло ходили все в той же форме, лишь надпись на нарукавной повязке сменилась на «американскую полицию». Ту же отвратительную одежду по-прежнему носили и госслужащие, избивавшие людей за недостачу продовольствия и вещей. Более того, все были уверены, что экспроприация закончилась с освобождением, но на следующий год ее восстановили. Из-за преграды в виде границы не завозились удобрения, и толком полевые работы не велись. Народ был крайне возмущен экспроприацией в освобожденной стране, в которой при этом случился неурожай ячменя и увеличилось население – а есть ведь хотели все. Повсюду звучали возгласы за настоящее освобождение, за полную независимость.

В каждой деревне были расклеены листовки с надписью «Против экспроприации ячменя!», не раз приходивших за зерном госслужащих избивали. Один такой случай был и в деревне Каннан, двух юношей забрали в полицейский участок, арестовали и избили. Есть поверье, что в неурожайный год приходит и эпидемия, примерно тогда разбушевалась холера и унесла за собой более трехсот жизней. Все проклинали жизнь, нервы были на пределе.

Когда всеобщее напряжение уже витало в воздухе, в уездном городе на праздничном мероприятии в честь Первомартовского движения[6] двухтысячная толпа с флагами страны и уезда стала скандировать лозунги за полную независимость. Кричали, что японская колониальная оккупация лишь просто сменилась на оккупацию другой страной и теперь необходимо настоящее освобождение. С воодушевлением заявляли, что, разбившись, фарфор разлетается на осколки, но если исчезнет граница, то страна станет единой. Однако в ответ безжалостно была открыта стрельба. От пуль американцев на месте умерли шесть человек.

Гнев островитян окончательно вырвался наружу, и на всем острове вспыхнула забастовка. Закрылись рынки, школы, фирмы и администрации.

С материка на американских судах пришло подкрепление – члены Северо-западного молодежного общества[7]. По острову прошелся страшный вихрь арестов, людей задерживали друг за другом. Арестованных без разбору избивали дубинками до самой плоти. Особо известно своими жестокими пытками было молодежное общество. Среди его членов было много тех, кто пришел после изгнания с Севера из-за службы на японцев. Некоторые, чтобы избежать ареста, уходили в горы, другие покидали остров на рыболовецких лодках. С того времени совсем перестал заходить младший брат Каннан, ранее заглядывавший к ней два раза в месяц после работы на пароме. В конце концов, и в дом Каннан пришло несчастье. Схватили дядю мужа, а через некоторое время поймали и самого мужа, прятавшегося в комнате глухой старушки, которая жила одна по соседству.

Беспокоясь о заключенном муже, Каннан каждый день на рассвете спешила в уездный город. Встречи с арестантами были под полным запретом. Более двухсот человек было в каждой камере. За оградой полицейского участка рядом с тюрьмой постоянно топтались семьи заключенных. Каннан стояла с ними, и всякий раз, когда, вселяя ужас, раздавался крик человека под пытками, ее бросало в дрожь, и ноги подкашивались, будто хлыст опускался на ее спину. Однажды она потеряла сознание, услышав дикий вопль и почувствовав запах горелой плоти, словно человека готовили заживо.

Жестокие допросы наконец закончились, лишь когда при пытках погибли три человека. Зачинщиков мятежа отправили в тюрьму Мокпхо, остальных освободили. Среди двадцати человек, приговоренных к каторге, оказался и дядя мужа.

Мужа Каннан выпустили спустя три месяца, в заключении он сильно подорвал здоровье. Из-за вывихнутых суставов он не мог нормально ходить. Вскоре он слег совсем. Часто кашляя, он стал отхаркивать мокроту с кровью. Говорили, что туберкулез – болезнь обычная для тех, кто подвергся тяжелым пыткам. Каннан кормила больного мужа рисовой патокой то с куриным мясом, то с чесноком, пищей лечебной для туберкулезников, и старательно ухаживала за ним. Здоровье мужа пошатнулось, но дух его не был сломлен. Он заявил, что обязательно победит болезнь хотя бы для того, чтобы отомстить. Когда деревенская молодежь приходила навестить больного и тяжко вздыхала от тоски на душе, муж строго упрекал их:

– Ну что за вздохи! Я еще не труп. Я точно поднимусь снова. Ребята, вам ведь явно страшно смотреть на мое разбитое тело. Наверняка вся ваша храбрость мигом пройдет, когда задумаетесь, что вас тоже могут поймать и так истязать. Это именно то, чего добиваются наши враги.

Игра в прятки между американской полицией и молодыми островитянами все еще продолжалась, хотя уже наступила осень. В деревню Каннан тоже почти каждый день приходили полицейские – члены молодежного общества, теперь вступившие в ряды американской полиции и переодетые в ее форму. Опасаясь их, местные молодые люди еще в сумерках скрывались в направлении горы Халласан, прихватив с собой немного еды. В горах они собирали съедобные стебли пуэрарии и древесину, общались с руководителями молодежной организации и только к вечеру возвращались обратно, весь день проведя в горах. Не описать страдания, которые за это время пришлось претерпеть оставшимся в деревне женщинам из-за полиции. Полицейские из Северо-западного молодежного общества, говоря на грубом северокорейском диалекте, направляли на женщин дула и внушали страх еще больше, чем японцы. То сына приведи, то мужа, то денег на нужды полиции дай, то принеси водки или рис, морского ушка или курятины. Они убивали куриц, якобы тренируясь стрелять. Более того, они стреляли как попало. Был случай, когда ныряльщицы дружно шли в деревню после работы, а полицейские подумали, что на них наступают и в замешательстве открыли стрельбу, в итоге одна женщина была ранена. Состояние мужа Каннан становилось все тяжелее, он кашлял кровью так, что даже полицейские отворачивались.

Подобные вопиющие условия жизни были почти такими же в других деревнях. Прошло целых два месяца, у женщин уже не было сил терпеть этот гнет. Молодые люди, которые были вынуждены уйти в горы, оставив работу в поле и рыболовство, собирались посреди хребтов и раз за разом стали обсуждать, что больше не могут мириться с таким положением. Их возглавили руководители молодежной организации. Они утверждали, что надо прогнать захватчиков-полицейских и защитить деревню, а затем прогнать оккупантов и создать единое правительство. С их же слов беглецы узнали, что на носу были майские выборы, которые, по словам руководителей, приведут страну к краху и что Север и Юг готовились образовать свои, отдельные правительства.

Вслед за распространением по всему острову призывов о том, что лучше жить стоя, чем умереть сидя, возник охранный отряд. В бамбуковых рощах его бойцы срезали себе копья, а из земли достали проржавевшее оружие, зарытое японцами. В безвыходном тупике наконец зажегся огонь борьбы. Мышь, загнанная в угол, набросилась на кошку. Также это была борьба против выборов в каждой из двух стран на полуострове.

По всему острову звучали пламенные возгласы, в двух избирательных участках из трех объявили бойкот выборам.

Наконец на остров мобилизовали армию, ситуация резко склонилась к катастрофе. Теперь молодежь острова стала объектом не просто гнета, а уничтожения. Армия была беспощадна. Повстанцами, которые подлежат убийству, для них считались все, кто старше четырнадцати, даже неграмотные юноши, которые только и могли, что чинить рыболовные сети или считать борозды между грядками.

Когда горело более двухсот деревень на склонах гор, гору Халласан заволокло кровавыми облаками. Не счесть всех погибших молодых людей. Враги возомнили себя имеющими право вершить жестокую казнь: на требование привести мужа гибла его жена, на требование привести сына гибли его родители. В доме, где жил парень, семья была в безопасности, лишь когда он был схвачен и убит. Тех, кто скрывался между деревнями и хребтами, боясь уходить в горы и оставаться в деревне, рассматривали как ушедших в горы. На острове можно спрятаться только в горах. Человека, которого видели вчера, на следующий день уже не было; человека, которого видели утром, вечером уже не было. Повсюду были разбросаны груды трупов, кровь стекала ручьями.

Так же из тела мужа Каннан, лежавшего в постели, продолжала выходить кровь, сгустками вылетать с кашлем. Каждый раз, когда он узнавал о массовой гибели людей, о том, как молодые люди в горах борются до последнего человека, до последней капли крови, слезы лились из его глаз от желания умереть на поле боя, а не напрасно проливать кровь лежа в комнате. По жилам его едва текла кровь, когда в дом ворвались два мужчины в черном. Муж Каннан сказал им подождать снаружи, пока он переоденется, а сам перерезал вену на запястье заранее приготовленной бритвой – и вылилась последняя кровь.

После того, как мужчины ушли, свирепо прорычав, как звери, которые упустили добычу, Каннан со свекровью привели в порядок труп мужа. От испуга Каннан не могла плакать. Она завернула в свою хлопчатую юбку иссохшее тело, точно сухую ветку, отнесла его на ближайшее поле и захоронила там на время. Она не могла громко плакать и лишь глотала горькие слезы.

Однако посланники из ада пришли вновь. Утром, когда сыпался колючий снег, со скрипом кирзовых сапог вдруг резко отворилась дверь. Холодный ветер тут же влетел в комнату. Указали на Каннан и сказали ей выйти. Прижимая к себе маленького сына, та затряслась. Свекровь заслонила их и в исступлении замахала руками: «Моя невестка ничего плохого не делала! Вы ошиблись, не к тому человеку пришли. Если она и виновата, то только в том, что вышла замуж не за того… Господи, да ведь он умер уже, так в чем вы ее обвиняете? Если уж хотите увести ее, то уводите меня! Мое преступление страшнее, ведь я родила такого ребенка! Возьмите меня, умоляю».

Но в списке душ царства мертвых уже числилась Каннан. Невозможно было представить, что до сих пор имели силу записи, сделанные японскими полицейскими. Лет семь-восемь назад Каннан встала против служащих артели и за это ее арестовали на двадцать дней. Протокол об этом сохранился, и женщину вместе с ее мужем отнесли к «неблагонадежным». В этом заключалось ее преступление. Клейменный «неблагонадежным» при японцах по-прежнему оставался им же после освобождения страны. Одному дьяволу известно, как такое могло произойти. Каннан била себя в грудь и рыдала, не понимая, почему за сопротивление японцам она получает наказание, а не похвалу. Но полицейские и бровью не повели, лишь холодно усмехнулись: «Когда появилась граница, ты случайно оказалась на Севере и оставалась там около двадцати дней. Если бы ты не перешла на сторону плохой идеологии, ты бы не задерживалась там надолго». Каннан вспомнила слова корейского переводчика на границе. Ей больше нечего было сказать. Какой смысл на коленях просить о пощаде в мире, вывернутом наизнанку? Каннан в последний раз крепко обняла дрожащего от страха сына. Ее дорогой единственный ребенок, которого она, покидая, оставляет в этом мире… На глазах женщины выступили горячие слезы. «Твоя мать больше не может жить в этом мире, поэтому она уходит в другой мир. Малыш, обязательно вырасти здоровым и взгляни на новый мир», – сказала Каннан, передала дитя свекрови и спокойно встала.

В тот день ближе к вечеру на песчаном морском берегу, покрытом снегом, разом от ружейных выстрелов пали восемь жителей деревни Умукке, включая Каннан.

Жаждущие души

Я старый шаман, месяц назад я отпраздновал шестидесятилетие. Подготовкой к празднеству занимались молодые шаманы, которые учились у меня, но неожиданно принял участие и профессор Мун, объяснив это тем, что он мой ученик вне всяких сомнений, и поднимал настроение всем присутствующим. Профессор Мун изучил истории, о которых я повествую во время обрядов, и выпустил несколько статей о них. «Этот господин не просто умен. Думаю, он знает столько историй, что их хватило бы для издания трех книг», – сильно возвысил он меня, а я, по своему обыкновению, отшутился: «Этот человек более трех лет ходит за мной по пятам, а все еще не стал шаманом. Видимо, он очень глупый». Все дружно расхохотались. Приятный был день.

Как бы то ни было, я стал шестидесятилетним стариком, молодость которого прошла. Наступил возраст, когда прошедшие дни теперь далеко позади, а грядущих дней остается немного. На счетах моей жизни большая часть костяшек сдвинута влево, а справа их почти не осталось. Сорок лет прошло с тех пор, как я встал на путь шамана, за что меня обзывали ничтожеством. Тогда мне было девятнадцать лет, а нынче кровь остыла, розовые щеки потемнели и впали, жесткие, как шерсть свиньи, волосы редеют и секутся, точно солома, сгнившая под дождем и ветром. Нет у меня больше той энергии, что позволяла мне без запинки рассказывать длинные истории три дня и три ночи. Раньше глаза искрились, ноги не касались пола, так взмывал я, кружась в танце, а теперь так двигаться не могу. Из-за того, что в молодости меня арестовали и сильно избили, чувствую теперь страшную боль в пояснице, когда встаю.

Но не только ухудшение моей памяти служит причиной тому, что порой я пропускаю некоторые части трехдневных историй, каждая деталь которых хранилась в моем сознании. В эпоху прогресса почти не осталось людей, которые просят о проведении настолько долгих обрядов. Такой человек, как я, зарабатывающий на жизнь презренным трудом, вынужден подчиниться течению времени, но печально все-таки, что исчезает даже обряд поклонения духам-покровителям деревни, что уж говорить о других ритуалах. Это значит, что деревенская община рушится. В небе над островом каждые десять минут с шумом пролетают самолеты, похожие на ядерные ракеты, а по асфальтовым дорогам острова один за другим разъезжают роскошные автомобили с туристами. Где же тихий уголок, в котором могли бы расположиться духи? Прижившиеся корни безжалостно вырываются – то же происходит и с местными духами, и с местными людьми… Духи обитали в безмолвной тени далеко от деревень, считая нечистыми даже лай собаки и кукареканье петуха, и где же теперь они витают?

Местные жители подобны веернику в поле, чья непоколебимая воля к жизни делала его листья острыми лезвиями, рассекающими порывы северо-западного ветра, но который был вырван с корнями ковшом экскаватора, прокладывающего путь туристам – так земли острова постепенно поглощаются прожорливыми богачами с материка. Жестокость, сравнимая с разделыванием туши вола, которому отрезали четыре ноги и двенадцать костей, прежде забив его топором. И вновь остров, по которому скитаются бесчисленные неупокоенные души жертв восстания, стал местом бойни. Я много где бывал для проведения обрядов и знаю, что половина местных уехала, а вместо них расположились приезжие.

Сведения о духах в длинных историях остались лишь в этнических сборниках, составленных профессором Муном, а сами они навеки покинули нас. Нынче шаманы проводят только маленькие обряды вроде утешения злого духа, кормления духа и возвращения души в тело, когда человек теряет сознание. Не только этнографы, но и психиатры порой приходят поглазеть на мои обряды. Они хотят посмотреть, как мы, шаманы, лечим умалишенных. К шаманам обычно обращаются в последнюю очередь, когда лекарства не помогают и медицина оказывается бессильна. Чаще всего мы проводим обряды утешения душ тех, кто погиб во время восстания. Так как я очень хорошо провожу их, меня звали в несколько деревень – должно быть, в одиночку я обошел пятьсот домов. После слушания по делу восстания в Кванчжу, на котором реабилитировали и жертв восстания на Чечжудо, спрос на проведение обряда утешения души резко возрос, и то, что я несколько лет зарабатывал на жизнь только им, ничуть не преувеличение. Шаман – своего рода актер, поэтому для хорошего обряда ему надо уметь заставить людей и плакать, и смеяться. Чтобы плакали другие, должен плакать сам шаман, я же во время обряда утешения души лью слезы без удержу, и мой платок всегда промокает насквозь. Ведь и я жертва восстания.

Теперь попробую рассказать о том, как я стал проводить обряд утешения душ жертв восстания. Быть может, мне скажут, что я ничего не смыслю в шаманстве и преувеличиваю, однако даже немые знают о ходе времени. Я тоже в детстве обучался письму, а затем три года ходил в школу, так что и писать умею, и хорошо соображаю, как устроен мир.

Моя мама была шаманкой, поэтому в детстве меня обзывали ничтожеством и отпрыском или отродьем шаманки. За это я ненавидел свою маму и чуть что перечил ей, часто вызывая у нее слезы. Я не ел тток и фрукты, которые она приносила после обрядов. Не раз она вступала в драку с детьми, дразнившими меня. Более того, однажды меня избили одноклассники, «чтобы выбить суеверие», так что мое детство было совсем печальным и серым.

Когда я учился в третьем классе начальной школы и мне было тринадцать, Корею освободили, и вместе с приятным волнением я чувствовал, словно передо мной раскрывается светлое будущее. Прежде всего я должен был избавиться от шаманского мира матери, поэтому я оставил ее и младшую сестру в родном селении в предгорье горы Халласан и уехал в уездный город работать помощником водителя. Так как в то время на острове было всего чуть больше десяти грузовиков «Ниссан», брошенных японцами, водителей считали добившимися успеха. Тогда в газете даже публиковали список имен тех, кто сдал экзамен на права. Когда, поднимая пыль, по проселочной дороге проезжал грузовик, детвора с радостным визгом бежала за машиной и цеплялась за бампер, так сильно любила вдыхать бензинные выхлопы, вылетавшие из трубы с черным дымом. Однако работать помощником водителя было очень тяжело. Я вечно ходил голодный, потому что маленькой зарплаты не то что на овощи, даже на рис не хватало, места для ночлега не было, так что я часто спал, скрючившись на водительском сиденье. Хотя почти год я не снимал с себя замасленную одежду и жил в машине, возможность когда-либо сесть за руль была призрачной.

Но изменилась ситуация в стране, и наступило беспокойное время, когда машин, грозно мчавшихся по автостраде, вдруг стало больше. Автопарк, в котором я работал, находился недалеко от павильона Квандокчон, на площади перед ним молодые люди и подростки то и дело устраивали шумные демонстрации. Постоянно звучали выкрики против американской армии и протектората, о том, что западным печеньем травят народ, и наконец в день памяти Первомартовского движения во дворе павильона и на стадионе Северной школы на большой митинг собралась десятитысячная толпа. «Освобождение произошло, но совсем не так, как предполагалось, да еще и появилось препятствие – тридцать восьмая параллель. Освобождение произошло, а народ как пресмыкался перед японцами, так и пресмыкается перед американцами. Освобождение произошло, но не настоящее, а потому надо начать новую борьбу за независимость», – кричали ораторы, и в ответ им громко гудела толпа, что дрожала земля. Но внезапно средь бела дня застрекотала автоматная очередь, и шесть человек пали. В тот день я тоже был в толпе, но никак не мог понять, за что стреляли. Только лошади, на которых верхом сидели полицейские, заметались, испугавшись крика людей, а больше никаких беспорядков не было, и вдруг, как гром среди ясного неба, раздался треск пуль. Кто бы мог знать, что эта стрельба была предвестником катастрофы в следующем году. После этого события везде, начиная от ведомств, школ и фирм по всему острову и заканчивая даже полицейскими участками, была устроена забастовка. Губернатор тоже покинул пост и примкнул к бастующим. Однако американцы наказали не виновных в стрельбе, а лишь мятежников. С полуострова прибыли полицейский отряд и северо-западный корпус молодежного общества, и по всему острову прошла грозная череда арестов. Множество молодых людей было задержано и подвергнуто ужасным пыткам. Невзирая на мольбы о пощаде, их избивали, как ячмень мелют цепом, немало умерло от пыток. Девушек насиловали, из-за убежавшего сына старых родителей били. Автопарк тоже участвовал в забастовке, опухшие от ударов водители пили свою мочу, якобы помогающую от отеков.

Весь остров замер в страхе. Тогда я был юным и не особо понимал, как сильно изменилась обстановка в стране, но и загнанная в угол мышь может укусить нос кошки, высокоморальный человек тем более не сможет просто сидеть сложа руки и ждать смерти. Такие люди все равно будут бороться, даже если знают, что победа будет не за ними. Пока не была установлена власть, надлежало создать правительство одно, единое, а не отдельные на Севере и Юге, это был прямой гражданский долг. Из-за постоянных побоев и отсутствия мест, где можно было бы спрятаться, на следующий год молодые островитяне встали на путь вооруженного сопротивления, и дороги назад не было. Слышал, что из оружия у них было лишь около десятка ржавых японских винтовок, выкопанных из земли, так что с самого начала это была борьба в ожидании поражения. Должно быть, их положение было хуже некуда, раз они пошли на такой отчаянный шаг. Не понять их безысходного состояния тем, кто не видел все это собственными глазами.

Однако на ничтожный, отчаянный митинг власти отреагировали хладнокровно. Молодежь, противников отдельного правительства, оклеймили сборищем изменников, и все они должны были быть убиты без всякого снисхождения. Видя, как бойцы молодежного общества насильно заставляли людей втридорога покупать государственный флаг и портрет Ли Сынмана[8], а людей без денег называли коммунистами и хлестали кнутами, я живо осознал, что мир изменился. В небе летали американские истребители, в море ходили американские военные корабли, а на земле облаченный в военную форму карательный отряд окружал гору Халласан, словно охотясь за зайцем. Ох, можно ли словами описать тот ужас, что унес несколько десятков тысяч жизней? Будто атомная бомба была сброшена на людей с ржавыми винтовками в руках, да разве можно вести войну так бесчеловечно, так подло?! За исключением уездного города и прибрежных деревень вдоль автострады, до которых военным легко было добраться, все поселения в предгорье считались деревнями повстанцев, и молодых людей в них теперь не арестовывали, а убивали.

В то время я достиг опасного возраста – шестнадцати лет, – но, к счастью, я был в городе, поэтому ко мне вопросов не было. Я беспокоился за мать и младшую сестру, оставшихся в родной деревне. Дороги перекрыли из-за военного положения. Я по-прежнему работал помощником водителя, питаясь запахом бензина, и время от времени садился за руль, но вдруг меня забрали водителем в карательный отряд, причем именно в прославившийся своими зверствами северо-западный корпус молодежного общества. Моей работой было возить на пикапе его карателей в предгорные деревни на «охоту за красными». На горной дороге лежали острые камни и зияли ямы, не проходило и месяца, как шины изнашивались. Так как дорога была ухабистая, грузовик постоянно трясло, но я всякий раз получал кулаком по голове будто бы за то, что плохо вожу.

Жители предгорных деревень убегали в горы, как испуганные косули, стоило им только услышать звук едущего грузовика. Кого-то заставали за работой в поле, кого-то – за молотьбой чумизы и ячменя, а кого-то – за едой. Люди бросали всё, будь то плуг, цеп или ложка, и пускались наутек, а в спину им стреляли очередями. Мальчик, который пас вола, погиб, убегая вместе с ним. Женщина упала ничком с узелком за спиной. Каратели заталкивали в грузовик «пленных» мужчин, которые не успели спастись, будто собирали с поля последние колосья, и ни дня в здании штаба молодежного общества, на месте которого теперь сделали круговой перекресток, не прекращались крики этих «пленных». Иногда на улице чувствовался запах горящей плоти. Я всегда ждал в грузовике, меня бросало в дрожь и рвало от этого запаха, слезы текли сами собой. Это тоже была невыносимая пытка. Пусть даже получив приказ отправиться на остров и убить половину его населения, как человек может быть таким жестоким? От безграмотности ли? Большинство из них не знали иероглифов и фамилию Ли записывали совсем простым иероглифом из двух черт, а если арестованный писал показания, добавляя иероглифы, то его били с криками писать понятно. Еще и телефонограммы они не умели толком записывать, поэтому звали меня. Человек с доброй натурой никогда не покинет своей родины, поэтому и я остался на острове, проживая ужасы того времени вместе со своей страной. Спустя два года, в Корейскую войну меня призвали в качестве военного водителя участвовать в контрнаступлении на Север. В моей роте было много выходцев из северо-западного корпуса. Завидев северян, которые не успели уйти от призыва и шатались группами, они без колебаний наносили им удары прикладами. На мой вопрос, почему они так поступают, мне ответили, что вымещают весь гнев, который у них накопился из-за гонений на Севере. Конечно, я не гребу под одну гребенку всех из северо-западного корпуса. И среди них были добрые души, которые, испытывая муки совести, со слезами на глазах раскаивались, что казнили бедных и невинных островитян, снимали форму и покидали остров.

Однажды случилось то, чего я так боялся. Я был бы рад, если б отправился на родину по другому поводу, да и прошло полгода, как о моей матери не было ни слуху ни духу. Однако мне предстояло поехать в родную деревню именно «на охоту за красными» за рулем грузовика. Да ведь от тамошних простодушных жителей только землей пахнет, какой там коммунизм… Что они подумают, увидев меня? Перед моими глазами все время стояли лица стариков из деревни. Руки на руле страшно дрожали, и грузовик швыряло из стороны в сторону на каменистой дороге.

– Эй, ублюдок, ты ровно вести можешь? – сидящий рядом командир взвода бил меня кулаком по голове, и в конце концов я расплакался:

– Пожалуйста, поймите! Это моя родная деревня, там родные мне люди, как я могу туда ехать? Прошу, пожалейте, только в этот раз!

– Что ты несешь? То есть ты один из них? Хорошо, тогда получишь пулю. Останови грузовик!

Командир вытащил меня из грузовика и приставил к моему лицу пистолет. В страхе казалось, будто из круглого дула прямо перед глазами сейчас выскочит не пуля, а ядовитая змея.

– Ох, виноват! Простите, живо отвезу вас туда!

Командир, ухмыляясь, убрал пистолет, и я снова сел за руль. Эх, ничего не поделать. Невольно из глаз потекли слезы. От внезапного желания умереть защемило в груди. Умереть так умереть, а этих подонков в деревню не повезу! Да, умру я, умрут и они! Иного выхода нет. Всхлипывая, я стал крутить руль в разные стороны. Когда грузовик резко подпрыгнул, словно вот-вот перевернется, каратели не на шутку перепугались и завопили. В этой игре не на жизнь, а на смерть я победил. Меня могли прикончить на месте, но все-таки я избежал гибели. Видимо, они не могли так легко расправиться с водителем, замену которому непросто найти. Вместо этого меня страшно исхлестали сухим коровьим хвостом, после чего по всему телу проступили темные синяки, будто несколько десятков змей обвили меня своими кольцами.

Однако спустя два месяца, в середине декабря, мою деревню охватил большой пожар и превратил ее в гору пепла. В тот день было более тридцати трупов, и моя мать оказалась одним из них. Ох, не забыть тот декабрь, когда несколько сотен предгорных поселений были сожжены дотла, когда гремели выстрелы, провозвестники гибели людей! Не забыть и жуткое ночное небо в облаках, багровых от поднимавшихся ввысь языков пламени, и кровавую зарю, которую было видно посреди ночи даже из города. Много было погибших в огне, а сколько людей из тех, кто ринулся к берегу, поубивали как родственников или сообщников беглецов! Как косят ячмень, так и смерть подкосила крестьян на всем острове. А я развозил этих посланников из ада и был свидетелем одной смерти за другой. Я не проронил ни слезинки, как будто не мог больше плакать. Куда ни глянь – везде трупы. Жизнь, смерть – все случайность. Смерть матери я с хладнокровием принял лишь как одну из этого множества смертей.

Среди эвакуированных на склад винного завода мне удалось найти младшую сестру, с наполовину обожженными волосами и наполовину выжившую из ума. Она сказала, что мать забежала в горящий дом, вынесла клинки и прочие вещи для проведения обрядов, но скончалась от пули. Следующей весной, когда весь этот хаос прекратился и было разрешено ездить по дорогам, я с младшей сестрой вернулся в родную деревню, где только зола вздымалась. Тело матери гнило под одеялом с обгоревшим краем, которым его укрыла младшая сестра. Я снял обуглившуюся дверь и уложил на нее труп. Там, где прошла пуля и теперь чернело пятно запекшейся крови, белая кофточка прилипла к груди матери, и ее пришлось разрезать серпом. Я временно захоронил ее в поле вместе с шаманскими вещами. Младшая сестра горько плакала, но из моих глаз слезы не текли. И все же я не один такой, кто не плачет при захоронении своих близких. Плачут, когда есть лишь печаль, а от страха слез не бывает. Эх, бедная душа моей матери, которой было суждено уйти, так и не услышав плача семьи. Некоторые трупы валялись на дорогах по три-четыре месяца и стали кормом для ворон, другие трупы, сваленные по несколько десятков в одну яму, совсем разложились в единую массу. Родственники этих людей были бесконечно благодарны тому, что им разрешили перезахоронить покойников. От такого сердце замирает в страхе, как же могут выступать слезы? Те уроды еще и придирались, будто бы те, кто оплакивал погибших, испытывали к самим карателям ненависть.

На следующий год меня призвали на войну, несколько раз я чуть не погиб в аварии и спустя два года демобилизовался. Тогда мне было девятнадцать. На родине я долгое время жил без смысла жизни. Я успокаивал себя тем, что выжил, но меня все равно донимали мысли о смерти. Я не умер, даже проглотив двадцать таблеток снотворного. В помутненном от бессилия сознании, когда я не мог пошевелить и пальцем, я лежал в комнате и тощал. Кажется, за четыре года от шестнадцати до девятнадцати лет, в возрасте, когда человек должен быть полон бодрости и сил, я повидал слишком много смертей. Смерть всегда сопровождала меня. Жизнь я никогда не ощущал в полной мере, и тело свое никогда не мог полностью отделить от бесчисленных трупов. Когда я вернулся в деревню к выжившим, у меня возникло ощущение, словно я оказался в нереальном мире. Мертвые были ко мне ближе, чем живые. Как я ни пытался избавиться от них, они всё липли ко мне. В итоге я не смог вырваться. Почти месяц я лежал на полу комнаты с раскалывающейся от боли головой, мне часто снилась мать с шаманскими клинками в руках. Я явно заболел шаманской болезнью. Наконец я осознал, что моя судьба – и дальше жить вместе с мертвыми, и я встал на путь шамана, который так ненавидел.

Я выкопал из могилы матери шаманские клинки и обрядовые предметы и провел обряд утешения неупокоенного духа. Это был первый обряд для меня и для жертв, погибших в восстании.

* * *

– О-о, дух моей несчастной матери-шаманки, мать моя, что погибла от безжалостной пули, прими этот стол с яствами и спустись ко мне. Дух шаманки, с чьей окровавленной груди не снять одежды, следуй за облаками и ветром. О, прими этот стол и спустись…

* * *

Только тогда из моих глаз рекой хлынули слезы, хотя я думал, что никогда уже не заплачу. Люди, которые пришли на обряд, со скорбью на лицах подбадривали меня: «Давай, давай, плачь, наплачься вдоволь! Только слезами можно смыть печаль и излечить себя». Тогда я вспомнил запах пота матери, когда в моем детстве она заключала меня в свои объятия, и материнский плач из-за того, что я плюнул в оставшуюся после обряда еду и выбросил ее. Вспомнил также тошнотворный запах от разлагавшегося трупа матери. Так история о жутком дне, когда мою мать застрелили, вышла из моих уст сама собой. Деревня была окружена, солдаты ходили с горящими метлами. Они подожгли все углы крыш домов, и с дуновением северного ветра деревня моментально вспыхнула. Выбегавшие из домов люди рыдали, рассыпаясь в мольбах и проклятиях, и падали перед свирепыми дулами. Те, кто оставался в горящем доме и выкидывал мебель наружу, тоже были убиты, а прятавшиеся под крыльцом сгорали заживо. Я катался по земле, сотрясаясь всем телом от стенаний, и люди плакали вместе со мной. Так из меня вырвались рыдания, которые долго хранились глубоко в моем сердце. Мое тело стало легким, как перышко, почти полдня я взлетал в воздух, танцуя без памяти, и наконец обессилел. Я проснулся на следующее утро после беспробудного сна и никак не мог вспомнить, что говорил во время обряда. Мне передали, что вокруг меня стоял оглушительный плач.

Мои опасения оправдались: через несколько дней меня вызвали в полицейский участок за то, что я якобы плохо высказывался о действиях карательного отряда и у обычно спокойных людей вызвал слезы. С чего вдруг им быть спокойными? Да они прогнили от ужаса и боли. Хоть и прошло три года после подавления восстания, от страха перед властями они ни разу не чувствовали покоя и не плакали, только во время моего обряда они дали волю своим чувствам. Меня избили со словами: «Пусть для вас это будет памятью о первом обряде, так что не жалейте. Надеемся на дальнейшее сотрудничество с вами». Я написал соглашение о признании вины и по требованию полицейских стал членом шаманского общества. В это общество насильно собрали несколько сотен шаманов, чтобы те в подробностях доносили на жителей домов, в которые заходили для проведения обрядов, и выявляли малейшие признаки мятежа. Полицейские выпытывали, не бежал ли кто в Японию, не жалуется ли кто на происходящее в стране. Даже был дан указ вешать государственный флаг над разноцветными шаманскими флажками. Это кощунство, все равно что посыпать рис пеплом. Государственный флаг всегда вешают рядом с портретом диктатора. Он представляет собой не народный флаг, а символ насильственной власти, внушающей страх народу. Обрядовый плач, выражающий глубокую скорбь, быстро затихал при виде этого флага. Местные духи и раньше были слабее правительства. Губернатор острова периода Чосон Ли Хёнсан разрушил несколько десятков алтарей и оставил лишь два, в которых обитали сильные духи. Другие же не смогли сопротивляться красным письменам приказа, и их алтари были уничтожены топорами. В таких условиях правильно проводить обряд утешения души было невозможно. Когда проводился обряд, об этом узнавал староста деревни, затем областной старшина, участковый и, в конце концов, областной полицейский, поэтому шаманы должны были всегда следить за своими словами, чтобы на них не донесли, да и хозяева, которые приглашали шамана, побаивались говорить начистоту о нелегкой жизни умершего. Для меня было настоящим мучением не рассказывать о судьбе неупокоенных душ без лжи и прикрас. Мне ничего не оставалось, кроме как с грустью лить слезы. Но и то были слезы беззвучные, причитать вслух запрещалось.

Северная деревня располагалась не на склонах гор, а на побережье, но почти шестьсот ее жителей в одночасье стали жертвами восстания. По слухам, в период правления президента Пак Чонхи[9] в этой деревне произошел неприятный случай из-за поминания мертвого. Труп молодого солдата вернули на родину, и деревенская молодежь решила провести «цветочный обряд» для одинокой души, встретившей смерть на чужбине. Вместо трупа на похоронные дроги они положили одежду покойника. «Ты не смог прожить отпущенное тебе время, прогуляйся напоследок и иди», – напевая, они обошли любимые места мертвого в деревне и за ее пределами и наконец зашли во двор школы. Так как перед бойней жителей деревни согнали на школьный стадион, кто-то предложил заодно выпить и за упокой погибших тогда предков. Пили рюмку за рюмкой, полились слезы. Вскоре по всему стадиону раздался надрывный плач. Несладко пришлось пяти арестованным людям. Говорят, хотели арестовать и больше, однако в деревне больше не осталось мужчин.

Но теперь с тех пор прошло много времени. Каким острым бы ни был меч грозной власти, со временем его рукоять непременно сгниет. Родственники жертв, которые были вынуждены постоянно подавлять свою печаль, стали осторожно открывать свои душевные раны после слушания по делу восстания в Кванчжу. В последние годы в разы стало больше просьб о проведении обряда утешения души. Хотя я все еще был осмотрителен, ведь никогда не знаешь, из какого облака ударит молния, смелости в речах и у меня прибавилось.

В эпоху прогресса все духи и бесы исчезают, одни лишь души жертв восстания еще долго не покинут нас. Из-за своей несправедливой гибели они все еще не могут спокойно уйти в иной мир и потому обитают рядом с нами… Они полагаются не только на своих родственников, чтобы утолить боль и высказать обиду, они с тоской приходят и к другим людям. Вырос младенец, который плакал, пытаясь дотянуться до груди умершей матери. Вырос ребенок, который единственный в деревне выжил при пожаре благодаря тому, что забрался на дерево. Такие люди стали проводить поминальные обряды для предков. У кого-то на столе почти все место занимала большая миска риса, так как в семье умерли все, от родного брата до двоюродного. В знак преподношения в рис втыкали ложки, будто свечи на торт для именинника. Какая-то девушка выжила одна в семье, а когда вышла замуж, привела духов предков в дом мужа и втайне продолжала проводить поминальные обряды. Некая женщина забрала к себе осиротевшее дитя и проводила обряд для его родителей. Но кто приютит и покормит духов, у которых в семье погибли все до единого, о которых некому позаботиться?

Когда везде гроза, где-то точно светит солнце: во время восстания уездный город особо не пострадал, но его жители все равно часто просили меня о проведении обряда утешения души. Редко человек, семью которого восстание обошло стороной, не становился одержимым неупокоенным духом.

Прошлой весной я излечил мальчика-старшеклассника. Об обряде попросила его бабушка. Рыдая, она рассказала, что несколько месяцев водила внука к неврологу, но безрезультатно. Лицо мальчика было темным, как сгоревшая спичка, тело исхудало, только глаза странно блестели. Ему казалось, что у него всегда грязные руки, он намывал их по двадцать-тридцать раз в день, отчего они совсем распухли. А в последнее время он ревел, что его руки в крови, сколько бы он ни мыл и ни тер их об бетонный пол, что хочет их отрезать. Иногда он посреди ночи уходил из дома и возвращался уже на рассвете с исцарапанным ветками кустов лицом, с порванной и мокрой от тумана одеждой, причем он сам не знал, где бродил. Из разговора с ним стало понятно, что дело не в поступлении в университет и не в неразделенной любви, что так часто случается с молодыми людьми. Бабушка добавила, что у него также не было никакой психологической травмы. На мой вопрос, не было ли в семье погибшего не своей смертью, мне ответили, что нет ни то что убитых, даже от старости еще никто не умер. Дедушка мальчика перебрался на Чечжудо во время отступления южнокорейской армии с Севера и считается родоначальником этой семьи. Ему уже семьдесят, но он по-прежнему здоров и крепок. По-видимому, он заработал большое состояние торговцем на рынке у Восточных ворот, богат он и на потомство: у него три сына и пятнадцать внуков. Родственники мальчика по материнской линии – коренные жители острова. Я предположил, что в тело мальчика случайно вселился заблудший дух. Через несколько дней в назначенное время я пришел в просторную квартиру и начал проводить обряд изгнания злого духа. На обряд не явились отец и дедушка мальчика, наверное, они считали, что шаманизм – сугубо женская вера, недостойная мужчин. В косом взгляде мальчика тоже читалась усмешка. Однако, когда прошло более двух часов, как я вовсю гремел шаманскими инструментами для приглашения духов, блеск в глазах мальчика стал постепенно мутнеть, как запотевшее зеркало. Я то тряс колокольчиками и звонко распевал шаманскую песнь, то танцевал под удары барабанов так, что полы моего длинного жилета высоко подлетали.

Когда у человека нет одной души из трех[10], он становится увядшим цветком. Этому мальчику по фамилии Чо шестнадцать лет, он маленький и неразумный, так что с тех пор, как его вдруг покинула душа, он не может ни есть, ни спать – и теперь он одной ногой в могиле. Душа великая, вернись. Дух могучий, войди в него. Ежели средь его предков провинился кто, то прости. Ежели все из-за заблудшей души, то отпусти. Подобно тому, как над горой скучиваются облака и тают ледники, подобно тому, как утихают волны и холодная вода остужает кипяток, освободи, излечи тело мальчика. Подобно тому, как на сгоревшем поле прорастает мартовская трава и весной всходят побеги папоротника, оживи его…

* * *

Так я пригласил несколько духов, высказал им свою просьбу и тут же начал изгонять злого духа. Обряд проходит так: шаман двигается под быстрый ритм барабана и прыгает вперед, делая вид, будто рассекает тело больного клинком. Всю свою энергию я сосредоточил на самом конце клинка и закружился вокруг мальчика, как сумасшедший.

– Дух окаянный, это точно ты! Явно ты! Молви же, кем являешься? Не уходишь в мир мертвых и не остаешься в мире живых, да лишь паришь вслед за ветром и облаками. Мужчина ты али женщина? Душа ли старика, выжившего из ума? Душа ли юноши, умершего в расцвете сил?

Неистово стуча по гонгу, я выпучил глаза и зловеще замахнулся клинком.

– Этот меч некогда принадлежал великому полководцу. Он предназначен не для поражения человека, а для покорения духа. Как в широкий двор бьет молния, как над маленьким двором раздаются раскаты грома – так и я прогоняю тебя прочь. Убирайся! Изыди!

Глаза будто зачарованного мальчика округлились, а его тело стало содрогаться с каждым прикосновением моего клинка. Не упустив момент, я со всей силы прижал его к стене.

– Ты окаянная душа, погибшая от холода иль голода? Или душа, которая скрылась в сосновом бору и обитала там до самой кончины? А может, ты солдат, избитый до смерти, утонувший или сгоревший заживо? Так что же ты такое? Погибла ли ты во времена монгольского нашествия или мятежа во главе с Ли Чэсу, что так отважно вел народ против злых католиков? Встретила ли ты свою гибель на Тихоокеанском фронте, стала ли жертвой страшного апрельского восстания? Этот меч некогда принадлежал великому полководцу…

В это мгновение мальчик издал вопль, упал и начал дико извиваться, словно его пронзили на самом деле.

– Ай, пощадите! Я ни в чем не виноват! Прошу, помилуйте!

С искаженным от боли лицом мальчик задыхался, будто вот-вот умрет.

– Скорее изгоните духа! – торопила стоящая за мной бабушка.

– Говори! Кто ты? Чья ты душа? Зачем прицепилась к этому ребенку, что тебе от него нужно? А? Говори же! – я сжал тело мальчика и придавил его к полу, как внезапно почуял странный запах. Тело испускало смрад крови и горелой плоти. Мальчик, корчившийся на полу, тут же вскочил и сел. Его выражение лица гневно искривилось, в глазах запылали грозные огоньки, точно горящие угли. Это было лицо другого человека. Мать и бабушка мальчика в ужасе попятились назад и сели. У меня тоже сердце ушло в пятки. Было что-то могучее в той ярости, не позволявшее легко приблизиться к ее обладателю.

Я сменил свой угрожающий тон на вежливый:

– Вас чем-то обидели?

Горящие глаза мальчика заискрились крупными слезами, и он медленно, растягивая слова, заговорил нечеловеческим голосом:

– Я душа несчастного человека, которого застрелили каратели, когда горела моя деревня в октябре 1948-го года. Я погиб на семнадцатом году жизни и приходил питаться к своей одинокой матери, будучи ее единственным сыном. Время безжалостно – моя мать тоже покинула этот мир. Куда же нам, обездоленным, податься да где покормиться?

После этих слов мальчик замолчал, словно больше нечего было сказать, и рассеянно уставился в пустоту.

– А из какой вы деревни, из какого дома? Ответьте, – спросил я, но мальчик пробормотал, что хочет спать, повалился на бок и мигом погрузился в сон.

Он проснулся поздним утром на следующий день, его лицо светилось, чего давно не случалось. Его родные, за всю ночь так и не сомкнувшие глаз от беспокойства, обрадовались и сели вокруг мальчика. Даже его отец был рядом. Мальчик сказал, что совсем ничего не помнит из обряда. Я спросил, не припоминает ли он чего-то особенного за последние дни, раз уж у него прояснилось сознание. Тут мальчик поведал новую историю: в середине января, на зимних каникулах после дополнительных занятий он проходил рынок у Восточных ворот и увидел старушку, сидевшую на пятачке промерзлой земли, где растаял снег, и продававшую пучки сухого папоротника. Ни с того ни с сего она схватила мальчика за штанину и жалостливо взглянула на него, отчего он подумал, что старуха попрошайничает, но это оказалось не так.

– Ой, школьник! Какой ты симпатичный. Мой сынишка тоже смазливенький был, тоже в школе учился… – пробубнила она, спросила у мальчика возраст и сказала, что ее сыну тоже было шестнадцать. Однако ее сын погиб более сорока лет назад во время восстания.

Мальчик также вспомнил, как ночью выходил из дома, точно лунатик, и бродил по полю. Стоило ему услышать гонг, раздававшийся где-то в ночи, как ноги сами несли его из дома на этот гул. Как-то он всю ночь проскитался по темным полям до самого рассвета. С первыми лучами солнца он увидел, что там, где сгущался туман, возник вихрь, а затем туман рассеялся. Почти слившись с зеленой травой, поблескивало что-то красное, словно свежая кровь. Кровь разбрызгана по траве! От ужаса мальчик мгновенно потерял сознание, а когда очнулся, то увидел перед собой соцветия азалии. На свежем после тумана зеленом лугу каплями крови алела азалия. От чего-то мальчика охватила тоска, слезы побежали ручьями. С того момента, заслышав ночью звук гонга, он ходил по полю, а на заре всегда возвращался к этому лугу. Он даже подобрал несколько пулеметных гильз. Неподалеку была деревня, мальчик узнал ее название – Понсан.

В тот день я отправился в эту деревню вместе с матерью и бабушкой мальчика и принялся расспрашивать людей. И в самом деле, там всю жизнь до семидесяти восьми лет в скорби прожила старуха, которая потеряла единственного сына в период восстания, когда тот учился в старших классах сельскохозяйственного училища.

Восемнадцатого октября, в день, когда деревню охватил пожар, погибло более семидесяти ее жителей. Участь этой деревни была схожа с тем, что пришлось пережить моей родной деревне и прочим предгорным селениям. До рассвета, еще в сумерках возникшие из ниоткуда солдаты девятого полка подожгли деревню. Людей, которые не успели спрятаться, собрали в одном месте и расстреляли из пулеметов. Погибли в основном мужчины, но немало было так же безжалостно убитых женщин, которые последовали за палачами и тщетно, рыдая навзрыд, умоляли сохранить жизнь их схваченным мужьям и сыновьям. Лишь та самая женщина вылезла потом из груды трупов. Она выжила благодаря тому, что припала к земле и увернулась от града пуль, так что даже ни один ее палец не пострадал. При жизни она всегда сетовала на то, что не встретила свою смерть вместе с сыном. Всякий раз, выходя из дома, она обязательно обращалась к фотографии сына, висевшей на стене: «Ёнсу, я скоро вернусь, а ты читай да присматривай за домом».

Луг, который обнаружил мальчик, и был местом казни. Теперь все стало ясно. Кажется, мать и бабушка мальчика были сильно шокированы этой душераздирающей историей. Вернувшись домой из преисполненной печали местности у горы Халласан, вершину которой опоясывали облака, женщины горько плакали, за какие грехи их ребенок стал одержим чужим духом. Мне тоже было тревожно. Я иногда проводил обряд излечения от духа чужого рода, но обычно было достаточно и раза, чтобы дух отправился в потусторонний мир, а тут впервые попался такой, что каждый год просит обрядовой пищи.

С утра у мальчика некоторое время был проблеск в сознании, однако с очередным вмешательством духа он снова начал плакать, стоя у раковины, чтобы смыть кровь с рук. Мне было больше невыносимо оставаться в этом доме. Если я пойду домой, семья так или иначе примет решение и свяжется со мной, так что я встал и направился к двери, как наконец объявился дедушка мальчика, который не показывался до сих пор. Одетый в прекрасный синий костюм, он бросил на меня взгляд, полный презрения. Эти глаза показались мне знакомыми. Эти раскосые глаза, чьи же они? Точнее, чьими они были? Голова, почти лежащая на плечах из-за короткой шеи. В памяти всплыло угрюмое мужское лицо. Это тот мужчина! Пока из штаба доносились пробирающие до костей крики, вызванные ударами, этот мужчина уводил родственников арестованного за здание и торговался за жизнь члена их семьи! Даже если их род был богатым, а правые были на их стороне, он выдвигал ложные обвинения и избивал узника. Получается, не такой уж и мирный он беженец. Возможно, бабушка ребенка соврала про своего мужа, потому что стыдилась его работы в северо-западном корпусе. Как она стала жить с этим типом? Заставили ли ее выйти за него замуж? Не раз женщин похищали и насильно принуждали к совместной жизни с мужчинами. Было много родителей, которые по доброй воле отдавали своих дочерей, чтобы сберечь семью от смерти. Вот дела! Владел лавкой на рынке у Восточных ворот, значит? Слышал, несколько выходцев из северо-западного корпуса добились успеха в торговле на том рынке, так значит, этот один из них. Раз они даже женщин забирали, то отбирать чужие магазины для них не составляло труда. Раз они набивали цену на человеческую жизнь, то набить цену на какую-то вещицу – им раз плюнуть. Я еще раз взглянул на этого мерзавца, который сердито смотрел на плачущих женщин, и удалился.

Вероятно, потом пожилые супруги спорили несколько дней и наконец решились на обряд утешения души. Судя по тому, что старик, упорно стоявший на своем и не желавший «расшаркиваться перед душонкой коммуняки», все-таки уступил, внук ему дорог. Он подчинился злой душе, что завладела телом его внука.

Этот обряд был долгим, длился три дня, но за всю мою работу шаманом я ни разу не уходил с головой в обряд так, как в тот раз. Еще бы не отдаться чувствам, когда бесчеловечный насильник и не думал раскаиваться и лишь спустя сорок лет преклонил колени перед жертвой. Устами обиженной души, завладевшей телом ребенка, я плакал, жаловался на несправедливость и страшно порицал карателя. Выплескивал всю ненависть за шестнадцатилетнего мальчика, который не успел продолжить свой род, чья жизнь так трагично оборвалась, будто нераспустившийся цветок… И больному шестнадцать лет, и вселившейся в него душе шестнадцать – а ведь и мне во время восстания было столько. Удивительная случайность. Может, покойник примкнул к повстанцам, как тогда делали многие школьники и студенты, а я был вынужден возить вестников смерти на пикапе. Больной мальчик тоже пострадал от восстания из-за грехов дедушки. Пошел ли я наперекор своим желаниям и стал ли шаманом от того, что с шестнадцати лет я стал видеть смерть за смертью? Из-за поразительного совпадения в возрасте этот обряд словно позволил мне залечить и свои раны. Всю свою энергию я направил на проведение обряда и на третий день наконец кончил в полном изнеможении. Дух речью больного мальчика поблагодарил за обряд и сказал, что уйдет, выпив рюмку. Мальчик налил ему водки и погрузился в сон, и я уснул вслед за ним. Ребенок два дня беспробудно спал, а затем быстро пошел на поправку.

Словом, жертвы восстания касаются не только боли и скорби их родственников. Они существуют не по одиночке, а целыми многотысячными толпами. Бесчисленные души солдат ротами, взводами поднимаются в небо и плавно летят за облаками и ветром, а потом беззвучно, точно пыль и мелкие частицы, опускаются на остров, на всех людей и на все, что имеется на земле. Оседают и на поле для гольфа на далекой равнине, и на маленькие частные, и на большие многоквартирные дома, и на здание турфирмы, и на пляжи Хамдокхэ и Пхёсонхэ, где летом танцуют полуголые туристы. Этот песчаный берег когда-то был пропитан кровью. И на водопад Чонбан, рядом с которым на камеру обнимаются молодожены, они тоже тихо-тихо спускаются невидимой стаей птиц. Одной зимой, когда водопад высох, на краю его обрыва перед дулом стояли связанные одной веревкой мужчины. Один-единственный выстрел – и все они разом рухнули вниз, будто заменив собой высохший поток водопада. Весной вода снова стала срываться с обрыва, собираясь внизу прекрасным белым шелком. Кому-то это покажется траурным полотнищем, которое сопровождает умерших в мир иной. Но нет, эти покойники не смогли туда отправиться. Воды моря, в которое низвергается водопад, унесли их без возврата. Не уйти безмятежно в потусторонний мир незахороненным мертвецам. Кроме этих тел было много и других пропавших трупов, и, если тело так и не было найдено, родственники умершего приглашали шамана вроде меня и просили его призвать душу в одежду покойника, которую потом клали на доску и закапывали, – так могилу оставляли пустой. Меня часто приглашали проводить такие обряды.

Как правило, горе можно выразить слезами или вздохом, словами или текстом, однако ни слезы, ни слова не передадут все то горе, что принесло за собой восстание. Свидетели этого события говорят, что люди плачут, покуда у них еще есть силы печалиться. Да нет, люди от страха не могли разразиться слезами. Есть ли место, где смерть так довлела? Та смерть, с которой знакомы островитяне, дожидается, пока человеку, прожившему всю жизнь по пояс в земле, от борозды к борозде, придет время укрыться зеленым одеялом из дерна и улечься в землю. Смерть должна быть естественным завершением жизни, прийти сладкой печалью с привычным обликом. Конечно, люди умирают и от болезней, и на поле боя. Однако если страшное оружие лишает жизни тысячи безоружных людей – то это не смерть. Вернее, смерть бесчеловечная. Ну разве может убить человек человека, сосед соседа? Нет, я не глухой и тоже слышал, что именно американцы спровоцировали эту братоубийственную войну. Да даже чужая нация разве может так чудовищно поступить?

Выжившие в восстании теперь, спустя время, постепенно покидают наш мир. Это старики, которых в ненастную погоду тянет прилечь из-за того, что в молодости их избили прикладами; это люди, которые сильно пугаются при залпах салюта на Олимпиаде или другом мероприятии, воспринимая их как оружейные выстрелы. Когда все они отправятся в другой мир и останутся лишь их потомки, которым не довелось пережить ужас восстания, страдания той поры все равно не забудутся. Ни за что, ни в коем случае. Души погибших несправедливой смертью никогда не уйдут от нас, никогда не сомкнут глаз и лишь продолжат обитать меж небом и землей. Поскольку наши предки, борцы восстания, несут в своих душах глубочайшую обиду, своей гигантской единой мощью они стали сильнейшими хранителями нашей страны. На заботу они отвечают защитой, а на холодность – раздором. Будучи потомками, мы должны твердо хранить это в своей памяти.

В гавани Мосыльпхо находится кладбище «ста предков с одним потомком». Бетонная яма, которую японцы использовали как склад боеприпасов, была полностью заполнена несколькими сотнями трупов, и лишь спустя семь лет их родственники, с трудом выбив разрешение на перезахоронение, поехали туда и обнаружили там такое месиво из разложившихся до костей трупов, что никак нельзя было разобрать, где чьи останки. Споры о принадлежности костей были напрасными, и в итоге все сошлись во мнении, что они вместе могут быть одним потомком для всех погибших, затем люди сложили из разных костей скелеты и перезахоронили каждый из них в отдельный могильный холм – поэтому это кладбище «ста предков с одним потомком». Какое же прекрасное название! Безусловно, ухаживать за душами жертв восстания надо именно так, считая каждого предка как своего. Не ведая о том восстании, как приниматься за работу, как получать знания, как рассуждать о жизни? Ведь все это будет тщетно. Какой тогда толк от того, что презренные шаманы, как я, ходят к людям проводить обряды утешения души? Надо в один день, в один момент упокоить обиженные души, а для этого не одна деревня, а весь остров должен стать одним целым и провести большой обряд. Так все многотысячные солдаты, столь незаслуженно погибшие и теперь взводами бороздящие небо вслед за ветром и облаками, станут нашими могучими покровителями. Ах, один потомок ста предков, как это хорошо! Тончжи-дончжи-дон-дон-дон-до-кун…

Родина

Между рынком и жилым районом в бедной деревне у запруды, которая перекрывала затхлый ручей, на углу улицы в темноте стояла палатка на колесах под оранжевым тентом. В вестернах палатки на колесах останавливаются на новом месте после долгого и изнурительного странствия, но эта уже несколько лет располагалась на одном пятачке, каждую ночь освещенная желтым светом, будто светлячок, который залетел в цветок тыквы. Когда угасали все огни в округе, она четко вырисовывалась в темноте и ненадолго становилась пристанищем по пути домой для тех, кто не имел ни гроша за такой же бедной душой. Хозяйкой была дородная, удалая женщина, а главное – щедрая на большие порции под стать ее крупным рукам. Везде кимпап[11] становился все тоньше вслед за черствевшей душой их продавцов, однако у этой женщины кимпап был неизменно толстым, и в суп из ботвы она клала больше лапши, чем другие. Ее завсегдатаи любили этот густой суп на бульоне из рыбьих голов, который всегда выходил им бесплатно, даже если они брали только пиалу рисовой браги макколи. Хозяйка твердо стояла на том, что продавать надо недорого, зато много, поэтому торговец должен быть упорным и трудолюбивым. Несмотря на то, что ей было пятьдесят шесть лет, она прекрасно справлялась со своей работой. Больше всего занята она была не вечером, когда торговала, а днем. Каждое утро на рассвете ей приходилось отправляться на рынок за закусками: дешевой рыбой и рыбьими головами, которые на рынке выкидывали; для супа она подбирала с пола выброшенную ботву или листья пекинской капусты, варила их и засушивала; затем она шла к роскошному ресторану, где подавали суп из рыбы фугу, рядом с автобусной остановкой за рынком, забирала там головки бобовых ростков, которые оставались от использованных стеблей, и готовила закуски – так весь ее день проходил в труде и суете.

В основном к ней заходили жители деревни у запруды. Некоторые, как и эта женщина, после длительного проживания на чужбине наконец пускали корни, обзаведясь незамысловатым домом, пусть и незаконно построенным, но большинство были скитальцами, которые приезжали из глубинки и на время останавливались у родственников или снимали комнату. В деревне обычно не задерживались надолго, так что и у этой женщины один посетитель быстро сменял другого, а все одно: вздохи да жалобы. Их тяжелая жизнь ничуть не отличалась от ее жизни. Домом ей служила незаконно построенная двухкомнатная лачужка, в которой она кое-как жила с единственным сыном, но летом, в сезон дождей, стоило ручью хоть немного выйти из берегов, как вода затапливала дом, аж поднимая его над землей – таким ветхим он был. Кроме того, постоянно ходили слухи, что скоро незаконные сооружения снесут для перестройки района.

Как бы то ни было, этой женщине было хорошо среди людей, похожих на ее саму, а постояльцам нравилась ее легкая улыбка с мелкими лучистыми морщинками вокруг глаз, в которых чувствовалась доброта. Среди завсегдатаев этой палатки было много молодых работниц завода тканевых перчаток. Немного времени прошло с тех пор, как эти девушки простились с родными гнездами. Теперь их тяготило одиночество, и эта женщина относилась к ним с особой заботой. Она всегда с жалостью смотрела на работниц, которые забывали убрать нитки из волос и сидели на скамейке, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Женщина накладывала им побольше лапши в горячий суп, а те приходили именно к ней за полюбившейся им большой порцией, даже если переходили на другой завод. Не раз бывало и так, что девушка влезала в долги и уезжала, не рассчитавшись, а потом возвращалась в слезах и с извинениями. Зарплата на заводах была совсем скудная, зачастую девушки не выдерживали там более трех месяцев и уходили на новое место.

Однако в жизни этой женщины, на одном и том же месте всё принимавшей и выпускавшей обездоленных, наступил день, когда ее старое дерево, на которое перелетные птицы присаживались отдохнуть, было вырвано с корнем.

* * *

В то лето по телевизору показывали передачу о воссоединении разделенных семей, что происходило всё чаще и чаще, и страна на много волнительных дней оказалась прикована к экранам. Вновь ожила в народе забытая, невероятно грустная песня под названием «Вы не видели этого человека?», которая звучала во время заставки к передаче. Перед телевизором плакали в каждом доме, трудно представить себе более трагичный телесериал. Даже пьяницы пораньше возвращались домой и, настроившись проливать слезы, усаживались перед телевизором, а те, кто поздно приходил с работы, спрашивали у своих жен, нашел ли тот или иной человек свою семью. Все старались не пропускать продолжение этой захватывающей драмы.

Хозяйка палатки принесла из дома телевизор, чтобы посетители не уходили от нее, но внезапно она сама с головой погрузилась в сюжет этой программы. Сменялись друг за другом опечаленные лица, изборожденные морщинами, в которых будто сосредоточилось все изнеможение этих людей, лица, искаженные мольбами и отчаянием. Никто не мог смотреть без слез, когда на экране возникали два человека, которые, силясь возродить давние воспоминания, наконец признавали друг друга и начинали безудержно рыдать, когда родственники воссоединялись после долгой разлуки и с того момента их кровь начинала течь единой теплой рекой. Однако эта женщина, чье горе было гораздо тяжелее, почти теряла самообладание. Впервые за всю жизнь на чужбине она по-настоящему заплакала, и даже когда умер ее муж, она роняла лишь напускные слезы. До сих пор она думала, что ее слезы просто иссякли, так где же они скрывались, прежде чем вылиться наружу? Всякий раз, когда чувствовала, что вот-вот расплачется, она уходила за палатку, избегая жалостливых взглядов посетителей, и давала волю своим чувствам. Увидев плачущую хозяйку, посетители спрашивали ее, не с Севера ли она и не пришлось ли ей уехать оттуда, на что она парировала, мол, это не так, тем более, не только северяне были вынуждены покинуть родину, ведь у всех в этом месте такая участь. А все же ее горе имело куда более глубокие истоки.

Тридцать лет она томилась вдали от родных мест, куда за это время так и не съездила ни разу, хотя ничто ей не мешало, как, например, граница между Севером и Югом. Она хотела забыть свою родину – и она действительно забыла, но внезапно воспоминания о родных краях болезненно постучались в ее сердце. Остров, что возвышается далеко в море к югу от полуострова, возник перед ее глазами мрачным символом давних времен и стал для нее сущим мучением. Ее деревня – одно из многих поселений, которые были в одно время опустошены массовыми убийствами и пожарами, в которых остались только кучки пепла от сгоревших домов и трупы людей и животных… Мать-вдова и младший брат этой женщины погибли. Она не могла сдержать слез, следя за происходящим на экране. О тоске беженцев с Севера охотно рассказывают, так когда же мир узнает и о страданиях островитян и разделит их слезы?

Среди посетителей был мужчина по фамилии Хон, который работал на металлообрабатывающем предприятии и некогда бежал с Севера. Раньше он заглядывал в палатку по пути домой, брал одну-две пиалы макколи и быстро уходил, но теперь он с раннего вечера неподвижно сидел в палатке перед телевизором и, всхлипывая, к поздней ночи напивался в хлам. Он сказал, что не хотел показываться перед женой и детьми в таком виде, поэтому предавался грусти, каждый день заходя в палатку.

– Ни жена, ни дети не понимают меня. Впрочем, с чего бы им понимать тоску разделенных семей. Когда они увидели, как я плачу перед телевизором, они тихо ретировались, видать, неловко им стало. Дома я один как ненормальный.

Во время отступления армии Юга этому мужчине было тринадцать. Отец велел ему уехать на время до тех пор, пока ситуация не станет поспокойнее, – так он хотел сохранить род, опасаясь гибели всех детей, если те останутся вместе. Хон покинул родные места с семьей дяди и навсегда распрощался с привычной ему жизнью. Напившись, он принимался без умолку изливать свою душу на грубоватом северном диалекте, напоминавшем звуки ударов колес телеги об мостовую:

– Вы даже не представляете, какая широкая равнина Ёнбэк! Конца и края нет, такая она огромная. Несколько десятков километров уж точно! А осенью как красиво она желтеет, будто волнуется на ветру! Ну прямо желтое море! Ух, ясно вижу перед собой отца, который идет вдалеке по тропинке меж рисовых полей. Он возвращался домой выпивши. Казалось, он медленно плывет в этом желтом море. Да-а, любил отец покутить… Вот и я тоже слаб к выпивке. Жена кричит на меня за это, но как же мне не пить, если моему отцу так нравилось это дело? Эх, не понимают они моей тяги к тому, чтоб выпить да поплакать. Ни жена, ни дети…

Выслушивая заунывную историю Хона, хозяйка палатки задумалась о своей родной деревне, которой уже и в помине не было. После восстания ее не отстроили заново, и теперь на том месте были одни развалины, заросшие сорняками и неказистыми деревьями. Деревня Сольчхон простояла несколько веков, но с исчезновением людей канула в лету. Скрылись в лесных зарослях тропки, которые вели в другие деревни и по которым сотни лет ходили люди и скот; высохли ручьи с родниковой водой, сотни лет спасавшие жаждущих. Деревня, клейменная «повстанческой» и стертая за это с лица земли, – такой была ее родина. Воспоминания о родном доме до разрушения принесли ей только боль. Она вспомнила о том, как осенние солнечные лучи пригревали ровный двор, уплотненный глиной перед обмолотом бобов; росшие у ворот два старых дерева мелии, которые весной покрывались множеством сиреневых цветков, словно облаком, а осенью обнажали паутину теснящихся веток; бесчисленные желтые плоды усеивали эти деревья, точно звезды. Но в следующий миг эти образы сменились на облик ее матери, которая входит со связкой бобов в пустой двор, купающийся в солнечном свете. За ветку мелии зацепился воздушный змей в виде ската, который принадлежит ее младшему брату. Тут женщина содрогнулась, будто ее грудь обожгли раскаленным железом. Предметы и люди, запечатленные чистой детской душой, были уничтожены – и ей показалось, что детства и молодости у нее не было вовсе.

Глядя на плачущего Хона и трогательную встречу на экране телевизора, женщина погрузилась в глубокую печаль, но вдруг вспомнила о подруге детства Суним и в надежде отправила ей весточку. Хозяйка палатки вышла замуж еще до восстания и уехала в прибрежную деревню, отчего связь с подругой прервалась. Едва ли веря в то, что письмо достигнет своего адресата, она написала старосте деревни с просьбой помочь найти ее подругу. Неожиданно от Суним пришел ответ. Письмо подруги начиналось с тоскливого обращения «дорогая Киок». Как давно к этой женщине не обращались по имени! За это время она позабыла и свое имя, и свой родной край. Спустя тридцать лет она услышала голос родины. Весной собирали молодой папоротник, поднявшись на окутанное туманом пастбище; ранней осенью собирали «конский» гриб, который якобы произрастает из капель молока лошадей и коров, а поздней осенью, когда большой фруктовый сад утопал в желтых мандаринах, девушки и юноши со всей деревни приходили на целый день собирать плоды и веселиться. Девушки срывали мандарины, а юноши их уносили. Заглядываясь на милого сердцу человека за сбором урожая, все то и дело встречались оживленными взглядами и смеялись. Хихикая, девицы бросались маленькими и аккуратными, словно золотые капли, мандаринами в понравившихся им молодых людей. Яркий, прямо как золотистые мандарины в саду, заливистый смех был запечатлен в этом письме. Но в то время его чистота вскоре резко сменилась агоническими криками и рыданиями. Эта женщина нашла жениха среди тех молодых людей, но спустя всего три месяца после свадьбы ее счастливая семейная жизнь разрушилась с началом страшного восстания. Страна сошла с ума и поглотила своих же жителей, как бешеная свинья пожирает своего поросенка. Алое пламя, трупы повсюду. У женщины погибли мать и младший брат, а у ее мужа – все четыре человека в семье, кроме него самого.

Позже мужа задержали и приговорили к смерти, но, к счастью, потом полевой суд дал ему двенадцать лет каторги. Так как детей у пары не было, все вокруг упрашивали девушку выйти замуж за другого, а она и слушать не хотела. От сильного шока уныние охватило ее еще больше. С душой, блуждавшей вне тела, и обессилевшими руками работа в поле у нее никак не шла, поэтому раз в год она на три-четыре месяца уходила в буддийский храм, помогала там на кухне и просто медитировала. В таком помутнении разума она прожила несколько лет. Мужу сократили срок до семи лет – ждать оставалось три года. Девушка направилась в Сеул, чтобы носить передачи в тюрьму. Она остановилась в буддийском храме у подножия горы Пукхансан и, работая там кухаркой, примерно раз в десять дней навещала супруга.

Крепка человеческая жизнь: семь лет, казавшиеся невыносимой мукой, незаметно пролетели, и муж девушки вышел из тюрьмы. Воссоединение для молодых в самом деле было подобно сну. Раньше девушка не разгибала спины перед другими людьми, а с того момента к ней вернулся ее прежний нрав, и она вновь оживилась. Муж сказал, что не хочет возвращаться на родину, и она согласилась: родина для них была лишь обителью страшного кошмара, в котором они потеряли свои семьи. Это место неизменно хранило в себе ужасные воспоминания, а потому жизнь там не стоила мучений. Более того, из-за пережитого потрясения и долгой тюремной жизни у мужа развилась стенокардия. По его словам, даже беднякам лучше уж попрошайничать, авось жизнь чуть наладится, так что стоит просто забыть обо всем, растворившись в шуме Сеула.

Сначала супруги обустроили фруктовую лавку на двухколесной телеге. Решив, что жизнь требует упорства, они протиснулись на многолюдную привокзальную площадь и зачастую, чтобы занять злачное место, даже не возвращались домой на ночь, а спали прямо в телеге. Уж очень тяжело было каждый день взбираться с телегой на холм в районе Маллидон, где пара снимала комнатку. Однако ночлеги на улице вызвали подозрение полиции, и спустя всего четыре месяца молодые торговцы разорились. Муж, прежде «бунтовщик», по-прежнему был под надзором властей. Шесть дней его строго допрашивали, отчего стенокардия вновь дала о себе знать и с того момента несколько месяцев не давала ему покоя.

Затем муж стал зарабатывать на стройках плотничьим делом, которому научился в тюрьме, а девушка устроилась в столовую, привыкнув много готовить в храмах. Рабочий день был трудным, зато ночь всегда нежна. Когда девушка вечером возвращалась домой и ложилась к мужу, ее тяжелое от усталости дыхание, вздымавшее плечи, мигом успокаивалось. От тела ее мужа постоянно исходил приятный запах сухого дерева, древесная пыль оседала даже в складках брюк рабочего костюма и ушах. Каждый вечер девушка укладывала мужа на свои колени и, прочищая ему уши от пыли, говорила с ним по душам.

На следующий год у супругов родился сын. От счастья они плакали не переставая. Новая жизнь, будто чудо, возникшее на руинах смерти! Кровиночка, что продолжит прервавшийся род! Муж любил, как причмокивает дитя, глотая молоко матери, часто усаживался рядом и завороженно глядел на него.

– Ах, правду же говорят про то, что самые приятные в мире звуки можно услышать, когда капли падают на сухое рисовое поле и ребенок глотает молоко!

С рождением ребенка муж стал зарабатывать больше. На окраине города началось активное строительство жилых домов, и он, будучи умелым плотником, был нарасхват на стройках и всегда оставался при работе.

– Теперь все хорошо, теперь-то наступил конец твоим страданиям. Просто расти нашего ребенка и думай, как тратить заработанные мной деньги.

Муж трудился, как бык, твердо решив купить дом, чтобы обосноваться в Сеуле. Все шло лучше некуда. Быт понемногу налаживался, казалось, это и есть настоящая жизнь. Ребенок рос здоровым.

Однако спустя четыре года спокойствия к семье вдруг наведалось несчастье. Супруги и не думали, что нечто страшнее стенокардии может постигнуть их! Причиной тому было переутомление. Первый смертельный приступ стенокардии принес за собой паралич. Муж, вдруг оказавшийся наполовину обездвиженным, больше не мог работать плотником, поэтому выход для него был один: арендовать книжный киоск у автобусной остановки и продавать проездные билеты. О чем же думал этот мужчина, став сидячим калекой и весь день продавая билеты на автобус за окошком в форме полумесяца? Не казалась ли ему эта маленькая дырка смотровым отверстием, через которое тюремный надзиратель сверлил взглядом камеру? После семи лет неподвижной жизни за решеткой он был выпущен на свободу, однако вновь оказался заточен за окном-полумесяцем. Весь мир, что он мог наблюдать, состоял из одних только беспрестанно двигающихся рук их безликих владельцев. Не от подобных ли мыслей усугубилась его стенокардия?.. Через четыре месяца жизнь мужа оборвалась со вторым приступом. Ох, несчастный, как мало лет ему было отпущено! В одночасье потеряв мужа, отныне девушка могла уповать лишь на единственного сына. Она вспомнила о том, как в храме на горе Пукхансан готовила еду для студентов, которые готовились к государственному экзамену на должность, и решила серьезно взяться за воспитание сына. Действительно, ради него она могла сделать все что угодно.

Первый год женщина бралась за любую простую работу, в конце концов снова купила телегу и начала продавать рыбу. Именно с тех пор телега будто стала следующим за ней по пятам двойником на ее долгом безрадостном пути. Суета на рынке пришлась по душе этой энергичной женщине. Помимо рынка она незаконно торговала на обочине и, хотя при проверках ее телегу то и дело переворачивали, так что рыба влетала в грязь, она все стойко выносила. Женщина умело управлялась с телегой, словно погоняла быка, тянущего за собой плуг, с быстротой и ловкостью рук вспарывала рыбье брюхо и в несколько движений – моргнуть не успеешь – разделывала тушку, что приводило в восторг ее завсегдатаев. Что порезалась, что укололась об острый плавник – ни капли крови, такие толстые мозоли образовались на ее ладонях. От нее всегда воняло рыбой.

Так, продавая рыбу, она прожила чуть более десяти лет, за это время ее сын вырос без всяких забот. Как шляпник носит старую шляпу, так и у нее, торговки рыбой, на своем столе обычно были рыбьи головы либо потроха, которые выбрасывали посетители, однако сын ел воняющую стряпню спокойно, без всякого отвращения, пока в девятом классе не произошел несчастный случай. Мальчик отравился супом с рыбьими потрохами, на рассвете его вырвало, после чего он потерял сознание, и мать положила его на пропахшую рыбой телегу, чтобы поскорее довезти до больницы. Видимо, от этого рыба и опротивела ему. С тех пор мальчик перестал есть закуски с потрохами, виду не подавал, а все же было заметно, что ему стал неприятен даже запах тела матери.

По этой причине женщине пришлось обустроить телегу под палатку уличной забегаловки. Для закусок она жарила скумбрию и сайру и нарезала сырой серебристый памп и кальмаров, так что оставалась все той же торговкой рыбой, от которой исходил противный запах, хоть и не такой сильный. Теперь покоя ей не давали проверяющие из районной администрации: несколько раз ломали крышу палатки и выбрасывали еду на землю. Какое-то время неподалеку стояла еще одна палатка, ее импульсивный молодой владелец не выдержал придирок проверяющих, продал телегу, всю выручку спустил на выпивку и взбунтовался, за что его посадили – таким жестким был надзор. Однажды женщина, придя в ярость, преградила путь проверяющему, который набросился на ее палатку с топором, и со словами, что со своей собственностью разберется сама, разрушила забегаловку булыжником.

Невероятной радостью на фоне подобных страданий стало поступление сына в университет. Сын-студент преуспевал в учебе, а в свободное время по возможности помогал матери с работой в палатке. Казалось, он любил не только свою мать, но и ее нищенский труд, и ее бедных посетителей. С работницами завода перчаток он обращался непринужденно, рассказывая им о мире, в котором все мирно сосуществуют. Поначалу в душу женщины закралось сомнение, не присоединился ли сын к борцам за наведение порядка в стране, и заволновалась. Однако его путь оказался иным. Сын инстинктивно боялся отца, за спиной которого было темное прошлое, и его родины. Он был убежден, что чрезмерным пылом, как у отца, можно лишь навлечь на себя беду. Несмотря на то что именно этого и желала женщина своему сыну, растила его с этой мыслью, отчего-то ее донимала печаль.

Телега женщины, воспитавшей умного сына, дальше катилась по тернистому пути, и в конце концов прошлой весной сын успешно окончил университет. Сразу после выпуска его приняли на работу в крупную компанию, затем у него появилась невеста, тоже получившая высшее образование, – как будто так и было суждено. Такая невестка уже была даром свыше, да еще и по мнению матери она была сногсшибательной красоткой. Так сбылась мечта всей жизни этой женщины.

– Твоим страданиям пришел конец, мама. Теперь отдыхай дома и думай только о том, как потратить заработанные мной деньги, – радостно улыбаясь, произнес сын точно так же, как некогда его отец.

Однако женщина все не могла избавиться от ощущения, что в каком-то уголке ее осчастливленной души зияет пустота. Отдыхать дома – это как? Всю жизнь прожив без отдыха, она с трудом принимала это. Кроме того, ей было неведомо, как жить с образованной невесткой, и оттого беспокойно. Время от времени у нее появлялась некая ревность, свойственная матери-одиночки: не отнимает ли невестка единственного сына, которого она растила как зеницу ока? И все-таки раз мать позволила сыну измениться, то настал и ее черед принять изменения в себе, однако расстаться с телегой, всюду ее сопровождавшей и ставшей ей такой родной, было не так-то просто. Женщина была вынуждена расстаться и с ее бедными посетителями из района Тукпан, к которым она сильно привязалась за столько времени. Она всегда чувствовала покой на душе среди этих людей, чьи лица, на которых читались горе и нищета, светлели после нескольких рюмок. Она ничуть не отличалась от них.

Женщина все колебалась не в силах избавиться от палатки, и как-то за два месяца до свадьбы ее сын не сдержал злость и прямо все высказал ей: «Если ты так и не можешь решиться, то я сам поломаю эту чертову телегу! В конце-то концов, разве тебе не надоела эта рыбная вонь?»

От этих резких слов женщина совсем упала духом. Неужто родной сын так грубит ей! Не поверив своим ушам, женщина не ответила. «Говоришь, сломаешь ту самую телегу, что тебя вырастила и сделала человеком? Думаешь, рыбная вонь у меня уже в печенках сидит? Да я так надышалась горелым углем, что ее вообще не чувствую!» Слезы катились из ее глаз. За столь долгое и мучительное время запах рыбы и грязной воды после мытья посуды глубоко въелся в ее кожу и, ничем не отмываемый, стал ее собственным. Эх, успех, родной ребенок, роль свекрови – какой во всем этом смысл? Женщина горько плакала, будучи оскорбленной жестокостью сына, ее будто окатили помоями.

Дворник Пак, который постоянно ходил черный от сажи, как щенок на кухне, лишь алкоголем мог смыть копоть, забивавшуюся даже в горло, а заодно и ощущение своей никчемности, поэтому почти каждый день опустошал полбутылки сочжу. Когда он заходил в палатку, приоткрывая тент, вид у него был жалкий и потрепанный, но стоило ему выдуть полбутылки, прихлебывая горячий суп из ботвы, а соплям вытечь вместе с пылью, как на лице его проступал румянец наслаждения. С хохотом он принимался хвастаться успехами сына-одиннадцатиклассника. Дворник Пак тоже говорил, что ради ребенка готов на все. Почему же мы так относимся к своим детям?

И молодой банщик Квон о своих детях высказывался точно так же. Он был постоянным посетителем, заходил в палатку чуть ли не через день. Похоже, работа банщиком была делом не из легких, без перекуса никак не справиться. Квон был на два года младше сына хозяйки палатки, но, рано женившись, уже имел двух детей-погодок четырех и пяти лет и был полон решимости полностью пожертвовать собой ради их будущего. Около двух лет он разъезжал на грузовике и продавал овощи, но разорился и опустился до работы в бане. Мыл он не только клиентов, но и своих детей: отмыв лица сыновей дочиста, отводил их в кафе и кормил лапшой. Непоколебимый в своем убеждении, банщик однажды выпил две бутылки сочжу и заплакал.

– Хозяйка, как сын может со мной так поступить? Мне он сегодня такое предъявил… Стыдится меня, говорит, хоть сквозь землю провалится, а в баню, где работает отец, – ни ногой. Вот негодник, еще молоко на губах не обсохло, а он на отца исподлобья смотрит…

Эх, почему же мы именно так относимся к своим детям?

Та самая программа о разделенных семьях породила вихрь смятения, затянувший опечаленную хозяйку палатки. Та самая программа пробудила воспоминания о потерянной родине в женщине, которую, как и в случае Хона, ее сын не мог понять – да и не пытался вовсе. Получив весточку от Суним, она долго плакала. Ее ответное письмо покрылось разводами от слез.

Передача о поиске родственников в итоге не пришла к своему логическому завершению, так как участвовал только Юг, и принесла большинству вынужденных переселенцев лишь сильное отчаяние от такого исхода. Почти сто тысяч человек были вынуждены остановиться на полпути, глотая слезы, в то время как обычные телезрители тут же с легкостью забыли о передаче, будто это был просто трогательный сериал.

Но и после этого пьянство и слезы Хона не закончились. В день, когда вышла последняя серия передачи, он слег, вконец охмелев, но не прошло и трех дней, как он вновь стал заглядывать в палатку. Теперь он даже на работу не выходил – кутил средь бела дня. Каждый день можно было наблюдать странные прятки: подвыпивший Хон прятался на рынке, а его сын ездил на велосипеде в поисках отца. Хон скрывался от сына в разных местах и там выпивал, а, когда переваливало за полночь, всегда шел в палатку и рыдал всласть.

– Почему это я столько пью? Да потому что отец мой любил выпить, так-то. Хозяйка, так ты ж не знаешь. Равнина Ёнбэк, колышется туда-сюда, как Желтое море. Ах, Желтое море! Отец возвращался пьяный, не шел, а плыл в этом желтом море! Почему я пью, ни жена, ни дети не понимают. Посылают меня зарабатывать, говорят, не думай о чем попало. Эх, отец и мать мои родные! Сын ваш напился на чужой земле и ревет! А-а, подлецы, почему не объединяете страну? Плохо что ль, коли северяне и южане будут ходить друг к другу? У-у, сволочи!

Примерно тогда же вновь пришло письмо от Суним – тоже с вкраплениями слез. Суним предложила не обмениваться письмами и дальше, а поскорее встретиться, крепко обняться и наплакаться вдоволь, как родственники в той передаче. Она пригласила подругу приехать сразу после свадьбы сына. Ее сын со своей семьей давно переехал в город, и она осталась в деревне одна-одинешенька. Она мечтала, как было бы здорово пожить им, подругам, вместе хоть месяц, хоть год, смеяться над былым горем и болтать, а еще ходить на пастбище за папоротником и «конским» грибом, прямо как в молодости. Вытирая слезы тыльной стороной ладони, женщина перечитала письмо несколько раз и почувствовала нечто новое в тоскливо зовущем тоне Суним. Буквы, расплывавшиеся от слез, показались ей молодыми листьями папоротника, которые, покачиваясь, вырисовывались сквозь весенний туман в ее родных местах, словно манили ее скорее вернуться. Вернуться, поскольку она сделала все, что должна была. Вернуться и даже не вздумать жить с сыном, когда он женится. Да, была в душе этой женщины застарелая рана, которую ничем нельзя было излечить. Рана, нанесенная полным непониманием со стороны сына, и черные руины, истлевшие в огне, означали то, что мать и сын были совершенно разными людьми.

Принять решение пришлось быстрее, чем ожидалось. Прошло два дня после получения письма от Суним, было одиннадцать часов вечера. Хозяйка палатки сквозь слезы отрешенно смотрела на пар, исходивший от кипящего супа в котелке, но с появлением работниц завода быстро вытерла слезы рукой.

– Тетенька, кажется, вы опять плакали.

– Да нет, это все чад от угля… Едкий, зараза, вот и плачу. Ну, присаживайтесь. Опять сверхурочную вам накинули, да? – приговаривая, она накладывала двум девушкам в суп лапши, как внезапно раздался резкий скрип машинных тормозов. Женщина от испуга выронила половник. Вошли трое мужчин в куртках с нарукавными повязками. Наступило замешательство, будто посреди палатки из ниоткуда возник валун. Проверяющие.

– Всем вон отсюда!

Они грубо вытолкали женщину и девушек на улицу и сразу, без промедления налетели на палатку с топорами и железными трубами. Вмиг слетела изломанная крыша, раскололась стойка, и вся еда полетела на землю. Виниловый тент трое искромсали бритвой. Это была жестокая расправа. У женщины закружилась голова, подкосились ноги, и она упала вперед, затем испустила стон, лежа на черном асфальте, словно забитая топором корова. К ней пришло осознание, что телега, которую она возила более двадцати лет и которая возила ее сына, эта старая телега наконец прибыла на свою конечную остановку. Померещилось, будто бы среди проверяющих был и ее сын. Послышался голос Суним, настойчиво зовущий ее вернуться. Тут неизвестно откуда появился пьяный Хон и накинулся на проверяющих:

– Негодяи, вам что, ломать законом писано?

– Раз не знаешь, то иди учись, полезно будет.

– Чего, учиться? Мерзавцы, объединением не занимаетесь, зато простому народу жить не даете – и это ваш закон, а?

– Видать, старикан в зюзю напился! Че пристал?

Тётя Суни

С трудом заполучив двухдневный отпуск, я приехал на родину на поминки дедушки восемнадцатого числа двенадцатого месяца по лунному календарю. В последний раз я был здесь к концу траура по бабушке восемь лет назад. Оправдываясь делами по работе, я до этого ни разу не приехал на поминки дедушки и бабушки. Мой дядя, старший брат отца, и старший двоюродный брат Кильсу наверняка ругали меня в своих мыслях, хотя в письмах об этом не писали. Конечно, мой отец, живущий в Японии, не забывал о поминках и сполна присылал своему старшему брату деньги, которых хватало и на бытовые расходы, но это не уменьшало мое чувство вины за то, что я не ухаживал за могилами и не участвовал в поминовении. Но вот недавно старший брат отца позвал меня к себе. В письме он сообщил, что нужно обсудить покупку семейного участка на кладбище, и сказал приехать к годовщине смерти дедушки. По тону письма было понятно, что приехать я должен обязательно.

Однако до своей родины я долетел всего за пятьдесят минут из аэропорта Кимпхо – куда меньше, чем восемь лет. В самолете у меня заложило уши, и какое-то время я сидел как истукан без каких-либо мыслей в голове. Лишь когда самолет встряхнуло, я открыл глаза и обнаружил, что уже приземлился на родине в аэропорту Чечжу. Буквально не успел и глазом моргнуть, как очутился прямо посередине родной земли. Будто бы не я приехал на родину, а родина приехала ко мне. Я был растерян и подавлен, ведь я встретился с родным краем, совершенно не подготовившись. В самолете вместо того, чтобы серьезно поразмышлять, я без толку просидел пятьдесят минут и теперь пожалел об этом. Зря я полетел на самолете. Стоило сесть на поезд или паром, а я добрался до острова всего-то за пятьдесят минут, которые трачу на путь от дома до работы.

Что для меня значит родина? Она оставила мне лишь глубокую печаль и беспросветную бедность. Говорят, на острове много достопримечательностей, но это зависит от конкретного места. Вот в моей родной деревне Сочхон ничего туристического нет, ее еще называют «холодной деревней» из-за пронизывающего западного ветра, который не позволяет выращивать даже мандарины. По крайней мере, в моем представлении родная деревня что тогда, что сейчас гиблое место. В мыслях сразу всплывает образ сожженной деревни, покрытой слоем пепла после военной эвакуации тридцать лет назад. К тому, чтобы вернуться на восемь лет назад, в течение которых я избегал воспоминаний о родине, на десять лет назад, проведенные вдали от нее, все равно нужно подходить с осторожностью и осмотрительностью. Даже если бы я выбрал поезд, нужно было бы сесть на самый обычный, останавливающийся на каждой станции, и доехать на нем до самого конца полуострова, затем сесть на паром и всю ночь провести, не смыкая глаз – тогда весь путь по земле и воде составил бы почти шестьсот километров. Мучаясь от укачивания в поезде и морской болезни, я бы хлестал сочжу и раздумывал, как встретиться с родиной спустя восемь лет, и так вся дорога для меня прошла бы в болезненных переживаниях. Так я смог бы объяснить то, почему я все это время считал краем земли родину, которая находится совсем недалеко.

Однако отпуск у меня всего на два дня, а поминки дедушки уже сегодня, так что позволить себе долгую поездку на поезде я не мог. Мешкая, я с неохотой спустился по трапу, словно сзади меня подталкивала стюардесса.

Небо было затянуто низкими облаками и выглядело угнетающе. Верхушка горы Халласан тоже была окутана облаками. Столь знакомая погода, характерная для зимы на Чечжудо. Те самые угрюмые облака, которые в моем детстве низко стлались по зимнему небу и не расходились. Из-за пасмурной погоды каменные ограды казались еще более черными и твердыми, а снег на фермах, раскинувшихся у подножия горы Халласан, – серым. Растрепав мне челку, налетел и засвистел в ушах западный ветер. На душе вдруг стало тяжело. Я вернулся в мрачную зиму из моего детства.

На круговом перекрестке у Восточных ворот я сел на автобус, который останавливается в моей деревне Сочхон. В автобусе, идущем до деревень, вовсю галдели на местном диалекте.

– Бабуль, что это у тебя в махотке? – кондуктор указал на глиняный горшок в плетеной корзине, поставленный у прохода.

– А, так это каша из красной квасоли! Состряпала ее к похоронам в деревне Самян, туда и еду, – ответила бабушка в хлопчатом платке и с гноившимися глазами и взялась за ручку корзины.

Впервые за долгое время я услышал родной диалект. В голове невольно закрутились привычные мне слова.

Автобус продолжал, дребезжа, ехать вдоль побережья по дороге, опоясывающей остров. Мимо проносились рыболовецкие деревни, которые неизменно продувались ветром с песком. Соломенные крыши были подвязаны старой рыболовной сетью, чтобы их не унес ветер. За каменной оградой, раскачиваясь на ветру, росли кусты бересклета с красными плодами. Я разглядывал окрестности с осторожностью, лишь бы не выглядеть как любопытный турист с полуострова.

Черный базальтовый мыс, на местном диалекте «кхочжи», клином рассекал серое море. На поверхности больших валунов на берегу лежала груда темно-коричневых водорослей – «тымбуннуль». В зимнем море, как пузыри на воде, дрейфовали плавучие шары ныряльщиц, которые называются «тхэвак». В углублениях черных базальтовых валунов краснели водоросли «чочжиппуль», а костер, у которого грелись ныряльщицы, по-местному будет «пультхок». Каждый раз, когда из глубин моего сознания появлялось очередное забытое слово, я радовался в душе. Чем дальше я уходил в воспоминания, тем больше мои мысли наполнялись родными образами и словами.

В тот день было сразу два обряда поминовения: сначала поминали мать моего старшего двоюродного дяди в его доме, затем собрались у старшего дяди. Больше всего я был рад встрече с двоюродным братом Кильсу. У нас с ним разница в возрасте всего год, но из-за проплешины на лбу он уже выглядел как мужчина среднего возраста. Он сказал, что в последнее время стал выращивать мандарины и на них уходит порядка половины его зарплаты в средней школе.

Как я и думал, на поминки пришли все старшие родственники, с которыми мне нужно было встретиться для выражения почтения, так что, к счастью, мне не пришлось тратить оба дня отпуска на хождения по их домам. Семья тети, которая живет в городе Чечжу, приехала на машине поздно вечером. Увидев сильно постаревшие лица родственников, я явно ощутил прошедшие восемь лет, в течение которых не виделся с ними. У старшего дяди на фоне седых волос сильно выделялись пигментные пятна, а у старшего двоюродного дяди вокруг постоянно слезящихся глаз собрались морщины. Склонив голову, я смиренно выслушивал упреки старших, к чему был готов. Затем я достал три конверта, в которых было по тридцать тысяч вон, и пять конвертов по двадцать тысяч вон, которые приготовил тайком от жены – все-таки сумма немаленькая. Как директор крупной сеульской компании, вернувшийся на родину лишь восемь лет спустя, я не мог не оправдать ожиданий родственников касательно подаренной суммы денег. Протягивая конверты, я извинился за то, что дарю просто деньги, и добавил, что хотел купить что-то, но не знал, какие вещи лучше взять. Деньги были замечательным подарком для тех, кто жил в деревне, где наличные очень нужны, однако давать конверт мужу тети, который работает на руководящей должности в областной администрации и владеет довольно большим мандариновым садом, мне было несколько стыдно. Дядя все-таки заставил мое лицо гореть, как бы невзначай спросив:

– Что это? Даешь взятки, чтобы тебя больше не ругали? Я, конечно, не раз получал взятки, но вот от племянника – впервые…

Муж тети очень бегло говорил на нашем диалекте. Он долгое время говорил на диалекте родного города Ёнган в провинции Пхёнан, но теперь стал совсем как уроженец Чечжудо, что неудивительно, ведь он приехал на остров тридцать лет назад как член Северо-западного молодежного общества.

Обряд поминовения проводится в полночь, и обычно родственники из деревни, привыкшие рано ложиться спать, уже начинали дремать к тому времени, но в тот день, когда я приехал, они продолжали разговаривать до самой полуночи.

Закончив обсуждение покупки семейного участка на кладбище, все стали болтать о том о сем, и я вдруг вспомнил тетю Суни. Странно, что ее все еще не было. Когда я был маленьким, она приходила на поминки к старшему дяде и приносила с собой корзинку рисовых лепешек кичжутток[12]. Она наша дальняя родственница, но жила по соседству всего через три дома и была в настолько теплых отношениях с семьей старшего дяди, что приходила на поминки. Мы с Кильсу с детства звали ее тетей[13] и очень любили. Надо бы поскорее встретиться с ней. К тому же она, приехав ко мне в Сеул, около года помогала по дому и вернулась в деревню лишь два месяца назад. Интересно, как она поживает? Не заболела ли она? Я спросил у Кильсу:

– Слушай, тети Суни не видать, не случилось ли с ней чего?

Однако почему-то все, услышав мой вопрос, вдруг замолкли. На лице Кильсу появилось растерянное выражение. Старший дядя, встретившись со мной взглядом, зацокал языком и отвернулся. На некоторое время в комнате повисло неловкое молчание. Почему у всех такая реакция? Тетя Суни стала вдовой в двадцать шесть лет и одна растила детей последующие тридцать, так, может, она вышла замуж? Вскоре дядя стряхнул пепел с конца сигареты, слегка постучав по кромке жаровни, поднял голову и посмотрел на меня.

– Не было времени сказать тебе, она померла несколько дней назад.

– Что? Как это она умерла?

Я был ошеломлен этой новостью. Всего два месяца назад она была совершенно здорова. Не веря своим ушам, я обводил взглядом сидящих вокруг меня. Младший двоюродный дядя молча кивнул мне головой.

– Я тоже не знал, почему мне ничего не сказали? – спросил муж тети, но старший дядя лишь курил и продолжал хранить молчание. Должно быть, ему было крайне тяжело, ведь они с тетей были как брат и сестра. Молчание еще долго царило в комнате. По окнам, затянутым плотной бумагой, забарабанила снежная крупа.

Спустя какое-то время старший дядя поднял глаза и стал пристально смотреть на меня.

– О такой смерти лучше не знать, но раз уж теперь ты знаешь, завтра перед отъездом в Сеул отправляйся-ка в город к дочери тети Суни, чтобы выразить свои соболезнования и помянуть тетю перед табличкой с ее именем[14], – сказал старший дядя и замолчал, затем, затянувшись очередной сигаретой, продолжил.

– А, впрочем, что так что эдак умереть – разницы никакой…

Так начав издалека, старший дядя рассказал следующее.

Даже дата смерти тети Суни неизвестна. Вероятно, она умерла в тот же день, когда ушла из дома, но никто не знал точно, что было неудивительно: выдав замуж единственную дочь, тетя несколько лет жила одна, поэтому соседи и не могли знать, что у нее происходит, если она сама не сказала об этом.

Первые несколько дней все думали, что тетя Суни, как обычно, уехала к дочери, так как были закрыты ставни, однако тетя никогда не оставалась ночевать, а возвращалась в тот же день. Она не вернулась даже спустя полмесяца, и тогда дядя и его семья начали чувствовать неладное. Дядя задавался вопросом, не поехала ли тетя снова ко мне в Сеул? Но в таком случае она сказала бы об этом. Обеспокоенные члены семьи дяди связались с ее дочерью, живущей в городе. Дочь со своим мужем приехали в деревню и принялись везде искать тетю. Они даже зашли в буддийский храм у подножия горы Халласан, в котором тетя несколько месяцев восстанавливалась после нервного срыва. Искали и в щелях между валунами на берегу, предполагая, что с тетей могло случиться что-то нехорошее, пока она собирала морские водоросли.

В конце концов труп тети нашли на ее участке в поле у дороги, кольцом окружающей весь остров, неподалеку от начальной школы. Судя по степени разложения, она умерла более двадцати дней назад. Участок тети отделен от дороги лишь одним чужим участком, но находится в низине и окружен каменной оградой, поэтому труп обнаружили только двадцать дней спустя. Тетю не было видно также из-за того, что она была одета не в белое турумаги[15], а в коричневое. В том самом турумаги, в котором она приезжала ко мне в Сеул, и теплом шарфе из кроличьего меха она лежала на боку так, словно спала. У ее головы лежало несколько оставшихся таблеток цианида для истребления фазанов… Ее нашли всего восемь дней назад.

– Я тоже был там и заметил кое-что чудное. Вся ячменная делянка была покрыта снегом, и, к моему удивлению, он растаял только там, где лежала тетя Суни, – сказал мой троюродный брат Хёнмо. Старший дядя добавил:

– Земля эта благодатная для ее потомков. Для своей могилы сестра выбрала хорошее место.

– Но какой толк от этого, раз у нее нет потомков? Если не считать дочь… Мы все твердили, мол, возьми приемного сына, а она и слушать не хотела, – сказал старший двоюродный дядя и с досадой зацокал языком.

Пока я слушал их разговор, по моей спине тек холодный пот. На некоторое время у меня заложило уши, и я ничего не слышал. Прожив почти до пятидесяти шести лет, она так ужасно покончила с собой. Тетя Суни легла на солнечное место на своем участке, который кормил ее всю жизнь, и умерла, не оставив завещания, без явной на то причины. Да, старший дядя был прав, когда сказал, что тетя покончила с собой из-за проблем с психикой. Наверное, долго мучивший ее невроз и стал причиной смерти. Но почему он вдруг обострился? Что-то наверняка подкосило тетю. Может, ее довела тяжелая жизнь после смерти мужа? Или непростой год в моем доме ухудшил ее состояние? Хотя нет, вряд ли. Что-то поразило ее, когда она приехала сюда. Однако родственники говорили, что ничего такого по ее возвращении не произошло. Кроме того, она умерла меньше чем через месяц после того, как вернулась из Сеула… Угрызения совести и сожаление будто давили мне на грудь.

И все же, если подумать, то год, в течение которого тетя Суни жила в моем доме, и для нее, и для меня, и для моей жены действительно был тяжким и напряженным. Если бы моя жена закрыла свое неприбыльное ателье, то тете и не пришлось бы приезжать, но, поскольку жена на весь день была прикована к своей работе, нужен был человек, который мог бы заниматься домашним хозяйством. Весь позапрошлый год мы три-четыре раза нанимали девушек, но вскоре они уходили, и потом даже таких стало очень трудно найти. Поэтому я написал двоюродному брату Кильсу с просьбой поспрашивать знакомых, и в конце концов приехать к нам на год, желая заодно посмотреть Сеул, вызвалась тетя Суни.

С того момента, когда тетя приехала к нам, перекинув через плечо длинную лямку сумки с оторвавшейся короткой ручкой, не прошло и десяти дней, как произошла неприятность. Был вечер, жена еще не вернулась из ателье. Тетя Суни вошла ко мне в комнату с мрачным видом.

– Ну разве можно так?

В ее глазах проступили слезы. В чем же дело? У меня появилось нехорошее предчувствие.

– Что случилось? Присядьте и расскажите мне все.

Ранее я решил говорить с тетей на родном диалекте, но сейчас невольно перешел на сеульский, отчего мне стало очень стыдно.

– Соседи клевещут на меня. Они говорят, что новая домработница в доме Сансу – бабка-обжора с Чечжудо.

Я был в замешательстве. Что за ерунда?

– Да кто такую чепуху несет?

– Ну да, на родине я привыкла класть себе с горкой рис с ячменем из-за тяжелой работы и, даже если стараюсь кушать поменьше, все равно лопаю больше, чем вы. Пущай это и правда, зачем же слухи распускать и там, и сям?

В мгновение мои глаза вспыхнули, и от негодования навернулись слезы. Кто же может так грубо называть тетю обжорой? Я не мог сдержать злость.

– Кто это сказал? Где вы это услышали?

Однако тетя лишь вытерла слезы полой юбки и ничего не ответила.

– Это сказала моя жена? Ответьте же! Услышали в магазине внизу? Вы мне только скажите, и я живо накажу этого человека!

Но тетя продолжала молчать. Ей как будто бы стало легче после того, как я выпустил свой гнев, и она все так же молча встала и ушла.

Неужели это моя жена так сказала? Хотя разве она могла повести себя так легкомысленно? Или мой сын Минги спустился в магазин, чтобы что-то купить, и ляпнул как невоспитанный… Да нет, робкий пятилетка не мог сказать такую дерзость.

Однако вряд ли ее назвали прям “бабкой-обжорой с Чечжудо”, может, кто-то просто сказал про то, что она много ест. Мои подозрения так и не рассеялись, и поздним вечером, когда жена вернулась домой, у нас сама собой началась перебранка. Впервые после свадьбы я увидел жену плачущей. Наверное, она перепугалась от того, как я разозлился и вспылил, чего раньше никогда не было. Я сердитым тоном упрекнул ее в том, что она совершенно не понимает, как обращаться с родственниками мужа, ведь ей не пришлось ухаживать за моими родителями. Неважно, жена распустила слухи или нет, главное – в тот вечер я четко дал ей понять, как она должна относиться к тете Суни.

Даже если тетя много ест, да даже если она ест анчоусы для капустного супа, которые всегда выбрасывают после варки, и говорит на непонятном диалекте – разве это все повод для издевательства? В деревне у нее есть и свой участок, на котором она выращивает все, что ей нужно, и дом, который она сдала в аренду перед отъездом. Она просто приехала ко мне помогать по хозяйству и посмотреть Сеул, как можно оскорблять ее? Поведение жены вообще было непристойным. Она не понимала диалект, на котором говорила тетя Суни, и, похоже, даже не пыталась понять. Когда она с вопросительным взглядом поворачивала ко мне голову, не разобрав очередное слово, я чувствовал, что краснею, словно она унизила меня самого. Это напоминало мне то ощущение позора и оскорбления, которое я испытал в самом начале нашей семейной жизни, когда жена получила свою справку из семейной записи и сильно удивилась, увидев в графе наследственного адреса[16] Чечжудо, а не свой родной город, хотя это было само собой разумеющимся. Ну и как тете Суни стоило вести себя перед моей женой, не понимающей ни одного ее слова? Ей оставалось лишь смиренно и беспрекословно слушаться.

С того дня я решил в корне изменить свое предвзятое отношение к родине, которую до тех пор я избегал. Тетя будто стала для меня живым воплощением родины. Я даже начал говорить на родном диалекте, который все пятнадцать лет жизни в Сеуле хранился на задворках моей памяти. В основном я говорил на диалекте с тетей, но и сына многому научил. И правильно сделал: мне было очень неприятно, что мой сын был похож на мать-белоручку и рос как житель Сеула. То ли от того, что он пошел в маму, то ли от того, что слишком много смотрел телевизор, в пять лет у него уже ухудшилось зрение, и ему приходилось носить очки. Жена хотела водить сына на занятия по фортепиано, но я был намерен учить его грубоватому диалекту Чечжудо. Но даже сын отвергал мою родину. Вся моя жизнь, крутившаяся вокруг сеульского говора, была лицемерной, мне приходилось следовать ей против своей воли. Эта жизнь была фальшивкой, а не моей настоящей жизнью.

Однако тетя Суни, по-видимому, расстроилась из-за того происшествия, поэтому больше не улыбалась, даже почти ничего не говорила. Я попросил у нее прощения, но она будто не приняла мои извинения и продолжала держать обиду внутри. В итоге между ней и женой вспыхнул конфликт.

Однажды я поздно вернулся с работы и обнаружил, что тетя и жена ссорятся. Когда тетя увидела меня, она тут же, рыдая, рухнула на кухонный пол. Я грозно вытаращил глаза на жену. На этот раз зарыдала она. Черт.

По словам жены, тетя сказала ей о том, что рис закончился и его нужно купить, а она в ответ без всякой задней мысли спросила: «Уже закончился?» Она подразумевала лишь то, что поняла тетю, а та, еще не привыкнув к интонации сеульского диалекта, неверно истолковала это как упрекающее «Как это рис уже закончился?» И тетя расплакалась: «Неужто ты подумала, что рис быстро закончился, потому что я все съела? Ты считаешь меня воровкой, которая тайком крадет и продает рис?» Я растерялся. Ситуация была нелепая, и я не знал, как вести себя. Тем не менее, при виде тети, принявшей этот пустяк так близко к сердцу, у меня самого навернулись слезы на глаза.

В тот день мы с женой старались успокоить тетю и убедить ее в том, что она все не так поняла, но без толку. После этого у нее начали появляться странные навязчивые мысли. Наверное, тетя Суни подумала, будто рис быстро закончился из-за того, что она нечаянно поджаривала его до корочки или наливала воды больше, чем нужно[17], и с тех пор чересчур сильно старалась добавлять воды как можно меньше. Крайне навязчивая убежденность в том, что она должна готовить рис именно так, сковывала ее по рукам и ногам. У меня был слабый желудок, поэтому я предпочитал густую рисовую кашу, однако тете ничего не говорил. Более того, не прошло и десяти дней, как мы купили рис, а она уже стала все время проверять, сколько его осталось, чтобы узнать, как много мы съели. Глядя на это, я чувствовал жалость и даже страх.

После этих двух происшествий жена стала так тщательно следить за языком, что иногда у нее доходило чуть ли не до нервного срыва. По-моему, отношение жены к тете сильно изменилось, тем не менее, лицо тети оставалось все таким же каменным. Было очевидно, что она избегала разговора даже со мной. Когда мы пошли гулять в парк, я сфотографировал ее три-четыре раза, а она принялась настаивать на том, чтобы заплатить за снимки. Потом мы предложили ей вместе выпить томатный сок, на что она наотрез отказала: «Негоже домработнице таким лакомиться», – и в конце таких разговоров постоянно уходила.

Однажды поздно вечером тетя накрыла для меня ужин. Она принесла столик, затем побежала на кухню и вернулась с решеткой для гриля. Я подумал, что опять что-то случилось, но тетя, показывая решетку, к которой пригорела рыбья чешуя, начала объяснять, что рыба разошлась на кусочки именно из-за этого, а вовсе не потому, что она ее ела. Я потерял дар речи. Какое мне было дело до того, что рыба развалилась? Почему тетя так критиковала саму себя, хотя никто не винил ее? Навязчивые мысли буквально мучили ее.

В конце концов я опустил руки. Мы с женой приложили много сил, чтобы развеять недопонимание, однако тетя Суни словно надела шоры и продолжала думать по-своему. Это заблуждение с ее стороны было все равно что жгучая ненависть.

За это время от дочери тети пришло два письма, и оба раза моя жена тайком прочитала эти письма. Дочь просила тетю поскорее вернуться, так как внучка совсем соскучилась по ней, из-за чего я думал, что тетя скоро уедет, и беспокоился, как бы мы не остались врагами из-за ее обиды. Вопреки моим предположениям, тетя и не думала уезжать.

Вскоре к нам с Чечжудо приехал зять тети. Он младше меня на семь лет, приехал в командировку управленцем в центр развития сельского хозяйства в Сувоне. Точнее, как он сказал, поехал в командировку вместо другого человека, чтобы забрать свою тещу, мол, нельзя же оставлять на чужбине старушку, у которой есть лишь единственная дочь, которая могла бы о ней позаботиться. К тому же ему было стыдно перед другими за то, что он не ухаживал за матерью жены. Похоже, тетя уехала в Сеул, не сообщив об этом дочери, так как опасалась, что та воспротивится этому.

Однако тетя, хотя зять и приехал за ней, вдруг заупрямилась. Она сказала, что уедет, как и планировала, только тогда, когда закончится год работы в моем доме. Учитывая то, что она не особо ладила с нами, она могла запросто покинуть наш дом, так что мы были очень благодарны ей за такое решение. Мы были рады тому, что она не отвернулась от нас даже несмотря на глубокую обиду и вовсе не из-за того, что в то время было трудно найти домработницу. Возможно, и сама тетя Суни считала, что для решения этой проблемы нужно какое-то время.

Но зять нам все разъяснил.

В ту ночь я убедил его остаться ночевать у нас и рассказал ему о тех случаях, когда тетя неправильно нас поняла. Оказалось, он знал, что так и будет, но все равно переживал о том, что не сможет забрать тещу. Он сказал мне шепотом, что у тети Суни серьезное психическое расстройство, при котором в том числе возникают слуховые галлюцинации. Еще когда она жила в деревне, она слышала какие-то голоса и жаловалась на то, что о ней плохо говорят. Теперь все стало ясно: прозвище «тетка-обжора с Чечжудо» и обида на нас тоже были связаны с ее галлюцинациями. Сидевшая рядом жена облегченно вздохнула, что было несколько невежливо с ее стороны. Зять тети сказал, что психическое расстройство вызывало у нее навязчивые мысли и подобные симптомы проявлялись уже долгое время. Эта болезнь возникла около четырех-пяти лет назад, когда тетю несправедливо обвинили в краже тридцати шести килограмм бобов сои. В тот день соседи сушили сою на циновке, разложенную на улице, и в какой-то момент все бобы пропали. Эти соседи, и так не дружившие с тетей Суни, стали подозревать ее в этом. Они начали ругаться и обвинять друг друга, затем соседка схватила тетю за руку и заявила, что они сейчас пойдут разбираться в полицейский участок. Тут тетя совсем упала духом и отступила, сказав, что не пойдет туда. Из-за этого разошлись слухи, уличавшие тетю в краже сои. Были люди, которые знали о том, что тетя избегает полиции, но это не помогло снять с нее ложные обвинения. В тысяча девятьсот сорок девятом году она получила психологическую травму после поджога деревни и впоследствии стала убегать при виде солдат или полицейских, боясь их как огня, – тогда-то ее расстройство и проявилось. Так или иначе, психическое здоровье тети пошатнулось именно из-за той ситуации с соей, в результате чего она на два месяца отправилась на отдых и восстановление в буддийский монастырь. С тех пор тетю стали сильно донимать навязчивые мысли и подозрения, не обвиняют ли ее в чем-то у нее же за спиной. Она всё дрожала от страха, потом к этому еще добавились слуховые галлюцинации: она постоянно говорила, что слышит голоса. Незадолго до отъезда в Сеул тетя даже перестала заниматься морским промыслом из-за внезапно появившегося страха воды, хотя она была очень умелой ныряльщицей.

Тетя Суни, отправив зятя обратно, прожила у нас еще около трех месяцев, однако, вопреки нашим ожиданиям, ее обида не проходила, а только еще больше нарастала. В конце концов она уехала на Чечжудо, когда год в нашем доме еще не закончился, а затем не прошло и месяца, как она умерла. Я не мог не чувствовать угрызения совести. Впрочем, с чего бы мне чувствовать себя виноватым, я ведь ничего не сделал. Я столько ломал голову над тем, как бы угодить тете, но она была немногословна и тверда, как кремень. И все-таки мне было очень неуютно сидеть лицом к лицу с родственниками, которые наверняка судили по исходу и догадывались о том, как непросто тете Суни жилось в Сеуле.

От мыслей у меня сильно заболела голова, и я, прислонившись к стене, закрыл глаза, но легче не стало. Несмотря на ощущение вины перед старшими, я лег за Кильсу и повернулся к стене. Холодный сквозняк, слегка шатая двери, обтянутые плотной бумагой, унимал ноющую головную боль. Время от времени, когда налетал шквал ветра, снег мелкой крупой бил в бумагу на окнах с неприятным звуком, как будто кошка скребла по ней когтями. Почему на родине так часто идет колючий снег? Может, из-за сильного ветра? Хотя нет, это скорее как рисовая крупа для местных, которые всегда едят лишь батат и чумизу, смешанную с рисом. Рис, который мы могли есть лишь на поминки, называется «конпап». Должно быть, у него такое название, потому что «коунпап» значит «красивый рис», то есть белоснежный. В детстве мы с Кильсу дремали, свернувшись калачиком за спиной взрослых, в ожидании окончания поминального обряда, чтобы съесть хотя бы пару-тройку ложек этого риса. В результате пожара в деревне сгорел даже стол для поминального обряда, и на деревянную доску, насквозь пропахшую сосновой смолой, ставили тарелку с одной засушенной рыбой, поднос с желе из гречневой муки и по одной миске салатов из папоротника и редьки – это все, что могли достать в то тяжелое время, но вот рис был всегда. Когда было уже за полночь, отец будил нас с Кильсу и отправлял на улицу умываться, а во дворе лежал рыхлый снег, такой же белый, как рис. В тот момент отовсюду вдруг раздавался жалобный плач, которому, заливаясь пронзительным лаем, вторили собаки – в одно время во всех домах начинался поминальный обряд. В тот день на поминках нашего дедушки первой заплакала сестра отца, затем, рыдая, с кухни вышла жена брата отца, а за ней проливать слезы начала и жена двоюродного брата отца. Плач разразился везде и всюду. Восемнадцатого числа двенадцатого лунного месяца днем жители деревни, объединившись по несколько семей, подвесили на деревья и зарезали по свинье, и во всей деревне тогда стоял предсмертный визг, а ночью, когда полтысячи духов спустились на землю принять поминальную пищу, во весь голос безутешно зарыдали люди. Мы, малышня, собирали мочевые пузыри зарезанных свиней, надували их через ячменную солому, терпя запах мочи, и весело играли с ними, как с футбольным мячом. Мы ненавидели эти противные ночные причитания, и заунывные рассказы взрослых о пожаре в деревне, за которыми коротали время в ожидании полуночи, вызывали у нас отвращение. Нам все это ужасно надоело. Почему взрослые постоянно повторяли нам, еще детям, эти страшные истории?

После обряда три ложки риса закидывали на крышу, и при виде ворон, которые еще на рассвете слетались поклевать рис, настроение у меня сразу портилось. Причиной было не то, что вороны считаются духами умерших или вестниками смерти, – все из-за большой схожести их блестящих черных крыльев с одеждой членов Северо-западного молодежного общества, которые арестовывали взрослых в деревне. Вороны относились к людям с пренебрежением и не улетали, даже если человек, приблизившись, пытался их спугнуть. Они усеивали собой всё ячменное поле, на котором лежали трупы, затем, наклевавшись мертвечины, сильными взмахами крыльев поднимались в зимнее небо и улетали с западным ветром. В то время на пяти низинных полевых участках, таких же, как участок тети Суни у дороги, белели пять трупов. Вороны сидели на каменной ограде, крышах, водорослях и деревьях. Трупы поедали не только они: деревенские бродячие собаки тоже грызли их, и иногда можно было увидеть собаку с куском человеческой ноги в зубах. Заразившихся бешенством собак потом истребили полицейские, но куда подевались вороны? Я спросил у Кильсу, почему днем не видно ворон, на что он склонил голову и ответил, что вороны, которые целыми стаями уничтожали посевы, почему-то исчезли около четырех или пяти лет назад.

Вдруг раздался хриплый голос простудившегося старшего двоюродного дяди. Я приподнялся и сел.

– Тетя Суни еще давно могла умереть. Каратели окружили поле и палили, будто молнии метали, а тетю ни одна пуля не задела, прямо удивительно!

– Кажется, она потеряла сознание и упала еще до стрельбы, а когда очнулась, то обнаружила, что на ней лежит несколько трупов… Тогда-то у нее и начались проблемы с головой, – сказал младший двоюродный дядя.

– И ведь это произошло на ее же делянке.

– Разложившиеся трупы стали удобрением, и в следующем году вышли хорошие бататы, размером аж с деревянную подушку[18].

– Из-за неурожая всем приходилось есть только кашу из ячменных отрубей, но бататы тети все равно не покупали из-за того, что они выросли на делянке, где разложились трупы.

– В конце концов и она сама умерла там, – зацокал языком младший двоюродный дядя.

Пока я слушал разговоры старших, мне в голову пришла странная мысль, будто со смерти тети Суни прошел не месяц, а тридцать лет.

Так разговор зашел о тете Суни. Пропали противные вороны, прошло тридцать лет, и, казалось бы, уже пора забыть мучительные воспоминания, но старшие родственники наоборот намеренно вызывали их, разговаривая об этом на каждых поминках.

Наскучившие истории, которые мне приходилось каждый раз выслушивать в детстве, вновь всплыли в сознании.

Во время того события мне было семь лет, но даже на мою жизнь оно наложило тяжелый отпечаток. За год до того умерла моя мать, долго болевшая пневмонией, а отец, который числился «беглецом», долгое время прятался под мару[19] и вскоре сбежал в Японию. Я вдруг стал сиротой и так оказался в доме старшего дяди. Вспоминая маму, я плакал украдкой от всех, но вдруг перестал восемнадцатого числа двенадцатого лунного месяца, когда это событие растоптало мою юную душу. Получается, сильный испуг высушил мои слезы. Как только я увидел на поле вдоль дороги трупы в белой одежде, я осознал, что был не единственным, кого коснулось несчастье, и смерть моей матери – лишь одна из многих. Даже если бы моя мать не умерла от пневмонии, то наверняка погибла бы в тот день.

– В тот день я излаживал соломенный мешок в сарае, тут-то ко мне и пришли военные, велели идти слушать речь, – начал старший двоюродный дядя.

Восемнадцатого числа двенадцатого лунного месяца ветер дул особенно сильно и пронизывал до костей, поэтому женщины не пошли на мыс собирать водоросли, а остались дома кто прясть пряжу для носков, кто удобрять мочой грядки капусты в огороде, кто помогать свекру плести веревки для подвязывания соломенной крыши. Тогда же молодые люди, которых прозвали «беглецами», днем спрятались в пещере у большой реки, протекавшей в ущелье рядом с горой Халласан в двух километрах от деревни, а ночью спустились обратно, словно летучие мыши.

В тот день перед обедом мы с Кильсу помогали его отцу собирать и складывать водоросли, которые за ночь выбросило на берег, для удобрения, после чего вернулись домой и съели по холодному батату, которые бабушка дала нам на обед, и вдруг на улице пронзительно раздался свисток и крик.

– Всем идти слушать речь! Всем без исключения прийти на школьный стадион!

Обычно в таких случаях людей зазывали несколько полицейских или членов Молодежной организации Великого объединения[20], но на этот раз по домам ходили несколько десятков вооруженных военных в шлемах и нетерпеливо торопили людей, а, значит, произошло что-то нехорошее. Доходило даже до того, что бумагу на окнах разрывали штыками и выгоняли на улицу больных стариков. Конечно, у всех это вызывало беспокойство, но в прошлом году на выборы десятого мая слушать речь призывали точно так же, поэтому мы подумали, что и на этот раз будет какая-то важная речь.

Мы с Кильсу пошли в школу вместе с его бабушкой и отцом. Около десяти детей со всей деревни уже разместились под трибуной. Дети очень любили слушать политические речи про ситуацию в стране. Наигранная красноречивость, с которой в то время говорили ораторы, вызывала большой интерес, и в голове до сих пор звучит бодрая песня “Разгромим вражескую Трудовую партию Южной Кореи!” и зычное троекратное “ура”, которое выкрикивали в самом конце. Мы с Кильсу отошли от его бабушки и сели на корточки рядом с остальными детьми. Стадион был в лужах от растаявшего снега, и вода затекла мне в комусины[21] через рваную подошву. Промокнув, у меня замерзли ноги, но я терпел и ждал.

– А сколько тогда человек собралось на стадионе? – спросил троюродный брат Хёнмо. В то время ему было около пятнадцати лет, он скрывался от властей и, к счастью, то происшествие не застал.

– Ну, в деревне было чуть больше трехсот домов, эдак тысяча человек, получается? Тем более, прийти пришлось даже хворавшим бабкам, – сказал старший двоюродный дядя, отец Хёнмо, на что ему тут же возразил старший дядя:

– Да нет, явно больше. Еще ж сотню человек пригнали из деревень Сонхылли и Нонхылли.

Спустя некоторое время на трибуну из камней и земли поднялся офицер с пистолетом на поясе. По его команде все присели на корточки на сырой земле. Все думали, что вот-вот начнется речь, но вдруг офицер позвал на трибуну главу полицейского участка Пака и старосту деревни Кана и громко объявил, что сейчас они будут отбирать семьи военных.

– Семьи военных должны выйти вперед. Выходят только близкие родственники, дальние остаются в толпе. Если же выйдет тот, кто близким родственником не является, то подвергнется суровому наказанию.

Перед трибуной на вытяжке встали два полицейских из участка Хамдок, которые часто появлялись в деревне для выслеживания «беглецов», и шесть-семь человек из Молодежной организации Великого объединения с обожженными бамбуковыми копьями. За ними в две шеренги выстроились двадцать вооруженных солдат. Их каменные лица вызвали беспокойство в толпе. Не понимая, что происходит, все перешептывались и оглядывались по сторонам. Зачем это надо? Не собираются ли раздать ячмень семьям военных? Сами они все не решались сделать даже шаг вперед, и тогда офицер гаркнул немедленно им пройти к трибуне. Члены семей военных настороженно двинулись в сторону трибуны. Их осмотрели глава полицейского участка, староста деревни и члены Молодежной организации, затем провели за трибуну и сказали сесть по отдельности.

– Я почувствовал что-то неладное, взял маму за руку и вместе с ней вышел вперед к военным семьям, потому что мой шурин военный. К счастью, староста закрыл глаза на то, что он нам не близкий родственник, – сказал отец Кильсу.

– Вот! Разве ты не выиграл от того, что отдал мне свою младшую сестру? А ведь ты был против нашего брака, мол, я с Севера! – засмеялся муж тети.

Затем вперед вышли семьи полицейских, за ними следовали семьи госслужащих. Пока это происходило, толпа начала волноваться, ожидая чего-то плохого. Когда очередь дошла до членов Молодежной организации и руководителей народного собрания, люди стали лезть вперед и умолять старосту и самих членов организации.

– Вы ведь знаете, что в прошлом году мой родной брат ушел в армию?

– Уважаемый староста, мой двоюродный брат работает полицейским в участке Кымнён! Его зовут Ким Капче!

– Идите назад! Они вам не прямые родственники, все назад! – махал рукой староста.

– А кто такие близкие родственники?

– Уважаемый староста, пустите меня тоже!

Вдруг посреди толпы раздался крик.

– Пожар! В деревне пожар!

Сильно испугавшись, люди толпой побежали к каменной ограде школы и стали забираться на нее.

– Пожар! Пожар!

– Ой, беда!

Крики и вопли доносились со всего стадиона и летели ввысь. Мне не нужно было бежать к ограде, чтобы хорошо увидеть, как к востоку от деревни в небо с черным дымом взмывал огонь. Ветром приносило запах гари. Каменная ограда к западу от школы с грохотом рухнула под весом забравшихся на нее людей. Только они собрались выбежать через пролом в ограде, как раздалась стрельба. Люди снова побежали в центр стадиона. На разрушенной ограде не шевелясь лежал старик в белом, по-видимому, уже мертвый. Около десяти военных проворно взбежали на ограду и направили винтовки на толпу. Еще два десятка военных, стоявшие за трибуной, бросились вперед со вскинутыми винтовками и окружили людей. Офицер, стоя на ограде, грозно поднял пистолет над головой и задрал подбородок. Шлем блеснул на солнце.

– Слушайте меня! Сейчас мы проводим военную операцию. Ваши дома сжигают по приказу. Наше следующее задание – перевезти вас всех в город. Запомните: если кто-то не будет слушаться, то немедленно расстреляем!

Северокорейский диалект офицера раздался над головами испуганных людей. Все смотрели на военных с сомнением, действительно ли их повезут в город. Казалось бы, они должны впасть в отчаяние от того, что прямо сейчас горят их дома, однако над ними преобладал страх чего-то похуже. Со стороны деревни морской ветер приносил теперь еще более сильный запах гари, а на черном небе пылало зарево. Время от времени раздавались выстрелы.

– В тот день я ходил в Западную деревню поторговаться за корову. Я дошел до сосняка на невысокой горе и вдруг увидел, как внизу горят два дома. Я спрятался за соснами. Военные брали снопы соломы, поджигали и закидывали в дома – горело все! – сказал младший двоюродный дядя.

Люди, следуя приказу военных, начали выстраиваться перед школьными воротами, и вдруг чья-то фраза их как током ударила: “Военные собираются нас убить!” Стоявшие у ворот мигом бросились назад. Офицер размахивал пистолетом и кричал, что немедленно застрелит того, кто убежит. На этих словах бежавшие лишь чуть замедлились, а затем ринулись снова. В этот момент отец Кильсу глубоко вздохнул:

– Ох, сколько же я тогда искал Кильсу и Сансу! Мы с мамой все звали их, а они как сквозь землю провалились…

Мы слышали, как бабушка и отец Кильсу кричали по очереди, однако мы все никак не могли выбраться из мечущейся толпы. Потеряв туфли, мы кидались из стороны в сторону и плакали.

Мы с Кильсу крепко держались за руки. По всему стадиону гремели крики родственников, которые звали друг друга, и ругань разъяренных военных.

Именно тогда над головой молниями пронеслись пули. Люди с воплями побежали к западной ограде. Стадион вмиг опустел. На земле лежала женщина, а рядом с ней – младенец. Тишину нарушал лишь его плач.

– Жену Ёнбэ убили, – прошептал кто-то.

По белой рубашке растекалась алая кровь.

– Этим двухлетним ребенком был Чансик, который сейчас владеет мельницей. Его вырастила бабушка. Он женился, воспитывает двух сыновей – свой род спас, получается. Думаю, умершая мать благословила его, – произнес младший двоюродный дядя.

Увидев труп, я страшно испугался. Все умчались назад, и путь перед нами с Кильсу оказался открыт, но мы никак не решались забежать за трибуну, на которой стоял офицер с поднятым вверх пистолетом. Если бы мы двинулись в ту сторону, он бы наверняка застрелил нас. Мы топтались на месте, не зная, как поступить.

Когда люди прижались к западной ограде, военные взяли два длинных шеста, которые свисали с крыши напротив окна учительской. Эти шесты использовали во время школьных соревнований: на них подвешивали большие шары из двух бамбуковых корзин, скрепленных и обклеенных тонкой бумагой, с голубями внутри. Игрокам нужно было раскрыть шар, попав в него мешочком с песком. Какой веселой была эта игра! Мы делились на две команды, синюю и белую, бросали мешочки с песком в шар противника, и, когда он раскрывался, оттуда вылетали голуби, а нам на голову высыпались разноцветные ленты и конфетти. Кто бы мог подумать, что эти шесты для шаров из корзин будут использовать при таких страшных обстоятельствах? Теперь двумя шестами отгоняли людей от ограды. Солдаты парами взяли шесты каждый со своей стороны, вошли в толпу и оттащили полсотни людей к школьным воротам, затем солдаты с винтовками окружили их и стали гнать за ворота.

Улучив момент, мы с Кильсу протиснулись сквозь толпу и помчались к постаменту, за которым была бабушка. Члены Молодежной организации размахивали бамбуковыми копьями, целясь нам в ноги, но, к счастью, не попали в нас. За нами погнались, и, как только мы забежали за постамент, члены семей военных быстро втянули нас к себе. Бабушка ринулась к нам и спрятала под своей юбкой, как наседка защищает цыплят. Два члена молодежного общества, которые преследовали нас, махнули рукой, наверное, потому что вслед за нами устремились и другие люди – около десяти женщин и детей, однако им пришлось бежать обратно из-за преградивших путь солдат с бамбуковыми копьями

То одним, то другим шестом людей сгоняли к воротам. Люди, на голову которых резко опускался шест, с громким криком падали навзничь, а остальные пытались высвободиться и убежать. Солдаты стреляли в воздух и тех, кто вырвался, били дубинками, поэтому к школьным воротам сбежавшие продвигались медленно. Люди, которых прижали к кольцевой дороге, пролегающей рядом с воротами, как один упали на колени и стали умолять не убивать их. Бабушки с визгом цеплялись за штанины солдат, женщины падали на землю от ударов дулом в спину. Солдаты хладнокровно размахивали прикладами, и люди в страхе пытались уползти от них. Сложно идти, когда знаешь, что так наверняка погибнешь… Отстающим стреляли в щиколотки.

Людей, как свиней, сгоняли подальше от школы, и, когда они исчезали из нашего поля зрения, почти тут же раздавалась стрельба. Казалось, от рыданий вот-вот затрясутся небо и земля. Плакали все: и бабушка, и дядя, и мы с Кильсу. Семьи военных тоже не могли сдержать слез. Словно вторя нам, из деревни доносилось мычание коров и ржание лошадей, которые были привязаны в стойлах и теперь сгорали заживо. Этот ад начался в полдень и продолжался мучительно долго до самого вечера. Кильсу сказал:

– По словам тети Суни, которая одна выжила, людей толкали в низину у дороги, и все сопротивлялись, некоторые падали на каменную ограду, в кровь разбивали себе лбы и просили не убивать.

– Э-эх, если собрать со школьного двора все потерянные туфли комусины, то вышел бы полный соломенный мешок. Явно несколько сотен погибло, – добавил младший двоюродный дядя, на что Кильсу сильно поморщился и выпалил:

– В управе знают, сколько в том-то доме собрали батата, а в другом – рапса, зато ни разу не удосужились посчитать число погибших тогда! Это же кошмар! Думаю, погибло больше пятисот человек, может, даже шестьсот, потому что в поля сгоняли одиннадцать раз по пятьдесят-шестьдесят человек.

Тем, кто был в одиннадцатой очереди, очень повезло: как раз в тот момент приехал командир батальона и приказал прекратить расстрел. Люди делали различные предположения о том, как могло бы быть. Если бы джип комбата не сломался по пути к школе, то тот прибыл бы на час раньше, и тогда выжило бы триста или четыреста человек. Следовательно, число жертв уменьшилось бы до ста. Или, если бы те каратели выбрали для зачистки только те деревни, в которых было много “красных”, и убили бы как раз порядка ста изменников, то можно было бы как-то оправдать их действия. Однако пятьсот жертв значили то, что стреляли без разбора.

– Дядя, не была ли поломка машины частью плана? Это ж не командир роты какой-нибудь, а аж командир батальона! Разве могли такое совершить без его ведома? – спросил Кильсу.

Дядя, муж тети, тогда был в составе карателей в районе Эволь, поэтому не мог знать все наверняка. Он служил в роте северокорейцев из Северо-западного молодежного общества, дислоцированной неподалеку от деревни Хамдонни, и за несколько месяцев до того происшествия его перевели в деревню Эволь. Тетя, с которой он совсем недавно поженился, поехала вслед за ним.

– В то время у командира роты было право принимать решение на месте, и даже если солдаты действовали по приказу главного командования, с большой вероятностью они могли понять его неправильно. Я был обычным рядовым, так что не уверен, но это могло быть и частью операции по «зачистке» – так называли окружение «красных» и их ликвидацию. Все предгорные деревни якобы уберечь невозможно, поэтому решили их «зачистить», то есть вывезти из них и людей, и их имущество, чтобы ни один коммунист не смог укрыться. Вот только приказ о «зачистке» восприняли не так, как надо, и по итогу вместо вывоза людей на безопасное место их стали убивать, а вещи – сжигать.

– Как вы только поверили в это? Главнокомандующие просто оправдывались этим, потому что хотели избежать ответственности. Не в одной нашей деревней гибли люди – таких было очень много. И что – все из-за недопонимания? Быть такого не может! Приказали именно убивать местных жителей! – резко ответил я.

– Даже не знаю, я ведь тоже тогда отвозил деревенских жителей к морю… Ну-у, да, был приказ о том, чтобы убивать как коммунистов и их пособников любого, кто останется в деревне после того времени, когда жители уже должны быть на побережье. В деревнях листовки с приказом были расклеены через каждые два дома, и, честно говоря, когда видишь, как они, разорванные, развеваются на ветру, возникает ощущение, будто это и вправду логово “красных”. Но вот приказа о том, чтобы перевезти жителей этой деревни, не было…

Однако же по приказу были убиты в основном старики и женщины, то есть даже не так называемые «беглецы», которых выслеживали военные и полицейские. Убивали мирных жителей! Мужчины, которые сбежали из деревни от преследователей и тем самым спаслись от пожара, были «беглецами», но вовсе не коммунистами-мятежниками. На самом же деле им приходилось убегать и от коммунистов, и от военных с полицейскими.

Почему тогда этих беглецов приравняли к коммунистам? Возможно, все из-за глупой ошибки неотесанных жителей деревни: они повелись на агитацию некоторых деревенских коммунистов и бойкотировали выборы десятого мая[22]. Кто бы знал, что из-за этого деревню объявят «красной»… Сколько ее жители ни доказывали, что это не так, – все тщетно. Чтобы показать свою верность властям, они даже выгнали из деревни жену Ким Чжинбэ, который возглавил бойкот выборов и сбежал в горы, и вырыли яму посередине его участка поля, так что после дождя там скапливалось много воды, но ничто не смогло переубедить военных и полицейских.

По ночам в свою же деревню спускались коммунисты и бамбуковыми копьями убивали мужчин, которые к ним не присоединились, а днем на джипе приезжали полицейские из деревни Хамдонни и устраивали облаву. Мужчинам в деревне ничего не оставалось, кроме как постоянно скрываться. У моего друга Чончхоля, которого искали полицейские, была пневмония, и в ту ночь, когда на деревню напали коммунисты, он спрятался за сундуком, но из-за сильного кашля его обнаружили и пронзили копьем. Отца Вансика тоже преследовали полицейские, он спрятался в рулоне из циновок, но коммунисты убили и его. Мой двоюродный дедушка так же погиб за три месяца до восстания. На тот момент он был старостой первого района деревни, коммунисты-мятежники пришли к нему посреди ночи и приказали собрать для них рис со всей деревни, на что он отказался.

– Я так поступить не могу. Чем приказывать мне, лучше сами отнимите рис у людей. Если я сделаю это сам и об этом потом узнает полиция, то мне несдобровать. Пожалуйста, не вынуждайте меня грабить народ, сами занимайтесь этим!

Встретив сопротивление, мятежники разозлились и тут же вонзили копье в грудь дедушки. В ту ночь семья Чхольтона чудом избежала разбоя, из-за чего полицейские приняли ее за пособников коммунистов и на следующий день жестоко наказали.

У меня до сих пор мурашки по коже, когда я вспоминаю, как ночью с ужасающим шепотом “Всем встать, мы пришли!” бамбуковым копьем проткнули бумажное окно и как лампочка освещала испуганное лицо отца.

Среди деревенских мужчин, измученных набегами и произволом, одни, как мой отец, за несколько месяцев до массового расстрела тайно уплыли в Японию на пароме, другие перебрались на полуостров, в провинцию Чолладо. Некоторые семьи, будто предчувствуя беду, отправляли сыновей в другие места. Например, старшего сына посылали к тете в уездный город, среднего – к дяде в деревню Хамдонни, а младшего – еще куда-нибудь, и в итоге братьев разметало по всему острову. Так делали из соображений, что в одном месте могут убить их всех, и тогда род вымрет.

Однако большинство мужчин оставались в деревне и скрывались то от мятежников, то от полицейских и военных. В конце концов им пришлось подняться на пастбище у подножия горы Халласан и спрятаться в пещерах у высохшей реки. Тетя Суни, которую жестоко пытали из-за того, что ее муж скрылся в пещере, вскоре тоже поднялась вслед за ним. Остров вулканический, поэтому весь испещрен пещерами, которые послужили хорошим жилищем для деревенских жителей, вынужденных спасаться от насилия.

Мужчины даже взяли с собой котлы и одеяла. Чтобы дым не выдал их, рис они готовили, разжигая огонь корнем китайского сассапариля, который не мокнет под дождем и прекрасно подходит для костра. Они спали на больших ветках, уложив их на тлеющую золу. Рис берегли, поэтому на лугу собирали мясо гниющих лошадей, над которыми летали вороны. Хотя уже наступила зима, из-за смуты в деревнях с пастбища еще не увели несколько коров и лошадей. Карательные отряды постреляли животных, так как коммунисты-мятежники, скрывавшиеся в горах, могли их съесть, а сами при этом говядину забрали и оставили конину.

Жизнь в пещерах, в которых сверху капала вода, была тяжелой. Одеяла постепенно становились мокрыми, и люди замерзали насмерть. Три года спустя, когда на острове воцарился мир, я с бабушкой ходил на пастбище за папоротником, вдруг пошел дождь, и мы укрылись в одной пещере. Как же мы перепугались, увидев внутри белые кости и белые комусины…

Как бы то ни было, то, что в деревнях исчезли мужчины, военные и полицейские восприняли как пособничество коммунистам – это и послужило причиной ужасному происшествию восемнадцатого марта. Массовое убийство случилось через девять дней после того, как мужчины ушли из деревень в пещеры у реки. Однако зачем-то в тот день тетя Суни спустилась в деревню, чтобы забрать у моей бабушки дочь и сына, – и ее схватили.

Вдруг в комнате раздался громкий голос Кильсу:

– Так или иначе, нельзя пройти мимо этого события. О нем надо говорить. Чтобы такое не повторилось, необходимо бить тревогу и обязательно рассказывать о том, как все произошло. В любом случае надо выяснить, кто виновен в том зверском убийстве: был ли приказ начальства или самоуправство командира роты. А мы ведь даже не знаем его имени!

На это отец Кильсу покачал головой.

– Что за чушь! К чему нам знать его имя? Время такое было, так что нечего ворошить прошлое.

Муж тети подхватил:

– Пока эти подонки живы, возможно, будет сложно рассказывать о произошедшем. Думаешь, они оставят просто так то, что мы затронем эту проблему? Тем более, прошло тридцать лет, возбудить дело уже не получится.

Но Кильсу не сдавался.

– Нет, если мы оставим все, как есть, то эта история будет замята и забыта навсегда. Если подождем еще десять-двадцать лет, то умрут и преступники, и свидетели – вы, папа, и двоюродный дядя – ну и что останется? Разве что сохранится как легенда нашей деревни.

Слова Кильсу рассердили мужа тети, и он неожиданно заговорил на диалекте провинции Пхёнандо:

– Кильсу, на кой нам без конца гутарить об этом? Война есть война.

В тот миг у меня перед глазами будто мелькнул образ молодого северокорейца, каким был пятидесятилетний муж тети тридцать лет назад. По телу пробежала дрожь. Я резко почувствовал странное неприятие.

Полицейские, бывшие члены Северо-западного молодежного общества, обманывали детей моего возраста, давая им иностранные сладости взамен на рассказ о том, где прячется их отец или старший брат. Наивные дети так несколько раз указывали на бамбуковый лес, мару, яму под хлевом или стогом сена, в которых скрывались их близкие. Один полицейский-северокореец допрашивал восьмидесятилетнего старика о том, где находится его сын, но тот не отвечал. На это полицейский стал угрожать винтовкой его маленькому внуку, поставил его самого на колени и ударил по лицу. Бывало, полицейские стреляли в воздух, требуя, чтобы им приготовили курицу. Более того, они как-то раз задержали необразованных деревенских девиц и приписали им дело по подозрению о вхождении в Женский профсоюз, хотя они даже не знали о нем, а затем раздели их догола ради собственного удовольствия. С тетей Суни тоже было такое: задержав, ее допрашивали о том, где находится муж, после чего раздели. Полицейские объяснили это тем, что им нужно проверить, приходил ли ее муж прошлой ночью, потому что в таком случае они наверняка занимались любовью. Однажды я увидел, как полицейские пришли во двор к тете Суни и потребовали выдать мужа. В ответ на молчание они отобрали у нее цеп, которым она до их прихода отделяла зерна от колосьев, и стали бить ее по голове.

Ходили слухи о том, что, едва завидев работающую в поле девушку, полицейские тут же набрасывались на нее, из-за чего в семьях очень беспокоились о взрослых дочерях. По этой причине дедушка, не дожидаясь, пока его дочь изнасилуют, выдал ее за военного из Северной Кореи, что оказалось правильным решением. Дедушка хитростью убедил дядю, тогда еще несмышленого двадцатилетнего юношу, в том, что ему надо жениться. Так тетя, будучи на два года старше дяди, стала его женой.

В то время среди семей «беглецов» часто устраивали такие свадьбы для того, чтобы выжить. Когда полк покинул остров, семьи распались, и дети остались без отцов, но дедушка верно выбрал мужа для своей дочери: после окончания войны и заключения перемирия дядя вернулся на остров, отыскал тетю и с тех пор живет тут вот уже тридцать лет, за это время став почти коренным жителем. И при этом дядя вдруг так бесцеремонно заговорил на северокорейском диалекте! Остальные на некоторое время замолчали, услышав его слова, – видимо, тоже вспомнили происхождение дяди.

Судя по едкому запаху горящих сосновых веток, на кухне уже начали варить рис. Из переулка доносились голоса проходящих мимо людей. Наверное, они закончили поминальный обряд в одном доме и идут проводить его в другой.

Дядя не заметил, что его диалект раздражает других, и продолжил говорить на нем:

– Островитяне до сих пор плохо думают о Северо-западном молодежном обществе, но, племяннички, поразмыслите вот о чем: чего это члены общества поуезжали с Севера, оставив своих близких? А все потому что “коммуняки” им совсем осточертели! Мы точили зуб на “красных”, и общество было создано именно против коммунизма. Мы всей толпой приплыли на остров на американском крейсере, чтобы создать фронт борьбы с коммунистами, которые здесь кишмя кишат. Кто-то из нас стал полицейским, кто-то – военным. Но – эка бестолковщина! – когда мы приехали, то увидели, что и в полиции, и в армии полный бардак! Порядка не было вообще, и всем заправляли “коммуняки”. Да, разгильдяи были по всей стране, но на острове военные и полицейские оказались совсем распущенными. В военном отряде, в который входили местные, убили командира полка, подняли мятеж, и больше ста человек ушмыгнули в горы, чтобы примкнуть к коммунистам. Вот мы и заполнили собой “дыру”, которая образовалась после побега этой сотни. Из-за всего этого у нас сложилось очень плохое отношение к жителям острова. Небось думаете, что такое мнение только у нас, членов общества? Как бы не так! Другой отряд, который сменил нас, считал точно так же. На самом деле тогда все на полуострове видели в жителях острова коммунистов. Еще бы: третьего апреля на Чечжудо был мятеж, десятого мая бойкотировали выборы, которые в итоге не смогли провести лишь тут, затем военные подняли восстание. Такая вот сумятица была…

Старший дядя кашлянул и отвернулся. Судя по изгибу его густых бровей, словно гусениц, он был крайне раздражен. Муж тети, только теперь будто бы осознав, что говорил на северокорейском диалекте, вздрогнул и замолк. Двоюродные дяди лишь продолжали курить с недовольными лицами. Повисло неловкое молчание. Вдруг обычно легкий в общении муж тети снова заговорил на местном диалекте.

– Я вовсе не имею в виду, что члены молодежного общества поступили правильно. Они действительно должны быть осуждены. Однако же не только они плохо относились к жителям Чечжудо, в то время на полуострове не было ни единого человека, кто думал бы иначе. Даже так скажу: на полуострове презирали островитян, а тут еще и такое недопонимание… Эх!

– Ты прав, тогда люди с полуострова заполонили Чечжудо, – зацокал языком старший двоюродный дядя.

– В те времена главой полицейского участка деревни Хамдонни был местный, он говорил подчиненным не стрелять в “беглецов” без приказа, но приезжие просто наплевали на это из-за того, что их начальник с Чечжудо, и нарочно стреляли, – сказал муж тети.

Младший двоюродный дядя возразил, махнув рукой:

– Ты и правда думаешь, что полицейский Пак мог сказать такое? Он наверняка убивал невиновных и так пытался снять с себя ответственность и оправдаться.

Хёнмо поддержал дядю:

– А я слышал, что Пак был даже более жестоким, чем молодежь из общества.

– Это тоже вполне похоже на правду. Тогда среди полицейских из местных были и более безжалостные по отношению к своим, потому что боялись, что члены молодежного общества их тоже объявят коммунистами, – ответил муж тети.

– Нет, я вот слышал от отца Инсу, которого допрашивали, а затем отпустили, будто Пак тайком дал свободу нескольким “беглецам”. Действительно жестокими были именно его подчиненные с полуострова, – сказал старший двоюродный дядя.

Примерно спустя два года после массового расстрела Пак вернулся в деревню и был избит. Парень-военный, который жил в доме рядом с деревом хурмы и приехал в отпуск, стал размахивать дубинкой и орать: “Верни моего отца, верни моего старшего брата! Ты чертов мясник!” Это был Ингу, он пошел в морскую пехоту в один день с моим четвероюродным братом Хёнмо.

Тогда, с опозданием осознав свою ошибку, военный штаб объявил о помиловании всех, кто спустится в деревни, и изрядное количество прятавшихся в пещерах у подножия горы Халласан вернулись обратно, среди них был и Хёнмо. В то время началась война, и вернувшиеся молодые люди без колебаний пошли записываться в морскую пехоту, потому что так могли снять с себя подозрения в приверженности коммунизму. К тому же это позволило им покинуть родину, где они могли бы погибнуть, если бы остались. Так, Хёнмо был в третьем наборе и принимал участие в высадке десанта в порту Инчхон. Тридцать тысяч молодых людей с Чечжудо, вошедших в первый набор, за смелость прозвали “морпехами, которые ловят призраков”. Но в чем заключается их смелость? Если разобраться, то их поступки были скорее корыстными: они несколько раз висели на волоске от смерти из-за клейма “красных” и лишь хотели избавиться от него, проявляя отвагу. Кроме того, иметь место могла и сильная жажда мести северянам за все страдания. Храбрость, которую показали молодые островитяне, пав на поле боя, показывает, насколько большой ошибкой было поверхностное представление военных и полицейских о том, что все на острове были левыми.

От этой мысли я почувствовал сильную злость и обиду. Мне захотелось отругать мужа тети за то, что он заступился за молодежное общество, но я подавил это желание, и все же мои слова прозвучали грозно:

– А вот на ваш взгляд сколько из тех тридцати тысяч на самом деле были мятежниками?

– Сколько будет, если не считать невооруженных? Вооруженных было около трехсот, думаю.

Я вспылил:

– Что вы имеете в виду под невооруженными мятежниками? Как вообще невооруженных можно назвать мятежниками? Эти люди были беженцами, которые потеряли свои жилища в предгорных деревнях и были вынуждены прятаться в горных пещерах.

На мой протест муж тети удивленно посмотрел на меня.

– Тут ты прав. Я своими глазами все видел. Я был на пастбище во время операции, мы услышали плач ребенка и, когда прошли через кусты, то увидели пещеру – внутри было двадцать невооруженных мятежников.

– Беженцев, – категорично поправил я.

– Да, точно, постоянно ошибаюсь, потому что тогда всех ушедших в горы называли мятежниками. Так вот, все в пещере выглядели страшно: от голода у них остались лишь кожа да кости, тонкая одежда вся вымокла, и люди сильно дрожали – холодная зима была. От обморожения у некоторых отвалились пальцы ног на ногах. Когда мы обнаружили так называемых невооруженных мятежников в настолько ужасном виде, то даже в штабе стали думать иначе. Военные организовали центр восстановления с гуманитарной помощью и сделали заявление о помиловании. Над горой Халласан они сбрасывали с военного самолета листовки с предложением сдаться, и всего за день вниз спустилась целая толпа людей.

– Об этом-то я и толкую, почему нельзя было все это устроить раньше? Если бы так сделали в самом начале, то человеческих жертв было бы в разы меньше. Те люди ведь боялись и самих мятежников, и полицейских с военными, потому ушли в горы, а вы их посчитали мятежниками…

– Тоже так думаю. Вообще в войне с мятежниками лишь тридцать процентов от самой войны, а остальные семьдесят – политика… А тут политики не было совсем, одни лишь военные действия… Впрочем, чего еще ожидать от отряда, который на тот момент был создан меньше года назад…

Эх, досталось не только нашей деревне. Спроси у любого человека с Чечжудо, есть ли в его семье хотя бы один родственник, пусть и двоюродный, который погиб в то время – если даже не считать несколько сотен погибших военных, полицейских и “невооруженных мятежников”, всего выходит тридцать тысяч человек. В чем был смысл этой жертвы? Подойдет ли к этому случаю пословица, которая гласит, что перед большим застольем нет-нет да разобьется фарфоровая тарелка? Вовсе нет, одной тарелкой тут не обошлось. Мы ненавидим людей с полуострова, которые сами с большими потерями подавили мятеж.

Как бы то ни было, те действия военных и полицейских были большим преступлением. Несмотря на это, за тридцать лет на них ни разу не подали в суд, никто не посмел, а все потому, что местные до сих пор верили, будто власть все еще в руках тех военачальников и глав полицейских участков. Без должной подготовки предъявлять обвинение опасно, ведь в ответ могут еще и обвинить в пособничестве коммунизму. У людей не хватало смелости не только пойти в суд, но и проводить совместные поминальные обряды, поскольку страх по-прежнему довлел над ними. То, чего они хотели, – не суд и не месть, а лишь проведение совместного поминального обряда, возведение мемориала и таким образом утешение погибших душ. Неупокоенные души ни разу не видели солнечного света, будучи заключенными во тьме душ живых целых тридцать лет, и все боялись, что однажды они принесут беду.

Восемнадцатого числа двенадцатого лунного месяца жители деревни остались на стадионе даже после того, как военные уехали на двух грузовиках. Они забежали за постамент, где были семьи военных, и принялись обнимать друг друга, плача еще более отчаянно, чем ревели коровы, заживо сгорающие в деревне. Я тоже плакал от страха без остановки. На стадион начали опускаться сумерки. На влажной земле виднелись колеи от шин грузовиков, ее усеивали бесчисленные комусины. Отсвет от пылающей деревни окрашивал землю в багровый. Заалели окна школьных классов. Жар от зарева так давил на жителей деревни, что никто не подходил к ограде взглянуть на пожар – все лишь продолжали плакать еще отчаяннее.

Смеркалось, но зарево пожара рассеивало тьму и постепенно распространялось по всему небу. Как было бы прекрасно, если б это был закат, который на время разгорается красным светом, а затем угасает! Однако свет с наступлением темноты лишь еще больше захватывал небо. Низкие облака, бурые от огня, изгибались, как кишки, а море пламенем простиралось до самого острова Таллёдо, словно горящее поле. Кровавые тени плясали на лицах людей, собравшихся на стадионе. Из деревни постоянно доносились звуки взрывов чанов с рисом в сараях.

Старший дядя все не находил себе места из-за дедушки и, как только ему показалось, что военные отступили, помчался со стадиона, притворившись, будто убежал в отхожее место. Дедушка не мог двигаться и оставался дома, так как несколько дней назад чужой бык рогом проткнул ему бедро. Дядя вернулся обессилевший спустя много времени, от его обвисших рукавов сильно пахло дымом. Бабушка разрыдалась, затем заплакали и мы. Как мы и думали, дедушку застрелили, но, к счастью, огонь не добрался до трупа. Дедушка, несмотря на больное тело, сорвал дверь с петель и выбросил в огород, затем вышел из дома с ширмой в руках, но погиб от пули под деревом хурмы.

В ту ночь все улеглись в одном классе в обнимку друг с другом, чтобы спастись от холода. Мы сильно испугались два раза за ночь: в первый раз приняли хлопки горящей бамбуковой рощи за выстрелы, а во второй раз вернулась выжившая тетя Суни и постучала в стеклянное окно. Она без сознания лежала в груде трупов до самой ночи. Войдя в класс, тетя Суни ни к кому не подошла, что было странно. Кильсу схватил ее за рукав и потянул к себе, но она вырвалась и, съежившись, села поодаль от остальных. В отличие от нас, она даже не плакала при том, что потеряла двух детей. Не потому ли, что от ужаса она полностью лишилась каких-либо чувств? Вероятно, слезы бурным потоком хлынули из ее глаз лишь спустя несколько дней, когда страх сошел на нет.

Огонь горел до следующего утра. За ночь люди обессилели от непрекращающихся слез, но с восходом стали оживляться и еще до того, как солнце взошло, все вместе отправились в деревню. Густой дым, который приносил морской ветер, не давал войти в нее напрямую, поэтому нам пришлось обогнуть деревню по берегу и зайти с другой стороны. Люди всю ночь не смыкали глаз и плакали, и теперь пробирались сквозь едкий дым, из-за чего их глаза покраснели, как у кроликов. Скорее, это был взгляд людей, изо всех сил пытающихся выжить. Горящих домов было все еще много, и люди белеющей толпой остались на берегу, где огонь уже потух. Все разошлись по сгоревшим домам, не обращая внимания на то, где свой, а где чужой, и стали собирать остатки пшена и бататов. Часть бататов обуглилась, как уголь, но были и прожарившиеся. Все наконец смогли поесть, ранее пропустив обед и ужин, затем поделили между собой куски мяса сгоревших коров и свиней.

Каждый взял по котомке, и все направились в деревню Хамдонни. Откуда же у истощенных плачем людей появилось столько энергии? Все несли в два раза больше вещей, чем обычно. У тети Суни не все поместилось в плетеный короб, и она прошла пятнадцать ли до деревни с подгоревшим пшеном в широких штанах, подвязанных у щиколоток. Когда мы дошли, главной проблемой стало место для ночлега.

Повезло тем, кто нашел свободную комнату или целый дом, покинутый «беглецами», остальным же приходилось арендовать мельницу, чужой сарай или хлев. Тем не менее, жизнь в комнате мало чем отличалась от жизни в сарае, так как одеял не было и на пол приходилось стелить ячменную солому.

Семьи «беглецов» допрашивали в начальной школе Хамдонни и отпустили лишь спустя пять дней, среди них была и тетя Суни. В каждый из этих дней по поручению бабушки мы с Кильсу по очереди носили ей шарик риса с чумизой. В последний день я нес рис и по пути встретил тетю Суни. Выглядела она страшно: заколка выпала из волос, и пучок распустился; штаны были все в грязи, ноги босые. Тетя шла еле-еле, опираясь на каменную ограду вдоль дороги.

Когда тетя Суни жила у меня в Сеуле, в ненастные дни она ложилась на горячий электрический ковер из-за ноющей поясницы. Наверняка этот недуг появился у нее именно после тех пяти дней в школе.

Еда закончилась, когда не прошло и двух месяцев с тех пор, как мы перебрались в Хамдонни, поэтому нам пришлось есть вареные полевые растения и водоросли, макая их в соус из засоленных анчоусов. Мы с трудом продержались два месяца, затем приказ о принудительном переселении отменили, и мы вернулись в родную деревню.

По возвращении первым делом занялись трупами. С четырех участков в низине поля, в том числе с участка тети Суни, каждый увез труп своего родственника и временно захоронил, лишь присыпав сверху землей. За три месяца трупы, исклеванные воронами и вымоченные сильным дождем, совсем разложились, так что было непросто разобрать, кому принадлежит тот или иной труп. Их с трудом различали по одежде. Один человек из деревни на востоке нашел своего отца, пошел за носилками, вернулся – а кто-то уже по ошибке забрал его. Матери в основном лежали на своих детях: они погибли, заслонив их собой от пули.

Жители деревни, кое-как захоронив трупы, пошли собирать ячмень, однако он весь сгнил, так как уже прошла пора сбора урожая. Из колосьев, гниющих на земле, пробивались зеленые ростки, отчего полевки сновали тут и там. Из-за того ужасного события люди не успели даже прополоть поле, и выросли настолько высокие сорняки, что было бы легко не заметить тигрицу с тигрятами. В тот год все семьи смогли собрать лишь по одному коробу ячменя.

Затем нужно было построить хижины. Срезав ветки сосны и полевой веерник, управились за один-два дня. Из плетей пуэрарии люди связали стропила, а крышу и стены покрыли веерником. Одеяла и матрасы сгорели, поэтому пол пришлось покрыть ячменной соломой – совсем как свинарник. Со свиньями нас роднил не только дом, но и кал. Из-за недостатка хорошей еды мы ели густую кашу из отрубей и рис с вареными морскими водорослями, отчего наши фекалии стали похожими на свиные.

Не хватало и каши из отрубей. В небольшую латунную миску накладывали кашу, затем ложкой делили на четыре части, если в семье было четыре человека. У острова Таллёдо водилось немало крупной рыбы-меч, годной для супа, однако с началом строительства фортификаций запретили и рыбалку, и даже морской промысел ныряльщиц.

Жители деревни были вынуждены с утра до вечера голодными строить стены фортификаций под надзором полицейских. Иначе это называлось строительством “фронтовой деревни”. Для стен люди разрушали ограды сгоревших домов и полевых участков, но и их было мало, так что им приходилось брать камни с могил. Тетя Суни носила камни, будучи беременной.

Мужчины ушли на войну, и в деревне остались только старики и женщины. Они построили фортификации, окружающие “фронтовую деревню” двумя кольцами, примерно за два месяца. Между стенами положили спиленные кустарники с колючками. Даже дети вроде меня с Кильсу должны были трудиться в поте лица. Тяжелее всего было из-за голода. Многие люди брали валуны и валились с ног от бессилия. Как только стены были достроены, вновь разрешили рыбачить и заниматься морским промыслом днем, а по ночам ворота запирали – строго запрещалось входить и выходить, и жителей деревни заставляли по очереди дежурить на посту.

Я бросил школу на год в третьем классе, а Кильсу – в четвертом, потому что мы должны были дежурить с бамбуковыми копьями в руках. Даже на последнем месяце беременности тетя Суни приходила к нам на пост с копьем. Несмотря на весь ужас, который ей пришлось пережить в тот страшный день, ребенок выжил. Единственной родной кровинкой для тети, потерявшей сына и дочь, стал именно он.

Беременная тетя Суни пыталась найти хоть что-то съедобное в то трудное время. Она не могла заниматься морским промыслом и весь день под палящим солнцем ползала по берегу моря в поисках устриц, морских ежей, крабов и улиток. Ночью, когда мы выходили на пост, тетя брала с собой тарелку сваренных улиток и, словно дух умершего от голода, к утру одна съедала все подчистую, не предлагая нам. Тогда я не знал, что у беременных женщин большой аппетит, и думал, что она помешалась из-за вселившегося в нее прожорливого духа.

Во “фронтовой деревне” мы прожили чуть больше года, но за это время коммунисты ни разу не напали. Однажды посреди ночи со стороны ворот донесся шорох, отчего все страшно перепугались, однако потом выяснилось, что это пришла к воротам корова, которую днем забыли в поле. В конце концов стало ясно, что строительство стен вокруг прибрежных деревень было напрасным. Число мятежников уже уменьшилось до нескольких десятков, и сил, чтобы напасть на деревни, у них не было.

Спустя год люди разрушили крепость, которая так и не пригодилась, и все вернулись в свои дома: их вновь отстроили из крепостных камней, как и ограды полевых участков. Вернее, это были хибары с одной комнатой и маленькой кухней. Вместо гвоздей использовали толстую проволоку, поэтому добротный дом никак не мог получиться. Тетя Суни родила дома у старшего дяди и с его помощью отстроила лачугу на месте сгоревшего дома. Некоторые участки так и остались опустевшими, поскольку все члены семьи, некогда жившей там, погибли.

В то время мои ровесники собирали гильзы с низинных участков в поле, где погибли люди, и делали пороховые пистолеты. Дети уже совсем забыли трагедию, что произошла на том месте, и как ни в чем не бывало играли с гильзами, убившими людей. Пожалуй, особенность детей легко забывать какие-то вещи никак не способствует их развитию. Однако взрослые не могут забыть подобное. Каждый раз от выстрелов пистолетов играющих детей у взрослых сердце уходило в пятки. Один мальчик где-то нашел сгоревшую винтовку, у которой остался только погнутый ствол, так отец его ударил и отнял оружие. Голубоватый отблеск стали напоминал о крови умерших.

Но вряд ли кто-то переживал это горе сильнее, чем тетя Суни. На ее участке все еще лежали два трупа, и только после того, как старший дядя убрал их, она посадила батат. В итоге тот год выдался урожайным: на человеческих останках батат вырос большим, как деревянная подушка.

Одним жарким днем тетя Суни уложила ребенка в люльку и пошла в поле пропалывать сорняки. В низине ветер не дул, стебли батата поникли и не шевелились. В полдень, когда не шумел ветер, вокруг всегда было тихо. Трава на могильном холме, под которым были похоронены сын и дочь тети Суни, от жары источала очень неприятный запах. Малыш спал в люльке в тени ограды. Тетя Суни время от времени поглядывала на люльку, боясь, как бы туда не залетела ворона. Она переходила от борозды к борозде и то удалялась от люльки, то вновь приближалась к ней. Иногда мотыгой она натыкалась на маленькие белые кости и заржавевшие гильзы. Чем выше было солнце во время тихого полудня, тем чаще у нее возникали галлюцинации, будто раздаются выстрелы. Тетя Суни выкидывала все кости и гильзы, которые ей попадались, но в течение тридцати лет все равно постоянно находила их и закапывала в щебень за полем.

Так прошли трудные тридцать лет, за которые можно было бы все забыть, но тетя Суни не могла. Она не могла избавиться от цепей, которыми была прикована к своему участку, полному костей и гильз. Может, приезд тети ко мне в тайне от дочери был ее последней попыткой высвободиться?

Однако этот участок в поле, где были захоронены дети тети Суни, был ее участью. Участок схватил ее за волосы и тащил к себе, словно в морскую пучину. Тетя Суни умерла не месяц назад, а тридцать лет назад, во время того ужасного события, но пуля, выпущенная из винтовки еще тогда, отсрочила ей смерть и только теперь прошла через ее грудь.

Подумав об этом, я вдруг сильно захотел покурить. Остальные уже вовсю разговаривали о полевых работах.

– Вот было бы хорошо, если б в этом году цена на картошку не упала так, как в прошлом… Черт, из-за внезапных проливных дождей осенью высушенные ломтики заплесневели…

Я вышел во двор и, прислонившись к стогу сена, закурил. Рыхлый снег, тонким слоем покрывший двор, вздымался ветром как маленький вихрь. Восемнадцатого числа двенадцатого месяца по лунному календарю луна спряталась за облаками, но было довольно светло. Было слышно, как в переулке мимо проходили люди. Возможно, они уже завершили поминальный обряд в двух-трех домах и шли в последний.

Примечания

1

Праздник урожая и поминовения предков, который отмечают в пятнадцатый день восьмого лунного месяца. Он выпадает на вторую половину сентября или начало октября.

2

Потухший вулкан, самая высокая горная вершина в Республике Корея, находится на острове Чечжудо.

3

Традиционный корейский алкогольный напиток.

4

Тток – мучное изделие из рисового теста, приготовленное на пару. Кэтток – мучное изделие из овсяного или пшеничного теста, приготовленное на пару.

5

Сладость из рисового теста, которую готовят на пару и посыпают мукой из перетертой фасоли.

6

Массовые манифестации, которые прошли в марте и апреле 1919 года под лозунгом ликвидации японского колониального господства.

7

Правая организация, в которую входили молодые перебежчики с северо-запада Северной Кореи, подвергшиеся гонениям со стороны коммунистических властей.

8

Первый президент Республики Корея (1948–1960 гг.).

9

Президент Республики Корея (1962–1979 гг.).

10

В даосизме душа делится на три части.

11

Рис, завернутый в сушеные морские водоросли с разложенными по отдельности овощами, яичницей и мясом.

12

Рисовые лепешки с добавлением алкоголя, в основном макколи, приготовленные на пару (в Сеуле называются «чынпхён», в России и СНГ – «чимпени»).

13

Прим. автора: на Чечжудо дальних родственников вне зависимости от пола часто называют «самчхон» – «дядя со стороны отца».

Прим. пер.: в оригинальном тексте, как и в названии рассказа, фигурирует вышеуказанное слово «дядя», но здесь и далее вместо него будет употребляться слово «тетя».

14

В Корее умершего поминают перед могилой или деревянной табличкой с его именем.

15

Вид верхней одежды, похожий на халат или пальто.

16

В России и СНГ известен как корейское слово «пон» – место происхождения рода.

17

Корейцы не кладут в миску корочки риса, поэтому, по мнению тети Суни, риса уходило слишком много.

Когда в рис добавляют больше воды, его едят в большем количестве, в отличие от более сухой рисовой каши, для которой требуется меньше воды.

18

Раньше корейцы летом спали на подушках, сделанных из дерева с углублением для головы.

19

Настил из досок на уровне пола в традиционном корейском доме.

20

Молодежная организация правого уклона, которая боролась с коммунистами.

21

Резиновые туфли без каблука, которые появились в начале двадцатого века и изготавливались в форме традиционной корейской обуви. Комусины в основном носили небогатые люди.

22

Выборы в Национальную ассамблею десятого мая тысяча девятьсот сорок восьмого года.

Content

Хён Киён
Последний пастух

Последний пастух

Святая жизнь

Жаждущие души

Родина

Тётя Суни

Примечания