Виктор Сенин

Лига добровольной смерти

Вместо предисловия

Сэр Эдвард Доунс – бывший дирижёр британской Королевской оперы, и его супруга Джоан умерли в один день и час. Оба были безнадежно больны. Умерли по собственному желанию в швейцарской клинике.

Взявшись за руки, муж и жена подняли бокалы с ядом. Их сын и дочь стояли рядом…

Эвтаназия, а проще – право человека на смерть, сегодня широко обсуждается во многих странах. Не только в Швейцарии, но и во Франции, Бельгии, Голландии, США (штат Орегон) эвтаназия – обыденный вид врачебного вмешательства.

В Германии бундестаг большинством голосов (317 против 233) поддержал законопроект, предоставляющий гражданам «право распоряжаться собственной жизнью». По статистике к этому времени уже каждый девятый житель Германии составил письменное распоряжение на случай, если в результате аварии или болезни он будет зависеть от искусственного поддержания жизни.

Председатель Социал-демократической партии Германии Иоахим Штюнкер, возглавлявший межфракционную группу, поддерживающую новый закон, после его принятия заявил журналистам: «Тем, кто не составил „распоряжение пациента“, мы ничего предписывать не собираемся. Но тот, кто решился на подобный шаг, должен знать, что их гарантированное конституционное право на самоопределение мы, то есть государство, будем уважать».

Возможность эвтаназии обсуждается и в России. Проект закона уже рассматривали в Совете Федерации.

Но не покидает беспокойство: не превратится ли эвтаназия при её легализации в доходный бизнес, когда закон станет инструментом нажима в руках иных корыстных людей? Основываясь на «распоряжении пациента», у которого есть шанс на выздоровление, шарлатаны могут настаивать на прекращении борьбы за жизнь, чтобы овладеть наследством, счетами в банке.

И среди врачей найдутся отщепенцы, кто ради наживы пойдёт на преступление. Ведь за сердце, печень или почки, если они здоровые, умышленно доведя человека до смерти, можно получить большие деньги. В клиниках Европы и Америки за донорскими органами очереди. И случаи торговли человеческими органами людей известны.

Столкнувшись с фактами беззакония, журналист Владимир Колчин из газеты «День» берётся за расследование. Он проникает в пансионат Лиги Добровольной Смерти, созданной предприимчивым доктором Рагнером Тоссом, где и проводится эвтаназия по завещанию пациентов. Раскрыв скрытую правду о происходящем в пансионате, сам Колчин оказывается на волосок от смерти…

Глава 1

Вы познаете правду —

И эта правда сведёт вас с ума…

Олдос Хаксли

Синица ударилась в окно, отлетела и с распростёртыми крыльями снова бросилась желтоватой грудкой с чёрной полосой на стекло оконной рамы. Птица билась отчаянно, пытаясь преодолеть преграду, словно хотела предупредить жильцов квартиры о надвигающейся опасности.

Подбежав, Рон Говард поспешил отогнать неразумную птаху. Отпугнув, стоял в замешательстве и обеспокоенно анализировал случившееся, стараясь понять, почему синица так отчаянно рвалась в дом. Недоброе предчувствие заставило Рона насторожиться. Он перебирал в памяти события последних дней, которым в занятости не придал значения, а должен был – во избежание неприятностей.

Говард вспомнил, как говорила бабушка, когда Рон оканчивал школу: бьётся птица в окно – жди перемен в жизни. В тот памятный день так же ударилась синица в их окно и свалилась на карниз.

А на следующий день пришла скорбная телеграмма: на пароме «Эстония», который затонул по пути в Швецию, погиб отец Рона. Парень очень любил отца. С ним были связаны лучшие годы детства. Многое отец и сын делали вместе: ездили на охоту, плавали по рекам, ходили в горы. И всё отец делал с радостью, открывая мальчику неизведанное, что познал сам, чему удивился когда-то. Мать наблюдала за ними, радуясь, что так ладят отец и сын, так им хорошо быть вместе.

Первые незамутнённые картины детства: отец идёт с ружьём по лесу, прислушиваясь к посвисту рябчиков, а Рон сидит у отца на закорках, покачиваясь в такт шагам и посматривая на стволы сосен и елей. Останавливаясь, отец указывает то на куст можжевельника, то на жимолость, объясняя пользу каждого растения. Отколупнёт кусок янтарной живицы, и предлагает жевать, добавляя при этом с увлечённостью школьника, что живица хорошо помогает при болезни дёсен.

Отец, отец… Тебя и сегодня не хватает Рону. Особенно в минуты, когда необходимо посоветоваться, найти поддержку и убедиться в правильности избранного тобой решения.

Чувствуя, что попал под влияние мнительности, Говард постарался успокоиться и дать ясный ответ на мучившие предубеждения, переведя импульсивное ощущение в область сознательного анализа.

– Не паникуй, – успокоила Рона жена. – Журналист пропавший объявится. Думаешь о нём много, потому и лезут в голову наваждения. Увидел синицу в окне и запаниковал, в приметы поверил.

– Запаникуешь… Прилетел человек из России, звонил по вечерам, и вдруг как в воду канул. Ни звонка, ни записки…

– Завертелся и забыл.

– Забыл… А люди переживают за него. Как иначе? Уехал в пансионат Лиги Добровольной Смерти и пропал…

– Научись спокойно анализировать происходящее, – ответила Хилеви. – Наивный ты человек. Трезво смотри на вещи. Русский не так прост, как выставляет себя. Говорю, как женщина. А женщину не проведёшь. Идеи мужчины превращаются в реальности лишь при взаимопомощи женского мозга…

– Еве тоже Господь запрещал вкушать плоды Древа познания, а Ева вкусила…

Беспокоился Говард не случайно. Администрация отеля, в котором остановился журналист из России, обратилась в полицию с заявлением об исчезновении гостя. Вещи лежат в номере, но сам Колчин, который день не появляется. Полиция проверила, кто за последний месяц обращался в пансионат Лиги по каким-то делам. Фамилии Владимира Колчина к удивлению Говарда в списке не обнаружили. А прилетел Колчин в Упсалу с одной целью: посетить пансионат Лиги Добровольной Смерти, встретиться с руководством. И бывал там не единожды, что доподлинно известно, и вдруг пропал…

Предчувствие не обмануло Говарда: жизнь пронырливого репортёра в это время висела на волоске. Если быть точным, Колчин висел в эти минуты на моноволокне сейлона шестисотого номера – нового материала особой прочности, разработанного в секретных лабораториях Министерства обороны России. На волокне сейлона и парил журналист над городом, удаляясь от опасного места дальше и дальше…

Событие не из приятных: исчез репортёр газеты «День» Владимир Колчин, личность в журналистских кругах известная. Работая в Москве, Колчин передавал материалы и для газеты «Свенска Дагбладет», в которой Говард руководит отделом новостей.

Именно Колчин перегнал по своим каналам в Стокгольм репортаж о секретном ядерном центре «Арзамас-16», на базе которого русские испытывали новейшие образцы атомных и водородных бомб. Как Владимир добился разрешения на посещение центра, осталось тайной, но репортаж на Западе вызвал поистине эффект разорвавшейся бомбы, всколыхнул политические круги, конгресс США, Пентагон.

Репортаж перепечатали многие газеты. Конгресс США провёл экстренное закрытое заседание верхней палаты. О новости несколько дней спорили на заседаниях Генеральной ассамблеи ООН. Русских обвиняли в нарушении договорённостей о замораживании производства и испытаний ядерного оружия.

Умел Колчин добыть сенсационный материал и подать его так, чтоб пробудить широкий интерес и заставить заговорить о нём известные телеканалы и газеты. Интервью с осуждённым главой «ЮКОСа», откровенное, во многом нелицеприятное – его Колчин, как говорится, вывернул наизнанку, заставив признать недозволенные методы работы: неуплату налогов, подкуп и даже расправу с неугодными.

Наряду с этим осуждённый олигарх пролил свет на коррумпированную систему в министерствах и ведомствах, что и служит благодатной почвой для действий ловких и пронырливых дельцов, заставляет идти в обход Закона. Ты можешь быть семи пядей во лбу, но ничего не сделаешь, а прощелыга с «лапой» в правительстве провернёт миллиардные сделки и умоет руки, осев где-то в Израиле или в благословенной Англии, получив там гражданство и неприкосновенность.

Президент России потребовал развернуть бескомпромиссную борьбу с коррупцией. В плане первоочередных мер большое внимание правительство уделило регламентации использования государственного имущества. Особый упор был сделан на повышение профессионального уровня юридических кадров и правовое образование населения.

– Коррупция в России превратилась в способ существования огромного числа людей, – заявил президент Владимир Путин на встрече со спикерами региональных парламентов. – Проще дать взятку, чем искать правду в правоохранительных органах. Те же, кто получает взятки и строит роскошные виллы, не ощущают никаких рисков.

В Упсалу Колчин прилетел с конкретным заданием: подготовить цикл репортажей о работе Лиги Добровольной Смерти. Лига создана предприимчивым доктором Рагнером Тоссом. В Стокгольме Тосс заведовал клиникой общей хирургии.

Когда начался распад Советского Союза, с приходом к власти Ельцина в России наступило полное обнищание и упадок. Не только старшие поколения, но и молодёжь, оказались выброшенными на обочину жизни. Особенно ударил по населению чудовищный дефолт тысяча девятьсот девяносто восьмого. В один день он сделал нищими миллионы людей. К ответственности никого не привлекли. Инициаторы реформ и разработчики дефолта оказались далеко от России, а Ельцин, грозившийся лечь на рельсы, шею не подставил.

Сбылись пророческие слова: «…всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий народ или дом, разделившийся сам в себе, не устоит». (Евангелие от Матфея. Глава 12).

Политики, сенаторы и депутаты игрою в бессодержательное многословие сделали предметом насмешек жизнь великой страны, погубили её авторитет, омертвили народ, приведя его к полному упадку, духовному и материальному. Пагубное подражание заимствованиям с Запада довершило разложение масс. Люди позабыли, что смысл жизни непременно сочетается со смыслом жизни всего общества. Кто этого не понимает, тот не способен к различию добра и зла, истины и лжи, становится объектом влияния чужой воли.

В такое смутное время, когда сводили счёты с жизнью не только рядовые граждане, но и высшие чины, доктор Тосс при поддержке братьев Блумфилд из Лондона создал в России Клуб прозрения. Клуб имел немалые доходы, получая от клиентов за услуги чубайсовские ваучеры. Денег у несчастных не было, имелись ваучеры, которые не знали, куда девать. За ваучеры Клуб скупал дома, магазины, металлургические заводы.

В Клубе прозрения страдальцам, оказавшимся в безвыходном положении, продавали оружие, яды, а то и организовывали негласно само убийство. Здесь оговаривались и заботы о захоронении. Стоимость ритуальных услуг на городских кладбищах росла изо дня в день, превратившись в бесстыдный бизнес на горе. Трудящемуся человеку, инженеру или учёному стало не по карману заказать даже хороший гроб.

Для многих в России затея доктора Тосса поначалу представлялась дикой. Советская власть, как её ни критикуй, заботилась о простом человеке. Каждый в стране был уверен в завтрашнем дне, имел бесплатное образование и медицинское обслуживание, имел право на труд и отдых. И поэтому на первых порах люди возмущались постигшим их бесправием, а потом тихо смирились и дожидались кончины, разделённые, оторванные от мира. О них вспоминали, когда требовался паспорт для захоронения. Многие, чтобы избавить родных от хлопот, покидали дома, уезжали в глушь, и умирали в полной безвестности.

Оставленные на произвол судьбы, горожане постепенно опускались, привыкая к добровольной смерти, когда в больницу не попасть – платить за лечение нечем, сбережения из-за дефолта растаяли. Есть у тебя деньги, врачи окажут тебе помощь. Нет денег – иди к чертям собачьим, умирай в мучениях. Взрослые и дети падали в голодные обмороки, матери в безвыходности выбрасывались с детишками из окон квартир на асфальт. В городском транспорте, в магазинах люди кидались друг на друга с бранью, вымещая обиды и зло, вместо того, чтобы поддержать, успокоить добрым словом.

Правительство бездействовало. В большинстве своём те, кто попал в правительство, заботились исключительно о собственном благополучии, кичились привилегиями, упивались властью, выколачивая баснословные барыши, становясь миллионерами, и свысока смотрели на обнищавший народ.

Началась деградация общества. Новорожденных относили в целлофановых пакетах на помойки, отца или мать родные чада отправляли в дома престарелых, а то и в морг. Брат и сестра делят дачку, ненавидя друг друга, и доходят до крайности: брат сжигает домик вместе с сестрой. Сын убивает мать, муж губит жену и малолетнюю дочь… И так по городам и весям, словно чума катилась. Число смертных случаев достигло такого уровня, что милиция и прокуратура их просто не регистрировали.

Подобное происходило не только в России, которая во всём копировала Запад. Во Флориде казнили некоего Ричарда Хениярда. Со своим сообщником Ричард похитил Дороти Левис и её дочерей трёх и семи лет. Изверги изнасиловали женщину прямо в салоне машины, а затем Хениярд несколько раз выстрелил в женщину и выбросил из автомобиля. Перепуганные девочки со слезами бросились к матери. Тогда насильники решили избавиться от детей. Ричард отвёл девочек подальше и убил выстрелами в голову.

В Великобритании, город Саутгемптон, Дэвид Кесс после развода впал в депрессию. В один из дней, когда по закону имел право находиться с дочерьми, увёз их из дома и задушил у себя в гараже. После этого повесился…

Глава 2

На базе Клуба прозрения Рагнер Тосс создаёт организацию международного масштаба – Лигу Добровольной Смерти со штаб-квартирой в Швеции. Страна спокойная, без коррупции и бандитских разборок.

С появлением Лиги желание человека расстаться с жизнью упростилось до уровня обычного посещения дантиста. Вырвать печень, сердце или почки на продажу, глаза, ноги или руки – это стало не сложнее, чем вырвать больной зуб. Странное дело, но с улучшением жизни, ростом материального благополучия граждан, спрос на услуги ЛДС повысился.

Совету Лиги Добровольной Смерти в срочном порядке пришлось предпринимать меры для того, чтобы поднять уровень обслуживания и комфортность проживания в пансионате, учитывая обеспеченность клиентов, их готовность оплачивать расходы.

Комплекс пансионата Рагнер Тосс построил в тихом и красивом месте на окраине Упсалы, за Лебединым прудом. Прослышав о пансионате ЛДС в Швеции, люди без колебаний продавали имущество, если не имели сбережений, и отправлялись в спокойный город Упсалу, чтоб достойно провести в пансионате Лиги последние дни и умереть не под забором или в богадельне.

На вопросы о работе Лиги доктор Тосс отвечал прямо: не пытайтесь усматривать какие-то отклонения, противоречащие законам и морали общественной жизни. Мы же не возмущаемся тем, что происходит в обители слуг Иеговы. Лига Добровольной Смерти и есть община, отделившаяся от основного направления деяний в обществе. Связь человека с принятой в Лиге моралью – сугубо личное дело каждого, а Лига – реформатор устаревшего уклада бытия. Руководство Лиги убеждено в полезности своей деятельности, проповедуя любовь к ближнему. Лига – единственно правильное образование для помощи нуждающимся. Рано или поздно Лигу признают и законодатели, и рядовые граждане.

Страждущие не ошибались в выборе. В пансионате гарантировали все удобства для проживания, уход опытных врачей, что избавляло от страданий, не то, что лежишь на больничной койке в палате, где с тобой лежат десять, а то и пятнадцать человек. За сердце или печень, почки, селезёнку, если, конечно, здоровые, за мозг и глаза ЛДС получает доход, который позволяет даже бездомному покрыть расходы фирмы. Солидные суммы от вырученных за человеческие органы денег перечисляются и родственникам умершего.

– Каждый имеет право распоряжаться своим телом и жизнью, – не устаёт повторять доктор Тосс, когда заходит разговор о правильности действий Лиги Добровольной Смерти. – Мы – помощники, призванные прийти по первому зову и облегчить человеку исход его жизни, дарованной свыше. Позволять мучиться и страдать – великий грех. Страдания Христа – напрасная жертва. В ней не было никакого смысла. Неужели Бог любит собаку больше, чем человека? Где же милосердие? Христос, когда его распяли, возопил: «Лама, лама! Самахвани»! Боже, для чего ты оставил меня!»

Смерть, а не жалкое существование, выбирали сильные духом и в древности. Высокий сановник Нинахтон, прослышав о намерении португальского вице-короля отстранить его от занимаемого им в Малакке поста, приказал построить длинный, но не очень широкий, помост, укреплённый на столбах.

Облачившись в дорогие одежды, Нинахтон взошёл на помост, под которым внизу разожгли костёр. Народ стекался к помосту поглазеть, для чего всё делается. Нинахтон сказал народу, что честь ему дороже жизни, и так как у него нет возможности бороться против оскорбления, то доблесть велит ему не покориться духом. Сказав это, Нинахтон бросился в огонь.

Не только несчастья и болезни, пересилить которые бывает не под силу, но и пресыщение жизнью, разочарование, порождают желание умереть. В такой ситуации Лига Добровольной Смерти богатела с каждым годом и открывала представительства в странах Европы и Америки. Богатела, в том числе за счёт продажи личных вещей и другого имущества знаменитостей.

Хорошо помнит Говард, какой ажиотаж поднялся на аукционе в Лондоне, когда выставили на торг вещи звёзд шоу-бизнеса, окончивших свой земной путь в пансионате ЛДС. Покупатели кричали, отталкивали друг друга, только бы ухватить лот. Верёвка, на которой по завещанию «повесился» певец Боб Келли, болевший СПИДом, пошла с молотка за двести девяносто тысяч фунтов стерлингов. Его гитару продали за два миллиона фунтов.

Услышав такую новость, Говард пришёл в отчаяние: верёвку повешенного рвут из рук, торгуются. Прежде даже говорить о повешенном стеснялись, а не то, что хранить в доме удавку, снятую с шеи покойника.

Одно время считалось, что Лига Добровольной Смерти выполняет некую гуманитарную миссию, помогая человечеству избегать морально-психологических волнений, обострения криминальных происшествий, когда люди боятся по вечерам выходить на улицу, а детей не отпускают одних в школу. Нет уверенности, что очередной маньяк не набросится на девочку или мальчика в подъезде или в глухом углу парка. О подобных происшествиях ежедневно трубят газеты и телевидение, показывая обнаруженные трупы детей и безутешно плачущих родителей.

Лига брала на себя неблагодарную роль защитника и санитара, избавляя общество от насильников, педофилов, неизлечимо больных и отчаявшихся, готовых на любое преступление. Даже маньяк в минуты просветления мог обратиться за помощью в ЛДС, где врачи доведут до спасительного конца.

Со временем в деятельности Лиги Добровольной Смерти наступила полоса отчуждения. Первый сигнал тревоги прозвучал после смерти певца Боба Келли, когда его примеру последовали десятки поклонников певца. Отрицательную позицию к ЛДС заняли церковнослужители и средства массовой информации. Они обвиняли организацию в массовых убийствах. Доктор Тосс вынужден был обратиться в суд с жалобой о защите чести и достоинства фирмы, и Лига выиграла процесс.

Особенно негодовало телевидение, когда в пансионате Лиги погибла тринадцатилетняя Эльза Кайтель, дочь миллионера из Германии. Юная особа выбрала для сведения счетов с жизнью один из самых жестоких способов, применяемых в пансионате ЛДС, – решила лечь под пресс. Бесформенную массу тела по завещанию Эльзы специалисты Лиги должны были отправить её родителям для захоронения.

Поступок девочки люди объясняли просто: кто-то из родителей довёл Эльзу до такого нервного состояния, что она решила покончить с собой, а раздавленное под прессом тело просила представить на глаза родни: пусть полюбуются, что сотворили своим бездушием.

Руководство Лиги, сам доктор Рагнер Тосс, избежали тогда судебного приговора, доказав следствию, что девушке отказали в медицинской услуге по причине как раз несовершеннолетия, хотя Эльза Кайтель готова была покрыть солидные расходы. Находясь в стенах пансионата Лиги, не добившись разрешения умереть под прессом, Эльза обхитрила медицинский персонал и бросилась в ванну с раствором соляной кислоты.

После нашумевшего случая в Европарламенте раздались голоса с требованием внести ряд поправок в регламент эвтаназии, а заодно и в статус Лиги. Тогда узаконили и название – Лига Добровольной Смерти. И правильно: Лига давно отошла от практики Клуба прозрения, когда клиенту предоставлялось право выбрать орудие смерти и самому наложить на себя руки.

Обязанности по уходу за клиентом, исполнение его окончательного решения уйти в мир вечности, – это брала на себя Лига, её консилиум знающих, авторитетных специалистов и представителей закона. Консилиум выносил свой вердикт после двух месяцев проживания клиента в пансионате. За два месяца клиент должен был подтвердить желание сначала в устной, а затем в письменной форме, заверенной нотариусом. Под конец клиент заявлял о своём твёрдом решении расстаться с жизнью перед телекамерой. Запись передавалась в полицию во избежание недоразумений, если вдруг объявятся с претензиями родные и близкие клиента Лиги.

Из конфликтов администрация пансионата, Совет Лиги сделали выводы. К работающим в ЛДС ужесточили требования и повысили меры наказания за разглашение служебной тайны. Постороннему попасть в святая святых пансионата – Дом последней ночи, а уж тем более в корпус «X», Дом прощания, – стало невозможным. Охрана зданий и внутренних помещений велась по трём степеням защиты с применением новейших средств наблюдения и сигнализации.

К работе Лиги Говард относился с полным безразличием. Он был убеждён, что житейские неурядицы возникают большей частью по вине человека, который вместо того, чтоб хладнокровно разобраться в ситуации, начинает метаться, нагнетает страсти, тем самым усложняя положение. И в отчаянии доходит до нервного срыва. Надо спокойно воспринимать случившееся, не выводить себя из равновесия, не биться головой в стену, которую сам и возвёл.

Дела в редакции складывались благоприятно. Рон много писал, готовил к изданию книгу о путешествии по Северу России, нефтяных промыслах Коми. Путешествуя, неделями жил с буровиками в Приполярье, кочевал по тундре с оленеводами.

В семейной жизни тоже не предвиделось осложнений. Жена Хилеви, его добрый друг, разделяла убеждения Рона, не досаждала расспросами, следила за порядком в доме, доверяя уборку, стирку прислуге. Хилеви работала в туристическом агентстве. Вполне понятно, что долгие разговоры о делах гида в доме не велись.

В Европе рекламу Лиги Добровольной Смерти воспринимали с полным спокойствием. На советы и призывы Лиги откликались и обращали внимание лишь те, кто устал от болезней и одиночества, безнадежных поисков места в жизни. И те, кто, возненавидев мир, твёрдо полагая, что в нём ты либо раб, либо свинья, и готов был взорвать себя, раздобудь он пояс смертника. А лучше две критические массы плутония, чтоб свести их вместе на оживлённом перекрёстке, став живой атомной бомбой…

Американский доктор Джек Кеворкян, используя свой аппарат смерти, помог уйти на тот свет ста тридцати пациентам больницы, в которой Кеворкян работал. Общественность заговорила о праве на эвтаназию, а специалисты, расследуя дело Кеворкяна, заговорили о Лиге Добровольной Смерти как о спасительнице общества. Именно в пансионате Лиги заявление клиента рассматривает консилиум, а не врач-одиночка. Тем самым исключается возможность подлога, злонамеренности. Нет надобности врачу в клинике или больнице брать ответственность, идти на преступление только потому, что не может он равнодушно наблюдать за страданиями обречённого на смерть. Сам доктор Кеворкян до конца жизни был уверен в правоте своих действий, в этичности и гуманности эвтаназии в случаях, когда больному уже ничем не помочь…

Глава 3

В аэропорту Арланда Говард встречал Колчина лично. Не потому, что попросил главный редактор газеты «Свенска Дагбладет» Нильс Хадсон. Привыкший во всём видеть порядок, Хадсон не переносил безразличия и равнодушия. Немногословный, как все шведы, сдержанный, он, что касалось гостеприимства, не мог допустить, чтобы прилетевший в Упсалу коллега по перу усомнился в доброжелательности сотрудников редакции, их распорядительности.

– Надо оказать Владимиру честь. – сказал Хадсон. – Поезжай в аэропорт. Неспроста прилетает этот русский. Чует моё сердце, опять выдаст сенсацию. На сей раз из Швеции. Уж разузнай…

Просить Говарда и не стоило, сам настроился на встречу с Владимиром. Даже Хилеви за утренним кофе уловила нетерпение мужа. Живёт среди журналистов газеты неписаное правило товарищества: прибывает в твои места знакомый собрат по журналистской упряжке, обязан свидеться. Даже если он проездом, а поезд стоит на станции положенные по расписанию десять, а то и пять минут. Посреди ночи вскочишь и помчишься на вокзал. Обнимешь гостя по-братски, по рюмке за встречу выпьете, о переменах в редакции сообщишь. И помашешь рукой вслед тихо тронувшемуся вагону.

Но главное, что побуждало Рона спешить в аэропорт, – год назад Говард гостил у Колчина, прилетал тогда в Москву на Международный форум по нанотехнологиям. Проходил форум в Большом Кремлёвском дворце. Там они и познакомились на пресс-конференции для российских и зарубежных СМИ.

В один из дней Колчин пригласил Рона к себе на Рублёвское шоссе.

– В отеле ты будешь скучать, – сказал с улыбкой, – а так с жизнью московской элиты познакомишься. В Стокгольме тоже есть места, где собираются знаменитости…

– И примазавшиеся к ним, – добавил Говард. – Кто много мнит о себе, но мало имеет.

– Тусовщики, словом. Кому важно с умным видом появиться, а потом хвалиться перед знакомыми, что и он там был. Пришлось, мол, ехать, персонально пригласили. В Москве такой заповедный угол – Рублёвка. Дамы стремятся сюда с замиранием сердца и тайной надеждой закадрить не миллиардера, то уж миллионера в точности.

– Что поделать, каждой красавице грезится счастливая доля Золушки.

– Завсегдатаи на Рублёвке развлекаются на широкую ногу. С приглашением заморских див, чей визит обходится в два-три миллиона долларов.

– И платят за выступление, к примеру, певице Спирс, такие суммы?

– Платят! Купеческая привычка. Прадеды к цыганам ездили на тройках, в ресторан «Яр», где звучала Соколовская гитара и цыганские песни до утра. Наши кутилы развлекаются на Рублёвке, мол, живём один раз. Или в Куршевеле.

– Шведы на такое расточительство не пойдут. Дорожат заработанной копейкой. Русские – транжиры, тратят безрассудно. Лучше деньги на благотворительные нужды перевести. Сколько у вас бедных и бездомных…

– О бедных и бездомных люди состоятельные не думают. Престиж не позволяет.

В ресторане «Царская охота» Колчин зарезервировал стол, и они собрались вечером втроём. Согласилась поужинать с мужчинами за компанию жена Колчина – пышногрудая блондинка с приветливой улыбкой. Обаяние Ирины выделяло женщину из числа присутствующих в зале. Лицо Ирины светилось добротой и природным здоровьем, в облике отсутствовала надменность, так присущая, как успел заметить Рон, многим людям, кто сколотил состояние в годы перестройки.

«Царская охота» – достопримечательность Рублёвки. По опросу прессы ресторан признали в числе самых престижных по Москве. Сюда заходил в бытность президентства Владимир Путин с женой, когда останавливался в загородной резиденции по Рублёвскому шоссе. Человек без комплексов, Президент доставлял немало хлопот службе президентской охраны своим беспечным поведением, поскольку мало заботился о собственной персоне. Жил, как его отец, привыкший рассчитывать на собственные силы, не оглядываясь, поскольку ничего дурного не совершал.

Характерная особенность новых русских, сделал вывод Рон, в том, что они отвернулись от старых друзей и знакомых, перестали замечать большую часть общества. Надменность и некая наглость богатых, отбила от них порядочных граждан, разделила на два лагеря. Люди среднего достатка презирали богатых, считая их главной причиной всех неурядиц, а богачи в грош не ставили бедный люд, и старались даже детей держать подальше – в элитных школах и вузах.

Надменность богачей вырабатывалась в борьбе за право иметь своё дело, что добывалось за счёт собственных ошибок и провалов, в страхе попасть под каблук бандитам, которые облагали непосильной данью. Надменность – скорее страх и опасение, когда, набив шишек, от каждого встречного ждёшь подвоха или доноса в полицию. Опасаться и бояться есть из-за чего. Налаживая бизнес, каждый вынужден обходить запреты государства, запреты внутренней морали, когда совесть кричит – не укради! – а надо красть и обманывать, иначе упустишь выгодный момент, останешься с пустым карманом. Необходимо идти на сделку с совестью, потому что каждый чиновник, налоговик или таможенник, норовят содрать с тебя хороший куш. Да о совести богатые и не говорят: признак слабости характера и неуверенности.

Ирину Колчину разгул перестройки будто и не коснулся. С таких женщин, как она, подумал Говард, русские художники писали образы, какие увидишь на полотнах Венецианова, Кипренского, Кустодиева. «Ей бы вести программу на телевидении, – подумал Рон. – В пику «звёздам», которые гнусавят. Или визжат на одной ноте. Вроде этой… Канделаки. И разговаривает без интонаций в голосе». Но постеснялся высказать мысль вслух. Не хотел, чтобы его мнение Ирина восприняла за лесть.

Колчин словно угадал раздумья Говарда:

– Ирина ведёт популярную программу для молодёжи на одном из центральных телеканалов. Мы с ней вместе учились на факультете журналистики. Только Ира курсом младше.

Сказал, влюблено посмотрев на жену. И оживился:

– Знаешь, как мы познакомились? На кафедре русской литературы профессор Вялый должен был читать лекцию о Радищеве. На лекции профессора сбегались любознательные студенты со всех курсов. Рассказывал Вялый всегда о фактах мало кому известных, и слушали его студенты, затаив дыхание. Говорю без преувеличения. Если Вялый говорил о правлении Екатерины Второй, то не о её царственных делах, побед на Чёрном море, а о переписке с Вольтером, об издании ею журнала «Всякая всячина».

В письмах Вольтер сетовал, что старость не позволяет ему видеть Владычицу сердец – так он называл царицу. Екатерина отвечала в послании, мол, сожалеет, что не пишет стихов, и не может на стихи отвечать стихами. И одарила Вольтера дорогой шубою и табакеркою, собственноручно сделанной императрицей.

Сижу, значит, с другом, и тут входит она. Взглянул и обомлел: пушкинская Татьяна! Густые волосы на пробор, открытое лицо, чистая улыбка. Поделился первым впечатлением с другом, дескать, такая девушка не обманет, не оставит одного в беде. Познакомиться бы.

В перерыве друг мой подбегает и тащит меня за руку из аудитории. Не понял куда, не спросил, удивившись, почему такая спешка. Спускаемся по парадной лестнице журфака на первый этаж, а навстречу нам девушки из нашей группы ведут Ирину: знакомьтесь.

Слушая Колчина, вспомнил Рон свою Хилеви и пожалел, что не взял жену в Москву. Часто ли радует совместными поездками? Часто ли бывают вместе на приёмах, в театре? Когда в кино ходили последний раз, что так любит жена? Несуразно живут, вроде как врозь. Он открывает для себя новое, интересное, а Хилеви одна, дом да работа с туристами, экскурсии по одним и тем же маршрутам. Прекращать пора бездумное существование, больше внимания уделять супруге.

Телец по знакам Зодиака, Говард не относился к числу людей разговорчивых, что иногда выводит Хилеви из душевного равновесия. Короткие ответы мужа «да», «спасибо», «пока» доводят Хилеви иной раз до такого состояния, что она, вспылив, готова запустить в Рона первым, что подвернулось под руку. Опомнившись, даёт волю слезам.

В таких случаях Говард чувствовал себя виноватым, принимался жену успокаивать, просил прощения, проявляя покорность и терпение. Упрямец по натуре, хотя таковым себя не считает, Говард удивлялся долгим обидам Хилеви, принимался над ней подтрунивать. Правда, грубоватый юмор Рона с крепкими выражениями снова раздражал Хилеви, она не понимала его шуток.

– Ирина, почему у вас на телеканалах ни одного одухотворённого лица? – прервав невесёлые раздумья, спросил Рон. – Переключаешь каналы, ведущие злые, напряжённые.

– Наверное, от недостатка воспитания, – ответила Ирина. – И напыщенности: мы всюду всё успели, хоть не было гроша. Какова внутренняя сущность личности, таков и облик. Многие ведущие попали на телевидение по случайности, не имея на то профессиональной подготовки, изгаляясь на выступлениях КВН. Клуб Весёлых и Находчивых. У них есть смелость, они не теряются перед камерой, у них много апломба, они не боятся сморозить глупость.

Подали сочный стейк из мяса молодой косули. Пробуя его и запивая хорошим французским вином, они весело беседовали. Владимир делился новостями из быта московских богачей. Он дружил с ресторатором Новиковым, тот обещал подъехать, но по какой-то причине задержался. Дружил с Шалвой Чигиринским, строителем района Москва-Сити. Рассказал о разводе Романа Абрамовича. Не остановили Абрамовича даже малолетние детки.

– Пример опального Владимира Гусинского заразителен.

– Гусинский? Он вроде в Вене обосновался?

– А также в Израиле. Разберись…

– Что за пример с него берут…

– По части разводов. Гусинский первый променял супругу сначала на актрису Жанну, затем влюбился в Елену, которая родила ему двух сыновей.

– Сказывается синдром бедной молодости, – добавила Ирина. – При деньгах очень хочется пожить всласть, удовлетворяя земные желания, хочется показаться в обществе не со стареющей супругой, а с молодой модницей.

– Ходок! Так у нас называют любвеобильных мужчин, – сказал Колчин и засмеялся. – Назвал бы по-другому, да жена рядом. Немцов третью жену заводит. И от каждой детей имеет. Как это назвать?

– Умственной недоразвитостью, – ответила Ирина. – Детки Немцова не бедствуют, конечно, однако им всё равно не хватает отцовской заботы, внимания. Не зря сказано: под дорогим платьем часто скрывается порочное сердце; под рубищем же часто обитает душа, имеющая образ и подобие Божие.

К столу подходили знакомые Колчина, здоровались, желали успехов. Не успели переговорить с владельцем сети магазинов Табаковым, как решительным шагом к ним подошёл плотный русоволосый господин. Поздоровался галантно с Ириной, пожал крепко руку Колчину.

– Рон Говард из Швеции, – представил Колчин.

– Журналист? – поинтересовался подошедший.

– Газета «Свенска Дагбладет», – ответил Говард.

– Уважаемая газета! Добро пожаловать! – Извинившись, повернулся к Колчину: – Слышал новость? Рома Абрамович купил виллу «Шато де ля Кро»!

– Собственность Бориса Березовского! – воскликнул удивлённый Колчин. – А они на ножах!

– Борис уступил хозяину клуба «Челси» часть своей французской недвижимости. На людях грызутся, а между собой как два брата.

– Абрамовичу мало недвижимости в Англии, трёх яхт… Четвёртую строит по спецзаказу. Устанавливает на яхте систему противоракетной обороны.

– Не грех вспомнить Блока: «Россия – сфинкс! Ликуя и скорбя, и обливаясь чёрной кровью, она глядит, глядит в тебя и с ненавистью, и с любовью»…

У русских принято: соберутся за столом, разговор о политике до хрипоты. Олег попрощался и удалился из ресторана быстрым шагом. Следом за ним тенью последовали два дюжих телохранителя, которые всё это время тихо стояли в сторонке.

После его ухода Колчин пояснил:

– Олег Сосковец. Вице-премьер при Ельцине, а теперь крупный банкир. Слушай, нам здесь спокойно поговорить не дадут. Поехали ко мне домой! Попьём кофейку, коньяку выпьем. Ира, ты как?

– Не коротать же гостю время в одиночестве! С гавриками познакомим, – ответила Ирина с мягкой улыбкой. Перехватила удивлённый взгляд Рона, засмеялась звонко: – Детей так образно называю: гаврики мои. Двое их у нас. Ванюше восемь лет, а Виктории в октябре тринадцать исполнится. Летит время… Давно ли на руках баюкала? Разговаривать дочка начала, сколько радости было! Спросишь: как дела? Отвечает: «Хавашо». Возьмёт в руки детский пистолет: «У меня пасталет». А теперь в седьмом классе уже…

– О третьем мечтаем, – подмигнув жене, сказал Владимир. – Имена выбрали. Девочка родится, назовём Варварой. Мальчик – Кузьма.

– У тебя, Рон, есть дети? – поинтересовалась Ирина.

– Нет… – Говард почувствовал неловкость. Здоровый мужчина, а ни сына, ни дочки. – В Швеции молодёжь стремится поначалу жизнь обустроить. Профессию выбирают, в должности утверждаются, а уж после женятся и детишек заводят…

– А мы на последнем курсе Университета поженились! – сказала Ирина и засмеялась. Чувствовалось, что она довольна тем, что так ладно получилось в молодости. Может, трудно было, но, то осталось позади, а крепкая семья – любимые муж и дети есть. И ждут тебя после работы на пороге дома, обнимут и расцелуют. – У Володи родители научные сотрудники, мой папа, правда, директор машиностроительного завода. Он и помогал нам деньгами на первых порах.

Диплом защитила, Вику родила. Утром на телевидение спешу, дочку по пути в детский садик отвожу. Теперь с гавриками няня возится. За их обучением следит…

– Ивана после уроков отвозит в детскую академию тенниса, – уточнил Колчин, – а у Виктории вечером занятия в школе искусств. На днях принесла домой написанную ею картину «Ангел над городом». Дома, купола церкви, памятник «Медный всадник», а по асфальту набережной девочка спешит. И над всем ангел с распущенными волосами…

Особняк Колчиных удивил Рона ухоженностью и добротностью постройки. Такие не часто увидишь в Швеции. Просторный рубленый дом в три этажа с мансардой под крышей восхищал тщательностью сборки и отделки. Калиброванные брёвна, заранее подготовленные, хорошо просушенные, говорили о крепости и надёжности.

Интерьер здания – его внутреннее убранство, размеры жилых комнат и гостиных, бильярдная на первом этаже с выходом на просторную террасу, – всё отвечало удобствам жизни. Обстановка комнат с подвесными потолками, электроподогревом полов в зимнее время, бельэтаж, балконы детских комнат и общий балкон с тыльной стороны дома с выходом из коридора на втором этаже – свидетельствовали об умении объединить в единое целое парадные и жилые помещения с внешним миром, который открывался за окнами.

Продумал мастер и разбивку территории усадьбы: пруд, отвесные берега которого старательно выложены кусками известняка, яблоневый сад… Каждое дерево ухожено, без наростов лишайника на стволах и ветках. Позаботился садовник о цветах и дикорастущих кустах, об оранжерее, примыкающей к гостевому дому с сауной.

– Брёвна для сруба доставили из Финляндии, – пояснил Владимир, показывая особняк. – Финны – мастера заготавливать древесину, сушить и обрабатывать. Строительством занимались наши специалисты. Они прокладывали паровое отопление, электропроводку, бурили скважину. Гостевой дом с сауной и оранжереей, котельная с системой водоочистки, водогреем, автономным стабилизатором напряжения – тоже дело рук наших спецов. Плохо на Рублёвке не сработаешь. Разнесётся недобрая молва, и никто не пригласит на подряд. Не только не пригласят… Сразу вытурят, чтоб и духом не пахло.

Беда в другом: строим типовые безликие дома. Хоромы большие, архитектура никудышная. Русские дворяне и помещики обустраивались на века. Посмотри любую из сохранившихся усадеб в Подмосковье, на Орловщине или в Брянской области… Поезжай в Кусково, имение графов Шереметьевых. Строили мастера два с половиной века назад, а до сих пор сохранилась отделка и убранство многих интерьеров дворца. Вестибюль и парадная лестница, гостиные… Резная мебель, картины и гобелены… Наши коттеджи простоят полвека и превратятся в захолустье временщиков. Никто сюда и не заглянет…

Дом с подворьем и садом, спортивная площадка для детей и теннисный корт Рону понравились. Даже собачья конура в виде домика продумана со вкусом: окошки, вентиляционный выход на крыше, табличка над входом с адресом. Хозяин домика – добродушный увалень из породы бернских овчарок, бродил по тропинке вдоль пруда. Нашёл спуск к воде и принялся громко лакать.

В глухом углу пруда изваяние аиста. Стоит на одной ноге и выжидает.

– Дом на Рублёвском шоссе – твоя визитная карточка, – пояснил Колчин. – Залог твоего авторитета в высших кругах общества. Имеешь здесь дом, значит, входишь в элиту, можешь составить протекцию. Следовательно, многие будут тянуться к тебе, набиваться в друзья.

– В России люди со школьной скамьи знали один закон: сначала думай о Родине, а потом о себе, – не утерпел Говард. – Об этом в университете не раз говорил нам профессор. Он родился и вырос в СССР. А теперь какой порядок?

– Какой порядок? Сначала думай о себе. Не думай о других. Не то без штанов останешься, – ответил Колчин. – Случится перемена в жизни, другие о тебе не вспомнят, не подадут руку помощи.

– А как же заповедь Христа? Возлюби ближнего твоего, как самого себя…

– Тебе разве не приходилось встречать людей, которые любят и жалеют бездомную собаку, а помочь нищему забывают? Подобное встречаешь повсеместно. Ещё Достоевский сказал: легко любить человечество, но как же трудно любить отдельного человека…

В холле Говард оглянулся: добротная мебель, домашний кинотеатр, бар, автоматизированная кухня с плитами и печками, посудомоечной машиной. На стенах картины Родионова, Архипова, Козлова, Ерёмина; дорогие иконы XVII–XVIII веков. Как выяснилось, из Ферапонтова монастыря.

Обратил внимание Говард на прекрасный камин с отделкой из мрамора: танцующие грации в туниках. Возле камина чугунное литьё Каслинского завода – петух и курица.

– Камин, где заказывал? – поинтересовался Говард.

– Понравился?

– Прекрасная работа.

Владимир засмеялся:

– Знакомые реставраторы продали. Реставрировали в Москве старый купеческий дом, разобрали и вывезли. Заплатил шестьдесят тысяч долларов.

– Извини за глупый вопрос. Откуда у журналиста такие средства? Особняк, судя по месту и качеству постройки, обошёлся тебе в два миллиона долларов…

– Пять с половиной. Лишь за участок земли заплатил без малого два миллиона долларов. Земля здесь очень дорогая. Откуда деньги? Во-первых, программа Ирины хорошо оплачивается. И мои доходы. Детали раскрывать не стану. Скажу прямо: основной доход приносят акции «ЛУКОЙЛа» и «Газпрома», мой портал в Интернете. У нас процветает бизнес, а ему требуется реклама. Во-вторых, моё участие в выборных кампаниях Президента, депутатов Государственной думы. В дни подготовки к выборам не спишь и не ешь. Осечек в моей работе не случалось. Птьфу-птьфу-птьфу!.. – Колчин три раза сплюнул через левое плечо. – В случае успеха – сотни тысяч заработанных долларов.

– Приходится изворачиваться, наверное?

– Приходится! Тут всё зависит от твоего профессиональногоумения. Ужом проползёшь, чтоб добыть нужную тебе информацию. Мгновенно должен среагировать на событие, постараешься обратить его в пользу своего кандидата. – Колчин засмеялся. – Один пример. Баллотировался мой кандидат в депутаты Государственной думы по Санкт-Петербургу. Не Борис Грызлов, нет. У него своя команда пиарщиков. Так вот, выступает мой кандидат по телевидению. Его соперник – состоятельный ювелир, потомок Фаберже. Состояние нажил на изготовлении и продаже изделий из золота и драгоценных камней. Скажу прямо: обошёл он нас на последнем этапе. Финал дебатов в прямом эфире питерского телевидения. И тут, как это случается, удача.

Ведущий программу спрашивает:

«При советской власти отец ваш тоже занимался изготовлением ювелирных изделий?».

«Занимался! И я помогал ему. Однажды обедаем, и вдруг комиссия из КГБ с обыском. Тогда с ювелиркой строго было. А у нас на столе горсть бриллиантов. Куда спрятать? Отец и догадался. Сыпанул бриллианты в тарелку с борщом».

За борщ я и уцепился. С этого и начни выступление, – напутствую своего кандидата. Говори: дорогие избиратели, вы мясо в борще разве по праздникам видели, а кандидат в народные депутаты кушал борщец с бриллиантами. Пролезет в Думу, продолжит мошну набивать, а о вас забудет.

На выборах ювелир провалился с треском. Народ озлобился на него за бриллианты, и дружно проголосовал против.

Глава 4

Вспомнил Говард, как гостил у Колчина, и не сдержал улыбку. Приятные остались воспоминания. Проныра он, журналист Колчин, сквозь игольное ушко пролезет, если понадобится для дела, думал Говард, ожидая гостя в зале прилёта. Плохого в поступках Колчина не усмотрел. Такова доля журналистская: разбирать завалы. Выводить на чистую воду дельцов и негодяев, которых развелось за годы так называемой демократии. Говард хотел сказать дерьмократии, но сдержался. Если журналисты вроде Колчина не станут разоблачать различные пороки, то кто? Не стерпят, проявят презрение к злу и несправедливости, заявят об этом во весь голос. Последнее крайне важно для того, чтобы всё работало в жизни людей, и не зависело от случайных обстоятельств. Неравнодушные личности, вроде Колчина, они принимают чужое горе, как своё личное, и встают на защиту вопреки любым препятствиям.

И ещё подумал Говард об Ирине, которая заставила съездить в Мелихово, усадьбу Чехова в Подмосковье. Здесь писатель провёл лучшие годы, написал «Чайку». Бродили по тенистым аллеям, вышли к пруду. Гид пояснила: Антон Павлович при переезде из Москвы привёз полтораста карасей и линей.

– Есть обычай у русских – при переселении в новый дом или в новую квартиру пускать впереди себя кошку или петуха – своего «домового». Чехов запустил рыбок…

Длинные берёзовые аллеи вдоль Каширского шоссе долго провожали Говарда из Мелихово. И Рон, поражённый жизнью русской усадьбы, жизнью крестьян на просторе полей и лесов, долго думал о великом писателе, который знал цену человеческому благородству, достоинству и счастью…

На выходе показались первые пассажиры, среди них и Владимир: белая рубашка без галстука, модный пуловер с белыми и чёрными квадратами на груди, дорогие джинсы. Не оттягивает плечо дорожный кейс, что служит доказательством: человек привык кочевать, не любит обременять себя излишком багажа. Одет вроде просто, но по своему вкусу и понятию, уверенный, крепко сбитый, натренированный.

– Едем в гостиницу? – спросил Рон, когда они сели в машину.

– В гостиницу. Да, Ирина тебя вспоминает и передаёт поклон.

– Спасибо… Она – дивный человек. И дети ваши – Виктория и Ваня. Гаврики, как называет их мама.

– Иван в этом году на чемпионате отличился. Золотую медаль завоевал!

– Почему ты выбрал отель «Park inn»?

– Знакомым не хочу на глаза попадаться. Не то растрезвонят, что я в Упсале, а мне ни к чему…

– Ты правильно сделал, выбрав для командировки Упсалу. Не зря здесь короновались короли Швеции, здесь и похоронены. А какая красота в окрестностях!

– По этой причине доктор Тосс и открыл в Упсале пансионат Лиги Добровольной Смерти, – как бы между прочим ответил Колчин. – Город тихий, красивый. Река Фюрис течёт, а по берегам сады и парки, крупнейший в Скандинавии университет…

– Ты прилетел с намерением познакомиться с работой Лиги Добровольной Смерти? – догадался Говард. – Я то думал…

– Думал, что буду писать о работах Карла Линнея? Как пишут многие журналисты, посетив Упсалу? Или о золотой гробнице Эрика Святого?

– В городе есть и другие достопримечательности. Ты упомянул об университете. В нём, между прочим, преподавал астрономию Цельсий.

– Нет, брат. Хочу пожить инкогнито в пансионате Лиги, познакомиться с порядками, ритуальными обрядами добровольного ухода из жизни. В профессии журналиста, правда, иногда лучше помолчать.

– Твоё право молчать или говорить. Мы, шведы, не болтливы.

– В России Лига Добровольной Смерти добивается права на открытие пансионата. И доктору Тоссу удаётся сломить сопротивление. Появились сторонники эвтаназии не только среди врачей, но и в Государственной думе, в Совете Федерации. Наши российские законы трактуют проблему эвтаназии двусмысленно. С одной стороны, статья сорок пятая «Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан» однозначно запрещает проводить эвтаназию. Но с другой стороны, статья тридцать третья того же свода законов разрешает её.

– Рядовые граждане как смотрят?

– Смотрят сквозь пальцы. Меня не коснулось, и ладно. Но, если говорить серьезно, одни поддерживают, ссылаясь на опыт либеральных стран, другие боятся. Где гарантия, что смерти не предадут здорового человека, который встал кому-то поперёк дороги. В Перми молодая жена решила оттяпать у пожилого мужа миллионы, а врачи помогли ей. За солидное вознаграждение, конечно. «Мани» сегодня на первом месте. Всем хочется нажить капитал, обзавестись загородной виллой…

– Как у тебя… – не сдержался Говард.

– Как у меня! А порядок в обществе, бедность большинства семей – это моей персоны не касается. Новорожденных детей горе-врачи выдают за мёртвых, а затем продают на вес. Как мясо. Полкило – восемь тысяч долларов. Требуются детские тела для получения стволовых клеток. В одной из клиник в Украине нагрянувшая милиция обнаружила сто восемьдесят мертвых детей. А ты говоришь… Власть рубля довлеет, а не власть совести. Продают и детишек. Подбирают на вокзалах и в подворотнях, отмоют, в божеский вид приведут, и сбывают за границу. Призвать к ответу за них некому. Широкую огласку получило дело некоей мадам Фратти. Она из русских, зовут Надеждой. Так эта Надежда вывезла из России в Италию пятьсот пятьдесят восемь детей-сирот. Все эти сироты бесследно исчезли в клиниках по пересадке органов…

– Пока люди сойдутся во мнении, сто лет пройдёт.

– Сто лет… Сенаторы уже готовят законопроект о праве на эвтаназию. Откроют пансионат, а потом схватятся за голову. Хотели, как лучше, а получилось, как всегда.

– Ты правильно поступаешь. Лучше рассказать о Лиге и её порядках сейчас. Завтра поздно будет.

– Завтра будет поздно… Точно подметил. У нас по этому поводу так говорят: близок локоть, а не укусишь. Живём, играя в орлянку: орёл или решка. Надеемся на авось. Авось, повезёт.

Улица Скаргатан – тихая и малолюдная. Если пройти по ней к железнодорожному вокзалу, увидишь по пути отель «Park inn», в котором и остановился Колчин. Отель оправдывает название постоялого двора: рядом станция, ночной клуб «Каталин», по вечерам играет джаз. В скверике под клёнами стоянка для велосипедов. Спешат горожане на электрички до Стокгольма, оставляют велосипеды и уезжают на целый день. Велосипед в Упсале – основной вид транспорта. По этой причине не увидишь на улицах автомобильных пробок. Как не увидишь скопления машин во дворах и на тротуарах.

Народ в Упсале просыпается рано. С первыми криками галок люди спешат на станцию. В Упсале самая крупная в Скандинавии популяция галок, они кружат над крышами домов, над кафедральным собором, галдят на деревьях университетского парка и на старом городском кладбище, но город к птицам привык. Как привык рано начинать рабочий день.

Многие упсальцы трудятся в Стокгольме, и надо успеть приехать к открытию магазинов и кафе, расставить столы и стулья, приготовить посуду, достать из холодильников продукты и начать их разделку. В пути досыпают, знакомятся и влюбляются, обсуждают последние новости. Быт электричек субарбанитам привычен и понятен. Город сны видит, а люди поездов уже в пути; вечером город отдыхает, а люди поездов ещё в дороге – давно привыкшие друг к другу, похожие внешне по скромной одежде.

Поужинать Говард пригласил Владимира в греческий ресторан на берегу речки Фюрис, которая, изгибаясь по городу, катит тихие воды под мостами к озеру Меларен. С веранды ресторана открывается вид на кафедральный собор, приходскую церковь Святой Троицы и старую водяную мельницу. В тихом затоне с цветущими кувшинками крякали дикие утки. Семейство крякв с выводком подросших утят плавало среди цветов, вылавливая ряску. Селезень подавал голос, чтобы не разбегались утята.

– Хорошо у вас! – сказал Колчин, глядя на уток и отпивая из запотевшего бокала пенистое пиво. – Тишина и спокойствие, никто не спешит, не толкается… Нет гула машин. В Москве заторы на дорогах, нервные пешеходы на переходах. Куда ни посмотришь: машины, машины…

Он смотрел на шпили собора, построенного несколько веков назад в стиле французской готики, смотрел на речку, берега которой облицевали природными валунами. Вроде просто, но основательно, что создаёт вид крепостной стены.

– В Домском соборе, у нас его и так называют, похоронен король Густав Ваза с жёнами, Екатериной, и Маргарет. В капелле собора покоится прах короля Святого Эрика. Короля казнили датчане, – заметил Говард. – По преданию отрубленная голова Эрика скатилась вниз, и на том месте забил чистый родник. Он стал первым питьевым источником в городе.

– Видишь, и восемь веков назад короли и простолюдины оказывались равными перед лицом смерти… – Владимир помолчал, как бы раздумывая, рассказывать о цели командировки или воздержаться. – По дороге от аэропорта мы заговорили с тобой о моём задании. Как я догадался тогда, глядя на кислое выражение твоего лица, намерение рассказать о работе Лиги Добровольной Смерти не вызвало у тебя восторга.

– Смерть всегда безобразна. Отрубили королю голову – кровь, бездыханное тело. Сделали больному укол – кара не столь жестока, но всё равно мы видим труп. Вместо помощи, старания продлить и скрасить жизнь, идём по пути наименьшего сопротивления, путём казни. Да-да, казни! И тут жестоки в равной мере все: общество, власть, все мы, живущие на земле. Всё это своеволие отмечено Каиновой печатью, которой, как сказано в Библии, Господь заклеймил Каина после убийства им брата Авеля…

И замолчал, пережидая, когда официант уберёт со стола пустую посуду. По мнению Говарда, писать о Лиге Добровольной Смерти – неблагодарная затея журналиста. Волей-неволей, а вынужден затронуть главное – уход человека из жизни. Пусть добровольная, но это смерть со всеми вытекающими обстоятельствами.

– Вряд ли репортаж вызовет интерес у читателей, если не расскажешь о кровавых делах палачей, или как их там называют пристойно, о смертельных операциях, при виде которых холодеешь от ужаса. Но такое не напишешь. Лига не приоткроет завесу секретности, столько даёт красивой рекламы, что любой школьник расскажет о ЛДС, её милосердии. Загляни в Интернет, и получишь сотню полезных советов и рекомендаций по эвтаназии…

Эвтаназия, а проще – смерть во благо, разрешена в большинстве стран мира. Только в Нидерландах членами Лиги Добровольной Смерти стали свыше ста тысяч человек. Каждый сторонник добровольной смерти заполняет анкету и получает право в случае необходимости обратиться в Лигу за помощью. Со стороны посмотреть, религиозная секта. Что-то наподобие сообщества свидетелей Иеговы.

В США, штат Орегон, проведён референдум, в ходе которого жители штата поддержали акт добровольного ухода из жизни. Он разрешает врачам прерывать жизнь больных, по примеру Лиги дважды попросивших о милосердии в устной и письменной форме.

Нашлись последователи и в других штатах. В Мемфисе и Техасе эвтаназия – обыденный вид врачебного вмешательства. И бесконечные споры о правомочности такого акта притупили его восприятие. Ещё Монтень писал: «Смерть – не только избавление от болезней, она – избавление от всех зол. Это – надёжнейшая гавань, которой никогда не надо бояться и к которой следует стремиться. Всё сводится к тому же, кончает ли человек с собой или умирает; бежит ли он навстречу смерти или ждёт, когда она придёт сама; в каком бы месте нить ни оборвалась, это – конец клубка…».

– Если подобную операцию практикуют во многих странах, – сказал Колчин, – дойдёт и до России.

– Ты прав. Остановить трудно, – ответил Рон. – Демократия… Попробуешь запретить, народ выйдет на улицы с протестом. Как это случилось недавно в Вене.

– А митинг у стен нидерландского парламента в Гааге! Желающих прекратить страдания, физические и душевные, всё больше и больше. Прочти…

Колчин достал из папки, которую прихватил с собой, газету «Вечерняя Москва». На первой полосе жирным шрифтом выделялась заметка: «Мёртвый банкир найден в собственном бассейне».

«В собственном доме подмосковного посёлка Лесная Опушка милиция обнаружила труп управляющего Внешторгбанка Олега Жуковского. Признаков насильственной смерти на теле погибшего следователи не нашли. Судя по тому, что никаких следов взлома в доме не замечено, наружная система наблюдения никого из посторонних не зафиксировала, можно верить записке, её оставил на письменном столе покончивший с собой: «Устал от жизни»…

– Лига добровольной Смерти возложила на себя важную миссию, – продолжил Колчин беседу. – Лига облегчает уход человека, который влачит жалкое существование, от мук и страданий. Иначе и не думаешь, когда видишь еле передвигающегося на костылях. Невольно возникает мысль: зачем подобное существование? Может, помочь несчастному прекратить мучения? Но где гарантия того, что в пансионате Лиги всё делается по закону и добросердечности? Где гарантия, что из корыстных побуждений люди, кому не терпится завладеть наследством, виллой в Лондоне или на Лазурном берегу, не подкупят врача? А он обманным путём подтолкнёт больного к смерти…

– Надо преодолевать дурные инстинкты!

– Преодолеваем вторую тысячу лет, – чертыхнулся Колчин. – И не в силах преодолеть. Хотя право на эвтаназию пора узаконить. Нельзя судить человека, который помог близкому избавиться от мучений, проявив милосердие. Вспомни историю смерти француза Венсана Юмбера. Он многократно требовал предоставить ему право на смерть, но получал отказы…

История с Юмбером взбудоражила всю Францию. Парень попал в автомобильную аварию, сломал позвоночник и оказался парализованным. Он терпел невыносимые муки, истратил солидные суммы на лекарства, но никакой пользы. Парень упрашивал врачей прекратить его страдания. Сам он не в силах был подняться, пошевелить руками.

Официальное прошение об эвтаназии на имя президента Франции осталось без ответа. И тогда, пожалев сына, мать Венсана ввела ему смертельную дозу лекарства. Женщину арестовали, но вскоре освободили после общенациональных выступлений в защиту матери.

– А случай с тринадцатилетней Ханной Джонс из Великобритании? – продолжал Колчин. – Впервые в истории британской медицины девочка отказалась от лечения и через суд добилась права на смерть. Процесс в поддержку эвтаназии ширится, и его не остановить никакими запретами.

– Так что привело тебя в Упсалу?

– Никто не оспаривает благородную миссию Лиги Добровольной Смерти, – сказал Колчин. – Хочу сам убедиться и рассказать, что данная организация действует по закону и совести. Никакие деньги, никакие политические или коммерческие интересы не в силах поколебать в пансионате Лиги установленные доктором Тоссом правила добра и милосердия.

– Тебя гложет сомнение? Получается, ты никому не веришь!

– Жизнь такая, Рон. Доверяй, но проверяй. Людям импульсивным предоставь право спорить и полемизировать сколь угодно, сам же трезво анализируй события и факты, не трать попусту слова и энергию. Согласен со мной?

– Согласен…

Глава 5

Беспокойство журналиста Колчина объяснимо. Случаи эвтаназии в России не афишируются, но они бытуют, заплати только. Где-то врачи просто перестают реанимировать больного, или безбоязненно делают смертельный укол. В причинах смерти никто не разбирается. Отключил человека от аппарата искусственного поддержания жизни, докажи, что смерть наступила от этого, а не от остановки сердца. Или такой пример: существует препарат, четверть ампулы которого стимулирует работу сердца, а целая – приводит к его остановке. Экспертиза не докажет, сколько лекарства ввели пациенту.

В Совете Федерации сенаторы заговорили о законопроекте, который легализовал бы эвтаназию в России. К счастью, доводы противников инициативы звучат чаще и громче. Инициатор проекта председатель одного из комитетов по социальной политике Совета Федерации Валентина Петренко, хваткая бизнесвумен с навороченной на голове причёской.

Приехав в Совет Федерации, Колчин встретился с Петренко, которая больше напоминала директрису советского магазина. Петренко не стала откровенничать. С присущей большинству чиновников осторожностью, отделалась обтекаемыми фразами.

– Речь идёт о набросках основных тезисов, – сказала, поправляя на голове хитро уложенную копну волос. – Тезисы разослали по медицинским учреждениям. Если сообщество врачей и учёных выскажется против нашего предложения, то законопроект дорабатывать не станем.

В подобный исход Колчин не верил. Не столь наивен, чтоб не проанализировать ситуацию и сделать вывод. Те из чиновников, кто усматривает выгоду в начинании, от своего не отступятся. Не случайно мадам Смерть, как образно окрестили Петренко, часто летает в Швецию. Закрадывается подозрение, что она связана с ЛДС, и будет добиваться открытия филиала Лиги не в Москве, так в Петербурге, прикрываясь гуманными намерениями.

С точкой зрения Колчина согласился председатель комитета по работе со странами Содружества Вадим Густов, крепкий и широкоплечий, похожий на штангиста.

– Создадим для ловкачей и прохиндеев ещё одно доходное место, где станут торговать жизнями, донорскими органами. От правительства должно последовать ужесточение ответственности за причинённую смерть. Эвтаназия применима для особых больных, у которых нет шансов на выздоровление. Тут споры излишни. Но эвтаназия допустима при строгом контроле консилиума независимых специалистов, которые и должны давать разрешение на уход больного из жизни.

Сомнения сенатора понятны. Возможность злоупотреблений, когда на кону огромные деньги, и не уйти от соблазна поживиться, есть главный аргумент противников закона об эвтаназии. В Москве уже судили группу врачей, они доводили больных до смерти, а органы продавали чёрным трансплантологам.

Суд вызвал в обществе шумные споры. Нашлись защитники обвиняемых, кто доказывал, что вина врачей минимальна. Зачем лечить пострадавшего в автомобильной аварии, если он навсегда останется калекой? Тогда как органы его как донора, могут спасти полезного обществу человека, продлят ему жизнь для работы.

Занявшись столь важной проблемой, Колчин решил убедиться, что в Лиге Добровольной Смерти строгая ответственность за эвтаназию исключает случаи подкупа или фальсификации документов, чтоб потом родственникам погибших не пришлось горевать и стучаться в Европейский суд. Журналист хотел успокоить россиян или, наоборот, предупредить о подстерегающей их опасности.

И Колчин пропал. Говард переговорил с главным редактором «Свенска Дагбладет», приготовившись поднять на ноги полицию и начать поиски. Выслушав Рона, Хадсон задумался, анализируя ситуацию, а под конец сказал:

– Повременим поднимать тревогу. Спешить – делу вредить. Кажется, Колчин пошёл на риск. Ради неопровержимых фактов не пожалел и себя. Подождём…

– Полагаете, он затеял игру с администрацией пансионата Лиги?

– Не исключено. Ты же знаешь, иногда журналисту приходится менять профессию, менять фамилию и даже внешность. Только бы докопаться до правды. В Лиге Добровольной Смерти строгие законы. Наивно полагать, что журналисту из России, даже учитывая интерес Лиги к этой стране, откроют секреты, распахнут перед Колчиным все двери, там не простаки работают.

– И всё же меня мучают опасения.

– Наберись терпения, Рон! И прояви выдержку. Колчин – стреляный воробей, его на мякине не обманешь.

Над городом плыл серебристый дирижабль. Он появился со стороны заповедной зоны Старой Упсалы, древнего поселения, от которого осталась церковь XII века да могильные холмы. Красивый и загадочный, словно воздушный корабль под парусами, дирижабль бесшумно плыл в небе, вызывая удивление прохожих на улицах Упсалы. Многие восприняли полёт дирижабля за новый вид отдыха для туристов.

Подгоняемый ветром, дирижабль пролетел над Ботаническим садом, Большой площадью и Упсальским кафедральным собором, направляясь в сторону Лебединого пруда и пансионата Лиги Добровольной Смерти.

Над пансионатом воздушный корабль начал снижение, проплыл над корпусом «X» – его называют Домом прощания, над садом с цветущими газонами. Над трубами котельной начал снижение, но вдруг снова быстро набрал высоту.

И тут на глазах опешивших горожан в воздухе появилась фигура человека. Зависла на мгновение, затем быстро устремилась к кабине дирижабля. Рассмотреть страховочный конец было невозможно, оказался на удивление тонкий.

Никто из тех, кто наблюдал за полётом дирижабля, не заметил одно обстоятельство. Вместе со вспышкой лазерной пушки, выстрелившей по системе видеонаблюдения в пансионате, в одну из труб котельной со снайперской точностью попал радиоуправляемый захват на сейлоновой нити. Захват напоминал разжатую детскую пятерню, пальцы которой по команде готовы сомкнуться в кулак, зацепив требуемую вещь. Захват и подцепил тонкий сейлоновый шнур с человеком на конце. Разумеется, сам по себе шнур из сейлона не мог оказаться в трубе котельной.

Исполнители достигли поставленной цели. Дирижабль быстро набрал высоту, одновременно подтягивая беглеца, и направился в сторону озера Меларен, а затем взял курс на Балтику. Не только Упсала, но и Стокгольм были полны слухов и разного рода предположений.

Накануне в фиордах Швеции засекли неизвестную атомную субмарину. Поговаривали о якобы имевшем место нападении исламских боевиков. Будто они выкрали человека, выдавшего Израилю секретные документы по ядерной программе Ирана, и который скрывался в пансионате ЛДС.

Вечером с разъяснением случившегося по телевидению в последних новостях выступил председатель Совета Лиги Добровольной Смерти господин Тосс. Отвечая на вопрос корреспондента, он опроверг слухи о боевиках исламского движения, но вынужден был признать, что произошёл побег из корпуса «X».

– Побег был спланирован заранее, и тщательно продуман, – сказал в конце интервью доктор Тосс. – К сожалению, не обошлось без помощи специалистов, которые вели работы по ремонту и подготовке котельной к новому отопительному сезону. Оказались причастны и другие люди, кто использовал дирижабль. Начато серьёзное расследование. Будут предприняты меры, чтоб ничего подобного не повторилось…

– Как ответил бы наш главный редактор, чует моё сердце: побег совершил Колчин! – восторженно заявил Говард жене и выключил телевизор. – Сказывается выучка морского спецназовца.

– Владимир служил в Военно-Морском флоте? – удивилась Хилеви.

– В молодости Колчин окончил Высшее военно-морское училище подводного плавания и командовал элитной диверсионной группой. Их забрасывали для выполнения боевого задания не с воздуха, а с подводной лодки. Подходила подлодка на глубине к чужим берегам, и группа в гидрокостюмах со специальной техникой для плавания, в полном боевом снаряжении покидала корабль через торпедные аппараты. Видел его на фотографиях той поры. Стоит в форме капитан-лейтенанта перед строем боевых пловцов, отдаёт приказ, приложив руку к головному убору.

– И стал журналистом…

– Говорит, охладел к воинской службе. Печатался в газетах и журналах, поступил в Московский университет…

– Зашёл слишком далеко, коль вынужден бежать, – сказала Хилеви. – Жди его репортажи о делах в пансионате Лиги. Шуму наделает!..

– Да что там исключительного можно увидеть? Умом тронувшихся? Нормальные люди о смерти не думают. Нормальные стараются определиться в реальной, а не загробной жизни. Совсем уж свихнувшиеся думают о рае, не теряют надежды попасть в рай, а на земле, смирившись, влачат жалкое существование. Бьют поклоны, но пальцем о палец не ударят, чтобы изменить своё положение к лучшему.

– Ты плохо знаешь Колчина. Рисковать без определённой цели он не станет.

«Вы стары и одиноки? Вы устали от безнадежных хождений по больницам? И вам нечем больше оплачивать счета за услуги врачей?

Вы бедны, завтра у вас будет нечего есть, и вы готовы броситься вниз головой из окна высотного дома? Безработица гнёт вас, и стыдно стало смотреть в глаза родным и близким?

Вы разорены, вам не удалось выбраться из петли финансового кризиса, и ваша фирма полностью обанкротилась…

А может, вы разуверились в «безграничных возможностях» стать миллионером, кинозвездой, знаменитым футболистом?

Вам опостылела жизнь главы фирмы или банка, постоянная гонка за быстро растущими ценами на горючее и продовольствие, меняющимися обстоятельствами на рынке? Вам надоела ругань с подчинёнными, которые ноют, что им мало платят, а сами плохо справляются с должностными обязанностями? А тут ко всему приставания мздоимцев из министерства, которые за каждую подпись на документе требуют долю?

Вы напуганы безвыходностью положения, в каком оказались? Сохраняйте присутствие духа и улыбайтесь. У вас есть надёжный проводник. Обо всём уже подумали специалисты, выход есть из тупика. Стоит лишь обратиться в пансионат Лиги за консультацией. Звоните и приходите, мы ждём! Всё будет хорошо! Будьте оптимистом – и спокойная жизнь вам обеспечена. Доверие к нам – залог ваших положительных эмоций, хорошего настроения. Никому не позволяйте распоряжаться своей жизнью. У вас есть мы, ваша защита и опора.

К вашим услугам отлично обученный персонал, уютные комнаты с добротной и удобной мебелью, вкусная пища, лечение и массаж. Здоровый сон восстановит ваши нервы. Звоните прямо сейчас!».

До знакомства с Колчиным Рон не обращал внимания на рекламные объявления, на плакаты с красивыми женщинами с загадочной улыбкой, строгого вида мускулистых мужчин. Такие плакаты он видел на улицах Праги и Варшавы, Кёльна и Санкт-Петербурга. В Нью-Йорке они пестрят на Бродвее и Пятой авеню. Прилетел на Мальдивы, в столице увидел рекламу Лиги Добровольной Смерти возле публичной библиотеки.

А сколько буклетов разложено на столиках в холлах гостиниц и в книжных магазинах, в аптеках. Сколько раздаётся при входе в метро и на вокзалах, на автозаправочных станциях, в поездах.

Не обращал внимания потому, что читать подобное считалось признаком дурного вкуса, плохого воспитания. Как все здравомыслящие люди его возраста и положения считал: стыдно здоровому человеку проявлять интерес к советам и наставлениям ЛДС. Хотя многих людей в городах Европы и США реклама притягивала. Уж больно много хорошего сулилось. «Вы напуганы безвыходностью положения, в каком оказались?.. Звоните и приходите, мы ждём вас»…

Забрав буклет, человек в уединении прочитывал то, что ему предлагалось. Поразмыслив, на всякий случай заносил в записную книжку или в память мобильного телефона адрес пансионата и куда звонить. Конечно, он не собирался обращаться за советом, но вдруг понадобится консультация. Будешь потом жалеть, что не записал, выбросил рекламу, и нервничать из-за пустяка.

Вдруг… На самом деле мысль о подобном исходе появлялась в минуты отчаяния, когда готов бежать куда глаза глядят. Только бы укрыться от кошмаров, не наломать в горячке дров. Есть спасительный адрес под рукой, оно и спокойнее. Соломинка для утопающего. Мелочь вроде, а надежду вселяет.

Так поступают люди по той причине, что жизнь у них складывается неудачно, а то и в безвыходности. Предполагаешь одно, а в действительности всё идёт наоборот, сваливается куча проблем. Не зря сказано: человек предполагает, а Господь располагает. Приходится преодолевать неудачи и разочарования, искать выход из тупика. И вроде выкарабкался, но не успел дух перевести, как новая беда.

Отчаявшись, кто-то пытается залить мучения водкой, а то и наркотиками. Только бы забыться, не сойти с ума. В пьяной голове вроде наступает просветление, люди кажутся добрыми, ты им интересен, и сам хоть куда. Но проспишься… И спешишь продать последний костюм, пойдёшь на убийство – только бы достать немного денег, выпить, уйти скорее от реальности. Итог – белая горячка, психоневрологическая больница.

Говард воспринимал рекламу Лиги Добровольной Смерти как аномалию в обществе. Люди его возраста и положения должны думать о благе и находить пути для реализации собственных возможностей, а не ныть и сдаваться.

Думать о смерти, считал Говард, противоестественно. Выход при желании можно найти из любого положения. Человек даже преклонных лет, измученный болями, при твёрдом характере и неутраченной решимости может провести дни с пользой. Понятно, болезнь не красит человека, и путь в Лигу спасительная возможность прекратить мучения. Но к услугам ЛДС, что удивляло и обескураживало, прибегали здоровые и сильные мужчины, впавшие в депрессию. Женщины, потерявшие по воле обстоятельств любимых, семью. Видимо, судьба, предоставляя попавшему в беду шанс на избавление от мук, совершает свои ошибки, и направляет подвластного ей в другую сторону, когда и ангелы заплачут.

Выводило Рона из душевного равновесия, а порой бесило то, что по телевидению в России повсеместны темы о растерзанном человеке, о маньяках, убивающих детей и женщин. Никаких запретов по закону и морали. Переболела Америка, подхватила Россия.

Что там подхватила! Перещеголяла по уровню жестокости и вседозволенности. Гонят по всем каналам сериалы о насилии с таким упрямством и ненасытной алчностью, забывая об обратной реакции телезрителей, среди которых обязательно отыщется проходимец, готовый увиденное повторить в реальности, чтоб удовлетворить больное воображение. Стало страшно девушке или подростку выйти вечером на улицу. Убьют, сожгут на костре или утопят с садистской жестокостью.

Никто подобный морально-психологический беспредел не останавливает. Ни правительство, ни депутаты, которые в интересах народа призваны контролировать работу министерств и ведомств, полиции. Не обращают внимания народные избранники на то, что общество морально перерождается, деградирует. Насилуют в подъездах малолетних детей, изверги издеваются над школьницами, заманивая их в безлюдные места, а чтобы молчали, – выкалывают глаза и отрезают языки.

Насмотревшись фильмов ужасов, молодые сатанисты приносят в жертву дьяволу своих сверстников. В Старой Руссе под Новгородом, «Ночные ангелы» совершили ритуальное убийство в православном храме, вломившись туда во время службы, открыв стрельбу и нанося удары ритуальными топорами…

Глава 6

Репортажи Владимира Колчина в газете «День», затем в «Свенска Дагбладет», перепечатанные «Фигаро» и «Гардиан» и обеспечившие автору успех, заставили Рона Говарда переосмыслить свои взгляды на проблему эвтаназии, серьёзно подумать о работе Лиги Добровольной Смерти. До последнего времени, если говорить серьёзно, Рон рассматривал проблему обывательски. Есть Лига, нет её, – ему безразлично. А что сосед ушёл из дома и оказался в пансионате Лиги, докапываться до сути, выспрашивать – не его ума дело. Не принято вмешиваться в чужие хлопоты, поднимать тревогу. Есть полиция, она пусть и разбирается.

После того, как репортёр из России побывал в Доме прозрения пансионата Лиги, каким-то чудом проник в Дом последней ночи, и написал свои репортажи, приоткрыв тайну жизни клиентов этого заведения, а главное – своими глазами увидел в корпусе «X» исполнение воли клиента, попросту исполнение приговора консилиума врачей и представителей закона, Рон серьёзно задумался над проблемой правомочности существования Лиги Добровольной Смерти.

Как журналист Рон по-хорошему завидовал Колчину, который сумел раскопать такой материал и обнародовал. Показал изнутри работу этой организации. И где: под боком у Говарда. Правильно сказано: мы ленивы и нелюбопытны. Сто раз пройдём мимо глухого высокого забора, но не удосужимся поинтересоваться: а что делается за этим забором? Что за народ там обитает? Произойдёт вопиющее безобразие, схватимся за голову: просмотрели.

Уже второй репортаж Колчина Рон читал на полосе родной газеты. Дежурил по номеру, верстал и вычитывал материалы, чтоб избежать ошибок, убирал «хвосты» статей, которые вышли за рамки объёма. Попросту сокращал лишнее. Освободившись, прочёл публикацию уже спокойно, долго обдумывал, убеждаясь в том, что Колчин копнул глубоко.

Интерес читателей к публикациям Колчина оказался настолько велик, что во Франции номер газеты «Фигаро» со вторым репортажем разошёлся двойным тиражом. Впервые за годы существования Лиги никто ничего подобного не писал о буднях пансионата, его сотрудниках и обитателях. Особенно о работе корпуса «X», проще Дома прощания. Люди без комплексов называют это место бойней.

В корпусе «X» клиенты задерживались не более двух суток и прощались с жизнью. Возвратить их назад было невозможно. Никакие даже самые веские доводы не принимались во внимание. Переступив порог Дома прощания, клиент подписывал себе окончательное решение. Быть или не быть? – такой вопрос имел смысл только до порога корпуса «X». В противном случае, как полагали специалисты пансионата, авторитет их заведения мог потерять доверие общественности. Коль принято решение, то оно окончательное и бесповоротное.

Скандальные новости, как известно, разносятся по свету молниеносно. В особенности, если это касается лишения жизни.

Из стен пансионата Лиги никакой информации, которая могла, пусть в малой степени, скомпрометировать высокую репутацию фирмы, до сих пор не просачивалось. Имена, по крайней мере, десятка специалистов держались в строжайшем секрете. Как и работа этих специалистов. Они готовили и провожали клиента Лиги в последний путь. За разглашение тайны Совет ЛДС выносил суровое наказание.

Доктор Тосс не любил, когда к Лиге применялось понятие «фирма». Он без устали повторял: Лига – это община! – община свободных людей, наделенных заботой о ближнем. В статье, которую доктор Тосс опубликовал в шведском медицинском журнале, он прямо заявлял: желающие покончить с жизнью, должны получить возможность обратиться за помощью. «Они имеют право мирно заснуть, приняв «таблетку смерти». Только в обществе свободного предпринимательства, утверждал Тосс, человек по-настоящему волен и вправе распоряжаться своей жизнью. Надо дать ему его право, надо охранять и беречь это право, бороться за это право.

Первым из репортёров Колчин, заинтересовавшись работой Лиги Добровольной Смерти, не только наблюдал за подготовкой клиентов к смерти по их завещанию, но и сам переступил порог, который отделяет человека от вечности, – жил в корпусе «X». Видимо, неизбежность участия в эвтаназии лично, поставила Колчина перед необходимостью бежать из пансионата.

В печати, правда, появлялись интервью с руководством ЛДС. В них приоткрывалась завеса молчания о смерти граждан, если последнее оговаривалось в договоре как одно из требований клиента. Тогда печатался в газете некролог.

Но о процессе подготовки клиента к смерти, способах эвтаназии, – об этом люди узнали из репортажей русского журналиста.

Обратившись за помощью в Лигу Добровольной Смерти, человек получал направление в пансионат. Новенького поселяли в Доме прозрения (доктор Рагнер Тосс предложил дать такое название в память о Клубе прозрения), окружали вниманием и заботой. Врачи и обслуживающий персонал старались создать пациенту комфортные условия для проживания, чтобы облегчить жизнь, ставшую невыносимо тяжелой и беспросветной.

Вызывало восхищение само здание: белокаменный корпус с отделкой мрамором, овальными потолками в вестибюле и по всему зданию. Широкий коридор тянется от вестибюля до дальней цокольной стены. В коридоре по центру два ряда составленных друг к другу кресел. В конце коридора широкие мраморные лестницы на второй этаж, он напоминает бельэтаж. Здесь и расположены комнаты клиентов.

Глухая стена здания выполнена в виде сплошного окна, за которым начинается парк: ели и берёзы, дальше дубовая рощица, а за ней – зелёный овраг с речкой, притоком Фюрис. Таким образом, жизнь в пансионате продолжается в гармонии с окружающим миром. Клиенту пансионата не возбраняются прогулки по парку, он вправе посидеть с удочкой на берегу речки.

На первом этаже – кинозал, библиотека, театральная студия. На бельэтаже, в холлах, где медицинские посты, радуют глаз уголки с фикусами, цветущими филодендронами, монстерами.

Жилые комнаты клиентов обставлены дорогой мебелью. Каждая комната – с душевой и туалетом, отдельно спальня, уголок для работы: письменный стол с компьютером, телевизор, холодильник. Во всём корпусе скандинавский дизайн – эмигрантские сундуки, картины Сандры Рассел, массивные столы из дуба.

В коридорах и холлах, в жилых комнатах – идеальная чистота, полный покой. Пройдёт кто из медперсонала или прислуга с подносом, затихнут шаги и зависает тишина. Только медсёстры на постах бодрствуют, оберегая покой, да охрана при входе и в дальнем углу каждого из этажей.

В таком тихом пристанище, писал журналист Колчин, невольно возникает мысль: когда омерзеет суетный мир, опротивеют лживые люди с их ничтожными делами, когда человек ищет только примирения и душевного успокоения, невозможно найти более мирный и успокаивающий приют. Здесь и жить в радость, и умереть готов с наслаждением. Словно ты не умираешь, а возносишься на небеса…

Любого, кто впервые переступит порог пансионата, удивит парк: широкие газоны с цветущими розами и беломраморными статуями, между газонами асфальтовые дорожки кирпичного цвета. Под кустами жасмина зелёные скамейки для отдыха. Берёзовые аллеи пролегли во все стороны парка, приятно по ним гулять, особенно в пору листопада, когда жёлтые и багряные листья тихо падают на асфальт, на зелёную подстриженную траву газонов, словно роняет осень прощальные аккорды фортепиано…

Два месяца желающий получить право на эвтаназию живёт в пансионате по мягкому режиму, имея возможность обдумать решение, написать заявление с просьбой поставить на учёт и подготовить договор с Лигой. За два месяца клиент вправе отказаться от своего намерения и вернуться к прежнему продолжению бытия и мирски наслаждаться, совершая прежние деяния и поступки. Или стать затворником, посвятить себя служению Господу.

Администрация пансионата и обслуживающий персонал придерживаются строгого правила: никакого принуждения, никаких уговоров. Человек волен распорядиться своей жизнью так, как ему подсказывает разум. Задача коллектива пансионата – не только предоставить клиенту возможность самостоятельного выбора, но и охранять это право от постороннего вмешательства.

Подав заявление и получив разрешение поселиться в пансионате, клиент в Доме прозрения не лишён возможности посещать театр, ходить на выставки, волен встречаться с родными. Последнее особо приветствуется администрацией, поскольку беседы в кругу близких людей либо убеждают человека в правильности задуманного, либо родня делает всё возможное, чтобы отговорить сбившегося с пути не бросаться головой в омут.

В том и другом случае обе стороны остаются удовлетворёнными. Специалисты пансионата не испытывают вины, а родственники после эвтаназии не поднимают скандала, не бегают по судам, доказывая, что их мнением никто не интересовался.

Тут Колчин делает важное уточнение. В Доме прозрения клиент в обязательном порядке проходит психологическую обработку. Врачи должны точно определить психическую устойчивость личности, твёрдую его уверенность в избранном пути. Проще говоря, врачи либо подтолкнут клиента к эвтаназии, либо на всю оставшуюся жизнь отобьют охоту играть со смертью. И те, кто вернулся из пансионата ЛДС, после пережитого в Лиге остаются счастливы до конца дней своих. Общество получает от них только пользу, что надо поставить Лиге в заслугу.

Работая с клиентами, специалисты Лиги Добровольной Смерти нередко получают ценную информацию о членах правительства, сенаторах и лордах, крупных бизнесменах. И случается так, что иной политик или министр, выступив с критикой в адрес Лиги, через день-другой читает в утренней или вечерней газете скандальную информацию о собственной персоне.

Нечто подобное произошло, в частности, с председателем Следственного комитета. Что о нём знали?

Видный юрист, доктор наук, высказался нелицеприятно в адрес Лиги Добровольной Смерти, заявив, что не следует торопиться с размещением филиала Лиги в Подмосковье, мол, в делах ЛДС много тёмных пятен, есть подозрение на нелегальную торговлю человеческими органами.

И тут же на страницах газеты «Московский комсомолец» появилась статья Александра Хинштейна «Богемское право». В ней подробно рассказывалось о том, что главный следователь России много лет тайно ведёт собственный бизнес в Чехии, у него есть фирма «Богемское право», она занимается торговлей недвижимостью. Три квартиры в центре Праги, а одна за городом – собственность четы. «Словом, есть, где разгуляться, – возмущался автор статьи. – Цены на пражскую недвижимость растут как на дрожжах – три тысячи евро за квадратный метр… Понятно, что за хозяйством нужен глаз да глаз. Вероятно, по этой причине председатель летал в Чехию с завидной регулярностью. При этом умудрился оформить себе… двухлетнюю предпринимательскую визу. Она была выдана чешской полицией и продолжает действовать до сих пор. Причём поставлена она в… его служебном паспорте»…

Следователю пришлось спешно оставить кресло председателя Следственного комитета, чтоб самому не оказаться под следствием.

«Благими намерениями вымощена дорога в ад, – указывал в одном из репортажей Колчин, – дни, которые провёл в пансионате, доверительные беседы со специалистами, имена и фамилии кого по вполне понятным причинам назвать не могу, но готов представить по требованию Международного трибунала, дают мне право утверждать: в деятельности Лиги Добровольной Смерти случались ошибки. Как юридического, так и медицинского характера. Возможность злоупотреблений, измены профессиональному долгу не исключена, чем и не пренебрегают воспользоваться при случае не чистые на руку. Опытному врачу без надобности доказывать, что существует много способов спрятать концы в воду, выдав желаемый для кого-то диагноз как истинный и отправить на смерть человека, у которого есть все шансы на выздоровление.

Десятки клиник в Европе и США стоят в очереди за донорскими органами, платят немалые деньги за печень или почки, чтобы пересадить их состоятельному больному, который лежит в ожидании спасения, ждёт и не дождётся, когда кто-то повесится. Или попадёт под поезд, колёса автомобиля. Что жалеть разочаровавшегося в жизни или покалеченного, если толстосумы готовы платить миллионы, только бы пожить дольше. Извечна простая истина: одни едят, чтобы жить, а другие живут, чтобы есть. Бесчисленные аварии на дорогах – поставленная на конвейер торговля человеческими органами. Одни устраивают аварии, другие отправляют пострадавших на тот свет, изымая их органы для продажи.

В этом нет ничего удивительного. Спрос на донорские органы растёт во всех западных странах. По оценкам специалистов, почти 60 тысяч больных в Западной Европе ждут орган для пересадки. Среднее время ожидания выросло до 10 лет, говорится в докладе Парламентской ассамблеи Совета Европы.

Эми Фридман, профессор хирургии медицинского факультета Йельского университета в British Medical Journal пишет: «Спрос на трансплантацию органов для спасения жизни настолько опережает предложение, что ожидающие пациенты в отчаянии»…

Деньги не пахнут… Мудрое изречение императора Веспасиана и сегодня в обиходе. Император так ответил сыну, который укорил отца в жадности. Римский император Тит Флавий Веспасиан первым додумался ввести плату за пользование туалетами»…

Прогуливаясь по городу, Говард обдумывал репортажи Колчина, и невольно сворачивал к пансионату Лиги, проходил мимо глухих ворот проходной.

Территория с постройками за высоким забором с охранной сигнализацией и камерами видеонаблюдения, ухоженная и безлюдная, с аккуратно подстриженными газонами и лужайками впрямь напоминала тишиной приют свидетелей Иеговы. Там тоже всё тихо и пристойно, только к вечеру стекается молчаливый народ – женщины и дети, мужчины – и проваливаются в распахиваемую дверь, исчезают беззвучно.

Не оставляла Рона в покое одна мысль: как сумел Колчин втереться в доверие администрации пансионата, затем бежать? Откуда взялся дирижабль? Бежать пришлось, конечно, по простой причине: через проходную охрана не пропустила бы, много знал. Если судить по репортажу «Дом последней ночи», Владимир жил в этом корпусе. Под крышей Дома последней ночи клиенты, заканчивающие свой земной путь, получают право на исполнение любого желания.

Рассказал Колчин о некоей Зинаиде, её многие сотрудники называют русской Клеопатрой. Издевательства и унижения, которые она перенесла в девичестве, подвигли красивую женщину на искреннее служение культу Молоха. Жрица храма Молоха, как Зинаида себя называла, она старалась хотя бы малым восполнить то упущенное, что недополучили в жизни клиенты пансионата. В древности, поклоняясь Молоху, женщины приносили в жертву самое дорогое – детей. Зинаида дарила себя.

Легенда о русской Клеопатре с лёгкой руки Колчина пошла гулять по миру. Поведал репортёр, как ласково и нежно общалась Зинаида с клиентом в последнюю его ночь. Она уединялась с избранником в его комнате. Дежурный персонал не нарушал покой пары, понимая суть происходящего.

Утром журналист увидел, как клиента, с которым общалась Зинаида, повели в операционную. Мужчина выглядел спокойным, на лице не прослеживалось и следа страха.

Через час из операционной отправили на кремацию ещё не остывшее тело мужчины. Колчину открылась вдруг простая истина: жизнь человека зависит от окружающих условий бытия. Меняются условия, в которых ты находишься, меняется и отношение к явлениям действительности. Либо ты цепляешься за самую малую возможность выжить, либо, доведённый до отчаяния, расстаёшься с миром в ожидании, что все метания, наконец, прекратятся, так как жил по принципу: «Да, да – нет, нет, а что сверх того, то от лукавого».

Не всё мог узнать и поведать читателям репортёр из России. Наверное, думал Говард, кто-то из служащих пансионата тайно ведёт дневники с намерением опубликовать их и поведать о пережитом после ухода из пансионата. Или после своей смерти, передав записи кому из родных или знакомых. Один такой, но должен отыскаться в корпусе «X», где приводят в исполнение смертный приговор.

Уж больно заманчивая идея: работать в закрытом заведении, видеть смерть знаменитостей, знать их последнее желание. Знать и молчать? Унести с собой в могилу?

Рано или поздно даже под присягой, которую ты дал письменно и устно, кто-то должен нарушить обет молчания и рассказать о жизни пансионата в обыденной обстановке и в обыденное время. Это будет сенсация большого масштаба. И почему судьба не может обласкать своим вниманием Рона? Оказался бы дневник в руках Рона… Такой случай журналисту выпадает раз. Поймав удачу, Говард получил бы широкую известность. Только поведёт расследование не для удовлетворения журналистских амбиций, думал Говард, а для полного понимания сути происходящего в Лиге, которое скрыто от широкой общественности.

Почему и нет? Рон не лишён был тщеславия, и хотел, чтобы о нём тоже говорили. Говард ощутил потребность ознакомиться с бытом пансионата Лиги поближе и, быть может, собственными глазами увидеть порог, который отделяет человека от вечности. Живёт Говард в Упсале, многократно проезжал, и будет проезжать мимо наглухо закрытых ворот пансионата. Надо действовать, а не ждать, когда удача повернётся к тебе лицом. Везёт тому, кто везёт свой воз.

Так размышлял Говард, склоняясь к одному твёрдому решению: он должен повидаться с Колчиным, о многом расспросить его, чтоб не ломиться в открытую дверь. Процесс захватил его. Поднята большая буча, миром дело не закончится. Оставаться в стороне Рон не хотел.

– Ты какой-то потерянный, – заметила Хилеви за ужином. – Не находишь себе места, что-то бормочешь под нос.

– Как он смог бежать из пансионата Лиги?

– Ты о Колчине?

– О нём. Не зря служил в морском спецназе.

– Намерен встретиться с ним? – догадалась Хилеви.

– Надо лететь в Москву. Встреча с Колчиным многое прояснит. Ты полетишь со мной? А то мы всё врозь да врозь…

– Спохватился! Раньше бы подумал о жене…

– Что имеешь в виду?

– Прости, сорвалось с языка… Нечего мне делать в Москве. Ты расследованием займёшься, а мне сидеть в отеле? Красную площадь с Мавзолеем и храмом Василия Блаженного видела…

В приступе нежности Рон обнял жену, начал покрывать поцелуями лицо и грудь Хилеви.

– Вот всегда так, – ответила Хилеви, – сначала доведёшь до слёз, а затем… – Хилеви уступила…

Порывался Рон и раньше поговорить с Хилеви, приголубить. Часто ли откровенничают? Если виноват Рон, то почему Хилеви не начнёт разговор, чтоб излить душу и расставить всё по местам? Он пытался осознать причину их отчуждения, но что-то сдерживало, вспомнил отца, уж он наверняка подсказал бы выход, пусть и отругал бы Рона.

Этого Рон заслужил. Пора бы взяться за ум, не витать в облаках и не рассчитывать на одинаковое с ним понимание бытия другими. Могут быть расхождения, в них разобраться надо, а не отметать как надуманные. А у него подход, как у многих мужчин: жена должна быть простой и понятной, домоседкой. Так оно спокойнее.

Много ли он знает о жене? Если говорить прямо, Говарду ничего не было известно о том, как прошла молодость Хилеви. Знал, что родилась в Стокгольме, училась в гимназии. В студенческую пору случилось в жизни Хилеви событие, омрачившее существование, но никому она не рассказывала. Рон и не настаивал. Видимо, была у Хилеви любовь, но из этого ничего не вышло, её крепко обидели. Пыталась вырваться из порочного круга, но молодой человек не оставлял в покое, преследовал и мстил.

С переменой места жительства Хилеви вздохнула свободно, выйдя замуж за Говарда, она утаила от него прежние свои неурядицы, надеясь, что ничто больше не заставит страдать. А коль и случится что подобное, сумеет за себя постоять.

Что греха таить, тугодум и упрямец по натуре, Говард не привык плыть по течению и делать поспешные выводы. Он предпочитал учиться на чужих ошибках. Иногда говорил: на собственных ошибках учатся лишь дураки. К числу положительных качеств своего характера Рон относил то, что он не разменивался по мелочам. Неприятности встречал без суеты и паники, не отступал от намеченной цели, стойко преодолевая преграды, не вводя себя в заблуждение. И на пути к истине, когда проявляется ясность, очевидность сущего, не сбить его никакими уговорами или страшилками.

С такой же меркой подходил и к Хилеви, требуя от неё, наверное, больше того, что могла, чем причинял обиду, но не замечал. Как не замечал и того, что Хилеви так и не привыкла к мужу. Не стала для Рона опорой в житейских ситуациях. Оставалась сама по себе, а муж… Сам себе судия и первый ответчик.

Работа с туристами тяготила. Подобрать бы что более значимое, соизмеримое с работой мужа. Тогда бы у них оказались общие интересы, что сблизило бы их, скрасило жизнь. Пыталась Хилеви найти, но ничего приемлемого найти не смогла…

Под конец, уже смирившись с участью, Хилеви неожиданно для себя самой получила предложение от руководства пансионата Лиги. Однако признаться мужу о своём намерении сменить место работы не решилась, сохранила в тайне.

Порой Рона обижало, что Хилеви ни разу не поинтересовалась, как идут его дела в редакции. Что нового узнал, побывав в командировке. И остолбенел однажды, когда девочка из квартиры этажом ниже, обычно доверчиво рассказывающая Рону во дворе на спортплощадке о своих маленьких открытиях, которая только учится жить, вдруг с серьёзным видом взрослого спросила:

– Дядя Рон, а над чем ты сейчас работаешь?

Рон замер от неожиданности, сбивчиво поведал о новой книге, выхода которой ждёт. И даже подтянулся внутренне, чтоб выглядеть достойно.

Весь вечер он просидел за письменным столом, потерянный и поражённый искренностью девочки. Этой маленькой женщины.

После случившегося Рон заговорил с Хилеви, прямо высказал ей, что она чёрствый человек, не вникает в круг его профессиональных забот и поисков.

– Ты многого обо мне не знаешь, – последовал ответ.

– Так не таись! Давай сядем и выскажем друг другу всё прямо!

– Боюсь, ты будешь разочарован. Я обыкновенная женщина. Гусыня, так бы сказала. Но у меня есть свои привязанности и желания.

– Открой!

– И разойдёмся… Поговорим о чём-нибудь другом. Не будем портить друг другу настроение… – Хилеви надеялась на понимание, а его, понимания, в их семье и не было. – У меня хватает забот…

– Каких, расскажи!

– Ты можешь превратно истолковать моё признание и приписать мне что угодно.

– Тогда для чего живёшь со мной?

– Для чего жёны живут с мужьями? Для того чтоб детей воспитывать. И внуков нянчить…

Вспомнив стихотворение журналиста из редакции, Рон подошёл к жене со словами:

Ты не бойся, я тебя люблю.

Я так хочу, чтоб ты была спокойна

И знала б всё, что ты всегда со мной,

Никто не нужен нам, мы вместе, мы вдвоём…

– Чего же раньше не говорил об этом? – сказала Хилеви. – Жила в постоянном ожидании. Не жила, существовала…

Было ясно: Рон прозевал момент. Вместо того чтобы искать пути к сердцу и уму жены, он ждал. Скорее всего, по той причине, что ничем ей не мог помочь. Надеялся, что холодок их отношений изгладит время как самый надёжный целитель. Молчал и ждал.

А Хилеви страдала, пряча душевную боль. Не зря говорится: всякому своя рана больна. Хотела понять, почему оставаясь с Роном, чувствует себя более одинокой, отстранённой от друзей и знакомых, остального мира, если бы на самом деле была брошенной…

Глава 7

Москва задыхалась от жары, многокилометровых автомобильных пробок на улицах и проспектах, вдоль набережных Москва-реки и Яузы. Пешеходы ругались с водителями, а водители грызлись между собой в пробках. Доходило до драк и увечий. Город пришёл к пределу с обилием личного транспорта, отсутствием добротных стоянок и надёжных развязок в центре столицы.

Владельцы дорогих машин с пренебрежением смотрели на снующую толпу, норовили проскочить, требуя к себе уважения, но простодушный народ спешил и попадал под колёса. Возникал затор, поскольку полиция старалась разобраться в причинах аварии без спешки. Водители честили на чём свет стоит и виновника происшествия, и госинспекцию. Все оказывались втянутыми в водоворот городской жизни, из которой не было возможности выбраться.

К ночи город затихал, забив улицы машинами, оставленными у обочин и во дворах домов, на тротуарах и газонах. Скопление автотранспорта под окнами домов злило проживающих. Машины, истинные трудяги и мученики, дремали, прижимаясь боками, не повинные в участи, какую уготовили им хозяева, не позаботившиеся о местах стоянок для автотранспорта. Вскрикнет какая сработавшей охранной сигнализацией, заойкает в тишине и стыдливо умолкнет. От резкого повизгивания люди просыпались, звонили в полицию, но там лишь отмахивались от назойливых жалобщиков. Злость обиженные жильцы выкладывали в письмах правительству Москвы и мэру Собянину.

Дошло до массового поджога автомобилей. По ночам то в одном, то в другом районе, а то и в нескольких сразу, полыхали машины, оставленные у подъездов и на тротуарах. Госавтоинспекция не вдавалась в суть проблемы, пытаясь всю вину свалить на уличных хулиганов. Хотя поджигатели и являлись настоящими правдолюбцами, но максималистами по существу.

Терпение у мэра лопнуло, он потребовал открыть в центре города платные стоянки, ограничить проезд грузового автотранспорта.

Встреча с Колчиным не только прояснила ситуацию с происходящим в пансионате Лиги Добровольной Смерти, она заставила Говарда серьёзно подумать об эвтаназии, и том, что связано с ней и происходит в сложном переплетении с жизнью.

– Отрицал и отрицаю категорически утверждения некоторых политиков о праве личности на эвтаназию, – сказал Владимир резко и вышел из-за стола. – Демагоги, так называемые правдоискатели, свои утверждения основывают не на знании действительности, а на эмоциях, слепо принимая доводы сторонников эвтаназии на веру, забывая о падении морали, разъедающей общество корысти и вседозволенности. Вчера включил телевизор и оторопел от услышанного. Девушки популярного ансамбля распевают: «Чем выше любовь, тем ниже поцелуи»… И никакого тебе смущения у певиц, совестливости. Как это охарактеризовать? Конечно, распущенностью нравов и желанием выделиться.

Колчин прошёл к письменному столу, взял какую-то бумагу.

– Прочти… – И передал Рону разрозненные страницы. – Оставила тринадцатилетняя Эльза Кайтель из Германии. Девочка бросилась в ванну с соляной кислотой. Прочти, прочти… Есть над чем задуматься. Не всё оказалось случайностью и причудой взбалмошной девочки, как это объяснила следствию дирекция пансионата и руководство Лиги.

– Ты имеешь в виду девочку, о которой сообщалось, что она хотела лечь под пресс, а бесформенную массу своего тела завещала передать родителям для захоронения?

– Это была Эльза Кайтель. Её записки передаю тебе. Целомудрие взрослых и детей кануло в лету…

«Отчим отправил маму в город по делу. Отправил с одним намерением: избавиться от ее присутствия в доме. Возвратилась из школы, и попала в его грязные объятия. От похоти отчима трясёт, сорвал с меня одежду, повалил на пол. Боролась, как могла, и сколько хватило сил. Отчима моё сопротивление только распалило. Связал меня по рукам и ногам. Связав, начал насиловать. Я кричу от боли, а он наслаждается моими страданиями»…

«Как страшно и унизительно терпеть приставания отчима. После его домогательств кажется, что я с ног до головы грязная и липкая. Моюсь в душе, но сяду за стол и убегаю, выворачивает меня наизнанку при виде пищи. Не могу терпеть, не могу смотреть на ненавистное лицо с оттопыренными ушами. С ровесниками не встречаюсь, стыд угнетает и давит, а помалкиваю. Отчим угрожает тем, что лишит меня и маму наследства. Мама, думаю, догадывается о моих мучениях, но тоже молчит. Выход у меня один: отомстить за надругательство. И знаю как»…

– С этим надо разобраться! – не сдержал гнева Рон. – Таких насильников и класть под пресс! Другой управы на них нет! Поймают на месте преступления, осудят, а через год, смотришь, разгуливает на свободе. Помиловали за примерное поведение…

– Разберись! В Лиге на подобные факты закрывают глаза, а ты займись расследованием и доведи дело до логического завершения. Мы с тобой журналисты, и у нас до всего должно быть дело. Кто расскажет правду, если не мы? Эльза выбрала для себя жестокий способ ухода из жизни – смерть под прессом, – рассказал Колчин. – Человека под наркозом кладут на матрицу пресса. Под ударом подвижной части пресса клиента расплющивает, как цыплёнка. Смотреть невыносимо, похоже на пыточные Средневековья. Девочка избрала для себя подобный исход, чтоб жестокостью ответить на жестокость.

Из рассказа Говард уяснил, что подобный способ избирают люди обиженные или обозлённые – не сложились отношения в семье, довели до крайности измены. Или слишком далеко зашёл конфликт по месту работы. По условиям договора пансионат обязан отправить раздавленный в лепёшку труп по адресу, какой указал покойный.

– Практикуют в пансионате и другие способы убийства, – делился наблюдениями Колчин. – Укол – самое безобидное и щадящее средство. Далее идут всевозможные отравления – быстрые или медленные, газами или жидкостями, мгновенные или со страданиями. Может показаться странным, но широко применяются «архаические». По завещанию человека могут утопить в проруби, повесить на дереве или вытолкнуть из окна.

Находились чудаки, кому нравился «удар молнии». Своего рода электрический стул, но приближённый по обстановке к удару молнии в грозу. В специальной оранжерее с пальмами, елями, берёзами создан в пансионате уголок живой природы. Человек прогуливается, но тут начинается дождик. Клиент прячется под дерево. И тут происходит раскат грома с мощным электрическим разрядом.

Способ считается малоприятным. Наверное, по той причине, что обугленный труп представляет отвратительное зрелище.

Одна почтенная дама потребовала, чтобы её уход из жизни был обставлен а ля «казнь Марии Стюарт». Старушка желала пережить ощущения, какие испытывала претендовавшая на английский престол Мария Стюарт.

За осуществление подобного действа дама внесла в кассу полтора миллиона долларов. И ещё одиннадцать миллионов долларов заплатила Лиге известная английская телекомпания за право вести съёмки казни.

Женщина оказалась не одинокой в садомазохистских желаниях. Больная раком француженка, потребовав применить к ней «удар молнии», захотела, чтобы за её кончиной наблюдали близкие ей люди. И оплатила их перелёт в оба конца.

– Ты участвовал в казнях? – спросил вдруг Говард и пристально посмотрел на Колчина.

– Это не казнь, а выполнение воли клиента. Обряд прощания. Так принято говорить в пансионате. Обряд прощания… Красиво и безобидно.

– Ты принимал участие… в этом… как его… в обряде прощания? – повторил вопрос Говард.

– Напрасно нервничаешь. Не принимал. Экий вы народ, шведы!.. Но мой черёд наступил. В корпусе «X» твоё участие в эвтаназии – своего рода посвящение в число приближённых и особо доверенных лиц. Из их числа руководство Лиги отбирает специалистов, которые проводят, как ты выразился, казни. Принял участие в эвтаназии – это заносится в секретные архивные документы. Ты уже не вправе осуждать других. Ты с этого времени в ответе за дела, которые происходят в пансионате Лиги. Тебе доверие, с тебя спрос. Я знал, что в пансионате практикуется подобное испытание, и убежал, не дожидаясь финала. Подготовился заранее. Открою секрет. В Упсалу я прилетал за три месяца до того, как ты встретил меня в аэропорту Арланда.

– Дела!.. – только и промолвил Говард.

В пору таяния снегов, когда речка Фюрис, приняв талые воды, билась в каменных берегах, и шум её на перекатах хорошо был слышен в вечерней тишине, когда галки, ошалев от весны и брачных игр, кричали особенно громко, в пансионат Лиги Добровольной Смерти из Москвы прибыл Платон Лебедев. Энергичный предприниматель переступил порог проходной, и крепкая дверь захлопнулась за ним на замок. Захлопнулась автоматически, теперь открыть с пульта мог только сотрудник охраны.

Гость оглянулся, но решительно отбросил сомнения, улыбнулся, посмотрев на охранника, и подал ему свой паспорт. Полистав его и сличив оригинал с фотографией на книжице, охранник отдал честь:

– Добро пожаловать, господин Лебедев. Вас ждут.

В кабинете директора, куда проводил посыльный, Платон без лишних слов доложил о цели визита.

– Моё намерение – занять в Лиге достойное место. Хочу показать себя в должности директора распорядительной службы. Место, как мне известно, вакантно. Предварительный отбор прошёл.

– Должность пока свободна. И претенденты имеются, – ответил директор пансионата Гюнтер Линд с улыбкой. По выражению его круглого лица можно было понять: много тут вас набилось. – Руководство Лиги остановило свой выбор на вашей кандидатуре. Где работали в Москве?

– У меня крупная туристическая фирма, офис в центре столицы.

– Вам придётся перебраться в Упсалу. У вас семья, как понимаю…

– Я холост, – ответил Платон, а сам подумал: «Хитри, хитри. Уж справки служба безопасности наводила». – Лига Добровольной Смерти открывает такие возможности, о которых деловому человеку приходится мечтать. Накопленный здесь опыт и мои знания пригодятся Совету Лиги, если вы откроете свой филиал в Подмосковье.

Директор выслушал с большим вниманием, улыбнулся.

– У вас есть близкие вам люди в правительстве… – Гюнтер Линд назвал несколько известных в России фамилий. – Это нам импонирует.

– Вы хорошо осведомлены, – ответил Лебедев с улыбкой.

– Работа такая. Мы должны знать, с кем имеем дело…

– Согласен. Как говорится, доверяй, но проверяй.

Директор кивнул головой и произнёс:

– Вы производите хорошее впечатление. Но вам следует встретиться с доктором Тоссом. Он ждёт вас.

Доктор Рагнер Тосс сидел за массивным письменным столом, на краю которого стояли в ряд скоросшиватели с документами. На каждой папке значилось её назначение. За папками с документами фарфоровая скульптурка: ироническое изображение пса в кресле – синяя рубашка с ослабленным узлом галстука. На постаменте надпись: «Устал как собака». Подальше стояла красивая настольная лампа и небольшой бюст Сократа.

Справа на приставном столике с выдвижными ящиками теснились телефоны – городской, местные, прямой связи с министерствами, риксдагом, прокуратурой и судами, полицией. И рядом фотографии в серебряных рамках: девочка с теннисной ракеткой в руках, мальчик, прыгающий на батуте, – видимо, внучата.

Перед Платоном Лебедевым предстал пятидесятилетний мужчина, полный сил, умудрённый жизнью, а Платон думал, что встретит старичка, давно утратившего интерес ко всему сущему, кроме служебных дел. Белый халат, обязательный для персонала Лиги, шёл доктору Тоссу. Накладывала свой отпечаток и прежняя работа в клинике общей хирургии. Седые виски, аккуратно подстриженные усы… Это делало сухощавого Тосса похожим на профессора медицинской академии.

При появлении гостя Рагнер Тосс встал, вышел из-за стола навстречу и подал руку для знакомства.

– Как долетели?

– Прекрасно! Не в Нью-Йорк лететь, когда ты восемь часов в воздухе.

– Мне доложили, что вы желаете применить свои силы и опыт на поприще добра?

– Полагаю, мои услуги, как уже говорил в дирекции пансионата, понадобятся, когда вы откроете пансионат в России. Последнее и побудило заявить о себе. – Платон говорил на полном серьёзе, понимая, что здесь не пустишь пыль в глаза.

– Не каждому, кто пытается сделать добро, снисходит благословение. В нашем деле не только поступки, но и помыслы должны оставаться непорочными. Ибо один у нас Наставник – Христос.

– Важно не только подать милостыню, но и то, с какой мыслью ты милостыню подаёшь. Нет ли при этом гордыни или чванства. В Новом завете сказано: когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди.

Доктор Тосс посмотрел на Лебедева с живым интересом.

– Вы окончили…

– Финансово-экономический университет в Санкт-Петербурге.

– Чем надоела вам работа с туристами?

– Изо дня в день раздаю комплименты, расхваливаю курорты, а на душе пустота. Есть деньги, есть известность, лети в любую страну. А король голый…

– Нам нужны люди не только с преданным сердцем, но с преданными глазами. И преданными ушами. Вы понимаете меня?

– Конечно!

Московский гость доктору определённо нравился. В разговоре Платон Лебедев не старался угодить, чётко и ясно излагал собственную точку зрения на работу Лиги. Заметил, что труд специалиста в пансионате Лиги сродни труду священника в церкви.

– Интересно, интересно! – оживился Рагнер Тосс. – Этого мне никто не говорил. Намереваюсь приблизить к нашим стараниям церковную службу. Хочу построить за корпусами пансионата, где овраг, православную церковь, католическую, синагогу, мечеть и буддийскую пагоду.

– Подобное чудо видел на берегу Иссык-Куля, – ответил Лебедев. – Местный бизнесмен открыл там культурный центр «Рух Ордо». Создал маленькую планету: открыл больницу, плавательный бассейн, ипподром, театр! В театре вместо декораций открывается вид на озеро и горы. Вокруг комплекса возведены храмы всех религий – мечеть, православная церковь и католический храм, синагога и буддийский храм. Возле построек цветут сакуры, а под ними скульптуры великих мыслителей. Рядом с буддийской пагодой установлен колокол желаний. Считается, если ударишь в колокол, заветное желание сбудется. В католической часовне удивляет картина о Святом Матфее, который, по преданию, проповедовал учение Христа на Иссык-Куле.

На прощание доктор Тосс крепко пожал Платону руку и сказал:

– На каждом из нас лежит большая ответственность, что заставляет тщательно подбирать и готовить кадры. Противники эвтаназии играют на обывательском мышлении, будто всё и всех можно купить. Примитивно и убого. Есть истинное служение Господу и простым смертным. Мы должны быть бдительными. Где гарантия, что к нам не придёт человек, злонамеренный, жадный до денег, и опозорит наше дело… – Помолчал, перебирая на столе бумаги, поднял голову и пристально посмотрел на Платона: – Я подаю свой голос за вас. А пока… Поживите в пансионате неделю-другую, присмотритесь, войдите в курс наших забот. За два месяца, они даются у нас на размышление, улаживайте дела в Москве, подумайте серьёзно и прилетайте…

Глава 8

Как можно догадаться, с доктором Тоссом встречался Владимир Колчин. Он затеял серьёзную игру и должен был завершить её с перевесом в свою сторону как опытный журналист, не подличая и никого не подставляя. Свою придуманную историю жизни Колчин обставил со всеми мерами предосторожности, понимая: слова и заверения к делу не пришьёшь, последует негласная проверка деятельности Платона Лебедева в Москве, а также в Санкт-Петербурге, где Платон учился. Руководство такой организации, как Лига Добровольной Смерти, не обвести вокруг пальца.

Позаботился Колчин о собственной безопасности. Договорился с офицерами Генерального штаба Министерства обороны придать ему группу опытных бойцов морского спецназа. Там вспомнили прошлое офицера Колчина, пошли навстречу. «Морские котики» прикроют в случае чего, помогут при надвигающейся опасности выбраться из пансионата. Таким тонкостям спецназовцев учить не приходилось, в каких только переделках ни побывали. Детали операции продумали тщательно, изучив местность и обстановку, в какой предстояло действовать.

Оформив документы и получив разрешение на выезд, команда спецназа вылетела в Упсалу заранее. Предстояло в короткий срок обжиться на новом месте, подыскать работу и затаиться до поры и времени, чтоб по сигналу тревоги прийти на выручку своему агенту, обеспечить ему надёжный отход. Благо, пограничные заставы России на близком расстоянии с моря и воздуха.

Расследование захватило Колчина, а делать что-либо в полсилы не в его характере. Работая в пансионате Лиги, Владимир старался войти в доверие, а способности доказать на деле. Он понимал, на какой континент ты бы ни уехал, проблемы с нравственностью сегодня везде одни. Рассуждаем и спорим о делах Лиги, а брачные агентства – разве не бизнес на жизнях красивых женщин?

Их продают неведомо кому, а хозяева невольниц поступают с несчастными, как им заблагорассудится. И редко когда доходит до суда…

В коллективе русского приняли. Расторопен, не завистлив, слов на ветер не бросает. Настырность и желание заглянуть в каждый угол расценили как профессиональную целеустремлённость. Тем более что забот у директора распорядительной службы хватало. В его подчинении охрана, кафе и столовые, снабжение отделений и лабораторий всем необходимым, встречи и проводы гостей, проведение официальных приёмов и брифингов.

«Сдюжим, – думал Колчин, внимательно изучая порядки, заводя знакомства и тормоша подчинённых, заставляя их быть исполнительными и заботливыми. – Не такое выдерживали»… Менять профессию журналиста Колчину доводилось в Ираке и Сербии, в Афганистане.

С первых дней пребывания в пансионате Платон Лебедев сдружился с невропатологом Жаном Летерье из Реймса. Близки оказались характерами. Как говорится, родственные души. Жан никогда не поддавался унынию, находил выход из трудного положения и не мог долго расстраиваться или злиться. Вспыхнет иной раз, заведётся с полуоборота, обругает обидчика или недотёпу медсестру, а через минуту уже забыл огорчения, смеётся, рассказывает анекдоты. Подобное поведение некоторые расценивали как легкомыслие молодого человека, списывали на молодость.

– Перестань ребячеством заниматься, – поучает Жана доктор Эрик Теглер, коллега по работе. – Научись строже обращаться с подчинёнными. Твою доброту воспринимают за слабость характера и неуверенность в делах. Иной и работу выполняет спустя рукава, надеясь на ротозейство начальника, его беспечность.

– Почему надо быть держимордой? – вскипает каждый раз Летерье. – Не понимают доброты – их беда. Я уважаю этих людей, ценю их достоинство и надеюсь, что они поймут меня. Держать человека под колпаком страха – значит, унижать его, не давать возможности вытравить в себе раба. Помните, как Христос ответил фарисеям? По наружности кажетесь людьми праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония.

– Эх, молодёжь… – отвечает с грустной улыбкой Теглер. – Скачете по верхам, а того и не видите, что под ногами зыбкая топь. Не удержитесь, и поглотит вязкая тина бытия…

– Зачем кланяться каждому встречному? – не сдаётся Жан.

– Запомни: лев боится петушиного крика… Царь зверей, а кукареканья не выносит.

– Как это понимать?

– Понимай в меру своего разумения. Оглядывайся, когда права качаешь…

– А… – махнул рукой Жан. – Воду в ступе толчём!..

Разговорившись однажды, Платон узнал от Летерье, что в пансионат Лиги Добровольной Смерти Жан попал случайно. Окончив Медицинский институт во Франции, в родном Реймсе достойную работу по специальности Жан не получил. Какое-то время трудился на станции «Скорой помощи».

И тут наткнулся Жан в Интернете на сайт ЛДС. Пансионату Лиги требовались опытные врачи, в том числе и невропатологи. Созвонившись с дирекцией и переговорив, Летерье получил согласие на переезд в Упсалу.

– Мне здесь нравится, – сказал Жан. – Город в зелени парков немного напоминает мой Реймс. Собор и вовсе во французском стиле, как Реймский. Такие же шпили, фасады, кафедральный зал внутри со скамьями и нефами. Зайду иной раз, присяду на скамью и задумаюсь… Встаёт перед глазами композиция «Встреча Марии с Елизаветой» – справа от центрального входа в Реймский собор. Вспомню, и видится мама…

Жить в пансионате привык. Здесь столько интересных людей! Пусть они больны, пусть разочаровались в жизни, но они многое успели, им есть что рассказать. Пилот Алексей Жарков, к примеру. Кстати, он русский. Командир экипажа Ту-154. Самолёт потерпел аварию возле Новороссийска. Погибли пассажиры, пилоты, а он один уцелел. Радоваться надо, в рубашке родился, но Жарков не может смириться с гибелью людей. Считает себя виноватым и страдает.

– Со специалистами пансионата ладишь? – спросил Платон.

– Что нам делить? Чужое горе? Люди, скажу прямо, очень талантливые. Хирурги, терапевты, психологи. И совестливые. Им мало известных правил общения и ухода, они придумывают свои во благо клиентов пансионата.

– Чем же привлекает Лига? Солидным жалованьем?

– Зря так думаешь. Евро, конечно, нужны, – спокойно ответил Летерье. – У меня, допустим, есть возможность перевести маме пятьсот евро, а то и тысячу в месяц. Мне здесь много не требуется. Счёт имею в банке. Но главное – то, что мама в Реймсе, ни в чём себе не отказывает. Поверь, для меня это очень важно.

Летерье замолчал, видимо, вспомнил мать, представив, как одна тихо снуёт по квартире – пылесосит, смотрит телевизор, а телефон хранит и хранит молчание…

– Лига, как говорит наша русская Клеопатра, это Молох, ненасытная сила, беспрестанно требующая полной самоотдачи обслуживающего персонала, – продолжил разговор Летерье. – Если хочешь знать, самопожертвования. Не обладаешь такой ответственностью, эгоизм в душе, – лучше уйди. Кое-кто считает, что мы заложники этой силы. Совсем не так, мы служим людям, облегчаем их страдания.

– Всё ли уж так благополучно в Лиге, как подаётся? – Платон попробовал зайти издалека и вызвать Летерье на откровенность.

– Конечно, случаются неувязки, возникают проблемы. Как и во всяком живом процессе. В пансионате закон: не позволяй себе усомниться в правильности избранного пути. Сомнение – блуждание во тьме. Но здесь я могу убедиться, к чему годен по нравственности своей, проверить ум и успокоиться, осознав, к чему обязан стремиться, а в чём мои старания напрасны.

– Каждый должен понять, на что он способен, и не терзаться сомнениями…

– Правильно! – воскликнул Летерье. – Одному предназначено быть великим учёным, а другому надлежит осознать, что его призвание – дворник, уборщик дворовой территории. И не комплексовать, не зеленеть от зависти. И будет порядок. Ты прилетел из России, полагаю, реализовать свои возможности, подняться на ступеньку выше того, что свершил ранее.

– Философию чистого разума развёл! – засмеявшись, ответил Платон Лебедев. – Я приехал сюда, чтобы не жалеть после. Мол, проморгал вероятность удачи. Как бывает? Не свершит человек что-то из задуманного, а потом мучается сомнениями.

– И я о том говорю! Не прилетел бы сюда из Франции, и жалел бы в своём Реймсе: упустил момент.

– Но люди в Лиге разные! Может, кого и не устраивают порядки. Или то, что здесь твориться…

– Как в любом коллективе! Разумеется, есть сомневающиеся, есть и те, кто против миссии Лиги. Но они помалкивают в тряпочку. Они не праведники, не живут по принципу: ты друг мне, Платон, но истина дороже. – И засмеялся, довольный образным сравнением, имея в виду имя собеседника. – Место преступления – наш разум, – говорит доктор Теглер. И он прав. Какие волнения, какие взлёты и падения свершаются в нашем сознании!..

– Кто такая, как ты выразился, русская Клеопатра? – поинтересовался Платон.

– Ты бы её видел! Прекрасная женщина – красивая и глубоко верующая. Живёт, радуясь и получая удовольствие. И доставляя удовольствие другим.

– Египетских ночей любви мне только не хватает, – ответил Лебедев.

– Зинаида позволяет пережить их клиенту, который пожелал провести последнюю в своей жизни ночь с женщиной.

– Так она занимается любовью с клиентами пансионата?

– Только с клиентами Дома последней ночи. Для неё это как благословение. Одни утверждают, что Зинаида, проводя с клиентом последнюю его ночь в любовных утехах, пытается открыть для себя суть человеческой души, и, отдаваясь, проделывает это едва ли не с исследовательской целью, чтобы распознать мужчину в минуты, когда он полностью раскрепощён. Другие считают, что занятия сексом имеют для русской Клеопатры особую прелесть, позволяют испытать совершенно неповторимые чувства. Не знаю, где истина.

– Заинтересовал ты меня…

– Познакомить тебя с Зинаидой?

Льёт обложной дождь, на улицу не выйти. Деревья и кусты поникли, верхушки берёз, похожие на пряди девичьих волос, опускаются ниже и ниже, но не поддаются. Стряхивая тяжёлую влагу, ветви распрямляются и раскачиваются, словно переваливаются из стороны в сторону.

У окна во всю стену сидит в кресле мужчина и неотрывно смотрит на берёзы. Ему лет сорок пять, он седой, а в глазах усталость. Пилот Ту-154 смотрит на поникшие берёзы, и сердце его сжимается от страдания. Бывшему командиру экипажа самолёта кажется, что деревья застыли в печали, горюют по невинно погибшим в авиакатастрофе. И не деревья то застыли, а женщины с поникшими головами стоят в скорбном молчании.

Жизнь для мужчины пуста и бессмысленна, он весь в ожидании решения консилиума. Смерть станет избавлением от невыносимых душевных болей, очищением и отпущением греха.

Детский отчаянный плач, крики о спасении, зов матерей, обращённый к Господу, – это неизбывно звучит в ушах, сжимает мозг и хочется бежать, бежать… Только бы не слышать голосов.

Когда смерть близка и неожиданна, каждый человек оказывается раздавленным ужасом. Но в самолёте, который падал, ужас на лицах пассажиров сменило страстное желание жить. Люди молили о спасении, они надеялись на чудо…

Заметив страдание на лице мужчины, Платон Лебедев не смог безучастно пройти мимо. В пансионате царит атмосфера сочувствия и поддержки. Если кто заметил, что клиент подавлен или пришёл в отчаяние, он спешит на помощь, старается отвлечь и успокоить.

– Скверная погода, – сказал Платон, чтобы завязать разговор.

– Нелётная… – ответил мужчина. – Низкая облачность, дождь…

– Жарков? – догадался Лебедев.

– Жарков. Командир экипажа разбившегося самолёта со ста шестидесятью пассажирами на борту. Наверное, читали в газетах о трагедии, а то смотрели по телевизору. Показывали обломки фюзеляжа, разбросанные по земле вещи… Погибли в основном дети. Летели на отдых…

– Экипаж сбился с курса и врезался в гору… – вспомнил Платон тот трагический случай.

– Сбился с курса… Да тем курсом мы летали десятки раз, и хорошо знали маршрут! С закрытыми глазами я мог вести самолёт и не ошибиться… Техника отказала! Сначала правый двигатель дал сбой и перестал работать, затем не выдержал нагрузки левый. Сбился с курса… Техника изношенная до предела, а владельцы авиакомпании слышать ни хрена не хотели, им бы деньги за билеты содрать. Количество рейсов увеличивается, экипажи имеют такую лётную нагрузку, что за голову хватаешься… Сколько падает самолётов, а кто из руководства какой-то авиакомпании ответил? Отправлен за решётку хотя бы один директор или диспетчер? Сваливают на человеческий фактор и отделываются лёгким испугом, изверги… Жаль, нет больше Сталина…

Чувствовалось, что Жаркову хочется поговорить с незнакомцем, излить наболевшее.

– Самолёт технари купили на Украине. Развалюха, как говорится, но выгадали несколько миллионов долларов. Доллары поделили, а Ту-154 поставили в график полётов. Гоняли до последнего. Утром проверка, как это положено перед рейсом, автопилот бездействует. Тормозные щитки не работают. Устранить необходимо неисправности, но начальство успокаивает, мол, поломка не ахти какая, вчера обошлось, повезёт и сегодня, сгоняем туда и обратно по маршруту, а завтра загоним самолёт в ангар. Рапортуют по шаблону: технический досмотр машины произведён, никаких неполадок не обнаружено.

Горючее в тот день заправили полностью. На душе тяжесть… Не хочется лететь и всё тут. Мне бы отказаться, сославшись на технические неполадки, а не посмел. Побоялся спорить, пожалел экипаж – с работы могут вытурить. Пассажиров, детишек, их не пожалел… Люди погибли, а я уцелел. Скажи, как такое могло случиться?

– По теории вероятности. Один из миллиона случай, когда в подобной аварии кто-то остаётся цел и невредим…

– Вылетел через расколовшееся лобовое стекло. Как футбольный мяч…

– Так определено Высшим Разумом. Бывает такое: человек спешит на теплоход, а попадает в полицию. И опаздывает. Судно уходит без пассажира и терпит кораблекрушение. Все, кто находился на борту судна, пошли на дно. А тот, кто опоздал на теплоход, остался живой…

– Так-то оно. И всё же случайностей не бывает. Правильно подметили: каждый наш поступок предопределён Высшим Разумом. Только мы не придаём значения, не анализируем свои действия. Я остался в живых, чтобы ответил кто-то за невинные души, испил горькую чашу до дна в назидание другим.

В полёте отказал правый двигатель. Связались с авиадиспетчером, доложили обстановку. Нам в ответ: «Разворачивайтесь на шестьдесят градусов к югу и постарайтесь сесть на ближайшем аэродроме. Там готовы принять вас».

На развороте заглох левый двигатель. Самолёт начал падать. Пассажиров буквально вдавило в кресла. Многие потеряли сознание. Кое-кто взял детей на руки, начал молиться. Последний раз вышел на связь с пассажирами.

«Уважаемые пассажиры! – сказал им в утешение. – Мы постараемся сделать всё, чтоб обеспечить посадку. Пристегните ремни, сохраняйте выдержку».

Попытались связаться с диспетчером, но ответом было молчание. Бортовая система электропитания бездействовала. Оставалась надежда дотянуть до моря и сесть на воду. Сколько удастся продержаться, никто сказать не мог. Подтверждаю: паники не было.

Но тут поднялся встречный ветер, и начал прижимать самолёт к земле. Напряжение в кабине пилотов на пределе.

«Держать глиссаду! Держать глиссаду!» – повторял я.

Впереди выросли горы и быстро приближались. Мы падали…

– Вам не за что винить себя. Комиссия, как помню, установила, и суд это признал, что экипаж действовал правильно.

– Если есть человек, знающий истинную причину беды, сказанное другими уже ложь.

– Погибших не вернуть…

– Слабое утешение. Я виноват, потому как не отказался от полёта. Понадеялся, авось долетим, а там встанем на ремонт.

– Заблуждение – результат поспешных непродуманных выводов и субъективных предубеждений. Вам жить и жить…

– Для чего жить? Люди забудут трагедию, потерявшие родных и близких попривыкнут к горю, но я не смогу от себя спрятаться или отвернуться! Не могу больше просыпаться от крика тех, кто погибал. Вы не представляете, какое это мучение!.. А сыну каково? В академии косятся: сын того пилота, который угробил сто шестьдесят жизней. Смерть отца будет ему оправданием…

Платон не знал, что ответить Жаркову, как уговорить его, чтоб изменил решение. Великая мука – нести на себе такую тяжесть, осознавать вину, просыпаться по ночам от крика беспомощных людей в падающем самолёте. Наверное, в подобной ситуации смерть со всеми явилась бы лучшим исходом.

Вспомнил Платон отца семейства Калоевых – малолетних сына и дочери, красавицы жены, погибших при столкновении двух самолётов над Боденским озером. Произошло столкновение по вине авиадиспетчера. Отец погибших Калоев разыскал этого человека в Швейцарии, явился к нему, чтобы поговорить с ним, погоревать вместе, а диспетчер отказался от встречи, грубо оттолкнул осетина. И Калоев вонзил обидчику нож в горло…

Калоева судили, но ему было безразлично. Он снял с души мучившую его боль, чистым предстал перед женой и детьми, каким был в их жизни – кормильцем, наставником и защитой.

– Ждать осталось недолго, – сказал Жарков. – И я успокоюсь…

Платон промолчал. Слова утешения оказались бы грубыми и неуместными.

– Доктор Летерье обмолвился, что вы из Москвы, – прервал молчание Жарков. – Если окажетесь дома, может, навестите моих, жену и сына? На улице Кибальчича живут. Дом два. Жену Ольгой зовут. Сын – Михаил. Запишите адрес и телефон.

– Обязательно заеду.

– Передайте на словах: они для меня были и остались самыми дорогими людьми. Оленька и сын. Пусть знают, что до последней минуты я думал о них. И пусть простят за то, что оставил семью…

После разговора с Жарковым Платон Лебедев ходил сам не свой. Хотелось помочь пилоту, вразумить его. Жалел этого бескомпромиссного и совестливого человека, преданного профессии, привыкшего отвечать за свои поступки. Жарков не озлобился после случившегося, не возненавидел мир, в котором уживаются правда и ложь, щедрость и алчность. К сожалению, ложь часто принимают за истину, с её помощью извлекают выгоду и живут спокойно.

Трудности преодолевать надо, думал Платон и порывался сказать это пилоту Жаркову. Не оказываться во власти обстоятельств, а преодолевать. Личность тем и отличается, что она поднимается над невзгодами, подчиняет их своему разуму. Поспешность и отчаяние, необоснованность мыслей, из которых строится умозаключение, приводят к ложным выводам.

Но потом решил, что попытки остепенить Жаркова, могут прозвучать навязчиво и пафосно. Сердце искреннего человека исходит болью, надрывается в бесплодном стремлении пробить стену отчуждения между живыми и мёртвыми, а он исстрадавшейся душе лишь добавит мук своими увещеваниями.

Размышлениями Платон решил поделиться с Летерье.

– Платон, таких людей, как Жарков, на свете много, – сказал Летерье. – Ты сам знаешь. Они идут на баррикады, взрывают себя последней гранатой, чтоб не оказаться в плену. Нам трудно их понять, потому что это личности психически и эмоционально развиты выше. Они терпеливы и благоразумны, но если приняли решение, от него не отступятся.

– Должен быть выход! Нужно найти возможность помочь человеку образумиться, осознать пагубность своего положения и вырваться из порочного круга!

– Как? Ты требуешь ответа, а его нет!

– Здравый смысл в конце концов побеждает, но мы поступками похожи на жену Сганареля, которая любит, чтобы её били.

– Таков уклад жизни. Переселить Жаркова на Марс? Так планета не освоена. Жарков, ему подобные, будут востребованы в обществе, в котором люди станут жить по законам равенства и справедливости. Читай «Город Солнца» Кампанеллы, и попробуй претворить прочитанное в жизнь.

– Пробовали…

– Во Франции, в Германии, в России… Чем завершилось? Кровопролитием, братоубийственной войной. Как в дни Парижской коммуны.

– С «Интернационалом». Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем…

– Вот-вот: разрушим до основанья… По-другому мы не можем. Выход, конечно, у Жаркова есть. Нужно услышать внутренний голос совести и пойти наперекор смерти. Надо осознать, за что ты платишь такую цену. Может, реальным делом воздашь больше? Жарков не сделает этого. Он вынес себе приговор. И никто его не отменит.

Глава 9

По коридору лёгким шагом приближалась красивая женщина. Она ступала легко и свободно, не обременённая раздумьями о том, что ждёт её завтра. Именно неуверенность в завтрашнем дне связывает по рукам и ногам богатых и бедных, люди мечутся в поисках разрешения неопределённости, загоняют себя в угол вместо того, чтобы жить насущным. Жить в полную силу так, как будто наступивший день последний.

– Русская Клеопатра? – шепнул Платон стоявшему рядом Летерье. – Красивая и независимая…

– Угадал… Мадам Зинаида! – окликнул Летерье проходившую женщину. – Задержитесь на минуту! Позвольте представить нашего нового директора распорядительной службы. Он из Москвы.

– Из Москвы? Очень приятно. – Женщина подала руку, внимательно взглянула на Платона. – Зина. Родом из Петербурга.

Глаза у Зинаиды голубые-голубые и словно в ожидании. Ещё чуть-чуть, и женщина засмеётся, готовая приголубить и ободрить добрым словом. Лицо Зинаиды чистое, губы чувственные, чуть припухлые. Многие женщины мечтают иметь такие, на пластические операции идут, а Зинаиду одарила природа. Как и стройной фигурой, высокой грудью, бёдрами.

– Нравится работа в Лиге? – спросила Зинаида и улыбнулась, показав белые зубы.

– Нравится. Иначе не перебрался бы сюда из России. – И подумал: «Какие у неё белые зубы»…

– Всякий поступок – есть проявление характера, – ответила и улыбнулась понимающе. – Но поспешно судить не буду, поскольку не знаю обстоятельств, побудивших вас перебраться сюда.

– А вы каким образом оказались в пансионате? Красивая женщина и в одиночестве… – не удержался Платон.

– Одиночества не ощущаю. Я служу здесь. Помогаю обрести клиентам чуточку радости. Клиенты пансионата – люди в большинстве добрые, но потерянные. Их лица ищите в их душах.

– Интересно рассуждаете. Хотелось бы поговорить, но не на ходу.

– Приходите вечером в библиотеку. Люблю копаться в старых книгах. Вы мне понравились. Кроется в вас что-то загадочное, решительное, – сказала без кокетства и удалилась.

– Восхитительная женщина. Но с ней надо быть настороже, – сказал Платон. – Она не остановится на полпути, если что задумала. Не повернёт назад…

– Поговаривают, будто Зинаида лично умертвила не то двух, не то трёх клиентов пансионата. По их, правда, просьбе, – ответил Летерье. – Милосердие и смерть… Хотя, возможно, при столкновении таких противоречий и рождается сострадание к падшим. Рождается величие личности, желание больше делать добра.

После школы, которую Зина Калугина окончила на Васильевском острове в Петербурге, поступила девушка в Университет текстильной промышленности, экономики и дизайна. Будущее казалось ясным и определённым. Если бы не проклятая перестройка.

На знаменитом Металлическом заводе, там работали родители, месяцами не получали зарплату. И, как в гражданскую, когда рабочим пришлось перейти на выпуск примусов, в цехах вместо турбин для ГЭС собирали пылесосы. Народ продавал последнее, чтобы свести концы с концами.

– Верба-вербочка, от стужи корчилась, от дождя она к земле склонялась… – пела мама в горестные минуты и плакала. – Не жалею я того, что кончилось, жаль, что ничего не начиналось…

Смотрела дочка на неё, и душа разрывалась от любви к матери, родной и единственной. Скажи кто, что требуется отдать сердце, чтоб мама оказалась в благополучии, без давящей нужды, Зина, не задумываясь, отдала бы собственное.

– Платье тебе к Новому году купить не можем… – говорила мать. – Ты уже невеста, и такая красавица…

– Похожу в старом. Перебьёмся, мамочка! – беспечно отвечала Зина. – Не бери в голову…

Трудная жизнь не угнетала девушку. Окаянные дни не будут длиться вечно, полагала Зина и верила в лучшее. Молодость беспечна. Чтоб не сидеть у родителей на шее, устроилась Зина работать на Карбюраторный завод. Пошла в бухгалтерию по своей будущей специальности.

Долго не задержалась, не смогла равнодушно смотреть, как обманывают рабочих, не доплачивают им за выполненные наряды. Зина попыталась однажды вразумить женщин.

– Мы обкрадываем рабочих! Не по-человечески поступаем!

– Не по-человечески? – взвилась старший бухгалтер. На её лице отразилась гримаса боли. – А по-человечески платить такую зарплату, как у меня? Жена директора завода кошке на корм больше расходует! У меня двое детей! Их прокормить надо, обуть и одеть! Не по-человечески… Много ты, девонька, понимаешь…

Женщины притихли, но Зину возненавидели.

Приходит Зина в Университет на лекции, а подружка опять в обнове. Сапоги дорогие, кофточка по моде. Хотя живёт без отца, а мать рядовой инженер в энергоцехе.

– Откуда у тебя такие доходы? – поинтересовалась Зина.

– Откуда? – подруга оглянулась по сторонам и шепнула: – Платят богатые дяденьки. За ночь, случается, до пятисот долларов выгорает.

– Так ты проститутка? – испугалась Зина и прикрыла рот ладошкой.

– Не проститутка, а девушка лёгкого поведения. Приходи в субботу к восьми часам вечера в ресторан гостиницы «Европа».

В гостиницы Зина Калугина не заглядывала. Знакомых, кто останавливался бы в дорогих отелях, у Зины не было. Самой туда наведываться не представлялось нужным. В школьные годы подобные прогулки считались предосудительными, могло и влететь от классного руководителя. А то и директора школы. В студенческую пору по гостиницам ходили девчонки отчаянные, кто знал себе цену.

Один раз Зина зашла в «Асторию», но почувствовала себя чужой. Сидят люди в ресторане за столиками, беседуют, пьют кофе или пиво, едят. Среди приезжей деловой публики Зина как с другого мира.

К мужчинам Зина относилась с полным спокойствием. Не понимала их. Однажды возвращалась из Москвы, приметила в вагоне парня: статный, мужественный. Таких видела на плакатах да в зарубежных фильмах. И потеряла покой, так он глянулся.

Всю дорогу посматривала на парня, обменивалась взглядами. Когда вышли из вагона, умирала от волнения. Парень подошёл и заговорил… Лучше бы он молчал. От его слов, глупых и примитивных, влюблённость у Зины сразу улетучилась. Она прошла мимо, не взглянув на красавца.

В условленное время Лариса (подруга по Университету) встретила Зину на входе в гостиницу. Из того как подруга ведёт себя, как разговаривают с ней охрана и на рецепшен, было видно, что Ларису знают.

– Поднимемся на пятый этаж. «Крыша» открыта. Ресторан так называется, – пояснила подруга, уловив недоуменный взгляд Зины. – Самый популярный в городе. Дорогой, правда. Но мы с тобой не платим! – и засмеялась.

– Денег у меня нет, а на чужой счёт не привыкла…

– Денег с тебя никто не требует. Заплатишь другим. Твоего кавалера зовут Мехмет. Он из Турции. Строит гостиницу на Петроградской стороне. Баксы имеет.

– Баксы?

– Доллары, тихоня!

– Мама говорит: на чужой каравай рот не разевай…

– Учись разевать и кусать больше. Иначе тебя съедят. При выборе блюд не жмись, глядя на цены. Так вот, не жмись, покажи, что себя уважаешь.

Мехмет оказался мужчиной общительным. Говорил с акцентом, как разговаривают на рынках азербайджанцы. Внимательный и вежливый в обращении, он ухаживал за Зиной, был предупредителен и готов выполнить любое её желание.

Ужин подходил к концу. Пол, он прилетел из Лондона, вдруг заторопился.

– Деловая встреча в отеле «Невский палас». Лара (так он называл Ларису) помогает мне как переводчик. Английским владеет свободно. – Надо же, подумала Зина, Лариска знает английский. В Университете подобного за ней не замечали.

– Зиночка, а мы прогуляемся по Неве на теплоходе, – предложил Мехмет. – Возражения не принимаются.

– О йес, йес! – воскликнул Пол. – Это хорошо – прогулка по Неве!

Вечер удался. Теплоход медленно двигался по реке от бастионов Петропавловской крепости до залива. Звучала музыка, непривычно было смотреть с реки на громады домов вдоль набережных. Купола Спаса на крови, золотые купола Исаакия, Летний сад и бронзовый Пётр I на вздыбленном коне, – всё знакомое, но открывалось как бы заново. Адмиралтейство с корабликом на тонком шпиле, величественные сфинксы у Академии художеств предстали перед взором Зины в ином виде. Как у Пушкина: «Мосты повисли над водами, тёмно-зелёными садами её покрылись острова… И не пуская тьму ночную на золотые небеса, одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса»…

Понравилось Зине и угощение. Особенно вкусным показался торт со сливками и свежей клубникой. Ела такой торт впервые и думала, как по возвращении домой похвалится перед мамой.

После прогулки Мехмет привлёк Зину к себе и предложил:

– Зайдём ко мне в номер. Угощу хорошим вином.

Отказывать Мехмету в такой вечер Зине стало неудобно. Галантный, обходительный и щедрый, а она боится. Зина поехала в «Европу». За рулём «ауди» сидел Мехмет, и домой пообещал отвезти.

В номере отеля Мехмета словно подменили. Он набросился на Зину с поцелуями, стал раздевать её. Зина осознала случившееся, но было поздно. Она упиралась, как могла, ударилась в слёзы.

– Мехмет, не надо! Не надо, Мехмет! – умоляла Зина. – Пожалей меня!.. Девственница я…

Но турок возбудился ещё сильнее, в ярости ударил Зину по лицу, и, ничего не соображая, сорвал с девушки последнюю одежду.

Онемев от страха, Зина почувствовала, как что-то твёрдое коснулось нежной ее плоти. Зина вскрикнула от боли, затем затихла, словно подранок. Ощущая в себе мужской член, который двигался резкими толчками, а Мехмет извивался и стонал, пытаясь достать ту глубину желания, к которой стремился, Зина смирилась и ждала одного: скорее бы всё закончилось.

Замычав, Мехмет рванулся изо всех сил, стиснул Зину и откинул голову назад. Зина тихо плакала.

Очнувшись, Мехмет потащил из-под Зины запачканную кровью простынь, бросил в угол как ненужную вещь.

– Одевайся, – сказал холодным тоном.

Одевшись, Зина вышла из ванны и остановилась, опустошённая и подавленная. Молча сунув Зине двести долларов, Мехмет выпроводил Зину за дверь. Не попрощавшись, не сказав ни слова в утешение. Видимо, старался быстрее отгородиться от случившегося. Побаивался, что девушка вызовет полицию, тогда не сдобровать, врачи по свежим следам определят насилие, тюрьмы не миновать.

В коридоре Зина дала волю слезам. Идти домой она боялась, не знала до конца, что скажет матери, но представляя, какой это будет удар для неё. На лестничном переходе Зина опустилась на ступень, снова разрыдалась.

Мимо проходила уборщица с ведром и шваброй. Увидела убитую горем девушку. Женщина остановилась, поставила ведро на пол, погладила Зину по голове. Зина заплакала ещё горше.

– Уходи, девонька, – сказала женщина. – Уходи скорее. Приедет полиция, заберут тебя в отделение, изнасильничают по очереди. Вместо уплаты штрафа. На такое они, подлюги, теперь горазды. Всяческую совесть потеряли. Словно и не матери их рожали…

– Как мне жить, тётенька? – размазывая ладошкой слёзы по щекам, спросила Зина.

– Не изводи себя. Слезами горю не поможешь. Остепенись, подумай хорошенько, как жить будешь дальше. Не сумела уберечь девичью честь, так ума наберись, не доверяй посулам и словам ласковым. По своим понятиям живи.

Глава 10

Не вняла Зина Калугина совету доброй женщины, и покатилась по наклонной дорожке. Связалась по неопытности с бандитами. Такого натерпелась, подумать страшно. Гоняли они красивую девушку по притонам и саунам. Хорошо, не посадили на иглу с наркотиками. Предлагали, угрозами заставляли, но Зина наотрез отказывалась.

Сколько их, отверженных и униженных, оказалось подстилками, бесправными рабынями секса в смутное безвременье перестроечных лет. Выгоняли сутенёры бездомных девчат на вокзалы и обочины оживлённых магистралей. Притормаживала машина, начинался торг с «мамкой», которая наблюдала за порядком. И покорно ждали подневольные из Тамбова, Иваново или Тулы пока клиенты не подберут себе «товар» по нраву и прихоти.

Увозили пленницу в неизвестном направлении. В бытовках или замусоренных квартирах использовали их, удовлетворяя похоть, заставляли до рвоты делать минет всем по очереди. Плеснут в стакан водки, выпьет девушка, чтобы убрать подкатывающую тошноту, и продолжает то, что от неё требуют.

Доходило до оплаты, избивали и выставляли за дверь пинками, а то и убивали, если жертва поднимала крик, закопают тело на пустыре. Если полиция находила полуживых, то отправляла в больницу. Никому не нужный человек с дурной славой в больничной палате всем мешал, от него пытались скорее избавиться.

И никто… Никто не подумал заглянуть в душу страдалицы, возмутиться несправедливостью, встать на защиту. Подать голос протеста против произвола и беззакония. Никто не заступался по той причине, что в обществе полного бесправия не существовало критериев истины для подтверждения достоверности свершаемого преступления. Рассказать о насилии, жестокости, приводя прямые доказательства, – это не производило на полицию и суд никакого впечатления. Лучше было не говорить ничего и не унижаться в надежде, что со временем всё забудется.

Не миновала горькая чаша и Зину. С той разве разницей, что красивую и статную, приглашали её в сауны или на квартиры мужики состоятельные. Охотники до женского тела, они платили больше, но принуждали девушку удовлетворять прихоти, о которых Зина раньше и подумать не могла. Зина Калугина набралась опыта, ожесточилась, и всякий раз, оценив условия, не упускала случая хитростью извлечь выгоду.

На счастье, приметил Зину вор в законе, а теперь успешный предприниматель Андрей Могила. Старше Зины на двадцать лет, Могила, а по паспорту Андрей Яковлев, относился к девушке бережно, не обижал даже бранным словом. Многое повидавший на своём веку, добрый по натуре, Могила пригрел Зину, и она оттаяла душой. В квартире Андрея почувствовала себя хозяйкой. Зина относилась к своему покровителю с нежностью и без обмана. Ей нравился угрюмый мужчина, скупой на слова, но за грубой внешностью скрывалась легкоранимая душа, доброта проскальзывала в обращении с ней.

В часы покоя, когда Могила оставался с Зиной, он приходил в доброе расположение и просил Зину спеть его любимую песню. Зина брала семиструнную гитару с красным бантом на головке с колками, и под аккомпанемент пела с грустью в голосе:

Рассветы русые

уходят в месяцы.

Далёкой осенью

с тобой мы встретились,

Но дни прошедшие

не возвращаются,

Мечты сбываются,

и не сбываются…

Убирая утром квартиру, обнаружила Зина под кроватью две золотые монеты царской чеканки. По десять рублей каждая. Зина знала, что в антикварной лавке они стоят дорого, но воровать она не умела даже в трудные дни, когда некоторые девицы, пренебрегая строгим запретом и грозящим наказанием, возвращались с добычей.

Золотые десятирублёвки Зина положила Андрею на стол.

– Откуда золото? – спросил вечером Могила.

– Подметала и обнаружила под нашей кроватью. Закатились, когда ты обронил.

Он посмотрел на Зину внимательно.

– Забери себе.

– Мне зачем?

– Пусть хранятся в шкатулке на чёрный день…

В другой раз обнаружила Зина в прихожей возле вешалки кулон с бриллиантом чистой воды. Хорошо, в спешке не смела в совок и не выбросила вместе с мусором. Принесла Андрею и, не сдержавшись, заплакала:

– Ты проверяешь меня, а мне обидно и больно. Принимаешь за уличную девку. Что сделала плохого, скажи? Ничего не требую от тебя, и на что не надеюсь. Есть ты, хорошо мне и спокойно. Пойми, ты дорог мне!..

В словах сквозила искренность. Незлобивая по характеру, не искалеченная грехом, Зинаида прониклась сочувствием к много страдавшему человеку. Могиле она предалась с решимостью чистой доверяющей души. Ей и в голову не приходило представлять для видимости честность и преданность.

– Прости… – Могила бережно гладил Зину по голове. – Прости…

После всего происшедшего Андрей стал выводить Зину в люди. Пригласили на банкет, берёт и Зину. Видела она: гордится мужик ею, оберегает от чужих недобрых глаз.

Любовь Зины точно солнечный зайчик проникла в бытие угрюмого Могилы. Она стала тем источником жизни, из которого вытекала его собственная жизнь. Зинаида могла склонить Андрея к любому её желанию. И он выполнил бы с радостью.

И сложилось бы, наверное, у Зины личное счастье – достаток в доме, глядишь, и ребёночек. Пусть от пожилого мужа, но грех разве? Только напрасно лелеяла мечту: застрелили Андрея Могилу в Москве. Привезли мертвое тело, похоронил криминальный мир по своим законам – с размахом, но без огласки. Надгробье выстелили полированным чёрным гранитом, памятник дорогой установили.

Осталась Зина Калугина снова одна. Околачиваться по гостиницам не стала. Коль так жизнь сложилась, подумала, то сама будет распоряжаться собой, наученная горьким опытом. Не прошла даром и жизнь с Андреем Могилой. Она сделала вывод, что быть человеком рациональным не так уж плохо. Всегда лучше отступить, чтобы с разбега дальше прыгнуть.

И начала Зина посещать приёмы в консульствах и посольствах Москвы и Петербурга. Раздобудет приглашение и приезжает на банкет по случаю официальных дат и событий, на брифинг.

Лёгкая на подъём, садилась в поезд и оказывалась в столице. На торжества собирались люди занятые, кто дорожил должностью и репутацией. Но времена изменились, страх потерять кресло по причине флирта с молоденькой девушкой улетучился. Встречались на приёмах личности из числа тех, кто не прочь был тихо уединиться с красивой женщиной, знающей себе цену, которая могла быть опытной и нежной в постели. За удовольствие следовало платить, господа не скупились.

Зинаида пользовалась успехом. Ей нравилось быть умной собеседницей, нравилось доставлять мужчине удовольствие по её собственному хотению, а не по принуждению. Доводить любовника до полного восторга она умела. Механика секса нравилась и самой не плотским вожделением, а чувственной нежностью, которую и доставляла партнёру, страстным желанием наслаждаться тем, чем одарила природа.

На приёмах Зина выглядела достойно: наряды покупала в дорогих бутиках, причёски делала в салонах красоты. То полунищейское студенческое существование кануло в лету. Как-то возвратилась Зина из Университета, училась уже на пятом курсе, а мать сидит убитая горем.

– Что случилось, мам? – спросила Зина. – Ты как…

– Счета пришли на оплату квартиры и коммунальных услуг. Отопление, свет – опять всё подорожало. Где взять денег? Придёт полиция с понятыми, последнее опишут за долги…

Так Зине стало противно, что обозлилась на мать, на её беспомощность и беспомощность отца, их нежелание раскинуть мозгами, чтобы вырваться из нищеты и перестать быть тем, что ты есть теперь. Трудно жить, слов нет, но это не значит, что надо опустить руки и ждать манны небесной. Достала из сумки три тысячи долларов и положила на стол.

– Хватит за квартиру заплатить. И на продукты останется.

Мать обомлела.

– Откуда у тебя такие деньги, дочка? Не связалась ли с бандитами, которые наркотиками торгуют?

– Успокойся, мама. Не дурочка. Доллары честно заработала.

– Ой, доченька, золотце моё… Спасибо тебе…

Так и катилась жизнь по наезженной колее. Закончила Зина Университет, диплом экономиста получила. И захотелось ей побывать в Тихвинском монастыре. Слышать слышала о чудотворной иконе Тихвинской Богоматери, а сама не видела. Запомнила слова из Нового завета: кто не примет Царствия божия, как дитя, тот не войдёт в него.

Долго бродила в тот день по подворью, наблюдая, как трудится монашеская братия, не обращая внимания на мирскую суету. Вышла Зина к речке Тихвинке, опустилась на траву и долго наблюдала за тихоструйной водой.

Проходили мимо женщины. В скромных одеждах, повязанные косынками, но не похожие на тех, что в смирении бьют поклоны. Остановилась одна, внимательно посмотрела на Зину.

– Издалека приехала, сестра?

– Из Петербурга.

– На исповедь перед чудотворным образом?

– На исповедь…

– Крест носишь?

– Не ношу. Грешница, а обманывать себя благостью не хочу.

– Крестом мятущуюся душу не успокоишь.

И разговорились. Женщины в скромных одеждах выше всех достоинств ставили самоотверженность, готовность отдать себя во благо других. Поклонялись они Молоху, давно забытому всеми божеству.

Начала Зина приезжать под Тихвин в тихую пустынь и думать о назначении своём. Зачем явилась в мир, и чем закончит путь земной. Безрадостным существованием в поисках еды и питья, как мама? Но приходит человек для добра и служения высокого, а не тупого прозябания до гробовой доски, когда остаётся от него лишь горсть земли на Земле.

Возвратилась однажды из Тихвина, собрала трусики и лифчики для ночных забав, выбросила барахло в мусоропровод. И словно услышала: «Благословляю»…

Ночью Зине приснился сон: заблудилась в лесу, ступает наугад и плачет, понимая, что не выбраться ей из бурелома. И вдруг впереди забрезжил свет. Поспешила Зина и оказалась у часовни с золотым крестом на куполе луковкой. Вышел навстречу старец с белой бородой. «Ты стремишься оставить позади грехи и переродиться. Следуй, дочь моя, путём истины и обретёшь счастье. Я буду молиться за тебя. Мария Магдалина была исцелена Христом от одержимости семью бесами и стала следовать за Спасителем, служа ему. После смерти Христа, став позади ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей»…

Зина проснулась, долго лежала с открытыми глазами и не шевелилась.

А утром попала ей в руки реклама о Лиге Добровольной Смерти. Раскрыла глянцевый журнал, полистала картинки с красивыми лицами от «потрясающего объёма ресниц с интенсивным чёрным цветом», с рассказом о сыворотке, которая «сужает поры и подходит всем, а кожа освобождается от сухих ороговевших клеток».

Собралась отложить журнал, но словно током ударило: «Когда-то этот человек вращался в высшем свете, но жизнь плейбоя опротивела. Сомнения, мучившие его, превратились в тысячу бесов. Оказавшись в пасти безумия, он обратился в Лигу за помощью. Он пришёл к нам, как блудный сын возвращается домой после долгих странствий»…

Прочла и заторопилась. Лететь! Скорее вырваться из этого опостылевшего мира. Она знала, что делать, знала, что ждёт её в Швеции. Будет оказывать милость человеку в последние часы его жизни…

Зина пришла к простому осознанию истины: люди жестокими не рождаются. Жестокими их делает окружающая действительность. Резко встала, шагнула к окну и распахнула раму настежь. В лицо дохнул свежий ветер. Лететь! К счастью, успела вцепиться в оконную раму…

Очнувшись, подумала о том кратком миге, который отделял жизнь от смерти. И ещё подумала уже с ясной головой, что человек так и ходит по краю. Рождается от случая, и живёт в постоянной зависимости от случайности. «Тот, кто не поставил себе в жизни определённой цели, не может наметить себе и отдельных действий, – вспомнила Монтеня, которого изучала в Университете. – Тот, кто не имеет представления о целом, не может распределить и частей. Зачем палитра тому, кто не знает, что делать с красками?»…

Она оглянулась: выцветшие обои, их давно собирались переклеить да всё недосуг. Пришпиленные фотографии, одна из детства: девочка с распущенными волосами улыбается, прижимаясь щекой к плюшевому медвежонку. Посмотрела с трогательной нежной улыбкой, и начала готовиться в дорогу. Знала твёрдо: закрыв за собой дверь квартиры в обычном панельном доме, она закроет эту дверь навсегда…

Глава 11

– Ты выглядишь усталым, – сказала Зинаида, заботливо глядя на Платона. – Позволь сделать тебе массаж.

Предложение застало Платона Лебедева врасплох. Смутившись, не придумал ничего умнее, как попросил отсрочить высказанное предложение. Хотя приятное чувство разлилось по телу при мысли о близости с Зинаидой. Но он был не готов – всё произошло так неожиданно. Зинаида нравилась Платону загадочностью натуры и тем, что о ней рассказывали. Правда, боялся признаться в этом самому себе, считая подобное недопустимым и предосудительным.

– Давай встретимся завтра…

Зинаида звонко рассмеялась.

– Нерешительные вы, мужчины. Вечно у вас проблемы, опасения, какие-то «но»… Вас сдерживают такие понятия, как «разрешено», «обязательно», «запрещено». Подчиняясь такой логике, начинаете возводить стену недоверия, а потом карабкаетесь через эту стену, пытаетесь преодолеть её, изранившись в кровь и перегорев. Со времён Адама женщина подталкивает вас к действию. Завтра… У меня завтра день молитвы. Приходи на молебен, если желаешь.

День молитвы у Зинаиды – день очищения. Женщина уединяется, отдалившись от мирской суеты, запирается в своей комнате. Сначала омывает тело освящённой водой, и облачается в белую льняную рубаху до пят. Зажигает восковые свечи, лампаду под образами, курильницу с благовониями и сосредотачивается на беседе с духами.

Можно использовать огонь и благовония, освящённую воду, считает Зинаида, но без чистого разума и благих намерений не снизойдёт благодать Божия. Сначала сконцентрируй внимание на самом себе, очистись от наносного и постыдного.

Человек – частица Вселенной, доказывает убеждённо, и мало изучен. Заболел – врач приписывает одну и ту дозу лекарств, что и предыдущему пациенту, побывавшему на приёме. Но кому требуется таблетка, а кому полтаблетки. Есть и такие, для кого достаточно и четвертинки таблетки, чтобы выздороветь. Потому что у каждого живущего своё биополе, атомарное строение организма, содержание воды.

В познании человека Зинаида сделала важное для себя открытие: во время сна от спящего остаётся часть его. Бьётся сердце, легкие дышат, кровь циркулирует по жилам, но человек не в состоянии сердиться, жалеть, любить. Так каков на самом деле он, гомо сапиенс, человек разумный? Бодрствующий или спящий?

Спящий – и есть настоящий, доказывает Зинаида. Бодрствует другое начало – биологическая часть человека, как бы растительная или органическая.

Если её рассмотреть на молекулярном уровне, то можно создать условия, при которых, подавая необходимые питательные вещества для роста и развития организма, вырастить особь в три, а то и шесть метров ростом. В древние времена и жили на земле такие великаны.

Именно так развивается зародыш в чреве матери. Или зародыш в яйце курицы при определённой температуре.

Какая часть преобладает в развитии – та, что у спящего, или биологическая, – таким и становится человек в жизни. Совершает поступки обдуманно, либо поступает импульсивно. Сначала сделает, а потом начинает осмысливать происшедшее. Подобная диалектика, по мнению Зинаиды, крайне необходима в пансионате Лиги Добровольной Смерти, чтобы анализировать душевные порывы клиентов, и помогать, дабы не допускали поспешности в своих поступках.

Самый опасный враг человека – заученные чужие идеи, которые держит он в голове на все случаи жизни и сыплет ими для доказательства ума. Такой тип сразу лезет в спор, отстаивая свою точку зрения до хрипоты, не понимая, что говорить громко – не значит говорить убедительно. Горлопан не осознаёт, что криком унижает себя и обижает тех, кто его слушает. Навязывая своё мнение на повышенных тонах, крикун восстанавливает людей против себя. Народ начинает презирать скандалиста, поскольку никакой логикой его не переубедить, и творят зло в отместку.

Собственное убеждение, считает Зинаида, личное дело каждого. Исходя из опыта, она предоставляет спорить сколько угодно людям импульсивным. Сама же хранит молчание, позволяя тому, кто доказывает правоту, выговориться и осознать, что оказался у разбитого корыта. Человек живёт один раз. Зачем же разрушать свою жизнь завистью, обманом, злобой, когда можно возвыситься над пороками.

Поселившись в пансионате, Зинаида начинает новый день по раз и навсегда ею установленному правилу: после сна, усевшись на кровати, накрывает голову одеялом и с закрытыми глазами припоминает, что предстоит сделать, как бы составляет план. Затем кладёт руки на части тела, которые желает пробудить и придать им энергию, обязательно учитывая влияние Луны и других планет.

Её мечта – избавиться самой и помочь освободиться другим от удручающей тяжести обыденной жизни, которая приводит к порокам и преступлениям. Словом, спастись от зла, которое несёт прогресс, освободить дух от материальных уз. К сожалению, сегодня люди знают один путь для избавления – смерть.

Однако насильственно лишённые земных благ, не успевшие познать всех удовольствий, эти люди уходят обездоленными. Их души потом блуждают впотьмах и беспокоят родных и близких. Помочь потерявшим себя обрести в последний миг жизни покой и не испытывать горе – задача для просветлённых.

– Миром правит любовь, – часто напоминает Зинаида сослуживцам. – Злоба, угодничество, ложь, алчность, – всё угасает и растворяется под влиянием великой силы любви.

Кто воспринимает её слова серьёзно, начинает задумываться, а кто в ответ посмеивается. Она не вступает в споры. Слово веры, которое проповедуем, считает, не всегда доходит до сердца. «Потому что сердцем веруют к праведности, а устами исповедуют ко спасению», – говорит апостол Павел в послании к римлянам.

Освящение в связи с этим для Зинаиды важный ритуал. Готовится она к нему каждый раз тщательно и серьёзно, сосредотачивая в себе добродетель, забывая зло и обиды. Покаявшись, Зинаида омывает лицо освящённой водой и мажет лоб крестообразно церковным маслом. Затем погружается в размышление, глубоко вздыхает, мысленно обращаясь к четырём частям света, начиная с Востока, призывая в каждой из сторон ангела-хранителя.

Отдохнув, читает молитву: «Всемогущий Боже! Ты, который даёшь всему движение, услышь молитву мою, и да будет желание моё Тебе приятно…».

Она выпрашивает у Господа добра, милосердия и понимания в первую очередь отцу и матери, родным и знакомым, их деткам, чтоб избавлены были от бед и болезней, от злобы и непонимания, от смерти преждевременной и силы чёрной.

Поздним вечером Платон лёг в постель, решив почитать перед сном. Взял томик Монтеня из «Опытов» и погрузился в размышления писателя и философа.

Как коняга на подъёме, тратил напрасно усилия, пытаясь, углубиться в чтение, но его беспокойные мысли возвращали к встрече с Зинаидой. Вспомнив её предложение сделать массаж, Платон представил рядом эту красивую женщину, которая околдовала его и лишила возможности сопротивляться. Хотелось обнять Зинаиду и целовать, целовать… Других женщин для него не существовало. Из-за этих мучительных мыслей Платон сбивался в чтении, начинал заново:

«На протяжении всей древней истории не найдёшь и десятка людей, которые подчинили бы свою жизнь определённому и установленному плану, что является главной целью мудрости. Ибо, как говорит один древний автор, если пожелать выразить единым словом и свести к одному все правила нашей жизни, то придётся сказать, что мудрость – это «всегда желать и всегда не желать той же самой вещи»… Мы обычно следим за нашими склонностями направо и налево, вверх и вниз, туда, куда влечёт нас вихрь случайностей. Мы думаем о том, чего мы хотим, лишь в тот момент, когда мы этого хотим, и меняемся, как то животное, которое принимает окраску тех мест, где оно обитает. Мы отвергаем только что принятое решение, потом опять возвращаемся к оставленному пути; это какое-то непрерывное колебание и непостоянство. Как кукла, которую за ниточку движут другие.

Мы не идём – нас несёт, подобно предметам, подхваченным течением реки, – то плавно, то стремительно, в зависимости от того, спокойна она или бурлива…

В зависимости от того, как смотрю на себя, я нахожу в себе и стыдливость, и наглость; и целомудрие, и распутство; и болтливость, и молчаливость; и трудолюбие, и изнеженность; и изобретательность, и тупость; и угрюмость, и добродушие; и лживость, и правдивость; и учёность, и невежество; и щедрость, и скупость, и расточительность. Всё это в той или иной степени я в себе нахожу в зависимости от угла зрения, под которым я на себя смотрю…».

Раздался осторожный стук в дверь.

– Входите! – ответил Платон и замер в ожидании того, на что он надеялся, чего ждал.

На пороге появилась Зинаида – босая, в шёлковом халатике на голое тело. Волосы распущены по плечам. И впрямь Зинаида напоминала Клеопатру: этот стан, густые черные волосы с завитками на висках, подведённые брови.

– Ты ждал меня, – сказала Зинаида. – Хочу прикоснуться к твоему горячему телу.

Платон собрался ответить, но женщина остановила лёгким прикосновением пальцев к его губам:

– Молчи, молчи! Позволь мне успокоить тебя. Позволь доставить блаженство. До рассвета я твоя…

Словно заколдованный, Платон подчинился ласкам Зинаиды. Надо остановить её, но не смог противиться чарам, прикосновениям рук. Он позабыл стыд, требовал продолжения ласк. Не дело зрелого разума, подумал Платон, судить о мужчине по мимолётной случайности и предавать остракизму. Надо набраться терпения, проникнуть в глубины души и понять, что побудило к действию. И провалился в другое пространство.

Освободив Платона от одежд, движением плеча Зинаида сбросила лёгкий халат, обнажив красивое крепкое тело. Высокая грудь с сосками, как две вишни, чуть выпуклый живот, тёмная полоска волос на изгибе лобка. Дальше…

Платон задохнулся, когда Зинаида раздвинула полные бёдра…

Прильнув к живительному роднику, Платон жадно целовал Зинаиду, а она, покорная воле мужчины, прижимала его к себе, слегка приподнимаясь и постанывая.

Замерев от блаженства, Платон лежал, не шелохнувшись, чувствуя, как сладкая истома пронизывает тело, требует продолжения. В исступлении Платон подхватил Зинаиду и повалил на себя так, что женщина оказалась сверху. Подчиняясь его власти, Зинаида легонько коснулась рукой плоти Платона, направила себе во влагалище и села, откинув голову и предоставив грудь для поцелуев.

Жадно целуя то левую, то правую, сжимая грудь ладонями, Платон задыхался от наслаждения, чувствуя, как мышцы влагалища сжали его член и отпустили, сжали и отпустили. Не сдерживая стона, Зинаида покачивалась, а Платон, испытывая восторг, позабыл о своём существовании. Жаждал одного: войти в Зинаиду глубже, слиться с ней воедино.

Она понимала и отдавалась всецело своему повелителю, приподнималась и опускалась, привстав на корточки.

– Тебе хорошо? – шептала Зинаида. – Хочу слышать твой голос…

– Хорошо!.. – выдохнул Платон, обхватил женщину за круглые ягодицы, прижал к себе, почувствовав в глубине прикосновение, от которого Зинаида жарко впилась поцелуем и простонала, принимая его и чувствуя, как разбухает мужская плоть от прилива крови, задевает в ней чувственное место. – Хочу ещё!.. Ещё!..

Её умение наслаждаться любовью порождало новые приливы желания. Способы удовлетворять страсть, казалось, безграничны. Удерживая Платона в себе, Зинаида не отпускала, бережно меняла позу.

– Отдохни, – сказала с нежностью, – дай мне испить тебя до капельки… Хочешь, встану на колени? – спросила, дав Платону перевести дух.

Встала перед ним на колени, выгнулась и, повернув набок голову, смотрела без стыдливости, как Платон входит в неё со всей силой. Постанывала и продолжала наблюдать, наслаждаясь и зная, что желанна и любима.

Когда они отдыхали после любовной страсти, Зинаида приподнялась на локте и неожиданно спросила:

– Что станется с нами?

Платон не ответил, столь неожиданно прозвучал вопрос. Надо было подумать, он не любил говорить банальности.

– Ты справишься с работой, пойдёшь дальше. У тебя есть цель. А я… – продолжила она разговор.

– Тебе нужно иметь семью, детей…

– Не создана для семьи. Мой удел – удел блаженных. Для тебя встреча со мной – приключение. Окажешься в Москве, вспомнишь, и предстанет всё в другом свете…

– Подобное не изгладится в памяти до конца дней.

– Чувствую, ты из породы стоиков. Пробьёт час, наступишь себе на горло, оборвёшь все связи, исчезнешь. Я останусь… Я посвятила себя другим и дойду до конца.

– Значит, ты святая…

– Шутишь, да?..

– Нет, я сейчас серьёзнее, чем когда бы то ни было. Ты – святая женщина.

Утром, совершив омовение и молебен, Зинаида выломала из веника прутик и отправилась на этаж, где жил Платон Лебедев. Уборщицы давно закончили пылесосить, вынесли мусор.

Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не видит её намерения, Зинаида положила прутик на порожек комнаты Платона, и поспешно удалилась.

После обеда Зинаида снова поднялась на этаж, прошлась мимо комнаты Платона Лебедева, быстро подняла оставленный ею прутик и поспешила к себе. В комнате включила настольную лампу, положила на абажур прутик от веника:

– Как сохнет этот прут, – тихо причитала, – так пускай сохнет по мне раб Божий Платон…

В корпусе «X», куда Платон Лебедев был допущен после строгой и тщательной проверки, персонал охотно заводил с ним знакомство. Тянулись к русскому не только врачи и младший медперсонал, но и специалисты из числа инженеров и техников. Новый директор распорядительной службы вызывал любопытство, прежде всего тем, что он из России. Сказывался и общительный характер Платона, готовность поддержать оплошавшего, ободрить в случае чего. Немаловажное значение имело и то, что Лебедеву покровительствовал доктор Тосс, о чём многие шептались между собой.

– Человек не безгрешен, – скажет иной раз Платон тому, кто впал в отчаяние. – Если судить по правде, то одну свечу каждый из нас должен ставить архангелу Михаилу, а другую свечу – дьяволу.

По вечерам Платон гулял по парку за модульной котельной с высокими ажурными трубами серебристого цвета. В парке находился пруд с островками поднимающейся над водой куги. На пруд прилетали дикие утки, плавали среди куги, ныряли, доставали корм, замерев столбиком и часто работая лапками.

Утки прилетали не случайно. Прогуливаясь, клиенты постоянно сворачивали к водоёму, приносили с собой остатки хлеба, бросали птицам, подкармливали их и любовались.

Никто и представить не мог, что Платон, гуляя по парку в стороне от здания службы безопасности, выходит на связь с верными помощниками из группы морского спецназа. Пользуясь обычным мобильным телефоном, Лебедев слушал музыку или для собственного удовольствия участвовал в рекламном розыгрыше.

Для Платона в банальных телефонных разгадках и сообщениях, в SMS многое имело смысл и значение. Даже порядок слов в объявлении, короткая аннотация перед исполнением песни, – всё хранило в себе закодированную информацию от «морских дьяволов», побывавших не в одной переделке.

Ответ Платон передавал утром следующего дня, проделывая утреннюю гимнастику на свежем воздухе. Выбегал на лужайку перед корпусом «X» и выполнял приседания, наклоны с взмахом рук, касаясь поочерёдно носка правой и левой ноги, используя систему условных знаков. За Платоном в это время внимательно следили спецназовцы с крыши городского здания. Они заменяли кровлю по договору с коммуной.

В один из дней над пансионатом пролетел вертолёт пожарной службы. Он и раньше облетал кварталы и пригороды. Никто не заметил, как на лужайку с вертолёта сбросили катушку с нитками. Только вместо ниток на катушку был намотан сейлон, нить выдерживала груз до двухсот пятидесяти килограммов.

Катушку подобрал в траве Платон, когда проделывал утром физзарядку. Отыскал предмет в намеченном месте, наклонился, как бы завязать шнурок. После обеда Лебедев заглянул в котельную к рабочим, они занимались подготовкой оборудования к новому отопительному сезону. Зашёл с тем, чтобы передать катушку своему человеку. Обошёл помещение, поинтересовался подвозом запасных частей.

– Полный порядок, – успокоил директора мастер. – Завтра доставят новый генератор на сто восемьдесят мегаватт. Установим вместо старого. И можно считать работу законченной.

Среди ремонтников находились и бойцы из группы спецназа. Ночью они надёжно закрепили конец сейлоновой нити на вершине трубы котельной. Второй конец сейлона соединили с отрезком пластмассовой водопроводной трубы, она валялась на площадке неподалеку от входа в котельную. О проделанной работе известили Платона Лебедева. (Владимира Колчина).

На следующий день директор распорядительной службы снова наведался в котельную, переговорил с рабочими и вышел в сопровождении одного из них.

На площадке остановились закурить, Лебедев уселся на кусок водопроводной трубы и продолжил разговор.

– Необходимо подвезти машину песка и цементный раствор для укрепления фундамента под генератор, – сказал рабочему. – Так и передай мастеру, когда появится.

В небе показался дирижабль. Лебедев не обратил на него внимания, а рабочий проводил взглядом. На небольшой высоте дирижабль держал курс в сторону пансионата. При его приближении взвыли сирены тревоги.

По направлению систем наблюдения за воздушным пространством над территорией пансионата с дирижабля ударила вспышка лазерной пушки. Всполошилась и забила тревогу служба безопасности, забегали сотрудники охраны.

Поднять в воздух вертолёт санитарного вызова не смогли, экипаж оказался не в полном составе.

Платон сидел на обрезке пластмассовой водопроводной трубы и вместе с собеседником наблюдал за происходящим. На глазах собравшихся зевак дирижабль вдруг начал быстро набирать высоту. Из куска трубы, на которой сидел Платон, со скоростью пули в сторону дирижабля вылетела катушка с сейлоном. Платон Лебедев дернулся, ухватившись за тонкий сейлоновый шнур, и взлетел на воздух.

Манёвр, как стало известно позже, заключался в точности попадания захвата в трубу котельной. Автомат зацепил заранее натянутую нить сейлона, а с ней потянул сейлоновый шнур, связывающий отрезок трубы и сидящего на ней Платона Лебедева, который воспарил на глазах ошеломлённых ремонтников, перепуганной охраны и прогуливающихся клиентов пансионата…

Глава 12

Детектив Гарри Лундстрем получил известность после процесса по делу об убийстве премьер – министра Швеции, лидера Социал-демократической партии. Именно Лундстрем распутал клубок недоразумений, истинных и ложных предпосылок и пришёл к выводу, чётко отображающему объективную действительность. Детектив доказал, что никакого заговора против премьер-министра не существовало. Действовал психически неуравновешенный молодой человек, жаждущий славы.

Умение детектива докапываться до сути, зацепившись за малую, казалось, ничего не значившую улику, и шаг за шагом распутывать уловки, подняло авторитет Лундстрема в глазах общественности и деловых кругов Стокгольма.

Гарри возглавил отдел, набрал штат расторопных помощников.

Многие его коллеги объясняли успех Лундстрема везением, мол, обстоятельства сложились в его пользу. Заниматься расследованием убийства премьер-министра – не шуточное дело, а Лундстрем оказался в нужное время и в нужном месте. Да и помощники у него расторопные. С такими специалистами легко добьёшься успеха.

В споры с завистниками Гарри не вдавался. Он знал, каких усилий требует работа, сколько бессонных ночей проводит за расследованием фактов, иногда влезая в шкуру подозреваемого и проверяя каждый шаг его, порой неделями выжидая и хватая виновного за руку, чтоб иметь неопровержимые доказательства. Если не получалось так, как предполагал, не отчаивался. Отрицательный результат – тоже результат.

Высокий, худой, с наметившейся на макушке лысиной, Лундстрем мало говорил, а больше слушал. Если высказывал мнение, то хорошо подумав и взвесив все аргументы. В работе детектив черпал вдохновение, его охватывал профессиональный азарт, и он напоминал ищейку, когда пёс по нескольку раз возвращается к одному месту, обнюхивает и убегает, но возвращается снова, чтоб убедиться, что идёт правильным путём.

Детектив имел семью, слыл порядочным мужем и заботливым отцом, хотя о личной жизни никому не рассказывал. Дом для него оставался всегда закрытой темой.

Узнав, что Гарри согласился принять участие в расследовании причин смерти Эльзы Кайтель, Говард обрадовался и воспрянул духом. Появилась уверенность, что он не зря ввязывается в такое щекотливое дело. Да ещё в чужой стране, где свои порядки и законы.

С детективом Рон был знаком. Редакция приглашала Лунд стрема к участию для разбирательства в судебных тяжбах обиженных на правосудие руководителей фирм и политиков, уличённых в неблаговидных поступках. И всегда репортёры в ходе следствия находили много интересного, когда писали по следам событий. Журналисты открывали для себя такие криминальные завязки, такие детективные хитросплетения в реальных делах нарушителей закона, что дух захватывало. Словом, Лундстрем всегда был желанным гостем в редакции.

– Должен сразу предупредить: идём на риск, – сказал при встрече Лундстрем. – Весомых доказательств, которые свидетельствовали бы о сексуальных домогательствах господина Кайтеля к падчерице, у нас нет. Никто не видел его половые извращения хотя бы через замочную щель и не даст нам показания. Подозреваемый, как человек умудрённый жизнью, будет опираться на презумпцию невиновности и свои конституционные права.

– Но есть записки погибшей! – попробовал возразить Говард, теряя надежду на успех.

– Записки кое-что значат. Но… А если девочка нафантазировала из чувства мести, чтобы скомпрометировать отчима, подставить его? Немцы, как известно, народ пунктуальный, предельно требовательный и осмотрительный. Их не разжалобишь душераздирающими записками. Факты нужны. Факты! Имеется состав преступления – выкладывай, а нет… И спору нет.

– Выходит, наше благое желание…

– Не будем забегать вперёд, – перебил Лундстрем с улыбкой. – Надо заказывать билеты до Мюнхена.

– Значит, летим? – воспрянул духом Говард.

– Главное ввязаться в серьёзный бой, а там посмотрим, – говорил Наполеон. Выигрывает сражение не тот, кто сыплет советами, а тот, кто берёт на себя ответственность. Нельзя оставлять зло без наказания. Банальная истина, но иногда следует к ней прислушаться. От ложности частноутвердительного суждения о проступке специалист, терпеливо разобравшись, приходит к истинности непосредственного действия злоумышленника. Не полетим, и будем потом терзаться в сомнениях. Душа, как палач, мучает нас скрытым бичеванием.

– Тогда заказываю авиабилеты!

– В салонах первого класса, Рон, немцы подают особенный кофе. Летал в Мюнхен, знаю.

В Мюнхене шведы остановились в отеле Байеришер Хоф. Отсюда легко добраться в район Грюнвальд, где проживает семья Кайтель. И до полицейского управления рукой подать.

В первый день знакомства с городом Лундстрем повёз Рона из шумного центра на озеро Шпейхерзе полюбоваться красотой уголка Баварии, подышать духом старой Германии.

– Съездить бы нам в предгорье Альп, – мечтательно сказал Лундстрем. – Стыдно будет признаться, что были в Баварии, а не поднялись в горы, не пили молоко коров, которые пасутся на альпийских лугах…

– Не отведали варёной баварской свинины, – с улыбкой добавил Говард.

– Можно, конечно, заказать и здесь в хорошем ресторане, но в Альпах готовят по-своему. А может, горный воздух сказывается на вкусе мяса… Помню, заказал в первый приезд. Принесли варёную заднюю свиную ногу с приправами, на подносе кнели с кулак…

– Не продолжай, – засмеялся Говард. – Слюнки потекли…

Вечером они отправились на прогулку по старому Мюнхену, и направились к Старому Двору, красивому средневековому зданию герцогов Баварских. Возле Новой ратуши попали в гущу праздной толпы. Гуляющие двигались навстречу друг другу и, стараясь разминуться, образовывали на Мариенплатц настоящий людской водоворот, который обтекал со всех сторон Мариинскую колонну, возведенную курфюрстом Максимилианом I в честь святой покровительницы Баварии.

Поняв, что в такой толчее им не удастся ни поговорить, ни оглянуться на бой курантов и танцы бочаров на карильоне главного фасада башни Новой городской ратуши, Лундстрем поспешил увести Говарда к державному собору Богородицы. Красно-коричневые колокольни храма с зеленоватыми куполами в виде луковиц – доминанта в архитектуре центральной части Мюнхена.

При строительстве собора купола в духе итальянского ренессанса возвели как временные, но их очертания очень понравились жителям города. Было решено купола не трогать. В соборе хранится величественное полотно на тему Успения, оно украшает вход в ризницу. А ещё привлекает внимание гробница из чёрного мрамора с прахом Людвига IV Баварского.

Не утерпев, Говард предложил Лундстрему зайти в собор. Распахнув массивную дверь, Рон осторожно перешагнул порог.

– Чего ступаешь с опаской? – поинтересовался Лундстрем.

– Говорят, отпечаток ноги на входе оставлен дьяволом…

– Да ты суеверный! – засмеялся Лундстрем.

– Вера в причину и последствие – отображение действительности в мозгу человека, работы его сознания. Один считает понедельник днём тяжёлым, никуда не выезжает, а другой посмеивается над простаком и вершит большие дела. Говорим о вере в Бога, но с Богом никто не обращается хуже, чем верующие в него. Разберись тут…

– Очень сложный ты ставишь вопрос… – растерялся Говард.

– Сложный? Но так есть! Присмотрись к верующим. Идут в церковь, бьют поклоны… А в душе у них нет ни сочувствия, ни сострадания, ни элементарного желания понять другого…

По пути они заглянули в пивную Хофбройхауз. Приезжему её укажет любой горожанин. Пивная необычайно популярна не только тем, что здесь подают лучшее баварское пиво и знаменитые баварские сардельки, но и тем, что в ней происходили первые собрания сторонников Гитлера, который тоже бывал здесь, выступал с речами, устроив первый путч. Как бы там ни было, но имя фюрера у всех на слуху. Говард заметил, что вспоминают его мюнхенцы без озлобления. Наверно, давно установили бы Гитлеру памятник возле пивной, если бы не строгий запрет.

В пивную они не пробились, решив отложить весёлое времяпровождение на потом. Бродили по узким улочкам, болтали о пустяках. На улице Нойхаузер, заглядывая мимоходом в яркие витрины магазинов, Говард терялся в догадках, какой подарок привезти Хилеви.

– Не ломай голову, – посоветовал Лундстрем, когда остановились на площади у Триумфальной арки с Баварией на квадриге львов. – В Германии знаменит Мейсенский фарфор. Привези хороший сервиз. Память на всю жизнь.

В Стокгольме видел в антикварных лавках посуду с кобальтовой подглазурной росписью. Попадались на глаза скульптурки – галантные кавалеры и дамы, пасторали. – И улыбнулся: – Запомнилась одна статуэтка. Поджав под себя ногу, сидит девушка на мягком стуле с позолотой. На девушке кружевная кофточка из тонкой ткани, проглядывает грудь, в руке букетик. А посмотришь со спины – голая попка…

– Мейсенский фарфор! Ты совершенно прав! – загорелся Рон, отметив, что они незаметно перешли на «ты», что свидетельствовало о полном взаимопонимании, добром расположении друг к другу. – Подберу что-нибудь стоящее из фарфора.

– Обрати внимание, – сказал Лундстрем, – архитектура города – скандинавский стиль. Дома, площади, парки и скверы – в нашем духе. А озеро Шпейхерзе, леса и жилые постройки вокруг озера, да и в Мюнхене, – напоминают пригороды Стокгольма.

– Только прилетели, а ты уже скучаешь по дому, – ответил Рон с улыбкой, отметив про себя, что Гарри, оказывается, человек сентиментальный. – Помнить надо историю. Германские коммерсанты строили Стокгольм, заложили печать немецкой культуры, языка и, естественно, архитектуры. В старину городской совет Стокгольма возглавляли два мэра – шведский и немецкий. Это король Ваза дал всем отлуп, объединил страну, сделал Стокгольм столицей Швеции.

В полицейском управлении начальник сыскного отдела Эрих Краузе, молчаливый с виду, но внимательный и предупредительный немец, сразу нашёл понимание с Лундстремом. Сказывался опыт сыщика, когда улавливаешь в собеседнике неподкупную натуру, подсознательно реагируешь на поведение и доверяешь или настораживаешься. Наверное, много значило и то, что в отделе были наслышаны о делах Лундстрема в Швеции.

– Есть у нас кое-что на господина Кайтеля, – сказал Эрих Краузе. – Такого, правда, не сразу схватишь за штаны. С виду прост, но осторожен и увёртлив, как угорь. Уверен в непогрешимости, следовательно, и недосягаемости своей персоны для каких-то полицейских. Записки Эльзы – важная улика. Спасибо за то, что обеспокоились, взяли на себя труд разобраться. Расследуем схожее изнасилование школьницы, но родители пострадавшей, некой Кристин Шиер, отмалчиваются, не желают поднимать скандал. Моё мнение таково: наш миллионер откупился.

– Выходит, деньги решают всё… – сказал Говард.

– Да так… Мир как бы перевернулся, в обществе утеряны правила высокой морали и нравственности. Многие живут по принципу: мне хорошо, а в остальном… В Германии много миллионеров, кто сколотил состояние после падения берлинской стены. Не все шли честным путём, некоторые научились ловчить, используя выгодную ситуацию с неразберихой на международном рынке. Не каждого удалось привлечь к суду за финансовые махинации.

– Но изнасилование, тем более несовершеннолетней, и в Германии относится к разряду преступлений, следствие по которым не может быть прекращено за примирением сторон. Правильно я понимаю? – заметил Лунд стрем.

– Мы и не прекращаем ход следствия, – ответил Эрих Краузе.

– Се ля ви, – добавил Лундстрем. – Девочки всегда достаются богачам.

– Всё могут короли… – Краузе вызвал помощника: – Приобщите записки Эльзы Кайтель к числу вещественных доказательств по делу Курта Кайтеля. – И улыбнулся: – Давно мечтаю побывать в Швеции. Да всё недосуг. Работа, работа… Завертишься, а когда оглянешься и на свет божий посмотришь, – полгода пролетело. Как корова языком слизала.

– Приглашаем! – ответил Говард. – Будем рады встретить в Стокгольме.

– Ловлю на слове, господа! Но вернёмся к делу. Работать с вами будет следователь Вилли Рейхард. Он в курсе происходящего. Знаком с Анной Кайтель, супругой Курта Кайтеля. – И распахнув дверь кабинета, крикнул в зал, заставленный столами. – Вилли!

Вошёл коренастый светловолосый мужчина лет тридцати с пистолетом в кобуре, которая держалась на ремне через плечо.

– Знакомьтесь, господа. Следователь Вилли Рейхард. Вилли, наши коллеги из Швеции. Их интересует подноготная Курта Кайтеля.

– Кайтель? – переспросил Рейхард, словно хотел уточнить, о том ли человеке идёт речь, которого он имеет в виду. – Курт Кайтель – человек состоятельный в Германии, со связями, а поэтому заносчивый, нелюдимый. С соседями не знается.

– Теперь, господа, о вашем запросе, – вмешался Краузе. – Мы принимаем его к производству. Тем более, что уголовное дело на Кайтеля не закрыто. Суд попросим немедленно дать нам право на обыск и расследование. Не будет постановления суда, сами понимаете, Кайтель заявит о нарушении его конституционных прав. Свои права, смею заверить, он знает. Вы, Говард, пока никакой информации в газету, полагаю, передавать не станете.

– Письма Эльзы – важная улика, – заметил Рейхард. – Гер Кайтель рано празднует победу над нами. Общими усилиями доведём расследование и поставим точку в этом деле. Скрывать не стану, очень хочется этого господина припереть к стенке.

Двухэтажный особняк Кайтеля в престижном районе Грюнвальд, построенный в строгом баварском стиле, с башенкой над парадным входом, не поражает изысканностью архитектурного стиля, но возводился с бюргерской основательностью. Даже подсобные помещения сделаны добротно. Как говорится, на века. К господскому крыльцу ведёт асфальтовая дорога, по обе стороны которой раскинулись лужайки с вековыми липами. По стенам дома вьётся цветущий хмель. Он разросся, и, цепляясь колючими побегами за выступы и карнизы окон, дотянулся до крыши.

Господин Кайтель встречать незваных гостей не вышел. Дверь открыла насторожённая Анна Кайтель. Рядом с ней стояла служанка в белом переднике, с кружевной наколкой на голове. Увидев Вилли Рейхарда, хозяйка улыбнулась, вздохнула с облегчением. Хоть один знакомый человек.

– Прошу в дом, – предложила фрау Анна – тихая, похожая чем-то на монашенку, и повела мужчин за собой через светлый и просторный холл. Похожей на монашенку фрау Кайтель делала её смиренная походка. Именно инокини так ступают, потупя очи, в кроткой преданности провиденью.

В просторной гостиной, обитой морёным дубом с резными букетами роз и гирляндами, фигурками пухлощёких купидонов на потолке в стиле Пильмана, – всё блестело чистотой. Тяжёлый ковёр на полу, добротная немецкая мебель, массивный стол с дорогой фарфоровой вазой XVII века, камин в кайзеровском стиле, бархатные шторы тёмно-вишнёвого цвета – всё вместе создавало обстановку основательности и аристократизма. Не трудно было догадаться, что старинная мебель досталась хозяину не дёшево.

Послышался шум приводимого в движение механизма и старые напольные часы с маятником, который напоминал опущенную вниз обоюдоострую римскую секиру, с малиновым звоном пробили полдень.

Звон ещё плыл в тишине, когда появился Курт Кайтель: среднего роста, коротко стриженный, в мягком домашнем халате вишнёвого цвета. На лице хозяина дома застыла улыбка, приличествующая такому случаю. Сопровождал Кайтеля господин неряшливого вида с выпирающим из костюма животом. Сразу можно понять: человек из еврейского простонародья: застиранная рубашка, поношенный галстук, сальные волосы.

– Что привело ко мне? – спросил Кайтель, усаживаясь на стул с высокой резной спинкой и предлагая гостям места напротив. – Кто курит, берите сигары.

– Мы прилетели из Швеции, – начал разговор Гарри Лундстрем.

– Из Швеции? Приятно услышать. И чего же вам не сидится в столь благословенной стране?

– В пансионате Лиги Добровольной Смерти покончила с собой ваша приёмная дочь.

– Мы получили печальное известие. Забрали прах дочери…

Фрау Анна всхлипнула, приложила к глазам платок.

– Анна! – только и сказал Курт Кайтель.

Супруга сразу выпрямила спину и замерла в ожидании. Глаза её высохли, но боль в душе женщины не утихала и сквозила на лице. Казалось, ещё немного, и фрау Анна разрыдается в безутешном материнском горе.

– Расследованием занималась полиция, – продолжил разговор Кайтель. – Полицейский… – И Кайтель щёлкнул пальцами, пытаясь вспомнить фамилию сидевшего напротив. – Полицейский…

– Вилли Рейхард… – поспешил з-за спины с подсказкой господин неряшливого вида.

– Да, вы же, герр Рейхард, – обращаясь к Вилли, сказал Кайтель, погасив улыбку, – принимали непосредственное участие в разбирательстве. Больше к тому, что было сказано, мне добавить нечего. Честь имею, господа. Возникнут вопросы, обращайтесь к моему адвокату. Отто Циммерман в вашем распоряжении.

Адвокат услужливо поклонился. «Странное дело, – подумал с неприязнью Говард, – евреи кричат об ужасах фашизма, о холокосте в гитлеровской Германии, а сами сбежались в Германию. Плохо было, в концлагерях гноили, так и обходите эту Германию за тысячу вёрст, забудьте о ней»…

– Простите, герр Кайтель, – сказал следователь Рейхард, – но попрошу задержаться. Господа из Стокгольма по своей линии расследуют случай со смертью вашей приёмной дочери. Детектив Гарри Лундстрем и журналист Рон Говард доставили записи Эльзы. В них она прямо указывает на вас. По словам девочки, вы и явились главной причиной её смерти.

Услышав сказанное о дочери, фрау Анна не сдержала стон и заплакала.

– Уведите Анну! – резко приказал прислуге Кайтель, но тут же взял себя в руки. – Извините супругу. Она не в силах забыть горе.

– В записках Эльза указывает на сексуальные домогательства с вашей стороны, – сказал Лундстрем.

– А это докажите! – вскочил Кайтель. – По части выдумок Эльза была мастерица en paroles. Мастерица по части пустых словесных выражений, как говорят французы.

– Не считаю, что перед смертью человек способен фантазировать и наговаривать, – сказал Лундстрем. – Перед смертью каждый как на исповеди.

– Я и отвечу на страшном суде! Но не сегодня! Боги пока не отвернулись от меня. Мало что могла написать эта сумасбродка! – выкрикнул Кайтель, потеряв выдержку, но снова спохватился и постарался выглядеть спокойным. – Эльза не любила меня, скандалила, требовала больших денег… – И повернулся к адвокату: – Отто, поясни господам.

– Чистая правда… – засуетился Циммерман. – Эльза требовала больших расходов. Герр Кайтель порой шёл на уступки. Но всему есть предел и мера. Герр Кайтель отказывал. Как человек строгих правил. А Эльза устраивала скандал. Извините, такое растёт поколение…

Вошла фрау Анна, адвокат стушевался, умолк. Судя по внешнему виду Анны, можно было понять: она старается держать себя в рамках приличия. Как это положено хозяйке дома.

– Если бы не ты, Курт, моя девочка находилась бы сейчас рядом со мной.

– Ты в своём уме, Анна? – вскочил Кайтель. – Ты что городишь?

– Должна сказать правду. Отмалчивалась, но теперь не стану. Курт приставал к Эльзе. – И повернулась к мужу: – Зачем ты лапал её? Зачем?

– Анна!.. Что подумают господа… Маленькие мужские шалости, а ты…

– Отдавал себе отчёт, что девочке это противно? Чистая душой и доверчивая, а ты… Тискал, как уличную девку…

– Простите фрау, нервы сдали… – адвокат Циммерман поспешил замять возникший спор. – Фрау Анну можно понять.

– Что понять, господин адвокат? – не сдержался Рейхард. – Терпение матери? Её боль и страдание? Это реальность! Понимаете, реальность последствий от действий вашего подзащитного.

– Ваши предположения – не есть аргумент! Будем говорить в суде! Там сначала излагается обвинение, затем судья выясняет – не у вас, у подсудимого, понятны ли ему обвинения, признаёт ли он себя виновным. Доказательства исследуются позже.

– Доказательства и исследуются, адвокат Циммерман!

– Не будем горячиться, господа, – постарался разрядить обстановку Лундстрем, понимая, что в горячке Вилли может допустить оплошность, что будет на руку Циммерману.

– Продолжим разбирательство в суде, – сказал Рейхард, взяв себя в руки. – Господин Кайтель, мы вынуждены пригласить вас повесткой в суд и снять показания под присягой.

– К вашим услугам. Суд надо уважать…

– Фрау Кайтель, к вам вопрос, – продолжил Лундстрем. – Одежда дочери сохранилась?

– Нет… Курт велел прислуге отнести вещи в фонд благотворительности…

– И ничего не оставили в память об Эльзе? Платье, к примеру, в котором она любила ходить. Ночная рубашка…

– Курт приказал всё отдать…

Глава 13

– Чувствую, что в Мюнхене мы задержимся, – сказал Лундстрем, когда они покинули особняк. – Кайтель будет защищаться до последнего, чтобы избежать тюрьмы и не потерять нажитое. Мы должны найти факты, которые с неопровержимой точностью подтвердили бы истинность слов Эльзы. Не сомневаюсь, что Кайтель виновен. Однако доказательств у нас мало.

– Гарри, зачем тебе понадобилась одежда погибшей Эльзы? – спросил Говард.

– Да так… Была мыслишка. Если серьёзно, для экспертизы. На платье, ночной рубашке, на трусиках Эльзы могли сохраниться следы спермы Кайтеля. Разве не факт? Моника Левински именно так ущучила президента Клинтона, обвинив его в принуждении к сожительству в стенах Белого дома. Поддалась ему, и спрятала одёжку в холодильник. Держала до поры до времени, а затем предъявила как неопровержимое доказательство того, что Клинтон поимел Монику. И выиграла Левински процесс, отсудив у ловеласа президента без малого миллион долларов, обеспечив себе безбедную жизнь.

– Кайтель осторожен, – ответил Рейхард. – Он постарался убрать возможные следы своего преступления. Сказывается крестьянская предусмотрительность. Либо посоветовал адвокат.

– У нас, Рон, теперь один выход, – сказал Лундстрем.

– Какой? – насторожился Говард.

– Зайти в хороший немецкий ресторан и выпить по кружке пива, – засмеялся Лундстрем. – В Мюнхене лучшее пиво.

– И лучшие баварские сардельки, – добавил Вилли Рейхард.

На площади Карлстор они вышли из машины, прошлись до фонтана «Брюнненбуберль», красиво изображающего игру мальчика со струями источника, и направились в пивную Святого Евстахия.

На следующий день Говарду позвонила Анна Кайтель.

– Хочу встретиться с вами…

– Расследованием занимаются Гарри Лундстрем и Вилли Рейхард. Я – журналист.

– Сначала хотела бы поговорить с вами. На суде боюсь. Вы не знаете Курта. Он мстительный человек.

– Приезжайте в отель.

– В отеле меня могут увидеть знакомые Курта… Лучше встретимся на Мариенплатц. У Фонтана рыб…. Знаете это место?

– Рядом с Новой ратушей…

– Жду вас в три часа дня. Задержу ненадолго.

Приехав к месту встречи, Говард издали увидел фрау Анну. Женщина сиротливо стояла у фонтана. Мимо проходили туристы, целовались влюблённые, фотографировались и уходили в беззаботности, кто к храму святого Михаила, усыпальницы королей и принцев династии Виттельсбах, кто к Старой городской ратуше с музеем игрушек. И никто не обращал внимания на стоявшую в грусти женщину.

Глядя на фрау Анну, Говард проникся к ней жалостью, подумав о быстротечности и бренности жизни. Сколько народу прошло здесь за многие десятилетия и кануло в лету, какие празднества разворачивались, когда устраивались рыцарские турниры, а позже располагались торговые ряды. Ушло всё в прошлое, новые времена и нравы, а горести остались, порождаемые непониманием, человеческой слабостью и греховностью.

– Может, зайдём в трактир Августинер? – предложил Говард. – Там прохлада…

Ему было жаль несчастную женщину, потерявшую дочь, затюканную мужем. В том, что Курт Кайтель держит супругу в ежовых рукавицах, сомневаться не приходилось. Былая привлекательность Анны поблекла, женщина рано постарела, не обращала внимания на морщины у глаз, не следила за руками: кожа на них загрубела, ногти давно не знали маникюра. И это при тех деньгах, коими располагал муж. Могла позволить себе иметь личного парикмахера и массажиста, приглашая их на дом из лучших салонов красоты, а нет. Может, не считала нужным, а возможно, не позволяла скаредность мужа, выбившегося из бедности и привыкшего экономить.

За чашкой кофе фрау Анна поведала с грустью о своей жизни. Выходила замуж за Курта, не предполагая, что окажется под каблуком человека прижимистого и расчётливого по натуре. При своих миллионах Курт экономил каждый цент. Строго выделял деньги на питание, на бытовые расходы и покупку одежды. Если не укладывалась Анна в отведённую сумму при покупке продуктов, Курт не кричал на неё. Он отменял ужин:

– Пообедали сытно. Утром курицу доедим. Нечего транжирить.

И Анна не возражала. Хотя так и не привыкла к поступкам супруга. Попьёт чаю, чтоб видел Курт её бережливость, и уходит спать. В споры не вступала, старалась понять мужа. При таких капиталах и жадничать. Две жизни ведь не отведено свыше. Но потом поняла, что это свойство характера. С детских лет Курт помогал отцу на ферме, откармливал свиней, убирал навоз, посыпал загоны свежими опилками. Работал, как лошадь. Рано поднимался, поздно ложился, не имел добротного костюма на выход.

Когда умер отец, Курт стал единоличным хозяином фермы. Взял кредит в банке, построил ещё одну свиноферму. Помнил, как учил отец хозяйничать, убеждая: только бережливый может жить спокойно и не бояться голода или разрухи. Сдав привезённое в город мясо, отец и сын заходили пообедать в знакомое кафе. Отец выбирал блюдо без изысков. Советовал и сыну так поступать.

Наверное, идёт от воспитания, слушая Анну, думал Говард. Он знал людей из аристократического сословия. По воле рока оказались в бедности. Но среди простого рабочего люда, они не опустились, сохранили достоинство, дорожили добрым именем и пользовались уважением. Никогда не позволяли себе эти люди сорваться на крик, затеять перебранку. И в преклонном возрасте служили образцом для старых и молодых.

И знал людей другого толка, кто начинал ловчить, отлынивал от работы, подыскивая дело проще. Кто бил баклуши, превращаясь постепенно в никчёмного человечишку, готового стащить то, что лежит без присмотра.

По рассказу Анны Курт оказался человеком иного толка. Уже взрослый по годам и пониманию сути бытия, он смотрел на богатых и завидовал им. Завидовал потому, что им были чужды бедность, нехватки, когда не можешь позволить себе купить хорошие брюки. Хотелось заорать на весь зал, схватить отца за грудки, хорошенько встряхнуть. Не так беден, каким представляется, почему жадничает, складывая евро к евро, не дает возможности близким порадоваться жизни. Не заберёт ведь накопленное в могилу.

– Разбогател Курт при канцлере Шрёдере, – сказала Анна, сидя в задумчивости. – Тогда правительство Германии выделило России гуманитарную помощь в пятьсот миллионов евро. Ни одного евро из этой суммы русские не получили. Деньги пошли на развитие немецких фермерских хозяйств. Свинины и говядины оказалось в избытке. Этот излишек отправляли в Россию.

– Помню то время, как же, – заметил Говард. – Нажились тогда и немцы, и русские.

– Нажились, верно, – оживилась Анна и улыбнулась. – Мясо отправляли как гуманитарную помощь. Русские дельцы перехватывали рефрижераторы, перегружали мясо по своим холодильникам и поставляли в магазины по рыночной цене. В магазинах директора свою надбавку в цене ставили. Так что русские нашу помощь с другой стороны ощутили, в дороговизне продуктов.

– Сколько миллионов было переведено фирмам-однодневкам якобы для строительства жилья военнослужащим, которые покидали Германию, – не утерпел Говард. – Порой казнокрады не удосуживались даже закладку фундаментов провести, чтобы хоть как-то оправдаться. Правда, оправдываться было не перед кем, царило безвластие. И в Германии, которая объединилась, и в России.

– В эту пору Кайтель получил выгодный контракт, не щадил себя и работников. Построил колбасный завод, и уже сырокопчёные колбасы и немецкие сосиски отправлял в Россию по своей цене. В два раза дороже за килограмм, нежели в Германии…

Прожив с Куртом в скромности и при тяжёлой работе, фрау Анна пришла к мысли, что мир основан на обмане и жестокости. Каждый думает о себе, печётся о личном. Она замкнулась, перестала общаться с соседями, которые восприняли ее отчуждение за гордыню миллионерши. Анна никого не винила за поломанную судьбу и одиночество. В той затхлой жизни, в какой оказалась, укоряла только себя.

Разбогатев, Курт Кайтель постепенно освоился с новым положением – построил дом в престижном районе Мюнхена, купил несколько дорогих машин. Одну для жены, заставил получить права. Жалея Анну, завёл прислугу. Фрау Анна вздохнула свободно. Управиться самой по дому было не по силам.

Время брало своё. Курт начал осознавать, что многое в личной жизни не успел, не получил, и захотел иметь, спешил наверстать упущенное. Прежняя его боязнь остаться без копейки денег миновала. Словно очнувшись, Курт отдавал себе отчёт, что на его век сбережений с избытком, подкрадывается старость.

Полный сил и здоровья, Кайтель начал засматриваться на женщин, искал с ними встреч. Желание овладевало им, пробуждало влечение, преобладая над рассудком, разжигая страсть, которая и подталкивала к поиску ощущений, горячего желания овладевать женским телом и наслаждаться. Увидев оголившуюся часть бедра у женщины, которая сидит на скамейке, закинув ногу на ногу, Кайтель таял и готов был броситься к незнакомке, сунуть руку в то заманчивое место. Спохватившись, убегал от соблазна.

– Меня ему стало не хватать. Вернее, приелась. Набросится ночью, получит своё и отвернётся. Ни ласки, ни участия. Чувствую, что берёт меня по безвыходности, натура требует. – Продолжала изливать боль Анна. – И тут стала замечать, что Курт пристаёт к дочери. То ущипнёт, то хлопнет по заднице. А однажды застала в спальне, когда тискал Эльзу. Учинила скандал. Дочь ушла зарёванная, а Курт отделался шуткой… – Анна спохватилась: – Собственно, почему напросилась на встречу с вами… Пригласите для разговора Кристин Шиер. Она дружила с Эльзой. Часто гостила у нас. Даже ночевать оставалась. Время за полночь, а подружки не гасят свет в девичьей комнате, разговаривают, слышен их смех. Потом Кристин перестала к нам заезжать. Не могу понять причину размолвки, но на сердце тревога. Курт, думаю, лишил девочку невинности… Поговорите с Кристин. Обязательно поговорите. Вот ее домашний телефон и адрес. – Анна достала из сумочки листок из блокнота. – С уходом дочери я осиротела. Не поверите, но жизнь для меня лишена смысла…

Прощаясь, Рон не сдержался и передал женщине письмо дочери.

«Любимая мамочка! Я покидаю тебя. Не рассказывала об издевательствах отчима, терпела, жалея тебя. Да и стыдно выносить такое на свет. Мечтала окончить институт, выйти замуж, иметь детей. Все мечты порушены, изгажены. Не виню тебя, ты выбрала его из лучших побуждений, не узнав, кто живёт с тобой. Не вспоминай меня плохо, если я срывалась и грубила тебе. Это от безвыходности. Прощай, дорогая мамочка. Прощай»…

Закрыв лицо руками, Анна заплакала навзрыд, перепугав официантов кафе. Затем постаралась взять себя в руки.

– Виновата в смерти дочери. Виновата! Судите меня. Видела его похотливые приставания, но скрывала. Думала, обойдётся. Не забила тревогу, когда он выпроваживал меня из дому под надуманным предлогом. И предсказание было, не придала значения…

Анна имела в виду случившееся в саду незадолго до исчезновения дочери. На зелёной лужайке, где часто проводила время Эльза, появились «ведьмины круги» тёмного цвета, а посредине их кучками разрослись поганки. По народному поверью просто так ведьмины круги не возникают. Нужна причина.

– Теперь понимаю: отразились горестные переживания Эльзы, – сказала фрау Анна. – Дочь уединялась и плакала от унижения и безвыходности. Можно посмеяться над моими предположениями, но я теперь склонна верить в приметы.

– Прошу вас подумать и явиться в суд, – сказал Говард. Конечно, с его стороны это было лёгким нажимом, но исключительно из чувства справедливости. – Переговорите с господином Лундстремом или Вилли Рейхардом. Надо подтвердить, что написанное Эльзой, не досужий вымысел девочки. Как это преподносят Кайтель и его адвокат.

– Приду и под присягой расскажу, как было. У человека всегда достаточно времени для того, чтобы очистить совесть и начать новую жизнь.

На суде адвокат Циммерман попытался помешать процессу.

– Записки погибшей – подлог! Здесь утверждают, что несчастная покончила с собой. У меня есть сомнение. Вдруг её столкнули в ванну? Как можно осмелиться прыгнуть в раствор с кислотой?.. Это, какие нервы надо иметь, а Эльза… Девочка тринадцати лет…

– Имеется заключение юристов Лиги и службы безопасности, – ответил сдержанно судья.

– Защищали честь фирмы! Требую провести дополнительный опрос свидетелей!

– Расследование проводится независимой комиссией, – опять беспристрастно ответил судья. – Но почему вы отвергаете письменные показания погибшей?

– Она была невменяемой! Посмотрите на поведение Эльзы: прогулы в школе, гулянки на дискотеках. Вымогательство денег у господина Кайтеля…

– Суд разберётся, – ответил судья. – Вопросов к господину Кайтелю достаточно. В деле не учтены все обстоятельства, которые являются причиной рассматриваемого происшествия. Не допрошены свидетели, а их показания прольют свет, дадут достоверные подробности. Аргументы должны быть ясными, точно выверенными, а доказательства того, кто прав, а кто виноват, исчерпывающими.

Разговор в доме Кристин Шиер у Вилли Рейхарда и Лундстрема с родителями поначалу не заладился. Отец и мать отделывались общими фразами. Да, девочки дружили, но потом, как это у них случается, повздорили и разбежались. Наблюдательный Лундстрем не мог не заметить, как переживает мать девушки.

– Вас что-то гнетёт, не так ли? – спросил Лундстрем.

– Почему? – насторожилась хозяйка.

– Временами у вас такое печальное лицо.

– За Кристин переживаю. Что говорить? Эльза теперь далеко. Учится в Швеции.

– Девочка покончила с собой, – ответил Рейхард. – Разве не слышали?

– Погибла?.. – Женщина застыла в изумлении. – Такая рассудительная… Как всё случилось? Не укладывается такое в голове.

– Бросилась в ванну с кислотой.

– Господи Иисусе!..

– Мы и побеспокоили вас поэтому, – вмешался в разговор Лундстрем. – Довести надо человека до полного отчаяния, чтобы свершил подобное. Может, Кристин что-то подскажет.

– Она сейчас в школе, – ответила женщина, поражённая новостью. – Но я позвоню ей на мобильный…

Кристин вскоре появилась, статная, непосредственная, с оформившейся грудью. Глядя на нее, Лундстрем подумал, что девочка напоминает набоковскую Лолиту.

– Сорвали с занятий, – сказала Кристин с явным неудовольствием. – Завтра контрольная…

– Господа из полиции, – сказала мать в растерянности.

– Из полиции?

– Мы не станем утомлять расспросами, – ответил Лундстрем. – Познакомьтесь. Это детектив Вилли Рейхард. Он местный. А мы прилетели из Швеции.

– Доченька, оказывается, Эльза Кайтель погибла!..

– Мама!.. – выкрикнула Кристин. – Что ты говоришь?..

– К сожалению, мама сказала правду – сказал Рейхард. – По этой причине и прилетели к нам господа из Швеции. Кристин, вы дружили с Эльзой. Она посвящала вас в свои тайны. Что можете сказать о бывшей подруге?

Кристин стояла растерянная, её щёки покрылись румянцем. Сдерживая волнение, Кристин посмотрела на застывших в ожидании родителей.

– Говори, дочка, не бойся, – постарался поддержать отец.

– Мне нечего бояться… Эльза… Мы с ней разошлись давно. Ей не повезло в жизни. Росла без отца, которого часто вспоминала. Рассказывает о нём и плачет…

– А герр Кайтель?

– Кайтель? – Кристин вдруг вспыхнула, но постаралась держать себя в строгих рамках. Видно было, что юная особа научилась владеть собой. – Фрау Анну спросите…

– Анна и посоветовала поговорить с тобой.

– Чего ещё вздумала? Нечего мне рассказывать. Не бывала у них после отъезда Эльзы. Когда уезжала Эльза, она клялась, что ноги её не будет в доме родителей. И я туда не заходила…

Больше разговаривать Кристин не пожелала. Детективы ушли ни с чем, решив, что разговор лучше продолжить в суде.

– Не зря вас предупреждал мой шеф, – сказал Вилли Рейхард, – народ у нас не разговорчивый. О соседях или знакомых лишнего не скажут. Даже если знают. Им с ними жить. Немецкая натура: держи язык за зубами. Лучше плохой мир, чем ссора. Не придерживаешься таких правил, отвернутся от тебя окружающие, признавать перестанут, в трудный час руку помощи не подадут. Считай, пропал. Уезжай в другой район, а то и вовсе из города.

– Надо любыми путями вызвать Кристин на разговор, – сказал Лундстрем. – Знает она что-то важное, но боится сказать. Держит язык за зубами. – И посмотрел с улыбкой на Вилли Рейхарда. – Родители, как почувствовал, тоже в курсе, но не склонны к искренности. А у девушки чувствуется характер, видимо, успела пережить многое.

– У меня тоже сложилось подобное впечатление, – ответил Рейхард. – К слову. Экспертиза подтвердила подлинность писем Эльзы Кайтель. Тут никакого подвоха.

– Переговори с глазу на глаз с фрау Анной. В разговоре с Говардом она согласилась дать показания в суде. Поговори для подстраховки. Вдруг всплывёт что важное.

– Встречайтесь без меня, – ответил Рейхард мрачно. – Ей я уже поднадоел. У нас так говорят: докапываясь до истины, не вырой себе яму.

– Вилли, вы не правы. К вам фрау Анна относится с доверием. Это я успел заметить во время первой нашей встречи. Её гнетёт страх. А как Курт выиграет процесс? Что тогда?

– Без денег и крыши над головой фрау Анна не останется. Она – законная жена Кайтеля. В Германии права личности строго охраняются. Тут у Кайтеля ничего не выгорит. По суду придётся половину отдавать. Важно другое. Кристин бы раскрылась…

– Полагаете, много знает?

– Опыт подсказывает. Придётся искать подход.

– Она несовершеннолетняя! Примет ли суд её показания?

– Суд принимает во внимание показания даже пятилетних детишек. Иногда эти показания и оказываются самыми объективными. А Кристин уже четырнадцать. Давать показания в суде имеет полное право.

Тут Лундстрема сзади тронули за локоть. Он обернулся и остолбенел. Перед ним стояла Кристин Шиер. В джинсах и короткой футболке, которая не прикрывала пупок.

– При родителях не могла говорить. Боюсь причинить им боль, выставить на посмешище, – сказала, волнуясь. – Но, узнав о смерти Эльзы, решила рассказать всё, как было. Мы с Эльзой были самые преданные подруги, не расставались в школе и дома. Потом вмешался этот… Курт Кайтель…

– Что тебя с ним связывало? – забеспокоился Рейхард. – Это важно для правосудия!

– Не хочу огласки того, что произошло. Отцу и маме хоть уезжай… Кайтель развратный тип, – ответила Кристин тихим голосом. – Ненавижу его. Но я сама виновата. Попалась на приманку. – Чистое лицо девушки обрело холодное выражение.

Лундстрем поспешил успокоить девушку:

– Говори. Мы не дадим тебя в обиду. Чего так боишься?

– Проделок Курта Кайтеля… Боюсь рассказывать об этом.

– Успокойтесь, – сказал Лундстрем. – Подумайте. Вы вправе промолчать. Только поймите, молчанием способствуете Кайтелю. Он уверует в безнаказанность и вседозволенность. Будет искалечена ещё одна чья-то жизнь.

– Дорогая Кристин, возьми себя в руки, подумай, – стараясь ободрить девушку, заговорил Вилли Рейхард. – Если решишься на признание, приезжай завтра в полицию. Мы будем ждать тебя. Возьми мою визитку. От твоих показаний зависит справедливость, доброе имя Эльзы. А справедливость Кайтель и его помощнички пытаются втоптать в грязь. Пытаются сделать Эльзу сумасбродкой, что уже кое-кто заявляет. Адвокат Циммерман побрехушкой окрестил.

– Я приеду…

– Спасибо за решимость, девочка, – сказал Лундстрем. – Понимаю, горько вспоминать плохое. Но никто тебя за признание не осудит, люди поймут. Лучше горькая правда, чем сладенькая ложь.

Глава 14

Как и предполагали детективы, история соблазнённой Кристин Шиер оказалась подсудной. Девушка стала очередной жертвой сексуальных домогательств старого развратника, который забывает обо всём, лишь бы удовлетворить свою похоть.

Когда Кристин появилась в доме Кайтеля, хозяин сразу обратил на девушку внимание, но сделал безразличный вид. Освоившись, Кристин не сторонилась Кайтеля, непринуждённо с ним беседовала. Курта интересовало, как молодёжь воспринимает реальность, как истолковывает процессы глобализации, чем собирается в этой жизни занять себя. Разговор Кристин умела поддерживать, проявляя интерес и желание не казаться серенькой мышкой.

Первый раз Курт Кайтель приятно удивил девушку, подарив ей золотой браслет со вставками граната. Провожая, на выходе из дома сунул браслет в кармашек платья и пожелал спокойной ночи. На прощание сказал с улыбкой:

– Пусть это останется нашей маленькой тайной.

Дорогих подарков Кристин никто не дарил, и она была благодарна дяде Курту. Носила браслет, вызывая удивление и зависть среди подружек в школе.

В день рождения Кристин Кайтель одарил девушку деньгами. Достал из бумажника купюру в пятьсот евро и протянул со словами:

– Подарок надо, но пустяком отделаться перед такой хорошенькой стыдно. Купи сама, что пожелаешь…

Неопытная и наивная, Кристин поверила искренности Кайтеля, радуясь везению и щедрости богатого мужчины. Подступал возраст, когда хочется выглядеть не хуже девочек из обеспеченных семей. По пути домой Кристин зашла в бутик женской обуви, купила модные туфельки. Не думала, что за кажущейся добротой скрывается корысть, и придёт время, когда вынуждена будет расплачиваться.

– Дальше случилось так, что мы оказались наедине… – Рассказывала Кристин. Рейхард вёл запись протокола. На скулах у него перекатывались желваки. – В доме никого. Теперь понимаю: Кайтель устроил это преднамеренно. Отпустив прислугу, а фрау Анну и Эльзу отправил на концерт в филармонию. Курт начал меня… это… ласкать, упрашивал верить ему…

Настойчивость пугала девушку, а Кайтель позволял себе больше и больше, убеждая Кристин, что без её согласия, он не тронет, не сделает ничего плохого. Гладил обнажённую грудь Кристин, потом, приглушив свет, чтоб девушка не смущалась, прижал к себе пленницу, расстегнул брюки, показал пенис, и попросил взять в руки.

Кристин оказалась в его власти. Кайтель видел это как человек опытный и разбирающийся в людях. Понимал и отбросил последние опасения, умолил сделать ему мастурбацию.

Во второй раз Кайтель повёл себя настойчивее. Усадив Кристин на стул, попросил снять трусики и раздвинуть ноги. Ласково трогал её, касаясь пальцем промежности.

– Не бойся… – успокаивал в нетерпении. – Ты самая хорошая… Проси, что желаешь, сделаю… куплю…

Отказать настойчивому Курту девушка не решалась, и терпела, сжимая в ладонях член мужчины. Кайтель судорожно двигался, пока не брызнула на ноги Кристин сперма.

Шаг за шагом Кайтель приучал Кристин к терпению и покорности. Приучал переносить то, чего требовал от неё, заставляя принимать его просьбы как неизбежность, которая рано или поздно встанет перед ней. Подкатывало половое нетерпение, и Кайтель приглашал девушку, ставшую по сути его наложницей, заманивая в постель подарками или деньгами.

И настал вечер, когда Кайтель лишил Кристин девственности. Оказавшись с нею наедине, Кайтель начал жадно целовать её тело, позволяя себе больше и больше.

– Я только чуть прикоснусь к твоей… – сказал, целуя. – Станет больно, скажи. Трогай и ты меня. Мне так нравится, когда ты касаешься моего члена…

Кристин уже пообвыкла, примирилась с тем, что Курт просил брать его пенис. Он предложил Кристин заняться оральным сексом. На сей раз девушка заупрямилась. Страх оказался сильнее ухаживаний и просьб. Курт поднялся, достал из ящика туалетного столика большой конверт с деньгами.

– Здесь пятнадцать тысяч евро, – сказал с улыбкой. – Подарок тебе за наш с тобой вечер.

Таких денег Кристин не видела и в руках родителей. Она уступила приставанию Курта, полагая, что побалуется, как уже случалось, и успокоится. Сказывалась, конечно, и боязнь, а вдруг Кайтель обидится из-за того, что не подчинилась его просьбе, потребует вернуть деньги. Кайтель все настойчивее упрашивал отдаться ему.

Надеясь на лучшее, Кристин раздвинула ноги. Кайтель добрался до вагины, двинул членом. От боли девушка попробовала вывернуться. Но было поздно. Зажав Кристин рот, Кайтель отдался полностью похоти.

Очнувшись после случившегося, Кристин расплакалась и готова была бежать в гинекологическую клинику, чтоб хоть как-то оправдаться в случае чего перед родителями.

– Не ходи туда, – попросил Кайтель. – Пожалей меня… Хочешь, дам ещё денег в знак нашей любви…

Он достал ещё пять тысяч припасённых евро, что свидетельствовало о готовности к подобному исходу. С тем Кристин и ушла.

Деньги Кайтель приготовил для подстраховки. Осознавал, что идёт на преступление, соблазняя Кристин, но рассчитывал и на снисхождение, случись скандал. Появлялся повод для оправдания. Мол, не силой заставил, денег попросила. А коль так, сама и виновата, подловила его, подтолкнула тем самым к близости. Наступило отрезвление, мужчина уже не радовался случившемуся.

Большие деньги не принесли Кристин ни радости, ни успокоения. На первых порах ей чудилось, что родители догадываются о грехе дочери. Уединившись, Кристин размышляла о случившемся и убеждалась, что Кайтель, пользуясь богатством, купил ее для собственного развлечения. Она не находила себе места, закрывалась в ванной, долго тёрла себя мочалкой, сдирая кажущуюся грязь. Выходила, но спокойствие не наступало. Чудилось, что руки пахнут спермой Кайтеля, её тошнило.

Поздно было винить себя, а также Кайтеля, который воспользовался её неопытностью. Со временем раскаяние и стыд улеглись, исчезло отвращение, и мир обрёл прежние краски. Кристин повзрослела, образумилась и никому больше не доверяла. Она как бы родилась в другом мире, в котором каждый сам по себе и отвечает сам за себя, находясь в беспрерывной борьбе противоречий.

– Как родители отнеслись к твоему несчастью? – спросил хмурый Рейхард.

– Что родители… Им нужны были деньги, и они смирились…

– Браслет, подаренный Кайтелем, сохранился? – задал вопрос Лундстрем.

– Да…

– Передайте его нам. После суда возвратим. Пригодится как улика.

– Подтвердишь признание об изнасиловании на суде? – спросил Рейхард.

– Меня ждёт наказание?

– Суд тебя оправдает. Как жертву насилия.

– Хорошо, я приду на заседание суда. Или на допрос. Как скажете…

Когда Кристин ушла, Говард, молча слушавший исповедь несовершеннолетней девочки, долго сидел в задумчивости. Он попытался разобраться в том, о чём поведала Кристин. Располагая богатством, Курт Кайтель не стал овладевать девушкой насильно. Купил её, будучи уверенным, что перед деньгами не устоит неокрепшая душа. Поступил как соблазнитель, думая об удовлетворении похоти, отбросив понятие ответственности, правила порядочности.

Думал и утверждался в мысли: Кайтель заслуживает кары. Его плотское желание – горе другого. Правильно говорят: в богатстве ты – либо гений, либо – скотина.

Появление в доме детектива Лундстрема и следователя Вилли Рейхарда в сопровождении наряда полиции Курт Кайтель воспринял с кажущимся безразличием. Чувствовалось: он готов к подобному повороту событий.

– Посмертные записки вашей приёмной дочери подлинные, – сообщил Вилли Рейхард. – Данный факт подтвердила судебная экспертиза. Есть показания фрау Анны о вашем поведении с падчерицей.

– И что из этого следует?

– Следует то, что вы насиловали несовершеннолетнюю Эльзу! Довели её до самоубийства своим поведением как извращенец. И должны быть изолированы от общества во избежание повторения подобного.

Тем временем Лундстрем с полицейскими осматривал кабинет Кайтеля, его спальню. Не трудно было понять, что Гарри что-то ищет конкретно.

– Зря роетесь! – крикнул Кайтель. – Ничего не найдёте!

В шкатулке среди золотых вещей Лундстрем обнаружил то, что так настойчиво искал: два золотых браслета со вставками граната.

– Третий из них дарили Кристин. Запаслись для доверчивых простушек.

– Доказательства моей вины! – выкрикнул Кайтель. – Записки Эльзы, бредни Анны – это наговор с целью завладеть моими капиталами! Факты нужны, Рейхард! Не то завтра выгонят вас с работы! Доказательства предъявите! Их, полагаю, у вас нет!

– Доказательства? – сдерживаясь, ответил Рейхард. Лундстрем и Говард в разговор не вмешивались. – Девочке было четырнадцать лет, когда вы принудили её к сожительству. Эльзе меньше – тринадцать, когда вы изнасиловали бедняжку. Будь моё право, Кайтель, я бы стрелял извращенцев. У меня самого растёт дочь, и я теперь боюсь, что найдётся такой, как вы, и в похоти искалечит ребёнку моему жизнь. Вам нужны доказательства? Извольте! – И повернулся к стоявшим у двери полицейским и понятым: – Пригласите Кристин Шиер!

Когда вошла Кристин, миллионер сразу обмяк, но постарался держаться до последнего, и закричал:

– За деньги продалась! Не принуждал я её силой!

– Правильно! – ответил Рейхард. – Силу вы не применили. Соблазнили несовершеннолетнюю, используя большие деньги, понимая, что девушка не устоит перед дорогими подарками и тысячами евро.

– Вы наговариваете! Факты!

– Кристин, покажите браслет…

Девушка достала золотой браслет со вставками граната. Точно такой, какие нашёл Лундстрем при обыске.

– Откуда у вас браслет?

– Кайтель подарил, когда я гостила у Эльзы Кайтель…

– Кристин, вы свободны. – Когда Кристин закрыла за собой дверь, Рейхард сказал: – Соблазняя наивную девочку, вы всё продумали, Кайтель, упустив из виду одно: вы развращали девочку, используя деньги, а это такой же способ искалечить неокрепшую душу, как садизм. Вы получали половое наслаждение, причиняя девочке моральное унижение.

– Это шантаж! Вы сговорились! Требую рассмотреть дело в суде! Давать показания отказываюсь! Это насилие!

– Насилие? Одну из девочек грязными домогательствами вы довели до смерти. Испоганили жизнь другой. Как прикажете понимать? Невинные забавы? Или желаете услышать, что скажут родители Кристин Шиер, которым вы тоже заплатили за молчание?

– Отвечать не стану…

– Ваше право, Кайтель. Суд решит, кто прав, а кто виноват. А пока… Прошу доставить обвиняемого в следственный изолятор.

На лбу Кайтеля выступила испарина, он метнулся к двери, но полицейские преградили ему путь.

– Надеть на господина Кайтеля наручники!

На запястьях миллионера защёлкнулись замки металлических оков.

– Теперь можешь писать статью о насильнике и пострадавшей Эльзе, – сказал Лундстрем, когда они отъехали от дома Кайтеля. Говард в ответ расплылся в улыбке.

– Черт побери! – Говард довольно хлопнул в ладони. – Испытываю удовлетворение от мысли, что мы не оставим этого Кайтеля на свободе. Юная Эльза была бы счастлива, услышав о возмездии.

– Не зря, Рон, мы сюда прилетели. Нет, не зря…

Глава 15

По возвращении из Мюнхена Говард не застал дома жену. В квартире царил порядок, блестела протёртая от пыли мебель, в вазе пламенели розы. Чистоту Хилеви любила наводить, и часто отчитывала Рона за разбросанные его рубахи. На кухне жена тоже похозяйничала: посуда в шкафу расставлена заботливыми руками. Как и статуэтки из фарфора, их она собирала.

Осмотревшись, Рон подумал, куда поставить Мейсенский кофейный сервиз на двадцать персон, его привёз в подарок Хилеви. Все эти чашки с блюдцами, кофейник, сахарницы, вазы…

Хилеви ждала его, но задержалась, наверное, в агентстве, проводит внеплановую экскурсию. В летний период такое случается довольно часто, и вот-вот появится. Иначе позвонила бы.

Переодевшись с дороги, Рон зашёл в свой кабинет, уселся в любимое кресло, повернулся к письменному столу и остолбенел. На столе поверх стопки чистой бумаги лежала короткая записка:

«Рон, прости! Я подала на развод. Хилеви».

И ни слова объяснения причин, которые могли послужить основанием для подобного шага, ни слова в оправдание. Думай, что тебе в голову взбредёт. Обвинение невольно падало на Рона. Коль ушла Хилеви, рассуждал Говард, то имела на то веские причины. Опыт – лучший учитель. Тем более, если испытал всё на собственной шкуре.

Новость повергла Говарда в растерянность. Неожиданное, резко расходящееся с привычным укладом их жизни решение Хилеви не вязалось со здравым смыслом, ошеломило. Говард метался по квартире, путаясь в догадках и предположениях, порывался бежать, чтобы поговорить с женой. Она должна привести убедительные аргументы для доказательства своей правоты. Только не знал, куда бежать и кому звонить.

Скажи Хилеви о расторжении их брака, Рон воспринял бы за глупую шутку и рассмеялся. Столько лет вместе, достаток в доме, казалось, полное понимание. Случались размолвки, но в какой семье их не бывает. Поругались и помирились, а тут на тебе: развод. Правильно сказано: мужчина становится философом, когда женщина его покидает. Постарался успокоиться, решив, что случившееся с ним – явление закономерное. Изолированно от людей события в обществе не происходят, и подумал: «Ты ничего не потерял. Ты потерял рога»…

«Бьётся синица в окно – жди перемен», – вспомнил Говард слова бабушки, явственно представив тот случай, когда синица ударилась в окно квартиры. Отлетела и с налёта снова бросилась на стекло желтоватой грудкой с чёрной полосой. Чёрная полоса в жизни Рона и наступила…

Говард постарался проанализировать случившееся и найти первопричину поступка Хилеви. Это же довести надо женщину до такого отчаяния, чтоб пошла на такой шаг. Не могла жена принять решение о разводе, не подумав, как следует, и, не представляя последствий для них обоих, для родителей, которые будут переживать.

Но чем больше Говард анализировал ситуацию, тем отчётливее прорисовывалась истина. Оглядываясь на годы совместной с Хилеви жизни, Рон вдруг пришёл к простому и ясному выводу: подобное должно было случиться. Не сейчас, так через год или два. Это раньше он не задумывался, а вернее гнал прочь возникающую иной раз мысль о том, что они чужие, хотя и прожили долго под одной крышей. Каждый сам по себе, но старались не замечать этого.

Сказать друг другу им было нечего. Хилеви не интересовалась делами мужа, ни разу не поздравила его с удачной публикацией. Статьи Рона Хилеви попросту не читала. Пределом её желаний был собственный дом, тихое семейство.

Рон особо не нуждался в Хилеви, хотя до свадьбы добивался руки, торчал под окнами её дома, и вызывал на свидание. Хилеви была старше на пять лет, понимала разницу в годах, но под конец уступила. Она не выглядела простушкой: осиная талия, полные бёдра; лицо белое, нос уточкой, но это не портило, восполняли всё глаза: большие карие глаза и тонкие чуть приподнятые у висков брови.

Прожив вместе, они незаметно отдалились. Хилеви не касалась дел мужа, не заводила разговор, а Рон не спрашивал о занятости жены. Воспоминания о годах молодости Хилеви хранила, но без оглядки на них и вздохов. Лишь однажды напомнила Рону, как в молодости однажды зимой он лёг на сугроб перед окнами её квартиры и заявил, что окоченеет, но не сдвинется с места, если Хилеви не впустит его. Она открыла дверь, и с той ночи началась их близость.

Сказывалась привычка? Как и привычка не замечать удобств своего жилища, добротной мебели, которую подбирали с таким старанием. Хотелось, чтоб столы и стулья, сервант, просторный шкаф в спальне были из дуба или хотя бы из бука. Пусть неподъёмные, зато красивые и основательные.

Конечно, у Хилеви имелись основания для развода. И виноват, в первую очередь, Рон, если судить по большому счёту. Жена мечтала о детях, думала по ночам о них, и тайком плакала в подушку. Проснувшись, иной раз Рон ловил жену на переживаниях, касался её мокрых щёк, но, поцеловав, успокаивался. А Хилеви думала о несбывшемся, представляла, как носятся дети по комнатам, слышала их звонкие голоса, и плакала ещё горше. Дети – невозвратная часть жизни, притом большая часть, без которой остальное не имело смысла и значения. Она ждала и надеялась, что муж очнётся и выполнит то, что предначертано природой. Хилеви преклонит голову перед ним, мужем и отцом её детей, возродится из небытия. В противном случае, их супружеская жизнь – не что иное, как обман, фата Моргана.

У Хилеви был любовник – последняя её надежда. Наверное, два этих явления – муж и любовник, следующие друг за другом, неподготовленный человек воспримет не иначе, как месть мужу за прегрешение. Вывод будет ошибочным, и говорит больше о том, что так думают люди недалёкие, не способные к логическому мышлению.

На самом деле Хилеви подвигла на подобный шаг надежда. Не получилось с Роном, а вдруг с другим воплотится её мечта стать матерью. Надежда умирает последней. Надежда… Понятие, которое мы так и не прояснили до конца. Трудно устранимое, оно вопреки воле человека прочно удерживается в сознании, подталкивает к действию, и заканчивается иногда трагически. В повседневной занятости забываем, что причины всех наших несчастий внутри нас. Надо научиться слышать голос собственного сердца, никому и ничему не завидовать, и не разъедать разум завистью.

Ингмар, любовник Хилеви, считался другом дома, приходил по выходным в гости, чувствовал себя уверенно за праздничным столом. Иногда по-приятельски похлопывал Рона по плечу и давал советы, как правильно жить. Слыл человеком состоятельным, имел свой бизнес.

С появлением Ингмара жена оживлялась, становилась разговорчивее. Наблюдая тайком за Хилеви, иной раз Рон ловил себя на мысли, что у него появляется странное ощущение – не то ревность, не то смутная тревога за происходящее. Нет, он не винил жену за такое легкомыслие, он старался понять Ингмара. Неужели человек, пользуясь возможностью, а точнее, попустительством Хилеви, не понимает, что разрушает семью? Ладно, Хилеви побоялась упустить свой шанс, пошла на измену, но Ингмар? И почему полагает, что Рон ничего не видит, ни о чём не догадывается? Либо уверовал, что Рон ни на что не способен, безвольный тип. Умный мужчина осознал бы, что Говард видит и понимает происходящее, но владеет собой, умеет справиться с чувствами, подтверждая тем самым силу воли, крепость характера, не позволяя себе ни одного грубого слова.

Ингмар часто водил Хилеви в кино. Сам Рон сто лет не покупал билет на сеанс в кинотеатре. Со студенческой юности, если говорить конкретно, когда после лекций, сговорившись, братия бегала смотреть «Звёздные войны» или фильм «Тёмный рыцарь» о приключениях Бэтмена. Остепенившись и уйдя с головой в журналистику, Говард забыл дорогу в кинотеатр, забыл о существовании такого вида отдыха, считая походы в кино анахронизмом. В век компьютеров и Интернета можно купить новый фильм на компакт-диске и спокойно посмотреть в домашней обстановке.

Однако следовало понять, что атмосфера в кинотеатрах давно изменилась, показ кинофильма с совершенной техникой и современной системой стереозвука делает тебя соучастником происходящего на экране. Расположившись удобно в креслах, зрители хрустят попкорном, пьют кока-колу. До начала сеанса в холле можно посидеть в уютном кафе, убив двух зайцев: и кино посмотрел, и в ресторан идти нет надобности.

Хилеви обожала кинотеатр. Одной ходить в кино было одиноко и грустно, словно она брошенка, Хилеви приглашала за компанию Ингмара, этого медлительного увальня, беспечного обывателя, охотника выпить и поесть.

Где эти двое пропадали весь вечер, Рона не интересовало. Он догадывался, что Хилеви крутит роман, но пропускал мимо своего понимания. Рассуждал примерно так: потешится и успокоится.

Можно укорить Рона в том, что у него отсутствует самолюбие и гордость, мол, не мужик, а тряпка, о которую вытирают ноги. Выскажи кто подобное, Говард в гневе и покалечил бы обидчика.

Он умел держать себя в руках, осознавая происходящее, сознательно уступал, прикидываясь простаком. Должен был дойти до конца. А что о нём подумают, какое мнение вынесут, – это его не интересовало.

Однажды Хилеви возвратилась из кино и устроила скандал.

– Мы с тобой совершенно чужие! – кричала, швыряя вещи. – Ты не обращаешь на меня внимание. Есть я, нет меня – тебе безразлично. Лишь бы не мельтешила перед глазами. Были бы дети, может, они связали нас, а так… Пустота в доме…

Виновато отшучиваясь, Рон успокаивал жену:

– Покричи, покричи… Давно не ругались… – И попытался погладить волосы жены, но Хилеви оттолкнула его и убежала на кухню.

Продолжаться так до бесконечности не могло, у кого-то одного терпение должно было лопнуть. Разругавшись при очередном приступе одиночества, Хилеви хлопнула дверью и ушла.

Оставшись один в квартире, Рон постарался не злиться, решил дождаться возвращения жены, поговорить с ней серьёзно. Не устраивает совместная жизнь, надо подумать о разводе, но не портить друг другу нервы. Однако время шло, а Хилеви не возвращалась. Говард начал беспокоиться, как бы чего ни учудила. Ждал и терял выдержку. Придя в ярость, разнёс в щепки стол в гостиной, выбросил в окно новенький телевизор.

К счастью, телевизор упал на газон, а не на тротуар, по которому сновали прохожие. Тем не менее, явилась полиция, составила протокол и оштрафовала Говарда за нарушение общественного порядка и покоя граждан.

Полиция уехала, в квартире зависла мертвая тишина. И тут вошла Хилеви. Ей бы поступить благоразумно, а она набросилась с упрёками.

– Ты чужой! Где я бываю по вечерам, не спрашиваешь!

– Не ори! – угрожающе попросил Рон, закипая гневом

– И так молчу! Ты не замечаешь… не замечаешь того, что я встречаюсь с Ингмаром!..

Коротким резким взмахом Рон ударил жену по переносице. Из сломанного носа Хилеви хлынула кровь.

– Ещё повысишь голос, убью! – Рон находился на грани нервного срыва, мало что соображал. Если бы Хилеви в этот момент не удержалась и обозвала его, он убил бы её.

После случившегося Хилеви присмирела. Окажись Рон внимательнее, мог бы догадаться, что жена приняла для себя какое-то решение. Вроде, как и прежде хлопотала по дому, готовила обеды, но без прежнего старания. Словно по инерции. Она присутствовала в доме, и не было её. Она жила в другом измерении, мыслила обособленно.

Правда, Рон не привередничал, охотно ел картофель фри с сосисками, вермишель с креветками, салаты с брокколи, хотя любил сочные бифштексы и лангеты с зелёным салатом, да чтобы помидор и огурчиков, брынзы больше было. И бокал красного вина. Он не возникал, не вмешивался в жизнь Хилеви, полагая, что сама одумается и поймёт всю нелепость запутанного положения, которое случилось по её же вине. Возьмётся за ум, и не станет жалеть впоследствии, что, приманивая Ингмара, надеялась на него напрасно, погналась за призрачной синей птицей.

И вдруг Ингмар исчез. Хилеви не находила себе места, кому-то названивала, нервничала. Не трудно было догадаться, что любовник бросил её. Может, надоела неопределённость отношений с Хилеви, которая не знает, к какому берегу пристать, а скорее всего, встретил смазливую и беспечную, не обременённую семейными узами.

Рон отмалчивался. Помочь Хилеви не мог, а утешать – считал недостойным. Полагался на время, которое излечивает душеные переживания. Молчал и ждал в надежде, что разрыв с Ингмаром образумит Хилеви, поможет ей справиться с горем и понять истинность того, что от добра не ищут добра.

Хилеви поступила иначе. Оценив ситуацию и, видимо, осознав, что совместная жизнь не возможна, пошла на разрыв их отношений. Скорее всего, чтоб не унижаться и не чувствовать себя как побитая собака. Какое-то время Говард полагал, что Хилеви приютили родственники в Стокгольме. Отец и мать взяли на себя труд вывести дочь из сумрачного состояния, дали возможность оценить спокойно положение. Подумал так по той причине, что Хилеви покинула квартиру, забрав с собой все вещи. В том числе зимнюю одежду. Так поступают люди, переезжая на новое место жительства.

Проснувшись утром в воскресенье, до десяти утра Говард валялся в постели, чего не любил делать прежде. Лежал один в опустевшей квартире и маялся. Рядом с ним не дышала привычно живая душа. Можно, как говорится, сходить налево, но не видел в этом смысла, скукота и напрасная потеря времени. Прежде он думал, что Хилеви – это на всю жизнь, никакая другая женщина ему не нужна.

Думал, заставляя себя встать, и задремал. Не то на яву, не то во сне увидел Хилеви: стоит она и грустно смотрит на Рона: «Не оправдал ты моих надежд. Не желаешь биться за счастье своё и удачу молодецкую до последней капли кровушки». Рон ей своё: «Что делать прикажешь?». «А ты раскинь умом, поскреби по сусекам памяти. Вдруг и придёт что в голову»… И снова перед ним Хилеви: в сарафане, лёгкий кокошник на голове, чему немало удивился. «Ты достигнешь своих желаний, твоя удача – в тебе самом. Не отчаивайся, испей водицы из колодца, будь оптимистом. Ты лёгок на подъём, ты свободен»…

Очнувшись, лежал и пытался понять пригрезившееся. И махнул рукой. Нечего лежать, вставай и марш на улицу. Пройдись, мир и прояснится. Нечего класть себя в гроб. Ошибки надо исправлять. Правильно сказано: потеряв голову, по волосам не плачут.

На Большой площади Упсалы Говард встретил Гарри Лунд стрема. Убегая от одиночества, Рон по вечерам бродил по городу, подолгу сидел в ресторане неподалеку от Гласонской усадьбы. Когда-то здесь размещалась почта. Письма не разносились. Имя получателя объявлялось на дверях дома. Или Рон сворачивал в Ботанический сад, любовался экзотическими цветами и растениями в оранжерее Линнея. Цвели орхидеи, источая нежный запах, поднимались над водой лилии. Рон успокаивался и забывал о семейных неурядицах.

Поздоровавшись с Лундстремом, Рон пошёл с ним в направлении городской ратуши. Рон не искал встречи с детективом, хотя Гарри раз или два звонил.

– Может, всё образуется, – сказал Лундстрем, когда они заняли столик в кафе и заказали по чашечке экспрессо. – Поговори с Хилеви, чего дурит. Женщины, они такие – попадёт шлея под хвост, взбрыкнут и в галоп. Наломают дров, опомнятся и ходят вокруг тебя как шёлковые, ластятся…

– Поговори… Не знаю, где остановилась. Родне звонил, ничего вразумительного не сказали. На работе разводят руками: исчезла, не сказав и слова…

– Жили в согласии, не ссорились…

– В каждой избушке свои погремушки. Я со своим характером – не сахар, а она – молчунья. Поцапаемся, слова от неё за день не услышишь. Как воды в рот набрала… Обиделась, видите ли…

– И всё же не торопись с разводом. Дай Хилеви подумать. Женщина рассудительная, она поймёт своё заблуждение…

Мужчины спокойно беседовали, не предполагая, что в нескольких кварталах от них Хилеви в это время добивается права остаться в пансионате Лиги Добровольной Смерти до конца дней своих.

Получив разрешение, Хилеви заключит договор и сделает завещание на предмет того, что должно быть выполнено по её требованию. За исполнение завещания внесёт требуемую сумму залога и успокоится. По завещанию предопределялась и судьба Говарда…

– Что намерен предпринять? – спросил на прощание Лундстрем.

– Хочу дождаться конца развязки. Заявление о нашем разводе в суде принято. Значит, Хилеви явится на заседание. Там и проясним ситуацию…

– Она может послать адвоката.

– Так тому и быть. Характер человека связан с его поступками… – сказал Говард, успокаивая Лундстрема.

– Готов помочь тебе всем, что в моих силах.

Приехав на заседание суда, Говард поразился перемене, которая произошла за это время с Хилеви. Женщина стала совсем чужой, она как бы состарилась, не проронила и слова в ответ на вопросы Рона. То, что происходит в данный момент, считала непреложной необходимостью. Глядя на жену, а он по-прежнему таковой и считал её, Говард проникся жалостью, готов был просить прощения за свою чёрствость, и простил бы всё, сделай Хилеви шаг, а то и полшага навстречу. А она сторонилась его, с нетерпением ожидая конца заседания. Выслушав заключение суда, спешно покинула зал.

Глава 16

Владимир Колчин по возвращении в Москву решил навестить Ольгу Жаркову. Нет-нет и вспоминал пилота Андрея Жаркова, поступок которого не нуждается в каком либо обосновании, поскольку находится в неразрывной связи с совестью человека. По пути на Рублёвское шоссе он завернул на улицу Кибальчича и сразу увидел кирпичный дом со сквером во дворе.

Напротив дома через бульвар учебный корпус Финансовой академии.

Жилой дом числился на балансе Министерства обороны. Квартиры в доме занимали известные военачальники, дважды Герои Советского Союза, Герои России. Перемены после перестройки не обошли и жильцов генеральского дома. Герои тихо умирали, а дети и внуки распоряжались дорогими квартирами по-своему: кто продал, а кто сдавал внаём за солидную плату. Квартиранты как жильцы временные не заботились о чистоте и порядке в подъездах. Цветы на лестничных переходах, украшавшие ранее дом, захирели, под ними валялись окурки, обёртки мороженого.

Квартира, в которой жили Жарковы, принадлежала раньше дважды Герою Советского Союза генерал-лейтенанту авиации. В годы Великой Отечественной войны этот человек совершил двести сорок боевых вылетов, провёл шестьдесят девять воздушных боёв и сбил лично тридцать два самолёта гитлеровцев. Наследник продал квартиру, а сам укатил жить в Баден-Баден.

Заехал Колчин в гости очень кстати. Хозяйка обрадовалась, попотчевала чаем. Сидела за столом напротив – круглолицая, в теле, и слушала рассказ Владимира о муже. Чувствовалось, что женщина смирилась с участью, которая выпала на долю.

– Пыталась отговорить Андрюшу, – Не сдержалась, уронила слезу. – Сын растёт, каково ему без отца. С меня Михаилу малая опора и защита. Не послушался Андрей, не внял мольбам. Но и удерживать не могла. Ночью вскочит в поту, глаза полубезумные, мечется по квартире, а я хватаю его за руки, ревмя реву. У других грехов… И живут. А тут и вины его нет, а он мучается, себя проклинает. Страдал Андрюша сильно. Того гляди, из окна выбросится. Сидим однажды вечером за ужином, вдруг Андрей мой выскочил из-за стола и ласточкой, как в бассейне с мостика прыгают, бросился в стекло балконной двери. Живот стеклом распорол, руки порезал… На балконной двери и повис. Примчалась «скорая», отвезла в больницу. Осколки стекла врачи извлекли, раны зашили…

– Как одна управляетесь? – спросил Колчин. – Сын учёбу не оставил?

– Сын учится… А у меня свои горести, – ответила Ольга. – Правильно сказано: пришла беда – отворяй ворота. По судам избегалась. В полиции со мной уже разговаривать отказываются. Не их дело, говорят, адвоката нанимай.

– Что случилось? – насторожился Колчин.

– Квартиру у меня отнимают. Раздела требуют…

То, что рассказала Жаркова, расстроило Колчина и возмутило. Он много слышал о проделках чёрных риэлторов, которые втирались в доверие одиноким старикам и женщинам, а потом обманным путём получали прописку и сживали хозяев со свету. Освободившиеся квартиры продавали.

Оставшись без мужа, Ольга Жаркова устроилась работать администратором в гостинице «Космос». Работа не обременяла, наоборот, на службе Ольга забывала одиночество и своё горе, чувствовала, что приносит пользу, нужна её сноровка. Ответственность за сына придавала силы, просветляла разум. Очень хотела Ольга, чтобы Михаил окончил Финансовую академию, устроился в жизни. Денег постоянно не хватало, Ольга занимала до получки у соседей, с которыми жила в ладу. Получала зарплату, отдавала долги, откладывала на оплату счетов за квартиру и оставалась с мизером в кошельке. Пересчитывала остаток и думала, что снова придётся ограничивать себя в питании, чтоб свести концы с концами.

Заходила после работы в магазин и поражалась: мясо, колбасы опять подорожали.

– Хочу продавать личные вещи, – пожаловалась однажды знакомой. Она жила неподалеку, на Ракетном бульваре. Зашли в церковь Тихвинской Божией Матери помолиться, а потом мимо кладбища, сокращая путь, отправились домой. – За коммунальные услуги не плачу два месяца…

Знакомая всплеснула руками:

– Возьми себе квартиранта! С его денег станешь платить за квартиру. И на житьё хватит! Меньше пятисот долларов за комнату в нашем районе не сдают. А у тебя генеральский дом.

– Боюсь. Поселится какой-нибудь торгаш с Останкинского рынка, наплачусь…

– Зачем? Племянник мой приехал из Брянска. Работу нашёл приличную, а жить в Москве негде. В студенческом общежитии койку снимает. Как раз собиралась идти в агентство…

Ольга воспрянула духом. В самом деле, человек не чужой, племянник знакомой. Снимет на время комнату, а денег, что станет платить за проживание, с её зарплатой вполне хватит на безбедное существование.

– Хочу с ним поговорить. Опыта у меня в этом деле, сама понимаешь, никакого… За регистрацию надо платить…

– Он и заплатит! Твоя забота – подать заявление в полицию о согласии, а он покроет расходы. Пропишешь на одиннадцать месяцев, а там видно будет.

– Почему на одиннадцать? На год…

– На год заключите договор, и будете платить налог за сдачу квартиры в наём. Заключишь с племянником договор как владелица жилья. В договоре укажешь, что передаешь во временное владение комнату в квартире, которая принадлежит тебе на праве собственности… Ой, да не забивай этим голову. Юрист оформит документы по закону, подтвердив, что квартира твоя не отчуждена, не заложена, предметом долга не является…

Постоялец Олег Татура оказался парнем порядочным. За комнату платил исправно, семнадцатого числа каждого месяца. Ольга давала расписку, в которой указывала свои паспортные данные, адрес и составляющую сумму полученного ею платежа.

Своим присутствием Олег не досаждал. Часто уезжал в командировки, а вернувшись из поездки, друзей и женщин к себе не приводил. С Михаилом у него с первых дней проживания установились дружеские отношения. В подарок Татура привозил то красивый охотничий нож, то оленью шкуру, то кусок малахита с Урала. Сын нахвалил мать за то, что удачно провернула сделку.

Как заботливая хозяйка Ольга воспрянула духом: у неё появились средства на сына, чтобы покупать обновы. Джинсы Михаилу ко дню рождения подарила, дорогой свитер. И на обеды в академии хватало. Чем Ольга немало гордилась, зная, что сын на лекциях сидит не голодный, и не отворачивается стыдливо, когда однокурсники спешат в студенческую столовую или в кафе.

Однажды квартирант пожаловался Ольге: нашёл хорошее место работы, но требуется прописка.

– Ольга Евгеньевна, может, согласитесь меня прописать? Куплю квартиру и съеду. Кроме вас, нет никого, с кем был бы близко знаком. Готов хорошо заплатить.

Отказать Ольге стало неловко, но вместе с тем в глубине сознания шевельнулось опасение: пропишет, а дальше?

– Подумаю, Олег…

На том разговор и закончился. Больше к нему ни одна из сторон не возвращалась. И вдруг Татура заговорил о праве на жилплощадь. За комнату платит исправно, может предъявить расписки. В полиции его правомочность подтвердили.

Тихого и покладистого Олега словно подменили. Без обиняков заговорил о разделе квартиры.

– Не согласитесь миром, востребую через суд.

В тревоге Жаркова кинулась в полицию. В паспортном столе её огорошили: у Олега Татуры постоянная прописка, и он имеет право на жилплощадь.

– По договору найма я разрешала временное проживание!

Паспортистка представила журнал регистрации граждан:

– У Татуры прописка постоянная. Изменить ничего не вправе.

– Что же мне делать?

Паспортистка передёрнула плечами:

– Обращайтесь в суд. Но вряд ли поможет…

Ольга никогда дотошно не вчитывалась в документы, которые приходилось подписывать. Принимала на веру, доверяя людям, и не обманывалась. Договор с Татурой по найму жилья, который составлялся в юридической конторе, она подписала со спокойной душой. В любом суде могла повторить: прописку Олегу разрешила временную. Никаких документов о его постоянной прописке не видела. Речь заходила, верно, а только закончился тот разговор ничем. Не совсем уж бестолковая, чтоб забыть о сыне.

В безвыходности подала заявление в суд. После разбирательства получила отказ. Правда оказалась на стороне Татуры.

– По документам значится, что Татура прописан у вас постоянно, – сказала судья. – Решение обратной силы не имеет. Поздно спохватились. Сначала хитрите, чтоб выгоду иметь, а потом каетесь.

Ольга смахнула слезу, помолчала в горести.

– И хожу из одной двери в другую, – сказала Колчину. – Не давала согласия на постоянную прописку! Не давала, клянусь! Сын академию закончит, женится… Олег, откуда и наглость взялась, предлагает сходный вариант обмена.

– Успокойтесь. Завтра заеду в прокуратуру, переговорю с прокурором. Дайте мне ваши документы. В прокуратуре города займутся расследованием. Согласия не давали на постоянную прописку?

– Господи! Да не окончательно разум потеряла!..

Приход Колчина прокурор района встретил с приятным удивлением:

– Рады видеть прессу! Что привело к нам?

– В письме из редакции суть изложена. На словах добавлю: хлопочу о женщине, которая оказалась в беде. Мужа её встретил в пансионате Лиги Добровольной Смерти. Он один остался жив при катастрофе Ту-154, но не вынес переживаний.

– Читал, читал ваши репортажи. Очень захватывающе вы рассказали о Лиге. Название организации, правда, пугающее: Лига Добровольной Смерти. Холодком обдаёт.

– Но многих оно и притягивает.

– В России, полагаю, газету «День» расхватывали. Леденящая правда о способах свести счёты с жизнью, лечь, к примеру, под пресс или принять удар молнии, – только бодрит. Мол, умеют же люди побаловаться. Для русских в самый раз. Уж такая мы нация, русские. Любим конкретность. Как в старом анекдоте о приговоренных к смерти. Слышали?

– Не приходилось…

– Приговорили к смертной казни француза, англичанина и русского. Подходит француз к лобному месту, его спрашивают: «Какой способ казни предпочитаете?». Француз, не задумываясь: «Гильотина».

Положили его под нож, а гильотину и перекосило. Хочешь, не хочешь, а обязаны помиловать.

Француз проходит мимо англичанина и шепчет: «Выбирай гильотину. Не работает». Англичанин, естественно, на вопрос о способе казни отвечает: «Гильотина». Лёг, а гильотину и заело. И его освободили.

Проходит англичанин мимо русского и шепчет: «Гильотина не работает»…

Русский предстал перед судом, его тоже спрашивают, какой способ желает избрать для своей казни: гильотину, повешение или расстрел. Русский невозмутимо отвечает: «Вешайте! Гильотина у вас всё равно не работает».

– Ольга, так зовут жену пилота Жаркова, попала в неприятную историю, – выслушав до конца анекдот, сказал Колчин. – Квартиру её, как полагаю, проходимец из числа так называемых чёрных риелторов пытается отобрать. Переселит женщину с сыном в двухкомнатную квартиру в панельной восьмиэтажке, а освободившуюся квартиру на улице Кибальчича продаст за миллион долларов. Квартира стоит таких денег. Дом Министерства обороны, называют ещё генеральским, квартиры просторные. Прихожая такая, что можно в настольный теннис играть.

– Правильно сделали, что зашли к нам. Подобных случаев, подобных по Москве – не перечесть. Свобода развязала руки, к сожалению, и преступникам.

Раньше его за малое нарушение отправляли за решётку, а сейчас должен ты доказать, что он совершил противоправное действие, схватить за руку на месте преступления. Вокруг пальца обводят пенсионеров, обманывают инвалидов, выселяют их из квартир, отправляя стариков на житьё подальше от столицы. Обнаруживаем кого в Серпухове, кого и в Тверской области. А то находим похороненными на смиренском кладбище. Умер человек скоропостижно, и вся недолга.

Старший следователь Александр Студилин, ему прокурор поручил выяснить обстоятельства случившегося, в таких делах поднаторел и обещал навести порядок, защитить пострадавшую.

– Может, и о нашей работе статью опубликуете… – сказал при разговоре. – Не по причине тщеславия прошу. Мало кто из журналистов обращает внимание на работу следователей прокуратуры. Вроде и нет нас, а мы ведём дела по совести. Человек может и не знать, что мы расследуем его беду, добиваемся ясности. Преступление должно быть раскрыто. Это вопрос не только профессиональный. Это вопрос отношения к жизни.

Допрос Олега Татуры продолжался не один день. В ходе следствия было установлено, что доброжелательная знакомая Ольги Жарковой и её племянник входили в одну группу проходимцев, которые занимались бандитским захватом квартир и последующей их продажей.

В команде чёрных риелторов у каждого был разный статус: Олег, которого тётя вызвала из Брянска, только начинал промышлять на новом поприще. Тётка приходилась тёщей режиссёру Георгию Реутову. Он возглавлял «фирму», дирижировал работой банды. Но если тётя играла пассивную роль, подыскивала доверчивых клиентов для захвата их квартир, то племянника она привлекла на роль исполнителя преступлений.

Малоопытный в преступных махинациях Татура на допросах признался в содеянном. Он очень боялся тюрьмы.

– Не хочу брать всю вину на себя, – сказал следователю, давая понять, что во всей этой неприглядной истории он – случайная жертва. – Тётя, зараза такая, подставила, наобещав золотые горы. Чего это я должен отдуваться за всех? Мне, значит, окно в клеточку, а они… Никто потом и не вспомнит, что был Татура…

Не дурак, как охарактеризовал сам себя. И признался с определённой целью: учесть должны чистосердечное покаяние. Накануне у Татуры вышла осечка с пропиской на Краснобогатырской улице. Одинокая женщина поначалу согласилась с условиями, которые выдвинул будущий жилец. Женщина выпивала, постоянная нехватка денег толкала на поиски дохода. Пусть небольшого, но постоянного. Случай пустить на постой молодого человека её обрадовал. Тем более, что Олег давал деньги в долг, приносил водку и продукты.

Хозяйка согласилась прописать компанейского мужика, терять такого выгодного и покладистого жильца не хотелось. И она дала разрешение на прописку, не подумав о последствиях. Но кто-то предупредил хозяйку квартиры об опасной затее. В случае её смерти зарегистрированный в квартире Татура становится полновластным собственником.

Женщина спешно начала собирать документы на приватизацию квартиры, чтоб обезопасить себя от посягательств. Известие напугало Олега. Он помчался к режиссёру Реутову.

Шеф внимательно выслушал напуганного подельника.

– Всё рассказал? – спросил под конец. – Не ходила хозяйка в полицию?

– Вроде не ходила… Ей без надобности…

– Такие детали надо знать доподлинно чтоб не обмишуриться. Жалко потерять выгодное дельце. Почти выгорело, и на тебе… Ничего, мы от своего не откажемся. Сделаем ход ферзем. – Реутов достал бумажник, подал Олегу две купюры по тысяче рублей. – Купи закуски. Колбасы твёрдого копчения, грудинки. Само собой, водки. Причину для застолья придумай.

– И напоить в стельку?

– Когда хозяйка будет на подпитии, плесни незаметно ей в стакан лекарство… – Реутов протянул ампулу с неизвестным веществом. – Подпишет любые бумаги. Пьяному море по колено, а лужа по уши.

На следующий день Татура напросился на ужин, объяснив женщине, что удачно провернул сделку и хотел бы обмыть. Хозяйка обрадовалась случаю выпить за чужой счёт, такое выпадает редко. Накрыла стол, оставаясь в восторге от угощения, которое принёс Татура. Колбаса копчёная, грудинка… Она забыла уже, как пахнут деликатесы, а тут есть возможность наесться.

Когда женщина вышла на кухню поставить на огонь чайник, Татура вылил ей в стакан с водкой содержимое ампулы от Реутова. Женщина выпила, после чего потеряла сознание. Перепуганный Татура покинул квартиру с умирающей хозяйкой и позвонил с улицы Реутову. Сбивчиво начал объяснять, что случилось.

– Не вопи! – оборвал тот. – Оставайся на месте и жди Никиту, моего сына. Никита врач, он знает, что предпринять.

Подъехав на такси, Никита быстро поднялся в квартиру. Обследовав хозяйку, понял, что в случае приезда «скорой» женщина выживет. Тогда не сдобровать не только Реутову, накроет полиция и «фирму». Не рассчитывая на помощь перепуганного Олега, который оказался совсем не подготовленным к решительным действиям, Никита ускорил кончину женщины, сделав ей укол.

– Ты сдурел! – закричал Татура. – Мы так не договаривались!..

– Заткнись! Не то и тебя здесь оставлю!

Достав из сумки бутылку с каким-то раствором, Никита вылил жидкость на тело мертвой женщины. Достал зажигалку и поднёс огонь к мокрым волосам жертвы. Пламя мгновенно охватил тело. Убедившись, что всё сделано, как задумано, и никакая полиция не станет сомневаться в причинах смерти, Никита с перепуганным Олегом покинули квартиру.

Страх не покидал Татуру. Он порывался бежать из Москвы, то собирался явиться с признанием в милицию. Но каждый раз откладывал намерение из-за своей трусости.

Вызов к следователю прокуратуры принял как избавление от пут.

– Жаркову как обманули? – спросил следователь Студилин, распутывая клубок преступлений. Его помощник молча составляла протокол дознания.

– Как… Когда заупрямилась, Реутов приказал мне ехать в паспортный стол. Там, мол, работает наш человек. Мария Минакова. Она и оформила постоянную прописку по адресу Жарковой. Подделала документы. Реутов заплатил ей десять тысяч долларов…

– Десять тысяч долларов? – переспроси следователь.

– Десять… Мало?

– Припаять бы ей десять лет тюрьмы за такое. В самый раз бы вышло.

На допросе паспортистка не стала долго упорствовать. Рассказывала и плакала, ссылаясь на то, что растит дочку одна. Муж бросил, а прожить на зарплату трудно.

– Пожалейте! Не меня, дочку. Её отправят в приют, а там…

– Раньше думать надо было о дочери, – ответил Студилин. – Спохватываетесь, когда петух в одно место клюнет.

– Пожалейте! – завыла паспортистка. – Хотела, чтобы дочке лучше жилось. Потому и на взятку согласилась…

С допросом самого Реутова следователю пришлось повозиться. На очных ставках режиссёр ловчил, сваливал вину на соучастников, которые якобы угрожали ему расправой.

– Я режиссёр в театре, творческий работник, а они… Затеют афёру, а потом бегут советоваться… Приходилось помогать… Азарт режиссёра срабатывал, вроде как на сцене театра играем…

Для многих знакомство с бандой Реутова заканчивалось печально. В ходе следствия удалось установить десять убийств, а количество захваченных квартир перевалило за сотню. Чёрные риелторы использовали обман, подкуп, всевозможные подставы. Особую роль в банде торговцев недвижимостью играла супруга режиссёра Реутова, Оксана. Красивая, разбитная бабёнка являлась вдохновителем и организатором жестоких спектаклей.

Одна из операций по завладению квартирой осуществлялась при непосредственном участии Оксаны. Так случилось, что на вечеринке Оксана познакомилась со студенткой Ириной Бондаренко. Как только Оксана узнала, что ёё новая подруга живёт одна в трёхкомнатной квартире, подаренной отцом, жена Реутова приложила все силы, чтобы прописаться у доверчивой девушки.

Прошло несколько месяцев. Ирину Бондаренко нашли мёртвой на станции в пригороде Москвы. Экспертиза установила, что студентка умерла от алкогольной кардиомиопатии – нарушение работы сердца, что привело к острой сердечной недостаточности. Родители Ирины встретили весть в полном недоумении. Дочь в рот не брала спиртного, никогда не жаловалась на сердце.

Занимаясь расследованием преступлений «фирмы» Реутова, следственные органы раскрыли преступление, о котором писалось в газетах, рассказывали по телевидению в программе «ЧП». Словом, происшествие прогремело на всю Россию.

История была продумана и поставлена режиссёром Реутовым с таким мастерством, что печать и телевидение стали соучастниками трагедии. По существу они помогли банде претворить в жизнь задуманное. Случилось это в пору, когда Оксана Реутова, продав квартиру Ирины Бондаренко, обратила взор на холостяка Евгения Урлова. Познакомившись с ним, Оксана так вскружила парню голову, что он согласился на ней жениться.

И вдруг объявилась родная сестра Евгения. Приехав из Риги с двумя детьми, Тамара подала в суд на раздел квартиры. Сценарий Реутова разваливался, и режиссёр разработал для молодой «жены» Урлова прекрасный ход. Однажды вечером, изрядно напоив Тамару, Оксана с мужем принялись уговаривать её продать сынишку одному миллионеру.

Женщина в конце концов согласилась, оправдывая свой поступок трудным материальным положением и поверив, что у новых родителей сынишке будет лучше, сытнее. Тамара дала согласие, не подозревая, конечно, что родной братец и жена его стараются ради одного: скорее упрятать родственницу в тюрьму. Якобы по доброте сердечной позвонили в полицию и поведали о пьянчуге, которая продаёт собственного ребёнка. А пресс-служба полиции позвонила на телевидение и сообщила о новости редактору программы «Чрезвычайное происшествие».

По их и вышло: сюжет о жестокой матери прогремел в утренних и вечерних выпусках программы «ЧП». Тамару осудили, детей отправили в интернат. Вскоре скончался Евгений Урлов.

Прокуратура и Московский городской суд, а он и рассматривал дело банды Реутова, доказали шесть убийств и десятки случаев разбойных нападений, вымогательств, шантажа. Этого хватило суду, чтобы приговорить режиссёра Реутова к двадцати годам заключения. Его жена отправилась в колонию строго режима на двенадцать лет. Сообщники Олег Татура и Никита Реутов получили восемь и десять лет соответственно.

Возвращаясь из суда, Владимир Колчин остановил машину на обочине шоссе, спустился на лужайку с разросшимся цветущим люпином, лёг на траву. В голубом бездонном небе парили две белые чайки. В потоках тёплого встречного воздуха птицы плыли по кругу, расправив крылья, не взмахивая ими. Чайки поднимались выше и выше, пока не превратились в две точки. И растаяли…

Наблюдая за полётом вольных птиц, Колчин думал о непостижимости человеческой души, способной к величию и одновременно к подлости. Червь, которого сравнивают с выродками, не заслуживает того, хотя и копается в навозной и трупной жиже.

«Да что за жизнь такая? – думал Колчин. – Куда ни кинь, всюду клин»…

Человек – уникальное и неповторимое явление во Вселенной. Человек – царь и червь в одном лице. От того, какую часть его «я» общество развивает, та и превалирует. Следовательно, каково общество, такова и роль человека в нём.

Человек либо приобретает любовь и уважение, либо становится виновником несчастий. Отсюда и наши слёзы…

Глава 17

Извещение из Лиги Добровольной Смерти возмутило Говарда до глубины души. Сообщалось, что движимая и недвижимая часть имущества, которая принадлежит Хилеви по решению суда, переходит отныне в собственность Лиги. По какому такому праву, думал Рон, росчерком пера нажитое за годы досталось неведомо кому и неведомо за какие заслуги. Частное суждение, в котором утверждается право на имущество без волеизъявления другого лица… Наглядное нарушение законов, путанность, противоречие с общественной моралью, а власть не пытается обратить внимание на происходящее и перенести дело в сферу криминала.

Новость разозлила Говарда. Он хотел разобраться и понять, на каком основании Лига присвоила имущество и деньги, не ударив пальцем о палец. Значит, таким же образом поступают и с другими клиентами, и никто им не указ.

Сработало не столько уязвлённое самолюбие Говарда, сколько журналистская привычка докапываться до сути случившегося. Хотелось уяснить первопричину того, что заставило Хилеви прибегнуть к услугам ЛДС, и не мучиться сомнениями и догадками, не пенять на самого себя. Обижена тугодумом Говардом, но не до такой степени, чтобы не поставить Рона в известность о своём решении. Видимо, злость оказалась выше разумного начала. Выше элементарной порядочности. Да и не спонтанно свершаются подобные поступки.

С такой целью Говард отправился в пансионат Лиги. Приземистое двухэтажное здание за проходной и Рону напомнило солдатскую казарму. Прошёл бы мимо, если бы не предостерегающая красная табличка, которая бросилась в глаза: «Посторонним вход строго воспрещён».

Рон подумал, что этой же дорогой, отбросив сомнения, направлялся Владимир Колчин. Хотя ему было намного сложнее и опаснее, как чужаку. Но Рон не стал углубляться в детали. Познай самого себя, – гласит надпись в храме Аполлона в Дельфах. Говард полагался на собственные силы, разум, интуицию. Полагался и на здравый смысл руководства пансионата. Верил в то, что люди, создав такое учреждение для помощи страждущим, не потеряли чувство ответственности и понимания. Должны входить в положение пострадавшего и встать на сторону справедливости. Пусть в малой степени, но не отвернуться. Он решил идти до конца с расчётом извлечь полезное, и больше не мучиться в переживаниях.

На проходной дежурный послал Говарда в службу безопасности. Мол, там и получите необходимую информацию. Рон хотел получить разрешение на свидание с Хилеви, только и всего. В приёмной службы безопасности вежливый мужчина в синей строгой форме, несколько похожей на армейскую нагрудными карманами и наглухо застёгнутым воротником стойкой, предложил гостю присесть на диван, а сам связался по телефону с кем-то из администрации пансионата.

– Прибыл господин Говард из газеты «Свенска Дагбладет». Он желает встретиться с Хилеви Уилсон… да-да, бывшей его супругой, – докладывал мужчина, глядя на Говарда. Выслушал ответ, повторяя: – Да… да-да… Понял… Так и передам господину Говарду. – И положил трубку. – Госпожа Хилеви Уилсон не желает встречаться с вами. Извините…

«Она сменила фамилию, – подумал Говард. – Как быстро всё делается. И Хилеви хороша»… В нём шевельнулась обида. Неужели ничего доброго не осталось в душе, что сразу отказалась от его фамилии. Выбросила из памяти, как выбрасывают смятый фантик от конфеты.

– Я должен переговорить с Хилеви… – Говард запнулся: —… Уилсон.

– Без согласия на то госпожи Уилсон мы не вправе это сделать.

– А с кем-нибудь из администрации могу посоветоваться?

– Минуту… – Сотрудник снова снял трубку телефона, набрал местный номер. – Господин Говард просит его принять… Помолчал, слушая внимательно ответ. Положив трубку, улыбнулся: – Вас ждут. Примет старший юрисконсульт Карл Дюваль. Наш сотрудник вас проводит к нему.

Несколько женственная улыбка Дюваля на его добродушном лице сразу обезоруживала посетителя, отметала опасения. Однако человек опытный мог уловить, что за приветливой внешностью кроется натура решительная и безжалостная, когда доходило до конкретных дел, затрагивающих интересы Лиги, её клиентов. Следовательно, и Хилеви Уилсон. Тут Дюваль, как штатный работник Лиги, обеспечивающий соблюдение законов в интересах Лиги и её сотрудников, не щадил противника и поступал по своему усмотрению. По этой причине Дюваль и занимал должность старшего юрисконсульта, которая требует в случае необходимости полного самоотречения от эмоций и правил морали.

Предложив чашку кофе, Карл Дюваль начал с объяснений:

– Госпожа Хилеви просила передать, что не желает с вами встречаться. Считает, что все объяснения остались позади. Возврата к прежнему нет.

– Пусть я был плохим мужем, но она что сделала, чтобы изменить положение к лучшему?

– Вы крепко обидели её в годы вашей совместной жизни. Избивали её.

– Случилось однажды. И по её вине. Хилеви встречалась с любовником. Я терпел, но любому терпению, сами понимаете, приходит конец. Когда Хилеви прямо заявила о своих связях с Ингмаром, я сорвался… Это не делает мне чести, но, согласитесь, не столь веский аргумент для разрыва отношений между мужем и женой.

– Развелась по причине того, что у неё не было детей. Хилеви давило одиночество женщины, которая не родила. Хилеви хотела иметь детей, воспитывать их. Не получилось. И она затаила обиду.

– Что делает в пансионате?

– Хилеви Уилсон – наш агент, – спокойно ответил Дюваль. И посмотрел на Говарда, мол, разве не знаешь?

– Хилеви… агент Лиги? – вскочил Говард: не ослышался ли?

– Да, госпожа Уилсон давно сотрудничает с Лигой Добровольной Смерти, – с гордостью заметил Дюваль. – Её старания ценят. Некролог о кончине бизнесмена Питера Тургесена, может, читали? У Тургесена врачи обнаружили рак печени. Именно агент Хилеви Уилсон уговорила Тургесена обратиться за помощью в Лигу и обрести успокоение. Руководство Лиги поставило ей это в заслугу.

– Словом не обмолвилась, что связана с Лигой… Дела…

– Тургесен – не единственный в послужном списке госпожи Уилсон.

– Я пригрел змею… – только и промолвил Говард.

– Неправильное умозаключение. Подменяете логику эмоциональным выражением, смешивая частное с общим. Не зря говорится: кто доказывает чересчур, тот ничего не доказывает. Данный факт, смею утверждать, свидетельствует о вашей несдержанности… Госпожа Хилеви достойный работник. Её ценят…

Дома Говард не находил себе места, оставаясь под впечатлением услышанного. Хилеви – агент Лиги Добровольной Смерти. Тихая и домовитая шведка, казалось, мухи не обидит, и на тебе… Отправила на тот свет Питера Тургесена. Не его одного, как намекнул этот Дюваль. И не открылась даже полунамёком. По утрам уезжала в туристическое агентство, проводила экскурсии по Стокгольму, памятным местам в Швеции… В то же время встречалась с людьми, кто разочаровался жизнью, отчаялся, оказавшись в безвыходной ситуации. Без колебаний и сомнений, когда требуется решить вопрос об истинности или ложности заблуждения отчаявшегося, убеждала собеседника, что пансионат Лиги – единственное место для спасения, где ожидают покой и достаток, где готовы оказать поддержку и можно забыть все горести. Убеждала: будьте оптимистом – и спокойная жизнь вам обеспечена, – вспомнил Говард рекламное объявление. Доверие к нам – залог ваших положительных эмоций. Не позволяйте несчастью распоряжаться вами в такое неспокойное время. Поверьте, всё будет хорошо…

Возвращалась домой, подавала ужин, ела за одним столом с Боном и ни словечко не проронила, усомнившись в правильности своих действий. Такой силе воли, такой выдержке можно позавидовать.

Не терпелось рассказать о случившемся, что свалилось на голову так неожиданно, спросить совета, как быть дальше. Понимал, если не сделает этого, то окажется загнанным в угол, морально раздавленным. Говард позвонил Лундстрему, и назначил встречу.

Детектив был тем человеком, с которым Рон сдружился. Гарри он доверял, с ним мог поговорить открыто, и надеяться на разумный совет, чтобы в горячке и растерянности не сотворить глупость. Как говорится, не наломать дров.

Новость ошеломила и Лундстрема. Особенно тот факт, что Хилеви, агент Лиги, сумела отправить на смерть известного бизнесмена Питера Тургесена.

– Так и сказали: Питер Тургесен был безнадёжно болен? – воскликнул Гарри с удивлением, когда Рон поведал ему о Хилеви. – Нука, расскажи подробнее.

– Тургесен умер в пансионате Лиги. У него признали рак печени в последней стадии. Ничего больше не знаю.

– Питер скончался? – не поверил Лундстрем тому, что услышал. – Хилеви… Ах, Хилеви, Хилеви… До последнего жалел её. Прости, но в разводе… ты виноват. Брак – бесконечная цепь компромиссов, и мужчина должен сделать всё от него зависящее, чтоб сохранить семью.

– Спасибо за прямоту…

– Тургесен…Тут не всё ладно. Не могло всё так измениться со времени последней нашей встречи. Мы виделись год назад! Он жаловался, правда, на камни в желчном пузыре. Но от желчнокаменной болезни, насколько понимаю, не умирают так скоропостижно. Убирают камни, если требуется. Питер Тургесен… Такой энергичный человек, а поверил россказням женщины без какого-либо понятия в медицине. В таких случаях принимают во внимание только существенные факты. Роковой случай, слепая вера в предопределённую судьбу. Поверив, что серьёзно болен раком, Питер не пожелал ждать исхода, опасаясь мучений и немощности.

– Факт остаётся фактом, – сказал Говард. – Ты прав, анализируя поступок Тургесена. Скорее всего, врачи пансионата ввели мужика в заблуждение, напугав неизлечимой болезнью, а Тургесен не пожелал влачить жалкое существование.

– Коль врачи говорят… Кому тогда верить? – сказал в растерянности Лундстрем.

Говард понимал: спать сегодня Гарри не будет из-за переживаний. Но ничего толкового в утешение сказать не мог.

– Сумела найти подход, – после некоторого молчания сказал Лундстрем. – Какой надо быть лисой, чтобы внушить мужику доверие… Умудрённый опытом человек, а поддался на уговоры… Истинный смысл случившегося мне ясен. Важно вскрыть первопричину и добиться наказания виновных.

– Поэтому и хочу разобраться, – сказал Говард. – Пойду по стопам Владимира Колчина, а ты меня подстрахуешь. В полном смысле этого слова. Можно говорить о пансионате разное, но слова к делу не подошьёшь. Нужны неопровержимые факты злого умысла персонала Лиги.

– Только сначала, как твой Колчин, продумай пути отхода. Из пансионата те, кто много узнал об этой фабрике смерти, просто так не уходят.

– Уносят вперёд ногами… – грустно пошутил Рон. – Меня коробит это выражение: фабрика смерти. Не верю!

– Зря геройствуешь. Колчин устроил побег. Из благопристойных заведений не сбегают. Уходят через открытую дверь.

– Дирижабля у меня нет, – ответил Говард с улыбкой. – Буду искать иной способ.

– Это потом, Рон. Сначала займёмся расследованием смерти Питера Тургесена. Материал для газеты, скажу прямо, получится убойный.

– Если докопаемся до сути.

– Докопаемся! История с Питером дурно пахнет. Один врач заявляет о камнях в желчном пузыре, а другой вдруг обнаруживает рак печени…

– Откуда ты знаешь Тургесена?

– Учился с ним в одном классе! Помогал отстоять права на собственность, когда его станцию технического обслуживания хотели переместить на другое место. Турецкие строители намеревались возвести вместо неё отель. Питер воспротивился, а я поддержал школьного товарища, и мы победили.

– Выходит, школьная дружба не ржавеет?

– Понимаешь, школа – наиболее светлые годы жизни. Это потому, что мы в таком возрасте не обременены обыденностью, искренни, верим и поступаем без оглядки. В таком возрасте мы идеалисты, каждый познаёт самого себя…

– Заговорил юрист…

– Нет-нет, приходится много пожить, чтобы осознать истинную суть нашего бытия. Воспоминания детства из числа тех, что не замутнены обыденностью, заскорузлостью. В юные годы процесс жизни в мозгу отражается через живое созерцание и восторженное постижение реального мира. Без оглядки на чьё-то авторитетное мнение, боязни что-то потерять, чего-то лишиться. Терять пока нечего, и мы стремимся вперёд с уверенностью на победу, на счастливое будущее. И потому, если возникает дружба, то неразделимая и вечная, которая, как мы говорим, не ржавеет.

Даниель Сведенборг, племянник Питера Тургесена, прямой наследник состояния умершего, при жизни дяди работал механиком на станции технического обслуживания. Станция принадлежала Питеру Тургесену, а теперь перешла в собственность Даниелю.

В пригороде Стокгольма Питер имел свой ресторан, популярный в среде состоятельных посетителей, которые привыкли видеть высокий уровень обслуживания, первоклассную кухню. Один раз обмишурившись, такие господа не заглянут больше в тот ресторан, где подсунули что-то наспех приготовленное. Сами не пойдут, и знакомым закажут.

В ресторане Питера Тургесена отмечали дни рождения, заказывали банкеты по случаю. Интерьер ресторана выполнен в чисто скандинавском стиле – крепкие столы и стулья из ценных пород дерева, дорогой фарфор и хрусталь. На входе гостей встречает статуя викинга в боевом снаряжении. Только здесь можно заказать ставшее популярным блюдо «Обед тракториста». Или оленину по-саамски. Разумеется, всё это при наличии высококлассной европейской кухни, хороших французских вин и коньяков. И официантов, хорошо обученных правилам гостеприимства, с радушием встречающих гостя на пороге, словно только тебя и ждали.

По пятницам в ресторане на специально оборудованном мангале готовилась бычья туша. Медленно поворачиваясь на вертеле над горячими углями, туша поджаривалась до румяной корочки. По готовности повар в белой куртке и накрахмаленном белом колпаке отрезал увесистые куски сочного прожаренного мяса и раскладывал на блюда. Его помощник добавлял гарнир по желанию гостей.

– Ресторан перешёл Даниелю? – поинтересовался Говард.

– Племяннику и достался, – ответил Лундстрем. – Поскольку у Питера не оказалось ни одного прямого наследника, кроме сестры и её сына Даниеля, то Тургесен завещал свои капиталы и недвижимость Даниелю. Племянника он любил.

– Везёт людям! Как говорится, не было и эре, как вдруг миллион евро…

– Родственников богатых иметь надо, а не… – Лундстрем не договорил, боясь обидеть ненароком Рона.

– А не сволочную жену, – добавил Говард. – Продолжай, не стесняйся. И будешь прав.

– Родню не выбирают…

– Жена – не рукавица… – Говард засмеялся. И произнёс скорее для себя: – Обжёгшись на молоке, станешь дуть и на воду…

По дороге в Стокгольм детектив Лундстрем предложил заглянуть в городок Сигтуна. Прочёл случайно объявление о продаже дома Тургесена. Гарри новость насторожила.

Тут надо сделать небольшое отступление. Карьеру Лундстрем начинал в суде по разделу имущества. Молодой юрист, он видел себя этаким образцом справедливости. Стремление судить по закону, без предвзятости, у Гарри осталось. Только теперь вера в силу закона улеглась на фундамент реальной жизни. Но Лундстрем не очерствел душой. Может потому, что память хранила воспоминания о летах молодости, когда Гарри терпеливо и дотошно разбирался в судебных тяжбах, не жалел свободного времени, не ощущал усталости, гордился, добившись правды.

Оглядываясь на прошлое, Гарри обнаруживал массу приятного для себя. Тогда ему не хватало опыта, действовал по интуиции, но у него получалось, потому что поступал искренне, без оглядки на высокое мнение. И без страха уронить свой авторитет. У него тогда было время начать всё сначала. Он добивался истинного заключения в судебном разбирательстве, считая, что из истинного суждения никогда не возникнет ложное.

– Когда Питер переехал в пансионат Лиги Добровольной Смерти? – спросил Лундстрем помощника Эмиля Дея, он сидел за рулём.

– Пятого апреля…

– А Даниель Сведенборг приступил к оформлению документов на право собственности?

– Двенадцатого апреля…

– Так быстро? Выходит, парень убеждён был в исходе жизни дяди, торопился получить завещание, подписанное Питером и заверенное нотариусом…

– Следовательно, племянник знал, когда дядю Питера переведут в корпус «X»… – заметил Эмиль Дей. – Ни фига себе…

– Такие подробности в Лиге не разглашаются, – ответил Говард, он сидел рядом с Лундстремом.

– С другой стороны, Даниэль был вправе беспокоиться, – добавил Дей. – Любой на его месте проявил бы расторопность, чтоб не бегать потом по судам.

– Допросить Питера, к сожалению, не можем, – сказал Лундстрем. – А так хочется. Гложет меня сомнение. Но не всё потеряно. Есть бренные останки Тургесена. Надо сделать эксгумацию и провести судебно-медицинскую экспертизу. А потребуется, и судебнобиологическую. Эмиль, займись… Заодно проверим, как проходило оформление завещания.

Дом под красной черепичной крышей едва проглядывал из густой зелени деревьев. Здание с парком и земельным наделом в несколько гектаров манило покупателей.

За границей усадьбы начинались поля фермеров, перелески с домами, хозяйскими постройками. Здесь протекала своя жизнь, размеренная, с привычным укладом, когда рано встаёшь и поздно ложишься, но, ни за какие блага, не променяешь независимость. Здесь люди жили с уверенностью, что Бог – их отец, а они – чада его. И какая бы скорбь ни подавляла порой, как бы холодно ни было на сердце, здесь всегда людей согревает чувство причастности к отчей земле.

Когда они подъехали к дому, маклер провожал очередных потенциальных покупателей. Попрощавшись, маклер по доброте душевной сообщил Лундстрему: выставил усадьбу на торги Даниель Сведенборг. Он теперь полноправный владелец.

– Наш пострел везде поспел, – мрачно ответил Лундстрем. – Не нравятся мне хваткие молодые люди. Хваткие и оборотистые. Легко у них всё получается. Одним днём живут, вперёд не заглядывают. Продаёт усадьбу, а сам где жить собирается?

– Может, его Стокгольм привлекает? – ответил помощник Дей. – В столице водоворот жизни, там сосредоточен капитал. А здесь… Здесь хорошо жить в старости. Или когда имеешь хороший бизнес в центре. Как его имел Питер Тургесен. Отработав день, он уезжал из шумного Стокгольма в Сигтуну и отдыхал, уединившись в тихом уголке. А Даниель Сведенборг продаст усадьбу и приобретёт в Стокгольме роскошную квартиру…

Гарри Лундстрем не любил спешки. Обычно он ходил кругами, чтобы не переполошить тех, кого он подозревал. Детектив думал о Даниеле. Не нравился ему парень. Не нравился и всё тут. Прилежный студент, трудяга, не из числа тех, кто бравирует неряшливостью вида. Сведенборг опрятен, не любитель ночных дискотек.

– Он из числа тех, кто живёт по принципу: украсть – так миллион, полюбить – так королеву, – сказал Говард, когда заговорили о племяннике. – Золотая молодёжь наших дней.

Гарри промолчал. Анализируя поведение парня, вспоминал свои студенческие годы, когда перебивался случайными заработками, но жил весело, не чурался студенческой братии. Ты мог быть самим собой, со своим мнением и поступками, но нельзя было отделяться и выглядеть белой вороной. Жили одной семьёй, могли купить на последние деньги вина, форели, поджарить рыбу и накрыть стол да с шутками и песнями в комнате с казённой мебелью и люстрой под потолком засидеться до утра. Расходились под университетский гимн: «Мы соль земли, мы украшенье мира. Мы полубоги – это постулат…».

– Послушный парень, отрада родителей. Не повеса и любитель выпить… – высказался Лундстрем, – а мы записываем его в злодеи…

– Тихий? – не утерпел Эмиль Дей. – Вы присмотритесь к нему, загляните в глаза. Обратили внимание? Его глаза постоянно в напряжении. То ирония в них, а то сразу холод клинка. Соразмерно мыслям в голове. Не-е-ет, парень не так прост.

– Полагаешь, ведёт двойную игру? – высказал предположение Говард.

– Уверен. – Держался своего Дей. – Многое в нём подозрительно. Он тонкий психолог, и выстроил свои действия по желанию сторон. Хотите, чтобы я был паинькой? Пожалуйста, буду ходить по линеечке. Мне противно до чёртиков, но если вам так нравится…

– Ты попал в точку! – оживился Лундстрем. – Родители видят в нём послушного и заботливого сына. В таком одеянии и предстаёт перед ними. Только крылышек за плечами не хватает. В студенческой среде отзывчивый, свой в доску, не пустобрёх и кутила. С нами – цепкий и безжалостный, строгий аналитик, сам себе на уме. Парень старается казаться добрым, но, в сущности, он безжалостен к окружающим, и никого в грош не ставит.

Логика, выработанная за годы работы, подсказывала Лунд стрему быть осмотрительным и терпеливым, уметь выжидать. Человек не сможет бесконечно играть, рано или поздно откроется его истинная суть. С этим приходится часто сталкиваться. Казалось, перед тобой глубоко верующий и во всех отношениях примерный семьянин, и вдруг совершает проступок невообразимый. На днях шестидесятилетний католик зарезал любовника жены, убил трёх соседок и дочь одной из них. Нужно иметь выдержку и терпение. Любой рассматриваемый судом иск требует последовательности и осмотрительности, когда приходится перепроверить кучу фактов, переговорить с множеством свидетелей, и, составляя доводы правых и виноватых, докапываться до истины. Чувство долга и выполнение долга – вещи несовместимые. Определение, разумеется, косвенное.

В ходе дознания с участием сотрудника оперативно-следственного отдела помощник Дей установил, что Питер Тургесен при подписании завещания находился в здравом уме и твёрдой памяти.

– Знаю Тургесена давно, – сказал адвокат, – оказывал ему услуги и подтверждаю: Питер выглядел спокойным и не колебался, подписывая завещание. Он был убеждён, что племянник продолжит дело, а родителям обеспечит достойную старость. Сожалею, что такой человек, как Питер Тургесен, ушёл из жизни, а медицина оказалась бессильной. Он много бы сделал полезного…

Нотариус заявил:

– Тургесен собственной рукой вписал имя Даниеля Сведенборга.

– И никаких сомнений?

– Что вы! Я не удержался и посоветовал не спешить, подумать. На тот свет всегда успеем. Тургесен ответил: «Не хочу валяться на больничной койке и медленно догнивать». – Понизив голос, нотариус добавил: – Выглядел господин Тургесен не таким уж доходягой. Честное слово! Разве только желтизна глаз…

– В Упсальском университете, – рассказывал Дей, – студенты говорят о Сведенборге как о парне отзывчивом, правда, несколько старомодном, кто придерживается строгих правил поведения. Ни одна вещь не возникает беспричинно, считает он, а всё возникает на каком-нибудь основании и в силу необходимости.

Родители Даниеля на вопрос Эмиля Дея заявили в один голос: сын старательный и послушный, не вертопрах.

– К работе дяди проявлял интерес? – спросил Дей.

– Разумеется, интересовался делами Питера! – ответил отец. – Однако не досаждал. Появлялся в офисе дяди лишь по зову. Помогал Даниель охотно, много работал на станции технического обслуживания. Иной раз до полуночи возится в ремонтной зоне. Питер оставался доволен, часто хвалил племянника.

– Знаете, Даниель не любит брать деньги у родителей. Старается зарабатывать, – не утерпела мать похвалить сына. – У Даниеля золотые руки, в машинах разбирается. Снять двигатель и отремонтировать – это для него в радость. Что и ценил Питер.

Это же самое отец с матерью повторили и в разговоре с детективом Лундстремом, когда Гарри с Говардом явились на квартиру.

– Одно время сын возвращался домой обеспокоенный, – сказала женщина. – И беспокойство его усиливалось. Названивал Ингмар. Они о чём-то спорили. После разговора с Ингмаром сын уходил в свою комнату, надолго закрывался. Полагала, что готовится к экзаменам. И не беспокоила…

– Доктор Санджер… Кто такой? – спросил Лундстрем.

– Санджер? Впервые слышу, – ответила мать.

Задал вопрос Гарри не случайно. При осмотре комнаты Даниеля он обнаружил в ящике письменного стола записную книжку. Листая, среди многочисленных пометок, телефонов друзей и подружек, наткнулся на запись, которая заставила насторожиться:

«Доктор Санджер – мой спаситель. ЗОО тысяч евро».

«Акции – Ингмар».

Ингмар… Уж не Ингмар Вебер, любовник Хилеви, о котором рассказывал Говард. Подумав, Лундстрем не стал заниматься выяснением, понимая, что родители Даниеля вполне могли не знать о Вебере и его подружке Хилеви. Гарри собрался уходить, но тут его остановил Сведенборг – старший:

– Вы спросили о Санджере… Вспомнил! Доктор Дэвид Санджер лечил Питера. Поговорите с Даниелем. Сын часто навещал дядю в больнице, знаком с доктором Санджером.

Услышав новость, Лундстрем не высказал интереса. На самом деле Гарри весь напрягся. Доктор Санджер и Даниель не только знакомы друг с другом… Их что-то связывало. И запись в карманной книжке «Доктор Санджер – мой спаситель» не случайна. Доктор оказал молодому Сведенборгу большую услугу, факт. Но спешить нельзя. Истина должна быть обоснована другими предположениями и доказана конкретными фактами, почему дело обстоит так, а не иначе. Ни одно событие в обществе не может проявиться, если оно не подготовлено.

Возле машины Гарри не находил себе места, порывался ехать в больницу, где лечился Питер Тургесен. Но взял себя в руки. Не привык лезть поперёд батьки в пекло, как иногда выражался. Чувствовал, что идёт по верному следу. Запись Даниеля таит в себе какую-то сделку доктора с наследником состояния Питера Тургесена. Сделка потянула на триста тысяч евро. В переводе на шведские кроны – два миллиона семьсот тысяч крон.

Анализируя ситуацию, Лундстрем сделал вывод: Даниель Сведенборг из числа тех молодых людей, которые хорошо понимают нерешительность большинства. Он умеет притворяться добродетельным, хотя сам не верит в добродетель, ставит себя выше других, умнее. Если представится выгодный случай, он не упустит возможность извлечь прибыль, и отступит в тень, с иронией наблюдая со стороны, как ротозеи мечутся в растерянности.

Наверное, причина этому не близорукость родителей, которые из-за чрезмерной любви к единственному сыну упустили время воспитания, и распущенность нравов, вялость гражданского чувства, что делает людей неспособными к моральной строгости. Устранить подобное противоречие сложно, так как нравственные понятия изменяются вместе с переменами в общественной жизни. И тут важно, чтобы мы в своём доверии таким, как Даниель, далеко не заходили, не чувствовали себя слишком самоуверенными и беспечными.

– Дей, – сказал Лундстрем помощнику, – возьми на заметку доктора Санджера. Он лечил Питера, составлял историю его болезни. Но действуй крайне осторожно, не вызови подозрений.

– Понял, шеф, – коротко ответил Эмиль.

– И самое главное. Напоминаю ещё раз: надо срочно провести судебно-медицинскую, а лучше судебно-биологическую экспертизу останков Питера Тургесена.

– Уже занимаемся, шеф. Останки покойного тайно извлечены. Медики наши не подкачают. Вы же их знаете.

– Подозреваете меня, – сказал Даниель Сведенборг с горькой улыбкой. – Понимаю… Но на каком основании? Никого из родственников, кто мог бы претендовать на раздел имущества, у дяди нет. Может, гражданская жена объявилась? Так у неё никаких шансов…

– Мы хотели бы установить истину, – ответил Лундстрем. – И не имеем желания досаждать вам и родителям напрасными догадками, вносить сумятицу и смятение.

– Тем не менее, доставили беспокойство отцу и матери. Их вина в чем?

– Кто прав, а кто виноват – это решит суд. Ясно одно: Питера отправили на тот свет по злому умыслу. Он погиб… Да, погиб. Ему подсунули ложный диагноз, а он поверил и свёл счёты с жизнью.

– И в этом повинен я. Правильно! Я – единственный, кто мог убить дядю. Из желания завладеть его капиталами. Я подсыпал порошок, который вызвал рак печени. Есть неувязочка. Дядя Питер мог отписать своё состояние маме, она доводится ему родной сестрой. Согласитесь, надёжнее, чем доверять двадцатилетнему студенту, который промотает богатство, пустит по ветру, ошалев от счастья.

– Неплохо владеете эвристикой, – ответил невозмутимый Лундстрем.

– Чем? – не понял Даниель.

– Эвристикой. Проще говоря, системой словесного внушения. Это когда профессор путём наводящих вопросов и ответов подталкивает студента самостоятельно найти ответ на поставленный вопрос в такой форме, как это требуется профессору. Прибегают к эвристике и юристы. Но иной раз из-за поспешности или необдуманности наводящего вопроса можно получить обратный эффект. Подсудимый насторожится, и не предоставит нужную информацию, замкнётся.

– Я работал механиком у дяди на станции. Могу отремонтировать машину. К медицине не имею малейшего отношения. От кашля не скажу, какие таблетки следует принимать. Поговорите с доктором Санджером. Он лечил дядю. Мать доктора Санджера в это же время находилась на пороге смерти. Ей требовалась для пересадки донорская печень…

– Опять эвристика, Даниель. Снова наводящие вопросы, которые невольно заставляют насторожиться и подумать о Санджере с подозрением. Но зачем, скажите, доктору печень больного раком…

– Простите, сглупил…

– Поговорим о тех акциях, которые достались вам от дяди. Зачем вы передали их Ингмару Веберу?

– От сыщиков ничего не утаишь… – Даниель замялся, но в мгновение справился с волнением. – Акции мне в диковину, не занимался ими на бирже. Подумал, морока одна. А Ингмар акциями торгует, знает всё о котировке бумаг. Я и продал ему акции по выгодному курсу.

– Не будем больше досаждать вопросами, – сказал Лундстрем. – Должен поставить в известность: пока ведётся следствие, вам запрещено покидать пределы Швеции. Письменное уведомление получите сегодня.

– Вы ждёте от меня признания вины… Настырные, умные, неподкупные… Не дождётесь, господа. Обид я не помню. Я их записываю… – Лицо Даниеля обрело мстительное выражение. – У вас есть претензии? Я имею право соглашаться или не соглашаться с вами. Вы пытаетесь оговорить меня. Простите, но такое складывается впечатление. Вам нужен козёл отпущения, на кого можно свалить ответственность за надуманное преступление. И отчитаться о проделанной работе.

– Извините, господин Сведенборг, что отняли у вас время. По правде сказать, вы разозлили меня. И теперь я от вас не отстану, – спокойно, с нажимом на каждое слово ответил Лундстрем.

В машине Говард не утерпел:

– Гарри, разве он похож на убийцу? Прямолинеен, верно. «Обид я не помню, – сказал. – Я их записываю»…

Лундстрем рассмеялся:

– Он и не убивал. Он отправил дядю к праотцам чужими руками. Стремясь завладеть состоянием дяди, послал на убийство кого-то другого. Как Яго в борьбе с Отелло подставил добросердечную Дездемону. Надо как можно скорее допросить доктора Санджера. И немедленно поставить на прослушку телефоны доктора и Даниеля.

Доктор Санджер жил в городке Сигтуна в скромной трёхкомнатной квартире. Холостяк, доктор один ухаживал за больной матерью. Никого больше он в квартиру не допускал. Разве медсестру, она приезжала делать уколы, ставила капельницы. Болезнь матери, как непосильная ноша, придавила Санджера, обрекла на уединение. Однако Дэвид на судьбу не жаловался. Мать была для него единственным утешением, его крестом, который он принял с готовностью. Объяснить причину такого своего поведения он был не в силах. Да и не считал нужным. Он любил мать, и этим всё было сказано.

На днях Санджер завёз в квартиру новую дорогую мебель, но ремонт не сделал. Обои в комнатах, обстановка на кухне и в ванной с замусоленными пятнами возле выключателей, – это оставалось прежним.

При появлении Лундстрема с коллегами Санджер разволновался, нервно ходил по комнате, словно искал что-то и никак не мог вспомнить, что потерял.

– Вы составляли заключение о болезни Питера Тургесена? – задал вопрос Лундстрем, чтобы начать разговор.

– Я, конечно… У больного был рак печени…

– И вы, зная решительный и бескомпромиссный характер больного, подсунули ему на глаза заключение, что послужило причиной того решения, которое принял Тургесен, – спросил Лундстрем уже прямо. – Для Питера это было равносильно приговору.

– Это случайность! Уверяю вас, чистая случайность! Недосмотр старшей медицинской сестры. Никто не помышлял о том, чтобы напугать больного…

– Допустим. Но почему тогда не вразумили Питера? Дали бы ему шанс.

– Он никому не верил. Полагал, что мы уговариваем его по долгу службы. Так, мол, велит врачебная этика… Никто его не пугал…

– Напугала агент Лиги, которая убедила Питера провести дни в пансионате. Кстати, как она узнала о болезни Тургесена?

– Не могу сказать. К этому я не причастен.

– Часы на вашей руке… Откуда они?

– Часы? Ах да… Подарок женщины, которая задолжала мне за операцию…

– Вы обманываете меня, доктор! Часы Питера Тургесена. С кем пошли на сговор? С Даниелем?

– Вы… вы не имеете права! Я буду жаловаться! Если у вас есть претензии к Даниелю Сведенборгу, с ним и разговаривайте…

По всему видно было, что доктор напуган до крайности, готов бежать куда подальше, только бы уйти от разговора, укрыться от надвигающейся угрозы. Далёкий от судебных разбирательств, но уверенный, что после допросов окажется за тюремной решёткой, доктор не знал, что предпринять.

– Часы Питера вам вручил Даниель?

– Даниель… Вернее, Питер Тургесен передал их через племянника в знак благодарности, когда готовился к переезду в пансионат Лиги Добровольной Смерти. Я солгал, заявив, что часы подарила женщина. Солгал не по злому умыслу.

– С Даниелем давно познакомились?

– Давно. Он дружит с моей двоюродной сестрой Мелани, бывал однажды в гостях. Мелани живёт в Упсале, но иногда навещает мою маму.

В другой комнате, дверь в которую оказалась приоткрытой, послышался скрип деревянной кровати и раздался женский голос:

– Кто пришёл, сынок?

Доктор готов был бежать на голос:

– Не беспокойся, мама! Это ко мне!

– Сынок! Не забудь угостить людей чаем! – ответила женщина.

При этих словах Санджер приободрился и пояснил:

– Мама перенесла тяжёлую операцию. Её сильно мучил цирроз печени, открылись кровотечения… Слава Богу, операция по пересадке печени, прошла успешно…

Доктор Санджер помолчал. По его лицу можно было догадаться, что он преданно любит мать, бесконечно рад благополучному исходу. Для Санджера последнее являлось главным в жизни.

– Если бы не операция, мама долго не прожила. Как она страдала от болей!.. Постоянно вводил ей обезболивающие лекарства и надеялся на чудо. Вдруг окажется в больнице умирающий со здоровой печенью… В Стокгольме предлагали донорский орган, но следовало заплатить семьдесят тысяч евро…

Таких денег доктор Санджер не имел. Можно взять в банке, но прежде следовало подумать, как расплачиваться. Ночами он молил Господа смилостивиться. Опускался в темноте на колени и просил:

– К Тебе взываю, Иисусе! Ты терпел муки, знаешь, что это такое. Зачем же обрекаешь на мучения мать мою? Она в чём провинилась, воспитав и выведя в люди троих детей? А моё горе? Невыносимо смотреть на страдания матери, когда ты не в силах помочь. Так страдала Матерь твоя, когда видела Тебя распятого на кресте. Сжалься, Господи!..

Если бы мать умерла, доктор Санджер понимал, что жизнь его утратила бы смысл. Он оставил бы работу, посчитав себя бездарным врачом и никчёмным сыном.

Судьба пошла ему навстречу. Спасти мать могла гомотрансплантация, то есть пересадка печени от донора. Но найти донорский орган – половина проблемы. Реципиент, а проще больной, которому приживляют печень, должен быть толерантным. Его организм обязан быть терпимым к пересаженному органу, не отвергать его. Отторжение – это неминуемая смерть. Избежать несовместимости клеток тканей можно при условии, если живые клетки донора заранее передаются в организм больного и приспосабливаются. При таком подходе пересадка печени возможна.

К счастью, донор нашёлся. Вернее, провиденье послало его, услышав мольбы. И надо было выбирать одно из двух: либо согласиться с тем, что предлагали, либо смириться с неизбежностью.

Но сколько Санджер перенёс, отыскав донора, затем добившись совместимости клеток тканей, подталкиваемый безвыходным положением, когда всё висит на волоске! Не выдержит мучений мама, остановится у неё сердце, и старания, подготовительные операции, – всё пойдёт насмарку. И некого винить, нет возможности исправить положение, в котором оказался.

Глава 18

– Ингмар Вебер, о котором мы столько раз вспоминали, – кредитор Даниеля Сведенборга! – доложил Эмиль Дей, переступив порог кабинета Лундстрема. – Но не это главное! Даниель завсегдатай казино «Аладдин». Постоянный участник ежемесячного розыгрыша Супер Бинго с призовым фондом четыре с половиной миллиона крон!

– Даниель посещает казино? – вскочил Гарри Лундстрем.

– Так точно, шеф! И проигрывал крупные суммы, что заставляло обращаться к Веберу за финансовой помощью.

– Едем в казино!

Казино «Аладдин» снаружи напоминает золотую шкатулку: овальной формы здание с золотой росписью по фасаду, лира и золотой венок на фронтоне, яркие вывески. Внутри здания – столы и стулья, стойки бара в позолоте. На первом этаже оборудован зал игровых автоматов, на втором – игровой бар, на третьем этаже – залы для игры в рулетку и покер. Четвёртый этаж полностью отведён под первоклассный ресторан.

Дорогу на входе в игровой клуб преградили два крепких охранника. Администратор с вежливой улыбкой спросила Лундстрема:

– Вы первый раз к нам? Или у вас карта гостя?

– Первый раз, – ответил Лундстрем.

– Господа, что пришли с вами, тоже впервые у нас?

– И господа пришли впервые.

– Предъявите ваши паспорта. Или другой документ, удостоверяющий личность. И сфотографируйтесь. Подходите к стойке и посмотрите в глазок объектива.

– Ещё зачем?

– Таков порядок. Без этого не имеем права пропускать. Вдруг среди вас лицо неблагонадёжное. В розыске, к примеру.

– Приятно слышать о такой бдительности, – ответил Лундстрем, предъявив удостоверение и знак полицейского управления. – Мы к вам по официальному делу.

– Извините, детектив Лундстрем… – ответила администратор и вызвала менеджера.

Быстро явилась высокая светловолосая шведка с карточкой на лацкане жакета.

– Здравствуйте, господа. Меня зовут Юлия, – представилась менеджер, привычно улыбаясь. – Чем могу быть полезной? Никаких происшествий у нас не случилось.

– Даниель Сведенборг. Имя и фамилия говорят вам о человеке, которым мы интересуемся?

– Даниель? О да, Сведенборг уважаемый посетитель казино.

– Непременный участник розыгрыша Супер Бинго.

– Совершенно верно! – ответила менеджер и сделала приятную улыбку. – Играет и в Блек Джек.

– Объясните, пожалуйста, что за игра Супер Бинго?

– В последний четверг месяца проводится финал этой популярной среди наших гостей игры. Начало в двадцать три ноль-ноль. Участник розыгрыша, набравший за месяц двадцать баллов, получает по билету за каждые пять баллов. Из лототрона достаётся тридцать семь билетов и расставляется на поле рулетки.

После чего крупье производит двенадцать запусков шарика, определяются финалисты…

– Голова идёт кругом от ваших цифр, – остановил менеджера Лундстрем.

– На словах, наверное, сложно, – ответила Юлия с улыбкой. – Но игра предельно простая. Упадёт прыгающий шарик на номер вашего билета, считайте, вам улыбнулась фортуна.

– И часто фортуна благосклонна к Даниелю? Выигрывал он часто?

– Как вам сказать… Встречаются люди, которые обладают даром разгадки ходов. Таким в казино выдаётся блек-карта. Чёрная карта. Им запрещается вход. И не только в наше заведение.

– Тогда прямой вопрос. Сколько Даниель Сведенборг проигрывал?

– Мы не вправе давать такую информацию. Это в компетенции дирекции…

– А в интересах следствия?

– Деньги, судя по расходам, у Даниеля водились и водятся. Однажды он проиграл за вечер сто пятьдесят тысяч евро… Случались проигрыши больше и меньше. Казино шло ему навстречу, предоставляя кредит…

– Спасибо за информацию. О нашем визите прошу не распространяться. Договорились?

– О да! Мы умеем молчать.

По дороге в офис Лундстрем приказал Дею разыскать Даниеля и доставить на допрос.

– Транжиря такие деньги, он должен был где-то их брать. На лужайке не накосишь. Следовательно, либо зарабатывал, что исключается. Либо занимался мошенничеством.

Самое время рассказать о пристрастии племянника Питера Тургесена. В казино Даниель попал случайно. Приезжая в Стокгольм, проходил мимо овального золотистого здания с затемнёнными окнами, не придавая значения ярким вывескам.

Однако рассказы счастливчиков об игре в рулетку, о якобы крупных выигрышах будоражили воображение. Природное чувство осторожности останавливало. Даниель осознавал, что ничто даром не даётся. Дармовым бывает сыр в мышеловке. И всё же его тянуло в казино, влекла романтическая неизведанность и тайная надежда на удачу. Вдруг он, Даниель Сведенборг, окажется счастливчиком и выиграет миллионы. Он мечтал разбогатеть сразу, как говорится, одним махом.

В такие минуты парень вспоминал показываемый по телевидению далёкий и загадочный Лас Вегас в штате Невада с его сетью развлечений и баснословными выигрышами. Туда Даниель мечтал слетать.

Однажды не утерпел и зашёл в казино «Аладдин» просто поглазеть, чтобы иметь представление. Купил в кассе, как ему подсказали, несколько фишек, не хотел выглядеть белой вороной, присел за игорный стол. Рядом с Даниелем оказался задумчивый мужчина с курчавыми волосами. Он непрерывно тасовал в руках фишки. Смотрел на лототрон рулетки, молча тасуя фишки. За другими столами тоже сидели игроки в каком-то загадочном молчании, словно зомбированные. Только крупье – аккуратный, при бабочке, подавал короткие реплики. Шла игра в американскую рулетку.

Поставив на число семнадцать (так почему-то захотелось) Даниель выиграл вдруг в тот вечер четыре тысячи крон. Захотелось на радости деньги истратить, но звонить друзьям было поздно. В баре Даниель заказал стейк и кружку холодного пива.

Сидел, наблюдая за гостями. Приходила молодёжь, но не шумела. Парни и девушки чинно рассаживались, делали заказ и тихо беседовали. Немало отдыхало мужчин в возрасте. Все выглядели достойно, словно они в театре.

На следующий день Даниель приехал в казино с определённой целью и просидел до полуночи. Выбрав на сей раз Блек Джек. В проигрыше не остался.

– Вы – удачливый гость, – похвалил крупье на прощанье. – Играйте и разбогатеете.

Стать состоятельным человеком молодой Сведенборг мечтал и стремился пробить себе дорогу. Надеялся после университета открыть собственный бизнес, полагая, что на первых порах помощь окажет дядя. Возможно, солидный капитал выиграет в казино. Даниель пристрастился к игре в рулетку, надеялся на крупный выигрыш. Но крупный выигрыш требовал и больших ставок. Сам того не заметив, Даниель влез в долги. Игра в казино не оправдала ожиданий.

Рулетка, с её красными и чёрными номерами, снилась по ночам. Требовались деньги, парень бегал к Веберу. Ингмар вёл бизнес с Питером Тургесеном, а поэтому не отказывал Даниэлю. В свою очередь, Даниель уверовал в то, что на Вебера можно положиться, в трудную минуту всегда выручит. Сведенборг брал у него под расписку нужную сумму и спешил в «Аладдин».

Ингмар давал ссуды, зная, что дядя Питер не оставит племянника в беде. Дойдёт дело до суда, отчитает родственничка, на чём свет стоит, но долги Даниеля покроет. Хотя и знает цену каждой кроне. Не то, что евро. Начинал на стройке крановщиком. Потом встал вопрос, куда двигаться дальше. Можно было пойти по контракту в армию. Или податься на Шпицберген добывать каменный уголь. Выбрал Питер Тургесен второе. И четыре года работал на Шпицбергене в забое. Скопив денег, возвратился в Стокгольм и открыл станцию технического обслуживания, а позже – салон по продаже автомобилей, ресторан.

Тучи над головой Даниеля сгущались. Парень осознал, что надвигается опасность в тот вечер, когда служба по охране порядка остановила его при входе в казино.

– Какие ко мне претензии, господа? – возмутился Даниель, хотя догадался, в чём его вина. Задолжал казино сумму приличную.

– Вас, мистер, велено препроводить к директору нашего заведения. Там и получите ответ.

– Никуда я не пойду!

– Принуждаете к насилию…

– Мистер Сведенборг, за вами долг, – сказал полный лысоватый мужчина. Он молча слушал перебранку. – Не уплатите, передаём дело в суд. Опишут за долги имущество родителей. Вам нужны такие неприятности? Даём две недели отсрочки.

В страхе Даниель помчался к Веберу. Выслушав, Ингмар вдруг сорвался на крик и выскочил из-за стола. Быстро образумился, и взял себя в руки.

– Подобный исход был предсказуем… Скажу тебе прямо: умел взять деньги, умей и отдать. Иди к дяде, упади ему в ноги. Покайся, боженькой поклянись, но деньги верни сполна. Через две недели и я подам заявление на тебя в криминальную полицию.

– Чего всполошился? – Даниель попытался успокоить Вебера. – Упрошу дядю Питера. Шуму, правда, будет!..

– Каким образом дядя станет решать твою проблему, – его ума дело. Может, отправит тебя на Шпицберген. Отработаешь долги в забое, и за ум возьмёшься…

Узнав о долгах Даниеля в казино, Ингмар не на шутку всполошился. Наслышан был о болезни некоторых завсегдатаев игорных заведений, которые проматывали состояние, оказывались нищими, обитали в ночлежках, перебиваясь случайными заработками. Решил твёрдо: не позаботится о себе сейчас, потом будет поздно. С нищего Даниеля взятки гладки. Прикинется простаком, обвинит его, Ингмара. Мол, незачем было ссужать деньгами. Не давал бы, смотришь, не случилось бы ничего подобного.

Долговые расписки Даниеля предусмотрительный Ингмар Вебер хранил в сейфе. В этом Даниель не сомневался, какой глупец захочет потерять деньги. С расписками подаст иск в суд. Увидит Даниель небо в клеточку, если дядя Питер заупрямится по какой-то причине и не погасит долги племянника.

Такой поворот событий парня не устраивал. Он понимал, что влип основательно и бесповоротно. Как выбраться из долговой ямы, – тоже не знал. Можно, конечно, удариться в бега, но полиция разыщет, будет ещё хуже.

С тем Даниель и ушёл. Бесцельно бродил по городу, и по случайности заглянул в магазин садовых инструментов. Ничего не нужно было, а зашёл. Проходя по проходу, вдруг увидел топор с длинным топорищем. Глядя на топор, вспомнил Раскольникова из романа Достоевского. Раскольников и старуха – процентщица…

Мысль о дяде поразила Даниеля, он ужаснулся собственному предположению, выбежал из тесного помещения. Мысли роились в голове, но все рассуждения сводились к малой подлой мыслишке. Нечего метать петли и закидывать крючки. «Думать свободно хорошо, – вспомнил девиз Томаса Торильдиса, – но думать правильно – лучше».

Думать правильно… Даниель сопоставлял, как могут разворачиваться события, и приходил к одному финалу: то, что задумал, единственное для него, Даниеля Сведенборга, решение в безвыходной ситуации, в которой оказался. Иначе и впрямь по суду окажется на Шпицбергене в угольной шахте. Вера в авторитеты – причина заблуждений и нравственного несовершенства.

Откладывать задуманное, посчитал Даниель, не имеет смысла. И через день явился к доктору Санджеру.

Реальностью становилась истина: первое нарушение морали сделает человека склонным и искусным к совершению второго нарушения. Корысть, которая однажды обманула рассудок, не так легко возбудит веру в силу добродетели. А где поселилось сомнение, там появится непременно несчастье.

В добродетель молодой человек не верил. И на примете появился простак доктор Санджер с его преданной любовью к матери, которого можно подкупить, упирая на сыновьи чувства. Хладнокровный и прагматичный Даниель смотрел на доктора с тупой бессердечностью, как на орудие для претворения своего замысла. Истинным для себя Даниель считал то, что полезно исключительно для удовлетворения его личных интересов.

Судебно-биологическая экспертиза останков Питера Тургесена показала, что клиент Лиги Добровольной Смерти ушёл на тот свет здоровым. Его обманули самым бесстыдным образом, а в пансионате Лиги Добровольной Смерти истинный диагноз болезни устанавливать не удосужились. Питер попался на обмане, ему действительно подсунули надуманную историю болезни. Поверив, что впереди ждёт мучительная смерть, Тургесен согласился с уговорами агента Лиги, принял предложение.

Разыскал Эмиль Дей истинную историю болезни Тургесена. Читал Лундстрем и поражался жестокости людей, отважившихся из корыстных побуждений на преступление.

«Выписной эпикриз № 2313-С

Пациент: Тургесен Питер, 46 лет, находился на обследовании и лечении в отделении общей хирургии.

Проводилось лечение: лапароскопическая холецистэктомия. Интраоперационная холангиография. Дренирование холедоха по Холстеду.

Печень обычной формы, размеров и структуры, контуры её чёткие, ровные; очаговых изменений паренхимы не выявлено. Отмечается диффузное снижение плотностных характеристик печёночной паренхимы – признак жировой инфильтрации. Внутри – и внепечёночные протоки не расширены. Ворота печени дифференцированы.

Селезёнка нормальных размеров, с чёткими ровными контурами, плотностные характеристики её не изменены.

Надпочечники обычной формы и размеров, контуры их чёткие, ровные, дополнительных образований в их проекции не визуализируется…

Диагноз: желчекаменная болезнь. Хронический калькулёзный холецистит. Множественные конкременты желчного пузыря. Расширение холедоха до 10 мм. Умеренные диффузные изменения в поджелудочной железе…».

Дальше приводились лабораторные анализы крови, мочи, давались рекомендации: строгая диета № 5, гептал одна таблетка два раза в день, креон, другие лекарства. И дата явки на повторное обследование.

– В медицинских терминах не силён, – сказал Лундстрем врачу, который проводил экспертизу. – Объясните суть доходчиво.

– Из выписки истории болезни можно установить: у больного было воспаление желчного пузыря, что случается при желчнокаменной болезни. Воспаление затронуло желчные протоки, следовательно, желчь не проходила из-за скопившихся камней, что подтверждают проведённые анализы и рентген. Если болезнь запустить, можно получить перитонит. Выход в таких случаях – операция. Хирург делает в животе больного несколько отверстий и через них удаляет камни. Можно желчный пузырь оставить, но где гарантия, что камни не образуются снова. Отсюда вывод: лучше удалить и желчный пузырь. Полежит больной день, отойдёт от наркоза, посидит месяца три на строгой диете и волен жить в привычном для него режиме.

– Выходит, никакого рака у Тургесена не было?

– Получается, что так…

– Печень Тургесена брали на исследование? – спросил Лундстрем.

– Печень Тургесена? При обследовании трупа печень мы не обнаружили. Изъяли, видимо, сразу после того, как констатировали смерть Питера.

– Для какой надобности?

Эксперт развёл руками:

– Может, для подтверждения болезни. Медики вправе проводить подобного рода анализы после смерти человека. Повторяю: рак печени не грозил Тургесену. Допросите доктора Фриду Коэн, она производила медосмотр Питера при его поступлении в пансионат Лиги. И подписывала заключение о смерти.

– Даниель Сведенборг сбежал! – явившись к Лундстрему, доложил Эмиль Дей.

– Час от часу не легче! – чертыхнулся Гарри Лундстрем. – Родственников допросили?

– Отец и мать разводят руками. Да и расспрашивать бесполезно. Убиты страшной новостью. Их Даниель пошёл на преступление. Женщину от такой вести свалил сердечный приступ.

– Звони начальнику следственного отдела! Пусть поднимает на ноги полицию!

И вдруг звонок Лундстрему:

– Даниель в квартире его подружки Мелани…

С нарядом полиции Лундстрем с помощником помчались по указанному адресу. Дверь открыла пухленькая рыжеволосая Мелани.

– А Даниель уехал, – ответила девушка. – Куда не сказал… И я не спросила…

Заметив на столе в пепельнице дымящую сигарету, Лундстрем приказал полицейским прочесать каждый подъезд.

– Далеко он не ушёл. Проверьте стоящие во дворе машины. Может, прячется в какой. Я пока поговорю с Мелани.

Не прошло и десяти минут, как звонок на мобильный:

– Задержали! Пытался уйти через запасной выход!

– Посадите его в полицейскую машину! Сейчас выходим!

Беглеца доставили в полицейский участок. Даниель держался спокойно и невозмутимо.

– Чего сразу руки крутить? Разве нельзя по-хорошему?

– Не получается. В бега ударились.

– Не за тридевять земель умчался, не в тридесятое государство, а к невесте…

– Чего же тогда убегал?

– А испугался!

На допросе Даниель раскрыл историю своего преступления. Чувствовалось, что готов к любому повороту событий.

– Первый раз я занял у Ингмара под расписку шестьдесят тысяч евро, перевёл в кроны. Мне крупно не повезло тогда в казино. Казалось, просчитал все ходы при игре в рулетку. Надеялся, что не останусь внакладе. Просиживал за игорным столом до четырёх часов утра. Поначалу игра пошла в мою пользу. Но в последний момент банк накрылся женским половым органом. Занял под расписку снова у Ингмара. Проиграв, понял, что влип основательно. Рассчитаться с долгами не смогу, а садиться в тюрьму не хотелось. Оставался один выход: удавиться. Но так хотелось жить и стать богатым. И тогда родилась идея завладеть деньгами дяди…

– Ты пожертвовал жизнью человека, который любил тебя, доверял тебе всецело…

– Мне было безразлично, кого бросать под колёса надвигающейся беды. На игорный стол и на крутящееся колесо рулетки смотрел, как смотрят в сказках на жар-птицу. Исчезали все заботы и печали. Оставалась одна игра. Суммы, которые ставил на кон, не имели значения. Игра заменяла мне всё земное.

– И решил подставить доктора Санджера, воспользовавшись его безвыходным положением в связи с болезнью матери…

– Почему и не пригласить в компаньоны? По договорённости со мной доктор в случае удачного завершения сделки получал триста тысяч евро за услугу, – раз! И печень дяди для спасения мамы, – это два! За печень дяди Питера пообещал доктору Фриде Коэн пятьдесят тысяч евро. И сто тысяч евро за подтверждение ложной истории болезни, которую составил Дэвид Санджер. Никто из них, смею вас заверить, не возмутился и не отверг моё предложение.

– И всё это задумал ради наследства?

– Мне нужны были деньги. Проигравшись в казино, повторяю, залез в долги. Ингмар не желал больше ждать. Он перестал мне доверять и грозил судом. Так что каждый из нас – доктор Санджер, Фрида Коэн и я – знали, на что идём.

– И совершил мерзкий поступок, – мрачно сказал Лундстрем. – Подставил доброго и доверчивого человека, который желал всем добра, творил добро…

– Гордиться, конечно, нечем. Но у доктора своя голова на плечах. Как и у госпожи Коэн. Я просто решил воспользоваться шансом, который подсунула судьба, сыграв со мной в рулетку. Топор рока был занесён…

– Тургесен любил тебя… Верил в твою порядочность…

– Повторяю: у меня не было выхода. Привык жить по правилу: лучше быть растерзанным зверьём, чем оказаться убитым людьми. Человек человеку – враг. Так было до нас, так будет и после нас до скончания века. В споре кто-то должен пострадать. Так лучше дядя. Он пожил в своё удовольствие, а я? Диплом не успел получить, мир не повидал, пристрастился к рулетке. Появилась надежда сорвать немного денег, начать своё дело…

– Раскаиваешься в случившемся?

– Нет, детектив. За всё надо платить. Родителей жалко…

– У тебя будет время обдумать и трезво оценить содеянное тобой…

– Зря, детектив Лундстрем, заварили кашу. Дядю не вернуть. Но из-за вашей высокой принципиальности пострадают невинные. О родителях не говорю, они не в счёт. А доктор Санджер? Каково придётся его матери, когда узнает правду? В горе жизнь ей станет ненавистной. Зря, детектив, влезли в историю маленьких людей. Зря…

– Дэвид Санджер приобрёл билет до Лондона! Вылет самолёта через три часа! – в кабинет заглянул помощник.

– Оперативную группу на выезд! – потребовал Лундстрем и поспешил из кабинета. – Срочно в аэропорт!

Доктора Санджера арестовали возле стойки регистрации пассажиров. Дэвид не удивился появлению полиции, детектива Лундстрема. Лишь спросил:

– Выдал меня Даниель?

– Мать, – ответил Лундстрем.

– Мама? – выкрикнул Санджер. – Не может быть такого!.. Нет-нет, не может… Она в полном неведении того, что произошло…

– Тут вы правы. Мать не знает, что сын ради её спасения пожертвовал жизнью другого человека. Узнав, проклянёт сына.

В камере предварительного заключения Дэвид Санджер рассказал детективу о своём преступлении. Как и предполагал Лундстрем, согласиться на подделку истории болезни Питера Тургесена подтолкнула Санджера любовь к матери, самого дорогого ему человека.

После смерти отца в семье осталось трое малолетних детей. Мать воспитывала их одна. Как она надрывалась, заботясь о них! Не досыпала ночей, по совместительству подрабатывала посудомойкой в ресторане. Только бы дети были одеты и обуты не хуже, чем соседские. Лишь бы получили образование, устроились в жизни.

Дождалась мать своего счастья: один из сыновей стал врачом, другой – учителем, а дочь пошла в менеджеры. Радовалась и гордилась, но тяжело заболела. Цирроз разъедал печень, женщина таяла на глазах, исхудала и поседела. Лишь пересадка донорского органа могла спасти и продлить годы жизни.

Доктор Санджер решился на последнее: готов был отдать матери свою печень. И тут случилось нежданное: явился Даниель Сведенборг. Они познакомились в больнице, когда парень навещал больного дядю. У Питера Тургесена тогда обнаружили камни в желчном пузыре. Но при обследовании оказалась увеличенной печень, возникло подозрение на рак.

Боли в области грудной клетки донимали Питера давно. Первый приступ свалил его утром перед уходом на работу. Питер полагал, что перетерпит, но острая боль не утихала. Подумал, вдруг предынфарктное состояние. Подобным образом попал с инфарктом в больницу заместитель Тургесена по работе.

Питер вызвал «скорую». Примчалась бригада врачей, сделали ЭКГ, укол для обезболивания. И повезли в больницу. На поворотах машина кренилась, Питер цеплялся за поручень, чтоб не свалиться. В больнице опять уложили на каталку, повезли сначала на капельницу, потом на УЗИ, взяли кровь на анализ. После обследования явился лечащий врач.

– Дэвид Санджер, – представился доктор и успокоил больного:

– Сердце в порядке, но придётся неделю полежать в палате, чтобы выяснить причину болезни, назначить курс лечения.

Через неделю Тургесена выписали, предупредив строго соблюдать диету, принимать лекарства. Прошло несколько месяцев, Питер успокоился. Он чувствовал себя так, как чувствовал до приступа болезни. И постепенно начал забывать случившееся.

В воскресенье Питер зашёл с друзьями поужинать в ресторан «Тануки». Захотелось отведать утку по-пекински. Давно не ел жареного. Правда, поначалу насторожился, вспомнив наставление врача, но махнул рукой. Мало что посоветуют доктора из предосторожности.

А на рассвете снова пришлось вызывать «скорую». Колики в области печени доводили до такого состояния, что хотелось кричать. Пришлось снова лечь в больницу.

В эти дни и явился к доктору Санджеру племянник Питера Тургесена с конкретным предложением. Ходить вокруг да около не стал, начал с главного.

– Предложение жестокое, откажетесь и выгоните, не обижусь. Пойду искать другого исполнителя.

– Что должен сделать? – Санджер постарался быстрее закончить неприятный разговор.

– У вас болеет мама. Ей требуется донорская печень. Вы её получите. И триста тысяч евро за услугу.

– Что я должен делать? – повторил Санджер вопрос, сдерживая раздражение. – Убить человека со здоровой печенью?

– Зачем так грубо? – ответил Даниель. Видно было, что он идёт в открытую, рассчитывая на деловое понимание, без эмоций и упований на мораль и совесть. – Надо имитировать у дяди Питера рак печени. Пусть он уверует в такой диагноз. Мол, по причине рака век его мучителен и недолог. Главное: дядя должен поверить, что впереди у него гадкое существование.

Вспомнив больную маму, Санджер сдержался, чтобы не выставить незваного посетителя за дверь. В глубине его сознания шевельнулась маленькая надежда на выздоровление матери. Он ещё не знал, в чём заключалось спасение, но ухватился за ниточку.

– Допустим, составлю такую историю болезни…

– Дядя должен прочесть, чтоб осознать своё положение и ужаснуться. Человек он решительный, заключение о болезни воспримет со всей серьёзностью.

– Дальше…

– Дальше уже не ваша забота. Вы больше к делу не касаетесь. Агент Лиги Добровольной Смерти берётся уговорить дядю обратиться в Лигу. В пансионате Лиги создадут ему покой и благоприятный исход.

– Но в пансионате Лиги клиентов обследуют, консилиум выносит заключение принимать больного или отказать в поселении. Там опытные врачи…

– Это мои проблемы. Повторяю: дальше к делу вы не касаетесь. У вас не болит голова о том, что произойдёт впоследствии. Ответственность за исход берут на себя врачи пансионата. Вы в стороне, а здоровая донорская печень поступит в распоряжение вашей матушки. И ещё я выплачу вам триста тысяч евро.

После работы Санджер навестил в больнице мать. Худая, пожелтевшая, она лежала в палате на жёсткой постели совершенно опустошённая, измученная болезнью, готовая к смерти. У Дэвида от жалости сжалось сердце, он погладил мать по волосам.

– Как ты тут…

– Как… – Мать уронила слезу, которая тихо скатилась по щеке. – Измучилась… Скорее бы конец… – Вытерла слёзы, посмотрела на сына, постаралась улыбнуться. – Не горюй. Видно, такая судьба. Жила в нехватке, и умираю в мучениях…

– Не отчаивайся. Что врачи говорят?

– А что они могут сказать? Операция нужна. Но где возьмём такие деньги, сынок. Не о себе страдаю. Как ты без матери жить станешь?

– Потерпи немного. С врачом переговорю сам…

Глядя на мать, Санджер принял решение согласиться с тем, что предлагает Даниель Сведенборг. Он пойдёт на сделку с совестью, зато спасёт маму. Совершит преступление, но получит оправдание.

– Думаете, мне легко далось это решение? Но видеть умирающую мать и знать, что ты в состоянии спасти… Печень Тургесена обследовал, она несколько увеличена от болезни, но это поправимо. Гарантия совместимости обеспечена. Есть возможность взять живые клетки донора и ввести в организм больной…

Детектив Лундстрем с помощником Деем и Говардом слушали молча. Из рассказа подсудимого вырисовывалась жизнь человека, преданно любящего мать, но беспомощного в обществе, в котором жизнь и смерть равноценны, что говорит об одичалости времени, которое играет человеком, как существом без воли и самостоятельности.

Материя первична, говорят философы, а сознание вторично. Сознание и подводит, думал Говард. Человек забывает, насколько важно соблюдать правила поведения, контролировать свои поступки. Забываем о самодисциплине. Надеемся на везение и совершаем непоправимое, а оно, как бумеранг, возвращается к нам и бьёт очень больно. Дурная бесконечность.

– Как удалось втянуть в это дело врачей пансионата Лиги Добровольной Смерти? – задал вопрос Лундстрем.

– Деньги… Они сыграли свою роль. Доктор Фрида Коэн согласилась за сто тысяч евро подтвердить ложный диагноз болезни Питера Тургесена. Мол, у Питера рак печени в последней стадии. И ещё пятьдесят тысяч евро потребовала за передачу печени для пересадки больной… Даниель принял её условия.

Говард поражался цинизму той же Фриды Коэн. «Чего возмущаться, – подумал Рон. – Люди бывают таковы, каковы бывают времена. Следуют тёмному инстинкту, дают волю своим необузданным страстям и порокам, без угрызений совести, ни до преступления, ни при свершении преступления, ни после».

Он размышлял о том, что никакое сомнение, если оно и пробудилось, не удерживает человека от замысла. Подобно Даниелю люди без раскаяния совершают опасные деяния, и не думают об уголовной ответственности, если на горизонте замаячила выгода. Их эгоизм и самонадеянность разрывают даже узы семьи, вследствие чего они сами подвергаются гонениям. Брат идёт против брата, дети против родителей, родители против детей, муж и жена преследуют друг друга… Санджер забыл о клятве Гиппократа, поставил на чаши весов две жизни – матери и Питера Тургесена. Чаши стояли ровно.

– Не жалейте меня, – сказал Санджер. – Я понимаю, что совершил преступление. Желание лёгким путём одолеть теснившее горе и нажить большие деньги на завтрашний день, – всё это и соблазнило. Понадеялся, авось пронесёт. И готов понести наказание. Понимаю, что любовь к матери не измеряется такой ценой. Узнав о моём поступке, мама проклянёт меня…

Слушая признание Санджера, думал Говард о постыдной участи, которая ждёт доктора как расплата за содеянное. Понимал, что невозможно и примирение между матерью и сыном. Узнав о злодеянии, женщина отвернётся от своего ребёнка. Всё вместе переплелось, превратилось в трагедию. Не задумываясь об исходе, люди порой настолько запутываются, что доводят ситуацию до трагического её завершения.

Глава 19

Статью о бесчувствии душ, когда в погоне за наживой человека лишают жизни, только бы избавиться от него и завладеть его состоянием, Говард опубликовал в «Свенска Дагбладет». Опубликовал с продолжением в двух номерах. Как промолчать после всего увиденного и услышанного, когда на твоих глазах творится безнравственность. Разум восстаёт и требует наказать виновных, чтоб другим не было повадно идти на преступление.

Размышляя о пережитом и том, что удалось расследовать при помощи Лундстрема, Говард склонялся к заключению, что поступки людей, как ни странно, не изменились со времён Рима. Шекспир сходится во времени, когда описывает, как Гонерила перед лицом своего мужа завистливо оспаривает у только что овдовевшей своей сестры её нового любовника Эдмунда. И этот же Эдмунд, изгнав отца и брата из их владений, стремится лишить власти зятей короля Лира, для чего тайно вступает в половую связь с обеими сестрами.

В основу своих размышлений о злодействе и падении нравов Говард положил смерть Питера Тургесена. Суд вынес строгое наказание Даниелю Сведенборгу и доктору Санджеру. Заслуженную кару понесла Фрида Коэн. Судья признал прямую причастность Коэн к гибели Тургесена. Открой она правду о болезни клиента, проведи обследование, что и должно быть, бизнесмен Тургесен остался бы жив.

История наделала много шума. Сильный удар пришёлся по репутации Лиги Добровольной Смерти, которую разгневанные читатели предлагали называть не иначе как Лига Принудительной Смерти. По-другому и не назовешь, коль специалисты Лиги из корыстных побуждений становятся пособниками преступников и торговцев человеческими органами.

Поступок доктора Фриды Коэн, противоестественный и превосходящий всякую меру, до глубины души возмутил даже самых кротких обывателей, и серьёзно обеспокоил тех, кто отстаивал право на эвтаназию и доверял ЛДС. Выходит, не ошиблись правозащитники, предупреждая о возможности злоупотреблений на почве эвтаназии. Вспомнили репортажи Владимира Колчина, в них он предвидел подобный исход: растёт спрос на человеческие органы, появится и предложение.

Прислушиваясь к мнению общественности, Говард решил расследовать и докопаться до сути того, что случилось в пансионате. Его догадка о сознательном нежелании администрации Лиги перепроверять истории болезни клиентов укрепилась. Бизнес есть бизнес. И на крови в том числе.

Разумеется, требуется тщательная проверка. Нельзя смешать в кучу добро и зло, то полезное, что удалось доктору Тоссу, и то, что случилось по вине желавших иметь выигрыш от благой идеи. Наказание должны понести виновные, а не все одинаково. Неискусный мститель – тоже зло, следствие безграмотности, а в данном случае – журналистской поспешности.

Прибавило решимости письмо из Петербурга.

«Здравствуйте господин Говард.

Прочла по Интернету вашу статью в газете «Свенска Дагбладет» о безрассудной кончине бизнесмена Питера Тургесена. Статья и побудила написать Вам письмо, поделиться личным. Когда читаешь или слышишь о чужом горе, воспринимаешь произошедшее легче, тебя вроде не касается. Совершено преступление, но пострадал не ты или кто из близких, а тот, далёкий тебе. Однако так полагает человек с каменным сердцем. Чужая беда должна послужить нам уроком, чтобы задумались, и не нашлись другие, способные соблазниться желанием повторить содеянное.

Ваш протест – лишь первый шаг. Важно сделать второй и третий. В том порочном кругу, который вы обрисовали в статье, нет места добродетели. Люди с природной склонностью к уголовщине должны быть изгнаны из нашей жизни, ибо они приводят общество в растерянность и замешательство. Среди злодеев оставаться добрым и правдивым трудно. Подвергаешь себя погибели.

Репейник, о котором Вы рассказали (имею в виду Лигу Добровольной Смерти) крепко вцепился в меня. Говорю о собственном несчастий, сына и дочери. Между тем, что изложено в статье, и моим горем много сходства. Через адвоката подала заявление в суд, хочу, чтобы наказали виновных и хотя бы в малой доле восстановить справедливость. Тем самым вразумить других, чтоб действовали осмотрительнее. Понимать должны, что смерть – жестокая несправедливость. Её нельзя оправдать, какими бы благими намерениями ни огораживали. Нет прощения деянию, если вследствие гибнет человек, которого по сговору ложным путём подтолкнули к смерти.

Мой муж – Цветков Леонид, 45 лет от роду, председатель правления банка «Горизонт», ушёл из жизни, поддавшись на доверительные призывы Лиги Добровольной Смерти. «Сохраняйте присутствие духа и улыбайтесь. За вас уже подумали специалисты, выход есть из тупика жизни. Стоит лишь обратиться в пансионат Лиги… Звоните и приходите… всё будет хорошо»…

Хорошо то хорошо, да ничего хорошего, как поётся в песне. Муж и поверил. Сломана моя жизнь, сын и дочь остались без отца. Мы не бедствуем. Слава богу, за детьми закреплены квартиры, у меня особняк в Репино на берегу Финского залива. Леонид оставил солидные сбережения, чтоб дети могли спокойно учиться, а потом начать собственный бизнес. Но им не хватает, и долго будет не хватать отцовской заботы, отцовского плеча.

У мужа врачи признали СПИД. Ознакомившись с историей болезни, Леонид не пожелал быть отверженным в обществе. Больных СПИДом, как Вы знаете, люди опасаются и стараются обходить за километр, как прокажённых. Не захотел представлять постоянную опасность для детей, когда сына или дочь ни поцеловать, ни приголубить.

Представьте моё отчаяние, когда узнала, что врач, который обследовал мужа, допустил грубейшую ошибку. В графе «Болен СПИДом» вместо минуса, то есть «-», что человек не болеет, он по невнимательности, а может, рассеянности, поставил «+». Следовательно, болен. Малюсенькая ошибка обошлась в человеческую жизнь и большое семейное горе.

То, что врачи в России действуют непрофессионально, поступают халатно, и не наказываются, широко известно. Гибнут здоровые граждане, гибнут дети, о чём говорят по телевидению, пишут в газетах, но власть закрывает глаза, суды проявляют гуманность. Круговая порука вседозволенности превратилась во зло вселенского масштаба. Кричим о преданности Отечеству, забывая при этом, что для того, чтобы любить Отечество, нужно что-то для него сделать полезное.

Мучаюсь и не могу понять: почему врачи Лиги не повторили анализы, чтобы подтвердить или отвергнуть диагноз? Не удосужились подумать? У меня такое мнение, что на первом месте у руководства Лиги, администрации пансионата деньги, которые уплатил муж за исполнение своего завещания. За свою смерть.

Говорим о консилиуме, без заключения которого не принимается окончательное решение. Выходит, консилиум берёт за основу документы, составленные специалистами медицинского центра. Отдаю отчёт, что подобный исход, как это произошло с мужем, – досадное исключение. А Фрида Коэн? Тоже горькое недоразумение?

Разрушается вера в справедливость, неподкупность врачей. Начинаешь думать, что вокруг засели подлецы, у кого на первом месте чистоган. В том числе и в такой организации, как ЛДС. Значит, мир прогнил насквозь. Порок, проникнув во все сферы общественной жизни, утверждает себя и затыкает рот каждому челобитчику. Под властью порока гражданин лишается величия, впадает в отчаяние от произвола, который ему приходится терпеть.

К сожалению, пороки зашли слишком далеко. Деньги превращаются в образец суетности, символ благополучия. Нет злодеяния, которое нельзя прикрыть деньгами, придать ему вид добродетели; трус, маскируясь деньгами, выставляет себя человеком мужественным, подлец рядится под человека благородного. Посмотрите на женскую красоту: она продаётся за доллары.

Затеяла суд с одной целью: достать виновников смерти мужа и отца моих детей и осудить по закону. Никто меня не остановит. Не остановит по той причине, что притворство и алчность обступили честь и совесть. И в таком святом деле, как медицина. Смею полагать, что и эвтаназия обставлена бессердечной и бессмысленной необдуманностью поступков.

Из корысти люди губят доброе начинание, которое задумывалось как гуманное начало. И только тогда, когда мы выведем зло на чистую воду, только тогда сможем быть уверенными, что нам удастся его победить, сгубить под корень. И не одно это. Восстановив справедливость, мы будем вправе считать себя верными принципам добра, и уповать на высшую, более объемлющую истину, а не играть в орлянку, как Вы написали, и ждать, что тебе выпадет: орёл или решка.

Не останавливайтесь. Вы должны разобраться и призвать к законности и ответственности. Речь о человеческих судьбах. Речь о человеческой жизни, которая выставляется на торг. Наказание за преступление, уже совершённое, должно следовать в каждом конкретном случае. Этим сможем предотвратить повторение зла. Нельзя допустить, чтобы Лига по вине корыстолюбцев превратилась поистине в фабрику смерти.

Марина Цветкова».

«Остерегайся скандалов, – подумал Говард за рулём «Вольво», – но если скандал неизбежен, веди его так, чтоб враги твои боялись тебя».

В пансионате Лиги Добровольной Смерти пройти к директору не разрешили.

– У вас блек-карта, – сказал Говарду дежурный.

– Какая, какая карта?

– Блек-карта. Службой безопасности вам проход на территорию пансионата запрещён.

– Но я пришёл не в казино! Хочу побеседовать с директором пансионата господином Гюнтером Линдом! Вот моё журналистское удостоверение. Есть закон о праве журналиста на объективную информацию. Вы нарушаете закон.

– Минуту… – Дежурный связался по телефону с помощником директора, доложил о госте, выслушал ответ и сообщил: – Господин Линд проводит консилиум. Он не может вас принять.

– Главный врач, разумеется, тоже на заседании консилиума.

– Вы правы.

– Хорошо. Приеду завтра. Пусть главный врач назначит мне время для встречи.

Связавшись со службой безопасности, дежурный доложил:

– Журналист газеты «Свенска Дагбладет» Рон Говард права качает. Настаивает на встрече с Густавом Стаббом… Завтра… Так и передам… – Повернувшись, внимательно посмотрел на Говарда и сообщил: – Главный врач пансионата ждёт вас завтра в четырнадцать нуль-нуль.

– Благодарю, – ответил Говард и покинул помещение.

На следующий день Рон снова явился на проходную. Его без слов проводили в приёмную главного врача. Густав Стабб оказался человеком радушным. Во всяком случае, таким старался быть. Глядя на него, Говард невольно вспомнил юрисконсульта Карла Дюваля, так похожего своим поведением на Стабба, и едва сдержался, чтоб не рассмеяться. Может, клонируют специалистов, чтобы обезопасить коллектив от слабых духом.

– Что привело к нам снова? Не забываете пансионат Лиги. Не забываете… Лучше бы дали рекламу, а мы хорошо оплатим.

Говард едва сдержался от этого «оплатим» и ответил:

– Привело к вам письмо читательницы нашей газеты.

– Можно прочесть?

– Да, конечно.

Чем внимательнее читал письмо доктор Стабб, тем больше мрачнел.

– Вы, полагаю, сторонник того, чтобы врачи Лиги перепроверяли медицинские заключения о болезни клиентов и обнародовали, – сказал Стабб.

– Так должно быть, – ответил Говард. – В противном случае, нет гарантии, что не повторится история сродни Питеру Тургесену. Лига обезопасит себя от подтасовки медицинских документов, спасёт ни в чем неповинных. К этому призывает и Марина Цветкова из Петербурга, муж которой стал жертвой непростительной халатности.

– В её доводах есть, конечно, резон. Но не получится ли так, что наша бдительность обернётся Лиге во вред? Мы не вправе разглашать тайну исповеди. Да-да, исповеди. Клиент является к нам со своим горем как в последнюю инстанцию, а специалисты Лиги подобно сыщикам станут копаться в личном деле. Люди приходят к нам со своими бедами, своими правдами и неправдами. Словом, с тем, в какую сторону их толкнула жизнь. Вы же рекомендуете перепроверять их заявления, представленные протоколы и эпикризы, а после заявлять, кто прав, а кто виноват.

– Эпикризы? – переспросил Говард.

– Заключение врача о состоянии здоровья больного, диагноз и прогноз заболевания. Господин Говард, мы не исправительная колония. Мы – приют успокоения и отдохновения. Не все клиенты приходят в пансионат как праведники. Кого толкнули на крайность конкуренты, кто оказался заложником в семье, другого довела до предела терпения болезнь… А специалисты Лиги, администрация, следуя вашим советам и наставлениям, тут как тут: перепроверяют банкрота и отправляют на скамью подсудимых… Хорошенькая перспектива. Не в наших правилах, скажу откровенно, такое. Разбирательство и доносительство – прерогатива других организаций. Суда, к примеру, следственных организаций… Лига – тихая и надёжная обитель для отчаявшихся, если выражаться образно. У нас человек получает возможность сохранить себя незлобивым и чистым. У нас он спасает себя от преследований.

– Вольно или невольно Лига становится пособником бандитов, чёрных риелторов и трасплантологов.

– Обещаю, впредь будем осмотрительнее, – сдержанно ответил Стабб, стараясь закончить разговор. – Учтём требования прессы и госпожи Цветковой. С ней, как понимаю, встретимся в суде. Не успели избавиться от Коэн, новое разбирательство грядёт. Прямо-таки чёрная полоса наступила в нашей работе…

– Может, на пользу. Проанализирует администрация положение дел, сделает выводы.

– Поговорим в следующий раз. У вас, Говард, будет возможность поблагодарить меня за помощь, – сказал Стабб, протянув тонкую жилистую руку хирурга. – Будьте внимательны и осторожны. Народишко вокруг скверный и продажный. Из малого раздуют такое… – Стабб нажал кнопку, и на пороге кабинета появился подтянутый мужчина в форме, коротко подстриженный. – Макс проводит вас до проходной, оградит от придирчивой охраны. После неприятностей, которые свалились на нашу голову, мы стали очень бдительными. – Стабб улыбнулся.

За проходной Говард остановился перевести дух и снять напряжение, посмотрел на небо. На западе холодные тучи заслонили простор, и на их фоне поля и леса в солнечном свете с востока, застыв в покое, ярко полыхали осенними красками.

Во время беседы с главным врачом Рона не покидало ощущение, что его из пансионата не выпустят. За дверью кабинета Стабба в полной готовности стоят в ожидании приказа дюжие молодцы, которые скрутят Говарда и потащат в глухое подземелье. Ощущение опасности не оставляло Рона до тех пор, пока не оказался за порогом контрольно-пропускного пункта.

Когда Говард покинул кабинет главного врача, Густава Стабба пригласил на беседу директор пансионата.

– Чего добивается Говард? – с раздражением в голосе спросил Гюнтер Линд. – Копает, копает…

– У него на руках скверное письмо из Петербурга. Касается банкира Леонида Цветкова, – ответил Стабб.

– Кто такой?

– Председатель правления банка «Горизонт». Поступил к нам как больной СПИДом.

– Вспомнил. Состоятельный господин. Из числа новых русских, которые не знают цену деньгам. Расходы оплатил без лишних разговоров. Мы анатомировали его тело…

– Внутренние органы оказались здоровые, ушли на медицинские цели за солидную сумму…

– Кто из врачей попался?

– Нет-нет, отправка донорских органов прошла благополучно. Супруга обратилась с иском в суд по другой причине. Врач, который обследовал Цветкова, допустил грубую ошибку. Поставил неверный диагноз. Цветков был здоров.

– В чём и мы смогли убедиться… Но наша вина в чём? К врачу, который подписал заключение о болезни, пусть и предъявляет претензии. Дурака учить, что решетом воду носить… Труп, как помню, мы кремировали…

– Совершенно верно…

– Урну с прахом отправили…

– Говард и Цветкова настаивают на том, чтобы врачи Лиги проводили тщательное медицинское обследование пациентов с целью подтвердить или отвергнуть указанный в эпикризе диагноз. Случай с Фридой Коэн…

– Чёрт побери, Фриду! Долго будем оправдываться… – зло ответил Линд и бросил карандаш. – Живём, как на вулкане!

– Теперь начнётся судебное разбирательство по делу банкира Цветкова… Говард такое раздует… За донорскими органами погнались. Ему только повод нужен…

– Прикажешь признать, что в пансионате Лиги сидят шарлатаны и проходимцы? Последнее, Стабб, значило бы, что мы должны поставить крест на всей нашей работе. Нашей с тобой, Густав! Нашей, батенька! Соображаешь, что имею в виду? Боюсь уже говорить открыто даже в своём кабинете, вдруг прослушка установлена.

– Ты, Гюнтер, повторяй громче: работали хорошо, будем работать ещё лучше! Пусть слушают, – сказал Стабб с улыбкой, пытаясь успокоить Линда.

– С Цветковой разберёмся и как-нибудь отбояримся, – ответил Линд. – А Говарда нужно убрать. Он пансионат в покое не оставит. Вцепился мёртвой хваткой. Честный и неподкупный… Завещание Хилеви Уилсон на контроле?

– На контроле…

– Умная бабёнка. Не зря обозлилась на Говарда. В завещании Хилеви требует наказать его. Мера возмездия – «удар молнии». Мы должны заставить этого журналиста изменить собственное мнение о Лиге. Хватит того, что Колчин обвёл, как мальчишек. Обхитрил нас этот русский. Все поверили в его желание работать в пансионате.

– И как заставим Говарда молчать? Используем «удар молнии»? Зачем тогда отпустили его?

– Зачем отпустили его? – ответил Линд и улыбнулся с ехидцей. – Пусть не думают в полиции, что здесь у нас работают торговцы смертью. Как нас пытаются выставить. Явился в пансионат журналист с запятнанной репутацией и ушёл без каких-либо враждебных проявлений к нему со стороны руководства пансионата. Зато в другой раз…

– В другой раз мы свяжем этого Говарда по рукам и ногам…

– Зачем же сразу, Густав? – перебил главного врача Линд. – У нас есть много способов для развития ума. И для его угасания. Удар молнии – крайняя мера…

– Значит, мы должны заключить Говарда под стражу…

– Вынуждены, Густав. Вынуждены! Убрав Говарда, мы устраним угрозу разоблачения тем, что выставим предполагаемое преступление несуществующим. Пусть поработает наша служба безопасности. Готовьте, Стабб, распоряжение об исполнении воли госпожи Уилсон.

– За чьей подписью? – уточнил Стабб, зная осторожный нрав Линда.

– За подписью директора пансионата, разумеется. Втягивать в это дело доктора Тосса не будем.

– Совет Лиги как посмотрит? Отправляя Говарда в корпус «X», сильно рискуем. Полиция бросится на поиски…

– И почему обязательно в корпус «X»? У нас имеются и другие не менее надёжные места…

– Зря нервничаешь, – сказал Лундстрем, выслушав рассказ Говарда о встрече с главным врачом пансионата. – Сколь верёвку ни вить, а концу быть. Есть новость, которая заинтересует тебя.

– Какая ещё, Гарри?

– В Парижском суде рассматривается случай, подобный тому, что произошёл с Питером Тургесеном.

– Опять родственные разборки… Хватит, наверное?

– Терпение и выдержка, журналист Говард. Поспешности свойственна раздражительность и нетерпение. В деле замешана Лига Добровольной Смерти. Может, это и есть то недостающее звено в цепи событий, которое поспособствует пролить свет на работу Лиги.

– И остановить этот конвейер смерти…

– Меня заинтересовал иск некой Беатрис Сорель в связи с безвременной кончиной её брата, Пьера Ростана. Я включён в комиссию по расследованию обстоятельств смерти Пьера, поскольку это произошло на территории Швеции в пансионате Лиги Добровольной Смерти. Сестра подала в суд жалобу на жену Пьера, утверждая, что та из корыстных побуждений хитростью заставила мужа покончить с собой.

– Лететь в Париж?

– Подключайся к работе. И начни разговором с Гретой Ростан. Учись у Колчина. Уж он не упустил бы шанс.

– Что-то много летаю последнее время…

– Один русский поэт сказал: «И вечный бой! Покой нам только снится»…

– Извини за откровенность. Ты смотришь на мои вояжи, как на забаву?

– Я смотрю на твои вояжи, Рон, как на необходимость. Долг журналиста довести дело до логического завершения. Упустим, и зло укоренится. Появятся новые страдальцы. Главный редактор Нильс Хадсон воспринял просьбу Говарда без восторга.

– Ты, конечно, понимаешь, что опростоволоситься не можешь. В противном случае, мы рискуем репутацией газеты.

– Привык отдавать отчёт тому, что делаю. Хочу расследовать ситуацию, которая по мнению Гарри Лундстрема во многом напоминает трагическую историю с Питером Тургесеном.

– Командировку разрешаю. Хотя момент не слишком подходящий. Дел в редакции невпроворот. Отсутствие заведующего отделом скажется, безусловно. И другой аргумент, который меня смущает. Не сложилось бы у наших читателей впечатление, что мы критикуем Лигу из корыстных побуждений. В погоне за сенсацией.

– Понимаю, и буду иметь в виду при расследовании.

Глава 20

Вдова Пьера Ростана, мадам Грета, жила на улице Вашингтона неподалеку от кабаре Лидо в квартире из пяти комнат. Когда Говард явился по приглашению, хорошенькая Грета играла с декоративной вьетнамской свинкой.

– Проходите, и не пугайтесь, – сказала хозяйка, целуя свинью в розовое рыльце. – Моя Пенелопа ласковая и смирная. А чистюля!.. Целый день одна в квартире и нигде ни соринки.

Ухоженная, каштановые волосы до плеч, Грета не выглядела человеком, которого обидела судьба. Просто последнее время, как выразилась мадам, выпала полоса неприятностей, связанная с разбирательством по иску Беатрис Сорель. Жаловалась и теребила платочек в пальцах с длинными ногтями, покрытых лаком вишнёвого цвета. Смотрел Говард на красивые руки, думая, как можно с такими ногтями почистить ту же картошку.

– Мы и при жизни Пьера не ладили, – сказала Грета, как о давно надоевшем. – Но меня Пьер не обижал. Беатрис зависть гложет. Злится и злится…

– Вы, разумеется, осведомлены о цели моего визита, – заметил Говард. – Должен побеседовать с вами, чтоб потом не ругали за необъективность. Написал, дескать, бог весть что, а встретиться не соизволил.

– Правильно поступили. Беатрис обвиняет меня в несуществующих грехах. По её мнению, якобы я и есть причина того, что Пьер оказался в пансионате Лиги Добровольной Смерти. Неправда! Пыталась отговорить мужа, но не смогла. Беатрис не знает всех тонкостей нашей жизни.

– Несомненно, была причина, которая и подтолкнула Пьера к смерти…

– Открою вам тайну… – Грета помолчала, опустив глаза, мол, говорить или лучше промолчать. – Так и быть… Пусть Беатрис и дальше меня клянёт. Муж, царствие ему небесное, был… Как бы выразиться деликатно… Словом, Пьер не мог иметь детей…

– Страдал бесплодием или был импотент?

– То самое, что сказали. Полный импотент. Он не мог иметь близких отношений с женщиной. Иной раз измучает меня, издёргает, а без толку. По этой причине постоянно находился в угнетённом состоянии. Отсюда вспыльчивость, истерики…

Грета помолчала, комкая платочек. Потом развернула его, продолжив рассказ:

– Половое бессилие и толкнуло Пьера пойти на крайность. Последний наш разговор прошёл на повышенных тонах. Пьер не слушал меня, упрямо стоял на своём. Отругала его, назвала слюнтяем и беспомощным нытиком. Может, погорячилась. Хотела, чтоб мужское самолюбие в нём взыграло. Не получилось.

«Позволь мне умереть спокойно! – закричал в ответ. – Я хочу умереть! Слышишь, умереть!». «Поступай, как знаешь»… – последние мои слова. Больше мы не виделись.

Мадам Ростан владела компанией, которая оказывала состоятельным господам эскорт-услуги. С энергией и смекалкой, а этим природа щедро наделила Грету, поставить дело не составляло труда. Изначальный капитал Грета имела, за что благодарила мужа. Со всем остальным справилась сама.

Через год представители компании уже работали в крупных городах Европы, в Нью-Йорке и Шарм-эль-Шейхе. Открылись филиалы в Москве и Петербурге, где по звонку выполнялся любой заказ. Лёгкие на подъём, симпатичные девушки могли заменить переводчика или стенографистку, знали, как составить договор о намерениях сторон или оформить протокол заседания.

Рекламу об услугах фирмы Грета размещала в прессе, а также на сайте в Интернете. В штате компании числилось около двухсот сотрудников.

Заняться подобным бизнесом Грета пыталась сразу после института. Родилась и выросла в красивом городке Амбуаз. В Париж приехала учиться, и осталась навсегда. Получив диплом инженера-электрика по специальности энергетические машины и установки, проработала два года. Находясь изо дня в день среди грубоватых мужчин, кто ни разу не бывал в театре, знал дом и производство, осознала Грета, что профессию выбрала не по себе – много труда и мало денег.

Тогда и решила открыть прибыльный бизнес в сфере эскорт-услуг. Однако первый опыт, как первый блин, вышел комом. Грету арестовала полиция, обвинив в «крышевании» проституции, и освободила из-под стражи под крупный залог. Грета попыталась скрыться от суда, улетела в Калифорнию. В США Грету разыскали, экстрадировали во Францию, где осудили на полтора года условно.

Смазливая и расторопная, Грета не засиделась в старых девах. Мужа нашла предприимчивого: Пьер Ростан владел магазином электроники. На женщин не заглядывался, жил как порядочный и усердный семьянин. Согласие в доме для него было всего дороже.

После замужества Грета остепенилась. При поддержке Пьера открыла бакалейную лавку. Однако старое не давало покоя, влекло романтикой открытий и солидными деньгами. Втайне от мужа занялась Грета эскорт-услугами. Среди клиентов её фирмы оказалось немало состоятельных персон и чиновников, занимающих достойное место в обществе.

В числе клиентов мадам Ростан оказался и Рэнделл Тобиас, доверенное лицо президента США. Тобиас и его супруга щедро жертвовали деньги Республиканской партии, её кандидатам в пору выборов.

В один прекрасный день раздался звонок из Белого дома, и Тобиасу сообщили:

– Вы значитесь кандидатом на должность координатора программы Президента по борьбе со СПИДом.

И вскоре Рэнделла Тобиаса назначили координатором программы с бюджетом пятнадцать миллиардов долларов.

Распоряжаясь таким фондом, Тобиас пропагандировал половое воздержание, строго требовал от стран-получателей американской помощи пресечь проституцию, обличал международную торговлю людьми. Государственный секретарь Кондолиза Райс публично хвалила Тобиаса: «У Рэнди Тобиаса было много в жизни разных ролей, но не было более важной, чем нынешняя – распределять по странам мира сострадание Америки».

А через неделю после похвального слова Райс, координатора Тобиаса пригласили на допрос в офис федерального окружного прокурора. Оказалось, борец с проституцией часто прибегал к услугам мадам Ростан, и она поставляла ему хорошеньких девушек для сопровождения в странах, куда Тобиас прилетал с проверкой.

Приближение неприятностей Грета почувствовала во время поездки в Москву. Кредитная карта мадам Ростан перестала работать. Грета поняла: банковские чета заблокированы. Хорошо, в Москве оказались сотрудники её компании, ссудили деньгами. Пришлось срочно вылететь в Париж.

Мадам легко отделалась. Её оштрафовали за правонарушение и отпустили с миром. Да и придраться, собственно, было не к чему. Под началом Греты трудились девушки в качестве помощников, секретарей или консультантов.

Дальнейшие их взаимоотношения с господами – осознанный добровольный выбор.

Писать о семейном разладе в доме Пьера Ростана было нечего. Рассказами о судебных тяжбах звёзд эстрады и кино пестрят страницы не только бульварных газет, но и официальных изданий. О телевидении уж и говорить нечего. Пишут и сообщают репортёры о выпивках и драках, о болезнях знаменитостей, их арестах и штрафах за нарушение закона. Доходит и до королевских фамилий. Разводы, раздел капиталов с перетряхиванием постельного белья, – всё это уже набило оскомину.

Получалось, что слетал Говард в Париж напрасно. Ну, пожалеет неврастеника Пьера, раскритикует бесчувственную Грету, а кто пожалеет её, молодую и красивую, жаждущую мужской ласки. Или превратиться ей в монашенку, забыть мирские дела, плакаться в церкви перед иконой Богородицы? Но это будет несправедливо и жестоко.

Говард вспоминал Хилеви, в нём пробуждалось сочувствие к ней, давило угрызение совести. Был бы импотент, как Пьер Ростан, другой разговор. Нет же, здоровый мужик, а откладывал намерение иметь сына или дочь, отодвигал из боязни, что затянет быт, пойдут соски да пелёнки, а ему хотелось находиться в гуще событий, хотелось, чтоб говорили о нём как о журналисте, который умеет добыть материал и пробудить общественное мнение.

– Ты веришь Грете? – спросил Лундстрем.

– Не знаю, кому верить. Связавшись с Лигой Добровольной Смерти, насмотрелся и наслушался такого, что оторопь берёт. Складывается впечатление, что у людей не осталось ничего святого. Знаешь… – Рон понизил голос: – Они и в Бога верят так, на всякий случай. Он трудится для них «весь век Свой», а они пожинают плоды… Но такого быть не может! И Грета хитрит, выставляет себя этакой страдалицей и бессребреницей, а на деле…

– Есть люди, чья внутренняя суть доминирует, – ответил Гарри. – Как хамелеон меняет цвет кожи, оказавшись в иной среде, так и эти человеки легко подстраиваются под обстоятельства, лгут и льстят, творят зло, пользуясь ситуацией. И становятся в итоге жертвой собственного произвола. Да, от них отвернулись боги. Они одни в этом водовороте бытия. Выжди. И тебе откроется истина…

Прошёл месяц. Говард и думать перестал о поездке в Париж. Диск с записью беседы с Гретой Ростан отправил в архив. Черновые материалы никогда не выбрасывает: спохватишься спустя какое-то время, иной текст нужен позарез, а его нет. И жалеешь, себя ругаешь, но поделать ничего не в силах. По этой причине Говард хранит любую запись или документ годами. Хлеба не просят.

И вдруг звонок от Эмиля Дея:

– Срочно свяжитесь с Лундстремом! Он в Париже! Ждёт вашего звонка!

Набрав номер мобильного телефона Гарри Лундстрема, Рон застыл в ожидании.

– Здравствуй, Рон! – заговорил Лундстрем. – Не зря утверждал, что ты везучий! Дружбу водишь с Колчиным. Удача улыбается тебе!

– Говори, что случилось? Не тяни…

– Утром встречался с комиссаром уголовной полиции Бертраном Кремье. Он огорошил меня новостью. И знаешь какой?

– Гарри!..

– Грета Ростан арестована!

– За что? – выкрикнул Говард.

– В Петербурге оперативная группа по борьбе с наркоторговлей совместно с отделом дознания Балтийской таможни накрыли торговцев кокаином!

– Мадам Ростан с какой стороны причастна?

– Держись за стул, если сидишь. Торговля наркотиками осуществлялась под непосредственным контролем Греты! Компания эскорт-услуг – лишь надёжное прикрытие и наиболее безопасный способ доставки товара во все концы Европы.

– Грета Ростан торговала наркотиками?

– Да, Рон. Сбывала крупными партиями. В Петербурге наркополицейские изъяли на квартире агента компании мадам Ростан девять килограммов белого порошка. Так что вылетай срочно в город на Неве! Я буду там завтра. Остановлюсь в отеле «Астория».

«Вот где собака зарыта», – подумал Говард. Ясен стал расклад событий. Вне всякого сомнения, Пьер знал о преступном бизнесе жены. Грета из страха, что муж не выдержит, рано или поздно обратится в полицию, постаралась избавиться от супруга. Довела его до нервного срыва, заставила улететь в Швецию. Заплатила дирекции пансионата Лиги требуемую сумму, и под надуманным диагнозом психического расстройства поместила Пьера в пансионат. Дальше судьба муженька определилась просто: применив препараты психотропного характера, врачи повысили болезненно подавленное состояние клиента до критического и отправили на тот свет.

На след Таси Чуевой, торговки кокаином и доверенного лица мадам Ростан в Петербурге, полиция вышла по кровавой дорожке.

К тридцати годам безалаберной жизни рабочий Торжковского рынка Валерий Герасимов, Валерка Чмо – так его звали дружки по несчастью, – успел дважды жениться, но оба раза неудачно, уйти из спорта, где подавал большие надежды и был обласкан вниманием тренеров, побывал на скамье подсудимых за перепродажу угнанного автосамосвала. Правда, отделался условным сроком, так как грузовик собирались списывать. Беда заключалась в малом – не любил Чмо работать, порхал по белу свету, пристраивался то охранником, то дежурным в бюро пропусков. Долго нигде не задерживался.

Жизнь медленно катилась под откос, а Чмо пальцем не пошевелил, чтоб изменить положение и вырваться из порочного круга. Отсутствие семьи, полунищенское существование, – это ничуть не тревожило. Он был свободен, жил одним днём. Проблема состояла лишь в том, как убить время и на какие шиши прокормиться.

Встречаясь с дружбанами, тихонько пристрастился к кокаину. Последнюю неделю Герасимов боялся посмотреть в зеркало: красивый, тридцати лет от роду, он стремительно превращался в доходягу, бомжа со свалки. Чмо, одним словом. Худое лицо с провалами под глазами, пепельно-серая кожа с угрями. Особенно плохо чувствовал себя по утрам, когда горячим комом подкатывал приступ, и Валерия ломало, скрючивало судорогами с такой силой, что он кричал от боли, не в силах вытерпеть острую резь стягивающихся от напряжения мышц. Пытался расправить сведённые ноги, до крови колол булавкой оцепеневшие места, стараясь снять спазм, замирал, чувствуя, как судороги тихо покидают его до следующего приступа.

Вспоминая, как пристрастился к кокаину, Герасимов на первых порах наивно верил, что в любой момент сможет остановиться. Только стоит захотеть. Крепкий, натренированный парень, скажет себе – баста! – и завяжет, отойдёт от наркотического веселья. Но с каждым разом хотелось новых ощущений, он говорил себе, что это последний раз, и опускался, ходил мрачный, терпел пренебрежительное отношение знакомых, которые не могли смотреть на его подзаборный вид. Оскорбляло их брезгливое обращение, но кричать и беситься было бесполезно. Правда оставалась на их стороне, всего этого он заслуживал. Новой порции наркотика радовался, как ребёнок радуется дорогой игрушке.

Тяга к наркотикам, получившая угрожающее распространение в России за годы перестройки, – не случайность. В нестабильном обществе человек находится в постоянном напряжении, в страхе оказаться без права на существование. Психика неустойчивых людей не выдерживает, так как зависит от энергетической нестабильности окружающей среды. Гнетёт полное моральное опустошение, отчуждённость в обществе, в котором ты никому не нужен, ровным счётом ничего не значишь. Есть ты, нет тебя – это окружению безразлично.

Может показаться смешным или наивным суждение о мутации души, но это подтверждают и учёные. По заверению специалистов душа человеческая не есть что-то застывшее, данное раз и навсегда. С течением времени в душе могут происходить перемены, как в лучшую, так и в худшую сторону.

Душа может быть деятельной и подниматься до облаков, подвигая на добрые дела, а может чахнуть, как чахнет туберкулёзник, безвольно прозябая в теле, дожидаясь той участи, какая уготована роком.

Сбои сравнимы с последствиями компьютерного вируса, искажающего правильную программу в электронном устройстве, когда компьютер выдаёт не то, что от него ожидают. Так и психика человека под воздействием общественных настроений, падения уровня жизни, роста преступности, будет ломаться и толкать на поиск способов защиты от бед и неустроенности. Побудительные мотивы могут быть разные – секс, алкоголь, властолюбие, наркотики…

Прежде Валерия выручала Тася, разбитная молодка, его прежняя любовь. Но последнее время давать «порошок» в долг Чуева отказывалась. И без того Герасимов задолжал ей около трёх тысяч долларов. Пришла пора подумать о дальнейшем: либо лечиться и забыть о кокаиновой дорожке, либо сыграть в ящик. Горевать никто не станет: существовал Герасимов на белом свете один-одинёшенек. Мать умерла три года назад, а семьёй обрасти не сумел. Кому нужен наркоман, готовый за дозу отдать последнее.

Сейчас главным было одно: найти заветный порошок, прийти в себя, собраться с мыслями. Ясно, что дошёл до точки. Денег занять не у кого, оставалось пойти на риск. Либо припугнуть Таисию пистолетом, порошок у неё, заразы, хранится на продажу клиентам из казино и ночных дискотек. Либо раздобыть деньги разбоем. Пистолет и патроны Герасимов давно купил у знакомого наркомана по случаю. Тяжёлая штуковина в кармане брюк вселяла уверенность, когда появлялся на гулянках.

Носить с собой пистолет Валерий боялся: в наркотическом угаре терял самообладание, лез в драку, и в любой момент мог выхватить оружие, перестрелять обидчиков. Одно дело помахать кулаками, когда ты кому-то врежешь между глаз или тебе засветят. Драться с Герасимовым мало кто решался, прежние тренировки сказывались, точным ударом Герасимов мог зашибить любого.

Первое, что пришло в голову, – угнать автомобиль и сбыть перекупщикам. Подумав, Герасимов воспрянул духом, побрился, сунул за пояс пистолет с полной обоймой и поспешил на авторынок.

На площадке торгового салона «Юнона» среди множества иномарок Герасимов приметил чёрный «Фольксваген». Потолкавшись для порядка, подошёл к владельцу автомобиля. Водить машину Герасимов умел, в своё время, поддавшись массовому увлечению, получил права.

– Сколько просишь? – спросил у мужчины.

– Пятнадцать тысяч «баксов», – ответил продавец.

– Дороговато…

– Поищи дешевле. Из Германии пригнал.

– Сам откуда?

– Из Иваново.

– Продаёшь почему?

– Моё дело… На квартиру деньги понадобились…

– Проехаться бы…

– Садись в машину, прокатимся.

Промчавшись по кольцу вокруг торговой площадки, прислушиваясь к ровному гудению двигателя, Герасимов попросил:

– Хочу попробовать на шоссе.

– Какие проблемы? Сворачивай на шоссе, – ответил хозяин.

Промчавшись в сторону Выборга, Герасимов с довольным видом сказал:

– Беру. Оформление за мой счёт. Расплачусь в нотариальной конторе.

– Давай так, – предложил хозяин машины, – половину суммы ты отдашь сейчас, а половину платишь в кабинете нотариуса, чтоб не светиться и не платить налоговые излишки.

– Согласен! Тогда сворачиваем в тихое место.

Они съехали на просёлочную дорогу и остановились среди кустарников и высоких сосен. Доносился лишь отдалённый гул машин, которые мчались по шоссе.

– Деньги… – сказал Герасимов, сдерживая дрожь. Подобное он проделывал впервые. – Деньги… – И выхватил пистолет, приставил дуло к виску жертвы.

Обмякшее и безвольное тело Герасимов быстро вытащил из салона, выстрелил в голову ещё раз. Достав из кармана убитого паспорт, права и документы на машину, быстренько забросал труп землёй и ветками. Дрожь не унималась, Герасимов опустился на землю, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Несколько оклемавшись, старательно протёр в машине пол под ногами, сжёг половик и запачканные кровью чехлы с сидений.

Много за машину Чмо у перекупщиков не просил. Те понимали, что «Фольксваген» краденный. Долго не торговались, дали сумму, которую назвал «хозяин».

Денег на кокаин и лечение привалило с лихвой. Случившееся Герасимов постарался забыть. На радостях, что обошлось так гладко, расслабился и загулял на всю катушку. Как водится, рядом появились собратья по наркоте, кто услужливо рассыпал перед Валерием кокаиновую «дорожку».

Пресловутая солидарность работает среди наркоманов до той поры, пока у тебя есть деньги или пакетик с «порошком». Закончились деньги, Валерий снова оказался на дне. Никому не нужный, он просыпался в дурном настроении из-за того, что не знал, как убить время, куда податься. Собирался устроиться на работу хотя бы охранником, но его не брали.

Покрутившись на толкучках и ничего дельного не придумав, Герасимов снова вышел на промысел, не сомневаясь, что найдёт лоха, сумеет быстро угомонить хозяина автомобиля. План был прост: выбирает машину, уговаривает продавца выехать на Выборгскую трассу, а там действует по проверенному сценарию.

Мучимый наркотической жаждой, Валерий быстро выбрал жертву своего преступления – чёрный «Ауди». Не сомневался, что «пушку» сегодня пустит в ход без мандража в коленках.

Не учёл одного: оперативники уже разыскивали убийцу владельца машины из Иваново. Труп мужчины случайно обнаружили грибники. И за рулём чёрного «Ауди» на сей раз сидел переодетый оперативник.

Выстрелить в голову намеченной жертве Герасимов не успел. Оперативник сильным ударом ребра ладони по кадыку выключил Герасимова и подмяв под себя, надел наручники. Затем спокойно вызвал наряд.

В тюремной камере Герасимов без уловок отвечал на все вопросы. Понимал, что финал его нескладной жизни прост и ясен: без дозы подохнет в мучениях, а выживет – горбатиться на нарах двенадцать лет.

С Таисией Чуевой он познакомился в кино. Девушка сидела рядом. В середине сеанса Валерий как бы ненароком коснулся её руки. Незнакомка не отодвинулась, не пристыдила. Осмелев, Герасимов сжал девичью руку, потом коснулся горячего бедра. Тасе нравилось играть с парнем в переполненном зале. Глядя на экран, она позволяла ему залезть под юбку.

Когда зажгли свет, они поспешили на выход. Тася не отпускала кавалера. На улице с ласковой улыбкой назвала своё имя.

– Откуда у неё наркотики? – задал вопрос следователь.

– У нас не принято спрашивать. «Порошок» у Чуевой водился и водится, точно. Даже намекала заняться сбытом. Дескать, оплатит работу по моему желанию, деньгами или товаром. Сказал, что знаю парня, который охотно займётся торговлей.

– Кто он? – записывая показания, спросил следователь.

– Кузя… Славка Кузнецов, если называть правильно. Среди нашей братвы его звали все Кузей. Наркоту не принимал, характер имел паскудный. Мать родную продаст, если увидит «зелень». То есть доллары. Мастер по сбыту товаров. Словом, умел провернуть операцию с выгодой и без напряга. В общем, сказал Таисье, что знаю надёжного сбытчика.

– И она согласилась встретиться с незнакомцем?

– Не сразу, правда. Баба очень осторожная, пока всё не пронюхает, – ответа не жди. Они сошлись на интересе, потому что через месяц Чуева вдруг сунула мне приличную сумму денег. «За твоего путёвого дилера» – сказала с улыбочкой. – Подвернется, кто похожий на Кузю, зови. А я отблагодарю. За мной не заржавеет».

Повстречал их однажды на Невском, идут парочкой. С ними негр. Таисья на меня ноль внимания, фунт презрения. Вечером звоню ей, дала полный отлуп. И велела забыть номера её телефонов, домашнего и мобильника…

Попалась Тася Чуева на подставе. Позвонил очередной клиент и сослался на Кузю, нуждается в партии ходового товара. Вышел на связь из «Крестов» и Кузнецов, которого полиция заставила поработать на службу наркоконтроля. Подтвердил Кузя, что новый клиент при деньгах, человек надёжный. Тася пригласила покупателя к себе на квартиру. Не думала и не гадала, что явится к ней переодетый офицер из оперативного отдела по борьбе с наркоторговлей.

– Проходите в комнату, – сказала Тася, – и приготовьте деньги. Товар сейчас принесу.

Когда она появилась, в комнате и прихожей её ожидали четыре оперативника в масках, и с автоматами в руках. Предъявив постановление, полицейские с пришедшим молодым человеком начали обыск. Их добыча – около девяти килограммов кокаина в пакетах и пять миллионов рублей пачками, перетянутыми резинками.

На допросах Чуева затягивала процесс дознания. Не трудно было понять, что тянет время с тем умыслом, чтоб сообщники успели замести следы и скрыться. Дознаватель не спешил.

– Ваш приятель осуждён. Деваться Герасимову некуда, он убийца.

Взгляд Чуевой встретился с взглядом дознавателя. Ни растерянности, ни страха в её глазах даже не промелькнуло:

– Этим и должен был закончить, прощелыга…

– И потому согласился помочь полиции. Помогите и вы.

– Зачем только связалась с уродом. Видела ведь, что конченый человек, а не прогнала. Верно говорится: доброта хуже воровства.

– Вы усложняете себе жизнь, – сказал оперативник. – Скрываете существенные сведения, а напрасно. Суд за лжесвидетельство добавит вам ещё пару лет отсидки.

– Скрывать нечего, товар мне поставлял Джим Паттерсон из Хьюстона. Там, как известно, второй по величине порт США, и затеряться в нём наркокурьеру проще простого.

Видимо, рассчитывала на то, что Америка далеко, и найти Джима будет трудно, а такой поворот событий окажется на руку. Не думала, что сотрудники Интерпола быстро вычислят Паттерсона из Хьюстона. Просеяв город через сеть осведомителей и сотрудников полиции, внедрённых в наркоторговлю.

– Объявим твоего Паттерсона в розыск…

– Я не боюсь. Страшно, когда ждёшь, что за тобой придут с наручниками. Когда пришли, все страхи позади, – сказала Чуева следователю.

– Зачем такая жизнь, скажи? – жалея Таисию, искренне спросил следователь.

– Нищенское существование разве лучше? Пожила в своё удовольствие…

– Кокаин убивает людей.

– А водка лечит? С водкой два века боремся, но конца и края бадяги нет. Образ жизни менять надо. Человек должен быть востребован, чтобы не оставалось пустого провождения, когда не знаешь, куда деться. А наркоманы… От них вред один. Как от Чмо. Таких не лечить надо, а освобождаться. Зло говорю? А вы не бойтесь злых. Бойтесь добреньких… Борьба с наркотиками – надуманная затея. Ба-жоный вымысел.

– Какой, какой вымысел?

– Бажоный. Вымоленный, по-русски. Училась в Университете. Хотела быть учителем русского языка и литературы…

Жизнь не баловала Таисию Чуеву. Получив диплом о высшем образовании, Тася получила назначение в одну из школ на Васильевском острове. Изо дня в день учитель был загружен сверх головы уроками и внеклассной работой, а получал в месяц не больше десяти тысяч рублей. На такие деньги особо не разгуляешься.

Таисия едва сводила концы с концами, а хотелось ей, молоденькой, иметь и нарядное платье, и серёжки золотые. Крутилась учительница, как белка в колесе, подрабатывала после уроков, обучая на дому оболтусов богатых родителей.

Когда встретила Валерия, надеялась, что сложится её женское счастье, пойдут детишки. С мужем легче преодолевать житейские тяготы, есть на кого опереться. Только напрасно лелеяла мечты. Оказался Валерий из числа наркоманов, готовый за дозу продать последнее Таисино платье.

В эту тягостную пору и пересеклась дорожка Таси Чуевой с дорогой мадам Ростан, которая оказалась в Петербурге по своим делам. Та случайная встреча на совещании учителей во дворце князя Юсупова оказалась роковой. Мадам Грета поверила Чуевой, пригласила Тасю на работу в бюро эскорт-услуг.

Девушка словно переродилась. У неё появились лишние деньги. Заметила это Тася в день получки. Выдали зарплату, а у неё в тайничке осталось несколько тысяч с прошлого месяца. Удивившись, Тася пересчитала остаток и порадовалась. Она могла позволить себе лишнее в еде и обновках.

И покатилось время, как с крутой горы на салазках. Отдалившись от подруг университетской и школьной поры, Чуева завела новые знакомства, посещала театры и рестораны. Особое внимание по понятным причинам уделяла кафе и ресторанам, дискотекам и молодёжным вечеринкам. Теперь не она, а у неё занимали деньги, к ней спешили за советом.

Скопив на счетах в банке приличные суммы в рублях и долларах, купила Таисия уютную квартиру, получила права на вождение автомобиля, заимела «Ауди».

Факт пребывания афроамериканца Паттерсона в Петербурге подтвердил и осужденный Валерий Герасимов.

– Каким путём доставляли вам кокаин? – поинтересовался следователь, допрашивая Чуеву в очередной раз.

– В тайнике на транспортном судне. Кок судна передавал товар мне.

Следователь Алексей Шевцов с дознавателем таможни словам подсудимой не поверили. Слишком опасный путь и накладный. Но коль подозрение падает на Паттерсона, следует проверить. Хьюстон действительно второй по величине порт в Америке. Заходят туда и российские суда. Наркота же в США – товар распространённый.

Служба Интерпола оперативно разыскала Джима Паттерсона, и арестовала наркодельца. В ходе судебных разбирательств он признал своё участие, но многое путал в показаниях. На вопрос, в какой порт в Петербурге заходил контейнеровоз, точного ответа не дал. Он даже не знал, что в Петербурге не только Морской торговый порт, но и пассажирский, рыбный и лесной.

Неточность в деталях, путаница с местами доставки наркотика, – всё это насторожило судью. Он принялся вести допрос еще придирчивее.

– Играть в поддавки нет смысла, – сказал Паттерсону судья. – К сожалению, передать вас в руки российского правосудия мы не вправе. А жаль. Порядки в тюрьме Нерчинска или Воронежском централе не те, что у нас… Тем более, что за вашей клиенткой на почве наркомании тянется убийство отца троих детей. Кокаин вы поставляли, следовательно, так или иначе, причастны.

Слушая судью, Джим Паттерсон решил, что зря юлит, зря пытается выгородить Тасю Чуеву, которая ему так… с боку припёка. Пусть с ней разбирается мадам Ростан. Грете, верно, кокаин поставлял. И Джим сдался.

Родился Джим Паттерсон в захолустном городишке штата Техас, где к неграм относились с пренебрежением, предоставляли самую тяжёлую и мало оплачиваемую работу. Стало легче, когда семья переехала в Хьюстон. После школы Джим поступил в колледж, в нем обучалось много афроамериканцев. Они устанавливали свои порядки не только в учебном заведении, но и на улицах города. Потихоньку Джим начал промышлять наркотиками. Сначала в кругу сверстников, а затем и в ночных клубах.

Сам он не пробовал «порошок» или таблетки, не кололся. Но коль есть спрос, полагал, почему и не заработать. Позже Паттерсон вошёл в круг наркодельцов, сбывал товар уже не дозами, имел надёжный круг постоянных поставщиков товара и заказчиков.

В торговле наркотиками Джим не гнался за большими деньгами, знал меру, понимая, что губит подельников жадность, стремление заработать миллионы. Остановиться оказывалось всегда труднее, нежели начать. В торговле наркотиками ходишь как по краю пропасти. Охотятся за тобой полиция, органы наркоконтроля, спецслужбы, но самое страшное – власть преступных групп, которые отстаивают главенство.

Силу этого давления Джим Паттерсон ощутил на себе. Бизнес Джима, вернее, корни его, зарождались в знаменитом Бруклине, где Джим нашёл надёжных поставщиков товара и консультантов. От греха подальше, Джим не осел в Нью-Йорке, его устраивала работа в родном Хьюстоне.

В Нью-Йорке его знакомым жилось очень неспокойно. Известна нашумевшая история с борьбой наркокланов. В войну был втянут и знаменитый американский боксёр Майк Тайсон, которого привлекли к суду. В автомобиле Тайсона полиция обнаружила кокаин, но не это главное.

Преступную группу «Братство наличных денег» возглавляли братья Харди. Мирон Харди был убит в перестрелке на территории района Бердфорд-Стайвесант при невыясненных обстоятельствах. И его братец, подозревая, что смерть Мирона – дело рук конкурентов, объявил в районе жестокую «зачистку».

Бердфорд-Стайвесант населяют преимущественно темнокожие. Когда люди Харди начали массовые отстрелы братвы, под их пулями полегло несколько приятелей Тайсона. После убийства некоего Дэррила Баума, друга детства Тайсона, «железный» Майк объявил, что заплатит пятьдесят тысяч долларов тому, кто «замочит» ненавистного ему Харди. Исполнитель нашёлся. Им оказался гангстер Абубакар Рахим.

Однако Рахим не выполнил задание. По версии кое-кого из бандитов наёмный убийца попросту сдал заказчика главе «Братства наличных денег». После случившегося братец Харди принял решение об устранении самого Тайсона. Но боксёр – слишком заметная фигура, его убийство подняло бы на ноги все полицейские службы США. Исполнителей пригласили со стороны.

Два киллера несколько недель следили за Тайсоном, но в последний момент скрылись. Поговаривали, что они узнали, что Тайсон истый мусульманин, и у них не поднялась рука на единоверца. Скорее всего, они догадались, что после убийства Тайсона, их постигнет та же участь, и сочли за лучшее исчезнуть.

Противостояние Тайсона и «Братства наличных денег» закончилось по-американски. Согласно неофициальным сведениям из полиции, боксёр откупился, заплатив отступные – двадцать миллионов долларов.

С Тасей Джим встречался несколько раз, когда прилетел в Петербург разведать обстановку в городе и потребности в кокаине или другом наркотическом товаре. Знакомые, кто побывал в Петербурге, рассказывали о больших возможностях, мол, крутятся в городе огромные деньги в любой валюте, а товара хорошего для веселья нет. Продают наркотики цыгане, азербайджанцы, турки, но по мелочи.

Номер телефона Таси дала Грета, объяснив, что Чуева – её сотрудник, представитель компании эскорт-услуг, человек надёжный. И посоветовала звонить без опасения, мол, своё слово скажет. Пригласив Тасю на ужин, Джим провёл с ней вечер в ресторане.

На второй день Тася позвала гостя из Америки к себе на квартиру. Ей хотелось приключений, а с неграми она не встречалась. Хотя подруги немало рассказывали об их исключительной сексуальности. Может, потому с таким нетерпением потащила Паттерсона в постель и потянулась к тому месту Джима, о котором поговаривали девицы, намекая о внушительности размеров. Удостоверившись, что промашки не вышло, с горячим нетерпением приступила к любовному наслаждению.

Звонок из Нью-Йорка обрадовал капитана Шевцова.

– Паттерсон раскололся! – сообщил начальник следственного отдела. – Паттерсон крупный наркоделец, но кокаин поставлял не подсудимой Чуевой, а в Париж мадам Ростан. В компании эскорт-услуг, которую возглавляет мадам Ростан, и работала Чуева!

По приказу своего шефа Шевцов помчался в «Кресты». Из тюремной камеры Тасю привела надзиратель с погонами прапорщика. Подсудимая пришла уже в тюремной одежде, коротко стриженая.

– Зачем утаила правду? Нам известно всё о Грете Ростан. К сожалению, рассказала не ты.

– Я – рядовой сбытчик кокаина… Мадам Грету уважаю. Она предоставила мне работу в родном городе. О такой работе и мечтать не приходилось…

– Ростан выдал Паттерсон.

Тася замерла в изумлении:

– Этот… негр… выдал Грету? Гад, подлюка черножо…

Будь окно без решёток, Тася выбросилась бы в окно – такое страдание можно было увидеть в глазах. Немного успокоившись, заговорила:

– Порошок мне поставляла мадам Ростан, верно. Да простит она меня за признание. Больше нечего сказать.

О себе Тася не думала, её собственная жизнь прекратилась. Дальше надвигалось существование крота…

– И что тебя толкнуло в такую грязь? – пожалел Чуеву капитан полиции. – Симпатичная, характером добрая…

– Так угодно судьбе… Да мне здесь и спокойнее. На воле меня быстро отправят на тот свет. Деньги с клиентов собрала, а товар не получили…

– Снова лечу в Париж, – сказал Говард главному редактору. – Надо повидаться с Гретой Ростан.

Хадсон засмеялся:

– Фигаро здесь, Фигаро там… Фигаро здесь, Фигаро там…

– Вы шутите, а меня необходимость толкает. Залез в эти дела с головой, не выкарабкаться. Одно тянется за другим…

– Что требуется?

– Командировка… Вы, конечно, вправе меня освободить от занимаемой должности. Так нельзя работать…

– Не дави, Говард, на жалость. Не то отменю командировку. Лети. Только в последний раз! Сотрудники подумают, что ты в любимчиках у шефа.

Встретившись с Гарри Лундстремом в Париже, Говард постарался узнать подробности дела, чтобы подготовиться к разговору с мадам Ростан.

– История банальная, брат, – сказал Гарри. – В ходе следствия стало ясно, что Пьер Ростан – ещё одна невинная жертва. Мадам Ростан боялась, что муж проболтается о её торговле наркотиками, и расправилась с человеком, прибегнув к помощи Лиги Добровольной Смерти. Интерпол обеспокоен данным обстоятельством, так что поспешай.

– И чего добилась Ростан?

– Надеялась на лучшее, но получилось, как всегда, – ответил Лундстрем и рассказал грустную историю падения женщины.

В переговорную Грета явилась тихая и послушная, этакая серенькая мышь. В грубых ботинках и тюремной спецовке, она улыбалась виновато, сжимая в руке платок. Сердце Говарда упало, потом вернулось и с болью от жалости к слабой женщине, учащённо забилось. Рону хотелось убежать из переговорной, только бы не видеть несчастную. Но потом решительно отбросил сомнения, обозлившись на себя и мысленно отчитав. Жалостливый какой. А осужденная пожалела кого из тех, кто покупал наркотики? Подумала, сколько сгублено с её участием человеческих судеб? Вспомнил Хилеви, поразмыслив: неужели все женщины такие? Но тут же отбросил это подленькое суждение. Нельзя всех на один копыл мерять.

Если говорить прямо, Говард потерял интерес к Грете, но должен был дойти до конца в своём расследовании. Донимала одна мысль: почему мадам Ростан пошла на преступление? Что толкало? Не может человек оказаться таким жестоким, чтобы из-за денег пожертвовать близким человеком, убить мужа. Пьер столько сделал для неё после того, как женился, помог встать на ноги, а Грета…

Хотелось выслушать её объяснение. Не покаяние, нет. Покаяние ничего не значило, Пьера не вернуть. Хотелось докопаться до истока преступления. Но Грета отмалчивалась на эту тему.

Посмотрев на Говарда, она произнесла:

– Не думали, не гадали увидеть такой, правда? Судьба… Истинно сказано: представляет Бог и праведных и неправедных, к суду призывая…

– Присущая бесконечной мудрости проницательность позволяет Богу вершить правосудие и быть милосердным, а мы, смертные…

Говард помимо воли отыскивал в Грете следы былого изящества и не находил. Перед ним сидела совсем другая женщина. Куда и делись тонко подведённые брови, длинные ногти коротко острижены, без маникюра. «Человек смертен, – подумал Говард, – никто не скажет, что с ним случится завтра. Беда в другом: сами себе роем могилу»…

– Оно и к лучшему, что меня осудили, – сказала Грета, сложив руки на коленях. – Продаёшь заразу, знаешь, что поступаешь подло, а не остановиться. Деньги проклятые… Надеешься на везение. Оправдываешь себя, оглядываясь на других. Верим, а во что верим? Нет ничего святого. Как не было ничего того, о чём написано в Евангелии. Вымысел, а люди верят… Читали Новый завет? Нашёлся мудрый книжник, предложил тем, кто работал с Христом, написать воспоминания, рассказать о поступках Учителя. Потом собрал лучшее воедино. После правки текста, его сделали знающие редакторы, убрав множество ошибок и разночтений, издал сборник. И не ошибся. Читают, верят написанному и ныне.

– При первой нашей встрече вы лгали мне. – Говард пристально посмотрел на Грету. – Чем объяснить такое поведение? Полагали, наверное, что перед вами наивный человек. Писака из газеты.

– Отчасти так. – Мадам Ростан грустно улыбнулась. – Мне приходилось общаться с людьми разного уровня и хватки, поэтому пошла на обман. Сыграла роль несчастной жены.

Жалость к Грете пропала, но Говард решил до конца выслушать откровение подсудимой. Больше такого случая уже не представится…

С Джимом Паттерсоном Грета Ростан познакомилась на Рождественском вечере в центре Дифанс. Там завершилась ярмарка новой техники, устроители по такому случаю закатили банкет. В разгар празднества к Грете подошла старая знакомая с темнокожим мужчиной крепкого сложения.

– Подруга, позволь представить тебе… – и указала на стоявшего рядом с ней: – Джим Паттерсон из Хьюстона. Успешно занимается бизнесом. Имеет хорошие деловые связи в Нью-Йорке.

После банкета Грета и Джим пошли прогуляться по берегу Сены. У причалов теснились баржи, плавучие ресторанчики. Укрываясь от ночной прохлады, поднялись в один из ресторанов, и засиделись в зале с мягким приглушенным светом, белоснежными скатертями, искрящимся хрусталем бокалов.

Джим говорил о своей жизни без конкретики: занимается бизнесом в ресторанном деле. Потом разоткровенничался. Хозяин ресторана отказался платить его долю. Не захотел принимать от Джима товар.

– Какой товар? – поинтересовалась Грета. – Наркотики?

– Кокаин… У нас товар идёт нарасхват. Правда, тут случилась неувязочка. Послал своих парней разобраться с директором. Они немного перестарались. Мне приписали организацию разбойного нападения. Хорошо умный адвокат помог, не то сидеть три года в тюрьме.

Неведомо, по какой причине, но у Греты сложилось впечатление, что они сошлись характерами. Оба рисковые, не упустят удачу, если подвернулась. На второй день при встрече открылась Джиму, рассказав о себе с уверенностью и с долей похвальбы в адрес собственной везучести. Удачно вышла замуж, создала собственную компанию эскорт-услуг.

– Рисковала? – спросил Джим Паттерсон.

– Конечно, рисковала! – Грета беспечно засмеялась. – После института занялась этим бизнесом. Представляла девушек деловым мужчинам в помощники. Полиция обвинила в предоставлении интимных услуг. Дали полтора года. Правда, отбывала наказание условно под зорким глазом полиции…

– Отчаянная женщина! – польстил Джим и, понизив голос, сказал: – Коль рисковать любишь, может, о торговле кокаином подумаешь? Очень выгодный бизнес. Занимаюсь много лет и не жалею. Только большой осторожности дело требует. Но на то и голова на плечах, чтоб думать, а не кушать только. Товаром обеспечу. Люди у меня надёжные. Твоя забота – наладить сбыт.

– В Европе кокаин пользуется спросом, – ответила Грета и задумалась. Рискует. Ой, как рискует. Верно, есть в Европе спрос на кокаин, но и борьба с наркоторговлей ведётся беспощадная…

В глубине души шевельнулось опасение, но Грета решительно отбросила подленькое чувство страха, согласилась сотрудничать. Велик оказался соблазн заработать лёгкие деньги. На следующий день они встретились на Елисейских полях возле Площади Шарля де Голля. Зашли в бистро и по-деловому обсудили дальнейшее. Джим явился на встречу с молодым человеком, которого представил как доверенное лицо.

– Это должно было случиться, – сказала Грета. – Такая натура. Вечно ввязываюсь в истории… Не присуща мне мудрость глубокой проницательности…

– И не пощадили Пьера… – выслушав Грету, сказал Говард, думая, какие муки испытывал Пьер, зная о преступном бизнесе жены и не в силах донести в полицию. – Он любил вас…

– Так устроен мир. И Пьер, и я не уклонились от рока. По моей вине, конечно. А что оставалось? Пьер и толкнул на крайность. Однажды вечером обронил такую фразу: «Плохи твои дела»… Я насторожилась: что имеет в виду?

– И решили от него избавиться…

– А что оставалось? Идти к инспектору полиции с повинной из жалости к Пьеру? Бросить торговлю? Но была цель заработать ещё несколько сот тысяч евро. Ждать, когда Пьер приведёт полицию? Не так это просто: взял и прекратил прибыльное дело…

– Вы же ценили Пьера, вышли за него замуж…

– Он нравился мне. И много помогал. Но в дни нашей размолвки, о любви не думала. Надо было искать выход, чтоб спасти собственную шкуру. Надеялась, что постепенно сама отойду от сбыта кокаина. Покончу с этим, как только скоплю приличный капитал. Но так думает каждый, кто связался с криминальным бизнесом.

– Пьер знал, конечно, о вашей наркоторговле?

– Почему и возник разлад! Упрашивал, предупреждал меня. У него были свои планы на жизнь, но всё рушилось. И рушилось по моей вине. Думаете, мне было легко находиться между двух огней? Жить в постоянном страхе… К чести мужа, он страдал и терпел. Считал меня непутёвой, запутавшейся. Связалась, мол, с неграми. В безвыходности начал думать о смерти. По его убеждению смерть явилась бы избавительницей от душевных мук. Быть или не быть, для Пьера под конец не стояло этого вопроса. Жалея меня, он освободил свой разум от сомнений.

Однажды, когда мой наркокурьер уехал, Пьер вбежал в мою комнату в полубезумстве: глаза горят, весь взбудораженный до предела.

– Последний раз даю тебе возможность одуматься и прекратить это грязное и мерзкое занятие! Либо ты прекращаешь, либо я звоню в полицию!

Я не испугалась, я озверела.

– Пошёл вон! – закричала в ответ. – И не угрожай! Вызовешь полицию, скажу, что ты сообщник. Помогал мне сбывать товар! Загремим в тюрьму вместе!

Пьер опешил, а потом впал в отчаяние. Подобного от меня он не ожидал.

– Я хочу умереть! – закричал. – Я хочу умереть!..

– Поступай, как сочтёшь нужным! – ответила со злостью и хлопнула дверью. Закрылась, а сама места не нахожу. Боялась, что покончит с собой в квартире. Начнутся разбирательства, допросы в полиции. И не только меня, но и моих сотрудниц… Тогда и решилась на крайность. Связалась с администрацией пансионата Лиги Добровольной Смерти. Оплатила расходы, определив туда Пьера, и успокоилась.

– Отправили как человека больного…

– Как человека с неуравновешенной психикой.

– Психически ненормального, так?

– Врачи установили, что у мужа психастения. Боязливость, склонность к навязчивым идеям. И при помощи психотропных препаратов развили болезнь до сумасшествия…

– Кто помогал в пансионате?

– В пансионате Лиги? Доктор Густав Стабб. Он – главный распорядитель в таких делах. Деньги в кабинете Стабба принимал его помощник. Фамилии его не знаю, не спрашивала.

– Стабб? – вскочил Говард. – Вы не ошиблись?

– Чего так всполошились? Уж не знакомый? Именно Густав Стабб подписал распоряжение о приёме Пьера в пансионат. Деньги… двести пятьдесят тысяч евро передала другому человеку. Либо с волками выть, либо съедену быть…

«Стабб… Ах, Густав Стабб… – думал Говард. – Сколь верёвку ни вить, а концу быть»…

Глава 21

Телефонный звонок в кабинете Говарда раздался в тот момент, когда Рон собрался закрыть дверь перед уходом. Помедлив, возвращаться ему или махнуть на звонок рукой, но потом поспешил к письменному столу и снял трубку:

– Говард слушает вас!

– Не включайте дома душ! В разбрызгивателе ампула с нитро-эфом!

– Кто звонит? – насторожившись, спросил Говард.

– Не важно, кто, – ответил незнакомец. – Если капля воды с ядом упадёт на вас, вы – покойник. Вызывайте полицию.

Оперативная группа прибыла на квартиру Говарда быстро. Отвинтив ситечко разбрызгивателя, полицейский осторожно изъял растворимую ампулу с ядом.

– Благодарите своего доброжелателя, – сказал полицейский, пряча в целлофановый пакет вещественное доказательство задуманного преступления. – Кому-то сильно захотелось отправить вас на тот свет. Способ придумали хитроумный, не придерёшься. Капля воды с нитроэфом, попав на голое тело, убивает человека мгновенно. И не доказать, что произошло умышленное убийство. Подозреваете кого?

– Да нет…

– Может, есть опасение?

– Если только служба безопасности Лиги Добровольной Смерти постаралась… Но это лишь моё предположение…

– Резонно. Ваша статья о наркоторговцах кокаином сильно ударила по престижу Лиги. Разбираемся вместе с Интерполом. Вам советую быть настороже. Киллеры в покое не оставят. Тонкий способ придумали. Как только в квартиру проникли… Со своей стороны мы, конечно, предпримем меры, но и вы не разгуливайте по городу. Один вопрос: ключи от квартиры только у вас? Или ещё кто имел?

Два оперативника тем временем в полном молчании обследовали входные двери, снимали отпечатки.

– Ключи? – Говард ужаснулся от поразившей его догадки. – Ключи остались у бывшей моей жены…

– Где проживает?

– Знаю, что перебралась в пансионат Лиги… Не известно…

– В общественных местах не замечали за собой слежку?

– Не обращал внимания… Нет привычки оглядываться…

– Теперь оглядывайтесь. Как относилась к вам бывшая жена?

Вопрос несколько задел Говарда, но он сдержался.

– Отношения были нормальные. Как мне казалось. Видимо, ошибался, коль Хилеви ушла от меня… Наверное, относился к ней не так, как того хотела… В разводе мы…

– Простите, что задал неуместный вопрос. Служба…

– Да нет, спрашивайте…

Говорят, перед смертью человек вспоминает самые счастливые моменты своей жизни. Умирать Говард не собирался, но в памяти вдруг всплыло, казалось, давным-давно забытое. Рон улыбнулся, вспомнив наивные незамутнённые детские переживания. И Говард посветлел лицом и взгрустнул, что так быстро пролетели годы. Подумал, что именно тогда утверждалось в нём чувство самостоятельности, формировался характер.

Отец купил Рону велосипед. Никелированный руль со звонком и рычажком для торможения, тёмно-красная рама, а на ней летящие серебряные звёзды, оставляющие за собой яркий след.

– Завтра отправимся в сквер. Научу тебя ездить, – сказал отец с улыбкой.

– Нашёл мальчишке забаву… – с напускной строгостью ответила мать. – Забросит теперь учебники…

Хотя чувствовалось, что поддерживает решение Эйнара, полностью на его стороне. Пусть привыкает сын к велосипеду, потом и к управлению автомобилем.

– Может, сейчас прогуляемся, папа? – в нетерпении взяться за руль, сказал Рон.

– Поздно, сынка, – ответил Эйнар. – Ночь за окнами.

– Дай отцу умыться, – пристыдила Рона мама. – Накатаешься теперь вволю.

Когда отец получал отпуск, для парнишки наступали самые счастливые дни. Он не уставал наговориться с отцом, ему было с кем посоветоваться и попросить помощи. Спохватившись, спросит иной раз:

– Не надоел тебе, пап?

– Не надоел, сынка…

И этого было достаточно. Жизнь Рона меняла свой ход, он и в школе становился неузнаваем – весёлый, полон энергии.

Отец ходил в море на сейнере, служил на судне штурманом. В сезон лова он пропадал на месяцы. Изредка звонил, интересовался делами семьи, и Рон узнавал, что отец ловит сельдь у Лофотенских островов. Или треску возле Ньюфаундленда при входе в залив Святого Лаврентия.

Отыскал однажды морской справочник, и узнал из описания мест, что по богатству рыбой эти районы самые знаменитые. Отец рассказывал позже, что косяки сельди достигают порой пяти километров в длину и до шестисот метров в ширину. Успевай только выбирать полный невод на палубу.

Возвратившись с промысла, обветренный, пахнущий морем, отец привыкает к городской жизни, много бродит по городу и рассказывает Рону о далёких проблесковых огнях маяков, звёздном небе над головой, бормотании присмиревших волн за бортом судна.

Когда Рон прибежал из школы, отец и сын отправились с велосипедом в парк. На тихой асфальтовой дороге, она тянулась мимо фонтанов к городку аттракционов, Эйнар помог мальчишке сесть на велосипед, толкнул вперёд и поспешил следом. Придерживая за седло, подсказывал на бегу, как крутить педали, чтоб не соскальзывали ноги.

– Вперёд смотри! – поучал отец. – Смотри, куда едешь! В какую сторону поведёт тебя, в ту и поворачивай руль! – И поспешал за Роном, помогая ему удержаться и справиться с управлением.

Рон немного освоился, но отец ещё поддерживал его, а почувствовав, что сын управляет велосипедом без посторонней помощи, отпустил.

– Папка, я еду! – закричал Рон и нажал на педали. – Еду-у-у!..

На повороте Рон зазевался, не успел отвернуть и угодил в кусты. Выбрался на асфальт и, ожидая отца, восторженно сообщил:

– Видел? Сам справился!

– Всё путём, сынок, – ответил Эйнар, довольный сметкой Рона. – Пару раз проедешь до колеса обозрения и обратно, считай, помощь тебе не нужна.

К вечеру Рон свободно раскатывал по улице. Матери стоило труда зазвать мальчишку домой.

Велосипед стал главным увлечением Рона. Он гонял на нём по дорогам, раскатывал на школьном стадионе, проделывая такие трюки, что мать от страха закрывала глаза. На полном ходу мог резко затормозить и развернуться на одном месте на все триста шестьдесят градусов. Сложив руки на груди, мог мчаться по асфальту, управляя собственным телом. На зависть сверстникам усаживался на руль задом наперёд и показывал чудеса езды, как проделывают это велосипедисты на арене цирка.

Возвратившись из школы, Рон остановился возле подъезда дома в полной растерянности. В стороне лежал искорёженный велосипед с летящими звёздами на погнутой раме. Сомнений не оставалось: это был его велосипед. Вот и звонок новенький, его Рон переставил по собственному усмотрению. Кто-то безжалостно раздавил велосипед тяжёлыми колёсами…

– Прости, сынок, – появившись, виновато сказал отец. Он давно выглядывал мальчишку и поспешил встретить. – Моя вина. Прокатился до магазина. Возвратившись, поставил твой велик в тени, а экскаватор и переехал… Рабочие рыли траншею для прокладки кабеля. Экскаватор дал задний ход…

Рон заплакал.

– Не горюй, сынка. Поедем в спортивный магазин и купим тебе новый.

– Папа, мне нравился этот. Так нравился…

– От него, считай, куча лома…

– Давай отремонтируем!

– Сынок!.. – И Эйнар осёкся, увидев глаза мальчишки.

– Папа, как ты не можешь понять меня!.. – И Рон от горя не сдержал слёзы.

Надо было что-то делать, чтобы успокоить сына, которого охватило отчаяние.

– Попробуем, сынок. Попытка – не пытка…

На станции технического обслуживания знакомый механик осмотрел искорёженный велосипед.

– Лучше купить новый, чем развалюху ремонтировать…

– Надо отремонтировать. Понять должен. Сын учился ездить на этом, привязался к нему.

Механик внимательно посмотрел на опечаленного Рона. Догадался о переживании мальчишки.

– Попробуем! Коль такое дело. – И ещё раз взглянул на Рона. – Не унывай, парень. Безвыходных положений не бывает. Колёса целы, каретка не повреждена. Педали… Педали новые поставим.

Механик снял руль и колёса, отвинтил сломанные педали. Отец и сын взялись помогать. Высвободив раму, отнесли в ремонтный цех. Механик принялся осторожно рихтовать согнутую часть. Выровнял, места разрыва поставил на соединение и аккуратно заварил газовой горелкой. Когда швы остыли, покрывшись цветами побежалости, механик легко прошёлся по ним шлифовальным кругом.

– Порядок, – сказал, подняв на лоб светозащитные очки, и подмигнул Рону. – Никто и не заметит изъяна.

– Можно, сам покрашу?.. – попросил Рон.

– Да без вопросов, парень! Подберу только краску одного колеру. Механик принёс кисти, пульверизатор для распыления краски на металл. Проверив мазком, подходит ли краска по цвету, передал пульверизатор Рону.

– Наноси краску без спешки. Сначала этак легонько. Потом пройдёшься основательно.

Летящие звёзды на раме Рон постарался восстановить по уцелевшему изображению.

Когда краска просохла, механик установил руль, опрокинул велосипед на седло, поставил на место переднее колесо, закрепил заднее. Затянув гайки на новых педалях, накинул на звёздочку цепь и крутанул заднее колесо.

– Порядок! – сказал, наблюдая за ровным и бесшумным вращением.

Встав левой ногой на педаль, Рон в нетерпении перекинул правую ногу через раму и, усевшись в седло, помчался по дороге, набирая скорость. Ветерок пузырил рубаху, а Рон мчался в радости и пел.

– Доволен? – спросил отец, когда Рон вернулся.

– Спасибо, папа! Спасибо вам, дяденька механик!

– Франк, моё имя, – ответил механик. – Франк… Ты прав, парень, испытанная вещь надёжнее. Потому и дороже владельцу. Новый велик ещё неизвестно, как покажет себя, а тут всё проверено…

«Постоянство поступков – действие мысли, – подумал Эйнар. – Постоянство определяет становление характера». Но сыну ничего не сказал.

Встретив их на пороге, испачканных, но довольных, Инга радовалась такому единению душ отца и сына.

– Мойте руки, работнички. Ужин на столе.

Засыпая, Рон слышал тихий разговор отца с матерью. Они говорили о сыне.

– Скучает он без тебя, – говорила мать. – И ждёт твоего возвращения с моря…

– Вижу, что не хватает ему отца. Но не расстраивайся. Самостоятельный растёт у нас парень…

Лёгкая волна воздуха подхватила Рона, подняла над домами. Он летел над полями с домиками фермеров, над широкой лентой шоссе с проносящимися машинами, над озером с рыбацкими лодками. Кто-то поднялся в лодке во весь рост и помахал Рону, желая удачи…

– Что ты здесь забыл? – с угрозой в голосе спросил охранник, когда Говард появился на проходной пансионата Лиги Добровольной Смерти. – Сказано было: вход тебе на территорию закрыт!

Под напором грубости Говард несколько растерялся и не сразу ответил, а охранник, сдерживаясь, шлёпал дубинкой по ладони.

– Хочу переговорить с главным врачом пансионата господином Стаббом. У меня к нему есть вопросы.

– Передайте в письменном виде.

– Я похож на идиота? – Не сдержался и Говард.

Охранник по привычке оглянулся, словно собирался сообщить что-то важное, и ответил:

– Если честно, похож. Тебе добра желают, а ты упираешься, как телок, которого тащат на бойню. Хочешь знать правду? Ты круто влип. Дирекция в тихой панике. Тебе мой совет: уходи по добру, по здорову. И не появляйся больше. Таких, как ты стараются «замочить».

Угроза, пусть и с добрых побуждений, не подействовала. Говард настаивал на встрече с главным врачом.

– Достал ты… – Охранник вызвал подмогу. – Журналист из газеты «Свенска Дагбладет» права качает!..

Говарда силой выставили за дверь проходной. В потасовке разбили диктофон. В негодовании Рон позвонил в полицию. Примчалась полицейская машина с мигалкой, охраннику и Говарду предложили проехать в отделение. После разбирательства дежурный офицер попросил расписаться в протоколе и отпустил обоих.

– Зря хорохоришься, – уходя, сказал Говарду охранник. – Сожгут тебя, поставив под удар молнии. Или под пресс бросят… Дремучий ты человек. Мыслишь, как свидетель всемирного потопа… Права качаешь, справедливости требуешь… Какая справедливость? Люди готовы глотки друг другу резать из-за мелочи, а тут… Речь о миллионах долларов. Какая к чёрту справедливость? Спустись на землю…

В редакцию с извинениями примчался Густав Стабб.

– В службе охраны, сами понимаете, народ грубоватый, – сказал Стабб в кабинете Говарда. – Дураков учить, что решетом воду носить, говорит Линд. И он прав. Позвонили бы мне.

– Пробовал, но не дозвонился.

– Не живётся вам спокойно. Понимаю, журналистам нужна сенсация. Жареные факты, как говорится…

– Неправда, Стабб. Не такие уж мы, журналисты, кровожадные. Мадам Ростан призналась на допросах, что мужа отправила на тот свет с вашей помощью.

– Мало что наболтает осуждённая наркоторговка!

– Осуждённая за торговлю наркотиками, верно. Немаловажная деталь. Пьер Ростан знал о преступном бизнесе жены, что крайне беспокоило Грету. Она боялась, что муж заявит в полицию. И обратилась к вам за помощью. В пансионате Пьеру заткнули рот. Заткнули навечно. Вольно или невольно способствовали наркодельцам.

– Откуда главный врач пансионата мог знать, что она торгует кокаином? Вы знали? Не знали. Пока не дошло до судебного разбирательства. Приписываете администрации Лиги то, в чём она не виновата. Мадам Ростан явилась к нам с горем, и мы протянули руку помощи. Имеется заключение консилиума. Мы несём людям добро, а вы… чистые и благородные… мешаете!

– Пытаемся установить истину. Коль всё так обстоит в Лиге, как утверждаете, то нечего и бояться прессы.

– Мы и не боимся! Есть у нас недостатки. А где их, скажите, нет? Где? Стремимся свои упущения в работе устранить. Помогайте! Вы пишете о торговле человеческими органами…

– О торговле жизнями.

– Администрация Лиги не скрывает передачу здоровых органов человека больницам и клиникам. Считает такой подход гуманным. Мы передаём донорские органы для пересадки остро нуждающимся. Спасаем жизни. Мало того, за здоровые органы родственники наших клиентов, кто простился с этим безумным миром, получают солидную компенсацию за моральные страдания…

Стабб оживился:

– Хотите знать моё мнение? Зачем пропадать донорскому материалу, зачем сжигать его при кремации или закапывать в землю, где всё съедят черви, если можно проверенные сердце, печень или почки, поджелудочную железу использовать во благо? Свежий пример. Мы передали в одну из клиник Казахстана здоровые руки мужчины, который погиб в автомобильной аварии. И что?

На днях нам позвонил благодарный больной, лишившийся по неосторожности при уборке урожая обеих рук. Донорские руки прижились, начали действовать. Человек уже водит машину!

В Британии до тридцати процентов больных умирают, не дождавшись донорских органов. Срок ожидания такого органа, как почка, невыносимо длинен. На дефиците донорских органов наживаются преступные синдикаты. В Британии профессор Нади Хаким, трансплантолог из лондонской больницы Святой Марии, заявил на днях, что чёрный рынок органов уже невозможно игнорировать, а риск нерегулируемой торговли человеческими органами превышает опасность её легализации.

– И что предлагаете?

– Самую малость. Не мешайте работе Лиги. Повторю: помогайте, а не ставьте палки в колёса. Ведь можно договориться. Знаете репортёра Колчина?

– Знаю. Встречался с ним.

– И знали, что Колчин замыслил, когда прилетел в Упсалу…

– Не придал значения поначалу. Счёл его намерение написать о Лиге Добровольной Смерти как пиар в угоду кому-то из сильных мира сего. К делам Лиги относился с полным безразличием.

– И когда прозрели?

– Когда узнал истину о смерти Питера Тургесена, печень которого продал ваш врач.

– Забудем Коэн. Есть предположение, что Колчин скачал с базового компьютера Лиги данные по трансплантологии… В любой момент это может появиться в прессе. Наши разработки окажутся доступными дельцам. А тут и вы подливаете масла в огонь… – Стабб помедлил, решая, говорить или промолчать. – Будьте нашим сторонником, а не врагом. Помогите нам в столь трудном начинании.

– Одних в Лиге отправляют на смерть ради донорских органов, других – как заложников чьей-то алчности…

– Надо ещё доказать! Мы сами ничего не предпринимаем. Есть высокий консилиум, он выносит заключение по каждому случаю! Поднимите документы и разберитесь!

– Стараюсь разобраться, но – увы!..

– Приходите, спокойно обсудим проблему, – сказал Стабб. – Лично убедитесь в том, что у нас происходит. Вражда не приведёт к добру.

– Это уже почувствовал, киллеры сделали попытку убрать меня.

– Пути каждого из нас неисповедимы. Предлагаю сотрудничество, Говард. При взаимных интересах, разумеется. Бросьте геройствовать. Никто не оценит в наш век подвиг горьковского Данко. Читали рассказ Горького «Старуха Изергиль»? Это юноша Данко бескорыстно вырвал из груди собственное пылающее сердце, чтобы осветить дорогу заблудившимся во тьме. Сегодня таких единицы. Приходите в пансионат. Истина и откроется вам…

– Постараюсь…

– Ловлю на слове! Если ты хочешь иметь друга, говаривали в древности, не справляйся о нём у других, обратись напрямую…

После ухода Густава Стабба, размышляя о его визите, Говард пришёл к твёрдому убеждению: директор пансионата и главный врач повязаны преступным промыслом. Попасть в пансионат и выяснить суть этого промысла не удастся. Значит, Рон должен сыграть роль жертвы и оказаться в том же корпусе «X», который окрестили бойней. Коль началась на него охота, он воспользуется шансом, пойдёт на хитрость. Пусть берут его как заложника для расправы, а там…

Впервые за годы работы журналистом Говард ощутил свою необходимость. Перед ним стояла ясная цель. Любым способом он должен доказать пагубность бесконтрольной эвтаназии, и что за этим следует. Он должен убедить сторонников Лиги Добровольной Смерти, что такая система помощи больным и обездоленным может существовать лишь при строжайшем контроле со стороны государственных органов. В противном случае при клятвенном заверении администрации Лиги в искреннем служении обществу эвтаназия превратится в средство наживы и насилия.

Необученные солдаты, думал Говард, тоже совершают поступки героические, но не со знанием дела, а по случайности. Сам он, необученный в медицине, не мог допустить оплошности, должен был разобраться и предельно чётко обнажить сущность проблемы. Понимал, что с ликвидацией Лиги Добровольной Смерти вопрос не будет закрыт. Алчность не искоренить одним махом.

Придуманное ремесло повторят другие и в другом месте. Записных проходимцев, жадных до денег, нельзя устранить ни увещаниями, ни судом. В развращённом обществе зло остаётся недосягаемым, оно смеётся над строгостью законов и ускользает от всякой ответственности. Но это не значит, что надо смириться и уступить злу. Сопротивление играет прогрессивную роль, так как отрицает порождение преступления, очищает общество от угнетения. Не успеешь завершить начатое тобой, придут следом другие и доведут дело до конца…

Глава 22

Мощный разряд электрошокера свалил Говарда в тот момент, когда Рон распахнул дверь автомобиля и собрался сесть за руль. Дюжие мужчины в спецовках дорожных рабочих подхватили безвольное тело, перенесли к ожидавшей поблизости машине, запихали в фургон и скрылись с места происшествия.

На перекрёстке машина свернула к речке Фюрис, направилась в сторону подъёмных мостов, проскочила по одному из них. Изрядно поколесив по пригороду Упсалы, машина подкатила к проходной пансионата Лиги Добровольной Смерти. Шофер в нетерпении посигналил, железные кованые ворота открылись, и фургон с пассажирами скрылся за высоким забором.

У подъезда Дома последней ночи машина остановилась. За то время, пока раскатывали по городу, Говард пришёл в себя. Он вышел из фургона, оглянулся по сторонам. Молчаливые стражи не дали ему долго раздумывать, подтолкнули вперёд, повели в приёмный покой, и передали ожидающим на входе мужчинам в белых халатах.

В холле царил порядок: мягкая мебель, цветы, пост для дежурного персонала, стойка, а за ней диван и стулья, шкаф с лекарствами первой необходимости. Потолок холла украшала красивая лепнина: нежно-белый орнамент из цветов с бутонами.

– Добро пожаловать, – сказал худощавый мужчина в очках, когда удалились сопровождавшие Говарда похитители. – Эрик Теглер, ваш лечащий врач. Провожу в комнату, где будете жить. – Доктор вёл себя спокойно и буднично. – Мобильный телефон, колющие и режущие предметы у вас изъяли… Но мы должны перепроверить.

Молчаливые два санитара подошли к Говарду, ощупали с головы до пят складки одежды, попросили открыть рот, и заглянули в него. Не обнаружив ничего подозрительного, медбратья отошли в сторону.

Доктор Теглер повёл Говарда к лифту. За ними последовали два медбрата. Два молодца, одинаковых с лица, подумал о них Говард. Сделаешь шаг в сторону, навалятся с двух сторон и скрутят, заткнув рот кляпом. «Вольные с невольными не якшаются», – вспомнил Рон замечание соседа однажды в разговоре. Вольные с невольными…

– В какой корпус меня доставили? – спросил Говард доктора.

– Дом последней ночи. Здесь у нас тихо и уютно… Никто не досаждает…

Комната на третьем этаже, в которой Говарду предстояло коротать дни или часы, оказалась просторной и светлой, с добротной мебелью. Широкая деревянная кровать аккуратно застелена. У изголовья резная высокая спинка овальной формы, две большие мягкие подушки в накрахмаленных белых наволочках взбиты и уложены одна на другую.

В рабочем углу комнаты дорогой плазменный телевизор, поодаль от него – компьютер с монитором и лазерным принтером. «Разрешают пользоваться, – подумал Говард, – следовательно, не опасаются. Вся техника под контролем»…

– Осваивайтесь, – сказал доктор Теглер. – Поговорим позже. Но сначала должен обследовать вас.

– Вроде здоров… – ответил Говард.

– И похвально. Однако порядок у нас для всех один. Медицинский осмотр – в обязательном порядке.

– Хотел бы спросить…

– Вопросы зададите доктору Густаву Стаббу. Мой совет вам, – Теглер улыбнулся: – не спешите доказывать свои права, не лезьте на рожон. Познакомитесь с обстановкой в доме, с порядками, а уж после и поговорите с главным врачом…

Оставшись наедине, Говард постарался спокойно проанализировать положение, в котором оказался не по своей воле. Кому понадобилось это похищение? Бандитский захват средь бела дня. Видимо, у тех, кто задумал операцию, не оставалось иного выхода. Но должны же были предположить, что Говарда хватятся. Поднимет тревогу руководство редакции «Свенска Дагбладет», Гарри Лундстрем поставит на ноги свою службу.

Выходит, у похитителей есть план. Не случайно отправили не в корпус «X», чтобы прихлопнуть его, как муху, и замести следы, но решили помедлить с исполнением приговора. Может, постараются выдать случившееся за личное намерение Говарда. Как сделала это Хилеви Уилсон. И подумал: «Хилеви Уилсон… Уилсон… Надо же такое придумать. И кому: жене! Кричишь о преступности в пансионате Лиги, а сам в семье проглядел мир и согласие».

Коль так устроена жизнь, должен быть готов к любому повороту событий. Не исключён вариант, когда из Говарда могут сделать преступника. Мол, проник в пансионат, учинил переполох, а охрана, выполняя положение инструкции по безопасности территории, открыла по неизвестному огонь на поражение. Просто и правдоподобно для следствия, а мёртвое тело… вот оно, забирайте.

Однако не пошли на крайние меры сразу, размышлял Говард, есть время пошевелить мозгами, есть возможность поиграть в кошки-мышки, разузнать кое-что из того, что скрывается от глаз посторонних. Правы те, кто говорит, что жизнь порой закручивает такие истории, какие и фантастам не придумать. Главное сейчас, – выйти на связь с Лундстремом, известить его о ситуации, в какой оказался.

Ситуация не простая, но если выпал случай, Рон постарается грамотно воспользоваться им, коль сам ничего путного не придумал, чтобы пробраться в пансионат, и действуя осторожно, разузнать как можно больше и не обмишуриться. Не попасть впросак. Что жизнь его зависла на волоске, осознавал. В нём пробудился азарт, а с ним честолюбивое притязание. Вспомнил Владимира Колчина и не сдержал улыбку. Предусмотрительный, способный на актёрскую импровизацию и притворство, Говард хладнокровно приготовился к поединку, чтоб не выдать собственное намерение и выполнить задуманное не хуже Колчина. Нет дела без риска.

Анализируя ситуацию, в которой оказался, Рон пришёл к простому и ясному выводу: жизнь в современном обществе напоминает катание на чёртовом колесе. Обстоятельства то бросают человека в пучину неизвестности и порока, то возносят до небес, отчего даже дух захватывает. И надо удержаться, не потерпеть крушение и не покалечить тело и душу.

В так называемом демократическом обществе под видом свободы развивается уродство морали, когда всё больше людей мало задумывается над благородной целью, ради чего стоит жить и бороться. В массе своей люди сегодня озабочены лишь выколачиванием денег, накоплением их на банковских счетах. Для достижения такой цели многие идут на крайность – брат предаёт брата, и отец сына, дети восстают на родителей, когда из корысти умервщляют любого, потому как из сердца исходят злые помыслы. Происходит мутация души и разума, когда понятия «не убий», «не укради» становятся анахронизмом.

Думал и посылал проклятие: «Побей их Антонов огонь! Побей!». Антонов огонь, говорил когда-то отец, отделяет помертвевшие части тела и спасает человека. В противном случае погибнет всё тело…

Кого не ожидал Говард увидеть в своей комнате, так это директора пансионата. В дверь постучали, затем она распахнулась, и на пороге появился Гюнтер Линд собственной персоной. Окинул придирчивым взглядом комнату, остался доволен её убранством.

– Кофе, напитки приносят по первому звонку, – сказал Линд. – Звонок и местный телефон на письменном столе. – Линд указал на кнопку звонка, нажав при этом на неё. – Осуждаете нас? Осуждаете… По глазам вижу.

– Обдумываю…

– И правильно. Слушай других, но сам живи своим умом.

Раздался осторожный стук в дверь, вошла женщина с наколкой на голове, в белом переднике. Впереди себя официантка толкала столик на колёсах. На столике было расставлено привычное в таких случаях угощение.

– Кофе, чай? – спросила мужчин.

– Спасибо, Анита, – сказал Линд. – Мы сами управимся.

– Пожелаете что, дайте знать…

Когда женщина ушла, Линд расставил чашки, сахарницу с кусочками тростникового сахара, сливочник.

– Что будете пить?

– Кофе покрепче, – ответил Говард.

– Я тоже выпью кофейку.

До того, как перейти в пансионат Лиги Добровольной Смерти, Линд работал рядовым хирургом в городской больнице. Он обладал упорством, быстро набрался опыта и числился неплохим врачом. Однако Гюнтер мечтал подняться по служебной лестнице, разбогатеть и ни от кого не зависеть, никому не завидовать. Верил, что судьба пошлёт ему случай, который обязательно должен произойти по стечению внешних обстоятельств, и Линд добьётся того, чего жаждал иметь.

Судьба явилась в облике доктора Рагнера Тосса, который предложил Линду престижную должность директора пансионата и высокое жалованье. Через пять лет, освоившись на новом месте, Гюнтер Линд понял, что заслуживает большего, время действовать. Нельзя же работать на таком хлебном месте, и остаться без гроша в кармане. У него появились кое-какие идеи по расширению сферы деятельности пансионата, сулившие солидные прибыли.

Приблизив к себе главного врача, Линд наряду с тем, что делали врачи пансионата официально и открыто, потихоньку начал поставлять донорские органы клиникам с высокой репутацией. Доверяя Густаву Стаббу, с ним поставил дело основательно. От продажи донорских органов поступали солидные денежные отчисления на банковские счета, его, Линда, и жены. Линд мог позволить себе с семьёй жить на широкую ногу, тихо приобрёл особняк в пригороде Лондона.

– Вы, конечно, думаете, что в пансионате работают люди без сердца. Лишённые сострадания и человечности. Это не так, Говард. У большинства из тех, кто трудится здесь, есть семьи, детишки. Поверьте, дело наши специалисты исполняют с чувством ответственности и неустрашимости. Да, с чувством неустрашимости. Каждого из нас могут обвинить в жестокости, поскольку в нашем деле грань между праведным поступком и посягательством на жизнь порой невидима.

– Благие устремления нередко начинают переходить на преступный путь, когда появляется корысть, – ответил Говард. – Когда благие намерения забивает жажда наживы. Служение делу превращается в бизнес, обнажая наши преступные действия.

– И вы туда… Хотите жить, как та кошка, которой хотелось бы наловить рыбки, но не хочется замочить лапки. Вы судите о нашей работе по наитию, когда суждение возникает спонтанно, вне всякой связи с действительностью. Мы, Говард, выполняем тяжёлую работу. Мы, как те каменщики, которые долбят скалу, потом тешут камни, ровняют для укладки здания. Мы долбим человеческую закостенелость, добиваясь прозрения и понимания при укладке нового направления практической медицины – пересадки донорских органов. Исполняем свою работу, хочу заметить, с большей чистотой разума, нежели вы. Вокруг обман, нет единения. Читайте Ветхий завет, Талмуд. Мы боремся с таким злом, как недоверие. Ага, вырезаете здоровые органы у человека – убиваете!

Боремся с таким непониманием, осознавая: пусть не сейчас, но через годы труд наш поймут и оценят. Колебаться в нашем устремлении – значило бы потерять самообладание. Полагаете, я не мучился и не страдал, когда приступил к делу? Решимость выполнять то, что выпало на долю, придаёт мне наша действительность, беспомощный мир, похожий на тяжелобольного.

– Но гибнут люди! Питер Тургесен, к примеру! Или Пьер Ростан!

– Давайте постараемся понять друг друга. Личности, которых упомянули, к сожалению, сами о себе не позаботились. Они что, неразумные дети? Видите ли, наивные и доверчивые.

– Их обманули и предали. Вернее, продали.

– Поживите у нас, ознакомьтесь с работой пансионата. Загляните в кабинеты хотя бы в корпусе, в котором находитесь. Новейшая аппаратура, опытные врачи, медперсонал. Миллионы евро тратятся на то, чтобы клиенту помочь, освободить его от горести и душевных мук. И учтите: берутся эти миллионы не из бюджета Евросоюза…

– Вы хотите склонить меня на свою сторону?

– Пытаюсь разъяснить вам, талантливому журналисту, что заблуждаетесь, и помочь без предвзятости посмотреть на работу Лиги. Вы смотрите на происходящее в пансионате как на явление с точки зрения обывателя, и глубоко заблуждаетесь. Если наша работа приносит ожидаемый результат, то тем самым подтверждается правильность наших действий. И это придаёт нам силы, не позволяет бросить начатое.

– Но уход человека из жизни не оправдать никакими благими намерениями!

– Спорное суждение. В нём истина и заблуждение перемешаны, свалены в одну кучу. Поживите у нас, повторяю. В пансионате для клиентов созданы все условия для пребывания. Пусть на короткий срок, но мы стремимся доставить человеку комфорт и покой, чтобы забыл клиент прошлое, и спокойно посмотрел на небо. В пансионате чистое бельё и вкусная пища, люди окружены заботой. Неужели вам больше импонирует то, что эти несчастные в реальном быту бросались бы под поезд, вешались и стрелялись, обитали на свалках. Или, удалившись в глухие дебри, помирали, как больное зверьё? Мы помогаем мученикам. И главное – мы не тащим их в пансионат насильно, они, больные, являются к нам по доброй воле и в здравом уме.

– Видимо, придётся пересмотреть отношение к Лиге…

– Предположим, что в ваших словах есть доля истины, – продолжал разговор Линд, отпивая по глотку кофе. – Предположим! Что дальше? Признать, что здесь окопались торговцы человечиной? Убийцы невинных жертв? Но всем известно, что клиники Европы получают из пансионата донорские органы для пересадки больным не подпольно. Имеется регламент допустимости. Сущность происходящего важно не только обнаружить, но и подтвердить правильность начинания! Задача ваша как исследователя и состоит в том, чтобы не мешать нам, а распознать полезность нашей работы и поддержать печатным словом. Не спорю, общественность придёт к пониманию важности нашего труда, но через какие тернии придётся врачам Лиги до этого пройти? И за что? За наше добро и нам же рожон в ребро…

– Какими путями врачи пансионата находят доноров?

– И это всем известно! В любой стране вы найдёте желающих продать почку, печень и даже сердце, только бы на вырученные деньги семьи могли погасить взятые в банке кредиты. Или заплатить за дом, так как доходов нет, заработок по причине банкротства фирмы пропал. Зайдите в Интернет: предлагают донорские органы, девственность, новорожденных детей.

Мы таким клиентам отказываем. Обрекаем на нищенство, на смерть, ничем не оправданную. Проще говоря, потворствуем злу, а не помогаем избавиться от него, считаем не вправе производить подобные операции. Будь на то моя воля, сам бы оперировал стоящих у власти чиновников, которые допускают произвол, вырывая у них здоровые органы. Может, этим заставили бы вникнуть в жизнь обездоленных.

– Моё мнение может быть ошибочным, – сказал Говард, понимая, стоит ему высказаться прямо, что думает о Линде и Густаве Стаббе, и с ним будет покончено в спешном порядке.

– Человечеством, Говард, правит врач. Не злато и бриллианты, не доллары и фунты. Всё это – есть средство для достижения задуманного. Все ходят под Богом – президенты, короли, олигархи. Чистильщик у Бога – врач. Да-да, именно врач спасает больного президента или олигарха. Спасает, а может отправить на тот свет. Привыкайте к реальности, Говард. Не витайте в облаках. Взгляните серьёзно на медицину в благословенной Европе. В той же России. Где больницы не отличаются от больниц послевоенной поры. Но в послевоенную пору врачи накопили опыт, спасали в большинстве случаев пациентов от смерти. Сейчас же медперсонал – укол нормально сделать не могут! В Лиге специалисты высокого класса, с опытом работы, каждый старается принести обществу пользу, а вы нам мешаете. Вы нас просто преследуете.

– Выпал случай написать о Лиге, воспользовался…

– И чего добились? Не оставили нам выбора. Но положение можно поправить. Предположим, вы опубликуете статью, в которой расскажете о пансионате и как бы между прочим признаете, что заблуждались, допустили искажение фактов по незнанию. Знаете, сколько врачей пострадало, когда в медицине начали практиковать переливание крови? Обвинения сыпались схожие: кровопийцы, кровь переливаете из корыстных побуждений, за деньги! Подумайте! Учить вас не надо. Вы – опытный журналист.

– Подумаю…

– Подумайте! Положение, в котором оказались, таит в себе большую для вас опасность. И для нас тоже, не сбрасываю со счетов.

– Если бы вы хотели убрать меня, то убрали бы без промедления…

– Правильно! Скажу прямо: это не входит в наши планы. Рассчитываю на здравый смысл и взаимопонимание. Поверьте, к вам, журналисту «Свенска Дагбладет», у меня хорошее расположение. Так что раскиньте мозгами. Завтра может быть поздно.

– Встану на вашу сторону, а что потом?

– Потом? Суп с котом! – ответил Линд и засмеялся.

«Перед тобой люди, которые выставляют добродетель, – подумал Говард, – а в душе у них порок и беззаконие». Сомнений не оставалось: Линд намерен склонить Говарда на свою сторону, а затем сделать Рона марионеткой в глазах общественности, которая станет плясать, когда её дёргают то за одну, то за другую нитку.

– Вы считаете меня вашим врагом… – сказал Говард с долей огорчения.

– Если честно, я вас побаиваюсь. От вас исходит опасность. И я благодарен госпоже Хилеви Уилсон, которая предупредила нас, рассказав и о вашей склонности к авантюрным действиям.

Змея подколодная, за что мстит? И есть ли предел такой злобе? Сколько желчи нужно накопить, чтобы постоянно сводить счёты, находя малейший повод. Жажда отмщения за причинённую когда-то несправедливость сделала женщину негодницей, которая готова испоганить и свою душу. Рон лихорадочно думал, как вырваться из капкана.

– Докажу вам свою искренность, – сказал в задумчивости. – А то, что человека тянет на подвиги, так это журналистская привычка лезть на рожон. Не всегда от большого ума…

– Хочется верить. Впрочем, выхода у вас нет.

– Наша беседа носит доверительный характер?

– Конечно! Иначе не пришёл бы.

– Не отвернётесь от меня?

Линд засмеялся, довольный собой:

– Доверьтесь сначала. Докажите, что встанете на нашу сторону.

Говард счёл за лучшее промолчать, памятуя намерение попасть в пансионат. «Следуй своей дорогой, – подумал, – и пусть люди говорят что угодно»…

– Надеетесь, что вас станут искать? Напрасно. Здесь мёртвая зона. Что сюда попало, то пропало. Хотите совет? Не приближайтесь близко к огню, можете обжечься.

– Предлагаете сотрудничество, так?

– Правильно! – ответил Линд и, сняв очки, начал протирать стёкла носовым платком. – Предлагаем именно сотрудничество. Подумайте. И не откладывайте ответ в долгий ящик.

– Не заставите резать глотки?

– Обижаете. Мы не кровожадные. Если и приходится перерезать глотки, то сначала врачи дают обезболивающее. Я бы хотел, чтобы между нами возникло понимание.

Когда Линд ушел, Говард посмотрел на себя в зеркало: русые волосы, чёткий чуть вытянутый профиль лица, прямой нос, синие глаза… «Блуждает человек, пока в нём есть стремленье», – вспомнил Гёте и улыбнулся.

«Коль Линд пытается переубедить меня и склонить на свою сторону, – думал Говард, – значит, не во всём чувствует себя уверенным, боится разоблачения. У меня есть время для того, чтобы подумать, осмотреться и найти выход».

Не лишённый чувства самолюбия, а если оно затронуто, уж там он не уступит, Говард, оказавшись в одиночестве, думал о том, что ждёт его. И хотелось не пропасть в безвестности. Работа предстояла опасная, и чем всё закончится – этого не дано предвидеть. В любую минуту могут ворваться исполнители приказа дирекции, применят силу, прибегнув к самосуду. Согласиться на предложение Линда и выиграть дни, добиться правосудия… Но на кого положиться? Кто поможет? Кто придёт на выручку? Связаться с Лундстремом нет никакой возможности, чтоб хотя бы словом дать знать о себе…

Ночью Рону приснился сон.

Отец собрался на рыбалку. Не терпелось показать сыну, как ловят радужную форель. В пору отпусков Эйнар старался выбраться на природу, увозил Рона и бродил по лесу, слушая пение птиц, шум ветра в вершинах раскачивающихся сосен.

– В море не нарыбачился? – пристыдила мужа Инга. – На неделю появился, и убегаешь. Захотелось свежей форели, купи в магазине.

– Купи… Рыбалка на реке как… как причастие. Поймать форель на быстрине сноровка нужна, терпение. И отстранение от всего окружающего, что отвлекает.

А природа кругом… Зелёные берега, лес подступает, вода у ног плещется. Остановишься среди деревьев, вертишейка голос подаёт: «тя-тя-тя»… будто щенок в кустах тявкает. Кукша-молчунья пролетит, среди ветвей спрячется и высматривает: кто ты такой, зачем явился… На реке по мелководью турухтаны из семейства бекасовых расхаживают. Наклонят голову с красивым пышным воротником и ступают важно, под ноги смотрят. У турухтана спина и грудь дымчато-бурые, брюшко чёрное, ушки из перьев по бокам головы. Идёт по воде и просит жалобно: «пить – пить – пить»…

– Откуда такие познания? – удивилась Инга. – По лесу мало ходишь. В море больше…

– Отец часто брал меня в лес, когда я в таком возрасте был, как Рон. Хочется и мне сына на природу свозить. Пусть запоминает. В городе такую красоту не увидишь. В городе постоянная спешка, на облака некогда посмотреть. Ты поедешь с нами?

– Думаешь, одних отпущу? Как бы ни так! Мне тоже хочется увидеть этого…

– Турухтана…

– Да, турухтана. Послушать пение птиц, подышать речным воздухом. Форели горячего копчения отведать, а не той, что в магазине залежалась.

– Едем, сынка? – окликнул Рона отец.

– Едем, папка! – Подбежав, Рон обнял отца в знак благодарности. С отцом он всегда делает для себя открытия.

– Сосед просит взять его… – сказал Эйнар виновато. – Ты как смотришь, жена?

– Места на реке всем хватит. Хотя отдыхать с чужим человеком удовольствие не столь уж великое. Постоянно на себя оглядываешься, как бы случайно не выставить себя на посмешище…

Поселились рыбаки на базе отдыха. В уютном доме нашлось всё необходимое для проживания: постели, душевая, но приготовление обеда, – тут полная свобода личных действий. Закоптить рыбу, поджарить на мангале мясо, – пожалуйста, старайся сам. Такое положение рыбаков и охотников устраивало. Для того и приехали, чтоб почувствовать себя на свободе, никого не обременять, и показать своё кулинарное мастерство. Коптильня для рыбы, сложенная из кирпичей, жаровни, столы под навесом, – всё к услугам отдыхающих на природе.

Прихватив рыбацкие снасти, банки с наживкой, мужчины отправились по тропке к реке. Рон поспешал за отцом. В резиновых сапогах, красной противокомариной рубахе и бейсболке козырьком набок, Рон то забегал вперёд, то отставал, прыгая за лягушкой, которая норовила ускакать в заросли цветущего тысячелистника.

Возле обгоревшей от удара молнии сосны сосед Якоб сел в лодку, выплыл на вёслах на чистую воду ближе к другому берегу. Отец с Роном прошли в сторону переката, и облюбовали место на плёсе под старой раскидистой ракитой.

Освободив леску спиннинга, Эйнар насадил на крючок пару зёрен варёной кукурузы, и передал настроенный спиннинг сыну.

– Забрасывай подальше и медленно вращай барабан катушки, наматывая леску. Ощутишь поклёвку, не спеши, тяни рыбину спокойно, без рывков. Не то сорвётся форель.

– Ясно, папа…

На перекате форель выбрасывалась из воды, трепеща и извиваясь, норовила лететь по воздуху в стремлении преодолеть преграду на пути к нерестилищам. Неповторимое это зрелище – летящие рыбины над гребнем белопенного водопада.

Ниже по течению, где облюбовали место отец и сын, река смирилась и катила полные воды спокойно, что свидетельствовало о глубине в этом месте. Воздух светился синевой, и даже сосны казались синими.

В отдалении на чистой воде в лодке стоял Якоб, и время от времени взмахивал спиннингом.

Первым поймал форель отец. Подтянул добычу к берегу, позволил ей хватить воздух, и уже спокойно выбрал леску, выбросил рыбину на траву. Рон заволновался, хотелось посмотреть на улов, но тут ощутил рывок, сделал подсечку, позабыв обо всём на свете. Сначала показалось, что рыбина сорвалась. Наматывая леску, Рон снова ощутил рывок.

– Не спеши, сынка, – подсказывал отец, не вмешиваясь в работу. – Дай слабину… Теперь тяни… тяни…

Наматывая леску на катушку спиннинга, Рон с бьющимся сердцем подтягивал рыбину на поверхность. Форель упиралась, ходила из стороны в сторону. Показалась спина, рыбина изогнулась и ударила хвостом. Рон снова потянул добычу к берегу. Вынырнуло серебристое брюхо, отец схватил подсак, зацепил тяжёлую рыбину и выбросил на песок. Форель вскинулась раз, потом другой, и затихла, пошевеливая жабрами.

На радости Рон схватил скользкую рыбину, но не удержал в руках. Форель снова резко вскинулась, перевернулась на песке.

– За жабры бери! – подсказал отец, и, поспешив на помощь, снял форель с крючка, бросил рыбину в приготовленную раскладную корзину, собранную из колец проволоки. – С почином, сынок!

– С почином? – не поняв, переспросил Рон.

– Так поздравляют рыбаки. Ещё говорят: мал почин, да дорог. Древние кельты считали: кто съест первую пойманную рыбу, тот наберётся ума.

В азарте Рон забросил спиннинг, позабыв о времени и где находится. Его внимание замкнулось на конце лески с крючком в тихо струящейся речной глади. Не заметил, как поднялось солнце, река заиграла бликами. На отмели у берега посвистывали кулички.

Причалил сосед Якоб, сложил вёсла, подтянул лодку на песок.

– Как улов, рыбаки?

– Восемь штук поймали! – радостно сообщил Рон. – Несколько сорвалось!

– У меня улов меньше. Но форели, скажу!.. Каждая килограмма на два! Может, на базу пора?

– Сматывай, сынок, спиннинг, – сказал отец Рону. – Пойдём, пожалуй. А то мама заждалась…

– Последний разок заброшу? – попросил Рон.

– Ну, последний раз… – согласился отец, желая продлить сыну удовольствие.

На лужайке возле дома рыбаков ожидала Инга. По тяжёлой ноше в руках мужчин, догадалась, что удача не обошла стороной.

– Сынок, ты-то поймал, надеюсь?

– Поймал, мама! – с восторгом ответил Рон. – И не одну! Папа, скажи!

– Правда, сын, – ответил Эйнар. И добавил, обращаясь уже к жене: – Удачливый у нас парень, мать!

– Коптить сейчас будете? Или под вечер, когда отдохнёте?

– Зачем ждать вечера? Лучше сейчас! – ответил Рон, поглядывая на отца. – Папа, ты как считаешь?

– Сейчас, конечно, – ответил Эйнар, хитро подмигнув сыну. – К вечеру форель должна быть на столе. Я почищу рыбу, а Якоб с Роном растапливают коптильню.

В жаровне потрескивали берёзовые поленья. Эйнар тем временем пластал рыбин, убирал кишки, жабры, натирал солью спины форелей, посыпал внутри ароматной приправой.

Дождавшись, когда в коптильне набралось достаточно жарких углей, поставил решётку, уложил рыбин, добавил к тлеющим угольям ольховых стружек и наглухо закрыл крышкой. Из щелей жаровни вырывался наружу дымок, струился горячий воздух.

Тем временем Инга как заботливая хозяйка накрывала под навесом стол, расставила тарелки, принесла хлеб и соусы, бутылки с холодным пивом и соком. Для пущего удовольствия мужчин принесла бутылку водочки.

Рыба получилась нежная и сочная. Рону мама положила целую форель, на какую сын указал. Отвернула кожицу, раскрыв красное мясо с белыми прожилочками жира, подвинула хлебницу с нарезанным хлебом. Рон отламывал куски форели, уплетая за обе щеки.

Посмотрев на сына, Инга рассмеялась:

– Дома тебя не заставить поесть, а на свежем воздухе и аппетит разыгрался.

– Пусть ест на здоровье, – ответил Эйнар. – Рыба свежая, только выловленная. Когда форель сам поймал, во стократ вкуснее. Ел бы и ел. Правда, сынок?

– Правда, папа. Такой рыбы не пробовал. В Упсале не подают. Скажи, дядя Якоб, разве не прав я?

– В город рыбу привозят. А тут… Тут прямо из реки…

– Хорошо, что мы выбрались на рыбалку, – сказала Инга. – Спасибо, отец.

– Спасибо, пап, – добавил Рон. – На всю жизнь запомню…

К вечеру, когда от солнца золотым расплавом заблестели стволы сосен, отец и сын ушли к реке порыбачить и побродить по берегу с зарослями таволги. Вдруг Эйнар остановился и, указывая на сосну, сказал:

– За нами наблюдают…

Сначала Рон ничего не увидел и подумал, что отец шутит.

– Присмотрись внимательнее. Сова лапландская на суку сидит.

Тут и Рон заметил неподвижно сидящую серую сову. Большеголовая неясыть внимательно смотрела на людей.

– Глазищи у неё… словно два блюдца, – сказал Рон.

Сова уставилась на мальчика, словно хотела спросить: зачем явился в мои владения?

– Говорят, что днём совы плохо видят, – поделился Рон услышанным в школе.

– Ошибаются люди. Охотится неясыть больше ночью, но в пору белых ночей ищет добычу и днём. Хватает иной раз зайчонка или птицу. На глаза попадается редко. Так что нам повезло.

– Красивая… – сказал Рон.

Когда они возвратились к дому, Якоба на месте не оказалось.

– Не говорил, куда ушёл? – спросил Эйнар жену.

– Нет… Думала, отдыхает в доме. Может, на речку отправился?

– Подождём…

К вечеру Якоб не возвратился. Когда долго думаешь об одном и том, в голову лезут всякие мысли. Эйнар забеспокоился.

– Пойду искать…

– Папа, я с тобой… – попросил Рон.

– Пошли, сынок.

Над рекой клубился туман. В белой пелене утонули берег и лес. На том месте, где предположительно сидел Якоб, валялись примятые окурки, обёртки от конфет. Не оказалось поблизости и причаленной лодки. В беспокойстве Эйнар с Роном прошли берегом по течению реки. Дальше начиналась топь.

– Якоб! – Остановившись, крикнул Эйнар. – Я-коб!

– Якоб! Я-коб!.. – ответило эхо.

– Дядя Якоб! – повторил зов Рон.

– Дядя Якоб!.. – снова ответило эхо.

Они долго стояли в молчании. Ни голоса, ни птичьего крика в тумане не услышали.

Отец с сыном в нерешительности пошли на базу. Ступали молча, говорить было не о чем.

– Его мы не нашли… – мрачно сказал Эйнар жене, она ожидала на крыльце.

– Может, заблудился…

– Поблудит и вернётся. Не мальчик…

– А вдруг домой укатил?

– Как укатил? На чём?

– Знакомых встретил. Проезжали тут на машине…

– Предупредить бы мог…

Ближе к ночи расстроенный вконец Эйнар позвонил Якобу домой. К телефону подошла супруга.

– А муж давно спит. Возвратился с рыбалки, бросил рыбу в морозильник и лёг спать. Разве он не с вами вернулся в город?

Эйнар выключил мобильный телефон, сплюнул в сердцах.

– Он спит…

– Спит? – воскликнула Инга. – Мы места не находим, переживаем за него, а он забыл нас и спит! Какое холодное сердце надо иметь… Всё ты, Эйнар. Соседа возьмём… Соседа возьмём… Взяли…

– Если ты нечто совершил, отрицай это, – ответил с улыбкой Эйнар. – Или свали на кого другого, мол, ты виноват. Не сумел отговорить, настоять на своём…

Слушая разговор отца и матери, сделал Рон открытие: отсутствие угрызений совести – враг, который всего убийственнее действует на человека…

Глава 23

Директор пансионата Гюнтер Линд жил в тревоге. Распорядившись похитить журналиста, сам оказался припёртым к стене. Недоброе предчувствие пугало, Линд с предельной ясностью понимал, что пошёл на преступление. Устранив Говарда по завещанию Хилеви Уилсон, послав журналиста под удар молнии, Линд осознавал, что поставит и себя под неотвратимый удар правосудия.

Следователи и криминалисты докопаются до истины, докажут, где и как происходила расправа с неугодным для Лиги человеком. На Хилеви не свалишь. Затягивать разборку тоже не имело смысла. И Линд, как затравленный, метался в поисках выхода, проклинал саму затею и Стабба, который ничего не сделал, чтобы предостеречь от необдуманного решения. Вздрагивая от каждого стука в дверь кабинета, Линд готов был бежать на край света, только бы избавиться от страха и вздохнуть свободно.

Боязнь и нерешительность над Гюнтером довлеют с юности, приводят порой в отчаяние. На всю жизнь запомнился случай. Родители купили сыну, тогда студенту, мотоцикл. Возвратился однажды Гюнтер с прогулки, а возле подъезда поджидают парни из соседнего дома. Ничего хорошего по разговору ждать не приходилось, знал их отношение к себе. Потребовали дать прокатиться. Понял Гюнтер: не видеть ему мотоцикл в исправном виде, если отдаст в чужие руки. Прокатится один, ухватится за руль другой…

Вжался Гюнтер в сидение и молчит. Парни собрались силой стащить его с мотоцикла. И тут появилась мама. Без опасения пошла на хулиганов.

– Смываемся, братва! – крикнул старший из пристававших. Он и верховодил. – Не то позовёт эта ведьма полицию!

Резануло оскорбление матери, но Гюнтер не соскочил с мотоцикла и не бросился на обидчика. Умереть должен был, но не позволить выражаться о матери грубо. Побоялся. Мать ничего не сказала сыну, хотя видно было, как тяжело ей перенести случившееся, как стыдно за сына, который оказался с заячьей душой.

Столько лет миновало, но так и не смог Линд выдавить из себя труса, в момент опасности млеет от страха. Научился, правда, ловчить. Где требовалась решимость, может, и кулаки надо пустить в ход, брал хитростью и изворотливостью. Дождётся удобного момента, и подставит обидчика, пусть расплачивается.

И сейчас Линд находился в раздумьях. Сомнения мучили его, жил в тревоге и озабочен был только тем, как вывернуться, не потерять место работы, но самое главное – не оказаться на скамье подсудимых. Линд рассчитывал на психическую обработку пленника. Надеялся склонить его на свою сторону. Исходил из опыта, накопленного в стенах пансионата, когда самые стойкие сдавались и подписывали под нажимом документы, какие требовались.

Уступать Линд не собирался. Слишком дорогого стоила разработанная им система поставок донорских органов. Сколько заявок лежит у Гюнтера в ящике письменного стола, и все они сулили большую прибыль в долларах и евро. Последнее придавало силы, вселяло надежду на благополучный исход.

Сотрудничая с одной из крупнейших в Германии клиник гематологии и переливания крови, фармацевтов и кардиологов, Линд на основе разработок доктора Тосса создал производство для получения ферментов повышенной активности из клеток тканей человека. Следуя дальше, в Германии специалисты разработали препараты от старения, инфаркта миокарда. Спрос на них в больницах Европы и Америки огромен.

Подписаны контракты по обеспечению донорскими органами и частями тела человека для получения стволовых клеток. И теперь по вине какого-то журналиста, доведённое, казалось, до совершенства производство могут закрыть. Погибнет операционная, продуманная и оснащённая многолитровыми реакторами, мощными центрифугами и системой стерилизации, четко отлаженной технологией. Технология, на которую затрачено столько сил и средств, перейдёт под контроль врачей Германии или Швейцарии, а на стараниях врачей Лиги в Упсале будет поставлен крест…

Закончится спор судебным разбирательством и тюремным сроком для Линда с конфискацией имущества… Из-за чего? Так захотелось, видите ли, журналисту, которому не живётся спокойно, который перебивается от зарплаты до зарплаты, но ему позволено совать свой нос во все дела, иметь собственное мнение. И не только иметь, но и высказывать публично. По какому закону?

Жизнь вносит свои коррективы, рассуждал Линд, и меняет форму общественного устройства, социальные условия. Человечество вышло на новый уровень цивилизации, который должен исключить мотивы жалости и участия к слабому, безнадежно больному, которому нужна не только милость Господа, но и сострадание специалистов от медицины.

Вспомнив главного врача, Линд пригласил преданного Густава Стабба на разговор. Ухватился за Стабба как за спасительную соломинку. Решил с Густавом проанализировать ситуацию и оговорить меры предосторожности.

Главного врача Линд держал на коротком поводке. Доверял, но и глаз с него не спускал, время от времени поручая рискованные операции в расчёте на то, что Стабб проколется. Но Густав был предан директору пансионата, знал дело, и немало сил приложил к тому, чтобы наладить работу экспериментальной операционной. Её идиоты окрестили бракомолкой, языки бы им укоротить за подобное. Сюда поступали тела также из корпуса «X», предварительно проверенные и классифицированные.

– Не даёт покоя Говард… Поторопились мы с захватом этого журналиста. Поторопились…

– Может, приведём в исполнение завещание Хилеви Уилсон? – высказался прямо Стабб.

– Спешить не будем, Густав. Представь, какие перспективы откроются перед нами лет через пять. Европа вынуждена будет разрешить торговлю донорскими органами. Правда, это уже и сейчас делается, но не в том объёме.

– В США и в Европе, входит в практику использование стволовых клеток, – добавил Стабб, – а материал для выделения клеток, откуда брать?

– Начнётся массовое производство «Цитохрона» из ферментов тканей человеческого организма, – говорил Линд, расхаживая по кабинету. – А мы уже располагаем технологией получения полуфабрикатов для медицинской промышленности. И теперь это разрушить? По непониманию, надуманному состраданию каких-то чиновников и политиканов…

– Наши спецы быстро отправят этого журналиста к праотцам. Никакая собака не отыщет концы…

– Густав, не пори горячку! В полиции не дураки сидят. И у нас не все на один копыл сделаны. Один кто-то, а донесёт, зная истину…

– Тогда какой выход? На что надеешься и на что рассчитываешь?

– Пригласил тебя, чтобы обмозговать ситуацию! Постарайся склонить Говарда на нашу сторону. Это единственно правильный для нас и спасительный путь. Надо убедить Говарда, что упрямство до хорошего не доводит. С нами он получит и деньги, и авторитет среди журналистов. Можно и припугнуть.

– Всё думаю, – сказал Стабб, – то ли Говард фанатик из числа тех журналистов, кто готов жизнью рисковать ради статьи в газете. То ли многое не понимает, этакий горе-правдолюб. Вбил себе в голову, что в пансионате работают корыстолюбцы и злонамеренные личности…

– Разбираться в психологии человека не будем. Твоя задача – переубедить Говарда.

– Постараемся уговорить и отпустить с миром.

– Постарайся…

С уходом Стабба еще долго Гюнтер смотрел на дверь, через которую вышел Стабб. У Линда мелькнула мысль: а что если отправить на тот свет с Говардом заодно и Стабба. Такой исход облегчал разрешение проблемы. Нет журналиста, нет и Стабба, на которого можно свалить похищение Говарда, расправу над ним…

После ужина, когда в коридорах Дома последней ночи зависает тишина, когда закончились обходы врачей, переговоры с клиентами, их обслуживание, в комнату к Говарду вошёл охранник из службы безопасности.

– Собирайтесь!

– И далеко? – насторожился Говард.

– Куда приказано, туда и доставлю.

По долгу службы охранник не обязан был отвечать на задаваемые вопросы. Для него все клиенты были на одно лицо, кандидаты на тот свет. Миндальничать с ними, разводить словесную чепуху – не входило в круг его обязанностей.

Обувшись, Говард накинул куртку и вышел в коридор. Им овладело безразличие, потом пробудилась злость на охранника, который не соизволил по-человечески словом обмолвится. Хотя упрекать служаку в некорректном поведении смешно, действует по инструкции. Шагая под строгим взглядом бойца военизированной охраны, Говард не испытывал страха, но хотел бы знать куда его ведут, чтобы приготовиться пусть к самому страшному.

Деваться Рону было некуда. Поднимет крик, свяжут, заткнут рот и доставят, куда приказано. Уповать на справедливость бессмысленно. Сам разрушил своим вмешательством в дела Лиги Добровольной Смерти доброе отношение к себе и редакции «Свенска Дагбладет».

Но разве он рассчитывал на понимание, когда оказался в пансионате не по собственной воле? Когда его вырубили электрическим разрядом электрошокера. С первого часа ждал, что это произойдёт, но надеялся, что такое случится несколько позже. Надо признаться, надеялся на удачу, на везение. Везения, выходит, нет. Значит, требуется воля, чтобы не опуститься от страха, не выглядеть жалким, готовым ползать на коленях и просить пощады.

И только возле крыльца Дома прозрения, куда приказал повернуть конвоир, Говард отбросил тяжесть неизвестности, плохого обстановка не предвещала. Увидев в коридоре на двери табличку с фамилией главного врача, Говард и вовсе успокоился.

– Мы с вами зашли слишком далеко, – начал разговор Стабб, перейдя на доверительный тон. – Надо остановиться и принять приемлемое для нас решение. Вы затеяли с нами игру, Говард, в которой руководству пансионата приходится выступать роли палачей и благотворителей. Выслушайте меня по-доброму.

– Закрыть глаза на то, что Лига нарушает Международную конвенцию о правах и свободе человека…

– Ему говоришь про попа, а он про Емелю… Посмотрите на проблему с трезвым рассудком. Если следовать вашему, Говард, требованию, то мы должны здоровые органы человека, части тела закапывать. Отдавать донорские части Гомо сапиенс на съедение червям…

– Стабб, это вампиры, когда доходят до точки, могут ворваться в любой дом, где есть люди, и напиться тёплой крови. Мы же – цивилизованные люди. Действовать призваны гуманными способами.

– Чем, скажите, сотрудники Лиги провинились перед мировым сообществом? Сдают здоровые органы умерших в клиники для спасения больных… По-вашему, лучше, когда умершего со здоровой печенью и почками закапывают в землю? Но подумайте: мёртвого не воскресишь, а больного, который нуждается в пересадке печени или почек, можно спасти! Спасти для служения обществу! Какое-то время Стабб молча смотрел на Говарда, потом начал перелистывать бумаги на письменном столе, видимо, раздумывая, стоит ли дальше тратить время на разговор.

– Мы, Говард, взяли на себя огромную ответственность, приносим пользу обществу а вы… Лига Добровольной Смерти – первая из современных организаций, которая в своём понимании развития цивилизации, оказалась на шаг впереди. Пройдёт время, наш опыт подхватят врачи во всём мире. Не мы, а вы, Рон, и вам подобные, есть главные виновники дряхлеющего человечества. Мы предлагаем вам сотрудничество, а вы упираетесь. Доверьтесь нам! Нельзя спотыкаться снова и снова на одном и том же месте.

– Любопытно…

– Что здесь любопытного? Горе одно. В мире в прошлом году умерло девять миллионов детей. В России умирает вдвое больше, чем в США, и в четыре раза больше, чем в Европе. Причины смертности – несчастные случаи, издевательства и насилие. Почему же не кричите? Давайте научимся обречённых на смерть использовать во благо. Создадим медицинские центры, где хранили бы здоровые части человеческого организма для лечения больных.

– Вы словно сговорились с Линдом… Он тоже убеждал меня в гуманных началах работы Лиги.

– Вот видите! Пересмотрите своё отношение к Лиге. Станьте нашим союзником. Ошибки в работе пансионата неизбежны. Фрида Коэн – горький пример человеческой слабости. Не устояла перед соблазном получить большие деньги. Кто виноват? Что делать? Извечные вопросы, которые стоят перед нами.

– Каковы моральные устои в обществе, таковы и наши поступки…

– Совершенно верно!

– Люди не рождаются преступниками. Такими их делает жизнь, – ответил Говард. «Не волнуйтесь, я не сбежал, и не надейтесь – я не уеду»… – пришли на память слова популярной песни.

– Воистину! – подхватил Стабб. – Явился на свет человечек, любимое чадо, но оказался с окружении злых и невежественных, кто не понимает чадо, унижает, потому что не курит, не сквернословит. И начинают травить доброго и кроткого нравом, измываются. И доводят до крайности. Схватит юноша, что тяжелее, обрушит на голову обидчика, только череп хрястнет. Оправдает окружение отмстившего? Не оправдает. А суд, не вникая в суть, опираясь на статью закона, вынесет приговор не тем, кто измывался над невинной душой, а горемыке.

Стабб спохватился:

– Говорю, говорю… Речь сейчас о вас, Говард. Бремя ответственности лежит на том, кто утверждает, а не на том, кто отрицает. С вас взятки гладки, а мы…

– Последнее время кручусь среди наркоманов, убийц, извращенцев. Думаю и пытаюсь понять причины, которые толкают людей на такой путь, который ведёт в никуда. Коэн поступила бесчестно, потому что полагала: другим можно, а мне нельзя? Авось, пронесёт.

– И вы влезли в чужие дела как человек долга, понадеялись… Написали статью, наделали шума, а нам оправдываться перед всем миром. За что оправдываться? За то, что мы первыми взялись отбирать здоровые органы у больных для спасения тех, кто ещё может принести пользу?

– Не собирался очернить коллектив Лиги. Ясность нужна. Понимание происходящего.

– Ничего. Мы поладим. Какой резон геройствовать. Повторяю: рано или поздно мировое сообщество всё равно придёт к осознанию того, что нельзя закапывать в землю человеческий материал. Вот и стволовые клетки используются в клиниках Европы, а откуда их брать? Спрашиваешь известного в медицине светилу, сразу глазки опускает.

– Вы мне нравитесь, – сказал Говард.

– Чем же?

– Верите в дело, которому служите.

– А может, тупой самоуверенностью?

– Нет-нет, вы трезво смотрите на жизнь. – Дальше развивать свою мысль Говард не стал, мог испортить наладившийся разговор и навредить себе.

Стабб доброжелательно посмотрел на собеседника и улыбнулся:

– Вы разумный человек. И я тоже испытываю к вам уважение. Подумайте. Глупо совать голову в петлю.

Через час Густав Стабб разговаривал с Линдом.

– Встречался с Говардом, – доложил Стабб. – Он в раздумьях, по моему мнению, склонен принять наше предложение.

Стабб понимал, что приводить приговор в исполнение, если возникнет такая необходимость, придётся ему, главному врачу пансионата. И в случае, если полиция раскроет убийство журналиста Говарда, Линд всю вину свалит на Стабба. Подумав, Густав постарался не терять присутствие духа, поспешил успокоить Линда.

– Говард перейдёт на нашу сторону. Потянет, потянет, набивая себе цену, и согласится сотрудничать. Не дурак же, чтобы лечь под пресс или попасть под удар молнии из-за пустого упрямства.

– Не затягивай, Густав. Правильно говорят: промедление смерти подобно. Не забывай, что полиция уже ищет журналиста. Не усмирим Говарда, он усмирит нас без жалости…

Стаббу хотелось наброситься на Линда и задушить его.

Двери лифта раздвинулись, и в коридоре появилась красивая брюнетка в лёгком платье. Оно обтягивало высокую грудь женщины, подчёркивая стать. В руках брюнетка держала несколько свежих роз.

Перехватив взгляд незнакомки с гордой осанкой, Говард сразу догадался, что это Зинаида. Русская Клеопатра, как назвал её Колчин в одном из своих репортажей.

– Здравствуйте… – поравнявшись, сказала женщина и приветливо улыбнулась.

– Рон Говард… – представился, немного стушевавшись, Говард. – Газета «Свенска Дагбладет».

– Здравствуйте, господин Говард. Как ваше настроение?

– Какое настроение у человека, которого силой поселили в этом доме? Завалили разрядом электрошокера, доставили в пансионат тайком и…

– Тот самый Рон Говард? – спохватилась Зинаида. – Газета «Свенска Дагбладет». Приятно познакомиться. Собиралась навестить вас. Мне сказали, вы знаете Платона Лебедева.

– Владимира Колчина…

– Да, Владимира Колчина… Загляну к вам позже, если не возражаете. А поддаваться унынию грешно. Уныние – враг рассудку.

В полдень на этаже поселили толстого лысого мужчину. Он выходил из своей комнаты только раз, переговорил с дежурной медсестрой и закрылся на ключ. Кто он и откуда, Говард не спрашивал. В Доме последней ночи не принято расспрашивать, лезть человеку в душу. Да и лезть было некому: кто молился перед образами; кто делал последние записи в дневнике; кто убивал время, открыв Интернет, посылая добрые и злые прощальные письма, перед кем-то исповедуясь, а кого, проклиная последними словами.

Русская Клеопатра направилась к лысому толстяку. Проводив Зинаиду взглядом, Рон с осуждением и долей ревности подумал, что такая красивая женщина отдаёт себя жирному борову. Но тут же отбросил эту мысль. Может, толстяку на прощание хочется прильнуть щекой к женской ладони, поговорить, излив неистраченную доброту, вспомнив детство и маму, на коленях у которой любил посидеть, когда обижали. И уходили страхи, забывались мальчишечьи горести, прояснялся мир.

Вечером после обхода Зинаида снова появилась в коридоре третьего этажа. Какое-то время прогуливалась с толстяком, но потом лысый уединился в своей комнате и до утра не покидал жилище. Навещала его Зинаида ночью, этого Говард не видел.

Утром толстяка перевели в корпус «X». Несколько часов спустя, проходя неподалеку от корпуса «X», Говард заметил, как санитары выкатили из корпуса тележку с никелированным холодильником, а завернутое в полиэтиленовый мешок тело отвезли во флигель. Это были останки толстяка.

По возвращении Говард остановил дежурную медсестру и задал вопрос:

– Где тут морг?

– Морг? – медицинская сестра удивилась неожиданному вопросу и несколько растерялась.

– Морг в другом месте. Такие комплексы знать клиентам не положено. Знание места угнетает.

– Морг надо разместить в тихом уголке парка. И рядом возвести церковь с золотыми куполами…

– Скажите директору пансионата. Может, и прислушается к вашему пожеланию…

Как и обещала, Зинаида навестила Говарда. Поставила на стол кофейник, присела на стул.

– Давно виделись с Платоном? С Владимиром Колчиным…

– Гостил у него летом в Москве.

– Как он там?..

– Живёт в достатке. У него большой дом со всеми удобствами на Рублёвском шоссе, с бассейном и теннисным кортом.

– На Рублёвке? – переспросила Зинаида. – Значит, он состоятельный человек…

– Не ошиблись. Он – человек богатый. – Хотел поведать о жене Владимира и детях, но сдержался.

Рассказал Говард о встрече, как ужинали в ресторане «Царская охота», сколько людей подходило к их столу поздороваться и поделиться новостями.

– Удивительный человек… – сказала Зинаида с грустью, что отразилось на её красивом лице. – Часто вспоминаю, когда молюсь. Устремлённый, решительный. Так хочется с ним повидаться…

– В Москве?

– Надеюсь увидеть его в Упсале. Наступят перемены, и Платон… Фу ты, никак не отвыкну…. Владимир захочет посмотреть на всё своими глазами.

– Думаете, в делах Лиги что-то изменится?

– Уверена. Предчувствие такое. Тут сон приснился. Вроде как в Лондоне гуляю, прохожие меня узнают и здороваются. Быть большим переменам… Хочу помочь вам. Нездоровая обстановка в пансионате. Святое дело топчет люд вороватый. Веру в служение человеку и Богу подменяют корыстью.

Зависла минута молчания. Говард не знал, что ответить женщине, чем обнадёжить.

– Положение поправимо, – сказал для успокоения. – Зло не может существовать безнаказанно.

– Вы правы. Нельзя потакать произволу. Кто живёт никак, тот и на том свете себя никак не увидит. Только будьте осторожны. Следят за вами. Главный врач с Линдом замыслили против вас злое.

– Надо бороться с тем, что происходит в пансионате… – ответил Говард и подумал, что убеждать Зинаиду нет надобности: – Не отчаивайтесь.

– Не отчаиваюсь. С молитвой в душе живу. Молитва веру вселяет. Я помогу вам. И Жана Летерье уговорю. Он дружил с Колчиным.

При встрече в Москве Колчин рассказывал о Летерье, и Рон вспомнил слова Владимира, что Жан – человек искренний.

– Не вмешивайтесь в это дело… – Говард постарался отговорить женщину. – И за вас буду волноваться…

– Оставьте! – ответила Зинаида нервно. – Жалость неуместна. Каждый в ответе за то, что происходит здесь. Будем помалкивать, зло и укоренится. На закланье отправляют беззащитных, а закольщики деньги гребут. И не горбит их перед ликом Спасителя нашего. Отвернулись от Господа. Дьяволу служат, по его стопам идут…

– Дьявол и есть первый экстремист и первый уголовник…

– Полностью согласна, – ответила Зинаида. – Дьявол – отец лжи. И для безбожников уготован «Asculum infamy», то есть позорный поцелуй в зад дьявола.

– Деградации есть объяснение. Прежде всего, пресловутая свобода. Включите телевизор: по всем каналам стрельба да мордобои, издевательства, похищения. Идёт продуманное и целенаправленное разложение сознания людей. Народ очерствел душевно и нравственно. Не прожигает слеза беззащитного ребёнка, не бросаемся на выручку попавшему в беду…

– А как же загадочная русская душа? – возразила Зинаида. – Столько говорим о доброте этой души, ее безграничной преданности, готовности к самопожертвованию ради великой цели…

– Русская душа исчерпала себя, видимость одна, внешняя оболочка. Наподобие кожуры на ссохшемся яблоке…

– Для поводырей зла важно убить в человеке доброту, – добавила Зинаида. – Убить ответственность и создать такой круг бытия, чтобы человек забыл о самопожертвовании ради других, ради общества, его устоев, когда родители хлопочут о детях, учат, как жить в мире и согласии, как о семействе заботиться, как о себе самом, и добрым прилежанием любовь потомков заслужить до глубокой старости… Простите, отлучусь ненадолго…

Оставшись один в тихой комнате, как показалось, похожей на склеп, Говард пришёл в отчаяние. Подступил такой упадок духа, что хотелось выбить окно и сигануть вниз. Его могут убрать в любую минуту, думал Говард, а всё останется – деревья в снегу, звёздное небо и серп народившегося месяца над оврагом… Придёт весна, зацветут кусты сирени, укроется белым цветением черёмуха… И всё это без него, Рона Говарда…

Смерти нет, твердят учёные. Согласно теории биоцентризма, по их мнению, смерть – это иллюзия. После смерти человек переходит в параллельный мир, там и продолжает существовать. Куда же делись миллионы бестелесных? Как уживаются в том мире не миллионы, а миллиарды – верующие и безбожники, убийцы и жертвы их произвола, солдаты, павшие в боях… Явная бессмыслица в утверждении иного существования людей в загробном раю, попытка успокоить отчаявшихся в земной жизни. Нет ничего вечного, а умерший или погибший – сгниют в земле или сгорят в печах крематориев…

Раздался стук в дверь, вошла Зинаида со свёртком в руке.

– Печаль на вашем лице. Опять угрозы?

– Да нет… Вспомнилось тут… Не обращайте внимания…

– Телефон мобильный. С наших телефонов не позвонить вам. Этот, что принесла, не прослушаешь. Оставили ребята из спецназа. Они помогали Колчину…

Услышав такое, Говард просиял:

– Вы спасли меня! Вернули уверенность.

Зинаида засмеялась:

– Чем? Телефоном?

– Теперь я вырвусь из плена одиночества и беспомощности.

Зинаида собралась уходить. У двери остановилась:

– Доверяйте Летерье. Он не предаст и не обманет. Жан – ваша надёжа и опора…

В нетерпении Рон позвонил Лундстрему. Звонил с опасением, но удержаться не смог. Мобильный телефон чужой, в каком режиме работает не известно… И верно ли, что прослушать нельзя. Но потом отбросил страхи. В любом случае Лундстрем узнает правду, появится ясность. Сидеть и ждать, когда раздадутся шаги охраны за дверью, противно и гнусно.

Услышав голос друга, Лундстрем обрадовался и закричал:

– Куда запропастился? Ни предупредил, что улетаешь, ни позвонил с дороги! Невесть что думать начал, полицию издёргал. Свин ты, вот что. Где сейчас обитаешь?

– В пансионате Лиги Добровольной Смерти. В Доме последней ночи. Комната номер триста шесть.

– Ты в пансионате Лиги? – воскликнул Лундстрем. Чувствовалось, что ошарашен такой новостью. – И словом не обмолвился! Какой бес туда затащил?

– Бойцы службы безопасности Лиги. Правда, в форме дорожных рабочих. Выключили разрядом электрошокера, запихали в фургон и доставили в пансионат.

– Ах, мать твою!.. На что пошли, гады! Значит, почувствовали, что оказались на краю пропасти. Держись! Мы тебя сейчас освободим! Говорил, что разгонять пора этот змеюшник, не слушали!

– Не горячись, Гарри! Выслушай меня спокойно. Повремени до следующего моего звонка. В случае опасности, сразу подам сигнал. Телефон у меня теперь есть. Так вот, не все тут сволочи. Немало людей порядочных, кто оказался здесь по разным обстоятельствам. Помнишь наш разговор? Я хотел сюда попасть. Как Владимир Колчин. И попал. Только Колчин в пансионат сам явился, а меня доставили по-бандитски. Теперь затеял игру я.

– Как бы ни просчитался! Лучше мы вытащим тебя живым и невредимым.

– Гарри, есть шанс. Они торгуются со мной. Пытаются склонить на свою сторону.

– Как тебе звонить?

– Три звёздочки и решётка.

– Что за номер такой?

– У меня телефон бойцов морского спецназа, которые организовали побег Колчину. Либо передай SMS. Её нельзя отследить. Повторяю: наберись терпения и выдержки, не поднимай тревогу. Должен разузнать всё до конца, увидеть их потаённые места.

– Есть такие?

– Одна бракомолка чего стоит.

– Что за бракомолка?

– Операционную так называют. В ней у обреченных вырезают здоровые органы для продажи. Выкачивают сначала кровь, потом забирают все органы, мозг, вены и сухожилия, суставы. Отрезают руки и ноги для пересадки тем, кто попал в аварию и теперь на инвалидности, готов заплатить за операцию. Или кто пострадал при взрыве. Всё пользуется спросом у чёрных трасплантологов. Обезглавленные тела и без костей перемалывают и выжимают сок для производства лекарственных препаратов с повышенной активностью.

– Впрямь конвейер смерти… От слов твоих мороз по коже… Даже передёрнуло всего… И кто придумал такую технологию?

– Доктор Тосс, разумеется. Человек он талантливый, но наивно верит в порядочность подчинённых. Они и пользуются доверием в корыстных целях. Так что, Гарри, повремени поднимать тревогу. Позволь получить неопровержимые доказательства вины этих оборотней в белых халатах.

– Работу пансионата берём под круглосуточное наблюдение. Мало ли что… Каждый твой шаг, Рон, буду отслеживать лично.

После разговора Лундстрем помчался в полицейское управление. Несмотря на позднюю ночь, поднял на ноги начальника особого отдела, офицеров группы М10. Решено было привести службы в повышенную готовность и назначить круглосуточное наблюдение за передвижением в пансионате, чтобы в критический момент быть на месте преступления.

– Боюсь за Говарда, – сказал Лундстрем. – По необдуманности взбредёт в голову желание высказать всё, что накипело, а директор пансионата из страха и отправит его на это… на фарш.

– Спасём твоего журналиста, – ответил подполковник Стивен Бело. – Постараемся исключить любую опасность, которая может подстерегать Говарда. Коль доверился нам, настраивайся идти до победного конца. Нам нужна победа, верно? Твой Говард – удивительный человек. Полез в пекло, не разобравшись, не позаботившись о мерах безопасности…

– В том и суть, что не полез, – возразил Лундстрем. – Свалили разрядом электрошокера, бросили в фургон и отвезли в пансионат…

– Кто-то из бывших спецназовцев надоумил…

– Операцию, как понимаю, уже развернули? – решил уточнить Лундстрем.

– Так точно! – Ответил начальник особого отдела. Он слушал разговор, но не вмешивался. – Неугомонный ваш Говард поставил всех в безвыходное положение с расследованием происшествия. Мы должны помочь ему довести это дело. Истина на его стороне вне зависимости от суждений противной стороны. А истина, как известно, есть процесс движения от незнания к знанию, она позволит раскрыть обществу глаза на происходящее.

Глава 24

В холле напротив лифта уголок живых цветов, аквариум с рыбками, канарейка в клетке. Прыгает птаха с ветки на ветку, посвистывает россыпью. Спина жёлто-зелёная с тёмными пестринками; грудь и горло жёлтые, а голос чистый-чистый. То, как колокольчик, то, как у овсянки.

Под старым фикусом с широкими листьями сидит мальчик. Русые волосы, худощавого сложения, хороших родителей. Обхватив руками колени, он сидит отрешённо и беззвучно плачет. Слёзы катятся по щекам, лицо мальчика неподвижно и отрешённо.

От жалости у Говарда защемило внутри, сдавило горло. Рон присел возле парнишки, погладил по голове.

– Не плачь.

– Я не плачу, дяденька. Слёзы сами катятся.

– Горюешь чего?

– Маму вспомнил… – сказал мальчик и приткнулся к Рону, заплакал снова. – Мама умерла, а меня привезли сюда жить.

– С кем ты здесь?

– Один я. Ещё со мной Светка. Мы из Москвы.

– В пансионате что делаешь?

– Живу. Пансион на четвёртом этаже. Там другие ребята есть. Мне хорошо. Воспитательницы меня жалеют, занятия разные проводят, читать учат. Еда здесь вкусная. Ешь, сколько влезет. Никто не закричит: «Хватит жрать!».

– Там, где жил раньше, кричали?

– Кричали… И били, если позволял себе лишнее.

Говард удивился тому, что в Доме последней ночи есть, оказывается, приют для детей. Это насторожило: кого отбирают сюда, по какому принципу?

– Тебя как звать?

– Юра… Юра Старыш. Вообще я из Молдавии, но потом с мамой переехал в Москву. В Молдове голодно стало, все знакомые подались на заработки. Дедушки да бабушки присматривали за огородами.

– Отец у тебя… – Говард не подобрал слов, чтобы спросить об отце. Жив он, умер, а может, бросил семью.

– Папка раньше уехал на нефтепромыслы в Сибирь. Потом мы… – Мальчишка всхлипнул и не сдержал слёзы.

– Успокойся. Постараемся разыскать твоего папу.

– Правда, дядя… Как вас зовут?

– Дядя Рон. Так и зови меня.

– Правда, дядя Рон, мы разыщем папу?

– Обещаю, малыш. Только ты пока об этом помалкивай. Пусть будет маленькой нашей тайной. Договорились?

– Договорились, дядя Рон.

– Расскажи мне о себе, – попросил Говард.

– Что рассказывать? В Москве мы жили с мамой хорошо. Мама продавала фрукты на Черкизовском рынке, а я оставался дома с бабушкой Паней. Мы у неё снимали комнату. Бабушка добрая, и была довольная, что мы у неё живём.

Но однажды мама не вернулась с работы. Бабушка Паня сказала, что у мамы случился сердечный приступ, её увезла с рынка «Скорая помощь». В больнице мама умерла, и её похоронили. Мне маму так и не пришлось видеть. Бабушка отвела меня в полицию, а оттуда дяденьки отправили в детский дом…

В приюте жилось одиноко и грустно. Так грустно… По ночам вспоминал маму и плакал. Дежурившая тётенька переворачивала меня на другой бок и кричала, чтобы закрывал глаза и спал.

Немного освоившись, убежал из детского дома. Перелез через забор, и пошёл в город. Никому не нужный, научился попрошайничать. Стыдно просить, говорила мама, но когда не ешь день и два, стыд уходит.

Ночевал, где придётся. Иногда из подъездов, где тепло и тихо, прогоняли дворники. По разговору дяденек, их добрым лицам понимал, что жалеют меня, но находятся в безвыходности. Искал место для житья в подвалах или на чердаках. На чердаках лучше, хотя очень страшно. Успокаивали воркующие голуби. В одну из ночей прибилась ко мне кошка. Серенькая, трётся ласково об ноги. С кошкой было спокойно, она тёплая и мурлычет, мурлычет…

При жизни Елена Старыш мечтала родить второго ребёнка, мальчика или девочку. Но колхоз, в котором работала с мужем, развалился, семья едва сводила концы с концами. Не выдержав, муж Елены завербовался на нефтепромыслы под Ханты-Мансийском.

– Денег скоплю на жизнь, не то здесь с голодухи помрём. Сына жалко… Ты потерпи, – говорил жене. – Потерпи… Обустроюсь, помогать вам стану…

Не засиделась на родном подворье и Елена, поддалась на уговоры знакомых, из числа тех, кто нашёл место на строительстве домов в Москве, кому повезло с работой в Подмосковье. Заколотила домик, в котором прожила столько лет, и уехала, купив билет на поезд.

Устроилась на Черкизовский рынок продавцом овощей и фруктов. И складывалось вроде: зарабатывала, грех жаловаться, и ребёнку каждый вечер приносила яблоко или грушу, кулёк черешни. Комнату сняла у одинокой старушки. Она и за мальчишкой присматривала, пока Елена торговала. Жила Елена и надеялась, что муж откликнется, узнав новый адрес жены, заживут снова семьёй.

В разгар рабочего дня свалил Елену сердечный приступ. Ударило в грудь что-то острое, вздохнуть не могла. Посиневшая, завалилась возле прилавка… Соседки переполошились, вызвали в суматохе «скорую».

Отвезли Елену Старыш в больницу, где она и скончалась, убиваясь до последней минуты за родненького сыночка. Повторяла в полузабытьи:

– Дитятко моё… как без меня… Господи, сжалься над ним. Он такой маленький…

– Успокойтесь, – упрашивал врач, готовясь к операции. – Вам вредно волноваться. Успокойтесь…

– Сжалься, Господи!..

Поскольку с пропиской у Елены оказалось не всё ладно, а из родни никто не откликнулся, отвезли покойницу на тихое дальнее кладбище. Мальчика полиция отправила в детский дом.

Долго там Юра не задержался, сбежал. Каким-то чудом по известным ему приметам разыскал дом бабушки Пани. Старушка дала мальцу поесть, поплакала, и приютила на ночь. Утром выпроводила за дверь. Юра долго толкался на лестнице, всё надеялся, что бабушка выйдет и заберёт его, но напрасно. Наплакавшись, ушёл Юра, невинная душа, куда глаза глядят, пополнив кочующую по городу армию потеряшек.

Поначалу бродяжничал на том же Черкизовском рынке. Сердобольные женщины, многие и сами оставили где-то детей на попечении стариков – родителей, жалели парнишку, давали поесть. Поманит какая, усадит под прилавком на пустой ящик, разложит на газете бутерброды, подаст кружку с горячим чаем.

Поест Юра и уходит. Спал, где повезёт. Забьётся в тёмное место и дрожит, как брошенный щенок. Постепенно свыкся с такой жизнью, раздобыл на свалках тёплую одежду, ботинки, шапку и колесил по Москве от вокзала на вокзал.

На Казанском Юра познакомился с Костей Понягиным. У Кости жизнь тоже пошла наперекосяк. Отчим постоянно приходил домой пьяный, бил мать, а Костю ненавидел, и вымещал на нём злость за любую незначительную провинность.

Однажды за ужином Костя ел варёную картошку, ничего больше в доме не имелось, и по неосторожности уронил половинку картофелины на пол. Отчим схватил стоявшую на столе кастрюлю, и огрел ею пасынка по голове. Краем кастрюли Косте оторвало пол-уха. Выскочив из-за стола, парнишка бросился наутёк.

В аптечном пункте женщины перевязали рану, и отпустили Костю на все четыре стороны.

Костя Понягин был на два года старше Юры, городскую жизнь познал, лиха нахлебался – взрослому хватило бы сверх головы. И бит был, и голодал, а нрав добрый остался. Мечтал Костя вырасти быстрее и податься в матросы на торговый флот.

– Давай держаться вместе, – сказал однажды Костя, доедая бутерброд с колбасой. Бутерброды вынесла пацанам буфетчица кафе. Они подпортились, но для ребят, привыкших и не к такой пище, оставались вполне съедобными. Случалось, что ребята и травились раздобытой едой, мучились, корчась от боли, но, перетерпев, вставали на ноги. – Вдвоём жить легче. Братва безнадзорная на вокзалах злая, последнее отберут. Вдвоём как-нибудь отобьёмся…

Они заходили в «Макдональдс» и собирали со столов недоеденную картошку-фри, недопитую кока-колу. Официанты отворачивались от пацанов. Набрав полные пакеты, уходили. Облюбовав тихое место, располагались удобно, и мир прояснялся, можно было думать о дальнейшем.

Ночевали мальчишки на том же Казанском вокзале. Забьются в тихий угол, чтоб не пугать пассажиров, а то и на полу уснут, подстелив по паре газет. Полиция при обходе гоняла беспризорников, но по безвыходности. Сержант Отрохов знал ребят, не видел от них зла, а потому накричит для порядка, велит убираться из зала ожидания.

– Дядь Серёжа, некуда нам податься. Знаешь ведь… Было бы где жить, разве околачивались тут…

– Не разыскал отца, Юрка?

– Нет… Он и не знает, где я.

– Подай заявление в полицию. В розыск объявят.

– Ходил в полицию. Только знаю об отце мало: фамилию, как зовут. И ничего больше…

– Жизнь, едри её в душу! И вешалку, на которую Бог шапку вешает… Ладно, дрыхните… Да вам и укрыться нечем. Сейчас плед принесу. Забыл кто-то, в дежурке валяется…

Полями и лесами в город тихо вступила осень. В парках и на бульварах пожелтели деревья, волглая тишина по утрам окутывала скверы и площади, гул машин поутих, придавленный сырым воздухом. На рынках появилось обилие фруктов. Яблоками торговали на привокзальных толкучках и возле станций метро. Дачники привозили дары своих садов, не торгуясь, сбывали покупателям, добавляя от чистого сердца к весу по нескольку антоновок или осенней полосатки.

– Слушай, Юрка! – предложил Костя, когда они голодные толкались возле торговок. – Айда за город! Садоводства стоят опустевшие, разъехались дачники.

Может, кто не успел оборвать антоновку. Мы и поживимся. Знаешь, какие антоновки сейчас сочные! Откусишь, сок так и брызжет.

Идея понравилась, и мальчишки поспешили на электричку в сторону Тулы. На тихом и безлюдном полустанке Юра и Костя сошли с поезда. Из вагонов показалось ещё несколько человек с рюкзаками да сумками, но они быстро рассеялись по сторонам. Бетонная платформа опустела и застыла в ожидании следующей электрички.

Перебравшись через железнодорожную насыпь, мальчишки зашагали просёлочной дорогой к садоводству, домики которого виднелись среди пожелтевших кустов, берёз и елей на окраине.

На одном из участков с бревенчатым домом под шифером и сарайкой для разного инвентаря мальчишки увидели на краю сада старую антоновку с крупными восковыми яблоками. Хозяева не успели собрать урожай, а может, решили подождать с уборкой, благо дни стоят тёплые. Яблок уродило много, ветки гнутся от тяжести. Кое-где хозяевам пришлось поставить подпорки.

Сорвать десяток или два, – не большой убыток для хозяев, а голодным мальчишкам, считай, на день еды. Появилась бы возможность оглянуться, разжиться, чем сытнее.

– Полезу я, – сказал Костя. – Ты покарауль. Вдруг кто из прохожих появится. Свистнешь…

Костя пролез под натянутой сеткой-рабицей, начал быстро обрывать спелые антоновские яблоки, бросая их в полиэтиленовый пакет. В спешке не заметил парнишка того, что кустами смородины крадётся к нему мужик с увесистой жердиной.

В страхе и отчаянии Юра закричал, чтобы спасти друга, но было поздно. Мужик выскочил из укрытия и с размаху хрястнул жердью по голове растерявшегося пацана. Костя Понягин, вскрикнув, тихо повалился на сырую садовую землю, залился кровью…

Бросившись наутёк, Юра бежал по дороге к станции, размазывая по лицу слёзы. Они застили свет. Один раз Юра свалился в заброшенную канаву, вскочил, и побежал дальше. Он жалел друга, который мечтал стать моряком, но которого потерял навсегда. Лучше его, может, и не встретит в жизни.

Плакал парнишка, не понимая, почему люди такие злые, если из-за яблока, такой ничтожной малости, готовы забить насмерть обездоленного, голодного и бездомного ребёнка, который так и не успел повидать хорошего. Всеми отвергнутый, не успел открыть даже букварь… Не мог взять в толк, почему взрослые жалеют собак, встают на их защиту и равнодушно проходят мимо беспризорников, вместо того, чтобы проникнуться к ним страданием и болью, поспешить на помощь, пригреть…

Слушая печальный рассказ мальчика, Говард не перебивал, хотя сердце надрывалось от боли. Какая же, русские, снулая нация, думал Говард. В церковь ходят, праведники, но за вратами церковными забывают о ближнем своём, отгораживаются от него. И дела нет, что тысячи бездомных детей скитаются по вокзалам да подвалам огромной и такой богатой страны. Не тысячи их, а сотни тысяч, тихо живут, бесследно исчезают. Кто и вырастет в неволе, состарится в нужде и горе, тихо сойдёт в могилу.

А Бог… Смотрит бесстрастно да наслаждается тупой верой и невежеством прихожан, которые не ужаснутся от слёз невинных. Появились дети на свет чужие, чужими и помрут на благословенной своей земле. Боженька глазами олигархов смотрит с небес на произвол и смеётся, советуясь с панами, как править миром…

Русские – великая нация. Так и станьте великой, объединились бы и вымели поганой метлой всю нечисть до седьмого колена. Обустроились бы и сделали страну озабоченной жизнью простого человека, его детей, чтоб не скитались потеряшки. Принявшие ребёнка на попечение родители, получали бы жалованье на воспитона до его совершеннолетия. А пока… позор один. Вылезло основательно отвратительное, а народ, – что воробьи, разлетелись и чирикают. Права Зинаида: загадочная русская душа извела себя, опустилась до положения риз.

– На Казанском вокзале, где я обитал, меня сильно побили воришки из шайки Андрюхи Бабина, – рассказывал Юра дальше. – Чифирь – такую кличку имел Андрюха. Он любил крепкий чай. Стащит где-то пачку, заварит вечером, нальёт себе в железную кружку и кайфует до одурения. Воришки избили меня за то, что бродяжничал на их территории. До крови избитого притащили на суд Чифирю.

К счастью, Андрей Бабин оказался человеком добрым, поступил по совести. Он взял меня под своё покровительство. Чифирь гордился отцом, рассказал однажды, будучи в добром расположении, какой отец был отчаянный, как любил флотскую братву. По словам Андрюхи, отец служил на атомной подводной лодке командиром БЧ, то есть боевой части. В океане на глубине случилась авария. Вышел из подчинения атомный реактор, и начал перегреваться. Отец и еще несколько человек из команды, взялись починить систему охлаждения, подать на реактор забортную океанскую воду. Неисправность устранили, говорил Андрюха, но отец и его помощники погибли от большой дозы облучения…

Чифирь возглавлял шайку воришек. Добычу пацаны отдавали хозяину. Звали хозяина Давуд. Этот азербайджанец и распоряжался беспризорниками. Давуд работал носильщиком, знал обстановку на вокзале, следил за расписанием поездов. В каком поезде прибывают пассажиры с товаром, а на какой поезд и внимание обращать не следует.

Воришки Давуда действовали на хапок. Они окружали жертву и донимали жалобными просьбами, вымаливая на пропитание, а хапки, присмотрев добычу, успевали стащить чемодан или сумку. Не обходили стороной воришки ларьки в городе и магазины. На «точки» их ставил Давуд.

Полиция ловила воришек, но поскольку все были малолетки, действовали по непониманию и с голодухи, то пацанов отпускали, засчитав как наказание срок отсидки в камере предварительного заключения.

Держал Давуд детвору в подвале привокзального здания. За малейшую провинность жестоко наказывал. Он заставлял каждого отрабатывать еду, которую приносил в подвал по вечерам.

– Мне Давуд велел каждый день приносить ему триста рублей, – рассказывал Юра. – По электричкам я продавал лейкопластыри и горчичники. Лейкопластырь – десять рублей, а упаковка горчичников – пятнадцать рублей.

Однажды не сумел наторговать триста рублей… Давуд не дал мне и кусочка хлеба. «Ты почему не работаешь?» – закричал на меня. «Я маленький, дядя Давуд»… – сказал в оправдание. «Жрать не маленький! Работать не хочешь! Не принесёшь завтра четыреста рублей, убью!».

В тот день старался со всех сил, но не повезло мне. Люди не брали товар. Денег я не принёс… – Юра сжался в комок, его плечи затряслись от беззвучного плача. Страх и сейчас довлел над мальчиком. – Он бил меня… Как он бил, дядя Рон… От страха я описался. Не хотел, а описался. Увидев, Давуд разозлился ещё больше. «Ты и гадишь у меня! Мордой твоей вытру!». И ударил палкой по спине…

Очнулся Юра Старыш на руках у Чифиря.

– Оклемался… – сказал Андрей, вытирая тряпкой разбитое лицо Юры. – Мы уж подумали, что он тебя до смерти забил. – И поднялся. – Братва, пропадёт Юрка без нашей помощи. С завтрашнего дня скидываемся, сколько, кто сможет, чтобы сдавал Юрка эти триста рублей Давуду. Согласны?

– Чего базарить? Погибнет иначе…

– Значит, так и решили, братки, – сказал Чифирь и нагнулся к Юрке, которого била дрожь, он глубоко всхлипывал.

– Потерпи. Тебе расти надо, сил набираться. Ничего… Ничего! – И Андрей Бабин вскинул крепко сжатые кулаки. – Вырасту, я этого Давуда черножопого, чурку, гадину ползучую… Глаза у живого вырву! Ботинки мои грязные лизать заставлю!.. Вырастем, братики, за всё расквитаемся!

Испытавшие жестокость, вытерпев муки и унижения, бездомные мальчишки становились и сами жестокими до беспредела.

– Дальше что сталось? – тихо спросил Говард и погладил мальчика. – Как ты здесь оказался?

– К нам вечером заглянули с Давудом дяденька в полицейской форме и красивая тётя. Они и раньше наведывались в подвал, осматривали ребят. И девочек, которые к нам прибились, были нам как сестрёнки. Осмотрят, отберут тех, что им понравились, и увезут.

В последний раз тётя отобрала меня и Светку. Она живёт со мной на четвёртом этаже, Светка. С куклой Барби играет. Тётенька сказала тогда, что меня и Светку отправят за границу жить и учиться… Нас после разговора с Давудом увезли в интернат. Через две недели после осмотров у врача мы улетели с той тётей сюда…

– Успокойся, больше тебя никто не обидит. И отца твоего мы разыщем.

– Не обманешь, дядя Рон?

– Слово даю.

– Поклянись… Скажи: если совру, пусть язык мой отсохнет!

– Клянусь! Если совру, пусть язык мой отсохнет!

Мальчишка глубоко вздохнул. Его столько раз обнадёживали обещаниями, а потом бросали. Но Юре так хотелось, чтобы сказанное сбылось. В его воображении всплыла молдавская степь с цветущими маками. Юра стоит на краю дороги, а навстречу ему спешит отец, широко раскинул руки, смеётся и говорит что-то хорошее…

Глава 25

Ночью пошёл снег. Из нависших облаков снежинки легко опускались на землю, потом повалили хлопьями на деревья и не увядшую зелёную траву газонов. Тёмные ели укутались в белые шубы, замерли в ожидании.

Наступило тихое зимнее утро. От земли поднимался чистый свет. Перелетая, ошалело стрекотали сороки. Кружились стаи галок. Птицы перекликались, их звонкое «гал-ка, гал-ка» разносилось в холодном воздухе.

Наблюдая с балкона за птицами, Говард вспомнил, как говорила мама:

– Галки кружат в небе. Снег повалит.

Мама многое определяла по приметам, и не ошибалась.

Если дочь похожа на отца, мама предсказывала: счастлива будет. Сын – на мать, счастлив по жизни.

Увидит гуся на улице в зимнюю пору, присматривается: стоит на одной ноге – к морозу; лапу поджимает – к стуже; под крыло голову прячет – быть холоду долгому.

Месяц в небе тусклый – к морозу; ясный – к сухой погоде; в синеве – к дождю.

Облака красные до восхода – к ветру.

И по её выходило. Красные облака на утреннем небе, смотришь, к полудню разыгралась непогода, ветер закружил, завьюжил.

Зашли поинтересоваться самочувствием Говарда Жан Летерье и доктор Теглер. Доктор попросил снять рубаху, послушал сердцебиение, давление проверил.

– Чем вы так рассердили дирекцию? – спросил Летерье. – Обозлились на вас!..

– Рассказал в газете, что происходит в пансионате Лиги Добровольной Смерти. Помимо помощи тем, кто осознаёт последствия своего решения, написал, что здесь организовали бизнес на крови.

– Сначала Колчин лишил покоя, ловко обвёл всех вокруг пальца, – ответил с улыбкой Летерье. – Месяц Совет Лиги оправдывался и доказывал правоту. Теперь вы подняли бучу. Зинаида сказала, что вы встречались с Владимиром в Москве.

– Он вспоминал вас, Жан. Рассказывал много хорошего.

– Будьте осторожны. Линд и Густав Стабб просто так вас не выпустят. Коль они пошли на крайность, похитив вас, будут действовать по своей задумке. Много знать о Лиге Добровольной Смерти опасно.

– Буду идти до конца. Колчин научил. Свершается здесь что-то скверное, – сказал Говард, желая вызвать Летерье на откровенность. – То, что людей в пансионате отправляют на тот свет по заказу, убедился. Сто тысяч евро, и вам состряпают…

– Составят… – поправил доктор Теглер.

– Составят любую историю болезни. За пятьдесят тысяч евро наличкой вырежут здоровую печень для продажи.

– Человек – царь и червь одновременно… – ответил Летерье. – Что в данных обстоятельствах превалирует в обществе, то и заполонит душу человека.

– То, что Стабб и Линд причастны к преступному промыслу, не сомневаюсь, – сказал Говард. – Но мне нужны факты. Факты! Слова и догадки к делу не пришьёшь.

– Мы поможем вам, – обнадёжил Жан. – Мало кто из работников пансионата скажет правду. Кто из боязни, а кто из нежелания вмешиваться.

– Здесь все мы под колпаком подозрения, все зависимы, – нарушил молчание доктор Теглер. – Чуть не то сказал, изменил кодексу молчания – могут отправить и на тот свет. Всё зависит от меры твоего наговора на Лигу. Наговора – это по мнению Стабба и господина Линда. Каждого, кто не согласен с Линдом, кто имеет собственную точку зрения на происходящее, того причисляют у нас к предателям и осквернителям великого начинания Лиги. Увольняют немедленно.

– Увольняют – полбеды. А то и в бракомолку попадёшь, – добавил Летерье, улыбнувшись. – В корпусе «X» проводят обряд прощания по завещанию клиентов. Тела, предназначенные для захоронения или кремации, тщательно проверенные и отобранные, тихо перевозят в экспериментальную операционную. Здесь тела вскрывают, здоровые органы извлекают и отправляют заказчику для трансплантации.

– Отправляют для пересадки нуждающимся больным не только почки сердце или печень, – сказал Эрик Теглер. По его виду чувствовалось, что откровение требует от него немалой выдержки и решимости. Наверное, пережитое подтолкнуло нарушить обет молчания, наступил предел терпения. – Продают кожу, мышцы, сухожилия, кости, кровеносные сосуды и нервы… Так что операционная – это настоящий разделочный цех. Можно обвинять дирекцию в преступлении, а можно и награждать. Вроде как благое дело задумали. Так здоровые органы вместе с покойным погибнут, а по Стаббу будут отправлены в клиники как донорские, спасут многие жизни. Посмотрите, какие очереди в Европе и США за донорскими органами. Люди терпеливо ждут, не теряют надежду на оздоровление…

– Мы с Теглером в операционную доступа не имеем. И слава богу. Там работают доверенные Стаббу врачи с медперсоналом. Знаю точно: по средам ночью приезжает амбулатория на колёсах и забирает органы и ткани, годные для пересадки. Курьер – мрачный мужчина восточного типа, видимо, араб, а может, турок…

Говард посмотрел на Эрика Теглера. Его он опасался. Теглер больше молчал, он обдумывал ситуацию, в которой оказался. Доктор не одобрял действий руководства пансионата, которое свернуло на путь наживы, но и не желал стать заложником возникшей неразберихи, которая непременно закончится громким судебным процессом. Теглер заторопился.

– Не могу долго задерживаться у вас… – сказал и поспешил из комнаты.

– Успокойтесь, – уловив настороженность Говарда, сказал Летерье. – Доктор Теглер умеет молчать. Он порядочный человек. Жизнь била и мяла его, но Теглер не ожесточился. Ему не хватает решимости взять на себя ответственность, верно, однако в порядочности и достоинстве ему не откажешь. Доктору Теглеру верьте, он вас не подставит.

– Можно оказаться в сложной ситуации, но остаться честным человеком… – сказал Говард.

– Скажу прямо: вы не знаете меня, но доверились. Значит, попали в безвыходное положение, когда приходится рисковать.

– Правильно понимаете. В деле Лиги Добровольной Смерти хотел бы поставить точку. Здесь много честных специалистов, кто старается облегчить участь клиентов, а не слепо класть их под нож. Однако Линд и Стабб мошенники. Они наживаются на чужой боли, на корыстолюбии жестоких проходимцев, и губят великое начинание доктора Рагнера Тосса.

– Какая помощь требуется?

– Вы знаете, где располагается так называемая экспериментальная операционная. Помогите туда пробраться. И укажите, где закапывают тела. Вернее, то, что от них остаётся. Может понадобиться для медэкспертов.

– Больных хоронят по их завещанию. Или кремируют. По завещанию также передают тела родным и близким для захоронения. Клиенты, у кого здоровые организмы, кто прошёл строгий медицинский отбор, и кто уходит из жизни безвестным… останки этих людей перемалывают в фарш. Полученную массу отжимают на центрифугах. Отжатые ферменты собирают в ёмкости, стерилизуют и отправляют в Германию на фармацевтическую фабрику по производству лекарственных препаратов для омоложения, лечения сердечнососудистых заболеваний, онкологических. К примеру, высокоэффективны в медицине таблетки «Цитохрона-ВР». Слышали о таком лекарстве?

– Не слышал…

– «Цитохрон-ВР» изготавливается из фермента тканей человеческого организма. Он безвреден, а польза огромная при омоложении. Препарат в комплексе с другими сильно воздействует на состояние мышц, костей, работоспособность мозга.

– И нет никакого шарлатанства? – уточнил Говард.

– Обижаете исследователей. Проверка показала: использование «Цитохрона-ВР» приводит к тому, что пожилые люди обретают вторую молодость. Безнадёжно больные сердечники, встают на ноги, возвращаются к своей профессии.

– Похоже на рецепт бессмертия…

– Не скажу о бессмертии, но мы на пороге великого открытия. Препарат, может, и есть та самая главенствующая цепочка в программе, которая заложена в центральной нервной системе, и которая управляет старением организма. Люди смогут жить и сто, и сто пятьдесят лет. Правда, сейчас медики должны постоянно помнить о защите сока, полученного из человеческого тела, от микроорганизмов.

Малейшее промедление гибельно. Для этого в операционной установлены специальные реакторы, центрифуги, система насосов, другое ценное оборудование. И соблюдается строго точность по технологии. Чуть получился фарш из человеческих тканей мельче, чем указано, – брак. Лишняя секунда работы центрифуги – тоже брак. Нужные ферменты погублены.

– Поистине бракомолка…

– Прототип бракомолок на целлюлозном производстве. Только там измельчают до молекулярного состава древесину, а тут тела людей.

– Рано или поздно придётся расплачиваться за содеянное!

– А что здесь преступного? Проводится глубокий научный эксперимент. Подобные опыты осуществляют учёные многих медицинских институтов.

– На смерть отправляют людей заблудших. Отправляют с определённой целью. Научный поиск где-то на втором плане.

– Торговля органами человека без государственной экспертизы, без контроля… Конечно, преступный промысел, – заметил Жан Летерье. – Это понимают многие. Но полагают, что расплата обойдёт их. Им нужен спасительный повод для признания греха. Требуется уверенность, что возмездие не последует раньше судебного разбирательства. Я тоже из их числа. Пусть не убивал, но осведомлён, а заявить боялся. Добился достатка, мои доходы превышают расходы, но это хорошо до поры и времени. Мне постоянно кажется, что существую на земле за чужой счёт. По этой причине и не женюсь. Страшно оставить в горе близкого человека. Доктор Теглер иногда говорит: «Жан, мы как падшие Ангелы. Господь отвернулся от нас». Не поверите, порой меня одолевает мысль поджечь пансионат и сгореть вместе с ним. Но потом успокаиваюсь. Падшие Ангелы толкают на грехи, а мы ограждаем запутавшихся в сомнениях и грехах от стремления сойти в ад. Не наша вина, что червь наживы разъедает души корыстолюбцев. Победит разум. Обязательно такое случится, истина восторжествует. Важно уметь отличить правду от неправды, чтобы успешно бороться с порождением зла. Люди спохватятся, искоренят зло и займутся созидательным трудом. И сами, и дети их…

– Хочу поговорить с мальчиком Юрой. Русоволосый, светленький такой…

– Если вы желаете увидеть Юру Старыша, – ответил Говарду охранник на входе, – попросите доктора Эрика Теглера. Он как врач вправе разрешать маленьким прогулки.

Доктор Теглер не стал расспрашивать о цели свидания.

– Воспитатель приведёт Юру. Только ненадолго…

Мальчик вскоре показался в проёме распахнутой двери в сопровождении полноватой женщины в синем халате. В пижаме и тапочках, обычный домашний ребёнок. За ним шла девочка с золотистыми вьющимися волосами. Они спадали ниже плеч. В руках девочка держала куклу Барби.

– Иди, – сказала девочка, послушно остановившись у порога. – Подожду тебя здесь. – И, внимательно посмотрев на Говарда, прижала к щеке куклу.

Увидев Говарда, Юра просиял, бросился в радости Рону на шею.

– Дядя Рон!.. Ах, дядя Рон!.. Как я по тебе соскучился!.. Я знал, что ты придёшь! И ждал тебя…

– Как дела? – сдерживая прилив нежности, спросил Говард.

– Хорошо. Меня здесь воспитатели любят и жалеют. И Светку. Светку сегодня водили на медосмотр.

– Заболела?

– Нет, она здорова. Так положено. Меня осматривал доктор вчера.

Говард насторожился: девочку врачи обследовали с определённой целью. Содержали детей в пансионате не из сострадания к бездомным.

– Ты заберёшь меня, дядя Рон? – спросил Юра, доверчиво глядя на Говарда.

Расстроить мальчишку обтекаемым ответом Говард не решился. Подумал, а если случится непоправимое, и он не сможет вырваться на свободу… Но тут же отбросил дурную мысль. Пообещал мальчишке, а теперь станет юлить? Не мог Рон отгородиться общими словами, подлецом посчитал бы себя.

– Заберу. Осталось немного. Только никому не говори о нашем решении. Сохраним это в тайне. Ты и я.

– Ты и я, – повторил Юра. – Хранить тайну умею, дядя Рон. И никому не скажу. Буду ждать. Ты теперь для меня самый родной… – И крепко обвил руками шею Говарда.

– А ты для меня, – ответил Рон, расчувствовавшись.

Вечером под дверь в комнату Говарда подсунули записку. Неизвестный сделал это, видимо, в то время, когда по телевизору шла программа новостей.

Подняв записку, Рон выглянул в коридор, но никого не увидел. Развернул сложенный листок и замер:

«Времени не осталось. Приходите в 22.00 к берёзам на заднем дворе. Есть возможность переправить вас на ту сторону забора. Проход не охраняется. Летерье».

Едва не подпрыгнув от радости, Говард решил бежать из опостылевшего ему дома. Скарба при себе никакого. Разве только мобильный телефон. Рон представил себя на свободе, сердце учащённо колотилось. Первым делом он отправится в полицию, расскажет об увиденном и пережитом.

Но тут пробудилось неясное чувство опасности. Уж больно легко всё складывается. И это в пансионате, где неусыпно дежурит служба безопасности, где к забору не подойти на пять метров. Сразу сработает сигнализация внешнего наблюдения. А ему откроют проход, о котором никто не знает…

Чувство осторожности заставило найти Летерье, спросить, почему действует таким способом. Мог бы сам сообщить о побеге. Зачем передавать записку через какого-то доброжелателя? Неужто не придумал, как лучше связаться? Мог оповестить и через доктора Теглера. Или Зинаида взялась бы помочь.

Летерье в пансионате не оказалось, что ещё больше насторожило Говарда. Искать Жана не мог. Расхаживать по пансионату без сопровождающего категорически запрещено. Нервничая, Говард поинтересовался, позвонив на пост, когда появится в доме доктор Летерье.

– Жан Летерье сегодня выходной, – ответила вежливо дежурная. – Скоро явится с обходом доктор Теглер.

– Передайте ему, что Говард хотел бы с ним посоветоваться.

Время, казалось, остановило бег. За окнами вечернюю синеву сменила темень, зажглись уличные фонари. В туманной ночи мягкий свет падал на землю, ровно освещая асфальт. Деревья и кусты не задевал свет ссутулившихся фонарей, темень поглощала вершины деревьев.

Наконец, появился доктор Теглер.

– Что случилось? – спросил, закрывая за собой дверь комнаты. – Дежурная сообщила, что вы интересовались мною.

– Прочтите… Подсунули сегодня под дверь…

– Начнём с того, что это не почерк Жана, – сказал Теглер. – Во-вторых, Жан уехал по своим делам в Стокгольм. Появится в пансионате поздно утром. Да и не такой Жан простофиля, чтобы действовать подобным образом.

– Подстава… – сказал Говард и легко вздохнул. – Меня решили проверить…

– Выходит так. Подумали, что попадётесь на приманке. Проделка кого-то из администрации. Линда или Стабба.

– Предупредите Летерье, что придумана такая комбинация. Должен быть в курсе происходящего. А я… приму их игру, и постараюсь выйти из ситуации невредимым. Записку надо передать службе безопасности. Можете проводить меня в помещение начальника охраны? Представляю, как потирает руки Стабб или Линд в предвкушении результата.

– Кто-то из них решил убедиться, что журналисту верить нельзя, – ответил Теглер. – Примитивно и мерзко…

– Понять можно. Лучше поставить под «удар молнии», замести следы до того, как нагрянет полиция. Когда живёшь в постоянном ожидании, что за тобой придут, и не такое придумаешь.

– Полагаете, охрану не предупредили?

– Зачем предупреждать? Тогда никакого смысла в провокации. В разыгрываемой комбинации нужна достоверность.

В помещении начальника охраны, прочтя записку, приняли случившееся как шутку.

– Явились потешить меня? – сказал начальник охраны. – Или за дурака принимаете?

– Пришёл поставить в известность, – ответил Говард зло. – Речь не только о моей персоне. Но и о бдительности службы безопасности. Прими я предложение, а вдруг и правда? Что тогда?

Начальник службы тут же вызвал двух сотрудников, вооружённых табельным оружием, и отдал приказ:

– Задуман побег из пансионата. Господин Говард явился к нам с запиской, в которой изложен план побега. Говарда будут ждать через час в овраге неподалеку от охраняемой зоны. Проберитесь скрытно к назначенному месту и выследите проводника. Выследить и доставить ко мне!

– А если никого там не окажется?

– Значит, будем считать чьей-то глупой выходной.

В ожидании развязки позвонили Густаву Стаббу. Главный врач не заставил себя ждать. Внимательно прочёл записку, посмотрел на Говарда.

– Откуда у вас эта записка?

– Под дверь подсунули.

– Неужели Летерье такое надумал? За что ополчился на вас?

– Сомневаюсь, что такое подстроил Летерье. Вы же разрешили ему съездить в Стокгольм. Он сейчас в отъезде.

– И правда… Запамятовал… Может, сами придумали?

– С какой целью?

– Ну, мало ли…

В этот момент в помещение охранники втолкнули юрисконсульта Карла Дюваля с разбитым в кровь лицом. Дюваль имел жалкий вид.

– Упираться вздумал! Чепуху понёс…

Посмотрев с издевательской злой улыбкой на юрисконсульта, Стабб спросил его:

– Зачем затеяли провокацию, Дюваль? Опять доверились Хилеви Уилсон?

– Да, господин Стабб, виноват! – затараторил Дюваль, ухватившись за спасительную оговорку. – Она уговорила подставить Говарда. Плакала и жаловалась, мол, заслужил кару… А охрана сразу засечёт его… Отвертеться уже не сможет.

– Дюваль, вы ума лишились! – закричал Стабб. – Поддались Уилсон… Вон из моего кабинета! – И повернулся к Говарду: – Мне стыдно за сотрудников пансионата… Совсем потеряли чувство ответственности. Мальчишество какое-то, ей-богу! Разберёмся и примем меры… – И приказал охране: – Проводите Говарда в его комнату. Скажите дежурным, что я приказал создать клиенту полный покой. Отдыхайте, Говард. Спасибо за доверие к нам. Без последствий случай не оставим.

По дороге Рон думал, что Стабб и Дюваль действовали сообща. С подачи Стабба юрисконсульт пошёл на провокацию, а Хилеви Уилсон, скорее всего, стала прикрытием. Как говорится, вовремя и в нужном месте её имя подвернулось под руку. Точнее, попало на язык. Свалили на женщину, и вышли сухими из воды…

Прошло несколько дней. Вечером Говард нацепил снаружи на ручку двери табличку «Просьба не беспокоить», закрылся на ключ и остался ждать условного стука Жана Летерье. Накануне, когда зашёл дежурный врач с Летерье, Жан шепнул Говарду:

– Другой возможности пробраться к флигелю экспериментальной операционной может не представиться. Если готов пойти на риск, будь начеку и жди условного сигнала. Три коротких стука в дверь.

Когда Летерье появился, Говард хотел включить люстру. Однако Жан остановил:

– Все давно спят. Не нужен яркий свет. Служба безопасности не дремлет. Увидят охранники свет в окне, прибегут с проверкой. Узнал я, когда начнутся операции. Сегодня в полночь очередная группа доноров будет доставлена на операционные столы. Приду за вами и провожу до флигеля, где оперируют людей, пакуют изъятые органы в специальные холодильники с применением гелия. Приготовленные донорские органы спешно отправляются по адресам, которые известны только Густаву Стаббу и его агентам. Система отлажена, сбоев не бывает.

– Разумеется, делается всё с ведома Линда.

– Конечно! Он установил такой порядок.

– Хочу спросить… Неужели врачи, медперсонал не ведают, что творят?

– Знают, конечно. Не все, а кому Стабб доверяет. Остальные верят в то, что стараются ради спасения жизней. Во многих государствах сегодня допускается использование органов человека. Строптивых и сомневающихся Стабб сразу убирает. Увольняет без выходного пособия.

– Чем дольше нахожусь здесь, тем меньше понимаю специалистов пансионата, – сказал Говард. – Они какие-то отрешённые, бесчувственные. Творят беззаконие и молчат. Может, проходят психотерапевтическую обработку с медикаментозным лечением? Притупляют или подавляют врачи душевные свойства личности, её мыслительный процесс…

– Такое случается с клиентами, а врачи, обслуживающий персонал… Подобного не предусмотрено. Вы бы хотели, чтоб люди носились со своими проблемами и болями? Кричали на каждом углу о произволе, который творится в пансионате?

– Но на глазах происходит беззаконие!

– В Испании мне пришлось увидеть такую надпись на дверях церкви: «Не берите свои органы на небо. Оставьте их здесь, они пригодятся на земле». Да что Испания… В Америке гражданам заносят в водительские права пометку на тот случай, если человек, случись с ним несчастье, согласен отдать свои органы на пользу людям.

Каждый, кто оказался здесь по собственному желанию, связан обязательствами, какие подписывал. Давал клятву о неразглашении порядков, знает, что за нарушением следует. Никто никого насильно не толкал на тот путь, какой ты избрал. Каждый живёт надеждой: ещё немного, ещё чуть-чуть… и он вправе будет оставить стены пансионата, заработав солидные деньги. Или продлит контракт, соглашаясь с деятельностью Лиги. Оправдание всегда найдётся. Берут здоровые органы у того, кто умирает от болезни или по доброй воле решил принять смерть? Берут! А почему им пропадать? Пойдут печень или сердце на благое. Врачи в Мюнхене или в Лондоне пересадят донорский орган больному, который отсчитывает часы своего существования, спасут обречённому жизнь. Награждать надо за подобное врачей Лиги, а не подвергать остракизму.

– Человек – существо, которое мы так и не узнаем, – сказал Говард с тяжёлым вздохом. – Злодей насилует и убивает ребёнка, приходит домой и обнимает домочадцев, ужинает за одним столом со своими детьми…

– Правильно подметили. Доктор Стабб, к примеру. По натуре – добрейшая душа, он не может смотреть по телевизору сцены, когда обижают детей. У него наворачиваются слёзы, и Стабб уходит, стыдясь своей слабости. И на тебе: закупает бездомных сирот от пяти до двенадцати лет, и отправляет на операционный стол, продаёт органы, а тела идут для производства стволовых клеток…

– Его судить надо! – не сдержался Говард. – Торгует органами человека, а выдаёт за благое…

– Не могу так заявить, не хватает решимости, – ответил Летерье. – Довлеет страх за своё будущее. Этакое подленькое чувство самосохранения. И сомнение гложет: а если Стабб и Линд поступают по долгу и совести? Просто народ в меру заскорузлости мышления судит о поступке врачей по старинке. Пройдут годы, и о делах специалистов Лиги напишут научные статьи как о зачинателях передового опыта в медицине, а мы…

Говард погрузился в раздумья, позабыв о времени. Спохватившись, перевёл разговор на другое:

– Что-то не встречаю Зинаиду. В библиотеке не появляется. В столовой не замечал. Не заболела часом?

– Покинула Зинаида пансионат. Уехала в Стокгольм, а где остановилась, – никому не сказала. Вроде видели её в церкви Святого Иакова.

Глава 26

Коротая время до полуночи, Говард достал из тайника телефон бойцов морского спецназа и позвонил Лундстрему. Решил предупредить о запланированной вылазке. Предосторожность, полагал, не окажется излишней. Его вылазка к операционной Линда и Стабба неизвестно, чем закончится. Если сумеет провести вылазку незамеченным, можно считать, что здорово повезло. Ну, а если разведка сорвётся, Линд и Стабб разводить дипломатию не станут, прикажут немедленно убрать журналиста и замести следы.

– Сегодня в полночь постараюсь увидеть, что происходит в экспериментальной операционной…

– Пошёл ва-банк. Так понимаю?

– Ты правильно меня понимаешь. Пан или пропал… Пора ставить точку. Тянуть быню за пупыню надоело.

– Что ещё за быня… пупыня?…

Говард засмеялся:

– Колчин иной раз пел: «Девки сели под корову, оказалось – под быка. Тянут быню за пупыню: дай-ка, быня, молока»…

– Шутки у тебя… Не дури, Рон! Поймают, не задумываясь, бросят и тебя в бракомолку. Или ударом молнии испепелят. Следа не останется!

– Обратной дороги нет, Гарри. Либо они будут продолжать своё риэлтерство, либо мы отправим их за решётку. Эту работу за нас никто не сделает. Слушай меня. Операционный блок примыкает к Дому последней ночи. Это двухэтажный флигель. Он как бы связывает Дом последней ночи с Домом прощания…

– Запомнил. Но ты не геройствуй! Будь благоразумен!

После звонка Лундстрем обратился в полицию, поднял по тревоге оперативную спецгруппу М10. Бойцы спецотряда перекрыли подступы к пансионату, устроили засады. Рассредоточившись, бойцы залегли, маскируясь по местности. Детали операции были обсуждены заранее, а действовать по обстановке бойцам группы М10 не привыкать.

В ожидании условного сигнала Говард вышел на балкон подышать свежим воздухом. Никакого волнения не испытывал. Над заснеженным парком поднялась полная белая луна. В бледном лунном сиянии снег на ветвях елей искрился, порождая картину заколдованного безмолвия. В глубине аллеи переговаривались охранники. Видимо, отправились с обходом. Голоса доносились отстранённо, словно рождались в пространстве безмолвной ночи.

В ночи происходит невероятное, думал Говард и вспомнил строки забытого польского поэта Константы Ильдефонса Галчинского:

Набиванье чучел ночью,

ночью шведские корсеты,

ночью спящие клозеты,

ночь в конторе погребальной,

ночью хор национальный,

ночью сыр и ночью сахар,

ночью дамский парикмахер,

ночью рельсы, ночью трупы,

ночью скетчи сборной труппы,

стенография кошмаров

с ночью смешанных товаров…

– Рон!.. – тихо окликнули с соседнего балкона. По голосу Говард узнал Летерье. – Спускайся вниз. Только без шума…

Говард посмотрел на часы: половина второго. В молчании постоял в комнате, в которой провёл дни заточения, и перекрестился. Впервые осенил себя крестным знамением, хотя считал себя атеистом, в поклонение Христу не верил. Но на сей раз он с повинной склонил голову и выразил надежду, что высшие силы смилостивятся над ним, простят его неразумное зазнайство и уберегут от несчастья. И вспомнил исповедь женщины, опубликованную в Интернете: «У черты, почти уже у края, дай мне, Боже, руки не разжать»…

В холле возле поста дежурного врача Говарда ожидал Летерье. Дежурил доктор Теглер, что, конечно, заранее учёл Жан. Доктор без разговора пропустил мужчин, проводил их взглядом, полным тревоги.

На улице они быстро свернули в кусты и замерли. На аллее послышались голоса. Прошли Стабб и кто-то из врачей, дежуривших в эту неспокойную ночь.

– После операции морозилки с товаром отправить немедленно, – отдавал последние наставления Стабб. – Курьер будет ждать на прежнем месте. В операционной навести полный порядок, чтоб комар носа не подточил. Вдруг нагрянет полиция, черт бы её побрал… Как на иголках нахожусь, всё в ожидании…

– Неспокойно стало… – ответил второй голос. – В страхе живём…

– Не впервой. Выкрутимся и на сей раз… Хотим без риска заработать большие деньги. Такого не бывает…

Мягкий свет фонарей освещал пустые асфальтовые дорожки, подъезды и фасады зданий современной постройки – ровные стены и много стекла.

Пробравшись на задний двор между двумя корпусами, Говард и Летерье остановились под сиротливо мёрзнувшими берёзами, которые росли кучкой. За ними начинался парковый еловый лес, и где-то в гуще деревьев тянулась глухая ограда с проводами охранной сигнализации наверху.

– Этот флигель? – тихо спросил Говард, указывая на двухэтажное здание с ярко освещёнными широкими окнами, больше похожее на спортивный зал. Наверное, флигель и строили как зал для занятий спортом, но позже переоборудовали под операционную.

– Операционная Стабба… – ответил Летерье. – Удобное место между двух таких корпусов…

– Дальше пойду один, – сказал Говард. – Возвращайся и жди полицию. Она вот-вот появится. Я предупредил детектива Лундстрема…

– Не оставлю тебя… – ответил Летерье.

– Жан, возвращайся! Трезво осмысли ситуацию, не бросайся в крайность. Отчаяние – последнее обстоятельство, в котором человек оказывается, потеряв рассудок. Всё будет нормально. Мы ещё попляшем на твоей свадьбе…

– Случись что с тобой, всю жизнь винить буду себя…

– И вечный бой… – говорит в таких случаях Лундстрем. – Давай, брат, не дрейфь…

Пригнувшись, Говард побежал к флигелю, радуясь, что снег под ногами не скрипит, благо оттепель. Добежав, прижался к стене и выждал, чтобы убедиться, что вокруг спокойно. Подкравшись к окну, встал на выступ фундамента, и подтянулся повыше, облокотился на подоконник. Выбрав удобное положение, расставил ноги так, чтобы меньше было вероятности соскользнуть. Теперь можно было спокойно оглядеться, оценить ситуацию, в какой оказался.

Заглянув в окно, Говард увидел операционную с тремя постами в ряд. Широкие столы для операций, яркое освещение, инструментарии на подвижных столиках. Бригады врачей и ассистентов в светлосиних халатах и шапочках, с повязками на лицах буднично занимались привычным делом.

Охватив взглядом зал, Говард сосредоточил внимание на операционном столе, который ближе к окну. На нём лежало только что вскрытое тело. Электрофрезой хирург разрезал грудину, вывернул грудную клетку. Ассистент подал ножницы, и хирург опытной рукой разделил грудную сорочку. Помощники пинцетами подхватили ткань, оттягивая её в стороны. Врач разрезал сердечную сумку, и принялся зажимами перекрывать кровеносные сосуды, пересекая их аргонплазменным коагулятором. Отсёк вены, отделил лёгочный ствол и аорту.

Хирург действовал осторожно, каждое его движение было предельно выверено. Единственно, что выделяло занятого операцией врача, как и его помощников, они совершенно были равнодушны к человеку, который лежал на операционном столе. Для них это было мёртвое тело. Отделив сердце, хирург принялся за печень. Передал органы ассистенту, а тот положил на поднос, который унесла медсестра к столу у стены.

Дежурные анатомы принимали органы, бережно укладывали в походные холодильники, поблескивающие никелированными боками. Холодильники исходили паром. Видимо испарялся газ, который использовали для глубокой заморозки.

Кишки хирург вывалил в подставленное корыто. Туда выбросил по какой-то причине лёгкие, а почки, селезёнку, поджелудочную железу, отделив с таким же профессиональным мастерством, передал для упаковки.

Сняв кожу с головы лежавшего на операционном столе, хирург скальпелем вскрыл череп и принялся аккуратно отделять кровеносные сосуды и нервы, убрал оба полушария мозга. Покончив с этим, хирург вынул из надглазных отверстий глазные яблоки.

Увиденное растерзало Говарда со всеми подробностями нахлынувших чувств. Впервые Рон видел такую страшную картину с раскромсанным человеком, позабыл о себе, позабыл об осторожности. Он едва держался на ногах. Да и о какой осторожности можно было говорить, если у него на глазах расчленяли тело человека. Так мясник разделывает телячью тушу, подумал Говард, откладывая ливер, не выбрасывая даже кишки, которые пойдут для приготовления колбас. Но то свиная или говяжья туша, а тут разделывали тёплые человеческие тела…

О спасении Говард не думал. «В твоих дурных снах, которым я никогда не сопутствовал, ты всегда склонялся к тому, чтобы слушаться Злого Гения: меня ты не слушал… А когда ты затевал богопротивное дело, разве я не напоминал тебе, что ты худое замыслил. Не советовал тебе бежать без оглядки от места погибели или из компании дружков, которые тянули тебя в такое место? Можешь ли ты это отрицать? Так как же я теперь должен за тебя отвечать»? – как молитву повторял Говард слова Доброго Ангела из «Плача умирающего». Рукопись хранится в Британском музее. Повторял, чтобы устоять, не потерять сознание. И пожалел, что не знает наизусть «Отче наш».

Доктор Стабб расхаживал от стола к столу, отдавая распоряжения советуясь с хирургами. Слова его не доносились, операционную отделяло окно с тяжёлыми рамами.

Обезглавленные тела, словно вылепленные из воска, санитары унесли. На освободившиеся места уложили доставленных на каталках мужчину и двух молодых женщин. Их готовили к операции в другом месте.

Хирург снова профессионально располосовал тело от пупка до горла, вывернул грудную клетку, и начал отделять органы, передавая в руки помощников. Кровь из тела вытекала слабо, и Говард догадался, что её выкачали заранее.

Из боязни, что свалится от помутившегося сознания, Говард прижался к холодному подоконнику. Преодолев слабость и головокружение, снова прильнул к окну.

Неожиданно Рон увидел девочку в белой ночной рубахе с куклой Барби в руках. Светка, подружка мальчика Юры! Рон узнал её сразу. Девочку вела за руку медсестра. Она собралась раздеть Свету, чтобы голенькую уложить на операционный стол.

Говард со всей силой ударил кулаком по раме, потом ещё раз и закричал:

– Не смейте трогать ребёнка! Сволочи! Ах вы, сволочи! Остановитесь немедленно, кровопийцы!

И, ничего не соображая, ударил кулаком по широкому оконному стеклу. Оно треснуло, осколки посыпались на асфальт, звеня и раскалываясь на части. Из выбитого окна пахнуло тёплым воздухом, прорвались голоса.

– Почему там посторонние! – услышал Говард злобный крик Густава Стабба. – Служба безопасности! Убрать, негодяя! Как он смог сюда залезть? Куда смотрит охрана?

В операционной поднялась паника, врачи и весь вспомогательный персонал метались по залу, пытаясь хоть как то скрыть представшее чужому человеку.

До конца увидеть происходящее Говард не смог. Подбежали охранники, скрутили Рона и потащили в сторону парка.

– На площадку его! – командовал старший наряда. – Приказ Стабба – применить «удар молнии»!

– Сейчас ты успокоишься! – ударив Говарда, сказал охранник. – Полез, сучара!.. Умный больно!

– Не таких утихомиривали! – добавил другой. – Сейчас успокоим и этого…

Внезапно вспыхнули яркие лучи прожекторов, осветили флигель и двор с нарядом охраны, которая тащила Говарда к месту казни. Выскочили полицейские, с ними бойцы группы особого назначения. Растерянные охранники подняли руки.

– Всем оставаться на местах! – раздался усиленный мегафоном приказ. – Операционная, подходы и выходы под контролем полиции!

Подбежал Лундстрем, увидел Рона, перевёл дыхание.

– Живой… Живой, чертяка! – Обнял Говарда, похлопывая по спине.

– Спасибо тебе… – расчувствовавшись, ответил Говард. И повернулся к охраннику, он стоял в полной растерянности и страхе. – Сломать тебе челюсть, или как?

– За что? Я выполнял приказ…

– Ничего, на суде и не так заговоришь…

– Я охранник, и выполнял предписание начальства… Как мог поступить иначе?

Из операционной полицейские вывели Стабба, напуганного до крайности и безвольного. Подойдя к нему, Лундстрем сухо сообщил:

– Главные объекты пансионата мы обесточили заранее, Стабб. Удара молнии не получилось бы. Напрасно надеялись. Амбулатория на колёсах со всем содержимым, которое приготовили к отправке, в руках наших экспертов.

Сейчас сюда доставят и господина Линда.

И снова обхватил в радости Говарда:

– Как себя чувствуешь, дружище?

– Теперь нормально. Доказательства преступления врачей и руководства пансионата неоспоримые. На сей раз не отвертишься…

Привели Гюнтера Линда. По его виду можно было понять, что на него успели нагнать страху. Он пытался свались вину на Стабба и его помощников.

– Так и полагал, что при первой опасности сдашь меня, – сказал Стабб. – А отдавать распоряжение на операции, не боялся? Убить Говарда, кто предлагал? Я? Накопления на счетах в банке, откуда у тебя? Думаешь, молчать буду на суде? Не-е-ет! Сгниёшь в тюрьме, скотина! Боже! Какой я идиот! Надо было тебя тихо отправить в бракомолку и перемолоть на фарш! Надо!..

– Тебя устраивало такое положение! – взорвался Линд.

– Я открывал операционную как научную лабораторию! Ты же превратил её в бракомолку! В магазин по продаже органов!

– Чего же не донёс в полицию? Знаешь, почему? Боялся потерять доходный промысел. Ты и есть главный виновник всего случившегося! Ты! Придумал всю технологию и вертел мною, используя мою слабохарактерность, усыпляя мои сомнения!

– Выдаёшь себя за жертву обстоятельств! Не слушайте его, детектив! Он пытается одурачить всех, сбить с толку и свалить вину на меня!

– Невинный! – закричал Линд. – Посмотрите на него! Детектив Лундстрем, постараюсь рассказать, как всё было. Разумеется, мы замыслили дело, требующее большой ответственности, но оно сулило большое удовлетворение тем, что пойдёт на благо людям. А потом… потом этот негодяй всё испоганил…

Стабб зло засмеялся:

– Линд, ты – чудовище. Ты же начал торговать органами! Не сам, конечно, впрямую, а свалив на меня. Как же, главный врач, значит, и отвечать за операции должен! А прибыли… прибыли делил ты. По старшинству. Войдя во вкус, ты расширил производство, превратив меня в послушную вашей особе марионетку.

– Значит, я укладывал людей на операционный стол? Я убил Питера Тургесена?

– Мы с тобой, Линд, укладывали. Мы с тобой вырезали органы на продажу… Оба и виноваты…

Вокруг стояли полицейские, спокойно наблюдали за стычкой директора пансионата и главного врача. Свара, похожая на базарную, вызывала отвращение. Жалости к двум отщепенцам никто не испытывал. В сторонке, сбившись в кучу, в молчании ожидали своей участи врачи и медперсонал операционной.

– На что рассчитывали, Линд? – спросил Лундстрем. Ему надоело выслушивать ругань двух начальников, всё это услышит в суде, а предстоит не одно заседание, и на каждом придётся принимать участие.

– Мы отправляли на операционный стол тех, кто дал согласие свести счёты с жизнью! А также бездомных, потерянных людей для общества…

– Беспризорников…

– И беспризорников! Из них впоследствии вырастают бандиты, убийцы. Это отбросы общества!

– Себя вы причислили к числу избранных, коль взялись распоряжаться жизнью людей.

– Зачем пропадать здоровым донорским органам и частям тела? – закричал Линд. – Зачем? Самый высокий спрос в больницах и клиниках на почки, сердце и печень, знаете об этом? За год выполняется до ста тысяч операций по пересадке органов человека.

– Вы расчленяли людей, которые не были мертвы при удалении из их тела органов. Это бесчеловечно, Линд! Любовь к ближнему вами отброшена и попрана. Вы – страшное порождение, гиена с обличьем человека. От вас попахивает каннибализмом.

– А это наговор, детектив Лундстрем! Не я придумал покупать бездомных в России, а Стабб.

– У вас, Линд, и у вашего Стабба умерла добродетель. Оба вы – преступники. Будь моё право, с лёгкостью применил бы для вашего уничтожения «удар молнии».

– Почему не проклинаете Стабба? – закричал Линд.

– Что Стабб! – попытался наскочить на директора Стабб, но его удержали полицейские. – Ты заставлял меня!

– Посмотрите на него! – и Линд засмеялся. – Сам руками и зубами вцепился в идею о создании экспериментальной операционной, а теперь открещиваешься? Тени убитых ещё явятся к тебе!

– Ты болен! – взвизгнул Стабб. – Тебя в клинику для душевнобольных надо отправить!

– Нет уж, лучше в колонию строго режима, – поправил Лундстрем с долей злого юмора. – Там не дождётесь снисхождения. Сержант, – обратился детектив к полицейскому. – Уведите их. Наговорятся в суде.

Арестованных увезли на подъехавших полицейских машинах, и установилась тишина.

– Свидание со смертью откладывается, – сказал Говард с горькой улыбкой.

– Отправляйся ты домой, вояка! – ответил Лундстрем. – Отдохни, как следует, забудь о пережитом как о кошмарном сне. Хотя заточение тебе на пользу. Окреп, исхудал, подтянулся.

– Такое не забудешь… Находиться в Доме последней ночи, где люди доживают последние дни, а рядом и корпус «X», скажу честно: страшно. Ты в постоянном ожидании, что за тобой придут.

Лундстрем улыбнулся:

– Полагаю, что в скором времени мы прочтём твои репортажи о сидении в пансионате Лиги, а там и до книги дойдёт.

– Не скажу ничего пока о книге, но то, что полагается отметить моё возвращение, – это факт. Помнишь, как хорошо посидели в пивной Святого Евстахия в Мюнхене?

– Прекрасно провели вечер! Как там поживает Вилли Рейхард…

– Эрих Краузе грозился в гости приехать… Надо бы подать ему весточку… Так идём в ресторан? Вечер за счёт того, кто вышел на свободу.

– Договорились! – Засмеялся Лундстрем. – Сначала отдохни от плена, приготовься к судебным заседаниям.

– Ухожу. А то разболтался на радостях.

– Подвезу!

– Пройтись хочу. Да и мальчика Юру заберу.

– Что ещё за мальчик?

– Породнился тут…

– Да Юра твой сны видит!

– При таком переполохе, какой мы подняли, ни в одном корпусе не спят. А Юра… Он ждёт меня…

Когда Говард появился на четвёртом этаже Дома последней ночи, Юра Старыш сидел в углу неподалеку от входной двери. Обхватив руками колени, он склонил голову в полной безнадежности. Увидев Говарда, вскочил и бросился навстречу.

– Ты пришёл, пришёл! Я же говорил няне, а не верили! – сияя от счастья, повторял мальчик. – Няня! Здесь дядя Рон, здесь! Ты не верила!

– Кто его поймет… – ответила подошедшая женщина в синем халате. – Такое творится…

– Собирай вещи, Юра, домой пойдём, – сказал Говард с доброй улыбкой.

– Какие у ребёнка вещи… – ответила женщина. – Что на нём, – всё его богатство. Пальтишко, Юрочка, одень. Холодно на улице.

– Завтра купим пуховик, костюм… И прочее…

– Ты слышала, няня? Дядя Рон правду говорит!

– Зачем выдумывать? Тебе в школу ходить. Потребуется и костюм, и спортивная одежда.

– Дядя Рон… Папу будем искать? – упавшим голосом осмелился спросить мальчишка, не привыкший прекословить старшим.

– Это в первую очередь! Но пока полиция будет вести розыск, ты поживёшь со мной, и пойдёшь учиться. Согласен?

– Согласен, согласен! – И Юра крепко обнял Говарда.

Прощаясь, няня сунула Юре в карман плюшку, всплакнула:

– Живи долго, хороший мой… – И тихо попросила Говарда: – Не отдавайте его плохим людям…

– Мы с ним теперь не расстанемся, успокойтесь. Ещё пригласим к нам в гости.

…Наступил рассвет. Когда они покидали пансионат, охранник на проходной, увидев журналиста Говарда и мальчишку, встал по стойке «смирно» и отдал честь. Юра боялся отстать, и крепко сжимал руку дяди Рона, еще до конца не веря: то, что было с ним, уже не повторится. С прошлым он расставался навсегда…

Content

Виктор Сенин
Лига добровольной смерти

Вместо предисловия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26