Анастасия Евлахова, Анна Чайка, Дарья Буданцева, Екатерина Ландер, Мария Соловьёва, Мария Тович, Мэй, Риган Хэйс, Роннат

Кошмар на Полынной улице

Автор обложки Алина Федина

© Риган Хэйс, текст, 2025

© Буданцева Д.Д., текст, 2025

© Соловьёва М.В., текст, 2025

© Анна Чайка, текст, 2025

© Мария Тович, текст, 2025

© Екатерина Ландер, текст, 2025

© Роннат, текст, 2025

© Евлахова А.Н., текст, 2025

© Мэй, текст, 2025

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2025

Риган Хэйс

Игра в кости

Talk of the devil and he will appear. Помяни дьявола, он и появится.

Английская пословица

Глава 1

В канун Самайна многие жители Стоктонберри становились особенно суеверны: над дверями домов вешали яркие гроздья рябины, обязательно плевали вслед черным кошкам, перебегающим дорогу, и старались не упоминать нечистых в праздных разговорах. Двери на ночь крепко запирались, а свечи гасились, чтобы не привлечь ненароком внимание заблудшей души. И только местным выпивохам да изнуренным работягам канун Самайна был нипочем: после трудодня дорога их обыкновенно пролегала до паба «Старый Том».

Паб уже стоял на ушах: каждый торопился опрокинуть в себя пинту-другую пива, пока духи не прорвали завесу и не нагрянули на пир жизни. А спьяну что сосед-рыбак, что призрак умершей тети – какая, в общем-то, разница? Во всяком случае, именно так думала захмелевшая четверка друзей в углу «Старого Тома». Друг за дружкой мужчины встряхивали пустую деревянную кружку и бросали из нее на стол кости, и те разлетались, а глаза друзей азартно следили за каждым кубиком. Стоило всем костям повернуться на судьбоносную грань, раздался довольный визг одного из друзей.

– Есть же Господь на свете! – заключил он и победоносно забрал у соседа все, что проиграл на прошлом кону. – Прости, Бенни, может, в следующий раз повезет. Твой ход, кстати.

Бенни угрюмо угукнул и без особой охоты собрал кости в кружку, взболтал их и бросил на стол, не особенно веря в свою удачу – она нынче была к нему не расположена, это уж как пить дать. И правда: очков кости подарили так мало, что из рук утекли остатки и без того невеликой ставки. Бенни горестно вздохнул. Весь вечер он только и делал, что проигрывал последние гроши.

– Так уж и быть, заплачу за твое пиво сегодня, – великодушно предложил Генри, озорно подмигнул обедневшему Бенни и опустошил собственную кружку. Тот мысленно пожелал другу подавиться.

Терри и Рэм с сочувствием похлопали Бенни по плечам, мол, не стоит ему переживать, отыграется еще.

«А за комнату миссис Бауэрс чем платить прикажете? Вот же дьявол!»

Бенни озадаченно почесал бороду и еще раз вздохнул. Он хотел уже было предложить Генри отыграться, уверенный, что теперь-то точно должно повезти, как к ним подсел чудаковатого вида старик. Пока Бенни озадаченно разглядывал незнакомца в поношенных одеждах, тот изобразил на лице подобие улыбки и показал компании ряд на удивление здоровых зубов.

– Слышал краем уха, тут у кого-то трудности с деньжатами? – прищурился старик. В блеклых глазах его блеснула хитреца. А может, это в голову Бенни ударил хмель?

– Дед, поди отсюда, не мешай, – скривился Генри и зажал пальцами ноздри, учуяв, как несет от нестираного тряпья.

Бенни смутился грубости друга, а вот старик – нисколько: улыбка стала только шире, из горла вырвался лающий смех.

– Я-то, молодой человек, уйду, но вы останетесь с носом… – загадочно протянул он и погремел чем-то в кармане – чем-то весьма увесистым и дорогим. – Зачем же так глупо лишать себя легкой прибыли?

Незнакомец вытащил из кармана пухлый мешочек и опустил на стол, распутал тесемку и показал компании содержимое: целую горсть монет, несколько мелких драгоценных камней и, если глаза не обманули Бенни, один крупный алмаз в придачу.

Едва удалось сдержать вздох изумления. Даже Генри убрал пальцы от носа, с вожделением уставившись на сокровища старика.

– Настоящие? – сипло спросил Рэм и уже было потянул лапищу к мешочку, но старик оказался проворным: он тут же схватил ценности и упрятал обратно в карман.

– Э-э-э, нет, мистер! – погрозил он пальцем крупноголовому Рэму. – Руки свои загребущие держи при себе, покуда не готов оказать мне одну услугу!

Генри тут же фыркнул и отмахнулся.

– Да не слушайте вы его. Поди, стащил у лендлорда [1], а теперь не знает, как сбыть. А тут вы, олухи, уши развесили! Сейчас вас за углом с поличным сцапают и упекут в Тауэр или Миллбэнк! [2]

Но никто, казалось, не слышал опасений Генри. Терри вкрадчиво спросил старика:

– А что сделать-то надо? Убить, что ль, кого?.. Так мы не про эту честь…

Старик рассмеялся и откинулся на спинку скамьи. Бенни услышал, как громко стукнулись о дерево худые лопатки под заскорузлой вощеной курткой.

– Никого убивать не придется, Смерть уже постаралась за вас, – заверил незнакомец. – Все, что вам нужно сделать, так это доказать мне свою храбрость: проберитесь на кладбище и отыщите одну могилу – мистера Кларенса Блэкторна. Некогда Блэкторн был чернокнижником, о его деяниях слагали много легенд, да никто уж не помнит нынче… Говорили, страшным человеком слыл, хотя и любил повеселиться, правда, юмор у него был своеобразным. В общем, не каждый отважится его могилку-то разорять, Канун же на носу… Но если вы не трусливы, как овцы, то принесите мне его останки – каждый по косточке – и полу́чите в награду мои сокровища. Как вам такая сделка, а?

На сей раз рассмеялся Генри.

– Чернокнижник, Канун… Кто вообще верит в эту чепуху? – фырчал друг. Но все внимание остальных было приковано к незнакомцу.

Не ослышался ли Бенни? Неужто и впрямь старик не брехал?

– Зачем вам его кости? – спросил Терри и брезгливо сморщился. – Пахнет богохульством каким-то…

– Пахнет легкими деньгами, дубина, – шлепнул его по затылку Рэм. – Соглашаться надо, делов-то! Раз копнул, два копнул, а заработал столько, сколько за всю жизнь не видал.

Генри не спешил верить старику.

– Если у тебя такое богатство имеется, чего ж сам не воспользуешься? Или за дураков нас держишь?

Теперь уж старик не смеялся. Взор его потускнел, опустился, плечи поникли.

– Да ни к чему мне, сынок, богатствами себя осыпать: стар я и болен, Смерть уж на пороге топчется. Помру со дня на день! Но не хочется беспокойным призраком по земле скитаться, нужно бы пристроить сокровища в достойные руки… Вот и ищу смельчаков, которые на сделку согласятся, тогда уж душа моя преспокойно к Господу отойдет. Этот Блэкторн род мой проклял! Хочу напоследок проклятье снять.

Пока Генри пытал старика различными расспросами, Бенни поковырял пальцем пустой карман, глянул на пустой стакан пива, вспомнил о скорой плате за комнатушку с клопами и скороговоркой выпалил:

– Я согласен на сделку.

Все взоры обратились к нему. Бескровные губы старика растянулись в улыбке, и сам он как будто воспрянул духом.

– Вот молодец, парень! – он довольно стукнул ладонью по столешнице. – Считай, сокровища уже наполовину в твоих руках, осталось лишь…

– Погодите-ка, – встрял Генри, внезапно переменившись в лице. – Это что же, все богатства Бенни уйдут? Друг, а не забыл ли ты, сколько на тебе долгов?

Бенни пристыженно втянул шею в плечи.

«Забудешь тут, как же», – подумал он.

– Я так сразу был готов! – обиженно насупился Рэм. – Мне мертвяков копать – привычное дело.

– Так не пойдет, Бенни, – цокал языком Генри, словно журя шкодливое дитя. – С друзьями нужно делиться.

Друзья надвигались, словно три грозные тучи – того и гляди над головой гроза разразится и поджарит до уголька. Бенни с вызовом посмотрел на них и ответил:

– Ну так идемте со мной на кладбище! Вместе и копать легче…

Нависшие тучи начали отползать в сторону, лица друзей смягчились и подобрели. Генри еще раз хлопнул Бенни по плечу.

– Тогда разделим сокровище поровну, – заключил друг, и все молча согласились. Затем он обратился к старику: – Так что же, по рукам, значит?

– По рукам, – кивнул незнакомец. – Принесете мне кости до полуночи – богатства ваши. Буду ждать вас на этом же месте…

Закадычные друзья скрепили сделку крепким рукопожатием и вышли из-за стола. Вечно бедные, вечно голодные, они готовы были и на такой пустяк, покуда деньги сами шли в руки.

И пускай Канун вовсю распахивал перед ними двери, никакая нечисть не могла остановить жаждущего разбогатеть кокни [3]. А уж изрядно выпивший кокни опасен вдвойне.

Глава 2

На погосте было тихо, как и положено. Никаких разгуливающих в темноте призраков, восставших из могил мертвецов или чертей, скачущих по надгробиям. Однако сердце Бенни сжималось от тревожного чувства: что-то чудно́е творилось этим вечером, и это было не к добру.

Темнота стояла непроглядная. Ветер гонял по земле прелую листву, шелестел у самого уха, как будто смеялся над нелепой затеей. Пару раз Бенни спотыкался – о корягу и край каменной могильной плиты, – и Терри пугал его, что это мертвые хватают за ноги.

– Хорош Бенни пугать, какому мертвяку он сдался? – поспорил Рэм, снова отвесив Терри затрещину. – Сам-то вон трясешься весь от страха!

– Умолкните оба, – шикнул на них Генри. – Не то, не приведи Господи, смотрителя разбудите. И тогда мало не покажется никому.

Спор превратился в шипящие перешептывания и взаимные тычки в бок. Когда луна ненадолго вышла из-за чернильных туч, Бенни заприметил на одной из недавно закопанных могил воткнутую в землю лопату. Он вытащил ее и покрутил в руке, осмотревшись в поисках нужного надгробия.

Вчетвером они двигались по дорожке, изучая впотьмах чужие имена. Рэм громко сморкался, Терри насвистывал под нос мотивы неприличной песенки из паба, а Генри едва слышно ругался, сетуя на трудную жизнь, что привела их на кладбище. Задумавшись о своем, Бенни снова на что-то напоролся да как рухнул плашмя, чуть не набрав ртом землицы! Он поднял голову и с удивлением прочел в свете луны выгравированное на плите перед собой имя: Кларенс Блэкторн. Готические буквы почти заросли мхом, даты жизни и смерти укрывала лиана сухого и хрусткого плюща. С барельефа над именем усопшего на Бенни недобро глазел скалящийся череп с костями.

– Кажись, нашел, – окликнул Бенни друзей.

– М-да, нечасто, видать, родные могилку посещают, – усмехнулся Генри и подал Бенни руку, чтобы помочь тому встать. – Ну что, сначала молитву прочтем или решим-таки, кому копать? Лопата-то у нас одна.

Друзья задумались и многозначительно воззрились на Бенни, стоящего с лопатой в руках. Он тут же почуял заговор против себя.

– Почему сразу я?! Раз хотите сокровища разделить, то и копать нам поровну.

– Негоже как-то инструменту руку менять, – покачал головой Рэм и осклабился, шутливо пихнув Генри в бок. – Примета, говорят, плохая.

– И правда, – вздохнул Генри с напускным огорчением.

Терри тоже в стороне не остался и яростно закивал в согласии.

«Предатель».

Даже вороны в ветвях деревьев хрипло закаркали, точно засмеялись. Бенни со злобой посмотрел на друзей, после чего сжал лопату покрепче и с остервенением всадил ее в землю.

«Чтоб вас дьявол к рукам прибрал!» – поносил он друзей мысленно, но вслух ворчать не решался. Как-никак земля святая, духу не хватало Господа гневить.

Ночной холод подмораживал Бенни руки, пальцев он уж и вовсе не чувствовал. Горка земли рядом с могилой росла очень медленно, и друзья, подначивая друг друга, не забывали отпустить какую-нибудь едкость вместо того, чтобы помочь.

– Эдак мы до Рождества тут проторчим, – подгонял Рэм, но Бенни молчал, угрюмо набрасывая землицу сбоку.

– Сейчас мистер Эйкерс, смотритель, пойдет на обход, спустит на нас двух своих псов, и те ка-а-ак вопьются нам в задницы! – продолжал Генри, но Бенни по-прежнему молчал.

– С каждой минутой я всё сильнее ощущаю, как сокровища уплывают у нас из рук, – плаксивым тоном стал упрекать Терри, и Бенни вскипел: бросил комья земли прямо в ноющего друга.

Копнув еще раз, да поглубже, Бенни почувствовал, как лопата уперлась в нечто твердое. Друзья подсобрались и, обнадеженные, бросились к разрытой яме и принялись высматривать, до чего там докопался Бенни. Через пару-тройку бросков лопатой показался старый, поеденный жучками деревянный гроб.

– Открывай, – с придыханием попросил Генри сверху, присев у ямы на четвереньки.

– Нет уж, – с обидой буркнул Бенни и закинул лопату наверх. – На сей раз сам давай! Больше меня никто не заставит!

Он начал выкарабкиваться из могилы. Почва была такая неподатливая, скользкая, что рука или нога то и дело норовили соскользнуть со стенки ямы. Генри протянул ладонь, Бенни ухватился за нее, слегка расслабился в ожидании, что его с силой вытянут из могилы, как вдруг крепкое рукопожатие разорвалось, будто нарочно, и Бенни со спертым выдохом отправился в недолгий полет обратно, в яму. Он больно ударился о крышку гроба и с треском проломил ее. Улегшись по ширине гроба, Бенни застонал.

– Эй, ты там живой? – обеспокоенно поинтересовался Терри.

Спина отзывалась глухой болью в каждом позвонке. Голова кружилась. А в ноздри ударил запах гниения и затхлости. Повернув голову, Бенни нос к носу встретился с лицом мистера Блэкторна, вернее с тем, что от него осталось.

Из могилы наружу прорвался вопль.

– Да не вопи так, сейчас всю округу перебудишь! – шикнул Генри. Бенни был уверен, что тот противно улыбается, но на фоне круглого диска луны голова Генри выглядела сплошным черным пятном. – Чего разлегся? Оторви от него… чего-нибудь и нам кидай.

Бенни судорожно сглотнул и присел в гробу, убрав отломанные куски гробовой крышки. Молочно-белые кости зловеще сияли в лунном свете, череп бездумно таращился на нежданного гостя пустыми глазницами. Под ложечкой засосало. Разорять могилу колдуна казалось Бенни не самой здравой идеей, однако пустота карманов брала свое. Ему очень нужны были эти драгоценности, так что колдуну предстояло расстаться с некоторыми частями скелета.

Дрожащей рукой Бенни оборвал остатки истлевшего костюма, открепил тазовую кость и бросил ее Генри. Следом отправились берцовая и плечевая кости, которые поделили между собой Рэм и Терри. Себе же Бенни сначала присмотрел одно из ребер, но вдруг передумал: череп колдуна показался до того игрушечным, ненастоящим, что руки сами потянулись к нему и отсоединили от хребта. Череп был гладким, посеревшим, с тонкой трещиной посередь лба. Нижняя челюсть тоже имелась в комплекте – даже зубы, на удивление, сохранились получше, чем у некоторых живых. Хмыкнув, Бенни забросил добычу наверх, на траву, и принялся карабкаться на волю, на сей раз без помощи Генри.

Друзья встретили Бенни подбадривающими похлопываниями и похвалами, но он с тревогой покосился на разоренную могилу. Он ждал, что небеса вот-вот разверзнутся и молния поразит их, вероотступников, – но небеса безмолвствовали. Кладбище полнилось тишиной и наплывающим с недалекой речушки туманом. Ни Бог, ни призрак потревоженного Кларенса Блэкторна не выступили из темноты, чтобы покарать расхитителей за нечестивый поступок. Совесть быстро перестала донимать Бенни, и, обнадеженный, он вместе с друзьями покинул кладбище.

Останки Кларенса Блэкторна они спрятали под полами твидовых пиджаков. Бенни же пришлось раздеться до рубахи и обернуть череп в свой пиджак, из-за чего угораздило продрогнуть хлеще бездомной собаки.

Народ в пабе заметно поредел. До полуночи оставалась четвертинка, и все торопились укрыться в безопасности домовых стен. Один лишь старик должен был дожидаться расхитителей в углу паба, однако ж нанимателя и след простыл.

Бенни едва не выронил ношу из рук.

– Ай, будь проклят, шелудивый пес! – выругался Генри и рубанул воздух рукой. – Так и знал, что он брешет! Какие же мы идиоты…

Терри протирал кулаками глаза, не веря, что их с парнями обманули. Рэм, грозно насупившись, подошел к бармену, сыну старого Тома, в честь которого и был назван паб, и спросил, не видал ли парень старика в лохмотьях в дальнем углу. Бармен пожал плечами и вернулся к протиранию кружек.

– Нужно было кому-то остаться здесь, чтобы старик не убег, – продолжил стенать Генри, обхватив голову под копной спутанных темных волос. – А все ты, Бенни! Решил присвоить себе все цацки, вот я и забылся, не подумал…

Тот лишь глаза отвел. За спиной почудился чей-то короткий смешок, но, обернувшись, Бенни никого не увидел.

– И что ж нам делать теперь? – спросил раздосадованный Рэм, когда они вышли из пивной. – Не тащить же эту гадость домой…

– Нужно обратно закопать, – предложил Терри. – Не по-божески это все…

– Да к дьяволу вашего Блэкторна и его останки! – крикнул в сердцах Генри и взмахнул костью для острастки. – Будь тот старик трижды проклят, тьфу…

Он как следует замахнулся да и выбросил кость в дальние кусты. Бенни таращился в темноту, но молчал, не зная, что чувствовать: не то дикую злобу, не то разочарование и жалость к себе.

– Чтоб я еще раз повелся на чьи-то россказни… – припечатал Генри и сплюнул рядом с собой. От него так и веяло яростью. – Я иду домой, чего и вам советую. И никому ни слова о том, что было на кладбище, понятно?

С тем друг потопал в сторону своего дома и вскоре скрылся в туманном мареве. Рэм с кислым лицом развернулся и пошел в противоположную сторону, не удосужившись даже попрощаться. Терри на прощание сочувственно сжал плечо Бенни.

– Ничего необычного, Бенни, всего лишь еще один неудачный день в долгой череде таких же, – сказал Терри, попытавшись утешить. Но слова его отдавали горькой безнадегой. – Ну, спокойной ночи тебе и счастливого Самайна! Передавай привет Эдне.

От упоминания Эдны Бауэрс, хозяйки комнаты, кровь словно застыла в жилах, а по коже пробежала толпа мурашек. Утром карга непременно спросит с Бенни ренту, и что же он предъявит ей – бесполезную черепушку с трещиной во лбу?

Со злости Бенни чуть было не забросил оную куда подальше, но что-то его остановило. Горестно вздохнув, он спрятал одну руку в привычно пустующий карман и медленно побрел домой с головой Блэкторна под мышкой.

Глава 3

Бенни и не помнил, когда в последний раз его утро бывало добрым. Но сегодняшнее выдалось в особенности злым.

Проснулся он ближе к полудню, с гудящей головой, от беспрестанного стука в дверь.

– Открывай, проклятый! – колотила миссис Бауэрс. В мутном сознании всплыло ее немолодое оплывшее лицо. – Я должников у себя не терплю, так и знай!

Несчастный Бенни заставил себя для начала сесть на постели, чтобы мир перестал кружиться и двоиться, затем сунул в башмак одну босую ногу, затем вторую и, кряхтя, как старый дед, прошлепал до двери. Эдна обрушивала удар за ударом, пока он не появился в проеме, побитый жизнью и встрепанный после попойки.

– Ага-а-а, хорош должник! – премерзко протянула миссис Бауэрс, и у Бенни аж во рту скисло. – Значит, как пива налакаться, так деньги есть, а как ренту платить – шиш? Плати немедля!

И она сунула ему под нос распростертую ладонь. Бенни подавил рвотный спазм.

– Миссис, прекрасная миссис Бауэрс! – запричитал он слащаво, сложив руки в молитвенном жесте. – Не обессудьте, но пришлось поделиться с Терренсом Бакли – у него дедушка преставился. Я помочь хотел…

– Бакли? – переспросила недоверчивая миссис. – Это из тех Бакли, что живут на окраине, за речкой? – Бенни усердно закивал. – Ах ты, враль! Да я ж его деда живого вот только сегодня утром на лодке видела! И как только совести хватает по ушам ездить…

Миссис Бауэрс накинулась на него, как курица, что защищает своих цыплят: избивала его грязной тряпкой по всем открытым местам, а Бенни бегал от нее по полупустой комнате, айкая да ойкая. Надежда, что Эдна не знает всех его собутыльников, пошла прахом.

– Нижайше прошу прощения, миссис! – кричал он, прикрываясь от устрашающего орудия пыток в руках хозяйки. – Обещаю, как только… Так я сразу же, Богом клянусь!

– Богом он клянется… – рассвирепела миссис и снова замахнулась тряпкой. – Да ты мать родную с потрохами продал бы, если б мог! Ох, видит Всевышний, терпение мое на исходе.

Нечеловеческими усилиями Бенни удалось унять гнев хозяйки, для чего пришлось, по обыкновению, встать на колени и воспевать дифирамбы ее великодушию, и она, устало пыхтя, повесила тряпку на плечо.

– В последний раз я спускаю тебе это с рук, Бенджамин Фрауд – младший, и то лишь из уважения к твоему отцу, царствие ему небесное… – Миссис перекрестилась и глянула в потолок. – Через неделю я выставлю тебя вон и не посмотрю на то, каким человеком был твой отец, ясно тебе?

Бенни в это время целовал ей руку, не зная, как еще смягчить сердце противной хозяйки. Она вырвала ладонь и вытерла ее о засаленную юбку.

– Стыдоба, да и только, – фыркнула Эдна и с тем ушла прочь.

Бенни с облегчением захлопнул за ней дверь и упал лицом в подушку.

Когда-то его жизнь текла беззаботно: жива была мать, здравствовал отец. Фрауд-старший был сапожником, и неплохим: всю деревню обувал, ремесло свое знал и мечтал передать сыну. Но тот рос никудышным подмастерьем: портил кожу, неправильно изготовлял колодку. Отец грустно вздыхал и переделывал всю работу. А потом он и вовсе отчаялся воспитать достойного преемника.

Бенни перебивался то одной халтурой, то другой, пока отец вдруг не захворал. Мать схоронили и того раньше: от холеры слегла. Здоровье отца угасало на глазах, он, основной кормилец, был не в состоянии делать обувь, потому денег в семье заметно поубавилось. Бенни не мог наскрести даже на хорошего лекаря и звал местную знахарку, когда случались особо невеселые дни.

Бенджамин Фрауд – старший сгорел за два месяца. На похоронах собралась вся деревня, его провожали со слезами и искренней скорбью. И как сильно любили отца, так же недолюбливали сына, видя его неудачником и выпивохой. К тому моменту он знатно пристрастился к спиртному. Миссис Бауэрс сдала ему комнатушку, сжалившись, ведь свой дом Бенни проиграл в карты и жить ему стало негде.

С тех пор Бенни вел нескладную, временами очень бедную и голодную жизнь. Если бы не друзья-собутыльники, кто знает, может, и нашли бы его в какой канаве, а так хоть получалось на время забыть, насколько опротивела такая жизнь. В компании трех друзей он не чувствовал себя самым большим неудачником. Все они звезд с неба не хватали и происходили из простых ремесленных семей, где ежедневно шла борьба за кусок хлеба и лишний грош. Неудивительно, что вчера их так легко смогли одурачить, приманив сверкающими ценностями…

Снова послышался стук, и Бенни в страхе дернулся на кровати.

«Неужто мегера Эдна вернулась?»

Он боязливо поднялся, снова распахнул дверь, но никого за ней не увидел. А стук снова повторился, и лишь сейчас Бенни осознал, что доносится звук из сундука у стены.

«Что за чертовщина?» Медленно, шаг за шагом приблизившись к источнику звука, Бенни откинул покрытый патиной старый засов, поднял крышку сундука и…

– Ну и тесно же здесь, старина! В гробу и то места больше! – сказал череп и одним ловким движением прыгнул Бенни прямо в руки. Его так и парализовало от ужаса, глаза расширились, к горлу подступил крик. – Ну, чего уставился? Никогда говорящих черепов не видал?

Под инфернальный гогот черепа Бенни закричал и отбросил то, что осталось от Кларенса Блэкторна, на кровать, а сам забился в пыльный угол и зашептал под нос:

– Мне это мерещится, мерещится…

– Как в могилу лезть, так ты первый, а теперь чего? Брезгуешь? – обвинительно проклацал челюстями череп, подпрыгнув на месте. – Давай лучше познакомимся, приличия ради, раз уж на то пошло. Я Кларенс Блэкторн, ныне не живой, но, как видно, не совсем мертвый. Это твоя заслуга, между прочим, любитель коллекционировать чужие кости!

– Я н-н-не… – запинался Бенни. – Ничего я н-не коллекционирую!

– Правда, что ли? А меня в сундук зачем запихнул?

На самом деле Бенни и сам не знал, для чего сохранил череп Блэкторна. Возможно, им все еще управлял хмель и эта затея тогда показалась забавной… Но, глядя сейчас в пустые глазницы Кларенса, Бенни хотел одного: закопать трофей обратно, и как можно глубже.

– П-почему ты разговариваешь? – осмелился он спросить.

– Это как раз ничуть не странно, если знать, кого ты раскопал, – ответил Кларенс. – На твоем месте я бы задал более существенный вопрос, например «Что мне за это будет?» или «Сколько мне осталось?».

Бенни нервно сглотнул.

– Что? В каком смысле?..

Череп как будто все время улыбался, хотя голос его был серьезнее некуда.

– Потревожить мертвеца в самый Канун значит навлечь на себя беду. Если не вернешь все мои косточки на место до полуночи, отправишься в преисподнюю.

Бенни вскочил на ноги и, схватившись за лохматую голову и нечесаную бороду, забегал по комнате.

– Но… почему я?! Мы ведь вчетвером были на кладбище! И это была не моя идея…

– Но кости-то мои трогал ты, как там тебя… Джимми?

– Бенни!

– Ну да, – клацнул челюстью Кларенс. – В общем, раз ты в мой гроб залез, тебе и отдуваться, хе-хе.

Паника нарастала с каждым словом колдуна, и вскоре Бенни завладел настоящий ужас. Что же теперь с ним будет? Как он мог так влипнуть?.. А когда он вспомнил, как Генри запульнул кость куда-то в кусты, то обессиленно сел на край кровати.

– Да как же я теперь все кости-то соберу? – печально вздохнул он.

– У своих приятелей спроси. И поторапливайся, время уходит! – сказал Кларенс и прыгнул Бенни в руки. – А меня с собой возьми: я свои косточки чую, когда они рядом. Глядишь, и помогу отыскать.

Это придало немного надежды. Он обвязал вокруг черепа тряпицу и повесил ее через плечо, как нательный мешок, чтобы иметь возможность слышать Кларенса. Бенни покинул дом миссис Бауэрс, порадовавшись, что не застал ее снова в коридоре, и вместе с попутным ветром полетел в сторону паба.

Глава 4

Не меньше двух часов Бенни потратил на изучение кустов возле паба, куда забросил кость обозлившийся Генри. Под руку попадалось всякое: дырявый башмак, пуговица, дохлый голубь, даже два пенни! – но только не тазовая кость Кларенса.

– Нет его здесь, – заключил череп Кларенса и снова с присвистом втянул воздух в широкие пазухи. – Нужно спускаться в овраг.

Послушавшись указаний Кларенса, Бенни бочком спустился в овраг, куда жители деревеньки полюбили складировать ненужные вещи и прочий мусор. Зловоние затопило Бенни так, что глаза заслезились: сюда же из «Старого Тома» сливали отходы и нечистоты. Представлялось сомнительным, что Кларенс учует в таком смраде хоть что-нибудь кроме протухших овощей.

Бенни долго ковырялся среди выброшенных вещей, а неподалеку откапывал что-то облезлый бродячий пес. В какой-то момент Бенни одним глазком посмотрел на собаку и заметил, что кобель вытащил из-под горки старого тряпья широкую кость…

– Кларенс, так это ж твоя!..

– Чего стоишь как истукан? Хватай его скорее, пока не убежал с моим тазом! – рявкнул Кларенс из мешка на спине.

Стоило приблизиться, как пес почуял неладное. Пасть оскалилась, послышался угрожающий рык. Тазовая кость была зажата двумя зубастыми челюстями, и Бенни очень не хотелось бы испытать, насколько они остры.

– Тише-тише, дружок, – он выставил перед собой руки и сделал парочку осторожных шагов к кобелю. – Я не собираюсь тебе вредить! Только заберу кое-что…

Резким выпадом Бенни успел ухватиться за одну часть кости, вторую же пес потянул на себя, как игрушку. Кларенс из мешка подбадривал Бенни, пока тот не одержал верх: со всей силы крутанул кобеля в воздухе и отбросил в сторону.

– Ага-а, так-то, блохастый! – возрадовался Бенни, но ликовал он недолго.

Вдруг невесть откуда появилась еще одна псина, а за ней подошла и третья. Троица четвероногих показывала зубы и утробно рычала. По спине Бенни покатились капельки пота.

– Ох, не к добру это, – заключил он и медленно попятился.

– Что там такое? Вынь меня, ничего ж не видно!

Но вместо этого Бенни рванул вдоль оврага, лавируя между кучами мусора. Псы с диким лаем ринулись следом. В какой-то момент показалось, что звери уже покусывают пятки, и Бенни набрал скорости, какой прежде не развивал. Главное – добежать до реки, а там его блохастые не достанут…

Достигнув спасительного берега, Бенни зашел в ледяную воду, крепче прижал к себе мешок, куда закинул тазовую кость, и отошел как можно дальше от песчаной отмели, где в бешенстве наперебой лаяли собаки. Бенни знал, что в воду они не зайдут, а караулить на берегу псам не хватит терпения – рано или поздно голод возьмет свое. Оставалось просто постоять в реке и выждать время.

Но воды реки сковали тело холодом в первые же минуты. На счастье, на середине Пом-ривер рыбачил в лодчонке Терренс Бакли. Бенни окликнул его:

– Эй, Терри! Помоги!

Терри с удочкой в руках обернулся на зов и погреб в нужную сторону. Бенни шел навстречу, передвигая онемевшие ноги по илистому дну. Достигнув лодки, он с кряхтением в нее забрался.

– Ты чего тут делаешь? – удивился Терри.

– Скажи, куд-д-да ты вчера подевал свою к-к-кость? – стучал зубами Бенни. Ноябрь вцепился в него морозными шипами. Друг за другом он снял с себя башмаки и вылил из них воду.

Терри почесал затылок, как будто вспоминал.

– Да, кажись, в реку и бросил, когда мост переходил. А тебе зачем?

Из тряпичного мешка вдруг раздался приглушенный голос недовольного Кларенса:

– Ему, может, и незачем, а вот мне кости еще нужны, остолоп!

Терри от неожиданности едва не выронил весло. Бенни перехватил осоловелый взгляд друга и решил познакомить его с мистером Блэкторном: развязал тряпицу и взял череп в руки.

– Господи Иисусе, – взмолился Терри и задрожал. – Так это… Так он…

– Где моя нога, тупица? – Кларенс явно не собирался церемониться.

– Откуда ж мне знать, река большая… – проблеял друг с кислым лицом.

Бенни окинул взглядом гладь сине-зеленой воды. Чем больше он смотрел, тем сильнее ощущал подступающее отчаяние.

– Хм, а ну-ка, парень, подгреби-ка к мосту поближе, – командовал Кларенс, посвистывая темными пазухами. – Вроде как я ее чую…

Весла рассекали стылую темную воду, а Бенни гадал: как же они станут искать кость? Нырять еще раз в такую холодину он бы не решился. Вместо этого он состряпал другой план.

– Давай-ка посмотри на дне, Кларенс, – сказал он.

Не успел череп возразить, как его окунули в реку. Спустя пару минут настойчивого бульканья Кларенса Бенни вытащил черепушку и спросил:

– Ну как, нашел?

– Нашел, будь она проклята! – клацнул зубами череп и прыгнул на руки к Терри – тот по-девчачьи взвизгнул. – Прикрепи меня к своей удочке и спусти поглубже, сам достану.

Друг выполнил указания и погрузил череп в воду. На мгновение Бенни испугался, что болтуна утащит какая-нибудь крупная рыбина, и тогда плакали останки Блэкторна, как и собственная шкура, но утешился мыслью, что Кларенс себя в обиду не даст, с такими-то зубами. Леска удочки вдруг задребезжала, и Терренс принялся наматывать ее на рукоятку весла. Когда снаружи показался череп с длинной костью в зубах, у Бенни отлегло от сердца.

– Меня немного объели рыбы, но в целом я все еще пригоден для упокоения, – выплюнув кость, сказал Кларенс. – Дело осталось за малым!

Но Бенни не спешил торжествовать. Если знать Рэма, малым дело обойтись никак не могло.

Глава 5

Рэма Бичема всегда можно было найти в двух местах: на рынке или у паба «Старый Том». Сегодня друг горланил на базаре, продавая мясо из лавки своего отца. Плотную фигуру видно было издалека. Рэм стоял у входа в лавку, скрестив ноги и опершись о дверной косяк, и зазывал народ:

– Мясо, свежайшее мясо, еще вчера бегало!

Бенни слегка отжал сырые рукава пиджака и, дрожа от холода, подбежал к другу.

– Здорово, Рэм. – Бенни пожал мощную руку. – Пожалуйста, скажи, что кость колдуна все еще у тебя!

– Кость все еще у меня.

– Что, правда? – оживился Бенни. – Где?

– Нет, я ее продал.

– Что?!

Левый глаз задергался в преддверии скорой истерики, руки затряслись, как у заядлого пьяницы, каким Бенни, впрочем, и был.

– Ну ты ж сам попросил сказать, что кость у меня, я и сказал, – поправил Рэм клетчатое кепи на круглой голове.

– Рэм, ну и баран [4] же ты, в самом деле! – выругался Бенни, притопнув от досады. За спиной едва слышно похихикивал Кларенс. – Кому ты ее продал? Кому вообще понадобилась человеческая кость?..

– Полегче, ишь раздухарился! – смутился Рэм. – Да подумал вот вчера перед сном, что, может, хоть по дешевке смогу кость сбыть, авось кому в суп пойдет, с виду ж так и не различишь, чья она. Но пришла ко мне с утра женщина, что работает поварихой в доме лендлорда и его женушки, и сразу наметанным взглядом определила, что к чему. И нет чтоб говяжью взять, аромату ради, а сразу пальчиком на человечью указала и спросила: «Откуда у вас это?» Ну, я ей наплел, мол, собаки принесли, а я, дурак, не распознал. А она не испугалась, не скривилась, а спросила цену и купила кость вместе с говяжьей вырезкой. Повариха еще шепнула мне по секрету, мол, какой-то спиртический сеанс у них этим вечером и такая находка весьма кстати для хозяйки дома. Совсем, видать, дорогой алкоголь приелся, раз из такой гадости бодягу стали гнать…

Бенни сразу понял, что Рэм имел в виду спиритический сеанс, но поправлять недалекого друга не стал. Не попрощавшись, Бенни отошел в проулок, где не было людей и любопытных глаз, и вынул Кларенса из мешка, чтобы посоветоваться.

– Мне нужно пробраться в дом лендлорда.

– И за чем дело стало? – поинтересовался череп. – Вперед и с песней. Скажи на входе, что несешь что-то очень важное для вечера их госпожи, наверняка впустят. А там я их внимание-то отвлеку, будь спокоен.

Осмотрев себя, он понял, что в таком виде лучше не появляться в богатом доме, и зашел домой переодеться во что-нибудь поприличнее. Не то чтобы у Бенни имелся целый парадный гардероб, но кое-какие нарядные вещи перешли к нему от покойного отца. Добытые кости Бенни временно сложил в сундук, а череп упаковал в картонку, точно праздничный торт, прихватив тонкую ленту на кухне миссис Бауэрс. Оценив внешний вид в заляпанном зеркале, Бенни пригладил топорщащуюся бороду и отправился к особняку лендлорда.

Сэр Говард Пауэлл со своей женой слыли личностями незаурядными. Как поговаривали служанки, работающие в их доме, хозяева любили ездить по экзотическим местам, привозить из далеких стран диковинные вещицы и выставлять их гостям напоказ, как трофеи. Поэтому-то Бенни и не удивился, услышав про сеанс спиритизма: это было весьма в духе Пауэллов.

Еще на подходе к воротам Бенни оценил, как ухожен сад, уснувший до следующей весны, как вычищена от палой листвы подъездная дорожка. У входа уже стояли несколько экипажей, из которых выходили приглашенные из города гости в пышных платьях и модных костюмах. На их фоне стыдно было даже показаться на пороге, но отступить Бенни не мог – на кону стояла его жизнь.

– Чем могу помочь? – сухо спросил его дворецкий.

– Прошу прощения, – вежливо начал Бенни. – Меня пригласила миссис Пауэлл. Я принес ей ценную… вещь для сегодняшнего вечера.

Он потряс запакованной коробкой перед лицом дворецкого, подкрепив свои слова. Тот со скепсисом окинул гостя взглядом и попросил приоткрыть коробку. Бенни опасливо раздвинул картонные створки и дал дворецкому заглянуть в нее.

– Ясно, – только и сказал он, закатив глаза, но все же отступил вглубь дома и распахнул перед Бенни дверь. Тот робко шагнул за порог.

Несмотря на слепящий золотистый закат на улице, в доме уже царил таинственный полумрак: газовые рожки были притушены, окна – зашторены. Идя вслед за дворецким по роскошному коридору, увешанному живописными полотнами на стенах, Бенни лихорадочно составлял в мозгу план дальнейших действий. У просторной комнаты, посреди которой стоял круглый стол, дворецкий остановился и сказал:

– Миссис Пауэлл скоро подойдет вместе с остальными гостями, ожидайте.

Из коробки послышалось шуршание, как будто изнутри ее грызли крысы. Бенни поднес к уху уголок, прокушенный черепом, и услышал:

– Оставь меня на столе, дальше я разберусь. А сам отправляйся на поиски последней кости!

Так Бенни и поступил, вверив свою судьбу Кларенсу Блэкторну, и тихо, как мышь, проследовал по лестнице в полуподвальное помещение, служившее кухней. Здесь, вероятнее всего, и обитала повариха, что выкупила у Рэма кость, но на месте женщину Бенни не обнаружил. Как, впрочем, и плечевую кость Кларенса.

«Хоть бы ее не бросили в суп!» – молился про себя Бенни.

Пришлось пораскинуть мозгами. Зачем она могла им понадобиться на спиритическом сеансе? Озарение случилось довольно скоро: конечно же, чтобы связаться с ее обладателем на том свете, зачем же еще! Но куда ее положили?

Не найдя кости, Бенни вынужден был вернуться наверх. Дойдя до комнаты, он обнаружил, что вход завешен бархатной портьерой, а за ней идет оживленная беседа между гостями. Он осторожно отодвинул краешек портьеры и подсмотрел за таинством.

У эркерного окна сидела важная дама – миссис Пауэлл. Грудь ее едва не выскакивала из туго обтягивающего тело лифа, а пальцы сверкали от множества колец с драгоценными каменьями. Рядом с ней сидел муж – мистер Пауэлл, задумчиво покручивающий тонкие нафабренные усы. Гости – пятеро человек разного возраста – ничем не уступали хозяевам в роскоши. Пока одни отпивали из бокалов вино, другие нетерпеливо подначивали хозяйку развязать коробку.

– Ну же, давайте заглянем, что там внутри! – хлопнула в ладоши одна из благородных дам.

– Право, даже не знаю… – растерялась миссис Пауэлл. – Не помню, чтобы я заказывала торт. Или что еще там может быть? Должно быть, служанки что-то напутали.

– Просто развяжи ленту, дорогая, – велел ей муж. – Дать нагоняй слугам ты всегда успеешь, а сейчас утоли наше любопытство.

Тонкие пальчики миссис нарочито медленно развязали ленту, и картонки с четырех сторон упали на стол, явив собравшимся ужасную находку.

– Господи помилуй, – пискнула та дама, что сама же упрашивала хозяйку заглянуть внутрь коробки. – Ч-что это?! Неужели настоящий?

Мистер Пауэлл спокойно взял череп, покрутил в руках, осмотрев, точно патологоанатом.

– Да, судя по всему, настоящий. Даже трещинка во лбу имеется… Наверное, умер от травмы, нанесенной тупым предметом, бедолага, – заключил он и вернул череп в центр стола.

Только после его слов Бенни задумался о том, как умер Кларенс. Старик этой детали не упоминал.

– Думаю, не зря у нас сегодня оказался этот череп, – сказала миссис Пауэлл. – Давайте призовем его бывшего владельца и узнаем детали его гибели.

Гости закивали и протянули друг другу руки, позабыв о вине. Образовав круг, они приосанились и закрыли глаза. Хозяйка напевно заговорила:

– О неспокойный дух, владелец этого черепа… Явись нам, явись и поведай историю своей смерти! Мы жаждем знать…

Поначалу Кларенс не подавал признаков жизни. Обстановка за столом царила напряженная. Выждав, пока гости совсем отчаются, Блэкторн пошевелил челюстью и заговорил:

– Вечер добрый, господа. Меня зовут Кларенс, к вашим услугам.

Гости так и ахнули. Особо чувствительная дама даже пискнула от радости, что шалость удалась, а другая захлопала в ладоши.

– Здравствуй, Кларенс, – поздоровалась хозяйка. – Расскажи же нам, что с тобою случилось.

– То неинтересно, миссис, обычная история, нелепая даже. Лучше расскажу вам что-то очень личное о вас самих, желаете? Уверяю, этот вечер вы никогда не забудете!

Предложение Блэкторна пришлось присутствующим по вкусу. Они радостно закивали и уставились на говорящий череп в предвкушении феерии.

– Начну с вас, дорогой хозяин, – обратился он к мистеру Пауэллу. – Знаю, что много деньжат вы оставляете в «Нежном бархате»! Это ваше любимое местечко в городе, не так ли?

Поначалу не все осознали услышанное. Только когда брови миссис Пауэлл взлетели на лоб, до остальных стала доходить скандальность услышанного.

– Дорогой, о чем это он говорит? Ты ходишь в дом утех?..

– Чушь несусветная, дорогая, кого ты слушаешь! – оправдывался мужчина, глядя на жену.

Тем временем рассказ Кларенса продолжал набирать обороты:

– А вы, милая миссис Пауэлл, разве так уж чисты на руку? Э-э, нет, знаю я, что вы берете уроки езды у юного конюха, а после уроков прячетесь в хозяйственной пристройке в саду…

Щеки ее заметно покрылись пунцовыми пятнами. Она не знала, куда деть руки, и нервно теребила жемчужные бусы на шее.

– Что за нелепица! – воскликнула она, оскорбившись. Муж пристально посмотрел на нее, пальцы его сжались в кулаки. – Никогда такого не было…

И разгорелся яростный спор. Бенни слушал их из-за портьеры и еле сдерживал смех. Было бы грешно прервать сей премилый сеанс выяснения отношений, где череп колдуна Кларенса вытаскивал на свет божий грязное белье богатеев.

Пользуясь заминкой, пока супруги ссорились, одна из дам спросила череп:

– Позвольте узнать, Кларенс: мне давно кажется, что на мне висит чья-то порча… Не везет мне на достойных мужчин, и все тут! Как бы так снять это проклятье да выйти замуж поскорей?

Кларенс повернулся к ней и со знанием дела изрек:

– О, мадам, нет ничего проще! Раздобудьте куриного помета мешочек, соберите в совок золы из камина и все это тщательно сдобрите водицей, чтоб получилась клейкая смесь. Затем обмажьтесь ею на ночь, подойдите голышом к зеркалу и проговорите, глядя прямо себе в глаза: «Я самая желанная на свете!» И не успеете опомниться, как у вашего порога соберется очередь из претендентов на руку и сердце!

Бенни не успел услышать, пришелся ли даме по душе совет Кларенса, потому что увидел в коридоре женщину с подносом, на котором лежала длинная плечевая кость, и поспешил отлипнуть от портьеры и дернуться к служанке:

– О, простите, мисс, хозяйка велела мне самому подать этот… предмет.

Женщина посмотрела с сомнением, но поднос все же отдала. Откланявшись, она ушла к лестнице, а Бенни, услышав, как спор за столом перерастает в яростную ругань, понял, что Кларенса пора забирать, пока его не бросили в камин, на растопку. Бенни тихо вошел в комнату, взял со стола череп и, рассыпавшись в извинениях, поспешил выйти вон. Все были так заняты собой и своими всплывшими тайнами, что не заметили исчезновения артефакта.

Выбежав из особняка, Бенни все же чуть не расхохотался в голос. Он замотал кость в тряпицу, а череп понес под мышкой.

– И чего ты там наплел, Кларенс?

– Пока в земле лежишь, всякого от соседей наслушаешься! Живые приходят, все сплетни доносят, так и узнаю́ про всех, хочу я того или нет.

Пораскинув мозгами, Бенни пришел к выводу: определенно следовало составить завещание с просьбой похоронить его подальше от Стоктонберри.

Глава 6

Уже дома Бенни разложил перед собой на полу все три кости и прикинул время. Нужно было поторапливаться.

– И что теперь? – спросил он Кларенса. – Нужно тебя заново закопать?

– Не просто закопать, – поправил череп, – но и заново освятить разоренную тобой землю! Все должно быть по правилам, иначе мой дух не упокоится, а твой, наоборот, отправится к чертям в котел.

Внутри у Бенни все похолодело. В жаркий котел к чертям ой как не хотелось.

– Тогда попрошу отца Брайана заняться этим, божий человек все-таки, – придумал Бенни, но Кларенс почему-то хмыкнул.

– Ну попробуй.

Так и не поняв скептического настроя колдуна Блэкторна, Бенни побежал к церкви, что располагалась у кладбища. Время уже было позднее, и он мог не застать святого отца бодрствующим, но удача наконец-то повернулась к Бенни лицом: священнослужитель как раз запирал церковные двери на ночь.

– Отец Брайан, постойте! – крикнул Бенни и подскочил к священнику, как черт из табакерки. – Срочно нужна ваша помощь.

– Что стряслось, Бенджамин? Умер ли кто?..

– Нет, не совсем, – помотал он головой. – Нужно бы могилку одну освятить… чтобы Бога не гневить. Сможете?

Священник почесал подбородок и пожал плечами.

– Ну, если нужно так срочно, конечно, сын мой.

На радостях Бенни аж в ладоши хлопнул – так близок он оказался к цели! Ведя священника к разоренной могиле по кладбищу, Бенни взахлеб рассказывал о случившемся: как за ним гнались псы, как он успел искупаться в ледяной реке и побывать в гостях у лендлорда. Умолчал только о причинах, посчитав, что незачем святому отцу знать лишнее.

Так, за увлекательной беседой, они добрели до раскопанной могилы Блэкторна. Бенни стянул с плеча мешок, вынул все кости вместе с черепом и сказал:

– Вот, эти останки нужно перезахоронить и освятить.

Отец Брайан с минуту смотрел стеклянным взглядом на разрытую яму, на разложенные кости, на могильную плиту с именем Кларенса… А затем священник резко развернулся на пятках и пошел в обратном направлении.

– Ни за что.

– Как?.. Почему?! – Бенни побежал следом. – Но вы же священник, вы должны…

Отец Брайан резко повернулся и отчеканил каждое слово:

– Ничего я никому не должен, если это касается Кларенса Блэкторна! – Увидев растерянное лицо Бенни, святой отец закатил глаза и пояснил: – Ох, Господь, ну сколько можно, в самом деле… Бенджамин, ты вроде умный малый! Как ты мог попасться на его провокации?

Но Бенни ничегошеньки не понимал.

«Какие такие провокации?»

– Вижу, ты и впрямь не в курсе. Кларенс уже не первый год проделывает это с разными недотепами, желающими разжиться легкими деньгами. Почти каждый Самайн, если колдуну наскучит загробная жизнь, он возвращается из мира мертвых и развлекается тем, что дурит людям головы. Теперь вот и ты туда же…

Гадкое чувство желчью разлилось по нутру. Это что же, все его геройства и мытарства… были просто развлечением для Блэкторна?

– Но как же старик… в лохмотьях? – не унимался Бенни. – Он же показал нам сокровища!

– Это и был Кларенс, – вздохнул отец Брайан и смахнул с плеча упавший с дерева листок. – Вернее, его призрак. Так чернокнижник выглядел незадолго до смерти. И таким он теперь предстает перед людьми. Ладно, Бенджамин, я помогу тебе, но, видит Господь, это будет последний раз, когда я иду на поводу у этого пройдохи! И только потому, что не хочу лицезреть его неупокоенный дух круглый год.

Священник вернулся к могиле и помог Бенни закопать все кости. Череп на прощание не сказал ни слова, даже не извинился, проклятый! Отец Брайан читал молитву за упокой потревоженной души, а Бенни стоял столбом и поверить не мог в приключившуюся с ним историю. Мало того что он едва не отдал дьяволу душу за разграбление могилы, так еще и ни гроша не заработал. Пора было признать, что все-таки он самый неудачливый из их четверки.

Уложились за час до полуночи. Темная ночь опускалась на погост, готовящиеся ко сну птицы провожали двух мужчин, выходящих из ворот. Святой отец с сожалением обнял Бенни Фрауда, после чего сказал на прощание:

– Не горюй, сын мой, не ты первый и, чует мое сердце, не ты последний. Все мы сбиваемся с пути истинного! Но ты впредь не теряйся, хорошо?

Бенни промямлил что-то и поплелся домой – уставший, голодный и донельзя разочарованный как в жизни, так и в смерти. На пороге дома ему повстречалась Эдна Бауэрс, пригрозившая пальцем и не преминувшая напомнить о скором взимании долгов, но и ее Бенни не смог удостоить вразумительным ответом. Шаг за шагом он протащил бренное тело по лестнице, зашел в комнату и присел у сундука, не заперев дверей. В сумраке Бенни ощупью прошелся по содержимому сундука, достал толстую веревку и кусок мыла, которые припас на черный день. Подумалось, что чернее уже некуда, а значит, час пробил.

Внезапно внимание привлекло что-то чужеродное на дне сундука. Бенни достал небольшой мешочек, хотя твердо был уверен, что сам его туда не клал. Он зажег свечу, осветил загадочную находку и расшнуровал завязки.

Внутри переливались разноцветьем драгоценные камни. Комнату заполнил отголосок знакомого инфернального смеха.

«Убери веревку, Бенни! Сегодня твой счастливый день».

Дарья Буданцева

Монстр под кроватью

Первой неладное заметила кошка.

Я расписалась в договоре аренды, в который раз уверила хозяйку – милую старушку, закутанную в шаль, – что не собираюсь устраивать шумные вечеринки, закрыла за ней дверь и распахнула клетку Дуськи. Кошка недовольно на меня посмотрела, брезгливо вытянула лапу и коснулась паркета, пошевелила усами и наконец соизволила вылезти из клетки. Паркет Дуське понравился сразу. Она благосклонно признала в нем достойного противника и принялась царапать дубовые доски. Я взяла Дуську на руки и порадовалась, что хозяйка уже ушла. Кошка презрительно фыркнула: «Ой, не больно-то и надо было», – спрыгнула с рук и побежала знакомиться со спальней. Остановилась Дуська у кровати – резко, словно кто-то потянул ее за хвост, ощетинилась, пригнулась к полу, будто приготовилась к атаке на воздух. Хвост замер пушистой антенной. Кошка шипела и совершенно остекленевшим взглядом следила за кроватью. Точнее, за пыльной темнотой под ней.

Мне на мгновение стало не по себе.

– Дусинда, ты дурында? Кого ты там увидела? – засюсюкала я.

Дуська не шевельнулась.

– Мышку? Мышку ты там увидела? Ты моя красавица, ты моя охотница, иди к маме на ручки.

Я нагнулась, чтобы взять кошку на руки, и замешкалась. Надо было проверить, кого там высматривает Дуська – а вдруг и правда мышь? Дом старый, тут может разное зверье водиться. Но вдруг я почувствовала странное сопротивление в мышцах. Какой-то первобытный парализующий страх, который спасал моих древних предков, подсказывал: не иди в эту пещеру, там горный лев, там опасно. Ну, у предка был только этот внутренний голос, а у меня, его современного потомка, – критическое мышление. Я включила фонарик на телефоне и обозрела подкроватный мрак. Как и ожидалось, ничего необычного: пыль и какой-то земляной мусор. Хозяйка старенькая, наверняка с больной поясницей, не удивительно, что ей сложно было следить за чистотой в таких местах.

Я облегченно выдохнула и поднялась – гораздо быстрее, чем того требовал здравый смысл. С Дуськи наконец сошло оцепенение, и она призывно мяукнула, пригласив покормить ее. Я насыпала кошке корм, оставила ее трапезничать и набрала по видеосвязи Вадика. Пока шли гудки, я разрезала скотч на первой коробке.

– Привет, любимая! – на фоне звучали музыка и разноголосый треп. Потом хлопнула дверь, и все затихло.

Я отложила ножницы и поудобнее перехватила телефон. Вместо Вадика экран показывал черный квадрат.

– Включишь видео?

– Да, сейчас, – квадрат сменился улыбающимся Вадиком. Из-за него выглядывал хромированный полотенцесушитель. – Прости, Катюша, что не смог приехать… После работы начальство позвало тусить… ну, то есть не тусить, а рабочие вопросы обсуждать.

– Понятно, – я установила телефон возле плинтуса и разрезала вторую коробку. – Так ты где сейчас? Приедешь?

– Нет, не смогу, котенок. Мы на даче у Евгения Иваныча. Ну, у гендира. Сама понимаешь, я не мог отказаться. На таких междусобойных тусах обычно простых смертных и повышают…

– Да все я понимаю, конечно. Ничего страшного. Я тогда тут пока уют наведу. А завтра мы увидимся?

– Конечно, зай. Я тебя завтра с работы заберу…

Конец фразы потонул в музыке – видимо, кто-то ворвался в ванную. Женский голос позвал: «Эй, ну ты скоро? Кальян новый притащили…»

– Все, любимая, прости, не могу больше говорить, труба зовет.

– Подожди! – я осеклась. Хотелось рассказать про дурацкий эпизод с Дуськой и кроватью, но не получалось подобрать слова.

– Ну, что еще?

– Да ничего. Давай веселись там. До завтра. Обнимаю тебя крепко.

– И ты там повеселись, Катюш!

Вадик отключился.

Пришла довольная сытая Дуська и потерлась о ноги. Я взяла кошку на руки и уткнулась лбом в серую шерсть.

– Ну что, Дусинда, пора и нам здесь повеселиться, правда?

Я включила музыку, надела наушники – все-таки был уже поздний час, не стоило ругаться с соседями в первый же день, – и, пританцовывая под любимые треки, начала собственную вечеринку. Я вымела сор из-под кровати, помыла полы, повесила тюль и шторы, а к часу ночи без сил рухнула в постель.

– Ну что, на новом месте приснись жених невесте? – хихикнула я и быстро провела ладонью по простыне, пригласив Дуську запрыгнуть на привычное место под бок.

Кошка сделала пару нерешительных шагов, затем остановилась, снова посмотрела под кровать и запрыгнула на комод, умостившись на кружевной накидке, оставленной хозяйкой.

– Как хочешь, – разочарованно протянула я и откинулась на подушку. Измученная переездом, я мгновенно провалилась в сон.

Разбудили меня громкие шорохи. Сперва я подумала, что это Дуська балуется с когтеточкой, и сонно шикнула на кошку. Шорохи не прекращались.

– Дусинда, спи! – прикрикнула я и осеклась: вспомнила, что я еще не успела распаковать кошкины игрушки, а когтеточка вообще осталась в багажнике машины.

Послышались стук и скрежет, будто кто-то проводил когтями по стеклу.

– Ну и чего ты там творишь? – я села на кровати и принялась искать Дуську у окна. Но ее там не оказалось. Кошка неподвижно, как каменный истукан, сидела на комоде, обернувшись хвостом, и пялилась на кровать. Точнее, под нее. Кошка не моргала.

Внутри меня неприятно похолодело.

Я внимательно осмотрела квартиру. Вроде бы ничего не изменилось. Глянула на экран телефона – три часа ночи. Я опустилась на подушку и прикрыла веки. Сна не было ни в одном глазу.

Скрежет повторился. Так близко, словно кто-то точил когти в сантиметре от меня, от моей головы. Не до конца понимая, что делаю, я отодвинулась от стены, свернулась калачиком и крепче обернулась в кокон одеяла.

Я миллион раз видела, как Дуська точит когти о свой любимый столбик, обмотанный бежевым джутом, знала этот звук и ни с чем бы его не спутала. Сейчас я слышала именно его. Только звучал он гораздо медленнее. Кто-то прямо у моего уха точил когти – неспешно, размеренно, с расстановкой. Шурк. Шурк. Шурк.

Я почувствовала, что покрываюсь гусиной кожей.

Ну и звукоизоляция в этом доме! Неужели во всех квартирах старого фонда такая слышимость?

Разумом я понимала, что в звуке нет ничего страшного. Подумаешь, какой-то другой кот через стенку решил порезвиться ночью. Обычное дело. Дуська тоже часто полуночные представления устраивала.

И все же я не могла избавиться от охватившей меня панической тревоги, поэтому решительно скинула одеяло и собралась свесить ноги на холодный паркет… Но что-то невидимое меня остановило. Я сглотнула и разозлилась на себя. Ну что со мной такое, ну в самом деле? Чего я боюсь? Монстра под кроватью? Бабайку из шкафа? Привидения, которое выпрыгнет на меня из люстры?

Я встала с кровати, и сердце поневоле пропустило удар.

Но ничего не произошло.

– Конечно, ничего не произошло! – ругнулась я вслух. – А ты чего ожидала, дурочка?

Я включила свет во всей квартире, подошла к каждому углу, заглянув повсюду и удостоверившись, что бояться нечего. Когда квартира снова погрузилась во мрак, я вернулась в кровать, но близко подходить не стала, а остановилась на расстоянии метра и прыгнула в постель. Там я сразу же завернулась в одеяло, тщательно подоткнув его со всех сторон.

Я почти заснула, когда пронзительный скрежет вновь вспорол тишину спальни.

Шурк. Шурк. Шурк.

А следом – протяжный усталый выдох, прокатившийся по комнате звуком спущенной шины.

В эту ночь я так и не уснула.

Как только рассвело, я отключила уже ненужный будильник и собралась на работу – в последний раз я так быстро сбегала из дома, когда к Вадику вернулась мама, а он не предупредил ее, что приведет в гости девушку.

Очень хотелось спать, раскалывалась голова. Я ощущала себя гадко из-за липкого страха, который не удалось смыть даже утренним холодным душем.

В квартире было пусто. Это я проверила. Никакой бандит ко мне забраться не мог. Значит, либо соседские коты, либо вообще дом шалит. Движение арматуры в стенах, воздух в трубах – это могло быть что угодно.

Я купила пол-литра кофе, попросила бариста не жалеть карамельного сиропа для несчастной невыспавшейся женщины и побрела в офис, отчаянно зевая. Рабочая атмосфера отрезвляла лучше любого эспрессо. Целый день я не вспоминала про ночные страхи.

Вечером пришло сообщение от Вадика: тот предлагал встретиться в кафе у его дома. Я отправила в ответ десяток улыбающихся эмодзи. Настроение сразу пошло в гору. А когда наконец удалось обнять Вадика, липкое чувство ужаса ушло на второй план.

– Как прошла вечеринка? Тебя уже повысили? – спросила я в шутку.

– Ой, милая, это же не так работает. Да, конечно, присутствие на таких внутренних собраниях очень важно для карьеры, но нужно доказать свою преданность…

Я кивала, почти не вслушиваясь. Мне было просто радостно и спокойно ощущать себя рядом с Вадиком. Рядом с ним все привидения и чудовища становились маленькими, незначительными и абсолютно не опасными.

– Мне американо, пожалуйста. Самый большой объем. И шоколадный тортик. И еще мороженое, – заказала я.

– Ну-ну, любимая, полегче, – засмеялся Вадик и дал официанту знак остановиться. – Давайте без мороженого. Спасибо.

Я вопросительно посмотрела на него.

– Ты у меня такая красивая, – Вадик обнял меня за талию. – Смотри, тут любая модель удавится от зависти. Я буду твоим личным, – он поцеловал в губы, – ангелом-хранителем. И помогу этому чуду, – Вадик окинул мое тело восхищенным взглядом, – сохраниться в идеальном состоянии. Ты же у меня само совершенство!

Я покраснела и чмокнула Вадика в щеку. Внутри разливалось приятное тепло. Вот за это я его и любила. Он мог сказать всего пару фраз, и я чувствовала себя как минимум королевой.

– Как у тебя прошел вечер? – спросил Вадик, щедро полив соусом пельмени.

Я резко помрачнела, но не выдержала и все же рассказала и про Дуську, и про скверную звукоизоляцию дома, из-за которой не могла спать всю ночь.

– И что, ты действительно так испугалась каких-то там звуков, что не заснула? – от изумления Вадик отложил вилку. – Серьезно? Не знал, что ты у меня такая пугливая дурашка.

Я недовольно повела плечом.

– Было очень страшно, – призналась я. – Сама не понимаю, что со мной… Наверное, нервы, из-за переезда.

– А, я понял. У тебя эти дни.

– Какие?

– Ну, красные дни календаря. ПМС, короче.

– Это разные вещи.

– Ну да. Вот у тебя все сразу, наверное, поэтому ты такая дерганая.

– Я не дерганая!

– А чего тогда шугаешься по мелочам, как в детском садике?

– Жаль, тебя там не было! Я бы посмотрела, как бы ты смог спать, когда под самым ухом кто-то скребется!

– Ну, ты меня и себя-то не сравнивай, я ж не баба какая-то. Я бы спокойно спал.

Я не нашлась, что ответить. Наверное, он был прав: нервы ни к черту.

Чтобы не ссориться, я перевела тему на более безопасную. Остаток вечера прошел спокойно. Когда официант принес счет, Вадик категорически не дал мне даже взглянуть на цифры, сунул крупную купюру в картонку и поцеловал меня в лоб. Я растаяла в его объятьях.

Как все же прекрасно быть женщиной рядом с настоящим мужчиной.

Когда я повернула ключ в замочной скважине и открыла дверь, невольно замерла, опасаясь услышать угрожающие «шурк-шурк», но в качестве приветствия из недр квартиры донесся только радостный топот Дуськи. Та спешила встретить меня и выклянчить вечернее лакомство к ужину.

– Дусинда, как ты тут без меня поживала? Надеюсь, день Вашего Кошачьего Величества прошел прекрасно?

Я часто разговаривала с Дуськой вслух, когда мы оставались вдвоем в квартире, и не боялась почувствовать себя глупой перед Вадиком. И сегодня впервые я ощутила неловкость. Словно сейчас за нашим девчачьим разговором кто-то наблюдал из-за угла. Кто-то третий, невидимый глазу. Я взяла Дуську на руки и погладила ее, попытавшись успокоиться.

«Может, Вадик прав и это просто ПМС? Да нет, – я лихорадочно припомнила, какое сейчас число, – до него еще далеко. Но тогда что со мной происходит? Почему я боюсь каждого шороха и повсюду вижу невидимых врагов? Я схожу с ума?

Ну уж нет. Мне просто нужно поспать. У всего есть объяснение. Вчера – трубы, сегодня – недосып. Здоровый сон решит все мои проблемы».

Я заварила ромашковый чай, приняла горячую пенную ванну и, потягиваясь и зевая, пошла в постель. Перед кроватью пришлось стряхнуть со стоп налипший мусор.

Стоп, какой мусор? Я только вчера помыла полы.

Я посмотрела на ступни – они были в пыли и крупинках земли.

Это противоречило здравому смыслу. Надо было нагнуться и посмотреть под кровать.

Я знала, что́ увижу под кроватью – слой вчерашней грязи, которую отмывала больше часа: трижды меняла воду в ведре, прежде чем паркет стал чистым. Но все же сердце истошно застучало, а тело одеревенело. Все внутри меня противилось тому, чтобы нагнуться и посмотреть. Я одновременно знала и не знала, что увижу в прямоугольнике мрака под кроватью, куда не попадает солнечный свет.

Досчитать до трех…

Это был глупый страх, и я это признавала. Но признание никак не помогало усмирить трясущиеся руки или избавиться от комка в горле. Тело определенно подавало сигналы. Не иди туда: там опасно.

Раз. Два. Три. Я включила фонарик и резко наклонилась.

Дыхание перехватило, я прижала ко рту ладонь, чтобы не закричать.

Под кроватью были песок, куски земли, мелкий щебень и обломки веток.

Однажды я жила с собакой своей лучшей подруги Нины, когда та уезжала в командировку. У нее был большой ретривер Джек. Пес меня совершенно не слушался и убегал резвиться в кусты, а потом притаскивал на своей длинной шерсти кучу уличного мусора. Грязь вперемешку с пожухлыми листьями разносилась по всей квартире.

Сейчас мне казалось, что под кроватью живут десять таких ретриверов с очень длинной шерстью.

Откуда столько мусора? Не могла же Дуська его притащить с улицы. Или могла? Я подозрительно посмотрела на кошку, но та отвернулась и начала умываться.

Мне стало нехорошо. Что за чертова квартира!

Я обвела комнату мучительным взором, высматривая хоть что-то, что могло бы спасти мой рассудок и объяснить происходящее. Ответ нашелся на противоположной стене. Окно было открыто. Конечно же! Наверное, в этой части Москвы был сильный ветер. А квартира на первом этаже – вот и нанесло мусора с улицы. И он забился под кровать.

Хорошо. Все хорошо. Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Никто под моей кроватью не живет. Никаких десяти ретриверов. И уж точно тут нет никого, по размеру сопоставимого с десятью ретриверами. На миг я вспомнила, как громко кто-то за стенкой точил когти, но усилием воли погасила вспыхнувшее воображение.

Я набрала на телефоне номер Нины, включила громкую связь, принялась за уборку и параллельно стала рассказывать подруге о своих злоключениях.

– Бедная, – пожалела Нина. – А вообще, странно это все, конечно. Ладно еще кошка. Мой дурень Джек иногда просто в стенку часами таращится. Но грязь под кроватью? Я же в этом районе живу. У нас днем тихо было.

– Значит, какие-нибудь местные – ну ладно, очень местные! – ветряные бури. Такое бывает, – сказала я с сомнением.

– Как скажешь. Хочешь у меня сегодня переночевать?

– Не нужно, – я замялась.

– Тебе же страшно.

– Да я тогда уж лучше Вадику позвоню.

Нина тяжело вздохнула:

– Звони. Но если что, Кать, приезжай.

Я убрала телефон и подошла к окну. На улице было по-ночному тихо. Облокотившись на подоконник, я смотрела на ветви деревьев, заклиная их качаться. Но они оставались неподвижными.

Я закрыла окно, бросила взгляд на подоконник – он сиял белизной на фоне черноты ночи – и провела рукой по шершавому дереву: на ладони не осталось ни соринки.

Это неправильно. Все здесь было неправильно.

Дуська сидела на комоде и умывалась, оттопырив лапу. Мне захотелось взять на руки единственное живое существо, находящееся рядом, и утонуть пальцами в меховых боках, почувствовать, что я не одна. Для этого нужно было пройти мимо кровати. Всего на мгновение, но остановиться рядом.

Да, всё верно. Подойти, схватить Дуську, выйти в коридор и позвонить Вадику. Меньше всего на свете мне хотелось спать сегодня одной в этой чертовой кровати.

– Дусинда, девочка моя, – позвала я хрипло. Голос дрогнул, и я похлопала по коленке. – Иди ко мне.

Кошка медленно повернула голову и сощурилась: мол, я что тебе, псина какая-то?

Я сделала три шага к комоду. Кровать тоже неумолимо приближалась. Черный прямоугольник тени под ней, казалось, глумился над моим испугом и расширялся вопреки всем законам физики.

Конечно же, мне это просто мерещилось. Игра света.

– Дусенька, кисонька, иди к мамочке, – умоляла я.

Кошка фыркнула и отвернулась.

– Ах ты, зараза така… – слова застряли у меня в горле.

Я абсолютно точно была уверена, что не двигалась с места. До комода, как и до кровати, оставалось еще добрых пять шагов. Как тогда тень, отбрасываемая кроватью, сумела добраться до кончиков моих стоп?

Я ухватилась рукой за стену и шагнула назад. Взгляд не отрывался от линии, где заканчивался прямоугольник тени. Кошка истошно мяукнула, и я на секунду подняла голову, а когда вновь нашла взглядом тень, она снова касалась моих стоп.

В груди стало горячо, словно я выпила залпом кружку какао. Я не могла понять, чего боюсь сильнее: того, что схожу с ума, или того, что под кроватью живет какая-то нечисть? Я хотела позвать кошку, но едва могла пошевелить пересохшими губами.

– Дусенька, – просипела я, прижавшись спиной к стенке, и медленно стекла по ней на пол. – Девочка моя, иди сюда.

Меня начало тошнить, комната поплыла, и я закрыла глаза. Вдруг на колени прыгнуло мягкое тяжелое тельце и замурчало. Когти, впившиеся в бедра, отрезвили. Я открыла глаза и посмотрела на кровать. Ее тень была на месте – то есть прямо под ней.

Я поцеловала кошку в макушку. На шерсти осталась вода. Я коснулась лица и поняла, что вода вытекает из меня. Надо же, сама не заметила, как начала реветь. Я вытерла слезы – частично кошкой – и набрала Вадика.

– Приезжай, пожалуйста, – как только я рассказала Вадику о случившемся, снова не получилось сдержать слезы. – Мне очень-очень страшно.

– Коть, ну что за глупости? – в голосе Вадика сквозило легкое раздражение. – Ты видела, сколько времени? У меня завтра утром важное совещание. Иди спать, не майся дурью.

– Пожалуйста, Вадим, – тихо попросила я. – Даже если я маюсь дурью, даже если я схожу с ума. Даже если у меня просто этот гребаный ПМС, как ты сказал. Просто приезжай, а? Я не усну здесь. Или давай я к тебе приеду?

– Нет, ко мне нельзя, – быстро ответил Вадик. – У меня мама, ты же знаешь.

– Ты говорил, мама в Ессентуках сейчас.

– Она приехала на пару дней.

– Из санатория?

– Любимая, я чего-то не понял. Что это еще за допрос? Может, мне тебе отчеты слать ежеминутно, где я и с кем? Или камеру наблюдения повесить в квартире? Ты этого хочешь?

– Не хочу, – огрызнулась я. – Надо было к Нине ехать, она приглашала.

– Ну конечно, Нина! Кто еще из твоих дорогих подружек мог довести тебя до такого состояния?

– При чем тут Нина? – не поняла я.

– Да при том! Ты до разговора с ней была адекватная. А сейчас словно с цепи сорвалась.

Я молчала, хлюпая носом в трубку.

– Так, любимая, слушай мою команду. Иди спать и ни о чем не думай. Завтра вот эти ваши женские штучки сделай, ну там масочки, ноготочки, каблучки… И сразу жизнь наладится. А с Ниной поменьше общайся. А то станешь такой же неадекватной, как она.

Он отключил звонок. Я продолжила сидеть на полу, подпирать стенку и утирать слезы кошкой.

То ли мир начал приходить в себя, то ли я была слишком изможденная, чтобы замечать странности, но эта ночь прошла спокойно. Дуську, правда, все еще не удалось заманить в постель – она по-прежнему отдавала предпочтение комоду. Но когти больше никто не точил, на ухо не дышал, а подкроватная тень послушно оставалась на месте, а не путешествовала по спальне.

Утром я проснулась выспавшаяся и полная сил, вспомнила про неразобранные коробки и решила, что после работы обязательно ими займусь. Я чмокнула кошку в шершавый нос и убежала в офис.

Там меня ждал курьер. Молодой паренек протянул пышный букет белых роз и записку: «Люблю тебя! Прости дурака. Твой Вадим». Я обняла букет, крепко прижав его к груди, и, напевая, поставила цветы в вазу. Теперь я была уверена, что этот день ничто не сможет испортить.

Вечером, вернувшись домой, я первым делом принялась гладить Дуську и заметила кровавый росчерк, рассекающий кошачий нос.

– Дуська, – огорченно запричитала я. – Ну как же ты так, а? Опять с дворовыми котами подралась, что ли?

Пока аккуратно обрабатывала боевую рану кошке, в голову пришла мысль, сводившая зубы болью, и я медленно повернула голову к окну, чтобы подтвердить ее.

Да, все верно. Дуська не могла подраться с котами, потому что ей было не выбраться из квартиры. Памятуя о грязи под кроватью, утром я оставила окно закрытым.

– И с кем же ты подралась, красавица? – я облизала пересохшие губы.

На негнущихся ногах я подошла к кровати. На первый взгляд – ничего. Поколебавшись минуту, я включила фонарик, нагнулась и заглянула под кровать, готовая в любой момент вскочить и убежать.

Под кроватью было пусто. Лишь пара капель красной крови тускло блестели в свете фонарика.

От неожиданности я шлепнулась и выронила телефон. Тот упал корпусом вниз, и свет фонаря погас. Я смотрела в черноту под кроватью и кожей чувствовала, как оттуда что-то смотрит на меня. Не поднимаясь, я по-пластунски отползла подальше, скользя животом по паркету.

– Стоп, я читала о таком, – объявила я громко и уверенно. Дуська прислушивалась, шевеля ушами. – Ты могла просто поцарапаться об угол, так? О плинтус? Да обо что угодно!

Дуська скептически фыркнула и стала чесать царапину.

– Да, решено. – Я поднялась с пола и отряхнула костюм.

Остаток вечера я посвятила распаковке коробок: расставляла посуду, развешивала вещи и не заметила, как наступила глубокая ночь. Я уговорила себя лечь спать в кровать только благодаря воспоминаниям о прошлой ночи, которая прошла спокойно. Наверное, нервы после переезда приходили в себя. А скоро и воображение должно перестать меня мучить.

Я легла под одеяло и по привычке начала заворачиваться в уютный тугой кокон, гарантирующий безопасность, но выругалась и расправила одеяло. Такими темпами беды с головой не пройдут… Если в квартиру ворвутся грабители, одеяло не спасет.

Внезапно подумалось: кого я пытаюсь обмануть? Я же опасаюсь вовсе не грабителей, а всего лишь мрачной пустоты под кроватью. Спасет ли от нее одеяло? До сих пор спасало. Какие бы странности ни творились в комнате, я всегда была в безопасности.

Я села на кровати и стала высматривать Дуську. Неужели и сегодня она не собиралась спать со мной? На нее это не было похоже. Кошка обнаружилась на комоде. Только я хотела позвать Дусинду, как правую лодыжку сковал жгучий холод, словно на ногу надели браслет из ледяного металла. Словно чьи-то мерзлые пальцы цепко и одновременно невесомо обхватили лодыжку. Захлебываясь в крике, я ринулась обратно под одеяло. Тело била крупная дрожь. Я обняла себя руками и укусила одеяло, чтобы остановить рвущийся наружу крик. Из глаз опять потекли слезы.

– Кто здесь? – сорвавшимся голосом спросила я, хотя больше всего на свете опасалась услышать ответ.

Руки отказывались слушаться привычных команд. Преодолев сопротивление мышц, я схватила с зарядки телефон и с третьей попытки набрала Вадика. Я не запомнила, что именно говорила – могла ли вообще выговорить хоть слово или только и делала, что ревела в трубку, – но Вадик приехал очень быстро. Когда я вышла его встречать, то уже не плакала, а просто громко сопела и задыхалась оттого, как быстро билось сердце.

– Любимая, что с тобой? – Вадик поставил в вазу пышный розовый букет. В любое другое время я была бы очень рада цветам. – Опять кошмар приснился?

– Не кошмар, – я шмыгнула носом. – Это на самом деле. Там что-то живет. Там кто-то живет.

Вадик прижал меня к груди:

– Ну-ну, хватит реветь. Успокойся. А то лицо опухнет, если долго плакать. А ты мне красивая нужна.

Я отстранилась.

– Вадик, я не шучу, – я серьезно посмотрела ему в глаза. – Мне очень страшно. Я буквально схожу с ума от страха. Не могу тут больше оставаться. Поедем к тебе? Можно я у тебя переночую? Пожалуйста.

Вадик замялся.

– Любимая, ну ты же сама знаешь, как моя мама относится к посторонним в доме. Ей это не понравится.

– Пожалуйста, – безучастно повторила я, сжав полы его пиджака. – Я больше не выдержу. Я схожу с ума, – повторила я.

– Ну давай тогда его прогоним! – весело сказал Вадим. Он вышел в центр комнаты, сложил ладони рупором и закричал: – Эй, злое чудище, которое мешает спать моей любимой девушке! А ну уходи! Моя красавица хочет спать, а я не желаю, чтобы ей по ночам мерещились другие мужчины, хоть и чудовища! – он захохотал. – Ну что, все? Мы его прогнали?

– Не здесь, – тихо вздохнула я. – Под кроватью.

Вадик опять начал хохотать, но поймал мой серьезный взгляд и спрятал смех за кашлем.

– Ладно, давай и оттуда прогоним твоего монстра.

Вадик опустился на колени и, кряхтя, стал медленно заползать под кровать. Я взяла Дуську на руки и принялась гладить ее против шерсти.

– Будь осторожнее, пожалуйста, – взмолилась я.

Секунда. Вторая. Третья.

– Ну, как там? Всё в порядке? Что ты видишь? – заволновалась я. – Вадим?

Ноги Вадика, торчащие из-под кровати, забились в судороге. Он замычал что-то нечленораздельное, словно силился позвать на помощь – и не мог: громко стучал ладонями по паркету, пытаясь выбраться, но бесполезно.

– О боже, – я оторопело смотрела на то, как моего любимого мужчину сжирает монстр под кроватью. Руки повисли безвольными плетьми, и кошка с возмущенным воплем спрыгнула на пол. – О боже! – опять воскликнула я, кинулась к Вадику, схватила за ноги и что было силы потянула на себя, попытавшись вырвать любимого из лап чудовища.

«А что, если я его вытащу, а он уже мертв? Или без головы?» Я, задыхаясь в рыданиях и превозмогая боль в мышцах, пыталась сделать мощный рывок. Получилось – Вадим вылетел из-под кровати, ударившись затылком о деревянный бортик.

«Голова на месте!» – обрадовалась я и изможденно рухнула на пол, кинувшись обнимать спасенного.

– Ну ты дура, что ли? – Вадик обиженно оттолкнул мои руки. – Чего так резко потянула-то? Я из-за тебя чуть мозги не отшиб, – он потер затылок. – Принеси мне лед. Есть что-то замороженное? Курица тоже пойдет.

– Какая курица? – мне на миг показалось, что Вадим заговорил на совсем другом языке, который я никогда не учила и знать не могла.

– Замороженная! – Вадик ткнул меня пальцем в лоб. – Ну вот, глупышка. Развела тут бабское бешенство матки, а мне завтра на работу с синяком идти!

– Что развела? – тупо спросила я.

– Ну, эту… Истерику.

Я хотела сказать что-то в свою защиту, но губы задрожали и из глаз снова потекли ручьи слез.

– Ты… дурак… что ли… совсем, – бормотала я сквозь рыдания.

Вадик вскочил на ноги:

– Слушай, это уже ни в какие ворота! Я тут к ней, значит, еду через пол-Москвы, покупаю этот дурацкий веник, пытаюсь насмешить, развеселить, а она… Я понимаю, что для жарких благодарностей ты сейчас не в духе. Но спасибо хотя бы сказать можно? А?

– За что спасибо? – проревела я. – За то, что ты меня своими глупыми розыгрышами чуть до инфаркта не довел?

– Если ты не понимаешь шуток, то это только твоя проблема, – холодно ответил Вадик и вышел в коридор. – Позвони, когда откопаешь чувство юмора. Я смотрю, ты его где-то потеряла. А вот ЧСВ выкинь. Оно тебе не идет.

В коридоре хлопнула дверь.

Ко мне, ласково мурлыча, подошла Дуська. Я схватила кошку в охапку и прижала к себе. Рыдания продолжали разрывать горло. Всхлипывая, я залезла под одеяло, не выпустив из рук кошку – она впервые не стала сопротивляться новому спальному месту. Прижав к себе теплое тельце Дуськи, я заснула.

Когда я проснулась, на экране телефона подмигивали два оповещения: в первом сообщении Вадик извинялся за плохой розыгрыш, а во втором говорил, что очень хочет увидеться, но сегодня не получится – начальство организовало очередной корпоратив, пропустить который никак невозможно.

Я ответила односложно: «Хорошо», – и ушла на работу. День прошел спокойно. Снова пришел курьер, но на этот раз принес не цветы, а коробку с белковыми фитнес-пирожными. Стоили такие, как я недавно увидела, в три раза дороже обычных шоколадных. На сердце потеплело. И все же приятно, когда твоему мужчине для тебя ничего не жалко…

Вечером я приступила к уборке и разобрала последнюю коробку. Ничего необычного не происходило. И все же я никак не могла избавиться от фоновой тревоги, которая, видимо, вместе со мной подписала договор аренды в этой квартире. Меня мучили неопределенность и страх. Ну неужели все то, что мешало мне жить в последние дни, – всего лишь моя выдумка? Я мягко коснулась носа Дуськи – царапина быстро заживала.

Лечь спать решила пораньше.

Из тревожных объятий сна меня выдернул скрежет, переходящий в ритмичный стук. Словно кто-то куда-то карабкался, цепляясь когтями. Я натянула одеяло на голову.

«Ну вот что я за бред несу? Нет, похоже на то, что кто-то из соседей занимается какими-то строительными работами. Да, в середине ночи».

Было темно. Луна укрылась облаками, а свет уличных фонарей почти не доставал до моих окон – прелести первого этажа, забаррикадированного деревьями. Краем глаза я проверила местоположение Дуськи – она меховой шапкой дремала на комоде.

Громкий шорох раздался совсем близко. Прямо подо мной. Я выдохнула, сжала зубы, чтобы не закричать, и перегнулась вниз. Шорох повторился, а из-под кровати на миг вылезла мутная тень и тут же исчезла.

Что это было? Обман зрения? Или отблеск уличной жизни? Например, игра фар проезжающего автомобиля.

Скрежет повторился. Он звучал оглушающе громко и глухо одновременно. Словно был очень далеко, точно не в нашей реальности, и безумно близко – только руку протяни. От этого потустороннего скрежета болезненно скручивало живот.

Я устала бояться. Страх высасывал из меня силы, словно большой промышленный пылесос. Все мои мысли в последние дни сводились к прямоугольнику тени под кроватью и тому, кто в ней живет, будь то монстр или моя больная фантазия.

Я поняла, что снова плачу, и набрала номер Вадика.

Он сбросил звонок. Я повторила попытку.

Вадик взял трубку с четвертого раза:

– Ну что тебе надо? Я же писал, что сейчас на корпоративе.

На фоне опять гремела музыка, слышался звон бокалов.

– Вадь, я больше не могу, правда. Мне надо отсюда уехать. Помоги мне с вещами, пожалуйста. Не к тебе, не беспокойся. Я к Нине поеду. Просто помоги мне с сумкой… – я уткнулась лбом в колени. – Я больше не могу, – шепотом повторила я.

Вадик молчал минуту.

– Я скоро приеду. Все будет хорошо, зай.

Я не знала, как скоро раздался звонок в дверь. Все это время я неподвижно лежала в постели, мокрое пятно на подушке росло, а я смотрела в одну точку на паркете – туда, где мелькнула та самая тень.

Пришлось встать с кровати и открыть дверь Вадику.

– Опять ревешь, – сухо констатировал он. – Ну давай заканчивай уже. Не очень сексуально вообще-то.

Я вытерла слезы кулаком:

– Вызови такси… А я сумку соберу.

– Такси подождет, – Вадик схватил меня за талию. – Первым делом, как говорится, самолеты.

Он прижался губами к моей шее, а потом впился в губы. Я почувствовала сладкий вкус виски и колы.

– Что ты делаешь? – я оттолкнула Вадика. – Не смешно. Помоги мне убраться из этого чертова места. Никогда тут больше не появлюсь…

– Конечно, не смешно! – внезапно разозлился Вадик. – Потому что я не смеюсь. – Он снова поцеловал меня, жадно и грубо. – Ты думала, для чего я сюда приехал? Прибежал к тебе по первому зову, как собачка, зачем? Такси вызвать? Я тебе в секретари нанимался?

Я шагнула назад. Вадик последовал за мной. В его пьяных глазах словно взрывались и гасли фейерверки.

– А для чего тогда?

– Привести тебя в чувство! Помочь тебе хочу, глупенькая. – Он обнял меня и принялся снимать ночную рубашку. – Знаешь, как в старину лечили бешенство матки? Занимались любовью, о как! И мы сейчас будем тебя лечить.

– Вадим, я не хочу, – твердо сказала я, натянув рубашку обратно.

Тот будто бы и не услышал: он продолжал покрывать мою шею и плечи липкими поцелуями, оставляя на коже запах виски с колой.

– Ты поэтому и нервная такая! Поэтому и дергаешься вечно по мелочам! У тебя просто это… давно не было. Ну вот, мы сейчас это исправим.

Вадик расстегнул брюки. Получилось далеко не сразу – руки дрожали и плохо слушались.

– Я не хочу сейчас, Вадим, – я старалась говорить спокойно и поймать блуждающий взгляд Вадика, чтобы установить зрительный контакт.

Резко обострились все чувства, которые я испытала за эту неделю. От предчувствия чего-то очень опасного и непредсказуемого обжигающий холод волной пробежался по позвоночнику. Во рту пересохло, зубы заныли.

Тело подавало первобытные сигналы: тут опасность. Беги!

Вадик посмотрел мне прямо в глаза, усмехнулся и толкнул в грудь. Не ожидав нападения, я не удержалась на ногах и упала, приложившись затылком о край кровати.

– Ну вот, может быть, теперь мои шутки станут тебе более доступными, – он улыбнулся.

На этот раз страх не парализовал мышцы, а наоборот, придал сил. Я вскочила на ноги и забралась на кровать. Вадик, снимая мешавшие брюки, заползал следом. Он повалил меня на спину и забрался сверху.

– Поверь мне, любимая, я это делаю для тебя, не для себя. Тебе станет лучше. Я обещаю. Один хороший трах, и никакой истерики целую неделю. Как доктор прописал, – он хохотнул.

Зрачки Вадима расширились: его глаза казались такими беспросветно-темными, будто впитывали ночные тени.

– Отпусти меня, мне больно, – я плакала.

– Скоро, – пообещал Вадик. – Совсем скоро отпущу. А пока – лечебная процедура. Расслабься и получай удовольствие, любимая.

Я зажмурилась и дважды пнула Вадима, постаравшись столкнуть его тушу с себя.

– Ах ты, тварь… – со злостью воскликнул он и ударил меня по лицу.

Удерживая мои руки, он стянул ночнушку через голову, дернулся и вдруг завопил на всю квартиру. Да что там квартиру – на всю улицу!

Это был совершенно незнакомый мне крик. Будь это в каком-то кино, я могла бы подумать, что Вадику отрезают ногу. Я набрала больше воздуха в легкие, чтобы рывком спихнуть его с себя, но этого не понадобилось. Вадик съезжал с кровати, скользя животом по простыне. Он отчаянно цеплялся за все, что попадало ему под руку: подушка, одеяло, мои колени, – но что-то будто бы тащило его вниз, затягивая в мрачный квадрат тени вокруг кровати. Квадрат расширялся, словно голодный рот, стремясь поглотить жертву целиком, не оставив ни косточки. Вадим кричал, невообразимо растягивая губы, кусал простыню, чтобы затормозить движение, царапал мне колени, ломал ногти о деревянные бока кровати. Но тот, кто тащил Вадима вниз, был сильнее.

Нечеловечески сильнее.

Крик резко оборвался. Тело Вадима упало на паркет. Черные глаза безжизненно смотрели в потолок. Я выглянула с кровати, чтобы увидеть, как Вадим медленно втягивается в подкроватный мрак и исчезает в нем. Пропала шея. Рот. Нос. И вот наконец исчезли глаза.

С минуту я сидела на кровати, поджав под себя поцарапанные в кровь ноги, а потом спустилась на пол, включила на телефоне фонарик и заглянула под кровать. Там было пусто. Я легла на теплый паркет и прислушалась. Мне показалось, что я слышу утробное рычание и звуки рвущейся плоти.

– Спасибо, – тихо сказала я…

…и выключила фонарик. Невежливо с моей стороны было так бесцеремонно мешать чьей-то трапезе.

Я взяла кошку на руки, забралась в постель и набрала номер Нины:

– Я вот что подумала. Даже если под этой кроватью живет монстр, мне нечего бояться. Ведь это мой монстр.

Дуська согласно замурчала.

Мария Соловьёва

Пани Горегляд

Стук маленьких копыт дробью отскакивал от по-утреннему сонных домов. Ему вторил важный скрип добротной голубой повозки, которую из стороны в сторону мотало по неровной брусчатке. Ослик равнодушно прядал ушами: ему было все равно, куда идти. А вот хозяйка – зажиточная селянка средних лет – казалась встревоженной. Она куталась в цветастую шаль и нервно оглядывалась, как человек, попавший в новое место не по доброй воле. В конце улицы Дальней повозка остановилась возле высокого мрачного дома, больше похожего на башню, устоявшую после войны или пожара. На острой закопченной крыше торчал покосившийся флюгер, который уже не указывал направление ветра, стены давно нуждались в новой штукатурке, но в окнах всех трех этажей виднелись белоснежные кружевные занавески. В отличие от соседских домов, у этого не было никакого забора, а на окнах – ни ставен, ни решеток, словно хозяева не боялись воров. Шипастые вьющиеся розы у входа росли как придется, цепляя колючками любого, кто шагал по лестнице. В то же время тяжелая резная дверь выглядела очень богато. Во всем городе не было жилища страннее, чем дом пани Горегляд.

Селянка привязала ослика и поднялась по влажным от росы щербатым ступеням. Она долго не решалась сделать последний шаг, а когда потянулась к шнуру звонка, дверь распахнулась, будто живая. На пороге стояла высокая ширококостная дама в глухом черном платье из тяжелого шелка, совсем не по моде.

– Зачем пришла? – дама глянула сверху вниз, а ее бледное лицо при этом осталось неподвижным, будто она старалась не шевелить головой с чудно́й прической, похожей на башню из седых волос.

– Беда у меня, пани Горегляд, – прошептала селянка.

– Цену знаешь?

– Вот, – дрожащая рука с яркими браслетами-оберегами протянула даме плотно набитый мешочек.

Пани Горегляд без слов отступила в темный зев дома.

Казалось, солнечный свет опасался переступать порог ее жилища, отчего вход в прихожую больше всего походил на мрачные врата, ведущие куда-то по ту сторону бытия. Селянка запнулась и остановилась, вцепившись в дверной косяк, будто он единственный удерживал ее от падения в бездну.

– Шагай смелее, тут ровно, – пани Горегляд, поскрипывая половицами, шла прочь, не заботясь о том, следует ли за ней гостья.

Дверь медленно закрывалась, словно ждала, пока селянка наконец уберет пальцы с косяка, но та все стояла, не в силах сделать и шага.

– Коли передумала, уходи! Мне тут зеваки ни к чему! – раздалось вдруг откуда-то сверху.

Селянка вздрогнула, подалась было назад, но потом все же поборола страх, перекрестилась и шагнула во тьму. Глаза ее привыкли удивительно быстро. Делая мелкие неуверенные шаги, она прошла через прихожую к винтовой лестнице, на ступенях которой виднелись крошечные, еле трепещущие огоньки свечей. Они не давали много света, только обозначали ступени и наполняли прихожую запахом топленого воска. Держась рукой за стену, селянка осторожно поднималась по лестнице, непроизвольно считая ступени. Их было тринадцать, причем каждая последующая – выше и у́же предыдущей. Чтобы шагнуть с двенадцатой на тринадцатую, пришлось даже задрать юбки.

Пани Горегляд молча наблюдала за этими действиями, сидя в кресле с высокой спинкой, стоящем прямо напротив лестницы. Рядом расположились коротконогий круглый столик с толстой белой свечой и еще одно кресло.

– Садись, – приказала пани Горегляд, когда селянка, тяжело дыша, остановилась в нерешительности.

Они сидели в тишине, которую иногда нарушало далекое и очень неуместное голубиное гуканье. Сидели долго. Черное платье пани Горегляд делало ее почти невидимой в темноте, еле озаряемой свечой. Выделялись только башня седых волос, бледное лицо, темно-красные, будто кровящие губы и черные глаза-колодцы, в которых не мелькало ни малейшего отблеска. Казалось, голова парит во мраке сама по себе.

– Беда у меня, пани Горегляд, – повторила селянка, когда просто сидеть и молчать стало невмоготу и уже недоставало смелости смотреть никуда, кроме огонька свечи, отчего перед глазами вскоре появились цветные пятна.

– Имя.

– Мое?

– Нет, твоего осла! Твое, конечно.

– Катержина.

– Чего ты хочешь, Катержина? – жестко и требовательно спросила пани Горегляд.

– Отведите беду мою, во имя Пресвятой Богородицы, силушки нет больше!

– Богородицу бы уговорила, если ее именем просишь…

– Простите… – растерялась Катержина, – я не знаю, как правильно говорить… я женщина темная, грамоте не обучена.

– Кто надоумил ко мне прийти?

– Одноглазая Агата из Нижнего Красноводья. Это деревня по соседству с нашей, – с готовностью затараторила Катержина. – Уж так вас нахваливала, так нахваливала, вот я и…

– Помню ее, – перебила пани Горегляд. – Ладно. Говори огню горе свое. Только молча.

– Как это?

Пани Горегляд глубоко вздохнула, и пламя свечи испуганно заметалось, а за ним затрепетали и тени.

– Это значит, – устало и снисходительно сказала она, – что ты смотришь на огонь и четко, как малому дитяти, объясняешь, в чем беда твоя, но в мыслях, не голосом.

– Да как же я малому дитяти про грязное лиходейство мужа расскажу?

– Ох… и правда недалекая ты, Катержина. Ну представь, что это чужое дитя, к тому же немое, никому ничего не расскажет, поэтому и смущаться его нет нужды.

– Простите мою глупость… – чуть не плакала Катержина.

– Давай уже, не тяни наше время…

Катержина напряглась лицом, будто ведро из колодца тянула, и уставилась на свечу, постаравшись не моргать и не дышать. Только губы едва шевелились. Как только они остановились и Катержина судорожно вздохнула, пани схватила ее за руку и полоснула по ладони неизвестно откуда взявшимся коротким кривым ножиком. Катержина взвизгнула и попыталась выдернуть руку, но не вышло: пальцы Горегляд были, казалось, цепче смерти, и пани, крепко сжав раненую ладонь, поднесла ее к свече. На лужицу воска с шипением закапала кровь. Катержина, вытаращив глаза, смотрела на это и, как заколдованная, не могла отвести взгляда.

Невнятный шипящий шепот пани Горегляд менее всего походил на человеческую речь. Происходящее, вкупе с запахом пережаренной кровяной колбасы, снова навело на мысли о преисподней, о которой так красочно говорилось в воскресных проповедях. Катержина со стоном прикрыла глаза в надежде провалиться в небытие, но и этого ей не удалось.

– Ну всё, всё, не стони. Ушла твоя беда, – внезапно смягчившимся голосом успокоила ее пани Горегляд и отпустила руку. – Почти ушла… немного осталось. На вот, скатай.

С этими словами пани Горегляд соскребла со стола застывающий воск, смешанный с кровью, и протянула его Катержине. Та, глянув на свою рану, опасливо взяла воск здоровой рукой.

– Нет, двумя ладонями. Через боль. Пока не перестанет кровить.

Катержина, морщась и стискивая зубы, катала воск в ладонях и как могла сдерживала слезы. К ее удивлению, кровь остановилась почти сразу, да и слезы высохли сами собой. Катержина вдохнула полной грудью, и запах уже не показался таким адским. Просто свеча, но дорогая, ароматная – в деревнях таких не жгли.

Пани Горегляд поднялась и отряхнула руки, как прачка после стирки.

– Плати и уходи, – голос пани снова стал прежним: стальным и бесстрастным.

Катержина поспешно положила на стол мешочек с золотом:

– Вот, можете пересчитать…

– Неужто должна? – пани Горегляд иронично скривила тонкие губы.

– Нет-нет, что вы… просто… я не знаю, как правильно говорить… – Катержина пятилась к лестнице, мечтая только об одном – скорее очутиться снаружи жуткого дома.

– Под ноги смотри! Лестница крутая, – посоветовала пани Горегляд на прощание, взяла мешочек, пальцами затушила свечу и растворилась во тьме.

Катержина, ни жива ни мертва, нащупывала путь к лестнице, держась за шершавую стену. Как можно было смотреть под ноги в темноте?

Но вскоре внизу замелькали крошечные огоньки свечей, что освещали ступени. Это обрадовало Катержину так сильно, как давно уже не радовало ничего в жизни. Улыбнувшись, она спустилась в прихожую, почти на ощупь нашла дверь и в следующий миг зажмурилась от яркого и животворящего солнечного света…

…Ослик задумчиво дожевывал третью колючую розу, когда его хозяйка покинула мрачное жилище. Глупое животное и не заметило перемен, все же осел не собака. А перемены были разительные: посветлевшая, румяная и будто помолодевшая Катержина бодро, по-девичьи сбежала со ступенек, легко забралась в повозку и цокнула языком, понукая ослика…

Катержина не сразу приметила на другой стороне улицы женщину с корзиной, полной свежей зелени.

– Доброго здоровьица! – подала голос владелица корзинки.

– И вам не хворать, – с готовностью ответила Катержина.

– Вижу, к пани Горегляд ходили.

– Ходила.

– Сильное горе-то было?

– Сильное. Но теперь все будет хорошо. Душа свободна, аж петь хочется. На рынке сластей наберу, давно не ела – в горло не лезло ничего! Зато теперь… – Катержина мечтательно прикрыла глаза.

– А может, вы меня до рынка довезете? – попросила горожанка. – Боюсь, зелень увянет, пока дойду, тогда дорого не дадут…

– С великой радостью!

Ослик застучал копытцами в сторону рыночной площади. Незнакомка села плечом к плечу с Катержиной, и после обмена любезностями разговор снова зашел о пани Горегляд.

– Она, конечно, помогает страждущим, но уж больно жуткая… как неживая, – поежилась Катержина, – и глаза… черные, словно зрачков нет вовсе! Никогда таких не встречала.

– Да что там зрачки – сердца у нее нет, вот что я вам скажу! – горячо подхватила торговка зеленью. – Все это знают. Уж коли можешь от людей горе отводить, добро вершить, так делай, не жди великой мзды! Ну или войди в положение, прими, что несут бедняки. А ей, вишь, золото только подавай!

– А вы сами-то бывали у пани Горегляд?

– Матерь Божья миловала, – торговка перекрестилась, – а вот сестрица моя ходила. С адским трудом денег набрала. Муж-то у нее пьющий был. Сын уехал на заработки и сгинул. Хоть самой камень на шею да в реку…

– Помогла?

– А то! И сын вернулся, и муж пить бросил.

– Ну так не зря, стало быть, денег собирала?

– Так-то да… но пани Горегляд могла бы по доброте душевной и скидки делать. Люди бы ее больше любили и, глядишь, помогали бы чем, раз дочка ее уехала. А то пани все одна да одна. Слуг постоянных нет, боятся.

– И дочь такая же?

– Что вы! – махнула полной рукой торговка. – Милая девушка, добрая, веселая, отзывчивая. Бедняжка, не повезло ей с матерью, не досталось ни радости, ни улыбки, ни слова доброго. Но есть божья справедливость на свете! Дочка у пани замуж вышла недавно. Очень удачно. То ли в Выжград, то ли в Гаравию, не упомню.

– А сам пан Горегляд где?

– Не ведает никто. Может, извела она его, – понизила голос торговка и оглянулась на дом пани Горегляд. – Иль сбежал, что немудрено. Пани приехала сюда на большом возу. Никто не знает, что она привезла с собой. И дочка с ней была, и еще служанка – видать, чтоб за малышкой смотрела, пока пани свои делишки творит. Городской голова только рад был дом ей продать. Поначалу она тихо-тихо жила, даже на рынок ни разу не заглядывала, все служанку посылала. И в церковь тоже не ходила. Посудачили люди да и забыли. Мало ли кто в город приезжает. А потом она как-то узнала, что у головы нашего горе приключилось: дочь единственную бродячие циркачи увели. Да не просто увели, а мысли крамольные в голову вложили. Она прокляла всю свою родню, сбережения отцовские украла и сбежала с ними в канун Пасхи.

– Ох, упаси Богоматерь! – Катержина схватилась за щеку, будто у нее больной зуб стрельнул. – И что, так навеки и сгинула?

– Ну что вы! Догнали их стражники, циркачей в острог закрыли, но денег при них не нашли. И это полбеды! Денег наш голова всегда раздобудет, не впервой. А вот умом девица тронулась! И это было отцу хуже смерти. Так что, – торговка поправила пучки зелени в корзинке, – обратился он к пани Горегляд и услугу ее оценил очень высоко. Тут и пошла молва, и золото рекой потекло. А пани все мало.

Ослик, старательно обойдя лужи, свернул в проулок. Лишь тогда пани Горегляд, все это время следившая за голубой повозкой, отошла от окна.

Это была совершенно другая, большая и светлая комната с высоким потолком и красивыми резными панелями на стенах. Катержина очень удивилась бы, попав сюда после мрачного зала, где пани Горегляд принимала просителей. В центре комнаты высились огромные, в два человеческих роста, песочные часы в кованом обрамлении. Только в них был не песок, а крупные сияющие шарики размером почти с куриное яйцо – в верхней части часов и неровные куски угля – в нижней. Пани Горегляд высыпала золотые монеты из кошеля селянки в глубокую каменную чашу с носиком, отложила несколько, а чашу поставила голыми руками прямо в пылающий камин и прошептала заклинание. Когда в ней образовалась сияющая жижа, пани Горегляд бросила туда же восковой катышек, что сделала Катержина, потом, сняв емкость с огня, забралась на кованую лесенку у часов и вылила расплавленное золото в небольшую дыру в крышке. Огненная струя попала на один из сверкающих шариков, тот с шипением растаял и протёк в нижнюю часть часов, затвердев там и превратившись в еще один уголек.

Пани Горегляд, не сверяясь с витиеватыми золотистыми буквами, выгравированными на стекле в нижней части часов, прошептала слова заклинания-бедогона. Слишком давно и слишком часто она их произносила.

Под часами что-то скрипнуло, и вдруг раздался очень громкий металлический удар. Потом еще один и еще. Вздохнув, пани Горегляд, как ребенок – вслух, тыча пальцем в стекло, – пересчитала оставшиеся шарики:

– Четыре… пять… семь… девять. Дольше тянуть нельзя.

Она натужно закашлялась и, вытерев рукавом кровавую слюну, села за стол у окна. Черное перо, которым она старательно выводила слова на кусочке пергамента, словно не от птицы взятое, совершенно не отражало света. Близоруко сощурившись, пани Горегляд перечитала написанное, встала и вышла, плотно прикрыв дверь.

Чердачная лестница истошно скрипела под грузными шагами, но пани Горегляд не обращала внимания на жалобы старого дерева. Наверху ее встретили, радостно гукая, иссиня-черные выжградские голуби – лучшие почтари по эту сторону Жатарских гор. Она взяла ближайшего, приладила к красной лапке послание и отпустила птицу к высоким облачным башням на горизонте.

В последующую неделю в ее резные двери стучались десятеро. Но пани подняла цену втрое. Разочарованные люди, втихомолку проклиная Горегляд, уходили искать недостающее золото. С каждым разом она все дольше думала, стоит ли отводить горе от человека, мнущегося на пороге. Двигалась она медленно и постоянно угрожающе кашляла, пугая и без того обомлевших посетителей.

А на восьмой день по улице Дальней загромыхала большая и богатая дорожная карета, запряженная парой упитанных породистых рысаков. Бойкий кучер, рыжий и скуластый, как все выжградцы, помог выбраться из кареты такой же рыжей служанке. Вдвоем они осторожно и очень почтительно подвели к двери дома молодую светловолосую женщину с огромным гордым животом, скрыть который не могли ни пышные юбки, ни дорогой плащ.

Пани Горегляд словно окаменела на пороге. Даже кашель, ее постоянный в последнее время спутник, притаился в недрах больной груди.

– Здравствуй, мама! – светло улыбнулась беременная, раскинув руки для объятий. – Я хотела сделать тебе сюрприз, но быстрее ехать было опасно.

– И тебе здравствовать во все времена, Яруна. Входи. Осторожнее на лестнице.

С этими словами пани Горегляд отвернулась и ушла в дом. Руки Яруны разочарованно поникли, а ее слуги осуждающе переглянулись.

Поговорить удалось только за ужином. Пани Горегляд отослала слуг и сама принялась ухаживать за дочерью.

Стол, которым в свое время неистово гордился королевский столяр-краснодеревщик, вовсе не ломился от яств. На ужин было немного свежих фруктов, жареные перепелки, ядреный выжградский сыр, который сама же Яруна и привезла в подарок, ржаные булки, засахаренные желтки с ванилью и кувшин легкого розового вина.

– Скоро рожать? – ровным голосом спросила пани Горегляд после того, как они с дочерью выпили по первому бокалу.

– Недели через две, может быть три. Муж дал денег побольше и сказал, чтобы взяли лучшую повивальную бабку и ни в чем себе не отказывали, – Яруна довольно прищурилась, взглянув на свечи. – Он у меня такой внимательный, такой… счастливее меня нет на всем свете! Но скажи наконец, зачем ты так срочно меня вызвала?

– Ты должна принять мой дар и мою жизнь.

– Что? – Яруна выпрямилась, как в детстве, когда ее резко шлепали по спине за плохую осанку.

– Я тянула как могла. Но времени не остается. После ужина я покажу тебе Часы.

– Да видела я твои жуткие Часы! Еще в детстве, которого у меня не было! – вспыхнула Яруна.

Удивление пани Горегляд, как обычно, выразила лишь легким движением бровей:

– Надо же. Я думала, что ты уважала мои просьбы и запреты.

Кружевная салфетка, отброшенная Яруной, чуть не попала в пламя свечи. Туда же полетел серебряный десертный нож. Яруна впервые в жизни закричала на мать:

– Я очень старалась уважать! Я мечтала, чтобы ты хоть раз мне улыбнулась, похвалила, обняла! Мне хотелось живую маму, а не колдунью с каменным сердцем, которой в глаза все кланяются, а за спиной проклинают! Я только в Выжграде и жить-то начала, а мне скоро двадцать!

Пани Горегляд молча встала:

– Пошли.

Оставив дочь в растерянности, она не оборачиваясь покинула комнату.

Когда Яруна вошла в комнату с Часами, пани Горегляд жестом приказала дочери сесть в огромное мягкое кресло, но сама осталась стоять.

– Ты видела Часы, но мало что знаешь. Они удерживают этот мир на краю пропасти. Здесь примерно пять тысяч отведенных бед. Ты и сосчитать до стольки не сможешь без запинки. Я заплатила высокую цену за помощь людям, которые, – пани Горегляд вздохнула, – обвиняют меня в жадности. А я беру себе только малую часть, остальное уходит на бедогон. С первой отведенной беды я перестала улыбаться, радоваться, дарить любовь и чувствовать боль. Ты была слишком мала, чтобы запомнить, как мы вместе смеялись.

– Но… – Яруна теребила бархатные подлокотники, тщетно пытаясь быть такой же спокойной, – почему именно ты? Бабушка заставила?

– Нет. Она просто рассказала мне, как можно служить миру и добру. И что далеко не всем это дано. Отводить беды – великий дар, великая честь и великое проклятье. Единожды приняв его, несешь до самой смерти. А еще каждый бедогон отбирает крупицу твоего здоровья.

– Зачем же ты согласилась? – искренне удивилась Яруна.

– Жалела всех горемычных. Даже, – пани Горегляд горько усмехнулась, – запаршивленных кошек.

– А меня не пожалела…

– Не гневи Богородицу, дочка! Ты ни в чем не знала отказа! И не смей равнять свою детскую скуку с сотнями и тысячами настоящих бед!

Яруна отвела взгляд. Она долго молчала, поглаживая живот.

– Поверь, это счастье… – тихо заговорила пани Горегляд, – когда можешь в чем-то помочь своему дитяте в миг его крайней нужды. А я познаю это каждый раз, когда отвожу чье-то горе. Да, ценой золота и своего здоровья, ценой людской нелюбви, но это честно. Равновесие добра и зла – вот на чем держится этот мир. За наш край, от Жатарских гор до левого берега Брагвы, отвечают Горегляды. И мы еще ни разу не оставляли Часы без присмотра. Три века они у нас.

– Иными словами, – сказала Яруна, – в семье Гореглядов уже три века нет счастливых детей, потому что их матери делают счастливыми других?

– Почему же. Можно не принять дар: уехать, спрятаться и жить обычной жизнью. Как моя старшая сестра.

– У меня есть тетка? – распахнула глаза Яруна.

– Да. Только я не знаю, где она. В мире много укромных мест.

– Так давай тоже уедем! Мамочка, пожалуйста! Нам хватит денег, чтобы поселиться в дальних краях, мой муж все поймет и поможет! Прошу! – Яруна старательно прятала слезы, но отблески огоньков предательски ярко плясали в больших мокрых глазах. – Я хочу обнимать и любить своего малыша, хочу с ним смеяться, хочу, чтобы он вырос счастливым! Я хочу, чтобы у него были братики и сестрички… Мама, пожалуйста!

Пани Горегляд молчала и смотрела мимо дочери на Часы с последним сверкающим шариком. Потом пани еле слышно сказала:

– Я слишком поздно приняла эту ношу от матери. Она, удрученная отказом сестры, тянула до последнего, тоже меня берегла. А зря. Умерла в муках. Дар удерживает тело по эту сторону смерти. Чем раньше он передается, тем легче с ним жить. Безрадостность – невеликая цена за долгую жизнь, полезную для мира. Если я отведу еще хоть одно горе, то умру. Если просто передам дар, смогу еще понянчить внука.

– Вот и не отводи! Давай просто оставим Часы здесь и уедем!

– Дар надо передать, иначе нельзя.

– Да почему же? – надрывно закричала Яруна и тут же прикрыла рот рукой. – Прости. Я слишком устала с дороги. Нужно отдохнуть.

– Да, конечно, – сдержанно кивнула пани Горегляд. – Отвести беду стоит двадцать золотых, пять из них можно оставить себе. Человек не должен ничего говорить вслух – только доверить мысли огню. Свеча для огня нужна особая, из белого жатарского воска с лавандовым маслом. Воск требуется смешать с кровью просителя, много не надо, достаточно десяти капель. Слова бедогона писаны на Часах. Ковш для плавки золотых нужно беречь – он из соляных шахт Туманных гор. Сейчас их затопило, поэтому другого такого не будет. Верхняя чаша Часов заполнится новыми кругляками, как только дар перейдет другому. Все, что нужно делать, написано на свитке, он спрятан в столе. Главное – нельзя отвести горе без оплаты или с малой оплатой, иначе Часы будут отбирать твое здоровье. Часы и Весы работают вместе. Я знала это, но случалось, что слишком жалела несчастных. Если бы удержала свое сердце, сейчас была бы здоровее…

– Зачем ты мне это говоришь? Я не собираюсь превращаться в тебя!

– Знаю. Просто вырвалось, – пани Горегляд попыталась улыбнуться, но получилось криво…

…Яруна крепко обняла мать, словно хотела отдать ей хоть немного тепла и жизненных сил, а потом ушла к себе в комнату.

Она долго плакала и никак не могла успокоиться, но в конце концов утерла слезы и достала перо и пергамент.

Писала она почти до рассвета, вымарывая целые строки и начиная заново.

Почтовый голубь улетел, как только полиняло небо на востоке. А Яруна долго ворочалась и уснула, когда сквозь тонкое кружево занавесок уже протиснулось солнце.

Перед завтраком, пока служанка одевала ее, Яруна шепотом спросила:

– Паулинка, ты меня любишь?

– Вот спросили так спросили, госпожа! – хихикала рыжая, споро, но бережно завязывая многочисленные тесемки на платье.

– Все для меня сделаешь?

– Хоть в прорубь головой! – серьезно ответила Паулинка, которая словно почувствовала, что для шуток не время.

– В прорубь не надо, но дело не легче…

– Пугаете, госпожа.

– Маму хочу увезти.

– Фух! Вот нашли тоже заботу! Карета-то наша вон какая громадная, хоть три мамы поместится, – повеселела Паулинка.

– Ты не поняла. Насильно увезти. Чтобы она тут не умерла.

– Как это – насильно? Пани Горегляд – насильно? – оторопела Паулинка и даже выпустила из рук очередную тесемку. – Это же смерти подобно! Проклянет иль превратит в мышь!

– Святая Богородица, ты что несешь?

– Ничего не несу, только повторяю, что люди говорят. Матушка ваша, конечно, помогает людям, но всех неугодных изводит, – уверенно прошептала Паулинка, обернувшись на двери. – Вчерась, пока вы с ней ужинали, мы с Мареком по городу пошли гулять и заглянули в таверну, что на соседней улице. Добротная такая, грушковицу наливают отменную! Вот и узнали там всю правду…

Яруна вздохнула. Про мышей она с детства слышала. Она даже знала, откуда шли такие слухи. Пани Горегляд помогала только тем, у кого стряслась настоящая беда, и отправляла восвояси всех, кто считал, что она обычная колдунья, которая за деньги может порчу навести.

– Паулинка, ты кому больше веришь? – Яруна пристально посмотрела в круглые серо-зеленые глаза служанки.

– Ну… так-то вам, госпожа…

– Вот и славно. Тогда скажи Мареку, чтобы готовился. Как только получу ответ из Выжграда, напою матушку сонными травами, и поедем домой.

– Ой, а как же… – Паулинка посмотрела на живот Яруны.

– Осторожно поедем, времени еще много. Я тут лишнего дня не останусь и рожать в этом доме не хочу. Малыш у меня спокойный и послушный, – Яруна улыбнулась и погладила живот, – дождется.

С ее приездом дом матери, казалось, ожил и посветлел. Выйдя к завтраку, Яруна принюхалась: на всех этажах царил густой и пряный аромат горячей выпечки, который вытеснял менее приятный запах жженого пергамента. Пани Горегляд была спокойна и даже весела. Более того, она собственноручно испекла для Яруны ее любимые имбирные плюшки с душистым перцем. Та с напряжением ждала, что мать спросит о принятом решении, но про Часы и про передачу дара речь так и не зашла. Вместо этого мать расспрашивала о жизни в Выжграде, о муже и его семье. На радостях Яруна съела слишком много плюшек и уснула прямо в кресле – все же ночные бдения были ей не на пользу.

Но спала она недолго: разбудили тупая тягучая боль и ощущение мокрых юбок. Ребенок не стал ждать своих двух недель.

Повивальная бабка, лучшая в городе, прибыла в дом пани Горегляд уже через полчаса и сразу же строго спросила, что ела Яруна. Узнав об имбирных плюшках с перцем, бабка с негодованием взмахнула руками:

– Да что же это деется, Пресвятая Матерь! Любая крестьянка знает, что нельзя на поздних сроках младенчика имбирем да перцем выманивать, не усидит.

– Я не крестьянка, я не знала, – защищалась пани Горегляд, отводя глаза.

Роды были долгими и мучительными. Пани Горегляд не отходила от дочери, крепко держала ее за руку и душила, как могла, приступы своего кашля. Повивальная бабка, которая пользовала самых богатых горожанок, сначала опасливо поглядывала на хозяйку мрачного дома, но потом словно забыла о ней – слишком трудно дитя выходило в новый мир. Паулинка, вмиг утратившая беспечность и жизнерадостность, белкой металась по всему дому, исполняя требования повитухи. Яруна первое время терпела, молча дышала и тужилась, когда приказывали, но потом начала кричать так, что звенели окна, а после и вовсе стала проваливаться в беспамятство, лишь изредка выныривая и шепча: «Как мой малыш?»

В один из таких моментов ребенок наконец появился, и Яруна истощенно засмеялась, сперва обмерев от счастья. Но очень скоро она в тревоге замолчала. Новорожденная девочка с лицом, сморщенным, словно у старушки, не дышала. Ни шлепки по крошечной попке, ни встряхивания, ни продувания, ни окуривание дымом сушеного пятисила – самой мощной целебной травы, что знали люди, – не помогали. Бледное тельце тряпочкой болталось в руках повивальной бабки. И тогда Яруна завыла. Громко, истошно, безнадежно.

Пани Горегляд схватилась за сердце, которого у нее, по мнению горожан, не было. Она смотрела на отложенную в сторону, наскоро обмытую внучку, так и не увидевшую этот свет. Смотрела на поседевшую в одночасье Яруну, что билась в судорогах отчаяния. Смотрела на повивальную бабку и Паулинку, суетливо и безуспешно пытающихся остановить кровотечение роженицы. Смотрела на черную, как угольки в Часах, мглу, что начала окутывать комнату.

Поймав встревоженный и безнадежный взгляд повивальной бабки, пани Горегляд похолодела. Она резко встала и впервые погладила дочь по голове, прошептав живым, печальным голосом, который и сама не слышала уже многие годы:

– Я сейчас, Яруночка. Принесу тебе нужное питье.

– Мама, не уходи! – хрипела Яруна, цепляясь за черное платье белыми холодеющими пальцами.

– Я скоро приду. Все будет хорошо, клянусь. И… прости меня, если сможешь…

…Пани Горегляд не вернулась. Ни вскоре, ни позже. А когда наверху трижды ударило – гулко и металлически, – а потом что-то упало так тяжело, что дом дрогнул, Яруна все поняла. Она из последних сил заголосила, испугав бабку:

– Мама! Мама, не надо, я согласна!

Дом ответил ей молчанием. А потом его заполнило тихое, но требовательное кряканье новорожденного. Обомлевшая повивальная бабка взяла ожившую девочку на руки и прошептала:

– Чудо… чудо явила нам Богородица. Да святится имя ее во веки веков!

Заплаканная Паулинка подскочила к ней и склонилась над ребенком, улыбнувшись во все зубы.

– Ой, – воскликнула она вдруг и быстро перекрестилась, – что у нее с глазками?

Повитуха вгляделась в сморщенное личико, вздрогнула и, словно рыба, вытащенная из воды, несколько раз открыла и закрыла рот.

Бледная Яруна, до того лежавшая в изнеможении и покрытая липким предсмертным потом, вдруг почувствовала прилив сил. На лицо ее, по ощущениям, вернулся румянец. Она приподнялась на дрожащих локтях и посмотрела на дочку.

– Нет, – отчаянно просипела Яруна, – нет. Не-е-е-е-е-ет!..

…Новорожденная внучка пани Горегляд смотрела на мир из-под отекших синюшных век – внимательно и не по-детски осмысленно. В этом не было ничего ужасного – за долгую жизнь повивальная бабка не раз видала подобное. Только вот серо-голубые глазки девочки словно заливало чернилами, медленно и неотвратимо. В конце концов они полностью поменяли цвет на бездонно-черный. И теперь казалось, будто зрачков у них не было и вовсе.

Анна Чайка

Червевата

Матвею – полноватому, рано облысевшему мужчине, работавшему кровельщиком, и, по словам начальника, весьма неплохим, – казалось, что он еще сносно держится. Тошнота подступала к глотке, кровь бу́хала в висках каждый раз, когда он представлял, как звонит жене, но мысли оставались кристально чистыми. На вопросы полиции он отвечал почти без запинки, хоть и пошатывался от количества выпитого за последний час алкоголя.

Из дома они вышли ровно в девять вечера, верно. Жена настояла, чтобы с дочерью, Ангелиной, пошел именно отец. Мол, мало времени вместе проводят, родительские обязанности, туда-сюда. И что был спор на повышенных тонах, не без этого. Что с того? Кто никогда не ссорится со второй половиной, тот ее по-настоящему и не любит.

О том, что вишенкой на торте оказалась истерика, да еще совершенно на пустом месте. Десятилетняя соплюха с чего-то решила нарядиться на праздник пиратом, а по итогу оказалась закована по самые ноздри в пышное платье принцессы. Хорошее платье, дорогущее, но кого это волновало? Родившийся при его появлении рев заглушил любые доводы разума со стороны любящих родителей.

Следующие часы стали для Матвея сущим кошмаром. Пока шли к главной площади, где должен был состояться конкурс костюмов, дочка ныла и ныла не переставая, до боли раскачивая маятник гнева внутри своего хрупкого тельца. Вскоре лицо Ангелины начало напоминать один из воздушных шаров, украшавших улицы Чеховска, став таким же красным и раздутым.

Разглядывая многочисленных ряженых – чаще детвору, но и взрослые тоже встречались, – Матвей думал: «С этим городом определенно что-то не так! Здоровые люди такой хренью заниматься не будут».

Впрочем, Чеховск часто служил магнитом для всякой чертовщины. Ну кто еще с таким упоением стал бы праздновать этот непонятный басурманский Хэллоуин? Только жители Чеховска, в котором все всегда было не на своих местах.

Сегодня родной городок особенно отличился. Черноту октябрьского вечера раскрасили рыжие всполохи улыбающихся тыкв, мигающие звезды гирлянд на деревьях и бутафория навроде пластиковых ведьм с зеленой кожей и бородавками на носах. Даже фонари перекрасили, превратив их в оскаленные скелеты.

«Пустая трата бюджета», – подумал Матвей, но дочери ничего не сказал. Лодка под названием «Приятный досуг» давно попала в ураган вселенских обид, и Матвею не хотелось раскачивать ее еще сильнее.

Кажется, Ангелина и сама уже не понимала, из-за чего рыдает. Ее светлая головка была слишком мала для сложных мыслей. Слишком. Она просто семенила за отцом, то и дело осатанело дергая воротник платья из шуршащей розовой ткани, и издавала подвывающие звуки, словно маленькая сирена на ножках.

Родители более адекватных детей косились на Матвея с неодобрением. Это действовало на нервы. Он был готов плюнуть на обещание жене и вернуться домой без конфет. Но внезапно рев затих – и как это было чудесно!

Матвей вздохнул с облегчением. За тишину отдал бы, наверное, любую из двух почек, на выбор. Он украдкой покосился на дочь.

Та с любопытством разглядывала что-то в темноте ближайшей подворотни.

– Ба, кого я вижу! Родной, иди к нам! Хочешь прополоскать горлышко?

Этот голос отвлек Матвея. Николаевич – старый друг и товарищ по работе – с уже покрасневшим носом и блестящими глазами опирался спиной о фундамент огромной каменной иглы – символа города – и весело махал рукой. Рядом стояли друзья с работы, и ни один из них не был в дурацком костюме.

«Слава богу».

– Ну па-а-а-а! – взвыла Лина, мгновенно уловив воодушевление отца. Она-то поняла, чем может окончиться праздник, и яро этому воспротивилась.

– Отстань. Иди вон купи себе сладкую вату или мороженку… Нет, маме мы ничего не скажем. Пару минут, обещаю, а потом пойдем куда ты там хочешь… Иди уже!

Сунув смятую купюру в мокрую ручонку дочери, Матвей быстро огляделся. Площадь стремительно заполнялась: возле недавно возведенной сцены собиралась толпа подростков, музыканты-любители настраивали там инструменты, а расположенные вокруг фуд-корты манили к себе запахом сладкой ваты и карамельных яблок. Но в целом… В целом было безопасно…

Именно в тот момент, когда горло перехватило от жажды, он убедил себя, что все будет в порядке.

Даже когда взгляд мимоходом мазнул по одинокой тощей фигуре, собравшей вокруг себя дошколят, Матвей и помыслить не мог о плохом.

«Подумаешь, человек в ростовом костюме кролика! Мало ли здесь чудиков?» Получасом ранее Матвей видел свою старую учительницу географии, Надежду Игоревну, в столь откровенном наряде Клеопатры, что хуже, пожалуй, уже ничего и быть не могло.

И все же он не мог до конца переключиться, расслабляясь в кругу друзей, и пропускал мимо ушей их жалобы на жен и детей. В какой-то момент Матвей вдруг задумался. Что-то внутри – хорошо работавшее у первобытных людей, но практически утраченное современными, – заставило его сконцентрироваться. Острая вспышка прозрения…

«Почему человек-кролик был таким грязным?»

Его будто километр по земле волокли. Мех костюма давно утратил веселый цвет жвачной резинки и стал похож на линялое нечто, а сам силуэт показался каким-то неправильным, чрезмерно узким.

«Словно внутри никого не было. Только вакуум и, может… темнота? Глупости».

Многие собравшиеся на празднике старались перещеголять друг дружку в страхолюдности. Вампиры, оборотни, жуткие клоуны, словно рожденные больной фантазией коулрофоба, – кого тут только не было. Только кролик в пестром потоке чудовищ выглядел фальшиво. Не человек в костюме, а костюм без всего…

– Но дети к нему тянулись, – вспоминал Матвей, сглатывая ледяную слюну и косясь на полицейского, – клянусь, они прямо липли к этому уродцу! Подходили, и он давал им какие-то сладости! И всем было наплевать, все просто веселились!

Полиция его словам не поверила. Матвей был изрядно пьян и заметил пропажу дочери лишь через полтора часа после начала концерта. А когда опомнился, было уже поздно. Ангелина Юркина – девочка, десять лет, рост метр двадцать, одетая в розовое платье и босоножки со щенятами, – исчезла, словно ее никогда и не было на свете.

Несколько человек видели, как она плакала возле автоматов с газировкой. Но никто из них, кроме Матвея, никто не смог вспомнить тонкого, на грани истощения, двухметрового мужчину в линялом розовом костюме ярмарочного кролика, подошедшего к ней спустя минуту…

Глава 1

Получилось, ошибки быть не может!

Кора с облегчением подключила последние проводки к нужным разъемам и выпрямилась. Телевизор мигнул синим, затем включился. За спиной раздались аплодисменты, сотни невидимых рук поздравляли смотрительницу общежития № 37 с очередной победой над техникой. У каждого был свой повод для радости.

Трехэтажный дом на границе мира смертных и вечности упрямо отрицал развитие прогресса. Некоторые вещи просто отказывались работать в его стенах: миксер, подаренный матерью, не включился, новехонькая стереосистема внезапно загорелась… Про остальные покупки лучше даже не вспоминать – кошельку больно. Но телевизор Кора все же отстояла. Можно сказать, выгрызла у мистических сил.

Телевизор был нужен не только как предмет интерьера, но и как полезный инструмент для отвлечения мертвых жильцов от всяких глупостей.

– Больше, больше восхищения, – скромно потребовала Кора, взмахнув руками. – И возведите мне памятник в полный рост!

– Из чего, пастушка? – поинтересовался висевший у потолка Гвидо – рыжий полтергейст, доставлявший Коре в прошлом много хлопот. – Из стульев или, может быть, пыли?

– Да!

– Прекрасный ответ. – Он упал на диван, подмяв под себя пожилого учителя, умершего во время прочтения совершенно безграмотного рассказа «Как я провел это лето», и скомандовал, проигнорировав возмущенные писки: – Ну, ставь уже что-нибудь!

– И что вы хотите? У нас, можно сказать, персональный праздник, надо выбрать что-то тематическое, верно? Может, «Охотников за привидениями»?

Стены дрогнули от дружного «Фу-у-у!» собравшихся.

– Или «Полтергейст»? – со смехом продолжила Кора.

Призраки наперебой бросились предлагать свои варианты:

– Лучше романтику с Патриком Суэйзи!

– Нет, документалку про акул!

– «Багровый пик»!

– «Дикий ангел»!

– Вы в своем уме? Только сопливых мелодрам нам не хватало в посмертии!

– Так, тихо. А как вам «Сияние» Стэнли Кубрика?

Наступила тишина. Все призадумались.

– Это та кинокартина, где реки крови из лифта льются? – поинтересовалась старушка Гортензия и вздохнула. – Звучит толково. Ах, но почему у нас такого нет? Было бы так эффектно, так фактурно!

– Потому что местные больницы разорятся, а вампирам нечего будет воровать, – хмыкнула Кора.

Внезапно экран телевизора ярко и как-то неестественно вспыхнул. Было похоже на очередную поломку, но нет. Просто началась реклама, хотя никто из присутствующих не притрагивался к пульту.

Появилась искаженная помехами табличка «Давай играть с Дружком-Ушастиком» и вид на несколько старинных полосатых шатров.

– Что с картинкой? – поморщился Гвидо, затем наклонился вперед, распихав остальных призраков. – Она же должна быть цветной. И что еще за ушастик? Ты что поставила?

– Это не я. Я не знаю… – Кора стала по очереди нажимать на кнопки. Ничего не изменилось. – Не удается переключить.

По ту сторону экрана раздался детский плач. Кадр сменился. Несколько маленьких фигур в нарядах зверей водили хоровод вокруг черного столба. Будто начался праздник, но совсем не радостный. Раздражающие дребезжащие звуки вперемешку с тихими рыданиями действовали на всех гипнотически. Кора почувствовала покалывание на кончиках пальцев. Тут электричество в общежитии резко вырубилось, и несколько особенно чувствительных женщин-призраков вскрикнули от неожиданности.

Шум нарастал.

Дети в костюмах крутились всё быстрее и быстрее. Теперь их движения походили на работу жестокого кукловода, заставляющего участников хоровода двигаться против своей воли. Их ноги заплетались, тела резко дергались и врезались друг в друга… Это было омерзительно.

– Выключите эту гадость, – взмолилась Гортензия, прикрыв рот руками.

– Я пытаюсь!

Кора замерла в растерянности. Розовая фигура, совершенно противоестественно выглядящая в черно-белых декорациях, вышла на передний план откуда-то справа. Это был кролик с длинными ушами и свалявшимся мехом, с гротескными пропорциями, тонким человеческим телом и длинными когтистыми лапами, с лежащей на груди порванной пастью, за которой не было ничего – ни костей, ни ткани, лишь сгусток черноты. Он был ненастоящим.

Дружок-Ушастик?

Гвидо дернул Кору за руку в тот момент, когда мерзкое существо резко рвануло к стеклу и прижалось мордой к обратной стороне экрана. Кролик с жадным любопытством смотрел на собравшихся – молча, но от этого становилось лишь хуже.

Он удивлен, – осознала Кора. – Мы для него такая же диковина, как и он для нас. Кто ты такой?

– О-он же не видит нас? – прошептали позади.

Будто в ответ на вопрос существо ударило лапами по прозрачной преграде. Раздался треск. Кора увидела первые нити трещин. Люминесцентные лампы над головой бешено мигали, сигнализируя об опасности.

Дружок-Ушастик принялся осыпать экран ударами, стремясь выбраться наружу. Призраки закричали и бросились врассыпную, ища защиты в собственных мирах-комнатах. Редкие смельчаки окружили завороженную Кору и сжали кулаки.

– Пастушка, – напряженно позвал Гвидо.

Она моргнула – плач детей усиливался, будто ввинчиваясь в уши.

– Довольно!

От ее крика лампы пришли в норму, и в просторной гостиной общежития вновь стало светло. Кора выпрямилась и четко произнесла:

– Я здесь хозяйка. Никто не войдет в обитель душ без моего разрешения.

Кролик стал еще ожесточеннее бить когтями по экрану.

– Ты нежеланный гость!

Пол под телевизором стал прогибаться, будто от невероятной тяжести…

– Я сказала – УБИРАЙСЯ ПРОЧЬ!!!

В ее голосе прозвучала такая сила, что Кора даже пошатнулась с непривычки. Здание содрогнулось. Присутствие чего-то опасного и ощущение вторжения исчезли в тот же миг, оставив неприятное послевкусие. Секундное затишье – и все пришло в норму, будто ничего и не было.

Призраки бросились ее нахваливать. Кора улыбалась, но на душе у нее по-прежнему было неспокойно. В этом мире ничего не происходило просто так.

Ее опасения подтвердились спустя день, когда в новостях показали фотографии пропавшей Ангелины Юркиной, отец которой бегал по улицам с заявлениями, что по городу бродит маньяк в костюме кролика и ворует детей.

Глава 2

Все происходящее не могло быть совпадением. Оно им и не было.

Кора каждую ночь обходила собственные владения, подсчитывая двери и отмечая среди них новые – их появление означало, что вот-вот должны «заселиться» очередные призраки. Традиция. Простой способ уснуть, вроде пересчета овец.

Вот только сегодня все пошло не по плану. В бесконечно длинном зеленом коридоре, среди однотипных деревянных дверей с круглыми ручками, появилась внезапная надстройка. Она смотрелась так же неуместно, как вечернее платье в комплекте с лаптями. Кое-как сколоченные между собой доски формировали в стене проем, украшенный по краям цветными лампочками. «Ярморка виселья» – гласила безграмотная алая надпись на одной из дощечек.

– Гвидо? – позвала Кора, но тут же одумалась.

Это явно вызов. И что, она, великая смотрительница, не сможет разобраться самостоятельно? Кора уже сталкивалась с абаасами, со жмором и зеркальником, проклятием агатовой шкатулки, с тысячью недовольных буйных постояльцев – и как-то же справилась? Не было нужды тревожить друга по пустякам. Тем более она сразу догадалась, кому принадлежит эта вычурная постройка.

Кора отодвинула цветастый полог и решительно зашла внутрь.

Под ногами зашуршала серебристая трава. Смотрительница сделала пару шагов и оказалась на поляне, покрытой туманом. Голова сразу закружилась от неприятного белого шума.

– Прямо Нарния… Эй, что за дела?!

Не прошло и минуты с момента ее появления в мирке злобного кролика, как Кора вдруг оказалась облачена в черно-белый наряд деревенского скомороха. Даже колпак с бубенцами на голове появился.

Это было уже не общежитие. Здесь действовали иные правила, что следовало учесть.

«Не то чтобы мне не нравилось. Но и нравиться тут нечему», – думала она, разглядывая жесткие рюши у запястий.

Медлить не стоило. Сквозь дымку, больше похожую на грязную вату, проглядывали очертания застывшего чертова колеса, столбы с подарками, опустевшие лавки и обмякшие силуэты шатров. Значит, Дружок-Ушастик, чем бы он ни был, бродил где-то рядом.

И Ангелина могла быть в его плену.

Кора решительно, но тихо пошла по узкой дорожке между аттракционов. Казалось, это место копировало развлечения из самых разных временных эпох, слепо воруя то тут, то там. В ржавом гигантском чане неподалеку плавали гнилые яблоки. Огромное фарфоровое яйцо подпирало телегу с остатками сена, а возле качелей можно было найти несколько помятых тыкв с недавнего Хэллоуина.

Словно хозяин «ярморки» страстно мечтал сделать свое логово уютнее, но получалось паршиво. Все мгновенно оказывалось пропитано безнадегой и тлением.

Кора прислушалась. Туман двигался, принося с собой мягкий вкрадчивый шепот:

– Ты такая же, как они…

Кора не ответила, на всякий случай сойдя с дорожки и занырнув под телегу.

– Ты брошена. Отринута. Обижена.

Вдалеке показалась сгорбленная фигура с медвежьей головой, движущаяся полубоком, сильно клонясь к земле. Незнакомец слепо поводил носом, будто маска – это ведь была она? – давала ему особое чутье.

– Семья тебя не любит, но здесь ты обретешь покой. Ты не должна прятаться, выйди ко мне. Это твой дом, – приближаясь, ласково сюсюкал то ли оборотень, то ли ряженый человек.

Кора едва слышно хмыкнула – так топорно ее давно не обманывали.

– Одинокое, рано повзрослевшее дитя. Кори́на, твоя мать ведь решила, что ты лишняя в ее новой жизни, верно? Она нашла нового мужчину. И у них будет общее дитя. Ты лишняя. Тебя вычеркнули.

Усмешка сползла с губ. Он еще мог как-то узнать ее имя, но откуда появились остальные подробности?

– Нас всех оставили. Предали. Я тоже был несчастен, а потом меня нашел наш отец, наш бог…

Это уловка. Обычный злой дух, один из многих, что любят ковыряться в чужих мозгах.

Кора ущипнула себя за щеку и, придержав колпак, чтобы бубенцы не зазвенели, медленно двинулась мимо клеток со скелетами львов и обезьян.

Как жаль, что под рукой нет рябины и соли. Тут бы они пригодились.

Впереди играла музыка: у входа в главный шатер, самый чистый и большой, стояли несколько кукол в напудренных париках, а в их руках были шарманки, литые тарелки и гусли. Когда Кора приблизилась, они остановились и резко повернули потрескавшиеся головки в ее сторону.

– Ку-ку, – кисло приветствовала их Кора, впрочем, не ожидая адекватной реакции.

– Мы тебя ждали! Хочешь сахарную вату, девочка? – провизжал кто-то прямо у нее над ухом. В лицо ткнули чем-то липким и вонючим, пахнущим старой жвачкой. Затем сотни невидимых лапок сковали Кору, сбили с ног и потащили внутрь под аккомпанемент безумного оркестра.

Убранство шатра не сильно отличалось от того, что осталось снаружи. Яркие цвета служили пудрой, с трудом скрывающей обильное гниение «лица». Все было фальшивым, даже веселье сказочных существ в маскарадных костюмах и форме циркачей. Кора пока не пыталась вырваться, лениво размышляя, чем ее будут пугать на этот раз. Клоунами? Жуткими звуками? Рассказами о налогах и росте инфляции?

– Вы такие банальные, ребята, – выкрикнула она в потолок. – Я видела это сотни раз и в куда более креативных вариациях. Где душа, где творческое переосмысление ужаса? Современных подростков так просто не впечатлить. Мы абсолютно бездушные! Жертвы интернета, слышали о таком?

Она демонстративно расхохоталась, увидев в центре арены двухголового пса с шевелящейся вдоль хребта коростой. Мимо сновали куклы, одну из которых он не преминул растерзать, да так, что осколки долетели до смотрительницы.

Это все прекрасно и очень впечатляюще. Но где же девочка? Они не могли ей навредить, не так быстро… Живые крепче, чем кажутся.

Кора подмигнула окружающим ее монстрам и уродцам, судорожно прикинув, куда могли спрятать Ангелину.

Бедная малышка, как же ей сейчас, наверно, страшно.

Жестокость нельзя прощать.

Резко уперевшись ногами в землю, Корина застопорила процессию и рывком приняла вертикальное положение. Ну, и кого тут стоило бояться? Она пинком отогнала жуткого шпагоглотателя с дырявой жирафьей шеей и ногами-палками, швырнула ближайшей к себе куклой в демонического пса, переключив его внимание, сама же поспешила к едва заметному проходу за кулисы. Едва успела – путь назад теперь вел в рычащую пасть зверюги, пытавшейся пролезть следом за Корой.

В ловушке. Но кого это волнует, если из глубин запутанного зеркального лабиринта звучит детский плач?

– Ангелина? Это ты?

– Кто здесь? – испуганно охнула девочка. Ее саму не было видно, зато вокруг Коры появилось множество копий Ангелины в ярко-розовом наряде не то пирата, не то разбойницы – в каждом из отражений.

– Я тебя вытащу, только продолжай говорить. Меня зовут Кора, я спасаю людей из подобных мест.

– Он обещал, что будет весело. Но тут не весело. Тут воняет и все играют в какие-то странные игры. Мне здесь не нравится, я хочу к ма-а-аме! – Ангелина хныкала, размазывая слезы по бледному от напряжения лицу.

Сердце Коры сдавило от жалости. Она бросилась вперед и тут же сильно ударилась о зеркальную преграду, чуть не разбив себе нос.

– Ай, зараза… Тебе придется потерпеть. Ты ведь храбрый пират, ты сможешь мне помогать?

– Я королева пиратов, я же девочка!

– Конечно, как я могла не заметить эту чудесную корону.

– Вот именно, – Ангелина в каждом отражении поправила пластиковое украшение размером больше ее головы. – Ее мне зайчик дал. Он всем подарки дарит, но я самая особенная, потому что последняя. Он сам так сказал. А еще сказал, что скоро все изменится и я больше не буду скучать по родителям. Но я не хочу их забывать! Не хочу изменяться! – Она начинала морщиться, готовясь зарыдать с новой силой.

– Погоди. Здесь есть еще дети?

Но Кора не успела получить ответ.

Сама виновата, забыла, что в хорошем представлении всегда участвует несколько ключевых персонажей.

За ее спиной совершенно беззвучно появилась деревянная коробка в человеческий рост, украшенная звездами и месяцами. Распахнулись створки. Оттуда медленно вышел Человек без лица, в строгом костюме с бабочкой и цилиндре, и у Коры засосало под ложечкой.

Фокусник. Верно, какой цирк обойдется без фокусника?

Он сделал приглашающий жест рукой, указав на коробку.

Кора вздрогнула, как от удара скальпелем. Они не могли знать, никто, кроме ее отца, не знал об этом…

Невидимая сила снова сковала по рукам и ногам, потянула вперед, в тесную ловушку, больше напоминающую вертикальный гроб. Кора зарычала, но голос ее больше не слушался. Где-то в глубине лабиринта кричала Ангелина, обещая впредь вести себя хорошо. Но когда украшенные бархатом створки сомкнулись за спиной, все звуки исчезли.

Только биение пульса и неровное дыхание доказывали, что Кора еще жива. Просто заперта.

Как в детстве.

Болезненное воспоминание прожгло ее тело насквозь, вывернуло внутренности. День рождения. Теплая рука отца, воздушный шарик, запах сахарной ваты, газировки и лошадиного навоза – такой странный, но бодрящий аромат цирка, обещающий некое загадочное приключение. Но завершился тот день ужасней не придумаешь.

Ее вызвали для участия в фокусе. Двухметровая коробка, обитая изнутри атласной тканью, казалась голодной. Обычные вещи не испытывают подобных потребностей, но не эта штука. Она всегда была голодной, и она всегда ждала…

Внутри оказалось темно. Стенки давили. А потом кто-то закричал. Скрытый механизм заело, намертво заблокировав все пружины. Кора провела взаперти больше часа, задыхаясь и крича, пока испуганные работники цирка искали нужные инструменты, чтобы вызволить ее.

История повторялась. Темнота, крики и давление в ушах, от которого можно потерять сознание.

Не повернуться. Не поднять и руки. Она хоть может дышать? Воздуха не хватает…

А если фальшивый фокусник захочет использовать шпаги?

Боже, он ведь может это провернуть. Она даже не сможет увернуться, только завопит от боли и осознания собственной глупости!

– Гвидо.

Кора сосредоточилась на гвозде, висевшем все это время у нее на шее.

– Помоги!

Она не хотела признавать проигрыш, а еще больше боялась насмешек, которые после него непременно возникнут, но стенки коробки продолжали сужаться и сильнее давили на плечи…

А потом тьма раскололась под вороньими когтями. То ли насекомое, то ли птица прорвалась внутрь вслед за зовом смотрительницы призрачного общежития. Кора ухватилась за мощную лапу и почувствовала, как ее тело переходит из одной реальности в другую – уже знакомую и безопасную зелень бесконечного коридора. Гвидо стряхнул пугающий облик, как собаки стряхивают воду.

– Я тебя едва услышал, пастушка.

– Прости.

– Ты где была? Выглядишь так, будто все твои платья украли, а в душевой нарисовали неприличный…

– Помолчи, пожалуйста. Одну секунду.

– Все так плохо?

Она кивала, утирая слезы со щек. Нельзя было, чтобы жильцы видели ее слабой, это неправильно. Рыжий полтергейст сидел рядом, обеспокоенно моргая, не решаясь к ней прикоснуться.

Вопросов стало только больше. Зачем жителям нижних миров живые дети? Чего они добиваются, врываясь в призрачное общежитие и пугая постояльцев? И главное – как их победить?

Глава 3

– Ноль подсказок. Никаких упоминаний ярмарки с розовыми плюшевыми зайцами из ада, – Кора отложила блокнот и посмотрела на свою группу поддержки. Несколько пожилых призраков, переживавших о дальнейшей судьбе Ангелины, захотели составить смотрительнице компанию в ее поисках.

Но пока результаты были неутешительными. Быстрый серфинг в интернете ничего не дал. Дети часто исчезают, это распространенная проблема.

Отец девочки всю ночь пьянствовал, и единственное, что из него удалось вытащить при личной встрече, – воспоминание о том, что Дружка-Ушастика видели многие дети на празднике. Но ни один из них впоследствии не смог описать ничего конкретного.

– Кое-что мы все же знаем, – сказал Гвидо. – Он силен, раз его могут видеть смертные люди.

– А еще он тянется к детям. Хочет им нравиться. Его мир – это искаженное отражение детской мечты о вечном празднике. Но вместо веселья выходит кошмар. Почему?

– Древние призраки деградируют, – заметил он, почавкав чипсами. – Вспомни Эхо. Чем старше душа, тем чаще она путает реальность с фантазией. А этот плюшевый мститель развлекался еще при Речи Посполитой.

– Мы не можем рисковать. Ушастик и не похож на мстительного духа, они не умеют создавать свои миры. Даже абаасы, – старушки, смотревшие на Кору с благоговением, синхронно перекрестились при упоминании пожирателей «кут», – так не могли!

– Не похож кролик и на первоначального духа. Не та энергия.

– Тогда я ничего не понимаю!

Кора с ожесточением зачеркнула очередную строчку в списке предположений. Нельзя было медлить. Каждая секунда промедления стоила похищенной девочке здоровья и жизненных сил.

– Я пойду туда снова. – Она решительно посмотрела на напарника. Тот возмущенно надулся и явно собрался выдать что-то про ее благоразумие и инстинкт самосохранения. – Зачем-то же общежитие пропустило частицу чужого мира внутрь, нужно лишь понять его мотивы! И не спорь!

Глава 4

Туман стал еще гуще. Трава под ногами хрустела, как птичьи кости. Кора зябко поежилась, уже не столь уверенная в своих силах. Но любой страх необходим как минимум для того, чтобы его можно было преодолеть.

– Ого, глянь, какая мерзкая сахарная вата! – Проигнорировав предупреждающий шепот, полтергейст упорхнул к ларькам и вернулся с уже знакомым лакомством, если можно было так назвать кусок хрустящей серой субстанции с едва уловимым движением внутри.

– Гвидо, соберись.

– В ней копошатся черви. Червевата! Червевата – есть такую чревато!

– Да, ты талант в придумывании лозунгов… Нет, не ешь ее! Ну что с тобой не так? Мы в логове врага. План-то хоть помнишь? – Он кивнул. Бедняга не знал всех деталей ее слегка абсурдной задумки, но оно было и не нужно. Кора верила, что у них все получится. Несмотря на ехидный и неустойчивый нрав, Гвидо тоже не мог оставить ребенка в западне.

– Я могу сказать, что не верю в твой план?

– Да.

– Твой план – говно. Я не смогу прийти на помощь, если в момент провокации что-то пойдет не так.

– Главное, спаси Ангелину. С остальным разберемся позже, – Кора постаралась сохранить серьезное выражение лица, хотя губы у нее дрожали от напряжения.

Ярмарка веселья обладала специфичным вкусом. Она облачила рыжего призрака в огромные шаровары в горошек и прилепила клоунский нос. Но Гвидо пока не замечал перемен, высказывая свое недовольство.

– Чего ты хихикаешь? – возмутился он.

– А я и не замечала, как отлично мы дополняем друг друга. – С этими словами Кора натянула собственный монохромный колпак на голову напарника, щелкнула его по длинному носу и указала дорогу до главного шатра.

– Это уже слишком, – напоследок шипел Гвидо, растворяясь в тумане. – Надругательство какое-то…

Теперь следовало привлечь внимание обитателей ярмарки – от самого маленького циркача до главного похитителя детей. Это было слегка проблематично, так как Кора решила действовать в лоб, отталкиваясь от двух своих теорий. Первая – никто раньше подобного тому, что придумала смотрительница, не делал, а вторая – та, что вынудила ее пойти за покупками в «Детский мир». Требовалась вещь со вполне конкретным набором характеристик.

В наплечной сумке лежал большой сверток, и Кора все еще не верила, что правда собирается так поступить. Она вытащила этот сверток наружу, громко откашлялась, затем резко отвесила своей ноше жесткую оплеуху. Раздался реалистичный детский плач. Закутанный в ткань «реборн» даже начал шевелить пластиковыми ручками и ножками.

– Бесполезный ребенок! Как ты меня бесишь!

От Кориного крика зелень начала увядать.

– Я устала от тебя. Ты лишь мешаешься под ногами! Кусок мусора! Ненавижу!

Весь этот фальшивый мир вдруг потянулся к Коре, сгустился вокруг нее. Он внимал оскорблениям с нарастающей яростью. Даже ветер становился холоднее, прогоняя туман. Показались зловещие куклы с разбитыми лицами. Они щелкали челюстями, не отрывая от свертка глаз.

– Что уставились? – выпалила Кора. – Как хочу, так своего ребенка и воспитываю! Это мое дело!

Тени сгущались. Со всех сторон к смотрительнице ползли жуткие твари в звериных шкурах, в пестрых нарядах с блестками, и в их движениях угадывалось отчаянное желание растерзать незваную гостью. Но что-то их останавливало.

– Проваливайте, пока и вам не всыпала! А ты заткнись, мерзкая тварь! – очередной удар по кукле совпал с воцарившейся на поляне перед аттракционами тишиной. Из толпы существ, живущих на ярмарке, вышел Дружок-Ушастик.

В реальности он был еще страшнее. Из порванной черной пасти на землю сыпались стеклянные шарики и конфеты. Даже издалека Кора опознала «Гусиные лапки», а еще «Карабаса-Барабаса». Мягкое тело антропоморфного кролика странно двигалось, скрипело, суставы его гнулись в разные стороны, а от розовой в проплешинах шкуры исходили ледяные эманации ненависти. Хозяин Ярмарки Веселья остановился в метре от Коры; он был почти в два раза больше, чем тогда, на экране, и тело продолжало раздуваться.

Монстр указал загнутым когтем на рыдающего пупса.

Вот оно. Работает! Кора загнала поглубже нарастающую в душе дрожь.

Она оказалась права. Все-таки Дружок-Ушастик не стал игнорировать отвратительную сцену, явившись лично и притащив всю свою свиту.

– Хочешь этого паршивца? Попробуй отними!

Второй этап безумного плана. Кора бросилась бежать. Она планировала нырнуть через деревянный туннель обратно в общежитие, где можно было бы спокойно обороняться хоть от сотни противников, но дорога резко ушла в тупик. Реальность искажалась, подстраивалась под желания кролика.

Тогда Кора резко вильнула в сторону каруселей, перепрыгнула через ограждение и оказалась под чертовым колесом.

Кролик не отставал ни на шаг. Вдобавок со всех сторон лезли его подручные, требуя отдать ребенка.

– Еще чего! – запыхавшись, прохрипела смотрительница. Надо было следить за тем, чтобы игрушечный пупс не вывалился из пеленки. – Сначала я его как следует проучу!..

Они играли в догонялки так долго, что у Коры начали ныть ноги. Единственная причина, по которой ее еще не поймали, заключалась в слабости большинства преследователей. Даже демонический пес отступил, получив по морде резной тыквой. Но бесконечно это продолжаться не могло, оставался лишь один выход…

Ее загнали в тупик. Впереди была бездонная пропасть, будто часть земли решили отрезать кривыми ножницами. Туман срывался вниз хлопьями. Кора чувствовала, что даже силы света не способны будут восстановить ее после падения с такой высоты. Голова кружилась, дыхание рвало глотку. Чудовища подступали.

Их предводитель пришел первым, и, в отличие от живой девушки, он не выглядел ни уставшим, ни ослабевшим. Наоборот, эта короткая пробежка напитала его, раскрыла истинную форму.

Ничуть не похожее на человека существо с рыхлым туловищем и длинными, в пару метров, цепкими конечностями горой возвышалось над Корой. Это было жутко. Кора вновь отстраненно подумала, что может умереть – и никто из родных об этом даже не узнает. Она просто исчезнет, растворится в этом пластиковом кошмаре.

«Нашел девочку, она у меня!» – завибрировал гвоздь на шее голосом Гвидо.

Оставалось проверить, держит ли Дружок-Ушастик обещания. Кора отступала к самому краю, отдаляясь от когтей неповоротливого монстра. Он тянулся к игрушечному ребенку, не обращая внимания на вопли подручных, обнаруживших пропажу Ангелины.

– Хочешь защитить ребенка? Докажи! – приказала Кора, взмахнув пульсирующей от усталости рукой.

Кулек взлетел в воздух и так же красиво устремился вниз с края обрыва. Кролик заревел в отчаянии. Земля под его ногами треснула. Мощное тело собралось, напружинилось и ухнуло за ревущей куклой прямо в бездну, а за ним последовали остальные обитатели ярмарки. Кора едва успевала уворачиваться.

Возле вагончика с надписью «Комнота штраха» Кора обнаружила Гвидо, в одной руке держащего очередной кусок омерзительной сладкой червеваты, а в другой – отчаянно сопротивляющуюся девочку. Ангелина вопила сиреной, пытаясь выдрать полтергейсту волосы.

– Все в порядке. Мы отведем тебя к родителям, – хрипло пообещала смотрительница.

Но девчонка не унималась, даже когда все они оказались в безопасных стенах общаги номер 37. Столпившиеся вокруг призрачные постояльцы недоуменно переглядывались, пока Кора лежала на полу, переводя дух.

– Он не виноват. Ты злая, ты сделала ему больно, – простонала Ангелина после длительных уговоров. – Он просто забыл!

– Кто?

– Зайчик! Остальные мне рассказали, что ты их обижала, а так нельзя… Маленьких нельзя обижать!

– Нельзя, – согласилась Кора, почувствовав в словах спасенной девочки долю истины. – Что еще они тебе говорили?

– Он просто забыл, как надо правильно играть. Но остальные его все равно любят. Он спасает брошенных и ненужных.

– Брошенных? Вот как…

– Кора, да у соплюхи просто не все в порядке с головой, она кучу времени провела в психушке с клоунами, – вмешался возмущенный Гвидо, которому изрядно досталось в бою с самоназванной королевой пиратов. – А это страшное сочетание. Сама подумай!

Кора покачала головой. Она понимала, что Ангелина не врет.

Он прыгнул вниз, хоть даже не знал, что было в свертке… Это что-то значило. Пусть его поступками двигала прихоть безумца, слепой инстинкт, но проверить догадку стоило.

Вдруг эту гниющую личину монстра можно сорвать?

– Так может, мы ему напомним? – и, не дождавшись ответа, Кора полезла в карман, где лежали смятые листки из отрывного блокнота. – Покажешь, каким зайчик должен быть?

Глава 5

В третий раз все было куда проще. И вместе с тем – гораздо сложнее.

На бесконечной ярмарке продолжала играть веселая музыка, проржавевшие от старости аттракционы крутились с жутким грохотом, а белая сахарная вата пестрила обилием личинок мух. Все, что когда-то должно было радовать, пришло в упадок. А сверху на мир легла свинцовая тоска.

Кора постаралась найти дорогу к главному шатру, но тот буквально испарился. Вместо него образовался кратер с магическим коробом, обитым фиолетовым бархатом, на самом дне, в центре. Пара глубоких выдохов – так, для уверенности. Кора скатилась вниз по гладкой земле, ступила внутрь…

…и провалилась в самое сердце ярмарки, где уродливый кролик с человеческими руками и человеческим сердцем лелеял сломанную куклу. К его бокам жались остальные существа, жались доверчиво, пытаясь утешить. Но ни один фокус не мог изменить случившегося, ни один трюк или шутка клоуна.

Он думал, что спасает заброшенных и нелюбимых детей. Он приходил в наш мир, чтобы забрать их и дать шанс на счастье.

Но гнев копился внутри, и, хотя спасенные постепенно видоизменялись, вместе с прежним обликом теряя воспоминания о жестокости близких, раны никуда не девались. Ярмарка веселья стала гробницей боли и невыраженных обид. И вместе с тем, как искажалось это место, искажался и сам дух-защитник.

– Ты не виноват, – тихо сказала Кора, подойдя ближе. Под ногами шуршали волокна сладкой ваты: из нее состояло абсолютно все, что видел глаз.

Очередной символ детства, которого не было.

В ответ существа гневно зарычали.

Конечно, кому хочется видеть наглого задиру, даже если он был в своем роде прав?

Кора принимала их ненависть и презрение, но все равно упрямо шла навстречу Дружку-Ушастику.

– Мне жаль!

– Воровка и обманщица, – шелестели куклы.

– Но ты не должен трогать людей, даже если кажется, что ты им помогаешь! Люди должны сами научиться ценить то, что имеют!

Розовый кролик тянулся вперед, растопыривая уродливые лапы и изрыгая детские сладости. Тело его словно пыталось удержать миллионы разгневанных пчел одновременно. Коре пришлось зажмуриться, когда черная пасть, воняющая жженым сахаром, приблизилась, собравшись ее поглотить.

– Да посмотри же, прошу! – Она выбросила руки навстречу пасти, расправив над головой примитивный детский рисунок. И в этот момент в Дружке-Ушастике вдруг что-то сломалось: он застыл на месте, и из него начал выходить сладкий воздух вперемешку с игрушками, а пустые глазницы расширились. – Ты помнишь свое лицо? Вот оно… Ты и это место – вы связаны. Верни себя. Исцели. Останови. Нельзя позволить этому безумию продолжаться.

На листке был изображен улыбающийся розовый кролик с гладкой шерсткой и красивым голубым бантом на шее. Вокруг него сидели маленькие дети в цирковых костюмах. В верхнем левом углу на безупречно чистом небе висел золотой огрызок солнца.

Кора осторожно вложила рисунок в обессиленную ладонь существа, почувствовав, что здесь больше не стоит оставаться. Пространство вокруг комкалось и рвалось на части. А люди для таких перемен были не предназначены.

Прошла неделя.

Ангелину Юркину, полностью здоровую, в том же самом платье, в котором она ходила отмечать Хэллоуин, обнаружили у себя дома. Девочка ничего не помнила и лишь твердила что-то про птичек с лапами, растущими прямо из спины.

В тот день Кора сидела на пороге общежития и ждала заказ. Если пропустить курьера, он мог и дальше бесцельно бродить по району, трогая каждую дверь, попадающуюся ему на пути. А этого нельзя было допустить. Призрачные жильцы с нетерпением ждали новый телевизор, тогда как сама Кора просто мечтала провести хотя бы один день ее исключительной жизни без особых приключений. А хорошее кино определенно могло в этом помочь!

Мария Тович

Короеды

Глава 1

Никто не бывает готов к предательству. Неожиданность – одно из самых верных его оружий. Предательство всегда застает врасплох. Когда природа дышит распускающейся весной, птицы горланят, робкое солнце начинает топить надоевший снег, не хочется думать о том, что можно поскользнуться на тоненькой корочке льда, скрывающей лужу. А когда упадешь – больно, мокро, холодно, и главное, все это – внезапно и вдруг. И вроде бы головой не стукнулся, а в ушах шумит и дыхание перехватывает… потому что не ждал. Встаешь, отряхиваешься, стыдливо озираешься, не заметил ли кто твоего падения. Но в большинстве случаев всем до лампочки. Вот и хорошо, хотя обидно. Всем все равно… Пальто от грязи можно почистить, но в следующий раз ты так смело по замерзшей луже уже не пойдешь.

Варя знала, что такое предательство, как никто другой. И все равно раз за разом решительно наступала на скользкий лед. У нее были на это причины.

Они уже около часа ехали на катере, разрезая бескрайнюю синюю воду. Хозяин судна – старик с лицом таким загорелым и морщинистым, что трудно было разгадать его черты, – изредка указывал по сторонам.

– Этот остров называется Лисий. Посмотрите. Как будто рыжая калачиком свернулась. А вон там – Лосиный, – говорил он медленно, еле шевеля губами, как будто ему было все равно, расслышит ли его сквозь шум мотора молодая пара, устроившаяся на носу катера.

– Скоро приедем? – требовательно крикнул парень по имени Влад. Рука его властно легла на плечи девушки, но кисть, сжатая в кулак, так и не коснулась ее кожи.

– Минут пятнадцать еще, – крякнул старик. – Торопишься? Все вы, молодые, сейчас торопитесь. А ты оглядись. Красота вокруг какая!

– Не нуди, старик. Некогда по сторонам глядеть. У нас на Калининском говорят: не успеешь первым – за тебя успеют другие. Так что вижу цель – бегу к ней.

Старик снял с головы кепку, обнажив кипенно-белые волосы.

– Бегите, бегите. Да только жизнь еще быстрее летит. Оглянуться не успеешь, а уже рассыпаться начинаешь.

– Ну, я пока не рассыпаюсь. Наоборот, еще есть время пожить, – Влад повернулся к девушке и игриво ущипнул ее за ухо. – Хорошо пожить, да, Варвара?

– Да, дорогой, – девушка спокойно смотрела вперед, не отводя взгляда от воды.

– Когда мне Варька предложила поездку на остров, я сначала не понял, зачем мне эта дичь. А потом думаю: пару-тройку деньков отдохнуть на свежем воздухе, чтоб ни души вокруг, – это же кайф!

– На Глухом острове вас никто не найдет, – отозвался старик.

– Да. Это хорошо. Устаешь от большого города.

– А вы откуда?

– Из Питера. Вернее, Варька оттуда. А я… то тут, то там. Вот теперь, похоже, остепенюсь.

Он привлек к себе Варю, все так же не разжав кулаков.

Катер пришвартовался к деревянным мосткам, к которым, словно вражеское войско с копьями, с обеих сторон подбирались заросли рогоза. За ровными стволами деревьев виднелся небольшой дом. Навстречу прибывшим выбежал кот. Он не то чтобы бежал – скорее, скакал на кривых ногах. Было видно, что кот очень старый. Свалявшаяся, с проплешинами, шерсть его потеряла краски, и, когда-то рыжий, сейчас кот выглядел грязно-коричневым. Глаза гноились, уши были изъедены мошкарой и расчесаны до крови. Кот уселся недалеко от мостков и застыл в ожидании.

– Это еще что за зверь? – скривился Влад.

– Это Феликс, местный старожил. Рыбки хочет. Если поймаете, то подели́тесь, не жадничайте, – крякнул дед.

– Рыбу мы сами съедим. Слышал, усатая морда? – сплюнул под ноги Влад. – На чужой каравай рот не разевай!

Кот поднял хвост и с независимым видом скрылся в кустах.

– Внутри есть все необходимое. Кровати, газовая плита, посуда. В сарае лежат снасти, у пирса – лодка. Видели, мы сейчас проходили?

Старик провел нехитрый инструктаж, завел свой старый, харкающий маслом катер и неспешно отчалил от берега.

Варя стояла на скалистом берегу. Вечернее солнце подмигивало ей, прячась за черные стволы сосен. Она вдохнула пропитанный хвоей воздух. Тихо. Оранжевое небо отражалось в серебристой воде. Озеро стало похоже на разлитую ртуть, медленно качавшуюся от малейшего дуновения ветерка.

– Бу! – Влад резко схватил ее за плечи.

Варя вздрогнула и обернулась.

– Спрятаться от меня решила?

– Нет. Просто здесь очень красиво. Любуюсь.

– И на удивление нет комаров. Не обманул дед, – зевнул Влад. – Идем на лодке кататься?

– Так поздно уже, наверное.

– Семь часов всего. Давай, до темноты успеем.

– Может, вещи сначала разложим?

– Мы идем кататься, – настоял Влад.

Варя открыла рот, чтобы возразить, но передумала, вздохнула и примирительно кивнула.

Такой тишины не дождешься в городе. Даже запершись в квартире на «Маяковской», доставшейся ей от тетки, Варя не могла отделаться от гула бурлящей за окнами жизни. Тут, на острове, всё было по-другому: плотная, обволакивающая тишина, как будто уши заложили ватой. Варя сидела на корме старой деревянной лодки и прислушивалась к шелестящему плеску воды. Когда-то лодка была выкрашена в зеленый цвет, о чем сейчас можно было догадаться только по остаткам облупившейся краски на бортах.

Влад греб, размеренно погружая весла в темную воду. Видно было, что дело это для него привычное. Варя вспомнила: как-то он обмолвился, что вырос в деревне на берегу озера.

Остров Глухой был уже метрах в ста, когда Влад спросил:

– Дорогая, а ты плавать-то умеешь?

– Умею, – ухмыльнулась Варя.

– Такая самоуверенная, что даже жилет не надела? – он качнул корпусом, и лодка мотнулась из стороны в сторону и заплясала на воде.

Варя схватилась за борта так, что пальцы заломило.

– А? – хищно улыбнулся Влад. – Не страшно?

– Глупые шутки у тебя, – нахмурилась Варя.

– Что же ты замуж вышла за такого шутника? А?

– Ты меня сам позвал. Забыл, что ли? – неуверенно улыбнулась Варя.

– Думаешь, можно хорошо узнать человека за пару месяцев? – он еще раз качнул лодку, продолжив неестественно улыбаться. Но на этот раз Варя держалась крепко.

– Думаю, можно, – серьезно ответила Варя.

«Не сразу, конечно. Но мне хватило», – мысленно добавила она.

– Ух! Тут ветерок гуляет, – Влад встал и выпрямил колени. Теперь он балансировал и раскачивал лодку еще сильнее. Остров был уже метрах в семистах и издалека мало отличался от других необжитых островов растянувшегося на многие километры озера.

– Смотри, сейчас сам упадешь, – предупредила его Варя. – Ты жилет тоже не надел.

– Но к сожалению, дорогая, от меня тебе разве что гитара останется.

– В смысле? Ты о чем?

– Ну, в наследство. Как молодой вдове. Если я вдруг… того. А вот мне от тебя – целая хата в центре. У тебя ведь других родных, кроме тетки помершей, никого нет?

– Ты же знаешь, что никого, – тихо ответила Варя.

«Вечно он так. Скажет, чтоб непонятно было: шутит или нет? Молчал бы уж лучше».

– Ты у меня завидная женушка, – Влад самодовольно упер руки в боки, а потом пристально посмотрел на Варю. Варя заметила, как изменилось его лицо. Только что улыбавшиеся глаза стали холодными, надменными. Она уже знала этот взгляд, всё чаще ловила его на себе. Как только разговор заходил о деньгах, Влад становился угрюмым, черты лица заострялись. Но он быстро успевал спохватиться, широко улыбнуться, сморгнуть с глаз сумеречную тень.

Не отводя от Вари взгляда, Влад стал неспешно опускаться на свое место. Она смотрела, как муж на ощупь находит пальцами весло и осторожно усаживается на скамью. Он двигался, словно в замедленной съемке. Так крадется ягуар – сантиметр за сантиметром неотрывно следит за своей жертвой, боясь ее спугнуть.

Было по-прежнему очень тихо. Солнце садилось, разлившись над горизонтом ярко-алой полосой. В воздухе будто повисло напряжение, какое бывает при переходе из одного состояния в другое. День уступал место вечеру. Варя слышала свое дыхание и то, как со свистом вырывался воздух из приоткрытых губ Влада. Он молча буравил ее взглядом, мышцы под тонким трикотажем напрягались, пальцы слегка подрагивали.

«Ну не бросит же он меня за борт?» – неудобная мысль скользнула по изнанке сознания. Варя нахмурилась и мотнула головой, будто отмахнулась от комара, хотя мошкары рядом не было. Спина напряженно выпрямилась, а ноги крепко уперлись в дно лодки. Варя глубоко втянула прохладный речной воздух, попытавшись унять тревожный стук сердца, и опустила глаза, так как опасалась, что Влад заметит ее состояние.

Тут за бортом что-то булькнуло. По воде пошли круги.

– Рыба. Надо было удочки брать, – Влад, будто очнувшись от наваждения, хлопнул в ладоши и натянуто улыбнулся. – Что ж ты не сообразила, а? На ужин бы свежую уху сварганили. Вон и рыбаки на вечернюю зорьку подтянулись, – он поднял ладонь и махнул в знак приветствия в сторону плывущей недалеко лодки.

Варя промолчала, только кинула взгляд на рыбаков, которые сделали вид, что не заметили поднятую руку Влада.

– Ты что, Варька? Вправду подумала, что я тебя утоплю? Вот глупая, – рассмеялся он так громко, что Варя поморщилась.

Влад стал усиленно грести в сторону острова. Больше он не улыбался.

Глава 2

Они добрались обратно, когда почти стемнело. Варя зажгла старый фонарь, стоящий на деревянном столе перед домом.

– Что-то жрать охота. Можем прямо тут расположиться. Под открытым небом, что называется. Раз место такое волшебное, без комаров. Тащи сюда, что заготовила, – Влад плюхнулся на скамью и достал сигарету.

Варя зашла в дом. Внутри пахло деревом и баней. Она поставила эмалированный чайник на газовую плитку и открутила вентиль на баллоне. Зажегся робкий синий огонек.

«Прямо как в детстве», – подумала Варя.

Пока грелась вода, Варя достала из своей сумки бутерброды с колбасой и сыром, которые еще дома бережно завернула в фольгу, из пакета выудила уже намытые огурцы и помидоры, баночку с заваркой для чая.

«Где же соль? – Она перерыла пакет с продуктами, но солонку не нашла. – Может быть, в сумку Влада кинула?»

Синяя спортивная сумка стояла рядом на скамье. Варя не спеша потянула за бегунок. Внутри лежали кроссовки, запасные штаны и футболка, кепка, фонарик, веревка.

«Веревка? Хотя мало ли для чего может пригодиться веревка? Прикрепить лодку, перетянуть поленницу дров… связать пленницу».

Варя понимающе хмыкнула, закрыла сумку и бросила ее туда, откуда взяла. В боковом кармане что-то негромко брякнуло.

«Что еще за маракасы?»

Еще раз подхватив сумку, Варя выудила из кармана белую баночку.

«Может, Влад пересыпал соль сюда?»

Она открутила крышку. Внутри была не соль, а какие-то белые капсулы.

«Санвал», – беззвучно прочитала Варя, – седативное средство».

Она не помнила, чтобы у Влада были проблемы со сном.

Липкий холодок пробежал по спине, пальцы выронили баночку обратно в карман. На минуту Варя задумалась, затем резко поставила сумку на скамью, взяла заварку и решительно высыпала ее прямо в уже закипающий чайник.

В этот момент на пороге возник Влад.

– Я заждался. Ты мужа решила голодом заморить? Вон уже чайник выкипает. А чем это здесь пахнет? – он потянул носом воздух, как гончий пес.

– Я в чай положила травы разные: несколько веточек зверобоя, лист малины. Для аромата, – пробормотала Варя, поспешно развернув фольгу.

Она разложила бутерброды на тарелке и вынесла их на улицу. Через несколько минут во двор вышел Влад с двумя чашками, над которыми поднимался душистый пар.

– Странный привкус, – Влад отхлебнул из своей чашки. – Что ты еще туда положила? Горький какой-то чай получился.

– Может, полынь среди разнотравья попалась? Она иногда горчит.

– Фиг с ним. И не такой чифирь гоняли. Ну, за нас, женушка, – Влад поднял свою кружку. Он испытующе смотрел на Варю, ожидая, что та с ним чокнется. – Ну, давай жахнем, Варька, – его голос явно прозвучал более властно, чем ему хотелось.

– Ой, я же сахар забыла. Там был кусковой на полке, я видела, – подскочила на месте Варя и бросилась обратно в дом.

Оказавшись на кухне, она метнулась к сумке Влада. Молния резко взвизгнула. Варя открыла боковой карман, но баночку внутри не нашла.

Может, ей показалось? И никаких таблеток не было? Она похлопала по боковому карману с другой стороны. Послышался знакомый звук «маракасов». Значит, переложил. Или она там и лежала?

«Нет, баночка была в другом кармане, с надписью. Значит, доставал? Или сама не туда сунула? Да нет, не могла».

Пространство вокруг будто сжалось и задрожало. Варя почувствовала, что ей становится трудно дышать. Подозрения подтверждались. Она поморщилась и прикусила до боли большой палец. Предательство всегда ранит, но разочарование выжигает изнутри, словно кислота.

«Опять. Опять. Опять», – стучало у нее в висках.

Она резко выдохнула. Дрожь схлынула, глаза обрели привычное спокойное выражение. Оцепенение спало, по телу расслабляющей волной пробежало осознание. Определенность всегда лучше зыбкой догадки.

Когда Варя вышла на улицу, Влад с недовольной миной крутил в руке телефон.

– Соврал старый. Никакой связи тут нет. Ни фига не ловит.

– Ты же хотел отдохнуть от городской суеты.

– Корешу надо бы позвонить. Обещал. А тут подстава.

– Какому?

– Ты его не знаешь, – нервно дернулся Влад.

– Зачем? – не отступала Варя.

– Чего ты заладила: кому, зачем? Контролировать меня будешь? И вообще, чай стынет. Садись пей, – скомандовал он. – А сахар где?

– В нем муравьи завелись. Недосмотрел хозяин, – легко соврала Варя.

– У меня башка от этой тишины разболелась, – скривился Влад. – Давай пей уже да пойдем в дом.

Варя взяла в руки чашку. Теплая керамика приятно грела пальцы. Духмяный пар струился вверх, обдавая лицо запахом хвои и брусничного листа.

– Ты чего такая?

– Какая?

– Пришибленная какая-то. Как приехали, молчишь, думаешь… Какие мысли гоняешь? – заерзал на месте Влад.

– Скажи, зачем ты на мне женился?

– Я тебе говорил: на бабки повелся. У тебя же квартира в центре Питера, – ухмыльнулся муж.

– Матушка говорила, в каждой шутке есть только доля шутки. А остальное – правда, – испытующе глянула на него Варя.

– А я и не шучу.

Варя улыбнулась одним уголком рта и поднесла к губам чашку. Влад внимательно следил за каждым движением. Рука с чашкой замерла у лица, Варя резко подняла глаза и поймала его напряженный взгляд. Владу, похоже, стало не по себе. Почувствовал, как что-то изменилось? Он поежился, будто резко похолодало. Варя, ни слова не сказав, поставила чашку обратно на поднос, так и не сделав ни одного глотка.

Затянувшееся молчание прервал кот. Он выскочил из кустов, по-хозяйски запрыгнул на стол, скрипуче мяукнул и потянулся к бутербродам.

– Вот тварина! Как там тебя? Пошел отсюда! – замахнулся на кота Влад. Рыжий метнулся в сторону и сшиб Варину чашку со стола. Приземлившись на камень, чашка жалобно дзынькнула и раскололась на несколько кусков. Расплескавшийся чай мгновенно впитала соскучившаяся по влаге земля.

Варя подняла с земли осколок с оранжевым орнаментом, задумчиво повертела в руке.

– Жаль, очень жаль, – пробормотала она так, будто отвечала каким-то своим мыслям.

– Убью этого гада, – рассвирепел Влад.

– Да ладно. Это просто посуда, – тем же ровным тихим голосом отозвалась Варя.

– Поймаю гниду – утоплю! – распалялся Влад, вглядываясь в кусты, куда шмыгнул нашкодивший кот.

– Да перестань…

– Иди в дом, – рявкнул Влад и достал мобильник.

Он отошел от стола под дерево, набрал номер, но гудков не было. Только тишина.

– Не приедет твоя подмога.

Влад вздрогнул и повернулся. Сзади стояла Варя.

– Какая еще подмога? – Влад вытер ладонью лоб. Он весь вспотел, несмотря на то что к ночи похолодало.

– Ну… ребята, более опытные в таких делах.

– Ты чего мелешь?

Влад дернулся схватить Варю за руку, но та легко отпрыгнула в сторону, и он, не удержавшись, стал терять равновесие. Влад почувствовал, как внезапно закружилась голова и подкосились ноги. Он сделал еще один шаг и ничком упал в траву.

Глава 3

Он разлепил веки. Свет от свечей резал глаза, голова гудела, будто его саданули по затылку. Влад сидел посреди комнаты, привязанный к стулу… своей же веревкой. Той, что купил позавчера в «Хозтоварах» на Лиговском.

– Смотри, и веревка твоя пригодилась.

Влад не сразу узнал голос жены. Он стал тверже и увереннее. Варя говорила откуда-то сзади, из глубины коридора, и Влад ее не видел.

– Варвара, ты чего? Сдурела? Что за игры придумала? Меня такие шутки не вставляют.

– Ты же любишь шутки.

– Но не такие! Развязывай давай. Не дури!

Он рванулся вперед, но руки были туго привязаны к телу. Веревка, впиваясь в голую кожу, перереза́ла щиколотки. Влад решил было раскачать стул, но тот оказался неожиданно тяжелым и устойчивым.

Влад завертел головой.

– Где ты вообще? – он скосил глаза, попытавшись найти жену взглядом. Вокруг горели свечи, плача желтоватым воском. Вари видно не было. В поле зрения попал только старый кот, который забрался на подоконник и равнодушно наблюдал за происходящим.

– Гнида вшивая, опять ты, – плюнул в него Влад.

Феликс мотнул ушами и растянулся на подоконнике.

– Когда ты задумал? – каким-то бесцветным голосом произнесла Варя совсем рядом.

– Что? – рявкнул Влад.

– Сам знаешь что…

Влад выругался.

– Ты головой поехала совсем?

– Хм. Странно. Думаешь, показалось?

Варя вышла из-за его спины и присела напротив на край табуретки. Феликс запрыгнул к ней на колени и подставил облезлую шею.

– Что это за маскарад? Ты чего на себя нацепила? – щурился Влад, разглядывая жену.

Варя поправила складки на красном переднике. Она переоделась в серое холщовое платье, на голову повязала алый, вышитый орнаментом платок. На шее у нее висело крупное ожерелье. В мерцающем свете Владу показалось, что вместо бусин на нить нанизаны почерневшие, скорчившиеся листья.

Варя сделала вид, что не услышала вопроса.

– Ты говорил, что любишь меня, – отстраненно сказала она, не глядя на Влада. – Когда жениться предлагал. Это ведь очень весомые слова. Ты знаешь, что у слов тоже есть своя сила? И за них мы несем ответственность. Чем сильнее слова, тем больше за них спрос.

– Да развяжи меня! Прекращай этот цирк! Лекции надумала читать!

– Разве тому, кого любишь, хочется причинить вред?

Влад молча заскрежетал зубами. Вся эта ситуация его дико раздражала.

– Неужели банальный квартирный вопрос может убить такое сильное чувство, как любовь? Или ее у тебя не было? А?

– Может, развяжешь меня? Тогда и поговорим как люди, – едва сдержав накатывающую волну ярости, процедил Влад.

Варя снова не обратила внимания на его слова. Она взяла со стола свечу и подошла к плите. Желтый огонек трепетал прямо около лица девушки. Она положила руку на газовый вентиль.

– Знаешь, я ведь только с электроплитой дело имела. А тут этот газ – опасная штука. Мало ли что бывает? Можно перепутать порядок действий, не усмотреть за вентилем, устроить романтический ужин при свечах и… И всё – финита ля комедия…

– Эй, Варенька, ты что? Прекращай, не чуди, – тон Влада сменился на приторно-сладкий.

– Отвечать на вопрос будешь? – нетерпеливо спросила Варя. – Когда ты это задумал? – Она нагнулась к плите, повернула голову и выжидающе посмотрела на него.

– Ладно, всё! Не дури! Отойди оттуда, – Влад дернулся, но вспомнил, что руки связаны. – Хорошо, признаюсь. Закралась мысль. А кто бы об этом не подумал? Одинокая баба – и такая хата. Извини, Варька, но ты не королева красоты, чтобы я с тобой всю жизнь хотел прожить, да и не первой свежести уже. А вот квартира хороша, по-барски твоя тетка жила. Ну, бес попутал! Прости. Давай развязывай, и забудем.

Варя поморщилась, как будто к ее носу поднесли что-то сгнившее или протухшее.

«Вот так просто “развязывай, и забудем”. Нет уж».

Слова имеют свой вес. Этому ее еще бабка учила, и Варя крепко запомнила: заговоры – это сила, облеченная в слова. Но бабка была доброй знахаркой, а вот мать выбрала другой путь. И Варя оказалась способной ученицей.

– Когда говоришь «я тебя люблю», то даешь обещание. Оно охраняет и бережет тебя, как крона дерева спасает от ливней и испепеляющего солнца. Но ложь и предательство, словно короеды, точат ствол. И в один момент то, что служило тебе защитой, с треском и безжалостной скоростью падает на тебя, размазывает своей тяжестью и дробит на части. Вот так-то, муженек.

Влад заерзал на стуле. Сбрендившая женушка пугала и одновременно выводила его из себя. Будь у него развязаны руки, он бы сам придушил ее, без посторонней помощи. Но Витек и Хмурый должны были уже подгрести к острову. Пока старый проводник вез сюда Влада с Варей, подельники тихо ехали следом, особо не выпячиваясь, изображая рыбаков. По договоренности они должны были причалить в полночь. Сам Влад руки марать не хотел. А сто косарей за такую хату, как у Варьки, были вполне посильной платой.

«Где же эти наркоши? Я же их видел, когда на лодке катались. Неужели заплутали в трех островах? Ну, в конце концов никуда не денутся, приедут, от денежек не откажутся. А пока надо потянуть время».

– Варечка, ну прости. Какую-то глупость сморозил. Просто напугала ты меня. Конечно, я тебя люблю. Пошутил я. По-шу-тил. Иди сюда. Ну разве нам с тобой плохо было? Нормально ведь жили.

– Короеды, – брезгливо прошипела Варя.

Она резко встала и выбежала из комнаты. Не прошло и минуты, как жена вернулась. Она сжимала в руках обтянутый темно-бордовой бархатной тканью прямоугольник. Им оказался старый фотоальбом. Похожий Вадим когда-то видел у старика-сторожа в заводском общежитии.

– Семен Николаевич Ласкин, – она ткнула в лицо Владу разворотом.

К грубой серой бумаге была приклеена пожелтевшая черно-белая фотография. Худой молодой человек в шляпе и просторном пальто гордо смотрел в объектив. Рядом стояла девушка с милыми кудряшками, скромно опустив руки на пышную юбку в горох. Молодая особа очень напоминала Варю, разве что одета была по моде 60-х годов.

– Он тоже променял меня – на облигации, внезапное наследство дальнего родственника, – печально проговорила Варя.

Губы Влада сложились в тонкую линию, глаза из-под прикрытых век смотрели с недоверием.

«Женушка окончательно поехала крышей».

Варя перевернула страницу. Следующее фото было уже цветным. На нем молодой мужчина с аккуратными усами, в светло-зеленой рубашке позировал рядом с Варей, на голове у которой вместо привычного хвостика буйным облаком разметались пережженные химией волосы.

– Это Олег. Олег был официантом в гостинице «Интурист», а хотел «Чайку», как у сына директора, и свою квартиру вместо комнаты в коммуналке.

Варя листала страницы альбома, на фотографиях мелькали разные мужчины. Их спутница меняла одежду и прически. Но скромной улыбкой и слегка грустными глазами везде сильно напоминала Варю.

– А это Коля, – она указала на размытое фото, где блатного вида паренек в бордовом пиджаке обнимал девушку, утонувшую в «вареной» джинсовке. Она казалась немного старше своих лет. Но под слоем синих теней, ярко-алой помады и кукольно-розовых румян было трудно угадать возраст.

– Коля мечтал стать криминальным авторитетом. И тут, на его счастье, рядом дамочка при бабле нарисовалась. Неплохой стартовый капитал для начинающего бандита.

«Любительница маскарада. Я и не думал, что через нее столько мужиков прошло», – Влад хотел съязвить по этому поводу, но прикусил язык. Связанным из них двоих был он, поэтому надо было держать себя в руках.

Вдруг Варя вздохнула и произнесла нараспев:

– А ведь тебе я тоже говорила, что люблю тебя.

– Вот-вот. Вспомни, Варюшка. Ты ведь не сделаешь плохо тому, кого любишь, дорогая, – ухватился Влад за сказанную ею недавно фразу.

– Но это можно исправить, – хмыкнула Варя. – Я верну себе слова, которые ты слышал от меня. Я достану их обратно.

В полумраке блеснуло лезвие небольшого ножа. Влад уперся ногами в деревянные половицы, стул скрипнул, сердце, казалось, подкатило к горлу.

– Эй, ты чего?

Варя склонилась над ним и приставила лезвие к вспотевшему виску. Ее лицо было очень близко, а дыхание отдавало сладковатым неприятным запахом. Влад никогда не задумывался над выражением «на затылке волосы зашевелились». Но сейчас он готов был поклясться, что почувствовал, как шевелюра на макушке пришла в движение от того, что он увидел.

Ожерелье! На шее у Вари болтались не почерневшие листья, как ему показалось сначала, а нанизанные на веревку высохшие человеческие уши!

Влад заорал и изо всех сил рванулся назад. Стул качнулся, и Влад повалился на спину, больно приложившись головой об пол. В глазах замелькали желтые пятна. Щека горела, по шее стекала теплая капля: лезвие приставленного к виску ножа оставило на щеке глубокий порез.

Лежа на полу, Влад извивался как уж, пытаясь выбраться из пут. Высвободив одну из ног, он изо всех сил лягнул Варю по голени. Девушка вскрикнула и от боли выронила нож. Пока Варя шарила руками по полу в поисках оружия, Влад перевернулся на бок и прямо как был, с привязанным к спине стулом, пополз к дверям. У порога Влад встал на колени, упершись лбом в пропахшие плесенью доски пола, поднял голову и вздрогнул. На высоком пороге дверного проема, выгнув спину, стоял кот. Его клочковатая шерсть топорщилась на загривке, как ржавые шипы. Феликс угрожающе зашипел, показав пожелтевшие клыки.

Не дожидаясь, пока животина вцепится в лицо, Влад рывком бросил тело вверх и поднялся с колен. Едва успел! Кот уже бросился вперед, но когти завязли в плотной джинсе брюк, лишь немного поцарапав кожу. Влад напролом ломанулся на выход, не обращая внимания на болтающегося у ног кота.

Оказавшись снаружи, Влад принялся бить стулом о стену, пока тот не стал разваливаться на части. Сбросив с себя веревку и раскуроченный стул, Влад побежал вниз, к песчаному берегу. Возвращаться в дом к свихнувшейся жене и ломать ей шею резко расхотелось. Дело было даже не в ожерелье из человеческих ушей. Варя уже не казалась той неуверенной скромной девушкой, на которой он женился. Ее взгляд, запах, поведение – все теперь вселяло необъяснимый животный ужас. В мозгу пульсировало одно желание – поскорее отсюда убраться.

– Пацаны! – на бегу крикнул Влад, вглядевшись в темноту озера. – Эй! Вы где?

Когда он увидел у мостков лодку и неясную согнутую фигуру, его тело расслабилось, ноги подкосились, по лицу расползлась кислая улыбка.

«Долбаные утырки, где они были, пока сумасшедшая меня чуть на ремни не порезала?!»

– Вот вы дебилы. Где вас… – начал он, но осекся. Фигура рядом с бортом выпрямилась. Кряхтя и отдуваясь, у лодки стоял старик-проводник, который сегодня привез их на остров.

«Ну и ладно!» Владу было все равно, с кем уехать. Главное, побыстрее и подальше.

– Хорошо, что вы вернулись. Не поверите, моя… – Влад повернулся назад и махнул рукой в сторону дома, переведя дыхание. Дом, как показалось, зловеще смотрел ему вслед рыжими глазницами окон. Внезапно дом мигнул. Свет в окнах погас. Это было последним, что увидел Влад, когда на затылок опустилось что-то тяжелое и он краем угасающего сознания почувствовал, как его тело упало на влажный песок.

Глава 4

Варя сидела на посеревших досках старых мостков, опустив гудевшие от усталости ступни в воду. Солнце приятно грело ноющую спину. Волны лизали пятки, охлаждая кожу. Всю ночь Варя провела на ногах. Мамин рецепт требовал точности и не терпел ошибок. Кожу, сухожилия, кости нужно было вываривать в определенном порядке, передержать или не довести до нужного состояния было непозволительно.

Казалось, она даже похудела. Но вместе с тем кожа Вари светилась, на щеках гулял здоровый румянец, волосы отливали жидким золотом, как в двадцать лет. Пить мамин отвар было противно, но то, что он делал с телом, того стоило.

«Молодость просто так не удержишь, ее можно лишь взять взаймы», – звучал в голове мамин голос.

Пружинящим шагом к Варе приблизился мужчина. В его суровом скуластом лице с трудом можно было угадать черты согнутого старостью старика-проводника. Тем не менее это был он. Его волосы потемнели, кожа разгладилась, мышцы налились силой, силуэт обрел крепкую стать. У ног мужчины с довольным урчанием вился и терся о голени пушистый рыжий кот. Шерсть животного лоснилась и блестела на солнце. Длинные усы торчали в разные стороны тугими стрелами, зеленые глаза смотрели ясно и умиротворенно.

– Дал Феликсу попробовать. Как-никак, член семьи. Привык я к нему.

Варя вздохнула и притянула к себе пузатого кота.

– Как там его друзья? – спросила Варя. Ей даже не хотелось называть Влада по имени.

– Как видишь, сюда не добрались. Я предложил им попробовать моего самогона на соседнем острове.

– И как?

– Наверное, понравился. Да так, что больше не встанут. Ишь какой мужик слабый пошел, уже только с подмогой на дело идет, – хмыкнул мужчина. – Я их это… закапывать пока не стал. Может, пригодятся тебе?

– Пап, с них нет толку. Сам же знаешь: для обряда подходит только суженый, с которым в законном браке.

– Ну да, ну да, – закачал головой мужчина, будто что-то вспомнил.

– Знаешь, пап, я ведь каждый раз надеюсь, что они выберут меня. Меня, а не сытую жизнь. Не деньги, квартиру и барахло всякое. Хочу, чтобы как у вас с мамой было.

– С мамой, – протянул мужчина. – Это было так давно, а будто только вчера мы этот дом построили. Я иногда думаю: может, зря мы с ней повстречались? Если бы не я, жила бы она сейчас. Молодая, красивая, здоровая. Негодяев-то хватает, меняла бы, жизнь себе продлевала. А так…

– За настоящую любовь умереть не страшно, – поглядев на воду, проговорила Варя. – Если бы меня кто-то так полюбил, как ты маму, я бы тоже выбрала жизнь обычной смертной и состарилась бы со своим любимым.

– Вот только мне ты успокоиться не дала. Знаешь, как мне без нее тоскливо?

– Так найди себе новую, молодую. Чего тебе не живется? Мужик в расцвете сил.

Отец устало посмотрел на Варю и молча покачал головой. Не согласен, мол.

– Вот! И я так хочу! Чтоб никто, кроме меня, мужу не нужен был. Чтоб ни за какие деньги, ни за какие дары…

– Отпусти ты меня, Варюшка. Я эту дрянь больше пить не хочу. Надоело. Тело-то молодеет, да вот голова прежняя. Я к маме твоей хочу.

– Но одной мне будет трудно! И страшно… Мне нужна твоя помощь!

Отец вздохнул.

– А может быть, в следующий раз попробовать не устраивать проверку? Везде, как говорится, соломки не подстелешь…

Вопрос отца повис в теплом летнем воздухе. Варя ничего не ответила, встала и направилась к дому. На подоконнике стояла банка с зеленоватым раствором, в котором мариновались два недавно отрезанных уха. Слова, которые она, любящая жена, шептала в них, Варя вернула: выковыряла заклинанием, как улиток из раковин. Когда уши пропитаются раствором, она аккуратно проколет их иглой и дополнит свое ожерелье.

«Ничего, – подумала она, вспомнив мамино, которое было похоже на большую связку баранок. – Мамино было куда тяжелее».

Екатерина Ландер

История одного дома

– Добрый вечер! Демона вызывали? –  Что, простите?.. –  На зеркале помадой писали? Свечку зажигали? –  Да, но мы не думали, что это сработает… –  Ясно. С вас штраф за ложный вызов. Вот тут распишитесь…

Интернет-шутка

Предупреждение!..

Настоящим настоятельно не рекомендуется смотреться в зеркало в темноте или спать напротив одного или нескольких зеркал.

Также не следует:

– оставлять перед зеркалами вещи личного пользования или особо ценные предметы, не подлежащие замене;

– поворачиваться к зеркалам спиной на срок, превышающий три секунды.

Также, проходя мимо своего отражения, стоит внимательно следить за его движениями и ни в коем случае не следует пытаться ловить взгляд потустороннего двойника.

Помимо перечисленного, запрещается рисовать на зеркале, корчить ему рожи и стоять напротив с закрытыми глазами. Другие отражающие поверхности по возможности не оставляйте зеркальной стороной вверх, в небо, в потолок или рядом с другой отражающей поверхностью, дабы не привести к открытию потусторонней реальности (см. статью «Астральный план или Астрал»).

Все прочие действия по отношению к зеркалам считать законными и вполне приемлемыми…

«Ночные бдения Х.О.»

Просьба не воспринимать всерьез.

Без подписи

Глава 1

«Хема?..» – звук раздался так неожиданно и так оглушительно громко, что я чуть не ушла с головой под воду, потом подскочила на месте, снова застыла и напряженно вслушалась, попытавшись сообразить, откуда донесся голос.

Полупрозрачная вода – мутновато-желтая в глубине и колышущаяся, пенящаяся на поверхности там, где я усердно дрыгала пальцами, – встревоженно забилась о края ванны, кое-где покрытой паутинкой трещин на эмали.

В голове встревоженной рыбешкой забилась мысль: «Надо ответить».

– Хема!

Некоторые предметы моего детства иногда выползали погулять на волю из своих шкафов и задвинутых ящиков. На этот раз заговорил один из семи пластиковых стаканчиков, выстроенных по росту вдоль бортика ванны. Каким только образом, спрашивается?..

– Сегодня собрание. Ты будешь? – звук откатился в высоту, под желтоватый потолок с развешенным на просушке бельем, и завис там, по-видимому, ожидая моего ответа. – Ау-у? Спишь, что ли?

Прохладно-дребезжащий голосок, похожий на помехи в эфире или шелест сухого песка, изо всех сил источал порывы отеческого переживания.

Можно подумать, недостача чьей-то личности на этих треклятых собраниях сулит всем огромную неудачу и проклятие как минимум на целую сотню лет.

Я снова расслабленно вытянулась.

Сквозь приоткрытую дверь ванной просматривалась часть коридора: преимущественно полка на стене и подвешенные к ней ветряные колокольчики. Остальное тонуло в уютном домашнем сумраке.

Там, в этом сумраке, все было по-прежнему. Приглушенно, безлюдно, тихо, но… по-прежнему. А здесь – этот голос.

– Да. Допустим, – негромко произнесла я куда-то в пустоту в надежде, что меня всё еще слышат.

– Точно?

Хлопья нависающего с потолка белесого тумана и пара щекотали голые плечи и мгновенно отлетали назад, стоило только оглянуться. Разогнать пора бы. А то лезет из подъезда какая-то муть без толку. Совсем уже страх потеряли, ехидны!

– Да буду, буду! – вскипела я.

– Хорошо, – ответил все тот же бесстрастный голос и, как мне показалось, отключился, оставив наконец душу предмета в покое.

Продолжая сидеть, я молча смотрела, как под потолком ящерица ловит сонную муху, лишая скромного ужина выползшего из вентиляции паука-сенокосца. Умиротворяющее зрелище…

Но на этот раз душевного покоя как не бывало.

Я вылезла из ванны и, на ходу одеваясь, вышла из пятна света в пустой коридор, пытаясь нащупать на стене кнопку выключателя.

Понурое чучело огромной лосячьей головы проводило меня тусклым, каким-то отчаянным и тоскливым влажным взглядом и, показалось, печально вздохнуло. Недолго думая, я качнулась на месте – и с легким дуновением чего-то похожего на ветер шагнула сквозь двойные квартирные двери наружу.

На площадке перед квартирами было сумрачно, прохладно и пахло свежей краской и залежалой пылью. Здесь, в отличие от моей квартиры, вытянутые лампочки дневного освещения с сумраком не справлялись и постоянно делались ядовито-желтыми, матовыми и залепленными по бокам какой-то мелкой грязью и паутиной.

Свернув в боковой коридор, я ткнула кнопку вызова лифта и стала ждать. В полутьме, четко выделяясь среди орнаментов соседских дверей, виднелась моя ящерица с закругленным хвостом и большим, поблескивающим в темноте янтарным глазом на месте, где должен был располагаться дверной глазок.

Глаз ящерицы взирал с этого ракурса в подъезд и словно следил за неуловимыми движениями внутри него.

По периметру двери тянулись сделанные зеленоватой мерцающей краской дорожки узоров. Они сплетались, густели и медленно перетекали к намалеванной на стене перевернутой цифре шесть, обозначающей этаж.

У цифры, явно изображенной наспех, имелись внизу жирноватые закостенелые потеки, кем-то осторожно обведенные и выровненные по краям красной краской, на манер капель крови. Так что получилось достаточно жутко.

Сквозь потолки и стены смутно доносились отголоски шума и разговоров, среди которых особенно громко различался один – на высоких, пронзительных женских тонах.

Откуда-то слышались тяжелые шаркающие шаги, хлопанье двери (причем, по источнику звука, одной и той же) и цокот фарфоровой посуды. Никак у соседки с нижнего этажа опять половина подъезда на посиделки собралась. Была у нас тут одна такая… писательница.

Есть люди, которые пишут, – я ничего против этого не имею…

Есть не-люди, которые тоже это делают, – здесь опять-таки ничего необычного…

Но если обычно в текстах воплощали мечты о других мирах и феях, то соседка строчила о самих людях, об их самонадеянной, самоотверженной и самоубийственной любви и о какой-то странной, придуманной ею же безвыходной тоске, из которой герои освобождались, только шагнув с вершины обрыва или крепостной башни.

И может быть, это еще и ничего страшного… Но!

Ее сны раньше часто разгуливали ночами по подъезду, пугая своим странным, полупрозрачным и немного неживым видом зазевавшихся жильцов. Однажды и ко мне ввалились: страстно целующаяся, кружащая прямо в воздухе голубоватая, словно сотканная из тумана парочка просочилась сквозь внешнюю стену как раз в тот момент, когда я лежала в ванне.

Напрочь игнорируя мое присутствие, полураздетые влюбленные томно и стремительно, как в том странном фильме, где раздевание друг друга больше похоже на танец, промельтешили мимо стеллажей с книгами за ближайшую дверь, оставив меня в недоумении, да и вообще вне внимания. Этого я уже вытерпеть не могла.

Не став дожидаться развития событий, я схватила со стиральной машины халат и, как была, провалилась сквозь пол, спугнув ненароком тихую соседку с нижнего этажа.

Я пронеслась через лестничную клетку, оставив вновь обретшими материальность пятками мокрые следы на полу, и, наплевав на всякие приличия, прошла сквозь запертую дверь и вылила кувшин холодной воды на голову уснувшей в куче нетленок фантазерше.

С тех пор ни меня, никого более из подъезда чужие сны не беспокоили, а отъявленная писательница при встрече глядела в мою сторону волком, хотя лично мне было без разницы. Странная и склочная особа, в общем…

Гул и вой лифтовой шахты усилились, и отчетливо начало слышаться дребезжание и проскальзывание старых тросов в пазах.

Когда лифт наконец-то дополз до нужного этажа, я скользнула внутрь темной кабины. Дверцы захлопнулись.

Переведя наконец дыхание, я ткнула кнопки. Кабина дернулась и поплыла куда-то вниз, медленно, но верно наращивая темп. Сквозь щель между створками мелькали перекрытия этажей. Шесть, пять, четыре, три… Я не успела досчитать, потому что пол под ногами снова неожиданно дернулся и лифт прекратил движение.

Двери кабины с хрупом дернулись и разъехались, выпустив меня… в обыкновенный подъезд.

Глава 2

Парадная нашего дома с первого взгляда казалась совсем обычной: небольшая площадка перед лифтами, от нее ведет вниз деревянная лестница, на стенах – подвешенные рядками голубые почтовые ящики с кипами газет, хвостики объявлений, трепещущие при колебаниях воздуха.

В расписанной под гжель настенной плитке матово отражались проникающие с улицы стылые лучи света. В прозрачном окне неподвижно стояла сероватая, похожая на предрассветную пелена. Сквозь нее неотчетливо просвечивали ветви деревьев.

На этажах двигались даже двери и надписи на них. Здесь же не двигалось ничего, будто замерло на целую вечность в глухом ожидании.

Пройдя по замшелой ковровой дорожке, я распахнула тяжелую наружную дверь.

Прохладный воздух перед подъездом отдавал отчетливым запахом топких болот и какой-то особенной хвойной свежестью, застрявшей в каждом клочке пространства. Здесь, перед ступеньками подъездов, рядком вытянувшихся вдоль всего фасада, среди заросших сорняками клумб, под кустарниками и сильно клонившейся к земле плакучей березой, все еще была привычная, знакомая зона. Сквозь погнутые вентиляционные окошки слышались обыденные домовые звуки и суета подземных обитателей.

Напротив – за узкой проезжей дорожкой и тротуаром – раскинулась круглая детская площадка с песочницей и старыми скрипучими качелями в центре.

За нависшими над площадкой деревьями ощущался уже даже не лес – просто одна сплошная густая зеленая листва.

С асфальтированной тропинки просматривался край поликлиники – серого неуютного здания, каким и полагается быть больнице. Под каждым окном висела унылая вертикальная тень и теснились особенно густые наросты зеленой плесени и мха.

Мох жрал и мой дом: стриженые низкорослые газоны, наползающие по панельным стыкам до окон первого этажа, казались издалека наплывами водяной ряски. Буроватая плесень стекала в щели подвальных решеток. Но все же аура у этого здания была получше, чем у всех окружающих.

Тишина Астрала, привычно и без остатка поглощающая шаги, проводила меня до угла. Серый квадратный фасад с прилепившимся крыльцом, окруженный пронзительной лекарственной вонью, повернулся ко мне боком, обнажив широкую сосновую аллею.

Прямо перед входом на аллею, у разбитой клумбы, окаймленной вереницей попадающихся на каждом шагу скамеек, на поляне горел костер. Свернув с уходящей в сторону тропинки, я начала осторожно продвигаться к видневшемуся у кромки леса пламени…

Мне нравилось смотреть, как меняется окружающее пространство, когда делаешь шаг в Астрал, как оно плывет и незаметно осыпается с каждым поднятием век.

Вот на выложенную плиткой каменную дорожку наползает со всех сторон зеленая пелена: медленно крадется, укрывая собой асфальт, землю, хвою, металлические ножки скамеек и разлапистую «вешалку» с цветочными горшками в центре уже покрывшейся мхом клумбы.

Оплывают и сами соседние дома, похожие на прикрепленные к небу плоские картинки. А само небо – будто один сплошной кисель – надвигается все ниже и ниже, пока не схлопывается с белесым туманом над травой.

Голубовато-зеленая, она снова подернулась рябью, стоило только ступить с места, где она лишь покрывала почву и дорогу, на край территории, где под самой травой, казалось, не было ничего – лишь пустота. Вибрация резонирующим гулом передалась по поляне, и только тогда я увидела все до конца.

Никто из сидящих в круге возле огня не обернулся, никак не отреагировал на мое появление, только видно было, что происшествие приняли во внимание и мысленно поставили галочку.

Остановившись на небольшом отдалении, я огляделась: от центра, заслоненного чьими-то спинами, вздымались прозрачные языки пламени и волнами перетекали звуки проходящего разговора, похожие на гул пчелиного улья. Изредка откуда-то доносились негромкие вздохи и возня.

Сидели почти неподвижно. Каждый – на своем собственном холщовом узловатом коврике, брошенном прямо на траву. И слушали тем рассеяннее, чем дальше от костра находились. И тут я вспомнила, что в спешке забыла дома свой коврик. Подумав, я аккуратно подобрала под себя ноги и зависла неподвижно сантиметрах в двадцати над землей, постаравшись, чтобы края одежды не свешивались вниз. Здесь была уже настоящая астральная территория – место, куда никогда не ступала нога простого человека. Даже маги редко забредали глубоко в подобные глухие места, не то что люди.

Говорили о какой-то Вальпургиевой ночи – мистической ночи, связанной с некой святой Вальпургией (надо же!), – и особенностях ее празднования, которые могли существенно изменить на время ход энергии в нашем мире и повлиять – в какой-то мере – на наше существование. Я слушала вполуха.

Какой отменный бред! Но бред, поданный с такой серьезностью и помпезностью, что любой заядлый зануда сгрызет себе все локти от зависти.

Странно было бы кому-то из присутствующих не знать, что в Вальпургиеву ночь, к тому же выпавшую в этом году на полнолуние, обычно происходит сближение миров, грань между ними практически стирается, и происходят различные метаморфозы. Это очень ответственное время, но тем интереснее за ним наблюдать. Многие как раз проводят в этот момент весьма любопытные обряды, на которые очень здорово хоть разок посмотреть вживую и что-то новое узнать, но…

Кажется, за размышлениями я что-то прослушала. Потому что из мыслей меня выдернули неожиданным окликом:

– Хема! – повторил все тот же знакомый повелительный голос, что так напугал меня сегодня своим «вещанием» из цветных стаканчиков в ванной.

Я не откликнулась, по привычке пропустив мимо ушей комбинацию звуков, потому что совсем не привыкла откликаться на сокращение.

– Хамелиона Обскурия!

А вот это уже по мою долю. Чуть дернувшись, я обернулась на звук и, кажется, столкнулась со взглядами почти всех присутствующих на поляне. В центре, в догорающем кострище, танцуя в пламени, виднелись, если чуть присмотреться, очертания, напоминающие суровое мужское лицо.

И да, говорило все это время тоже оно…

– Ты назначаешься дежурной по Дому на эту ночь, – слова прозвучали в голове каким-то раскатистым, жутко гулким и неправдоподобным эхом.

«Допрыгалась… Нате вам!..»

От внезапно охватившего меня изумления я немножко онемела. Только подумать, дежурство на время отмечания Вальпургиевой ночи! Что за нововведения?!

Пока я пару секунд глотала проклятия, окружающие, кажется, потаенно радовались, что участь быть дежурным досталась не кому-то из них. Не много радости – всю ночь напропалую носиться по Дому этаким вселенским разумом и оком, следя за тем, чтобы кто-то что-то с радости и в пылу азарта не учудил.

И зачем я только отвечала на призыв этих стаканчиков в ванной?

«Ладно, будет вам дежурство», – злорадно соображала я, думая на самом деле о том, как бы его избежать.

Глава 3

Домой я возвращалась в расстроенных чувствах, все еще ощущая подлость происходящего. Выходит, на собрание мне велели явиться лишь для того, чтобы свалить бренность ответственности. Но почему именно я?..

Одинокий подъезд тяжело хлопнул дверью за моей спиной.

Возле лестницы обнаружилась обтрепанная коробка с надписью черным маркером: «Гадальные услуги и проектирование телепортации. Прием и запись на прием. Для писем. Обращаться по адресу: дом номер… Спросить у проходящих мимо».

Подписи не оказалось. Хотя и так было понятно, кому предназначались эти послания.

Уже приблизившись к своему этажу, я почувствовала нечто непривычное и неладное… Едва двери распахнулись, я поняла, в чем было дело.

Мимо меня, расстилаясь на пространство всего этажа и длинным ответвлением уходя за поворот коридора, тянулась толкущаяся, плотная очередь.

Понятно. Та самая запись на прием к старухе-гадалке по различным из различнейших вопросам.

– Вы по-о записи? – кто-то весьма галантно одернул меня, пробирающуюся сквозь очередь, за рукав, заставив остановиться всего в нескольких шагах от своей двери. Я повернула голову.

Позади стояла полупрозрачная в свете подъездных ламп высокая фигура мужчины в длиннополом камзоле и кожаных сапогах.

На высокомерном породистом лице застыло ясное выражение благородной сдержанности и терпения, в то время как холодный взгляд почти нахально окинул меня с ног до головы. Словно его обладатель был здесь живее всех живых.

– А-а вы по-о за-аписи? – повторив вопрос, чопорно произнесло привидение, свойственным всякому иностранцу манером растянув гласные, и высокомерно задрало напудренный белый подбородок с темной мушкой.

– Нет!

Спиной я почувствовала, как в очереди возникло нехорошее оживление. Поднялись разноголосый гомон и шум, шебуршание, суета, шелест многослойных платьев, стук подкованных сапог и взволнованное свистящее перешептывание. Призракам невдомек было, что я не хочу влезать перед ними на прием – он мне вообще никогда не был и не будет нужен.

Воспользовавшись передышкой, я проскользнула по стене мимо монохромных прозрачных фигур и обернулась. Мое перемещение осталось незамеченным. Зато гвалт стоял, как после большого происшествия.

«Ну и пусть себе развлекаются», – подумала я и, по привычке закрыв глаза, шагнула сквозь порог…

По коридору плыл синеватый туман. Кинув на вешалку звякнувшую об стену сумку, я остановилась напротив коридорного зеркала.

Лосячья морда слабо дремала, осунув губы и замшевый мягкий нос, и в тишине отчетливо слышалось ее негромкое сопение. Чтобы не будить ее, я прошла мимо и на цыпочках приблизилась ко входу в ванную. В просвете между дверью и стеной, оставляя косой росчерк на обоях, горел неизменно теплый, прозрачно-янтарный свет.

Из крана гулкими каплями стекала вода. Стаканы стояли по бортику как ни в чем не бывало, только почему-то в обратной последовательности. На полосатом ворсистом половике еще виднелись взрыхленными бороздками мои мокрые следы, и даже вода казалась не до конца остывшей.

Мне вдруг страшно захотелось залезть обратно и не выбираться из ванной как минимум до полуночи, но тут из вентиляционной решетки под потолком внезапно раздалось приглушенное хоровое пение и заикающееся повествование чьего-то голоса, рассказывающего не то анекдот, не то тост, не то какую-то давнюю историю.

Я прислушалась. Среди прочих голосов, эхом доносящихся с верхнего этажа, один звучал совершенно отчетливо:

– Тумбочка, тумбочка, шкаф – хлоп! Хлоп!

В старом углу чемодана тараканы танцуют кадриль.

Маленький тараканчик в желтой рубашке блоху танцевать заводил…

Странный писклявый мотив доносился откуда-то из-за стены туалета. Вместе с ним слышались задорное притоптывание, улюлюканье и увлеченный стук. Потом настала тишина, и через короткое время все тот же голос протянул жалостливо и как-то безнадежно устало:

– Помоги-ите мне-е…

Убедившись, что звук доносится из соседнего помещения, я кинулась туда, но не обнаружила ничего, кроме знакомых клетчатых обоев, коврика и старого фарфорового друга.

Крышка радовала глаз изображением желтых тюльпанов. В углу сиротливо жался потрепанный ершик. Вооружившись на всякий случай им, я снова внимательно прислушалась.

– Я внутр-ри, – позвал голос из-за дверцы, ведущей к водопроводным коммуникациям. Где именно внутри, я поняла, когда после недолгих поисков обнаружила между переплетением кранов и труб странного вида бутылку с горлышком-воронкой, вплотную приставленную к стене.

Как она попала туда, история умалчивала, но наверняка просочилась, как то бывало с другими предметами, с человеческой стороны.

Я прищурилась одним глазом и заглянула внутрь ловушки. На дне копошился, задевая тесные стенки усами, мой давний знакомый – огромный рыжий таракан по имени Алоизий.

Всю свою жизнь он прожил в стояке, редко вылезая куда-нибудь за пределы ванной и туалетной комнаты, и с лексиконом у него было туго. Зато Алоизий умел читать, обладал феноменальной памятью и спокойно цитировал наизусть пятитомник анекдотов, который прочел когда-то на человеческой стороне. Я уважала его за эти выдающиеся для тараканов навыки, а еще за то, что, хотя он и был моим непосредственным соседом, личного пространства никогда не нарушал.

Видела я его от силы пару раз в неделю, и то по вечерам. Все остальное время он где-то пропадал. Наверное, гостил в других квартирах или у своих одичалых тараканьих родственников в мусоропроводе.

– Алоизий! – позвала я, осторожно наклонив банку над крышкой сливного бачка.

Таракан неумело переминался на непривычно скользкой поверхности, неловко цепляясь за края бутылки кончиками длинных изогнутых усов. Потом он примерился и так же неловко спрыгнул, потоптался, перебирая лапками, огляделся и внезапно заговорил:

– Недоглядел. Попался… Какая-то шту-уковина в пр-ривычном месте… – голосок его был похож на скрип несмазанной дверцы. Алоизий картавил, зажевывая слова, и яростно шевелил усами, точно хотел отхлестать ими невидимого противника. – Я в нее р-раз-з!.. И попал – выбраться не смог. Без тебя бы не спр-равился-я… Спасибо, Хе…

– Хамелиона, – терпеливо поправила я. Он, как и все, привычно называл меня Хемой. Мне это не нравилось.

– Спасибо, Хамелио-она Обскур-рия… Хочешь, я тебе стишок пр-рочитаю?

– Не стоит, – осадила его я и, чтобы тот не сильно расстраивался, спросила, не питая, правда, особого интереса: – Ничего необычного больше не находил?

Мне показалось, что Алоизий на минуту задумался. Хотя я не была уверена в своих ощущениях – все же как определишь эмоции по таракану? – но слишком по-человечески он подпер передней лапкой голову. Наверное, окружение сказывалось не только на его речи.

– В-видел, – выдал мне он после недолгого молчания. – Тебе бы могло понр-равиться. Сейчас поищу. Это должно быть недале-еко… Подсади?

Я молча протянула ладонь и перенесла его обратно к стояку, после чего таракан скрылся и долго искал чего-то там, между труб, оставив меня ждать.

Вскоре он вернулся.

– Там, в это-ом… – растянуто произнес он, отчаянно пытаясь вспомнить слово. – Посмотр-ри еще. Вни-изу. Спр-рава… Я не смо-огу достать…

Я снова нехотя сунулась за дверцу. Возле голубоватой коробки счетчика, отматывающей круги, действительно что-то смутно блестело, зацепившись за трубу, и покачивалось. Так что стоило только чуть-чуть подтянуться и чем-нибудь его зацепить, и предмет оказался бы у меня в руках.

Еще пять минут спустя я уже вовсю разглядывала находку, отбросив в сторону кухонную вилку, к помощи которой прибегала, пока пыталась заполучить добычу.

На раскрытой ладони лежал тонкий золотистый ободок кольца с привлекательным темным камешком в изящной оправе. Внутри камня перетекал и клубился фиолетово-белый туман, менявший форму в зависимости от того, какой стороной к свету его повернуть, а к самому кольцу была привязана за веревочку маленькая открытка с непонятной надписью внутри. Благодаря ей кольцо и зацепилось за трубу.

– Красиво, – я примерила кольцо на безымянный палец, покрутила так и эдак, проверив ощущения. В крайнем случае, если украшение разонравится, можно прокрутить в камне дырку и сделать из него отличную пуговицу. – Подожди, я быстро!

Хорошие поступки должны вознаграждаться!..

В кухне я торопливо собрала со дна хлебницы оставшиеся крошки и быстро вернулась назад, но Алоизия уже не застала. Только где-то наверху, гораздо выше, чем я слышала раньше из ванной, снова галдели, шумели и пересказывали друг другу какие-то истории. Пусть развлекаются…

Мне тоже это сейчас не помешает… Найденное кольцо, проникшее сюда с человеческой стороны, всколыхнуло в голове давнее воспоминание. И я знала, куда сейчас лучше отправиться, чтобы обдумать всё наедине и дождаться ночи. А следовательно, и начала моего дежурства.

Прицокнув языком, я растворилась в воздухе и в таком же состоянии привычно просочилась сквозь входную дверь. Оглянувшись, я не застала вокруг себя никого, легко и весело взбежала вверх по ступенькам и, оказавшись на последнем этаже, толкнула крышку чердачного люка…

Никакого ветра в лицо не было, и волосы, лежавшие волнами на плечах, остались неподвижны, когда я выбралась на ощетинившуюся в небо рогами-антеннами покатую металлическую крышу.

Нагретые листы пружинили и отталкивались под ногами, потому что фактически тоже были частью Астрала, и я не без удовольствия прошлась по ним, прежде чем усесться на любимое место. Внизу, там, где в метре от меня обрывалась краем крыша, раскинулось зеленое море темной листвы.

Говорят, в Лесу, в центре вытоптанной поляны, есть сруб в два или три этажа, где непонятно сколько комнат и дверей, а каждое окно выходит в новое измерение. Этот дом кажется необитаемым, но поговаривают, что на полу частенько находят крошки, а в углах кто-то постоянно сдирает веником паутину.

Сквозь лес, придерживаясь его окраины, протекает река с мутно-розовой водой, похожей на разбавленное молоко, с чьей-то легкой руки названная Летой, или Рекой забвения. Верят, что если плыть по ней на спине очень долго, то приплывешь в безвременье, откуда не найти обратного пути.

Но прежде чем попасть туда, окажешься рядом с заброшенным аквапарком, из которого можно попасть в чудесный город, где давным-давно уже не осталось коренных жителей.

Мы же живем на обратной стороне Дома. В месте, не посещаемом больше никем, кроме кошек, случайно забредших лунатиков и чьих-то оброненных любимых вещей.

Мы – наблюдатели из потустороннего спектра. Нам приписывают многие шалости, среди которых и те, которых мы не делали, но людям не объяснишь, в чем дело, не увидевшись с ними.

А видеться они не хотят…

Да и мы особо не настаиваем.

Глава 4

Стемнело быстро, только-только я успела моргнуть. Просто поменялся фильтр небесного окуляра, сделав все пространство синим, местами выцветшим, словно покрытым рябью или тонкой сеткой морщин. Низко висевшее небо прогнулось и откатилось куда-то в высоту.

В воздухе сладко пахло листвой и недалеким болотом, а Лес тоже вытянулся вверх и теперь придвинулся вплотную, словно норовил заключить в свои объятия. Темный и беспросветный.

Я прислушалась и вдруг вспомнила, как одна из жительниц Дома рассказывала, будто видела в чаще прорезающие ее светом огни. Большой многотонный состав, грохоча колесами и вспарывая ночь сигнальными фонарями, пронесся мимо и через минуту исчез как ни в чем не бывало. Незашторенные окна вагонов горели, как оранжевые квадратные глаза, словно ночное видение целиком было объято пламенем.

Никто в эту историю не верил.

Я потянулась, еще раз глянула за край крыши и, добравшись до люка, спустилась с чердака.

На этот раз двенадцатый этаж, как я и предполагала, оказался последним. Оранжевый свет ламп стелился по изъеденным следами, потертостями и трещинами плиткам, зеленоватые стены, тоже залитые светом, жирно блестели застывшими потеками краски, похожими на наплывы свечного огара. В воздухе слышалось тихое равномерное потрескивание.

На двенадцатом этаже была всего одна дверь: деревянная, серая, обрамленная в резной портал и с внушительной бронзовой ручкой в центре, словно это была дверца откидного шкафа. Она принадлежала местной карточной гадалке, прорицательнице-ведунье с покладистым светлым характером, но ведущей очень скрытный образ жизни.

Даже по вполне гибким представлениям о Доме я не могла догадаться, чего следует ожидать от двери, вырубленной во внешней стене здания.

Из квартиры не доносилось ни единого шороха – видно, колдунья уже успела принять всю толпившуюся по этажам ораву и отошла на покой. Потоптавшись еще перед входными ковриками, я почувствовала себя неловко, а затем и глупо – и провалилась сквозь пол, попутно смеясь над промелькнувшей в голове метафорой.

Дом дышал энергией и жизнью.

Где-то цикало, постукивало, гудело, как из охотничьих горнов, шаркало тяжелыми шагами. Кто-то пел и копошился за закрытыми дверями. Впрочем, с самими дверями здесь тоже сложилась весьма интересная ситуация.

Почти на каждой из них в полутьме слабо поблескивали краской надписи, содержащие информацию о владельцах квартир. Это могли быть характеристики как негативные, так и вполне позитивные, жизненные кредо, сплетни, записки, содержащие информацию о возможном времени прихода, ухода и часах приема, и просто странные фразы, которые не всегда удавалось разобрать. А если и получалось различить что-то в наползающих друг на друга строках, то понять их значение порой выходило с трудом.

Так, мне доводилось видеть туманное выражение «Всяк комар знай свой шесток», сдобренное поучительным многоточием, чей-то противоречивый отзыв «Ленка – дура, но умна, как ведьма» и рассеянное рассуждение о том, в чем заключается смысл жизни, когда эта самая жизнь уже того, кончилась…

Кто-то из особо любопытных попытался провести расследование, чтобы установить возможных виновников вандализма, но никаких результатов оно не дало, а надписи продолжили появляться будто сами собой.

Хотя на своей двери я ничего подобного не замечала…

Я спустилась еще ниже.

Седьмой этаж был прибежищем ведьм и колдунов и всегда казался мне интересным и немного забавным местом: никогда не знаешь точно, какая мелочь у них является предметом быта, а какая – ритуальным инструментом или оберегом от сглаза.

Вот и сейчас одна из ведьм сидела на корточках возле ряда глиняных горшков у стены и что-то перебирала там, иногда откладывая в сторону найденные корешки, ветки и пучки сушеных трав.

С лестницы я видела только подол ее юбки и змеящиеся по спине густые и тугие, как канаты, волосы.

За ней, на стене, мерцало и слегка подрагивало рябью то, что я сначала по ошибке приняла за большую картину: вытоптанная поляна возле леса со стоящими всюду высокими шалашами из веток и сухой травы.

В густых сумерках небо выглядело совсем темным, лишь на самом горизонте было видно, как чайно-желто догорала огнями тонкая полоска заката.

Опять костры будут жечь, танцевать всю ночь, играя в салки с вороватыми бесенятами, сводить удои у коров и пугать округу нечеловеческими воплями и хохотом.

Майская ночь костров.

На краю поляны виднелась то ли землянка, то ли кривая избушка, но видение то и дело пропадало, потому что серебристая гладь портала дергалась и трепетала, как живая. В воздухе отчетливо пахло сеном.

Молодая ведьма вдруг встрепенулась, как-то по-птичьи поведя плечами, и резко перекувырнулась назад, через лежащую возле ее ног смотанную веревку. Сорока, в которую она обратилась, сделала круг по этажу, а затем свободно впорхнула в ночную картину и скрылась из виду.

Снова стало пусто.

Я спустилась дальше и чуть не вляпалась в лужу, растекшуюся возле последней ступеньки. Плоское озеро тянулось вдоль стены, образуя у лестницы широкую запруду, а исток брало где-то за поворотом коридора.

Шестой этаж был царством воды и растворенных в ней серых теней. Наполовину облицованные кафельной плиткой стены, покрытые мутным налетом, отражали водянисто-голубую рябь, свет лился откуда-то с потолка, окутанного переплетением труб, и везде, куда падал взгляд, виднелись какие-то краны, переключатели, лейки и вентили.

Двери явно были из разряда тех, что распахиваются в обе стороны, с мутным круглым окошечком сверху, из-за которого душно тянуло гнилью, сыростью и морскими водорослями.

Рядом на стене, на крючках в виде русалочьих голов, висели махровые банные халаты, шапочки и березовые веники. Сверху над вешалкой композицию венчала незамысловатая народная мудрость: «Баня хворь гонит».

Вообще, весь шестой этаж напоминал мне одну большую общественную парилку…

Я тихонько прошлась до угла и осторожно выглянула из-за поворота.

В коридоре никого не было.

Под батареей, у окна, где еще оставалось сухо, блестела клочьями крупная рыбья чешуя. Возле нее, сиротливо прижавшись в угол, лежал забытый кусочек мыла. Сверху на него мерно капало из протекающей трубы, и звук гулкими ударами разносился по всему коридору.

Я огляделась в поисках крана, которым можно бы было перекрыть воду, чтобы лужа медленно не разрослась в полноценное море и не затопила предыдущие этажи.

Вентиль, который показался мне правильным, был размером с небольшой штурвал и при проверке сидел крепко, словно влитой. Взявшись за ручки, я попробовала провернуть его, но тот лишь скрипнул и едва сдвинулся с места.

Стиснув зубы, я пробовала еще и еще, налегая на этот раз всем своим весом.

Сверху кто-то несдержанно захихикал в кулак.

Я вскинула голову, чтобы понять, откуда идет звук. Верхом на вентиле сидело маленькое странное существо. Растопыривая задние лапки и передними изо всех сил пытаясь держаться за прилегающие трубы, оно упиралось и не давало мне провернуть кран до конца. При этом существо очень весело хихикало и похрюкивало.

Детеныш был размером с обыкновенную мартышку, такой же худой и одетый в подпоясанные шортики и заляпанную майку. Рыжая пакля волос топорщилась по сторонам, острое лицо было сплошь усеяно веснушками, среди которых бледно выделялись похожие на рыбок круглые глаза.

Поняв, что его обнаружили, маленький банник посмотрел на меня, тихонько произнес: «Хи-хи…» – и, приложив палец к синим, шлепающим, как у рыбы, губам, снова растворился в воздухе.

Секунду ничего не происходило, а потом меня вдруг резко окатило водой и, перебив мой гневный возглас, шустро зашлепало по воде куда-то в направлении лестницы. До меня донеслись радостное хихиканье, улюлюканье и повизгивание.

– Стой, хулиган! – завопила я, попытавшись убрать с лица мокрые пряди волос, и бросилась следом, но шустрый детеныш уже ускакал вперед на два пролета. На ступеньках оставались темные от воды следы маленьких лапок, брызги разлетались во все стороны.

Я догнала его лишь между третьим и вторым этажом. Снова став видимым, нахальный малец сидел на откидной крышке мусоропровода и рассеянно ковырял длинным пальцем в остром носу. Увидев меня на середине лестницы, он было дернулся снова бежать, но потом откинул крышку люка, показал мне фигу и, радостный, спрыгнул в трубу.

Подождав, пока схлынет удивление, я в некотором ступоре приблизилась к мусоропроводу. Внутри клубилась густая смолистая темнота, из глубины которой на меня не мигая смотрели несколько пар бисерных желтых глаз. По-видимому, это были родные братья Алоизия – одичалые, необразованные, наевшиеся всяких отходов, из-за которых сделались раз в пять больше, чем было положено.

Я осторожно вернула крышку на место и спустилась на безопасное расстояние.

Площадка в углу первого этажа была темнее, чем все остальные. И не потому, что сквозь лестничное окошко, залепленное изнутри несмываемым слоем пыли, проникал только слабый синий свет, а лампочки давным-давно были выкручены. По стенам, начиная от подвального закутка, тянулись серыми и коричневыми пучками густые ветки водорослей.

У противоположной стены, где располагалась массивная железная дверь, свисающие с потолка лианы были подвязаны красными в горох лентами наподобие занавесок.

На двери висела строгая жестяная табличка с гравировкой «Вход, въезд, влет, вполз, втёк, прохождение сквозь стену, телепортация и другие виды перемещения в кабинет в обеденные дни строго запрещены. График работы – с понедельника по четверг каждое полнолуние, а также в Рождественские ночи, на Светлой неделе, в Юрьев день и на Иванову ночь».

И подпись – АДминистрация.

Это был кабинет главзамуправдома – сварливой и строгой Гарпии Давыдовны Тартар.

Латунные заклепки на двери блестели, плесень, заползавшая на нее, регулярно убиралась вызывавшимися добровольцами или оббивалась некоторыми настойчивыми посетителями, но сам вид ее – блестящий, глянцевый и вполне безобидный – ставил под сомнение рассказы о том, какие твари за ней водились.

Поговаривали, что за железной дверью и заставленными шкафами стенами главуправы начинались уже самые настоящие дебри из переплетенных коридоров, ведущих куда-то далеко за пределы Дома. А еще здесь была другая дверь в еще один подвал, где, по слухам, водились пауки – прямоходящие и почти позвоночные, размером с небольшую кошку. И росли странные виды плесени и мха, светящиеся в темноте лиловым и голубым.

Так что водорослям – пусть и свисающим с потолка – никто особо не удивлялся…

Я огляделась.

Знакомые мокрые следы тянулись от мусоропровода к закутку под лестницей и уходили в темноту подвала. Из-за приоткрытой двери слышались попеременно дружеские гогочущие басы, воодушевленные подвывания и звуки плещущейся за края воды.

Поперек коридора тянулся, иногда конвульсивно подергиваясь, размотанный пожарный рукав, снятый со стены и подключенный к системе домового водоснабжения. Конец его терялся все за той же подвальной дверью.

– Две ведьмы сидели на трубах в подвале… – тихонечко пропела я.

«Соображали» явно на троих, а то и на десятерых. Среди голосов и грохота воды в темноте временами слышался другой, посторонний шум, похожий на громогласный рев.

В слабом голубоватом освещении иногда показывался большой толстый чешуйчатый хвост, который заканчивался острым гребнем и скользил в толще мутноватой воды.

Когда он проскальзывал слишком близко от распахнутой двери, вода вокруг пенилась и захлестывала гребнем кособокий порог.

Среди жителей этажа ходили легенды, что Геракл вовсе не убил пресловутую Лернейскую гидру, а попросту договорился с ней о мире. И жуткое чудовище благополучно доживало свой век, плодя бесчисленное потомство в виде самых разных тварей, одну из которых – выродившуюся и хилую под жарким африканским солнцем – кто-то и притащил в наш Дом в качестве не то музейного экспоната, не то заморского сувенира.

– Ну-ка! Поддай еще! – раздался басовитый оклик водяного, и следом за ним послышался металлический лязг, скрип отвинчивающихся кранов и шум рвущейся из трубы воды. Запахло кипятком и лавровыми листьями.

Я медленно обогнула дверь и спустилась по крошащимся от сырости ступенькам, чуть не наступив на чьи-то заплесневелые меховые тапочки, забытые у порога. Внутри, в синеватом полумраке, стукались боками плавающие на поверхности опорожненные стеклянные бутылки.

«Опять сегодня вода будет пахнуть спиртом», – подумала я, и, поднявшись наверх, слегка прикрутила кран домового водопровода, чтобы льющаяся через край ступенек вода не затопила первый этаж и в особенности кабинет Гарпии Давыдовны.

В подвале моих махинаций, кажется, не заметили, поскольку продолжали вовсю веселиться, попеременно охая, гаркая и требуя «подлить горяченького». Но пока все было в пределах допустимого. Вздохнув, я с облегчением отправилась на проходную.

Глава 5

На проходной было тише, но ненамного, хотя от царившего здесь уныния аж сводило зубы. За тяжелым лакированным столом, придвинутым к верхней ступеньке лестницы, сидел, подперев обросшую морду, скучающий дежурный.

Рядом с ним на столе, возле лампы, стояла пластиковая новогодняя елка, покрытая толстым слоем пыли и украшенная гирляндой. Что у дерева, что у дежурного вид был такой, словно они пылились здесь как минимум лет десять, а то и больше. В воздухе резко пахло хвоей и кошачьей мятой.

– Боюсь разочаровать, но если это к празднику, то ты немного опоздал, – хихикнула я. Оборотень нехотя поднял голову, оторвавшись от созерцания полупустого стаканчика с остывшим кофе.

Честно говоря, выглядел он не как в былые, удалые времена: узкая звероподобная морда его поседела и осунулась, рыжая шерсть обвисла и сделалась тусклой, желтые усы поникли, и вообще он выглядел помятым, будто снятая со стены шкура, которую уже изрядно поела моль. А может, это он просто не выспался…

– Привет, проходи. Пришедшим посылаем приветствие премудрой правды, – он говорил так, словно отчитывал, засыпая, какую-то плохо отрепетированную роль, и слушать его было чревато впадением в оцепенение, схожее с сеансом медитации. Я чувствовала, что невольно начинаю зевать, а он все продолжал вещать, не замолкая, и лупил себя по лапам толстым хвостом.

– Созывать собрание собирались самые сильные света сего. Неделю не наступало ненастье. По прошествии пролетело, промелькнуло птицей, и домой, долой – долго-де?.. Все высиживаю, выжидаю выгоды. Нет нигде, не найти…

Рядом с дежурным на столе стояла громоздкая механическая точилка без карандаша и возвышалась кипа сшитых бумажных папок, перевязанных тонкой тесемочкой. Пока он говорил, я тихонько рассматривала пожелтевшие от времени обложки – интересно, что там?.. – и отчаянно терла глаза, но веки все равно слипались и казались какими-то набухшими и тяжелыми, как свинец.

Больше всего на свете хотелось остаться здесь, прилечь прямо возле этого стола и вздремнуть пару часиков под колыбельную увлеченного тихого бормотания.

Баю-баюшки. Баюн! Ай!..

Я почувствовала, как одна из моих ритуальных побрякушек – серебристо-зеленая ящерка – вылезла из-за воротника и ощутимо больно вцепилась мне в спину. Сонное теплое оцепенение как рукой сняло: наоборот, нахлынула какая-то ясность и сразу стало понятно, что мне очень холодно стоять на продуваемой проходной в промокшей одежде.

– Это все, конечно, очень интересно, но мне пора!.. – торопливо произнесла я, не дав коту снова завести свою заунывную шарманку, и быстрыми шагами направилась к лифтам.

В спину мне донесся расстроенный вздох Баюна: «Ну вот, и эта сорвалась… Старею я, видимо…»

На моем этаже все было тихо. Я вышла из лифта и огляделась. За спиной скрипнули двери, кабина тут же гулко загрохотала, ухнула вниз и со скрежетом покатилась куда-то в сторону. Я машинально проследила за звуком, удаляющимся по направлению к другому подъезду. Вообще, каталась она куда только хотела.

Дома я первым делом стянула с себя мокрую одежду, вытащила из гардероба платье, надела его и с удовольствием покрутилась, рассматривая себя в зеркалах. В одном из них, на дверце, блестело странное круглое пятнышко, как будто кто-то надышал на стекло и протер себе окошечко.

С обратной стороны.

Сейчас это меня не смущало, но помню, как, только попав сюда, я многому удивлялась. А чему-то не перестала удивляться до сих пор…

…У нас есть сосед-пьяница: раньше жильцы постоянно встречали его бродящим по подъезду босиком, оставляющим за собой мокрые отпечатки-следы, с вечно выпяченным животом, покрытым рыжеватыми волосами.

Он носил растянутые широкие штаны, у щиколоток схваченные резинками, и выцветшую майку-матроску под шелковым восточным халатом, красивым когда-то, а теперь заляпанным сушеной чешуей и масляными пятнами соуса от «Атлантических шпрот». Позади него волочилась по полу засаленная седая борода.

У старика было странное имя, не то настоящее, не то выдуманное, но жители всегда называли этого соседа Хоттабычем.

Он постоянно бубнил что-то себе под нос, нервно теребил бороду и то пропадал из подъезда, то вновь появлялся в нем с периодичностью в пару часов, и отовсюду, выстилая за стариком своеобразный след, вместе с вырванными из бороды клочками волос сыпались объекты его странных, затуманенных алкоголем желаний. Абсолютнейший хлам, каким его с уверенностью можно было назвать: ржавые чугунные сковородки, фарфоровые блюдца, мясорубки, проеденные молью тапочки вкупе с поношенным расписным тряпьем, китайскими веерами, благовониями и псевдозолотыми побрякушками с восточного базара.

Сам неудавшийся творец, совершив свой маршрут от порога квартиры до проходной, где были самые высокие потолки, заматывался с головой в какой-то коврик, возносился к потолку и там засыпал до очередной своей вылазки, почесывая белые от штукатурки бока. А разозленные жильцы разгребали свои двери от завалов рухляди и строчили коллективные жалобы главуправе.

Престарелая Гарпия в бешенстве закрывалась в своем кабинете, где объявляла себя слишком подверженной стрессам (а оттого, мол, без усилий стремительно теряющей вес), провозглашала по этому случаю обеденный перерыв и не пускала к себе никого в течение дня, а то и двух, по истечении которых справедливый пыл жильцов понемногу утихал.

И все повторялось заново…

Иногда по подъезду с незапамятных времен шатался не то эффект чьего-то странного воображения, не то плод неудачного энергетического эксперимента: абсолютно каменная статуя богини Афины, совершенно безрукая и непоправимо холодная, с плаксиво сморщенным прекрасным мраморным личиком и пронзительным голосом сирены.

Хоть и поговаривали, что, мол, статуя сама по себе – вещь немая, неподвижная и говорить и ходить не может, но изредка с лестничной площадки в районе десятого этажа доносились заунывные вопли и громкое беспорядочное цитирование «Илиады» на древнегреческом…

Но ожившая, подобно Галатее, капризная богиня вовсе не была единственным нарушителем общественного порядка.

Одно время в Доме часто околачивался мой старый знакомый – Баг Будигост, шутник со специфическим чувством юмора.

Честно говоря, шалости у него были так себе, на двоечку: одним он менял вывешенное на просушку белье, так что соседи потом полдня спорили, где чья-то белая простыня; другим сдергивал одеяло с ног во время сна, гремел посудой, хлопал дверцами в кухне и шевелил занавесками… В общем, всеми силами изображал из себя полтергейста.

Хотя сам представлялся чем-то вроде оборотня. Из разряда тех, что вечно обросшие шерстью, немытые и слегка обтрепанные.

Впервые я застукала его у себя на кухне ночью за очередным хулиганством: согнувшись и присев на корточки прямо посреди обеденного стола, Косматый старательно заплетал бахрому на скатерти в кривые спутанные косички. Видимо, только на это хватило его скудной фантазии.

Кастрюль, которыми можно было погреметь, у меня не оказалось, дверцы шкафчиков закрывались мягко и бесшумно, а сама я спала в другой комнате. И ему еще повезло, что он не сунулся ко мне, а то было бы хуже.

Увидев в темноте посреди стола сгорбленную шерстяную спину, я взвизгнула – кто бы не испугался?! – и со всей силы огрела незваного гостя тапкой. Так мы и познакомились.

Баг много путешествовал, не раз бывал за пределами Дома и после всегда рассказывал множество интересных историй. Это было похлеще всех сплетен и новостей косноязычного Алоизия. Мы быстро сдружились.

А потом он куда-то пропал. То ли растворился в Астрале, то ли просто исчез преждевременно.

Говорят, оборотней забирает Луна… Хотя мало ли что говорят! Толкуют, что и человек произошел от обезьяны!..

…Неожиданно в коридоре раздался звонок. Я узнала его: резкие трели с птичьим щебетом исходили из висящего на стене большого старинного зеркала в золотой оправе. Я распахнула дверь и огляделась. В прозрачной поверхности отражалась сонно озирающаяся лосиная голова.

– Какая красота! Очей очарованье! – одухотворенно пропели из зеркала и тут же сменили темп. – Ты на свете всех…

Только сейчас я поняла, что у меня неловким образом задралось платье.

– Тише! – цыкнула я, одернув юбку. Я так и не успела разглядеть, кто это вещал из затуманенной поверхности. Но тут зеркало вздрогнуло, по стеклу заструилась мелкая рябь, и навстречу мне из прозрачной глубины проявилась маленькая головка с острым личиком, покрытая красным шерстяным платком.

Острый и длинный нос заканчивался аккуратным розовым пятачком, по бокам головы бойко торчали треугольные ушки.

– Заказ делать будем? – в нос и звонко проговорила пришелица, тонкими ручками-веточками поправив на плече ремешок тяжелой холщовой сумки. Платье-ветошка топорщилось на маленькой фигуре, словно вместо самоварной бабы внутрь просунули засохший стручок. Похожие на куриные, круглые оловянные глазки смотрели на меня в упор.

Ну вылитая кикимора!..

– А что нынче в моде? – осторожно поинтересовалась я. На самом деле мне ничего не было нужно.

– Отвары приворотные, зелья вредоносные, амулеты беспощадные, – с задором заверещала кикимора, начав загибать узловатые пальчики. – Нынче также пользуются спросом приспособления магические, микстуры от сглаза и порчи, подковы, оставленные на перекрестке, ритуальные бусы из бузины и настойки на цветках папоротника… – она так увлеклась, что готова была говорить, наверное, часа два без остановки.

Я хитро прищурилась и, выждав паузу, поинтересовалась:

– А куриные боги есть?

Непрошеная гостья внезапно вспыхнула и оскорбленно завертела востроносой головой.

– Запрещенных товаров не держим! – зло взвизгнула она и, угрожающе треснув сухим кулачком по стеклу, мгновенно растворилась, оставив мне на прощание горьковатый запах полыни.

Тут же висящая на стене картина шурхнула и повисла на одном гвозде. По коридору разнесся удаляющийся победный клич:

– У-ху-ху-ху-ху-у!..

– А ну-ка тихо! – недовольно прикрикнула я, взявшись за тапочку.

Гул затих. В разливающейся вокруг мелодичной тишине тонко перезванивались мои подвесные ветряные колокольчики. Я успокоенно надела тапку и снова взялась за ручку двери, ведущей в комнату.

И тут пронзительно затрещал входной звонок!..

Глава 6

Невольно вздрогнув, я обернулась на звук. Кому я вообще могла понадобиться в такое время?.. Ощутив азарт нераскрытой тайны, я бесшумно подкралась к двери и заглянула в глазок.

Тот, кто стоял на пороге, выпадал из пределов моих ожиданий. Странное человеческое нечто, в светлом, с запа́хом на левую сторону, пальто и с приподнятым торчком воротником, за которым застряло что-то похожее на влажный кленовый лист. И… опять с сумкой под мышкой. Надоели!..

Незнакомец звонил долго и настойчиво, так что коридорный звонок, висевший у меня над дверью, в конце концов осип, сорвал голос и замолчал, хрипло откашливаясь.

Пожалуй, ближайшую неделю придется обходиться без него…

А потом гость совершил совсем неприемлемую и неприличную вещь: начал рассеянно долбить кулачищами прямо в мою дверь!..

Редкостное нахальство!

– Что?! – яростно полыхнув глазами, я резко наклонилась вперед, просочившись сквозь бежевый дерматин и набивку, как сквозь разреженный туман.

Незнакомец вздрогнул, а потом испуганно отпрянул, едва не потеряв равновесие, но все-таки выпустил из рук свой злосчастный портфель. В глазах, только что бывших почти рассеянно-сонными, читались изумление, оторопь и запоздалая дрожь, как будто он откусил от яблока, а после взглянул на оставшуюся часть и заметил нецелого червяка.

Воспользовавшись секундой промедления, я смогла разглядеть незваного гостя, его светло-русые волосы с челкой, залихватски откинутой набок, приятно пухлые губы, как у кукленка-мальчика, и круглые щеки, покрывшиеся испуганной бледностью.

– Лера?.. А Леру, Леру можно?.. – лепетал он неуверенно, все еще не приходя в себя.

Честно говоря, я вообще не поняла, о чем или о ком идет речь.

– …Я, наверное, этажом ошибся… – наконец произнес он неуверенно и попятился спиной к лифту, на ходу неловко подхватив с пола свою сумку. Видимо, мои глаза все еще грозно полыхали.

Он шагнул мимо лифта, в боковой коридор этажа, и только после этого снова обернулся. Выдохнув, я улыбнулась и помедлила, несколько секунд понаблюдав за ним, прежде чем качнуться обратно внутрь квартиры. Что-то мешало сделать решительный шаг назад.

Взгляд незнакомца растерянно блуждал по подъездным стенам, натыкаясь и отскакивая от препятствий, словно был чем-то материальным, а потом снова непричастно устремлялся вперед и вглубь, словно тот изучал собственный сон.

Парень обвел этим взглядом все двери на этаже, дольше всех задержавшись на вервольфовых художествах, затем медленно направился к лестнице и, перегнувшись, заглянул через перила.

Сейчас я пребывала в том кисельном состоянии, которое позволяло проходить сквозь стены Дома, и отличить меня от предметов вокруг не представлялось возможным. Взгляд скользил мимо, не задерживаясь на мне, и отводился на что угодно, кроме сути, так что я на цыпочках последовала за гостем.

На лестнице парень запнулся о ступеньку, потому что все еще продолжал пялиться по сторонам, и чуть не протаранил головой внешнюю стену, заметив густо ползущие по мусоропроводу жирные побеги бешеного огурца. Стебли произрастали с верхнего этажа и внизу прозрачно терялись в бетонном полу.

Чем ниже по ступенькам спускался незнакомец, тем озадаченнее и удивленнее становилось выражение его лица. Я шла за ним по пятам, зажимая рукой рот, чтобы не хихикать.

На пятом этаже его внимание привлекла тяжелая темная дверь, окованная железом. Покоившуюся в массивных железных скобах, ее пересекал огромный, обвитый цепями амбарный засов. Всю конструкцию венчал ржавый навесной замок размером с кулак и без какой-либо замочной скважины.

Сама же дверь из грубых неотесаных бревен с сучковатыми зарубками выглядела так, словно ее неоднократно обливали кислотой, жгли огнем, травили газами и вообще всячески пытались выдавить, сбить или вынести из дверного проема.

Подойдя чуть ближе, я заметила выцарапанную на поверхности кривую надпись со всеми виданными и невиданными ошибками: «Дроконья сакровишнется».

Поговаривали, что внутри хранились все мыслимые и немыслимые клады, когда-либо найденные и не найденные всеми народами мира.

Воздух на этом этаже был густой, жаркий, словно раскаленный под нещадным пустынным солнцем. Под ногами поскрипывали сухие желтые песчинки, в углах собравшиеся уже в полноценные маленькие кучки. Откуда-то дул теплый ветерок, приносивший с собой запах цветущих акаций и жареных семечек.

Мой незваный гость тоже разглядывал вход в сокровищницу с большим интересом. Вообще, куда бы он ни глядел, взгляд был наполнен таким удивлением, словно он видел все эти необычные фишки в первый раз.

В первый раз…

Странная, абсолютно дикая и необъяснимая догадка пронзила меня насквозь, на мгновение пригвоздив к месту, как вдруг с верхнего этажа внезапно послышался невообразимый грохот. А следом донеслись перемежаемые руганью топот, плеск, бульканье и плюхающие звуки, как будто кто-то снова и снова смачно лупил полотенцем о поверхность воды.

Я вскинулась, резко обернувшись к лестнице.

С площадки верхнего этажа, минуя перила и проскальзывая мимо ступенек, с шумом обрушивался голубой, как море в сказках, поток воды, увлекая пенящимися волнами крошки, пыль, несколько придверных ковриков и чьи-то резиновые тапочки, похожие теперь на странных ленивых рыб.

Вода устремлялась вниз каскадом, на поворотах лестницы образуя стремительно бурлящие водовороты. Та часть ее, что попадала на пол пятого этажа, не успевала растекаться и испарялась с еле слышимым шипением. В воздухе мгновенно стало душно, как будто содержимое канистры выплеснули на раскаленную сковороду.

Гомон и шум наверху не собирались утихать, но сквозь прочие голоса я вдруг явственно расслышала один, по пронзительности схожий с вопящей сиреной:

– Заливают! Заливают! – звук доносился не с верхнего этажа, а совсем рядом.

Внезапно мимо, пыхтя и грохоча пустыми ведрами, пронесся на всех парах переплетенный шеями трехголовый сине-зеленый полосатый змей. Из гребенчатых голов с разинутыми пастями вырывались снопы пламени, длинный хвост с пикой толстым удавом волочился позади, балансируя на крутых поворотах.

Я отпрянула и вжалась спиной в стенку.

Не обратив на нас никакого внимания и продолжив поднятый кавардак, чудовище вдруг подпрыгнуло, вытянувшись в воздухе дугой, и как нож в масло прошло сквозь тяжелую деревянную дверь с табличкой.

Видимо, побежало спасать от сырости свои накопленные тысячелетиями запасы…

Только теперь, кажется, до моего попутчика окончательно дошло, что все происходящее мало похоже на съемки художественного фильма. Выпучив от изумления глаза, парень медленно покачнулся в сторону, словно намеревался в любую секунду грохнуться в обморок, и стремглав рванул к лестнице, грохоча по ступенькам и спотыкаясь.

«Дурень! Ты куда?! Там же еще хуже!..»

Дернувшись, я с глухим хлопком выскочила из стены и кинулась следом, на ходу приобретя материальный облик.

На нижнем этаже я застигла беглеца. Похоже, вид меня, с бешеным видом вынырнувшей словно из ниоткуда, застал парня врасплох, заставив остановиться.

– Ты кто?.. – глухо спросил он, отчаянно заскользив взглядом по стенам в поисках лазейки для побега.

Ага! Не на ту напал. Не уйдешь!

– Пришла выесть твои мозги и высосать печень!.. Точнее, наоборот… – нервно засмеялась я. Признаться, должного эффекта шутка не возымела.

Человек смотрел на меня странно: будто много раз в жизни видел на страшных картинках в книжках, а теперь я явилась перед ним реальным воплощением детских ночных кошмаров. Стало обидно. Я вообще-то очень даже симпатичная…

– Нечисть болотная, нечисть подколодная… – забубнил он нараспев, точно древнюю молитву, и попытался обмахнуться каким-то нелепым, явно старообрядческим жестом, отгоняющим от души нечистую силу.

Сдалась мне твоя душа!

– Не сметь! – я схватила паренька за плечи, с размаху впечатав его в стену. Серо-салатовая краска едва различимо прогнулась и заклокотала, почуяв живую энергию. Дом не любил чужих вторжений. На протяжении многих сотен лет единственными, кто сюда забредал, были лишь кошки, лунатики да проваливающиеся на обратную сторону Дома когда-то любимые, но забытые людьми вещи.

Подвеска-ящерка на моей шее завозилась, выгнувшись дугой, и заскребла воздух лапками с крошечными коготками.

Мое альтер-эго.

– К-куда я попал?.. – сдавленным шепотом спросил парень. Он больше не пытался ничего сделать, даже пошевелиться, только весь съежился под моими руками, словно желал сделаться незаметным.

Я оглянулась. Вход на четвертый этаж с лестницы был перегорожен раздвижной металлической решеткой, простирающейся от пола до потолка и замурованной глубоко в стены.

За решеткой взгляд упирался в массивную каменную кладку, как в старых крепостных сооружениях. В отличие от других этажей, на этом не было ни единой двери – натуральной или вымышленной.

Коридор непрерывным тоннелем убегал за поворот, и разглядеть что-либо за ним оказывалось нереальным. В крупных металлических скобах на стене чадили факелы.

Поговаривали, здесь до сих пор проводили настоящие рыцарские турниры. Правда, ни самих рыцарей, ни турниров я за время проживания в Доме так ни разу и не увидела. На полу какой-то несуразной кучей валялись щепки, колья, сломанные копья, латы, фрагменты лошадиной брони и гигантские заржавленные шестеренки. Кажется, это были детали подъемного механизма, пришедшего в негодность пару столетий назад да так и оставленного.

– Ты кто? – его растерянность, по-видимому, начала передаваться и мне. В горле неприятно запершило и заскребло. А может быть, дело было в застоявшемся мускусном запахе, витавшем на этаже.

В голове вертелась одна-единственная насущная мысль: «Что делать? Что будет, если его здесь кто-нибудь увидит? Это же не по правилам, люди не могут проникать в Астрал!..»

– А-лексей… – голос дрожал.

В перерывах между слогами парень беззвучно открывал и закрывал рот, ловя воздух, и изредка кидал испуганный взгляд на прикованные к стене рядом с нами рыцарские латы. Внутри действительно что-то подрагивало. Летучие мыши. Или кто еще завелся.

Елисей… Много же мне это информации дало…

Я прислушалась к звукам над головой. Возня на шестом походила на гул пчелиного роя в улье. Что же там такое, интересно?..

– Хамелиона Обскурия. Сиди здесь, и чтоб тихо! – я спиной вперед запихнула Елисея в прикрытую тенью нишу в стене.

Ниша оказалась глубокой и узкой, в дальнем углу что-то зазвенело и забряцало. Доспехи они там хранят, что ли?.. Под ноги посыпались ржавая пыль и труха. Оно же и лучше: может, засыплет его там чем, и видно не будет.

Подцепив за рукоять прислоненную к стене палицу, я доволокла ее до ниши и сунула Елисею в руки. Тот чисто машинально схватил переданное. По бледности он походил сейчас на призрака. Авось сойдет за своего…

– Жди, – сказала и сама растворилась, поддавшись желанию сбежать если не совсем далеко, то, во всяком случае, надолго.

На шестом этаже мне открывался непривычный вид. Ближайшая к лестнице квартирная дверь была распахнута настежь. Через ее порог, словно заколдованный, лился нескончаемый поток воды.

Судя по уровню затопления в самой квартире, во всех комнатах стояло озеро разливанное. Откуда-то из глубины доносились плеск и шум обрывающейся с высоты струи, словно кто-то выкрутил до отказа водопроводные краны.

Временами среди общего шума из квартиры доносился булькающий раскатистый голос, заискивающий:

– Ма-а-арфушка, русалка моя, вернись!.. Оставь ты эту чертовку!..

На пороге, уперев руки в боки, покачивалась насквозь древняя морщинистая старушонка – крючковатая, сухая, как тростник, и едкая, как редька. На ней был кособокий зипун с меховой оторочкой. Сморщенный, как древесная кора, лоб украшал золотой обруч с каменьями.

Одной рукой старуха подтягивала к груди длинный подол платья, другой размахивала перед собой, держа за край оббитую цветастую тарелку. На ногах пестрели зеленые рождественские носки разных оттенков и кожаные римские сандалии.

Из многочисленных карманов свешивалось то, что она успела выловить из потока стихии: шерстяные носки, лупа, пакетики с семенами для рассады, запутанный телефонный провод и порванная нитка жемчужных бус.

Стоя посреди волнующейся запруды и, по-видимому, забыв об оставшемся имуществе, бабка препиралась с кем-то невидимым. Притом она постоянно смотрела себе под ноги:

– Я тебе покажу, негодяйка, как честной люд пугать да обманывать! Да я тебя на закуску пущу и твой хвост просоленный съем!.. Добра-а-а!.. Добра-то сколько попортила… Ишь чаво выдумала, не пущу я тебя никуда, и все! Не пущу, окаянная! Стой!.. – она стремительно нагнулась вперед, попытавшись сцапать крючковатыми пальцами что-то в воде, но не успела.

Показалось, что между ног старухи мелькнуло на мгновение что-то блестящее и золотое, и тонкий голосок пропел:

– Не гневайся, старче. Все, что надобно было, я тебе сотворила в высшей степени пригодности. И добро твое мигом же к тебе вернется в целости и сохранности. Но удержать меня не пытайся. Как было вымолвлено вначале, только три желания могу исполнить я. Уговор, мол. Не серчай!..

Что-то снова плеснуло в воде и исчезло, сверкнув на прощанье россыпью золотистых пластинок, похожих на крупную чешую. Навстречу мне плыл, переваливаясь боками по ступенькам, раскрытый чашей зонтик. Когда он поравнялся со мной, я заметила внутри заполненного водой купола… нет, не карася – такое не водится в наших реках, – а блестящую маленькую, размером с монету рыбку, за которой длинным шлейфом тянулся роскошный вуалевый хвост.

Подхваченное гребнями волн, которые теперь почему-то не растекались вдоль ступенек, а узким целенаправленным потоком следовали вперед, странное средство передвижения достигло промежуточной площадки между этажами и скрылось за поворотом.

– Нет, пожалуй, иногда рыбе все-таки нужен зонтик… – произнесли совсем рядом.

Только сейчас, обернувшись, я заметила, что в нескольких шагах позади меня стоял Елисей. Взгляд его был устремлен туда же, куда и мой. Это означало, что парень застал всю сцену ссоры Яги и Золотой Рыбки, от начала и до конца.

И что мне теперь с ним делать?

Может, отдать бабке на уху? Он и так слишком много видел…

Глава 7

«…Еще и это полнолуние Волка, как назло, совпавшее с шабашем на Вальпургиеву ночь. Половина населения Дома сейчас беснуется на празднике. Другая часть в таком состоянии, что к ним лучше не подходить. Все равно толку мало. И что мне теперь с этим делать?..»

От размышлений меня отвлекло легкое подергивание за рукав. Елисей стоял рядом. Когда я вскинула голову, взгляд уперся куда-то ему в подбородок. Парень смотрел на меня сверху вниз, словно подозревал в очень плохой шутке, и вид его был серьезным, даже каким-то насупленным. Осмелел, что ли, пока в застенке сидел?..

– Не знаю, где я оказался, но мне понадобится твоя помощь, – сказал он, как мне показалось, через силу. – Мне домой надо.

Ну, ясно солнышко! Тут к гадалке не ходи, понятно, что оставлять его здесь никак нельзя!.. К гадалке… Я почувствовала, как в голове, словно лампочка, зажглась идея. Если кто-нибудь знает о Доме больше всех, так это именно она. Так мне, по крайней мере, казалось.

– Пошли, – я схватила Елисея за рукав и увлекла за собой вверх по ступенькам. Через несколько минут мы уже стояли перед порогом квартиры гадалки.

Пальцем я нетерпеливо вдавливала в стену кнопку дверного звонка. Это была третья дверь по счету, рядом с которой мы успели постоять. Для успокоения совести я даже несколько раз позвонила в ту, что находилась между одиннадцатым и двенадцатым этажами. Елисей удивленно поглядывал на меня, но молчал. И на этом спасибо.

Трель за стенкой отдавалась глухо, гулко, словно со дна стеклянной банки. Никто не отзывался. Странно… В такую ночь обычно не спят, а занимаются делами. Что же ей еще делать, кроме как принимать посетителей?..

В тот момент, когда я уже в отчаянии подумала, что ждать нечего, дверь тихонько скрипнула и приотворилась ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель можно было разглядеть часть подъезда.

– Живые? – осторожно спросил женский голос, рукой придержав дверь изнутри.

– Живые, – немного опешив, отозвалась я.

– Тогда подождите, я волосы соберу…

Дверь снова захлопнулась.

Минут пять в квартире не раздавалось ни звука, я даже успела подумать, что про нас опять забыли, когда дверной замок наконец снова зашуршал и послышалось негромкое «входите».

Мы вошли. Коридор, тускло освещенный красноватой лампочкой, тонул в туманном полумраке. Слева от двери висело большое круглое зеркало в бронзовой тяжелой раме и расположились несколько трехрожковых подсвечников. Свечи были потушены. А жаль.

Наткнувшись в темноте на вешалку для одежды, я отскочила назад, едва не наступив на ногу Елисею. Парень поймал меня за локоть, а потом нащупал в темноте мою ладонь и крепко, успокаивающе сжал пальцами.

– Какое гадание вас интересует? – мелодичным глубоким голосом поинтересовалась хозяйка. Она стояла поперек прохода в комнату. Справа от нее находились несколько дверей, оклеенных плакатами с изображениями линий на ладонях и всякими хиромантскими знаками, зонами и точками.

На самой гадалке было длинное белое платье из льна, со свободными рукавами и кружевной вышивкой по вороту. В таком могла летать панночка из гоголевской повести. Поговаривали, она и летала. Вопиющий, между прочим, случай с точки зрения дисциплины. Даже собрание по этому поводу созывали.

На голове ведьмы красовалась косынка, практически полностью скрывавшая под собой волосы. Только несколько жестких темных прядей выбивались из-за уха тугими змееподобными жгутиками. При движениях головы хозяйки казалось, что они тоже шевелятся, причем как-то сами по себе.

– Да мы, собственно, только хотели…

– Проходите в приемную, я сейчас подойду, – кивнула ведьма на дверь рядом с собой, а сама скрылась за звенящей бисерной занавеской. – Нужно поставить чайник. Чайное гадание – одно из самых действенных… – у нее были тихий воркующий голос и глаза с бледной, как пленочка век у змей, поволокой.

Мы толкнули дверь и прошли в комнату. Маленькое помещение с первого взгляда казалось практически пустым, только голые стены и пол, внахлест заваленный разнокалиберными пестрыми коврами. Множество цветных подушек с узорами и кистями были хаотично разбросаны тут же, под ногами. Кроме крошечного низкого стола в восточном стиле в центре комнаты, мебели здесь практически не было.

Лишь на длинной скамейке, стоявшей у дальней стены, кто-то спал, укрывшись клетчатым лоскутным одеялом. Были слышны храп, причмокивание и неразборчивое сонное бормотание. Возле окна возвышалась узкая деревянная этажерка, занятая магическими атрибутами.

Под потолком чадили, испуская наполненный благовониями дым, цветные лампадки.

Через тонкую перегородку с кухни доносились бурление и свист закипающего чайника, звяканье посуды и неразборчивые слова гадалки. Временами к тихому голосу за стеной примешивался еще один. Сначала неотчетливо, а затем все громче и громче, так, что через какое-то время удалось различить произносимые им слова:

– А окольцованная ворона и говорит орнитологу: «Я согласна!» Вот умора-то!.. Или вот еще… Подходит, значит, вервольф к человеку и спрашивает: какая сегодня фаза луны? Он ему: полнолуние. На что оборотень: спасибо. А человек ему, значит: не за что. Обращайтесь! Ха-ха!.. – несколько секунд стояла тишина, после чего тот же голос заговорил, но уже с совершенно новой интонацией: – Жили. Были. Вот и сказочке конец…

– А зачем же ее тогда рассказывать? – громко спросила я, хоть и не знала, к кому обращаюсь.

Жесткая занавеска на окне зашевелилась, и с подоконника на ковер мягко спрыгнул большой дымчато-серый кот, обвел нас скучающим равнодушным взглядом апельсиновых глаз и улегся на подушки, сонно помахав роскошным пушистым хвостом.

От шеи кота тонкой блестящей ниткой тянулась золотая цепочка. Конец ее убегал и терялся где-то между подушками. В углу я заметила маленькую кадку с каким-то растением.

Дуб, что ли, какой декоративный? Или фикус?.. Признаться, совсем не разбираюсь в домашней флористике…

Звук прекратился. Я не была уверена в том, что это говорил кот, но уточнять на всякий случай не решилась. Между тем в комнату, элегантно покачивая бедрами, вошла хозяйка. Перед собой она несла поднос с тремя фарфоровыми чашками и расписным заварником, от которых клубился пар.

Поставив все это на стол, гадалка обернулась к нам.

– Устраивайтесь, – гостеприимным жестом ведьма указала на ковры и подушки возле стола.

– Эм-м… А стульев у вас не найдется? – поинтересовался Елисей с сомнением. – Или там табуретки какой-нибудь… Пожалуйста. Очень не хочу костюм помять.

Я недоверчиво посмотрела на его уже не слишком гладкие брюки, но промолчала.

Хозяйка усмехнулась, покачав головой.

– Отчего нет? Есть…

Она вдруг сунула два пальца в рот и пронзительно, по-разбойничьи свистнула. Сначала не происходило ничего, но потом со стороны коридора послышалось торопливое сбивчивое «цок-цок-цок» маленькими коготками по паркету, и в дверном проеме показалось странное существо…

Чисто с технической стороны это можно было назвать табуреткой: четыре ножки, сиденье из гладкого дерева, отполированное и покрытое лаком. Сверху табуретка была заботливо накрыта круглой вязаной подстилочкой. Вот только сами ножки…

Это были даже, скорее, ноги – две пары кряжистых, косолапо вывернутых куриных ног с мощными растопыренными пальцами с когтями величиной в половину моей ладони. Табуретка переминалась на месте, нервно постукивая когтями по полу и ожидая дальнейших приказаний.

Елисей раскрыл рот, вытаращив глаза на странную помесь живого существа и мебели, заметно побледнел, потом наконец собрался с духом и произнес с натянутой улыбкой:

– Спасибо, я передумал. Я, пожалуй, действительно так…

И он очень натурально упал на ковер рядом со столиком, притворившись, что доволен всеми удобствами.

Гадалка снова усмехнулась и, поставив перед нами чашки, села напротив, скрестив ноги в позе лотоса. Теперь поверх платья на ней был шелковый блестящий халат с изображением летящих по фиолетово-красному небу драконов.

Я осторожно, чтобы ненароком не расплескать, взяла чашку и поднесла к лицу. На вид посуда, в которой нам подали чай, выглядела точь-в-точь как древний китайский фарфор династии Сун. Я закрыла глаза и попыталась уловить нотки цветочного аромата заварки, а потом отпила небольшой глоток.

Чай приятным, обволакивающим теплом скользнул внутрь, наполнив тело приятной бодростью и силой. Ощущение было такое, словно где-то в глубине живота действительно расцвел, распустив нежные розовые лепестки, священный цветок лотоса.

Елисей повторял мои действия, опасливо косясь при этом то на дверной проем, в котором минуту назад топталась причудливая табуретка, то на гигантского серого кота, расположившегося за спиной гадалки на подоконнике.

Когда на дне чашки оставались практически одни только чаинки, гадалка жестом приказала нам остановиться и первой забрала чашку Елисея. Я видела, как он весь напрягся и попытался разглядеть, что же она там заметила.

Ведьма обхватила ладонями чашку, грея ее, как птенца, что-то неслышно зашептала и принялась наклонять ее из стороны в сторону, взбалтывая содержимое на дне в каком-то одной лишь ей известном порядке. Запястья украшало много колец и золотых браслетов, тяжело звеневших при каждом движении ее рук.

Гадалка покачала головой, оторвав взгляд от чашки, а потом серьезно и, как мне показалось, сочувствующе посмотрела на Елисея.

– Сломанное кольцо… Дурной знак. Знак расстроенных чувств и потерянной души. Признак разбитого сердца…

Елисей слушал и с каждым словом все больше морщил лицо, как будто примерялся проглотить лимон за раз.

– И что мне теперь делать? – спросил он.

Гадалка отрицательно покачала головой.

– Ты никогда не полюбишь человека, – жестко, равнодушно, как судебный вердикт, вынесла она. – И человек… не сможет тебя полюбить взаимно… Особенно та девушка. Она тому свидетель. Она знает…

Я не сразу сообразила, что ведьма указывает на меня.

– Я?.. – в замешательстве переспросила я, но тут вспомнила про кольцо, найденное днем Алоизием. Кажется, оно было припрятано у меня в кармане…

В тусклом свете граненый камень все так же притягивал взгляд, завораживая переливающимся в глубине фиолетовыми и белыми клубами тумана. Ведьма удовлетворенно кивнула, увидев подтверждение своих слов.

– Что это?

– Это кольцо с аметистом я подарил своей девушке в честь нашей помолвки, – объяснил Елисей, уставившись в пол, и принялся теребить угол расшитой золотыми нитками подушки. – Но в тот вечер она сказала, что больше не хочет со мной быть, что между нами все кончено и она собирается встречаться с другим. Понимаешь, просто так – вдруг!.. После трех лет вместе, после моего предложения. Я просто не понимаю… Все кончено…

«Вот так пуговица…» – озадаченно подумала я, не зная, куда теперь деть находку.

Только по-настоящему значимые, а потом неоправданно забытые вещи сами собой попадают в Астрал. То, что когда-то было кому-то очень дорого, а потом внезапно потеряло свою ценность.

Мы можем бесконечно долго хранить свои детские рисунки и игрушки на антресолях, но они остаются там, только пока человек о них помнит. Как только воспоминания становятся не нужны, когда их задвигают на самые задворки памяти, в один прекрасный день можно обнаружить вместо забитых антресолей пустой голый шкаф, покрытый пылью и паутиной…

Все молчали.

– А у тебя что? – Елисей решительно прервал затянувшуюся напряженную паузу и наклонился, попытавшись заглянуть в мою чашку.

Я взболтнула остатки жидкости с плавающими в ней чаинками и пригляделась. На дне отчетливо вырисовывался маленький изогнутый силуэт с четырьмя когтистыми лапками и плоско обточенной головкой с высунутым языком. Сужающийся к кончику чешуйчатый хвост полукругом обвивал тело, словно стараясь заключить его в кольцо.

Как бы оберегая…

– Ящерица? Что это значит? – парень смотрел по очереди то на меня, то на гадалку.

– Ящерица. Древний символ магической одаренности, контакта с потусторонним миром. Также символ тайной жизни, – пожала она плечами. – Все легко. Просто твоя подружка – оборотень. Неполный, конечно, только в Астрале, но сути это не отменяет. Такое иногда бывает, когда…

Гадалка не успела договорить, когда внезапно со скамейки у стены послышался громкий переливчатый всхрап.

Куча одеял зашаталась, опасно заваливаясь вбок, и гнусавый мужской голос протянул неотчетливо, словно сквозь сон:

– Эвриала, дай бутылку!.. Ну да-ай, а? – Мне показалось, что ведьма напряженно замерла, а потом попыталась сделать вид, что ничего не расслышала, но молчание не помогло. – Я же знаю, что у тебя есть. Вчера сама от меня прятала.

Хозяйка побледнела, потом покраснела, а потом сделалась каменной. Я перевела взгляд с неподвижно замершего лица на лавку.

Среди вороха одеял, прислонившись к стене и свесив вниз ноги в закатанных по колено засаленных штанах, сидел бородатый мужичок.

Как и всякий домовик, он был низкого роста, приземистый и крепкий, с большими руками, одетый в расшитую косоворотку и в берестяных лаптях на босу ногу. Из пухлых румяных щек круглой картошкой торчал нос, губы расплывались в широкой улыбке. Взгляд был затуманенный и бойкий.

Домовой бродил им по присутствующим, как бы пытаясь определить, действительно ли это разные существа или у него просто троится в глазах.

Затем его взгляд напоролся на рассерженный взгляд Эвриалы, и мужичок произнес медленно и раздельно, старательно выговорив слова:

– Дай… ик… бутылку… Именины же… ик… у меня…

Его мучила нестерпимая икота, и он слегка подпрыгивал на скамейке, каждый раз покачиваясь и норовя упасть на пол, но количество настойчивости в голосе от этого нисколько не убавлялось.

– Не ври! В феврале у тебя именины! – внезапно взвилась ведьма и вскочила, едва не задев коленом угол маленького столика. Чашки вздрогнули, обиженно звякнув. Мы с Елисеем тоже вскочили.

– Же-на! – проговорил домовой и стукнул кулачком по скамейке. – Цыц! Я тебе покажу, кто в доме хозяин!

У ведьмы оскорбленно вытянулось лицо.

– Сейчас-сейчас, – угрожающе шипела она, ощупью ища вокруг что-нибудь, чем можно было запустить. – Сейчас ты у меня все покажешь… Сейчас я только с посетителями закончу и так тебе покажу!.. – она начала оттеснять нас из комнаты, на ходу еще что-то гневно выкрикивая, но никто уже не слушал.

– Нам не нужно знать прошлое или будущее, – торопливо говорила я, пока нас выталкивали в коридор. – Мне нужно всего лишь отправить Елисея назад, домой, вот и все!..

Из комнаты неслось протяжно и капризно:

– Только не превращай опять в камень, у меня поясницу потом весь день ломит!..

– Ничего не знаю! – уперев руки в бока, гадалка перегородила мне дорогу, одновременно оттеснив в сторону двери. – Я этим не занимаюсь. И вообще, – волосы на голове женщины пришли в заметное движение, словно пытались выбраться из-под стягивающей их косынки. – Вы не по записи. А у меня, между прочим, тоже своя семья, свои дела!

– Но…

– Ничем не могу помочь! До свидания! Приходите как-нибудь в другой раз. В другое полнолуние на другую Вальпургиеву ночь.

– Но когда же это так?

– Лет через десять, – коротко бросила гадалка.

Дверь перед моим носом захлопнулась, щелкнул замок, как-то разом перекрыв все звуки внутри квартиры.

Несколько секунд я непонимающе глядела на гладкую глянцевую поверхность дерева, еще пытаясь найти нужные слова, чтобы уговорить ведьму хоть как-то помочь нам, пока из забытья меня не вывел знакомый голос:

– Привет! Кто это с тобой?..

Глава 8

Я оглянулась, одновременно немного удивившись смене локаций: внезапно мы оказались в совершенно другом месте. Передо мной, там, где только что находилась голубовато-серая с позолотой дверь гадалкиной квартиры, теперь вместо нее была врезана совершенно другая – обитая вишнево-коричневым дерматином, с мутными латунными заклепками и ромбическим узором на матовой поверхности.

Светло-зеленые стены от пола до потолка увивал золотисто-прозрачный плющ, из-под плинтусов пробивались нечастые травинки и листья всевозможных цветов. Слышалось пение птиц, и впечатление создавалось такое, словно вместо городского подъезда ты вдруг очутился в сказочном цветущем лесу.

Это был восьмой этаж – дом всех лесных волшебных существ, хранителей и защитников живой природы.

Двенадцатый же исчез, снова переместившись куда-то на другую высоту Дома.

Но самым примечательным, на мой взгляд, на восьмом этаже были картины, занимавшие здесь практически всю доступную высоту стен. Это были даже не картины, а как будто постоянно открытые порталы в другие миры, замкнутые в масло и холст.

На стене перед лифтами висела огромная печатная репродукция произведения Васнецова «Сирин и Алконост».

Сирин загадочно улыбалась непроницаемой улыбкой Моны Лизы, то пряча голову в зеленых ветвях, то снова показывая слегка приоткрытый красный ротик. Алконост хмурился, не подавая виду, что исподтишка подглядывает за ней сквозь листву.

На дверях обоих лифтов висели одинаковые картонные таблички с одной и той же надписью: «Закрыто на ремонт до три тысячи двадцать четвертого года». Сколько я себя помнила, жители данного этажа были явными противниками прогресса!..

Рядом со мной кто-то негромко кашлянул. Я обернулась, уже почти угадав, кто это может быть.

На верхней ступеньке лестницы стояла девушка. Грушевидная фигура была аккуратно упакована в классические брюки и вишневый свитер с растянутым воротом. Светлые тонкие волосы были собраны на затылке в хвостик-кисточку. Половину лица занимала грубая роговая оправа очков.

Мокрые следы дорожкой тянулись вдоль всего потолка, спускались по боковой стене и исчезали возле ног писательницы. Видимо, она тоже услышала шум с шестого этажа и пошла выяснять причины. Таким вот необычным способом…

– Кто это с тобой? – поинтересовалась она, окинув Елисея цепким профессиональным взглядом.

Он стоял рядом с одной из картин, заглядывая за угол деревянной рамы, и даже его спина излучала крайнюю удивленность и заинтересованность всем происходящим.

В лесу, изображенном на картине, раздавалось звонкое и мелодичное пение птиц. Деревья качали серебристой кроной, в корнях бежал холодный ручей, и вообще на холсте царили спокойствие и благодать.

Елисей протянул руку и погладил окаменевшую шершавую кору ближайшего дерева.

– Вот и где моя любимая? Где? – послышалось мне, хотя я не была уверена насчет точности передачи.

Ясень молча качал золотистой головой и никаких инструкций, по-видимому, давать не собирался…

«А тебе-то какая разница?» – хотела спросить я, но не успела и рта раскрыть.

Писательница цепкими руками схватила меня за локоть и оттащила в сторону.

– Это что, человек?! – спросила она страшным и громким шепотом, вытаращив на Елисея глаза. Не то чтобы по-настоящему испуганно, скорее, с каким-то диковатым восторгом.

Похоже, у кого-то появился новый наглядный прототип персонажа.

– А сама как будто нет?.. – в тон ей ответила я.

Поговаривали (а я знала это точно), что она тоже была выходцем из мира людей. А в Астрал девушка попала по каким-то своим личным обстоятельствам, обязанным ее любопытству и неудачным экспериментам с магией, и с тех пор осела здесь, завела себе домашнего алконоста и целыми днями текстографировала свои нетленки исконной драконописью посредством простой шариковой ручки.

Писательница нахмурилась, сморщив нос.

– Я вообще-то фея.

Да по мне, хоть горгулья, какая разница…

– Хема, ты что, уходишь? – Елисей окликнул меня уже на лестнице, оторвавшись от созерцания живых картин и торопливо припустив следом. – Ты вроде как теперь за меня в ответе!

– Я тебя не приручала!

На своем этаже я вырвалась вперед и тут же решительно направилась к квартире.

Хватит. Надоело! Хватит!.. Во всяком случае, это не моя проблема, что он здесь очутился. Я всего лишь дежурный и могу сделать вид, что Елисей мне не мешает.

Возле самой двери, когда я уже намеревалась шагнуть сквозь нее в коридор, парень поспешно схватил меня за руку, заставив обернуться.

– Ты правда уходишь? Куда?

– Домой, – я пожала плечами. – Не знаю, что произошло, но я тебе не няня. Разбирайся, пожалуйста, сам, – я попыталась сделать лицо как можно более непринужденным. На самом деле внутри все кипело и разрывалось между жутким желанием помочь или же отмахнуться, списав все происходящее на не свои обязанности. Я пока не знала, какое победит, поэтому медлила.

– И ты так и бросишь меня здесь? – хитро прищурившись, спросил Елисей. – На съедение всем этим аборигенам?

Было бы неплохо… Меньше проблем.

В то время как внутри шла непримиримая борьба, Елисей молча оглядывал подъезд, как бы пытаясь сориентироваться.

– Это вообще-то и мой дом. Я имею в виду, там, – он неопределенно мотнул головой вверх. А смотрел он – это было понятно совершенно точно – только на мою дверь и покоящуюся на ней серебристую ящерицу.

– В смысле?

– Я здесь живу. Я не знаю, что ЭТО, но там, в обычном мире, это моя квартира, – пожал плечами он.

Вот тебе и квартирный вопрос и жилищный ответ…

– А как же Селивановы? – непонимающе переспросила я.

– Продали год назад.

Еще одно пожатие плечами.

– Ясно, – сказала я.

Я не знала, как реагировать и, главное, что при этом чувствовать. Удовлетворение? Радость? Или определенное облегчение оттого, что, когда-то принятое, мое решение приобрело статус необратимого?..

Тяжелое тревожное чувство большой плоской рыбиной шевельнулось в груди, взбаламутило, разволновало, вспенило волной мой тихий омут. И, сама не осознавая происходящего, я отворила дверь и приглашающим жестом махнула Елисею.

– Заходи.

Было подозрение, что так просто от него не отделаться. Нужно усадить его пить чай, а самой пока решить, что делать дальше. Еще мелькнула мысль поспрашивать парня о бывших хозяевах его квартиры, вдруг он что и сможет рассказать?

Хотя мне этого не сильно хотелось.

Что унесла река, того не возвратишь…

В прихожей стоял привычный полумрак. Из ванной доносились гулкий шум, смех и пение нескольких голосов: «Ой, цвете-е-ет кали-и-и-ина-а в по-оле у ручья-а!..»

Соседи с верхнего этажа опять разбушевались. Сквозь тонкие перегородки отчетливо слышались каждое слово и каждая нота, в которую они не попадали.

– Не обращай внимания, – я поплотнее закрыла входную дверь и направилась к кухне. – Ты какой чай любишь? – я вытряхивала из шкафчиков все содержимое, пригодное для чаепития, и голос мой был как никогда бодрым и веселым.

«Парня молодо-ого полюби-ила я-а-а-а…»

Парень не ответил, и, когда я снова выглянула в коридор узнать, что он там делает, застала Елисея стоящим возле дальней комнаты.

– Забавная вещь. В подъезде такой кавардак, а в самой квартире даже комнаты точь-в-точь как в настоящей! Только входная дверь не та, а так прям все, – он положил ладонь на ручку и нажал, толкнув дверь плечом.

– Подожди! Тебе туда нельзя!

Я бросила на столе чайник, намереваясь остановить Елисея.

Но парень уже вошел внутрь.

В комнате воздушными слоями, совсем как сахарная вата, клубилась темнота.

Даже и не темнота это была вовсе – просто такая густая синь, рассеянная в воздухе, что невозможно с мимолетного взгляда отличить, где кончается она и начинаются стены. Да, синева. Простая синева, создающая ощущение, словно смотришь на все окружающее сквозь прозрачное, пронзительно-темное чистое стекло…

На белеющих в полумраке стенах светлыми призраками висели рисунки – наивные кривые каракули, выведенные неуверенной детской рукой, только-только научившейся держать карандаш. Здесь были поздравления: открытки, подаренные маме к Восьмому марта, письма Деду Морозу, головастые и лопоухие собаки с огромными круглыми глазами и улыбающимися пастями, домики с солнышками, зеленая пунктирная травка, цветы высотой с забор. Полосатый кот в ошейнике с колокольчиком…

Мы подобрали его на улице совсем котенком, когда мне было семь, а потом отдали в деревню хорошей старой женщине. После я видела фотографии лежащего на обласканном солнцем крыльце толстого котяры, в которого малыш превратился.

С беленого, знакомого каждой трещиной потолка свисали на нитках покрытые пылью журавлики из цветной бумаги.

Вспугнутый внезапно раскрытой дверью воздух подхватил их тонкие прозрачные крылья, и теперь птицы слабо покачивались в темноте, как призраки.

– Поразительно, – негромко произнес Елисей, оглядев мои детские поделки.

Он не ушел дальше порога. Он стоял на месте как вкопанный, словно вмиг осознав всю свою непричастность, чужеродность и враждебность для чужих тайн.

«Ага, – мысленно согласилась я. – Не то слово…»

Пауза и то молчание, с которым он взирал на мои детские воспоминания, наконец привели меня в чувство.

– Все. Проваливай отсюда! – произнесла я вслух, потянув дверь на себя и боком оттеснив Елисея из спальни.

Я чувствовала себя уязвленной, не хотелось оборачиваться, чтоб не столкнуться с ним взглядом, и я старательно долго делала вид, что неровно сидящую в петлях дверь никак не получается закрыть плотнее. В реальности она и правда всегда была немного перекошенной. Эта черта передалась и в Астрал.

Все это время я затылком чувствовала взгляд. Мне казалось, что парень смотрит на меня: пристально, выжидающе. Жалостливо. Но когда я оглянулась, Елисей рассматривал книжные полки.

Я выдохнула, собравшись повторить свою последнюю фразу, но тут он резко обернулся и внимательно посмотрел мне в глаза.

Что-то беззащитное и детское мелькнуло во взгляде, внезапно сбив меня с толку.

– Почему ты пытаешься выглядеть злой? – без тени улыбки серьезно спросил он.

Я прищурилась.

– Может, потому, что мне на голову свалилась большая ходячая проблема, которая теперь к тому же еще и засыпает меня неуместными вопросами?

В тот момент я могла надеяться только на то, что лицо не залило стыдливой краской и я выгляжу вполне себе внушительно и уверенно.

При моем-то росточке овладеть такими навыками было бы не лишним. Но все получилось не так, как изначально планировалось: насмешливый в самом начале, голос вдруг дрогнул, ближе к концу поддав петуха. Теперь вся надежда была на взгляд. И на тактичность Елисея.

Однако с последним я поспешила…

– Но не это ведь главная причина. Разве не так?.. – он на пару секунд замолчал, будто попытался подобрать слова. – Скажи, ты тоже… кхм… нездешняя?

«Нездешняя…» – мысленно фыркнула я.

А вслух произнесла спокойно:

– Почти. В детстве у меня были способности, которые позволили уйти сюда. Теперь именно это место – мой дом.

Елисей внимательно смотрел на меня, ожидая продолжения, которого у меня для него не было.

– Но это не полностью добровольное решение?

Я отвернулась.

– Это тебя не касается.

Елисей мягко придержал меня за руку. Впервые за много лет я так близко ощутила живое теплое прикосновение, а оттого внезапно замерла, боясь пошевелиться. Ощущение было… странным.

– Иногда случается так, что что-то гложет изнутри, не давая покоя. А стоит только поговорить об этом, так сразу и отпускает. И дышится легче, и живется, и решения находятся неожиданные. Такие, что думаешь, как это ты раньше не догадался.

Я с тихим вздохом обдумывала услышанное. Во всяком случае, совсем скоро Елисей вернется домой, и дальнейшая судьба его мыслей обо мне останется неизвестной. И уж точно мы никогда не увидимся вновь, так что чего переживать?.. И я же хотела разузнать о бывших хозяевах квартиры…

– Когда я была маленькой, – начала я сухо и постаралась не смотреть ему в глаза, потому что взгляд Елисея мог сбить, и тогда все невысказанные за эти годы слова так и остались бы висеть в пустоте, – …мы с семьей переехали сюда. Дом только построили, это была наша первая совместная квартира, как мама говорила: «Будто новая жизнь начинается». Они только что сыграли свадьбу. Крыльям, на которых летала моя мать, можно было только позавидовать. Отец бросил нас, когда мне было два, а спустя три года мама снова вышла замуж за мужчину, у которого тоже была дочь от предыдущего брака, на два года старше меня. Так у меня появилась сестра, Нинка, и новый отец, точнее отчим. Мне он никогда не нравился. А у мамы – новая семья, настолько во всем прекрасная, что мне не нашлось в ней места. Я была не похожа на них и, наверное, очень сильно напоминала о потерянном прошлом. Но в этом же нет моей вины?.. Я чувствовала себя забытой. Ты не представляешь, каково это – ребенку чувствовать, что его любят в разы меньше остальных. Если вообще еще любят… У меня были способности, доставшиеся по наследству от моей прабабки, которая была ведуньей. Когда пришла возможность… Когда я смогла, я ушла жить сюда. Практически не раздумывала. Мне тогда было пятнадцать лет…

Елисей слушал мою исповедь в немом остолбенении, как будто не знал, жалеть ему меня или удивляться самой возможности такого исхода. Ведь до сегодняшней ночи он и не знал, что существует другая, обратная сторона реальности.

– И ты больше не хочешь туда возвращаться?

– Я больше никогда туда не вернусь. Никогда.

– Ну а мне-то поможешь?

Глава 9

Я помню тот день, когда оно случилось. Наверное, со стороны это выглядело как обрыв проводов, когда толстый хлесткий кабель срывает ветром со столба, швыряя на землю, и ток уходит в почву.

Заземлись. А не успел – так прими на себя удар и не жалуйся…

Я пришла домой позже обычного и, едва прикрыв за собой дверь в коридоре, поняла, что дома я не одна. Из кухни доносилась приглушенная возня, а когда я вошла туда, то увидела сидящего за столом отчима. В последнее время он нередко возвращался домой раньше окончания рабочего времени, были какие-то проблемы. Кажется, они с мамой много раз говорили об этом, даже ссорились, громко споря за закрытыми дверями их комнаты.

Когда я показалась в дверном проеме, взгляд вялых глаз лениво оторвался от созерцания рисунка на скатерти. Перед отчимом на столе стояли матовая от испарины, наполовину пустая бутылка и граненый стакан. На расстеленной газете были раскиданы куски сухой распотрошенной рыбины.

– Ты, – сказал отчим с неразборчивой интонацией: то ли спрашивал, то ли доносил до сведения. – Опять ты.

Он поднимался, слегка покачиваясь корпусом, но на ногах стоял неожиданно твердо. Никогда до этого не видевшая пьяных, я растерялась, застыв на месте. Он подошел ближе, словно намеревался что-то спросить.

– Ты очень вовремя.

Липкое дыхание спертой волной докатилось до моего лица, я зажмурилась, попытавшись отодвинуться в сторону двери, но мне преградила путь упершаяся в стену крепкая ладонь.

– Куда собралась? – выдохнул он, даже показалось, вполне трезво.

Взгляд у отчима был острый, как у стрелка, пристальный, холодный. Тяжелый, скользящий, он медленно, скептически, привередливо пробирался по мне, как по куску мяса, выбирая местечко получше.

– Мне нужно идти, – сглотнув, глухо произнесла я и снова сделала отчаянную попытку проскользнуть в сторону двери. Но меня поймали за руку, крепко сжав запястье, рванули к себе и вверх, не позволив вывернуться.

От неожиданности и страха я вздрогнула и замерла, безвольно обмякнув, но не отвела взгляд. Крепкие заскорузлые пальцы с темными волосками сдавили запястье, и кожа вокруг бескровно побелела.

Никто никогда в жизни не причинял мне боль нарочно, так… мимоходом.

– Куда ты пойдешь?.. Останься… Посидишь со мной, – вдох.

«Только бы не закричать. А может быть, стоит?..»

– Ты такая красавица, знаешь?.. Давно тебе говорили, что ты красивая?..

Я зажмурилась и почувствовала, как большие грубые пальцы медленно дотронулись до пуговицы на рубашке, прижались, медленно повели линию от груди и ниже.

– Нет… – прошептала я, почувствовав, как мерзкие колючие мурашки спускаются следом и как от ощущения прикосновения чужого требовательного тела все внутри сжимается, превращаясь в тягучий резиновый комок, и перехватывает горло, – …пожалуйста.

Звякнули ключи. Я узнала этот звук – шуршание в замке и тихий лязг, когда связку рассеянно бросают на тумбочку в прихожей. Отчим тоже обернулся, на миг разжав пальцы.

Я рванулась, следом за мной в коридор вылетел неразборчивый пьяный окрик, громко хлопнуло что-то – то ли дверь, то ли табуретка, повалившаяся на пол. В коридоре оказалось пусто и темно.

– Мамочка!

Она стаскивала в темноте туфли – красивые, на модной шпильке, с красным лаком, – какие снова начала носить для отчима, хотя ноги были уже не те, уже не получалось, и вены проступали: синие, полноводные, что твоя Амазонка.

Я кинулась к матери, отчаянно вцепилась в рукава пальто.

– Мам, не ходи туда, прошу, пойдем отсюда!.. Мам, давай уедем, ну зачем нам, давай вдвоем, как раньше, прошу!.. Он ненормальный!..

Слезы текли по щекам, комок в горле теплел, мешая словам, но я усилием воли сдавливала его, не позволяя взять верх. Теперь-то все будет хорошо, теперь все кончится, Господи, как же вовремя она пришла, как же… Она поняла все, без слов поняла, ведь для этого же и нужны родные души, чтобы вот так…

Я подняла глаза на маму – вот она, стоит и не двигается, – и напоролась на оцепенелый, замерший взгляд.

– Пожалуйста… – скованно и горячо прошептала она, даже почти прошипела, так что я испугалась. Никогда я не видела у мамы такого омертвевшего лица и такого отчаянного взгляда. Как будто загнанное животное притесняли в угол и она билась сейчас в глубине своего сознания, пытаясь вырваться из толстых тесных стенок. – Пожалуйста, прошу, не мешай мне быть счастливой…

Я открыла рот, но мать снова коротко зашипела, показав палец: «Молчи». С кухни в этот момент послышалась возня: как будто кто-то неловкий отодвигал под собой стул, пытаясь встать из-за стола. Ухнул пропитой голос, произнеся раздельно и как-то прерывисто:

– Га-ля…

– Иду!.. – бодро и радостно откликнулась мама и, строго взглянув на меня, молодящимся кокетливым жестом откинула назад волосы и двинулась в сторону кухни, покачивая из стороны в сторону бедрами. Походка казалась вихляющей и какой-то… неприятной.

Я, обомлев и разом растеряв все слова и мысли, посмотрела ей вслед. В тот момент, наверное, что-то перевернулось во мне, сломалось, изменилось, стало искаженным, хотя я не помню, чтобы ощущала это.

Впервые в жизни мать перестала казаться мне самым прекрасным, идеальным существом. Это была раздраженная, уставшая, вымотанная, запутавшаяся женщина.

Сейчас я не верила, что она поступала так нарочно, что хотела меня задеть, обидеть, упрекнуть. Что на самом деле не стала бы меня защищать…

Но существуют обиды, которые разумом мы простить еще можем, а вот сердцем – уже нет…

Я выбежала из квартиры сквозь запертую входную дверь. До чего уже докатилась: и из этого дома хочется убежать…

Сердце гулко и учащенно стучало в груди, в мыслях стояла какая-то неурядица, однако я не чувствовала, что своим рассказом сделала что-то неправильное. И это казалось странным…

Пока Елисей остался на кухне пить чай в гордом одиночестве, у меня появилась возможность найти еще кого-нибудь сведущего и расспросить по поводу перемещений в пределах Дома и вне его.

В особенности я собиралась расспросить, не подавая при этом виду, о перемещениях между Астралом и той частью мира, что люди считали привычной для себя.

– Знаешь, почему жильцы всегда вовремя отдают квартирную плату? – спросили рядом.

На краю лестничной ступеньки, уперев локти в колени и подперев кулачком голову, сидела писательница. Она курила изящную лакированную трубку из красного дерева и пристально смотрела на меня. Ее вопрос сбил меня с толку, и я на секунду забыла, что хотела сделать.

– Потому что у главы нашей бухгалтерии голос как у мифической сирены. От нее возможно избавиться, только напрочь залив себе уши воском… Или вовремя внеся квартирную плату… – она хрипло засмеялась, откашливаясь сквозь дым. – Ты когда-нибудь станешь ходить нормально? – поинтересовалась она после непродолжительной паузы.

Понятно: намекает на тот случай, когда я окатила ее холодной водой из кувшина.

– Мне так больше нравится. Не нужно таскать с собой лишних вещей. Раньше я всегда теряла ключи. Теперь в этом нет смысла…

Она продолжала курить, пуская в воздух мелкие облачка табачного дыма, и молчала.

– Ты что-то от меня хотела? – первой не выдержала я.

Немая пауза.

– Да. Вообще-то я хотела сказать тебе, что у меня есть способ отличной переправы между обычной Землей и Астралом. Если тебя все еще это интересует…

В квартире у писательницы я была в первый раз. Если не считать того случая, когда я проникла сюда без приглашения и в не совсем телесном формате.

На пороге нас встретил лысый кот, тут же с наслаждением и урчанием бросившийся к ногам хозяйки. Если не считать отсутствия шерсти, это был самый обыкновенный кот.

Двери, ведущие из темной прихожей и коридора в комнаты, были закрыты, в том числе дверь в так называемый рабочий кабинет профессиональной фантазерши, где я и успела побывать во время единственного короткого визита.

– Это выглядит немного странно и непривычно, так что не судите строго, – произнесла писательница, прежде чем распахнуть перед нами вторую комнату…

…Я многое узнала за время, проведенное в Астрале, но даже я потеряла дар речи, увидев то, что находилось за обычной с виду дверью обычной с виду комнаты…

Здесь были зеркала: сотни сверкающих, забранных в рамы и отполированных до блеска зеркал, развешанных и расставленных по всем обозримым поверхностям помещения. Вместо привычной реальности каждое из зеркал словно отражало свой отдельный мир, свой маленький кусочек Вселенной.

Одно – жаркие красные пустыни, покрытые ноздреватыми пористыми камнями, с росшими по окраинам песчаных равнин колючками – единственными представителями жизни в этом царстве жары и камня.

В другом ревели водопады, шумели наполненные растительностью сырые джунгли, торговые города и захолустные деревушки, виднелись морские порты, тихие речные заводи, прозрачные степи, заросшие мягкой и ласковой ковыль-травой.

Здесь бушевали ураганы, шли снега и полоскали землю утомительные дожди.

Зеркала были как окна – окна в другие миры, куда не заглянуть никаким другим способом…

– За это я и люблю свою работу, – с какой-то незнакомой, очень трепетной интонацией произнесла писательница. – За возможность побывать в тысяче мест, не выходя при этом из дома, прожить тысячу жизней, увидеть тысячи судеб, имея возможность направить их… в правильное русло.

Она подошла к одному из больших напольных зеркал и развернула его точь-в-точь напротив другого, пока не возник зеленоватый бесконечный зеркальный коридор, в котором терялся и прятался свет.

– А сработает? – взволнованно спросил Елисей.

– Сегодня же полнолуние, – отозвалась писательница.

Взяв со стола механическое перо-ручку, она начала размахивать им перед зеркалами, делать в воздухе неизвестные пассы наподобие взмахов волшебной палочкой. Внутри одного из зеркал внезапно возник и заклубился дымкой мутноватый туман, вскоре, правда, принявший вполне узнаваемые контуры входной двери с бронзовой металлической ручкой посередине.

– За ней твоя знакомая реальность, – сказала Писательница, отойдя назад.

Елисей сделал нерешительный шаг.

«Ты так торопишься. Разве тебя ждет кто-то… там?..»

«Нет».

«Так, может, ты останешься здесь?.. Если нет цели, то почему бы не остаться навсегда там, где тебе будет хорошо?..»

Странный диалог промелькнул у меня в голове, и я даже не успела понять, за какую именно фразу из него ухватиться, как вдруг рядом со мной оказался Елисей. Напротив. Совсем близко. Руку протяни – и ощутишь живое прикосновение и тепло, которых я не видела уже долгих пять лет.

– Эта ваша гадалка… – неопределенно произнес он. – Она сказала, что я никогда не смогу полюбить человека. Может быть, и правда… Но я бы попробовал еще раз.

– Но какая разница где?.. – спросила я. – Может, стоит остаться и попробовать что-то здесь?..

Он не ответил.

– И я был бы рад, если бы и ты тоже дала миру второй шанс. Не знаю, как в сравнении с этой реальностью – ты ведь все-таки живешь здесь намного дольше, – но обычный мир тоже бывает неплох и имеет свои шансы на любовь.

Я отвернулась, почувствовав, как резко и возмущенно загорелись щеки.

Променять эту яркую сказочную реальность на серые будни в мире одиноких и несчастных лиц?.. Жить в страхе остаться непринятой? Среди измученных собственной неприкаянностью лиц? Быть светлым лучиком в темном царстве тем сложнее, что темноты вокруг всегда остается больше. И в конце концов ей удастся тебя сломать. Больше вариантов нет…

Но вслух из всего этого я произнесла только:

– Я попробую… – ничего на самом деле не обещая – и не требуя – взамен.

Он отвернулся и шагнул по направлению к светящемуся прямоугольнику.

Глядя, как Елисей уходит, я вдруг подумала: странно, ты на миг понадеялась, что совершенно незнакомый тебе человек послушает твою историю, растрогается и останется с тобой навек, опекать под своим теплым крылом. Голос был ехидным – это был голос моей совести.

А где-то из глубины тянулся к свету и трепыхался маленький и слабый, приглушенный огонек души. Теплился, беззащитный.

И в какой-то момент, вопреки своему обыкновению, я почувствовала, что не верю первому и хочу поверить второму.

Он говорил – твердил мне, – что у меня еще и правда есть шанс. Когда я обернулась, чтобы посмотреть на Елисея, спросить у него кое-что очень важное, я уже не увидела ничего, кроме медленно гаснущего контура закрывающегося портала…

Домой я возвращалась в расстроенных чувствах, все еще ощущая подлость происходящего.

Глупая дурочка! Масло масляное…

Бегло попрощавшись с писательницей, я поднялась на свой этаж и, казалось, не почувствовала под ногами ступенек.

«Какое утомительное и правда выдалось дежурство. Надо спать…» – уговаривала я себя, стараясь спихнуть все свое утомление на физическую усталость.

Лечь спать и не просыпаться часов двенадцать. А потом проснуться, позавтракать, залечь в горячую ванну и не вылезать еще сутки…

По коридору я шла, не разбирая дороги, мечтая только поскорее очутиться в своей квартире, где теперь точно – гарантированно – смогу остаться одна.

Но, уже подойдя в полумраке подъезда к своей двери, я заметила в ее внешнем виде какое-то изменение и почувствовала вдруг, как сердце дрогнуло и оборвалось. Кривоватый детский почерк выводил по краю: «Понимающий твоих чертей да канет в твой омут. Взаимно. Навеки…»

Глава 10

В эту ночь впервые за долгое время мне снились сны. Мне снились чувства, которых прежде я никогда не испытывала…

…Кружащая в воздухе полупрозрачным цветком пара. Стремительная и нежная. Грациозная и яростная. Двое проплыли мимо меня, не задев и взглядом, только девушка лишь однажды коротко обернулась в мою сторону и, опустив веки, улыбнулась отстраненной счастливой улыбкой.

Они смотрели только друг на друга. Я видела их взгляды: они пересекались так, что между ними загорались волны сияющего чистого белого огня. Двое танцевали в нем, кружа, по прикосновениям, по колебаниям вспыхивающего пламенем воздуха понимая и угадывая движения друг друга.

Их танец и единение душ были похожи на полет и шелк, на белые лепестки розы, лишенной шипов и потому ранимой.

Мир мог не понять их чувств, но им было плевать на мир. Они смотрели друг на друга, и все в этот момент делалось для них более не важным: мелким, ненужным, не разделяющим их великого счастья.

Их действительно могли не понять. Как могут не понять и меня.

Но впервые за все время я наконец поняла, что на самом деле значит любовь…

Яркие матовые лучи тепло коснулись моих щек, и я проснулась. Ощущения нахлынули не сразу: только пару минут казалось, словно что-то прекрасное уходит, уплывает от меня, растворяясь в безвременье, и взамен ему поднимается в душе неосознанная и непонятная тоска.

Если сны куда-то уходят, то это – лучший мир.

Еще несколько минут я невидящим взглядом смотрела на потолок.

Потом, просочившись сквозь заслонки сознания, до меня наконец долетел звук, оборвавший мое блуждание в мире снов. В коридоре пронзительно и настойчиво трещал дверной звонок. Вот засада!..

Судя по продолжительности трели, кто-то очень настойчиво пытался привлечь мое внимание. На ходу одеваясь, я нехотя шла в коридор, шаркая и отчего-то спотыкаясь на тех местах пола, которые прежде казались знакомыми и ровными.

Я наткнулась на тапки в углу, сонно зацепила ветряные колокольчики и, проигнорировав неуютную колкость ковра под босыми ногами, распахнула дверь, уже готовясь излить на голову незваному визитеру все свое недовольство касательно его непредвиденного появления.

В свете подъезда я узнала знакомые полноватые черты, грушевидную фигуру и неизменный светлый пучок волос на затылке.

В то время как я удивленно разглядывала ее, писательница обеспокоенно и с любопытством смотрела на меня, и в ее глазах, впервые за время нашего знакомства, плескались дружелюбие и плохо сдерживаемое любопытство.

– Привет, – сказала она и, улыбнувшись, помахала мне рукой. Другой она держала, прижимая к животу, коробку со сладостями.

– Здравствуй… – сонное оцепенение как рукой сняло, я бросила быстрый взгляд ей за спину и снова опустила глаза, разглядывая порог. Позади был все тот же подъезд, только как будто немного и по-особенному другой. Пустой.

А когда-то неприятная соседка стояла у меня на пороге и теперь улыбалась.

И что-то заставило ее впустить.

– Располагайся, – уже повернувшись спиной, сказала я. Пока она, с любопытством оглядываясь по сторонам, стаскивала ботинки в прихожей, пока вешала на крючок для чего-то взявшуюся куртку и гладила лосиху на стене, я не спеша прошла в кухню и проинспектировала пустые шкафы и полки холодильника. И когда я только стала такой рассеянной?..

Я достала связки хвостатых чайных пакетиков, перемешанных в конфетной вазочке, банку с кофе, ткнула в кнопку чайника, села на табуретку у стола и, нахохлившись в банном халате, стала ждать.

Сквозь оконное стекло на стол и стену за моей спиной брызгало желтое весеннее солнце, зайчиками разбегающееся по обоям. Кухонное окно было единственным в квартире, выходящим на Астрал, а не в созданные из моих воспоминаний локации.

Явно случилось странное, раз хмурое обычно небо сегодня озарилось такими красками. Странное и… очень хорошее. А я, как обычно, осталась в стороне от происходящего.

Наглядевшись, писательница по-прежнему молча вошла в кухню. Отчаянная робость боролась в ней с отчаянной решимостью, в то время как она стеснительно блуждала взглядом по коллекции открыток на стене, бледнела и краснела одновременно, явно желая что-то сказать.

Я вдруг с удивлением поняла, что совсем не знала ее прежде и ее образ в моем сознании был составлен чисто на домыслах, слухах и собственной неприязни к некоторым вещам.

– Ты как будто сама не своя, – наконец произнесла гостья, устроившись на краешке дивана.

– Не выспалась. Дежурство, – коротко ответила я.

Писательница скомкала в руке салфетку, снова разгладила ее на скатерти, сделав вид, что заинтересована ее рисунком. Потом гостья подняла на меня осмелевшие глаза. Казалось, она задаст вопрос.

– Нет. У тебя что-то случилось. Я заметила это по взгляду…

Я неопределенно повела плечами, прикусив язык. Фраза попала в точку.

«Мое сердце похоже на пуговицу: кто-то вырвал его из груди и пришил толстой ниткой. Оно не может биться, пока я ему сопротивляюсь.

Но и уступить просто так не могу…»

Вода в чайнике очень кстати закипела. Пар ударил в носик посудины, чайник пронзительно засвистел, испустив клубы пара.

Спасибо, дружище, ты меня выручил!

Пока я, пользуясь случаем, отвернулась, чтобы разлить по чашкам кипяток, пока нарочито долго искала в шкафу сахарницу, успевшие защипать глаза слезы испарились и даже появилась надежда, что неудобно начавшийся разговор получится повернуть в другое русло. Главное, чтобы она больше ничего не спрашивала. А говорить может все, что ее душе угодно.

Просто не обращать внимания.

Писательница больше ничего не спрашивала. Она вообще больше ничего не говорила, только смотрела на меня сквозь стекла очков круглыми и большими наивными глазами.

Но это молчание грызло не меньше, чем стая волкулаков вместе взятых.

Я грелась в дрожащих лучах и, неподвижно замерев, точно ящерица, щурилась на солнце. Впрочем, я ею и была.

Астрал даровал мне второе тело, даровал дом и возможность проникнуть в тайны человечества, о чем другие могут только мечтать. Он с детства выделил и выбрал меня, а потом, когда окружающие отвернулись, дал возможность уйти и жить здесь.

В мире, где за каждым уголком поджидает нечто удивительное и невероятное.

Потерять все эти чудеса ради несуществующих чувств?.. Пусть этот мир и выдуманный, но кто сказал, что только поэтому он не может быть идеальным?.. Без этой боли, без сомнений, без страхов, что тебя снова предадут и оставят на обочине жизни, не понимающую, в чем именно ты провинилась?..

Я задавала себе вопросы и чувствовала, что с каждым словом какая-то мысль все сильнее ускользает от меня. Точнее, я сама старательно прячу ее, упрямо не желая принять.

Догадка нагнала меня с запозданием, но так отчетливо и ярко, что я чуть не рассмеялась, почувствовав всю ее иронию.

Наше человеческое стремление направлено на то, чтобы себя разрушить. Нам скучно в своих выдуманных мечтах, нам надо разрушать себя. Десятки раз ради попытки когда-нибудь однажды повстречать того, кто залечит твои раны и рассеет душевную боль.

Вот только стоит ли столько мучать себя из-за эфемерного обещания счастья, которое может не сбыться?.. И как понять, что оно – твое, а не чье-то еще, и все усилия твои будут не напрасны?..

Внутри шла неустанная борьба, хотя со стороны это, наверное, больше смотрелось, будто я покачиваюсь из стороны в сторону над кружкой чая, пытаясь не заснуть.

Я не знала, сколько прошло времени. Поняв, что расшевелить меня не удастся, писательница торопливо поднялась, сделав вид, что ей нужно срочно бежать за чем-то важным.

– Спасибо за чай.

Я заметила, что она даже не притрагивалась к своей чашке, но ничего не сказала.

– Кстати, – словно вспомнив вдруг что-то важное, соседка остановилась в полуобороте на пороге кухни. – Я вчера начала писать новую историю: про сильную, но очень одинокую девушку, которая боялась снова поверить людям. Связь достаточно крепкая, так что, если бы ты захотела… Портал работает не только в полнолуние. Собственно, я за этим и приходила. Чтоб сказать…

Несколько секунд отголоски ее слов звенели у меня в голове, пока я пыталась осмыслить только что услышанное. А когда обернулась, в кухне и коридоре уже никого не было.

Она ушла, оставив меня в пыльном, знакомом до каждого закутка мирке, и впервые за столько лет я вдруг почувствовала, что в нем стало тесно…

Утро началось смазанно.

Алексей открыл глаза. В голове густой поволокой стоял туман. Как будто тонкой веткой мазнули по воде, запустив тонкую рябь, и эта рябь все никак не хотела утихать, насаждая в душе смутное волнительное чувство какого-то невыполненного обязательства.

Мысли путались. И все никак не удавалось сложить кусочки пазла. Точнее, кусочки времени между его вчерашней прогулкой во дворе и возвращением в квартиру…

В кухне сочилась и с ледяным стуком капала на дно раковины вода. Бесцельное и упрямое солнце било косыми лучами в забрызганные дождем окна, расцвечивая мир золотисто-желтыми охряными красками.

Холодильник был пуст, так что пришлось с горем пополам собираться и идти на улицу, в продуктовый ларек за углом.

Воздух перед подъездом был пропитан солнцем и весенней пылью. Среди кружащих букетом ароматов иногда отчетливо пробивался солоноватый запах хвои, теплой земли и еще чего-то влажного, древесного. Вокруг разлилась какая-то особенная свежесть, затерявшаяся в каждом клочке пространства. Мимо станции, дребезжа и издавая пронзительные гудки, промчался длинный серый состав.

В этом и прелесть жизни рядом с железной дорогой: в любое время суток все расписание отправления пригородных поездов твое. И это же – самый большой минус.

Когда Алексей вернулся, в квартире, на первый взгляд, все было по-прежнему. Проходя мимо двери в спальню, он заметил в свете солнечных лучей какое-то пятно на ковре и подошел.

Дверца шкафа оказалась открыта, бежевое пальто, убранное вчера, вместе с вешалкой аккуратно лежало на полу. К смятой ткани прилепился слегка подсушенный, но все еще влажный местами кленовый листок на гнутой ножке.

Снова что-то беспокойное шевельнулось в груди, всколыхнулось, волной разбиваясь и опадая в колодце памяти, и на какое-то короткое мгновение даже показалось, будто удалось схватить за хвост ускользающее воспоминание, но мысль снова исчезла.

Канула, как в омут.

Алексей повертел в руках листок, разглядывая его на просвет. И тут в коридоре пронзительно зачирикал дверной звонок…

На пороге стояла девушка, одетая явно не по погоде: в черные джинсы, высокие кожаные сапоги и кожаную куртку нараспашку.

В руке она держала нелепо свернутый мокрый красный зонтик, которым нервно похлопывала себя по ладони, растерянно и немного испуганно улыбаясь Алексею. А он, забыв поздороваться, почему-то пялился только на этот ярко-красный зонтик…

– Алексей? Алексей Тишков? – спросила незнакомка, вся, кажется, оцепенев от волнения.

– Да.

– Здравствуй!..

Он наконец поднял взгляд.

Широко распахнутые глаза выглядели знакомо, как и черные волосы, блестевшие от капелек воды после недавнего дождя.

От нее веяло теплом – таким радостным, таким давно позабытым теплом, внезапно разбудившим внутри что-то очень важное. Таким светом и уютом.

Алексей понял, что это не сон… И что больше он никогда не сможет перестать улыбаться, глядя в эти сияющие яркие глаза.

– Здравствуй… Хема.

Роннат

Фонарщик

Раз, два – все уйдите со двора,

Три, четыре – ночь настала в нашем мире,

Пять, шесть – пришлый хочет всех нас съесть,

Семь, восемь – дань фонарщику относим,

Девять, десять – и во сне мы будем грезить, как чудовищ всех повесить.

Ты фонарщиков люби,

Фонари зажгли они,

Отпугнули тьму и страх,

Взяв железо, свет и прах.

Ты фонарщиков не зли,

Их боятся короли.

Коль запрет нарушишь грозный,

Душу вынет ножик острый.

Детская считалочка

[196 год эпохи кошмаров, Светодар, 1 декада созвездия Кита Город Огнеклён]

Фонарщик Жаккен с тяжелым вздохом опустился на одно колено и привычным, отточенным движением вонзил нож в грудь лежащей перед ним изнасилованной девушки, надавил на рукоять, провернул, будто вырезал глазок из плохой картофелины, вытащил лезвие, смахнул с него кровь, посмотрел на открытое сердце и покачал головой.

Скверная смерть.

– Я же предупреждал: не выходите на улицу после заката, – пробормотал Жаккен, достал трубку и закурил.

А начинался день хорошо. С первых и до последних лучей солнца люди праздновали начало Светодара. Дети носились по городу, как сорвавшиеся с привязи жеребята. Девушки ходили в цветастых широких юбках и льняных безрукавках, да еще и без женских лент на груди, чтобы ошалевшие от пика весны парни совсем потеряли голову. Взрослые сидели в тавернах да на берегу реки. Чего ее, эту реку, теперь было бояться? Ни одна пришлая тварь и носу не смела высунуть из темных вод. Светодар – счастливое время года перед знойным летом. Восемь декад под покровительством созвездия Кита – награда за пережитые ужасы зимы и Ночи кошмаров. В ясную погоду ходи куда хочешь, даже в лес.

И сегодня молодые с радостью предавались свободе, огрызались в ответ на ворчание стариков, не надевали железные браслеты и сапоги с подкованными каблуками.

Но даже самые отчаянные вернулись домой с наступлением сумерек. Ни одна девка не согласилась посмотреть на звезды в поле, ни один парень на спор не сиганул в черную реку, ни один ребенок не заигрался дотемна.

Еще небо не отпустило день, а Огнеклён затих. Закрылись все двери и окна, засовы встали в пазы, опустились решетки и зажглись фонари. Сначала они вспыхнули кольцом вокруг города, отпугнув подползающие тени, затем осветили улицы, сделав их похожими на горящие стрелы, которые пронзили Огнеклён насквозь. Ветер гонял по пустым переулкам останки праздника: лепестки цветов и бумажные украшения. В окошках загорелись желтые огоньки. Установленные в темных закутках зеркала отражали свет от фонарей, чтобы не оставить пришлым тварям ни единого безопасного местечка. Те бродили под городом, плавали в зловонных сточных водах, пробовали карабкаться по стенкам колодцев и с шипеньем царапали железные полы в подвалах – всё искали хотя бы маленькую брешь. Вдруг градоправитель пожалел денег и не заменил ржавые ворота на новые? Вдруг какой-нибудь стражник поленился и не посыпал железной стружкой дорогу? Или пьяный дурак заснул в темном овраге… Залезть в такого бедолагу для пришлого – все равно что человеку надеть перчатку!

Но в Огнеклёне – одном из самых древних городов Мелководья – был фонарщик. И едва солнце спряталось за горизонтом, Жаккен позвонил в колокол. Сначала один раз. То был сигнал для загулявшихся парочек, чтобы торопились по домам. Затем фонарщик позвонил дважды – чтобы караульные заняли места на городской стене. И наконец три удара ознаменовали наступление ночи, пусть и самой короткой в году.

Жаккен осмотрел город с высоты колокольной башни, убедился, что фонари горят везде, где надо, и спустился в мастерскую. В башмаки словно иголок насыпали: пятки ныли при каждом шаге, напоминая о днях, когда Жаккен передвигался по городу на железных ходулях и вручную зажигал тогда еще масляные фонари. Анатомы так и говорили:

– «Стопа фонарщика» у тебя, Жаккен. Надо резать.

Может, и стоило убрать проклятые костяные наросты, да только Жаккен понимал: едва он оставит свой пост, даже на две декады, ему пришлют замену и обратно уже не пустят. Он был, как говорили, еще не стар, но уже и не молод. В их братии найдутся фонарщики пошустрее да посмекалистее. Огнеклён – уж очень лакомый кусочек: не захолустье какое, до столицы три часа пути, но это и не переполненный клоповник – всего три тысячи человек, и никакую королевскую задницу охранять не надо. И зелени в Огнеклёне хватало, пусть и не так много, как раньше. К тому же город древний, уважаемый, не развалина какая. Даже храм староверский имелся. Но самое главное для фонарщика – форма. Круглый, ровный город весь просматривался. Никаких тебе катакомб, секретных тоннелей, ни одного болота рядышком. Лес и тот редкий, как залысина у Жаккена на макушке. Нет, уступать Огнеклён было нельзя. Тем более теперь, когда фонари вместо фонарщика сами по городу ходили.

Жаккен уселся в кресло и положил на стол перед собой заготовку нового помощника. В мастерской было много фонарей. Масляные, чтобы попроще да подешевле, всё старухи и нищие просили делать, а по-хорошему градоправителю давно пора было запретить такие. Последний пожар всего созвездие назад случился! То ли дело самоходы – разумные, верные, послушные! А всего-то стоило к обычному фонарю ноги приделать и в кучу кленовых листьев положить или окунуть в секвойную либо дубовую смолу да человеческую душу заместо фитиля вставить. Не слишком большую – такая могла взорваться, а среднюю, жёлтенькую, как солнце, или белую. Приживётся – фонарик встанет и будет пользу приносить. А нет, так для других целей сгодится.

В последнее время Жаккен думал, как сделать фонари прочнее, чтобы стекла не лопались от перегрева или, наоборот, от сильного мороза. Договорился, и из Лаваграда привезли закаленные стеклышки.

Одно Жаккен не пожалел, стукнул молотком для проверки. Ни трещинки, ни царапинки!

– Замечательно! Будешь по городу у меня бегать, а не сидеть на месте, как курица на насесте, – бормотал Жаккен, возясь с инструментами, – и ног тебе сделаю не четыре, а шесть, да поострее. И душу тебе подберу сильную! Сможешь пришлых гонять. Чего уставились? – спросил со смешком Жаккен, глянув на столпившихся у стола фонарей. – Не завидуйте. Посмотрим еще: оправдает себя стекло, тогда и вам всем поменяю. А пока не мешайте! Работы у вас, что ли, нет?

Фонарики разбежались. Глашатай забрался на колокольню, Гонец и Чтец принялись обмениваться новостями: один перемигивался на фонарьем языке с соседними городами, другой записывал всё в толстую тетрадь. Дворник убежал в сад за мастерской – убрать прошлогодние листья под кленом. Дерево уже расцвело, и красные прожилки теперь по ночам светились.

«Для нового фонаря штук сорок-пятьдесят листьев понадобится. Ну, для клена это не велика потеря».

Рядом с Жаккеном остались два фонаря: Страж и Кот. И если первый защищал фонарщика, то второй заменял Жаккену няньку: мог обед приготовить, в мастерской прибрать, ноги, опять же, мазью обработать. Лучше любой бабы справлялся, еще и ласковый был, как кошка, только ни кормить, ни убирать за ним не требовалось.

Души у всех шестерых были разные.

У Глашатая тусклая и тихая, зато чувствительная к любому шороху. Жаккен забрал ее у женщины из дома скорби.

Гонец, наоборот, имел душу очень яркую, ее свет пробивал сквозь любой туман или дождь. Жаккен считал, что поэтому тот парнишка-бард так хорошо пел.

Чтец обладал самой старенькой, медленно угасающей белой искоркой. Эта душа – подарок от пятилетней бездомной девочки.

Дворник был энергичным, ярким и горячим: еще чуть-чуть, и не сгодилась бы такая душа для фонаря. Словно в насмешку, боги сначала поместили ее в сына градоправителя, а потом отняли у мальчишки ноги. Он умолял Жаккена дать ему новые.

Стражу фонарщик душу разыскал на поле боя – сильную и стабильную сущность старого вояки, а Кота подобрал, но не на помойке и даже не в канаве, а на берегу реки – той самой, что обычно наводила ужас на всю местную детвору. Но почему-то юный оруженосец решил, что, только переплыв темные воды, сможет стать бесстрашным. Когда Жаккен выловил изуродованного, объеденного, но еще живого мальца, спасать там было уже некого, одна душа и осталась. Зато в новой компании его никто не обижал: фонари, пусть и такие разные, дружили. Эти души объединяло одно – о них некому было позаботиться, кроме Жаккена. А о том, как они попали в его руки и кем были до смерти, фонари не помнили.

Во дворе что-то громыхнуло. Страж моментально принял боевую стойку – поднял две лапы с лезвиями над головой, а остальные напряг, приготовившись к прыжку. Жаккен нахмурился и вытащил из ящика стола нож.

В мастерскую, чуть подрагивая, ввалился Дворник. Он несколько раз оглянулся и широко открыл дверь, чтобы впустить нарушителя спокойствия.

Не пришлый. Другой гость пожаловал.

С ветки клена слетела ворона и приземлилась перед Жаккеном, скакнула пару раз по полу, оставив черные отпечатки лапок, будто до этого испачкалась в саже. Перья птицы переливались зелеными всполохами, а на голове и клюве виднелась красноватая пыль. Это означало, что ворона только прилетела из вековечного леса, преодолела опасный путь через земли пришлых и теперь, видимо, столкнулась с какой-то проблемой, раз пришла к фонарщику.

«Значит, в Огнеклёне что-то случилось». Жаккен выглянул в окно: Глашатай нервно всматривался в городские огни, словно пытаясь понять, что он упустил, но довольно быстро фонарь виновато покачал головой. «Разве могли пришлые пробраться в освещенный город? Нашли лазейку? А может, пришлые и ни при чем, может, кто-то просто вышел после заката на улицу, несмотря на запрет, и…»

Ворона требовательно каркнула.

Отказывать звездному вестнику было нельзя. Жаккен прогнал лишние размышления. Какая ему, в самом деле, разница, что случилось? Фонарщик взял нож и инструменты: пилу, глазодер, трубку и курево, несколько лезвий, мешок, веревки, – надел кожаные перчатки и фартук, взял с собой Стража и Кота, запер мастерскую и вышел в город.

– Веди, – сказал Жаккен вороне, и та полетела перед ним.

Да начнется охота.

Клены освещали центральные улицы мягким золотисто-красным сиянием. Когда-то давно по ночам в отсутствие огня только под священными деревьями и спасались, а теперь проку от них было немного: глаз порадовать, в теньке летом посидеть да фонаря оживить. Вчера две аллеи вырубили, а еще две Жаккен запретил трогать. Спорить с фонарщиком градоправитель, естественно, не осмелился. Мало кто из людей умел пришлых видеть, а уж души человечьи и вовсе единицам разглядеть удавалось. Кабы видели пришлых, то носу бы из домов даже днем не высовывали. Говорили, поэтому боги дар прозрения не каждому давали, чтобы люди боялись меньше и не сходили с ума от страха. У Жаккена такое объяснение вызывало презрение. Он дивился человеческой глупой логике: пока опасность не видна, то ее как бы и нет. Так большинство горожан себя успокаивало.

«Ну, боги с ними, с дураками: увидят пришлых, когда те перед самым смертельным броском покровы сбросят, мало не покажется. Но кто ж посмел ослушаться фонарщика и вышел из дома ночью?!»

Жаккен пересек аллею и свернул вслед за вороной на Танцевальную улицу: широкую, мощенную после вырубки кленов и ярко освещенную с двух сторон фонарями. При виде хозяина фонари одинаково привстали со своих насестов и кивнули. По ночам они сидели смирно, а днем бегали по крышам, дурачась и играя, как дети. Заметив ворону, фонарики удивленно перемигнулись друг с другом, по цепочке передав волнение по всему Огнеклёну. Жаккен даже не стал спрашивать, не видели ли они чего подозрительного, – уже сказали бы.

Страж настороженно зыркал по сторонам, Кот сидел на плече у Жаккена и обеспокоенно моргал. Оба фонаря явно чувствовали неладное, но сам фонарщик пока не заметил даже намека на то, что в город проникли пришлые. Он хорошо освещен, если что-то где-то и стряслось, то…

Ворона вдруг часто замахала крыльями, зависнув в воздухе, и каркнула. Она смотрела сверху за столб одного из фонарей, а Жаккену из-за него не было видно, что же так взволновало птицу. Страж прокрался вперед, растерянно отступил на пару шагов и моргнул.

Пресвятые боги!

Жаккен отцепил Кота, вытащил нож и обогнул столб.

Там, запрокинув голову, стояла молодая девка в красном платье.

– Мать твою, ты что тут делаешь?! Ослепла или оглохла?! – выругался Жаккен и тут же осекся. Взгляд у девчонки был пустой: зрачки сильно расширились, а из уголка рта капала слюна.

«Одержимая? Не похоже, она бы уже бросилась на меня. Сумасшедшая?» Жаккен пожевал губу. Ему как раз нужна была душа для нового фонаря. Перерезать девке глотку, выпотрошить, снять дурацкое платье…

Ворона с возмущением хлестнула фонарщика крылом по лицу.

– Постойте-ка, а ведь правда, тогда ворона-то что тут делает? – спросил сам себя Жаккен и ужаснулся своим мыслям. Стряхнув наваждение, он посмотрел на странную девку еще раз и только сейчас понял, что не заметил самую кричащую деталь: красное в Огнеклёне не носили, считая цвет священным.

Платье девушки от шеи до подола было в крови, а глаза не двигались не из-за болезни или одержимости. Просто девушка была мертва.

Как она еще стоит?!

– Почему не доложили?! Эй, я к вам обращаюсь! – крикнул Жаккен, но уличные фонари не шелохнулись. Страж наконец очухался и стал ходить вокруг фонарщика, как сторожевая собака. Кот забрался на столб, потормошил собрата, а тот внезапно накренился и рухнул на дорогу, разбившись вдребезги. Кот заметался, прыгнул на соседний столб, затем еще на один, на третий… Фонарик пытался пробудить друзей, но тщетно – все фонари по обе стороны словно застыли от страха и не реагировали. Кот подбежал к Жаккену и, задрожав, уткнулся ему в ногу. Дальше по улице оставшиеся фонари паниковали, то и дело окуная всё вокруг себя во тьму.

– Молчать! Успокоились! Ваша работа – освещать город! Вот ее и выполняйте! Я разберусь! – рявкнул Жаккен. Облизнув губы, он осторожно подошел к мертвой девушке и тронул ее за плечо.

Мгновение она еще стояла, а затем с противным хлюпаньем сползла на камни, оставив за собой непонятный склизкий след, будто неведомая тварь сначала лизнула железный столб, а после приклеила к нему убитую.

Жаккен осмотрел жертву. Платье задралось до пупа, обнажив исполосованный живот и следы от укусов. Между ног у несчастной всё было разорвано, но, присмотревшись, Жаккен понял, что это уже не пришлый постарался. От омерзения рот наполнился горечью.

«Тонкие клыки, но крепкие и очень острые. Питается не плотью, а скорее болью и страхом. Не очень крупный, не сбрасывает покров невидимости даже после охоты, иначе бы Глашатай его заметил… Впрочем, он мог напасть и до заката, раз не испугался света фонарей. Панцирь? Или влез в кого-то? Слизь еще эта непонятная, будто смола… Постойте-ка!»

Жаккен подошел к столбу и соскреб черную вязкую субстанцию. Под ней обнаружилась трещина в металле.

– Кто-то напал на девушку, скорее всего в переулке. Он что-то сделал с ней и с фонарями, чтобы они замолчали: испугал или парализовал. Потом он искусал и убил девчонку, возможно, попробовал забраться на столб, но только повредил его, оцарапал фонаря, бросил труп и ушел. Эта слизь – смола, в которой я вас делаю, только оскверненная, – пояснил Жаккен Стражу и Коту. – Потом девчонку нашел какой-то урод и… в общем…

Фонарщик вздохнул и посмотрел на ворону.

Птица сидела рядом с телом, понурив голову. С клюва капали серебряные слезы. Жаккен зажмурился, постаравшись успокоить дыхание, и взглянул на девушку иначе. Прежде чем отправиться на поиски убийцы и насильника, надо было кое-что сделать.

«Где же у тебя душа?»

У женщин, как правило, души были двойными и находились в глазах, но не у этой. Жаккен порадовался, что глазодер ему не понадобится, как, впрочем, и пила по кости – в черепе души тоже не было. И в гортани было пусто, и в животе. Значит, дил – место в сердце, которое так сразу и не увидишь.

Жаккен рассек кожу и ткани, надавил, заставив кровь вытечь, окунул пальцы в еще теплое нутро и тут же отдернул руку.

– Горячая, очень, – проворчал Жаккен, взял клещи, поднатужился, перехватил двумя руками и вытащил яркий голубой шарик размером с кулак. – И тяжелая. Слишком тяжелая.

Но это было и не удивительно.

Скверная смерть делала души неподъемными для ворон. Жаккен раскурил трубку с особым сбором из почек и листьев священных деревьев, набрал полную грудь и выдохнул. Дым закрутился вокруг души и рассеялся. Она стала чуть полегче, и, чтобы очистить ее полностью, Жаккен выкурил две трубки. В голове загудело, с горла будто плоть содрали, но душа девочки успокоилась, запела тихонько, равномерно и сладко. Повезло ей, что ворона за ней прилетела, иначе так в трупе и истлела бы.

Птица тряхнула головой и выставила одну лапку.

– Сейчас, подожди, соберу уж как полагается, – со вздохом сказал Жаккен и вытащил из кармана крошечную голову неживого фонаря, поднял крышку и положил душу внутрь. – Здесь шторки, видишь, легко двигаются клювом. Попробуй. Да, вот так. И лапки не обожжешь, и лишнее внимание в вековечном лесу не привлечешь, а коли свет понадобится – шторку отодвинешь. Крышечку в конце пути вот так поднимешь. Ну, лети.

Жаккен отдал переносной фонарь вороне, та ловко подхватила его за ручку, примерилась к весу и легко взмыла в небо. Долетит до разрыва между мирами и отнесет душу к богам, если, конечно, преодолеет земли пришлых. Но там Жаккен уже ничем помочь не мог. Оставалось только надеяться, что на одну спасенную душу станет больше…

…и что удастся найти тварь, которая сотворила это с несчастной девочкой.

Жаккен обошел место убийства и довольно скоро обнаружил капли крови на мостовой.

– Ее? – спросил он Стража.

И ее, и нет. Мало.

– Мало, – согласился Жаккен. На месте, где стояла девушка, не было ни луж, ни подтеков. – Либо затер кто, либо выпил. Идем. Кот, а ты домой.

Фонарик возмущенно мигал, от страха переставляя слоги и слова.

Один нет ойду с тобой не штностра!

– Ладно, только держись рядом.

А что с братьями?

Жаккен с болью посмотрел на застывших, но еще дарящих свет фонарей.

– Утром заберем, Страж. Нельзя оставлять пол-улицы в темноте.

Нет, я спрашиваю, что с ними случилось?

– Я не знаю, – честно ответил Жаккен и пошел вслед за Стражем по кровавому следу в глубины города.

Свет, железо и прах. Лучше этих трех средств от пришлых мир не знал. «Свет – первое творение звездных богов, железо – последнее. Из праха они родились и прахом же стали», – говорилось в древней песне. Жаккен не любил поэзию, но благодаря ей люди не потеряли драгоценное знание: после смерти души нужно собирать оставшиеся частички и пылинки. У Жаккена ушла вся жизнь, чтобы накопить небольшой мешочек. Щепотки порошка хватало, чтобы изгнать из человека пришлого, горсти – чтобы отпугнуть всех тварей в округе. Рассказывали, один фонарщик спас свой город в Ночь кошмаров, развеяв полмешка драгоценной пыли, поэтому Жаккен не тратил прах на одержимых и всегда убивал их.

Вот и сейчас, когда он увидел хихикающего окровавленного мужчину, сгорбившегося у разбитого зеркала в переулке, не стал медлить.

– Взять его!

Страж сорвался с места – из-под лап даже искры вылетели. Одним прыжком фонарь сбил человека с ног, затем заломил ему руки за спиной и поставил перед фонарщиком на колени. Из-за разбитого зеркала в переулке было темно, а ближайший уличный фонарь равнодушно смотрел перед собой и не откликнулся, когда Жаккен его позвал.

Ее кровь на нем. Много.

– Что ты сделал с моими фонарями? – спросил Жаккен, рассмотрев мужчину. Штаны у того были приспущены, белье и кожу покрывали уже засохшие бурые потеки, а еще он до сих пор оставался возбужденным.

– Они смотрели, смотрели, глядели-смотрели… не смотри, когда страшно, глупые-глупые фонарики, ха-ха-ха! Темнота в темноте не найдет, ха-ха-ха! Фонарики-охранники, кусачие комарики, ха-ха-ха! А-ха-ха!

Жаккен приставил нож к виску насильника и вонзил лезвие туда, где сходились лицевые нервы.

– Боль! Да! Еще! Еще! Боль очищает, боль забирает разум! От боли не больно!

– Скажешь, что сделал с фонарями, – сделаю еще больнее, – предложил Жаккен, решив подыграть сумасшествию мерзавца.

– Я – ничего! Они сами, они первыми услышали! Вчера оно вылезло у них под ногами, нашло брешь между корнями! Оно прошло ядом и прошло рядом, даже не взглянуло, оно просто задело их краешком, самую малость тронуло, тронуло, тронуло, ха-ха-ха! Тронуло! А на меня оно взглянуло: я был на свету, и оно меня увидело! Я был так голоден! Я так голоден! Но зубами так тяжело рвать плоть! Я взял зубы из зеркала и начал есть, но мне было так холодно, что захотелось влезть, в нее влезть, влезть, влезть! Я голоден! Голоден!

Мужчина затрясся в хватке Стража. Послышался хруст – руки насильника неестественно выгнулись, глаза стали смотреть в разные стороны, а изо рта хлынули рвота и кровь.

Жаккен брезгливо шагнул в сторону и одним ударом перерезал ублюдку горло.

В этот же миг уличный фонарь погас.

Кот, стоявший все это время рядом, подпрыгнул и забрался Жаккену на спину. Страж отпихнул обмякшее тело и загорелся ярче, чтобы осветить как можно больше пространства. Жаккен присмотрелся и увидел вокруг головы потухшего фонаря знакомое облачко пыли.

– Проклятье, душа погибла, – прорычал Жаккен, едва поборов приступ ярости. – И прах собрать не успею!

Ему захотелось растерзать валяющееся у ног тело, расчленить и выбросить в сточные воды пришлым на радость. Но весь переулок теперь находился во тьме, так что действовать нужно было быстро. Жаккен осмотрел труп. Душа насильника находилась в животе: маленькая, коричневая, очень тусклая, но до утра и такая могла сгодиться для освещения. Уличный же фонарь теперь был мертв.

«Как это ни печально, но такой конец у всех. Души не могут светить вечно».

Жаккен вытащил душу из трупа, подковырнув ее ножом, зажал чуть теплый комочек в зубах, обхватил столб и полез наверх.

«На ходулях, конечно, удобнее! Повезло еще, что за душой не прилетела ворона».

Когда фонарщик поднял крышку фонаря и засунул душу внутрь, он сообразил, что после такого греховного поступка она должна быть тяжелой и склизкой, а не такой девственно легкой, будто кто слизнул с нее всю скверну.

Стекло фонаря пошло зубастыми трещинами, по железному корпусу от души расползлось красное сияние, а в следующий миг фонарь широко раскрыл пасть и сомкнул стеклянные зубы у Жаккена на плече.

Фонарщик завопил и рухнул со столба. Страж прыгнул на собрата и попытался разжать тому пасть, но внезапно одичавший фонарь неестественно провернул голову, прямо как сова, и вцепился уже в Стража.

Послышались лязг, звон, грохот, скрежет металла. Жаккен с трудом перевернулся на живот. Кот подбежал к хозяину и наспех перетянул рану на плече веревкой из сумки. Кровь перестала хлестать толчками, а к фонарщику вернулась четкость зрения. Он успел увидеть, как Стража разорвали пополам. В переулке стало еще темнее. Жаккен схватил щипцы и, когда дикий фонарь кинулся в атаку, успел зажать ими лапу, а другой рукой вонзил в основание туловища глазодер и вырвал главный шарнир. Дикий фонарь упал, больше не в силах двигаться.

Кот схватил Стража. Душа воина еще слабо мерцала, а значит, был шанс его спасти.

– В мастерскую, быстро! – прохрипел Жаккен, взял здоровой рукой свое оскверненное творение и побежал домой, прокляв тот день, когда отказался вырезать костяные наросты на стопах. От каждого шага боль мучила так, будто ноги терзали бродячие псы.

Фонари в мастерской уже ждали. Дворник открыл перед хозяином дверь, Гонец приготовился передавать сообщения, а остальные разгребли стол, вскипятили воды и разложили два набора инструментов: анатомский – для человека и инженерный – для раненого собрата.

Я оповестил градоправителя. Он придет на рассвете. Из гарнизона отправили охотников, но им добираться долго, – доложил Гонец.

Жаккен только кивнул. Кот разрезал рукав и принялся вытаскивать из-под кожи застрявшие осколки стекла. Чтец подал нить и иголку. Пока фонари зашивали рану, Жаккен и Дворник чинили Стража. Душа могла в любой момент взорваться. Фонарщик раскурил еще не остывшую трубку и несколько раз выдохнул, успокаивая маленького пациента, выкрутил тому переломанные ноги, вправил измятый корпус. Затем Жаккен заменил стекла – взял закаленные, новые. Он добавил смолы, присыпал места укусов железным порошком и прокалил.

«Проклятье! А все из-за девки! Говорил же не выходить на улицу после заката! Мерзавка! Юбки понапялили, чтобы мужиков с ума сводить, бесстыдницы! Мало ей досталось!»

– Воды дай! – велел Жаккен Коту и, выпив стакан, тут же попросил еще, но жажда не отступила. – Неси похлебку! Да не грей, так сожру! Еще хлеба дай! И масло! И мяса принеси… мяса… дай мне мяса…

«Не надо было тела бросать… Вдруг там еще пришлые фонари есть… доберется… доберется прежде меня… сколько мяса там на костях, сколько плоти, как же я голоден, голоден, голоден!»

Страж задергался под руками, как в припадке. Жаккен удерживал лапы, чтобы фонарь никого случайно не поранил. Кот бросил тарелку с едой и попытался помочь хозяину.

– Нет! Я сам! Еды! Неси! Дай мне еды!

Кот растерянно замигал, но Жаккен не понял, что говорит фонарь. Остальные расступились.

– Чего встали? Что? Я голоден! Я устал! – Жаккен вскочил, напугав фонариков еще сильнее. Дворник шмыгнул под стол, Глашатай вылез в окно и вернулся на колокольню, а остальные попрятались кто куда. Кот нерешительно подергал хозяина за фартук, и Жаккен, оскалившись, ударил фонаря.

Тот врезался в стену, из-за чего одно стекло пошло трещиной, а душа замерцала.

Жаккен застыл и посмотрел на свои руки.

– Что на меня нашло? Что… что это? Прости, прости меня, Кот! – Жаккен встал на колени перед другом и осторожно обнял. Фонарик обиженно заморгал, вырвался и, прихрамывая, убежал в сад и залез на ветви клена. – Что же это происходит, что творится?! – Жаккен заметался по мастерской. Взгляд наткнулся на обездвиженного уличного фонаря. – Что же сделало тебя таким… Что же превратило тебя в пришлую тварь?! – Жаккен вскрыл фонарье нутро и еле успел убрать руки, как оттуда полилась оскверненная смола. – О боги, нет-нет-нет, этого не может быть!

Фонарщик рассыпал железную стружку у порога и под окнами, зажег все свечи и велел фонарям встать в круг.

– Горите так ярко, как только сможете! Гонец! Передай! Беда! Бегство! Бедствие! Безбожники… безверие… нет… безвременье… безвестие… бездарность! Безжалостность! Нет! Нет! Нет!

Мысли путались, нужное слово ускользало из памяти. Жаккен выглянул в окно и оторопел: город погружался во тьму. Фонари гасли один за другим под страшные крики жителей. Стражники на стенах факелами отмахивались от чего-то невидимого, но яркие точки исчезали так быстро, что Жаккен не успевал даже их сосчитать.

Наверху раздался колокольный звон, обрывистый, странный, будто кто-то раскачивался на языке. Свет Глашатая потух.

Жаккен метнулся к столу, из секретного ящика вытащил весь запас праха и, запрокинув голову, высыпал порошок прямо в глотку, а остатки разбросал по мастерской. В этот миг он наконец смог выкрикнуть имя напавшего на них врага, но Гонец вдруг перестал передавать сообщения и развернулся к фонарщику. По стеклу пошла кривая трещина, а затем яркий свет души сменился на кроваво-красное сияние, после чего фонарь раззявил зубастую пасть. Чтец, который записывал всё, что говорил Жаккен, уронил перо и свалился со стола – душа внутри потухла. Страж дернулся, привстал, но его стекла выдержали, и фонарь лишь с мольбой замигал.

Самая страшная тварь всегда сидит внутри человека.

Тьма подступала из углов, поглощая всё на своем пути. Казалось, что даже свет не может покинуть ее голодное нутро. Жаккен отмахивался от нее ножом, крича от страха, но ни железо, ни свет, ни прах не могли испугать это.

– Нет! Прочь! Это мой город! Это мой дом! Ты не заберешь у меня ничего! – орал Жаккен. – Нет! Не получишь! И душу мою ты не получишь!

Жаккен всегда знал, где в его теле находится душа. Схватив глазодер, фонарщик вонзил три тонких лезвия под веки и вырвал плоть одним рывком. Все чувства и эмоции тут же схлынули, а боль опустошила разум – всё как тот сумасшедший и говорил! – и Жаккен, позабыв о льющейся крови, положил свою душу в заготовку фонаря и припаял заклепки крышки намертво.

– Теперь всё, никто не достанет, – просто сказал фонарщик и равнодушно принял тьму. Жаккен услышал жуткие голоса в голове, шепоты и вопли, смех и плач, а потом Дворник, до этого жавшийся к ногам хозяина, вздрогнул, щелкнул и потух.

Когда отряд охотников добрался до Огнеклёна, город провонял падалью и гарью, став похожим на огромное костровище. Почерневшие от сажи дома казались угольками. Тела людей были разбросаны повсюду: их находили на дорогах и внутри помещений, на крышах, в подвалах, в колодцах, в сточных водах и на колокольне. По обгорелым останкам охотники не поняли, были ли это массовые убийства или самоубийства. Скорее всего, и то и другое. Больше всего трупов обнаружилось в староверском храме, где горожане, видимо, искали спасения. Кто-то попытался покинуть город, но с теми разобрались пришлые из леса.

Целыми остались только священные клены, которые не боялись огня, поэтому пожар обошел их стороной. Под одним из них охотники обнаружили фонаря – он жался к дереву, которое когда-то подарило ему жизнь, и не реагировал на вопросы. Охотники сняли с ветки маленькое дрожащее существо, пообещав найти ему новый дом, и вошли в мастерскую фонарщика.

Она была абсолютно пуста: ни инструментов, ни фонарей, ни тела хозяина. Только осколки стекла, железная стружка и полусгоревшая тетрадь, исписанная на последних страницах одним и тем же словом:

БЕЗУМИЕ БЕЗУМИЕ БЕЗУМИЕ

[196 год эпохи кошмаров, Светодар, 8 декада созвездия Кита Город Лаваград]

Стражник Пимон стоял у ворот, опершись на копье. Его друг и напарник Баср обмахивался мокрой тряпкой. Оба были потными с головы до ног.

Жара стояла невыносимая. Люди валились с ног и отказывались работать в кузнях, большую часть времени проводя на берегах озер. О том, что будет дальше, старались не думать: Светодар заканчивался, впереди ждало еще более жаркое лето. А там больше не искупаешься. Самым поганым было то, что с приходом темноты не становилось прохладнее: раскаленные за день каменные дома Лаваграда к утру не успевали даже толком остыть. Так, по крайней мере, казалось.

Где-то недалеко, в озере, заклекотал голодный омутник.

– Как думаешь, а пришлым тоже жарко? – лениво спросил Пимон.

– Я надеюсь, что им жарко, – пробормотал Баср, – иначе получается, что только мы страдаем.

– Знаешь, что наши ученые говорят?

– Ну?

– Такая жара стоит потому, что мы деревья вырубаем. Что из-за этого меньше дождей.

– Придурки! Вода – она с неба падает, из облаков. А деревья… много деревьев – это лес, а лес – это тень, а где тень, там пришлые.

– Да знаю я, знаю, – тут же согласился Пимон, – я и говорю, какие же они тогда ученые? Придумают еще…

В ворота вдруг постучали. Пимон вздрогнул, Баср удивленно приподнял бровь.

– Кто в здравом уме пойдет куда-то ночью?

Пимон пожал плечами и взялся за задвижку. Он убедился, что оба фонаря перед воротами горят ярко, и посмотрел на гостя.

– Пришлого мне в зад! – выругался Пимон и тут же зажал себе рот ладонью.

Перед воротами стоял одноглазый фонарщик в окружении нескольких десятков фонарей. Все они казались сломанными – у всех, кроме того, который фонарщик держал в руке, были треснутые стекла, а горели они каким-то новым, красным светом. Этот же светился оранжевым.

«Душа внутри, значит, не старая и не молодая, а стекла, судя по бликам, сделали в Лаваграде», – подумал Пимон.

Фонарщик стоял на железных ходулях и смотрел на стражника с откровенной усмешкой.

– Выйди к нему!

– Сам выйди, Баср!

– Нет, ты!

– Давай вместе!

Стражники поправили одежду и отворили маленькую дверь, встроенную в одну из воротин.

– Доброй ночи, господин фонарщик… э-э-э… – пробасил Баср, который оказался посмелее Пимона.

– Жаккен, – представился фонарщик, едва шевельнув губами. Фонари ходили рядом, как свора собак.

– Господин Жаккен, нас не предупредили, что вы явите… прибудете! – сказал Пимон.

– Я не сообщал. Есть для меня работа?

– Э-э-э… вроде нет, господин! Город освещен, никто не умирал недавно… и… у нас есть свой… фонарщик.

– Как жаль, – без тени огорчения сказал Жаккен. – Я проделал такой путь.

– Вот как, значит! А что же вы ночью-то… и не побоялись… То есть я не хочу сказать, что вы трус, ничего такого…

– Мы хотим сказать, что ворота заперты до рассвета и никого пускать не велено! – встрял Баср, чуть пихнув Пимона в бок.

– Мне стоять тут до утра?

– Я… мы…

– Вы должны были проходить постоялый двор. Не могли не заметить: там и забор железный, и фонарей полно. Если вернетесь… – Баср махнул за спину фонарщика, но тот прервал стражника:

– Мы там были.

– И… эм, там не было мест? Я уверен, что фонарщика уж нашли бы где разместить. Там добрые люди!

– Мы остались недовольны.

Пимон сглотнул.

«Неужели кто-то посмел плохо обслужить фонарщика? Или, пресвятые боги, нахамить?»

– Возможно, мы пропустим вас, надо только спросить у градоправителя, – неуверенно сказал Баср и, откланявшись, чуть ли не бегом ринулся в город.

Пимон прикрыл дверцу, но запирать перед носом фонарщика не стал и чуть погодя, помявшись, спросил:

– Слыхали, что в Огнеклёне случилось? Жуть, правда?

– Да, теперь этот город точно никому не достанется.

Пимону показалось, что Жаккен сказал это чуть ли не с удовлетворением, и стражник поскорее, пусть и невпопад, задал другой вопрос:

– Не больно на этих ходулях ходить?

– Больно. Очень больно, – со странным блаженством в голосе ответил фонарщик.

Пимон сглотнул слюну и решил сменить тему:

– А чего это они красненьким горят?

– Какие души, такой и свет.

– А трещинки такие… вы, наверно, за новым стеклом к нам приехали? Пришли то есть, – Пимон готов был сквозь землю провалиться.

– Я пришел узнать, как его разбить, – фонарщик с недовольным видом покачал оранжевым фонарем.

– Вот как! А я и думаю… Просто вы ведь наверняка знали, что у нас есть свой фонарщик, вот и я подумал, что вы по делу… пришли… Но разбить наши стекла никак невозможно, – Пимон тут же пожалел, что сказал это. Сообщить фонарщику плохую новость, ну кто за язык тянул!

– Все, что создано человеком, можно разрушить, – хмыкнул Жаккен, – но даже если ты говоришь правду, у меня есть еще одно дельце. В этот город привезли кое-что мое. Я пришел за своим фонарем.

Жаккен спустился с ходулей, подошел поближе и посмотрел на Пимона в упор. Стражник не знал, куда деть взгляд, чтобы не пялиться на жутковатую дыру на месте левой глазницы. Здоровый глаз фонарщика тоже наводил ужас: почти полностью расширенный зрачок был окружен сеткой ярко-красных сосудов и кровоподтеков. Только сейчас Пимон заметил, что еще и губы Жаккену кто-то разбил.

– Неужели вас не пустили на ночлег, да еще и мор… то есть лицо изувечили? – ужаснулся Пимон. – Вы только скажите, мы этот клоповник вмиг прикроем!

– Нет, – ответил фонарщик, и из его рта вытекла капелька крови.

– Тогда чем же они вам не угодили? Я знаю хозяина, он вроде разумный человек.

Фонарщик Жаккен улыбнулся.

Пимон отшатнулся и врезался спиной в ворота, копье в руках задрожало.

Рот фонарщика оказался набит стеклом, осколки были воткнуты в десны и заменяли отсутствующие зубы. Фонари один за другим раскрывали жуткие пасти и, клацая, наступали на Пимона.

Жаккен схватил стражника за волосы и, оскалившись безумной улыбкой, весело проговорил:

– Мы остались голодными!

Анастасия Евлахова

Раскол

Город манил Йорна.

Каждый вечер он проводил у стены: смотрел на черную громаду города, которая колючим валуном торчала за Пустошью. Она казалась ему окаменелыми останками доисторического гиганта, мертвым напоминанием о жизни, к которой больше нет возврата.

Но в ту ночь Йорну почудилось, что город не так уж и мертв.

Мама с сестрой тоже ходили к стене, но не для того, чтобы посмотреть на Пустошь. Они бывали здесь только накануне Раскола: приносили к семьсот тридцать третьей ячейке свечи. Роняя тяжелый ароматный воск, Лиа выставляла их на стену рядком, одну за другой, над выскобленными в камне буквами, которые остались единственным напоминанием об отце. Йорн жмурился от сладкого хвойного духа свечей, а еще – от красных всполохов и от дыма костров, которые уже вовсю жгли на главной площади. Он думал о том, что тоже хотел бы погибнуть за стеной.

Отца Йорн совсем не помнил. Только смутную темную фигуру, тяжелую ладонь на плече и крепкий запах дубленой кожи. Лиа родилась раньше и рассказывала Йорну, как отец подсаживал ее на спину неповоротливого, обрюзгшего от старости дрока и возил на ярмарку за стеной. Туда раз в год, незадолго до Раскола, стекались люди из всех окрестных племен: делились урожаем и новостями, приглядывали себе невест, договаривались о сделках. Раз в год часть Пустоши далеко за стеной становилась центром жизни, но Йорна отец никогда не брал.

«Детям не место на Пустоши», – не уставала повторять мама.

Но Йорн больше не был ребенком, и ему до смерти хотелось увидеть мир за стеной. А мама не пустила его даже в этом году, хотя Глава клана уже прислал ей перо пустынника. Йорн прекрасно знал, что это значит.

Он должен стать Охотником. Его выбрали. Из-за отца.

Но путь в город был закрыт даже Охотникам. Это мертвое царство, царство смерти. Так говорили в кланах. И, даже зная, что его ждут охотничий арбалет и Пустошь, Йорн никак не мог перестать думать о мегаполисе.

А сегодня, увидев на той стороне огни, Йорн чуть голову не потерял.

– Ну смотри же, вон там! Не туда ты смотришь… Вон же!

Лиа пожимала плечами:

– Не вижу.

Мама с негодованием следила за тем, как ловко Йорн подсаживается на край стены и сбивает одну из свечей.

– Мы пришли к твоему отцу, Йорн. Он смотрит на нас из междумирья. А ты… Где твое уважение?

В кланах говорили, что каждый год в ночь Раскола плоть мироздания давала трещину и мертвые могли прикоснуться к живым. Еще болтали, будто для того, чтобы мир света не поглотила тьма, нужна была человеческая жертва: тогда Раскол склеится заново и миры заживут в равновесии. А старожилы добавляли, что из-за неуважения к этой традиции однажды и погибли города. Тьма вышла из Раскола и, расплодившись, породила хищных тварей, которые пожрали почти всех людей. Йорн же не верил ни в жертвы, ни в дурные россказни о тьме. И в то, что отец все еще жив, пусть и в другом мире, – тоже.

Сейчас Йорна занимало только одно: он видел огни.

Далеко впереди, где вздымалась мертвая неподвижная гора мегаполиса, перемигивались огни. Синий – зеленый. Зеленый – синий. Вспышки и чернота. Вспышки и чернота.

– Сюда же встань, ну!

Йорн протянул руку сестре, чтобы помочь ей взобраться по кладке.

– Нет уж, спасибо. Это ты у нас акробат, – легко рассмеялась та.

Выходки брата явно забавляли Лию, но сама она в них участия не принимала. Может, виновата была разница в возрасте, а может, сестра была обыкновенной девчонкой: не умела запачкать руки так, чтобы от восторга зашлось сердце. Она, вслед за мамой, знала только, как сворачивать головы курицам, – но разве это восторг…

– Да неужели не понимаешь? Там кто-то есть! В городе кто-то есть!

Лиа только фыркнула.

– Знатный ты выдумщик, Йорн.

– Да какой я выдумщик?..

– Ясное дело какой. Ты давай снова расскажи, как мать клана тебе глазки строила.

– Да правда же строила!

Йорн сполз со стены.

Никто не верил в историю про мать клана, потому что Йорн годился ей в сыновья. Но он знал, что ему не казалось, каждым позвонком чувствовал ее взгляд, каждым волоском на затылке. Она смотрела на Йорна на Советах – долго, внимательно, жгуче. На него, ни на кого другого.

Обычно мать клана стояла за креслом Главы и ладонь ее покоилась на его правом плече. Она не говорила ни слова, и только по выражению лица матери клана все вокруг догадывались, одобрит Глава новый порядок или нет. Поговаривали, что Глава так боялся жену, что не смел к ней прикоснуться в постели. Вот почему уже много лет у клана не было наследников. Йорн же предпочитал думать, что Глава просто-напросто никуда не годился как мужчина. Выпятив грудь, Йорн мысленно улыбался. Уж он бы своего не упустил.

А мать клана все смотрела и смотрела на Йорна на Советах. Насмешливо и мучительно, как будто читала мысли.

– Пора бы тебе повзрослеть, Йорн. Чтобы отец наконец тобой гордился.

Мама огладила в последний раз буквы отцовского имени, подобрала свою шитую-перешитую цветастую юбку и отвернулась.

– Пойдемте. Скоро генератор запустят.

Йорн выдохнул. Запуск генератора был настоящим событием, особенно на праздники, когда он работал не «для дела», как выражалась мама, а для развлечения – чтобы запустить голограммы. Йорн обожал эти бесплотные цветные тени, которые показывали Истории на главной площади. Йорн их, конечно, все уже знал наизусть. В стареньком испускателе, который берегли как зеницу ока, хранилось всего семь Историй – нехитрых сценок на пару минут. Но каждая из них была сладкой крупицей той жизни, которая разворачивалась раньше там, за стеной, в городе. И Йорн готов был отдать все за то, чтобы прикоснуться к тому великому и недостижимому, что навечно осталось в прошлом.

Только вот голограммы были всего лишь копией. Оригиналы хранил город: все эти улочки и проспекты, храмы и дворцы, дома и жилые клетушки, которые люди в Историях называли квартирами. И все это было мертво: отдано на откуп хищным тварям. В мегаполисе теперь царил зверь. Человек свое право на город потерял.

Но откуда же там взялись эти огни?..

– Вы идите. Я догоню.

Йорн запустил руки в карманы, задумчиво поглядев на темное небо, расцвеченное всполохами праздничных огней.

Лиа помедлила.

– Ничего там нет. Забудь ты про этот город. За периметром одна смерть.

Йорн резко развернулся.

– А как же ярмарка?

Лиа фыркнула.

– Так то ярмарка. Она же днем! Твари не любят солнце. А если и сунутся… Знаешь, сколько там ставят воинов в оцеплении?

Йорн нахмурился, отчасти признав правоту сестры. Но днем, вероятно, и получилось бы проникнуть в город, найти там безопасное место… Что, если те огни запускали люди, которые вернулись в мегаполис и умудрились там выжить? Что, если… Что, если они там жили, как люди прошлого? Вовсе не в палатках из шкур дроков или в хибарах из металлолома, а в настоящих домах?..

В отдалении рыкнул генератор: один раз, другой… Он бормотал дробно, ритмично, словно барабанным боем встречая ночь Раскола.

Лиа развернулась и убежала за матерью. Ее юбка взметнулась в узком проходе, по стенам которого уже поползли лилово-оранжевые тени голограмм. А Йорн все стоял.

Он разрывался: пойти ли вслед за сестрой на площадь, туда, где ярко, празднично и безопасно, или вскарабкаться снова по стене и – аж дух захватывает! – перемахнуть в сладкий, манящий мрак Пустоши?

Сестра была права: твари не любили солнце. Они выходили по ночам. Но сегодня – Раскол. От ярких костров и пороховых огней стоял такой шум, что ни одна из тварей не сунулась бы к периметру.

Но от периметра и до города оставалось бескрайнее море Пустоши. Пересечь его в одиночку, да еще и без охотничьего арбалета, решился бы только круглый дурак.

Йорн снова взобрался на стену и, переставив свечи, сел на отцовский камень, как вдруг сбоку почудилось движение.

– А красиво сегодня, правда? – раздался голос.

Йорн вздрогнул и почувствовал, что заливается горячей густой краской. И как он мог ее не заметить?

Вся в черном, с темной тяжкой косой, перекинутой через плечо, и черными же глазами, мать клана казалась тенью, которая отделилась от самой тьмы. Она сидела, как и Йорн, на стене, перекинув ноги на сторону Пустоши. Губы ее не улыбались, но в глазах блестела насмешка – как будто матери клана тайно нравилась та дерзость, которую позволил себе Йорн. Ведь никто, кроме него, не смел взбираться на периметр, который окружал земли клана. И уж тем более на эту часть стены, на камни поминовения…

Пламя свечей отбрасывало странные дерганые тени: на долю мгновения Йорну показалось, что за спиной у матери клана взметнулись черные крылья.

– Простите… Простите, – бормотал он, одну за другой сшибая свечи, чтобы съехать со стены обратно на землю. И, ясное дело, не туда, в сладкую зовущую темноту Пустоши, за которой перемигиваются цветные огни, а в безопасность ржавых улочек клана.

– Ну что ты, – мать клана отвернулась. – Не волнуйся. Никому ни слова не скажу.

Йорн замер, так и не спустившись. Мать клана оперлась о кладку руками – они белели в полумраке рядом с Йорном не мертвенно – нет, фарфорово! – и он залюбовался ее тонкими изящными запястьями.

– Я тоже их сегодня заметила. Огни, – она кивнула во тьму, где угадывались очертания мегаполиса. – И не только сегодня.

– Правда? – выдохнул Йорн.

Он сидел вполоборота на стене, крепко, до боли сжимая камень, и не верил. Мать клана с ним разговаривала. И не просто разговаривала – здесь не было никого, кроме Йорна. Он оказался с ней наедине.

От этой мысли в горле встал ком.

– Они горят там каждую ночь Раскола.

Йорн едва дышал. В ночь Раскола он обычно спешил на площадь смотреть голограммы. Он впервые так задержался, и вот – увидел эти огни. И не он один.

Мать клана обернулась к Йорну и, сверкнув глазами, чуть наклонила голову.

– Я говорила Главе, что в город нужно снарядить экспедицию, но он и слышать не хочет. Твердит, что риск того не стоит. Ну а мне кажется, он просто трусит.

Йорн вздрогнул.

– Я бы не струсил.

Мать клана улыбнулась, и Йорна обдало горячей волной.

– Я так и поняла. Ты не из таких.

– Думаете… – Йорн кашлянул. Голос предательски осип. – Думаете, туда можно добраться?

– Добраться-то проще простого. Опасно в самом городе. Вот чего боится Глава.

– Проще простого? Как?

Мать клана бросила последний взгляд за Пустошь, перекинула ноги обратно на сторону деревни и изящно, беззвучно спрыгнула на землю. Потом она подошла к Йорну, все еще сидевшему на стене, – сердце у него крупно заколотилось где-то в горле – и протянула руку.

– Ты скоро станешь Охотником, так что тебе рассказать можно. Пойдем.

Йорн сглотнул и неловко съехал, сорвав комья мха. К руке матери клана он прикоснуться не посмел. И потом: как это женщина может помогать мужчине?

За решетками продовольственного склада, у которого безмолвно дежурили двое Воинов, костистых и широких, как стенные валуны, мать клана остановилась. За ее спиной на главной площади громыхали огни, а здесь, на старых ступеньках, ведущих в зев ангара, было тихо и темно.

– Впрочем, я и не знаю.

Мать клана вдруг обернулась, и ее тень убежала по бетонному своду во тьму.

– Праздник вот-вот начнется…

Она опустила взгляд, словно искренне колебалась, и Йорн горячо забормотал:

– Плевать мне на праздник. Вы сказали, что знаете, как попасть в город!

– Не пойдешь же ты туда один, правда?

– А если и один?

– Ты еще даже не знаешь, как туда добраться. Не знаешь, что там. Ты ничего не знаешь, а рвешься в бой.

Йорн залился краской и выпрямил спину.

– Поэтому и рвусь.

Мать клана мягко улыбнулась:

– Что ж, мне это нравится.

Земли клана занимали всего пару квадратных лиг. Путь от одного угла периметра, где из округлой суставчатой трубы вырывался ручей, до другого, где над расчищенной песчаной площадкой поднимались гигантские ворота из черного металла, можно было проделать несколько раз за день.

Теперь же Йорну казалось, что еще немного, и он просто упадет: они шли и шли, а узкий подземный тоннель из плохо подогнанных серых плит все не обрывался. Подошвы шуршали на старых бетонных отмостках, и Йорну казалось, что мать клана уже презирает его за слабость.

Не кончится ли ночь Раскола раньше, чем они дойдут?

Но мать клана словно и не замечала того, как медленно плелся за ней Йорн. Когда она поднимала факел повыше, промасленные тряпки коптили, и тени скакали по плитам вперемешку с чадом. Пронзительно пахло влажной подземной прохладой, и Йорну чудились писки мелких тварей.

– Конечно, болтать о том, что я тебе покажу, не следует. Но ты это понимаешь. Я не сомневаюсь.

Мать клана говорила ласково, не оборачиваясь. Но Йорн все равно распрямил спину и ускорил шаг. Если мать клана обернется, она не должна увидеть в нем тщедушного мальчишку.

– Охотник узнаёт о тоннелях в день своей инициации, но не каждый Охотник знает о тех переходах, которые ведут в город. Как я уже говорила, Глава город не жалует, и, будь его воля, этот тоннель давно бы уже завалили.

– Так мы все-таки… Мы дойдем до самого города?

– Ты уже передумал?

– Нет… Нет!

Йорн нагнал мать клана, чтобы идти с ней вровень. Хотелось видеть ее лицо, хотелось, чтобы она тоже на него взглянула… Но еще Йорна просто-напросто пугала тьма за спиной.

– Боишься темноты? – мать клана оглянулась, лукаво блеснув глазами.

Догадалась, ведьма…

– Не оборачивайся. Тогда и бояться будет нечего.

Йорн поежился. Он и не собирался оборачиваться, но теперь словно сам мрак пробежался по спине ледяными пальцами, и Йорну нестерпимо захотелось глянуть через плечо. Он скосил глаза, но тут же встряхнулся.

– Темноты я не боюсь, – твердо сказал он. – Опасна не тьма, а то, что ее порождает.

– Верно, – кивнула мать клана. – Но эти туннели, к счастью, безопасны.

Она сказала это мягко, с полуулыбкой, и Йорн расхрабрился:

– Но откуда вы знаете? Вы здесь часто бываете?

– О нет. Только в исключительных случаях.

Продолжать она не стала, но Йорн не хотел снова идти в молчании.

– Почему вы решили показать мне город? Если там точно опасно?

– Я не говорила, что покажу тебе город.

– Но…

Йорн запнулся и отстал. Тьма тут же наползла черным рваньем, затрепыхалась по левую и правую руку, как гниловатые водоросли на речном камне, и он не выдержал – обернулся. Мрак за спиной был в тысячи раз чернее.

Йорна как по лбу щелкнуло: они оказались за пределами периметра. А там, над головой, – Пустошь. Они покинули клан.

Йорн отвернулся и ускорил шаг.

– Мы уже давно идем. Разве вас не ждут на празднике?

– А разве меня праздник не подождет?

– Он ведь уже начался…

– Но еще не закончился, правда?

Йорн окончательно запутался в своих вопросах, но тут тоннель пошел наверх: плиты расслоились в ступени, и в воздухе потянуло свежестью.

А потом своды распались, обнажив усыпанное созвездиями небо, и Йорну машинально захотелось прикрыть голову руками.

– Это еще не город. Лишь окраина. Но здесь ты тварей можешь не бояться.

Йорн уже хотел спросить почему, но не успел.

Ступени вывели их из тоннеля в проход, зажатый полуобвалившимися каменными стенами. Над головой все так же переливалось звездное небо.

Впереди, за неясными нагромождениями зарослей, вдруг полыхнуло зеленым.

– Вот же! – ахнул Йорн.

Неестественно-зеленый округлый огонь вспыхнул и тут же угас. А потом рядом мелькнул второй – синий.

– Это они… Точно они! – прошептал Йорн, указав пальцем в темноту.

Мать клана вскинула факел, а потом вдруг опустила и, развернувшись, швырнула его обратно в тоннель.

– Что вы… – заикнулся Йорн.

Факел шлепнулся на ступени, и пламя вскинулось, но не погасло.

– Только тварей тревожить, – пояснила мать клана. – А теперь…

Она отвернулась. Огонь от факела заиграл всполохами на половине лица, другую превратив в жутковатую маску.

– Идем?

Она протянула Йорну руку – узкую, тонкую, бледную. Сглотнув, Йорн смотрел на нее, и в голове забилась мысль: мать клана ведь сказала, что тварей здесь нет.

– Или хочешь вернуться домой?

Йорн поднял голову. Она уже стояла почти вплотную, и он чуял ее аромат – аромат трав, похожих на те, что собирала у ручья Лиа. Губы матери клана приоткрылись в полуулыбке, и Йорна вдруг охватило дурное, нестерпимое желание в них впиться. Прижать ее за узкую талию к себе и целовать до темноты в глазах.

– Не хочу, – твердо ответил он, отведя взгляд от ее губ. – Домой я возвращаться не хочу.

– Значит, идем?

Йорн кивнул.

Сине-зеленые огни вспыхнули где-то впереди, над заросшими руинами, но потом снова воцарилась тьма. Йорн едва различал силуэт матери клана, неясно вырезанный между двух полуразрушенных стен.

С Пустоши долетала музыка, на вдохе ветра доносило обрывки смеха. Взрывались и разлетались с шипением пороховые огни – их отблесками вдруг окрашивались зубцы стен. Но все это было где-то далеко, словно чудилось сквозь пелену, будто происходило не взаправду и в другом мире. Звуки города рисовались отчетливее, плотнее, и было их так мало, что у Йорна начало шуметь в ушах. Хрустели под ногами камешки, шелестели от ветерка сучья, вытянувшиеся наверху из развороченного окна, а где-то над головой – кажется, из самого воздуха – стрекотали сверчки. Йорну все казалось, что вот-вот махнет где-то в вышине тяжелым крылом летучая тварь, но все было тихо.

Может, огонь и правда не столько отпугивал тварей, сколько тревожил.

А потом – Йорн и сам не заметил, как так получилось, – далекая музыка вдруг зазвучала четче и приблизилась. Она уже не показалась цельным, неопределенным гулом, а распалась вдруг на ясные ноты, и по стенам поползли отсветы. И не по верхам, куда долетали еще и огни праздника клана, а на дне проулка, куда никакой чужой свет попасть не мог.

– Я не понимаю… – только успел бормотнуть Йорн, когда проход вильнул и оборвался.

Йорн никогда еще не видел таких огромных площадей. То пространство, которое выторговали в центре земель клана для общих собраний и празднеств, заняло бы от силы шестую часть той площади, которая раскинулась перед Йорном сейчас.

Площадь, залитую светом электрических нитей – и сине-зеленых, и красных, и белых, – наводняла толпа. Люди двигались меж длинных столов, заваленных снедью, плясали, хохотали, и вся эта живая, полная движения и цветов картинка после темных проулков казалась нереальной.

И все же пляшущие тени украдкой драпировали лица. Как ни пытался, Йорн никак не мог рассмотреть черты. Но он решил, что в колышущемся море тел это неудивительно. Зато он сполна рассмотрел одежды: латаные-перелатаные куртки и выцветшие штаны у мужчин, кривовато сшитые бурые платья у женщин. Все это он видел каждый день на территории клана. Чуть приглаженные к празднику, украшенные перьями и бусинами, но такие знакомые, что Йорн невольно выдохнул. На мгновение ему вдруг подумалось, что эти люди вообще не люди, а твари. Хотя какая тварь выглядела как человек? И все же обилие электрического света Йорна, конечно, смутило донельзя: здесь не только был генератор – его точно не жалели. Даже на праздники в клане энергию не использовали так расточительно.

Вопросы рвались с языка. Но когда Йорн обернулся, мать клана уже исчезла.

– Привет.

Какая-то девчонка, подхватив с блюда яблоко, приблизилась и, прищурив глаза, принялась нахально разглядывать Йорна.

– Первый раз в городе, да?

Лицо девчонки он рассмотрел: круглое, открытое, улыбчивое. У нее не хватало переднего зуба, но девчонка этого нисколько не стеснялась и яблоко грызла тоже безо всякого труда.

И с чего Йорну подумалось, что лиц у этих людей нет? Вот же – глаза, нос, губы…

Одета девчонка была в зеленое платье, пожалуй, слишком легкое для ночи Раскола и довольно открытое, но Йорн только мазнул взглядом по острым ключицам. Он некстати вспомнил глухие темные одежды матери клана. Скрывая все, они не скрывали ничего, туго обтягивая ее высокую полную грудь, к которой, наверное, было так восхитительно прильнуть…

– Попробуй, – девчонка подхватила со стола блюдо и сунула Йорну. В нос ударил крепкий, аппетитный аромат жареного мяса. – Вас там, в клане, таким, наверное, и не кормят.

Йорн несмело подхватил птичью ножку, капающую жиром, и покрутил в пальцах. Его оскорбило то, что девчонка думала, будто он какой-то дикарь: Охотники приносили дичь регулярно, и недостатка в мясе почти никогда не случалось. Но отвечать Йорну не захотелось – вкус закружил голову.

Обглодав кость, он швырнул ее в заросли у поваленной стены. На ней еще виднелись остатки цветного рисунка, и Йорну с тревожным восторгом подумалось, что никто уже не узнает, что именно там было когда-то изображено. Он обернулся и еще раз с замиранием сердца огляделся. Город обступал его. Мегаполис собственной персоной.

Пустые окна, битые арки, обрушенные стены: где-то уцелело по два-три этажа, где-то по четыре, а где-то, словно картонной обманкой, стояли лишь одинокие фронтоны. И хотя город здесь показался Йорну скорее декорацией к уличной сценке, в линиях сквозил знакомый силуэт из тех Историй, которые показывали голограммы в клане.

– А ты откуда? – обернувшись, спросил он.

Девчонка грызла уже второе яблоко.

– Оттуда, – с набитым ртом отозвалась она, махнув куда-то в сторону.

– Из какого клана?

– Дурак. Из города!

Она развернулась и швырнула недоеденное яблоко в слепое окно. Йорн проследил за яблоком, но шлепка огрызка так и не услышал.

– Я думал, в городе не живут…

Вместо ответа девчонка пожала плечами:

– Пошли танцевать?

И, не дождавшись ответа, она юркнула в толпу.

Йорн не понимал, откуда льется музыка. У голоиспускателя в клане был свой динамик, но обычно, конечно, слушали живую музыку. Друг Леи играл на пузатом струнном инструменте, который он без особой уверенности называл скрипкой. Были и мелкие дудочки, и древние, еще из старых трофеев, покрытые зеленоватым налетом металлические диски – звуки они производили резкие и немелодичные, но инструментами все равно считались. То, что Йорн слышал сейчас на этой шумной, набитой людьми и угощениями площади, звучало отовсюду и одновременно казалось чем-то нереальным. Так чисто музыка звучать просто не могла.

– Ну же!

Девчонка вынырнула из толпы и потянула Йорна за рукав.

– Чего задумался?

– А может, он с тобой танцевать не хочет.

Рядом, будто из ниоткуда, появилась другая девушка – высокая, с бледными, словно выцветшими глазами. На шее у нее красовались крупные алые бусы, а на запястье – браслет в тон. Таких вещиц Охотники в клан не приносили, и Йорн невольно залюбовался. А по этой девчонке сразу видно: городская. Каких здесь, наверное, только не находят трофеев!

– А ну-ка, прыснули обе отсюда. Гость мой.

Йорн обернулся. У третьей девушки были томные, почти черные глаза – как у матери клана! – но взгляд такой бесстыдно-самоуверенный, что Йорн невольно содрогнулся.

Она или не заметила его замешательство, или не захотела, только взяла Йорна под руку и властно утянула за собой.

– Сейчас уже разожгут костер. Смотри.

Пробравшись сквозь толпу, она вывела его к центру площади. Там, посреди обложенного камнями круга, был выложен костер. Столько топлива в одном месте Йорн уже давно не видел: куски дерева, ветви, ножки стульев, дверцы шкафов, целые ящики… Неужели в городе еще осталось столько древесины, которую можно так щедро жечь?

С трех сторон к горе дров поднесли огни, и пламя взметнулось в серебристое небо высоко и бодро. Йорн даже отступил: жар полыхнул ему в лицо. Девушка с черными глазами смеялась.

Потом он почувствовал, как его подхватили за руки – и справа, и слева. Вокруг костра потянулась древняя странная пляска, и к звону потусторонней музыки примешался гул голосов. Людское кольцо сжималось вокруг огня все крепче и крепче, и совсем близко мелькали лица. Йорн снова их не различал, разве что светлое тонкое лицо черноглазой девушки, что не выпускала его правую руку. Она прижималась так тесно, что внутри все ныло. Жар огня, запахи разгоряченных тел, музыка, песнь – все это невольно распалило Йорна донельзя.

И тут черноглазая потянула его прочь из кольца. Они проскользнули между пляшущих и, протиснувшись меж столов, завернули в тихую прохладу проулка. Свет электрических огней сюда едва долетал, только костер играл отблесками на осколке в слепом окне.

Йорн даже осмотреться толком не успел, как черноглазая прижала его спиной к стене и впилась губами в губы. Под ногами захрустел битый кирпич, в позвоночник впилось что-то острое, и Йорн только с облегчением выдохнул, когда черноглазая отстранилась.

– Я тебе совсем не нравлюсь, да? – капризно протянула она, скользнув рукой по его животу и нырнув ниже.

Йорн задохнулся.

– Может, все же нравлюсь? – лукаво и горячо шепнула она прямо в ухо.

Йорн сжал руки в кулаки. Можно было представить, что на месте черноглазой – мать клана. Она ведь даже была немного похожа. Только совсем девчонка, конечно, и целуется яростно, неумело…

Зарычав от раздражения, Йорн ухватил ее за плечи и, развернув, сам вжал ее в стену. Он был бы последним дураком, если бы упустил такую красивую, в сущности, девчонку. Да еще и на все готовую.

Но стоило ему впиться в ее шею, как на языке появился привкус крови. Йорн отстранился, чтобы облизать губы, а девчонка зашипела:

– Ну что же ты…

Йорн как завороженный смотрел на ее шею. Кожа распадалась на глазах, обнажая вены и сухожилия. Ворот платья побурел от крови.

– Что же ты!

Черноглазая уже не шипела – она хрипела.

Когда Йорн попятился, девчонка протянула к нему руки. Ее плоть тлела, будто в огне, сворачиваясь и обнажая белые кости. Платье, пропитанное старой, давно уже запекшейся кровью, повисло на плечах уродливой тряпкой. Темные глаза, на которые так засмотрелся Йорн, провалились, обратившись в пустые черные дыры.

Он не помнил, как бросился бежать. Вообще не помнил, куда метнулся, потому что проулок оказался куда длиннее, чем показалось раньше. До площади ведь всего один поворот – вот же отблески костра! Но проход петлял, зажатый стенами, будто Йорн внезапно оказался в сердце лабиринта.

«Музыка… Идти на музыку», – вспомнил Йорн и, замерев на секунду у заколоченной двери, прислушался.

Город дышал надрывно, с хрипами, как подбитая тварь. Ни следа музыки, ни даже отголосков с Пустоши… В конце проулка что-то захрустело, и Йорн бросился в другую сторону.

Все ясно: он изначально побежал не туда. Кинулся как ошалелый в глубину города вместо того, чтобы в два шага вернуться на теплую светлую площадь, заполненную людьми.

Людьми ли?..

Когда Йорн выскочил на темную пустую площадку, сомнений у него не осталось: это то самое место. Луна очерчивала ряды знакомых столов, засыпанных прошлогодними листьями, высвечивала над головой нитки потухших гирлянд, а в центре пространства вырисовывала темное пятно пепелища. Холодного. Йорн специально переступил через камни, встал на колени и запустил пальцы в сажу.

– Нет-нет-нет, – прошептал он, встав над кострищем, и принялся озираться.

Площадь подслеповато щурилась на него провалами окон, ухмылялась битыми клыками арок и тянула костлявые сучья над руинами.

– Наконец-то я тебя нашла, – зазвучал позади знакомый голос.

Йорн резко развернулся, и сердце его радостно заколотилось.

– Я уж подумала, храбрый парень отправился исследовать город в одиночку.

Луна вывела контур знакомой высокой фигуры. Мать клана…

– Площадь, – выдохнул Йорн. – Вы же всё видели? Людей, огни…

Она шагнула к нему и заглянула в лицо, а потом коснулась прохладной ладонью его лба.

– Людей? В городе?

Кожа матери клана – совершенно чистая, человеческая – бледно светилась в полумраке. На губах играла такая знакомая задумчивая улыбка, что у Йорна от чувства безопасности закружилась голова.

Все это было наваждением, мороком мертвого города. Чего только не могло привидеться в ночь Раскола… А если ткань между миров сегодня и правда настолько истончилась, что мертвые могли выйти к живым, разве способны они были причинить вред по-настоящему? И еще теплилась надежда, что все это – просто игра воображения…

– Знаешь, Йорн…

Мать клана огладила его по скуле, царапнула ногтем кожу, и у Йорна засосало под ложечкой.

– Я давно уже тебя выбрала.

Йорн сглотнул.

Мать клана подалась к нему ближе, и он снова ощутил дурманящий аромат речных трав. Йорн позабыл уже, как сдавило его горло от ужаса в темном проулке, позабыл вкус крови на языке… позабыл, во что превратилась та черноглазая девчонка, которую он еще недавно целовал.

Рядом была мать клана – и больше Йорна ничего не волновало.

– Я знала, что ты храбрый парень. Знала, что ты согласишься.

Йорн, как в тумане, кивнул. Он не особо понимал, о чем говорит мать клана, но с ней он согласился бы на что угодно.

Она склонилась ближе, и Йорн понял, что не дышит. Все его существо замерло: он не чувствовал ни тела, ни мыслей. Мгновение, и ее губы коснулись его – легко, будто мотылек задел крылом.

– В эту ночь наш мир раскалывается. Дает трещину, – прошептала мать клана.

Йорн чувствовал ее дыхание на своих губах, чувствовал тепло ее тела, но не понимал ни слова: больше всего ему хотелось, чтобы она замолчала и поцеловала его снова.

– Сквозь трещину к нам приходит тьма.

Йорн ощутил ее руку у себя на предплечье, она сжала пальцы слишком крепко. Но он видел глаза матери клана, ее приоткрытые губы – такие близкие, такие манящие, – и ему было все равно.

– Каждый год Раскол нужно склеивать, – шепнула она. – Но однажды об этом забыли, и в этот мир проникла тьма…

Йорн от боли сжал зубы и опустил глаза. В его предплечье впивались не пальцы, а птичьи когти.

– …а из тьмы пришли твари. Это они сожрали города, Йорн. Каждую живую душу.

Йорн вскинул голову. За спиной у матери клана взметнулись исполинские черные крылья.

– Но тварям не хочется делиться. Добыча не бесконечна. И Раскол нужно скреплять, чтобы не пускать новых тварей. Вот зачем я тебя выбрала.

Он выдохнул. Глаза у матери клана горели желтым. Не человеческие – глаза твари.

– Невинная добровольная жертва, – прошептала она совсем рядом. – Вот что нужно, чтобы склеить Раскол.

Вспыхнули над головой нитки огней. Зазвучала чистая музыка, поскакали меж руин отголоски смеха. Поплыли в мороке яркие бусы, обрывки одежд и плоти. Замелькали нечеловеческие лица, и Йорн готов был поклясться, что узнал среди них отцовское.

А потом он понял, что так и не сошел с пепелища. Только было уже поздно.

На площади, где праздновала свою жизнь смерть, снова полыхал костер.

Мэй

Отец еще спит

Дрейтон-хаус встретил бесконечным дождем, который однообразно барабанил по крыше экипажа. После долгой поездки Уэйн Ллойд порядком продрог, не спасали ни теплое пальто, ни перчатки. Да и сидеть он устал. Так что обрадовался, когда экипаж наконец-то остановился, а кучер звонко объявил господину, что они прибыли.

Господину! Уэйн хмыкнул про себя. Для простого кучера столичный врач, может, и «господин», а вот для обитателей Дрейтон-хауса он точно не ровня.

Подхватив саквояж, Уэйн вылез из экипажа, с любопытством оглядываясь. Он всю жизнь прожил в этой части Мархарийской империи, но в лесах к северу от столицы не бывал, а в пелене дождя из экипажа видел только темные деревья. Они остались за чертой аккуратной территории Дрейтон-хауса: повсюду гравийные дорожки, по ту сторону особняка наверняка роскошный сад. Сам дом выглядел массивным творением архитекторов, которые не боялись смешивать стили. Изящные колонны, красный кирпич, высокие окна, скрытые портьерами. Со второго этажа кто-то украдкой выглядывал, но Уэйн успел заметить только светлую вихрастую макушку, судя по росту, явно принадлежавшую ребенку.

Наверняка это и был младший из Дрейтонов, ради которого вызвали Уэйна Ллойда. Его юный пациент.

В холле встретила высокая и сухая женщина, представившаяся домоправительницей миссис Барлоу. Седые волосы зачесаны в идеальный пучок, простое черное платье с высоким горлом, связка ключей на поясе. Она провела Уэйна через утопающую в полумраке гостиную на второй этаж, чтобы показать его комнату.

– Ужин в восемь, тогда же вы познакомитесь с семьей.

– Я бы хотел увидеть пациента.

– Сначала знакомство с семьей, мистер Ллойд.

– Но мне говорили, дело серьезное. Я бы не стал откладывать.

– Соблюдайте порядки, которые заведены в этой семье, мистер Ллойд.

Поджав губы, домоправительница смерила Уэйна таким взглядом, будто он только что упал в ее глазах, неотесанная деревенщина, едва переступив порог, вздумал оспорить многолетние традиции аристократической семьи.

Уэйну оставалось смириться. К тому же пусть вызов и описывали как срочный, но ничего страшного не было. За мальчиком предполагалось понаблюдать некоторое время, и, насколько понял Уэйн, опасались не столько болезни, сколько дикой магии.

Комната предстала весьма милой. Стены покрывали обои с едва заметным узором, кровать была большой и удобной, шкаф, стол и стулья выглядели неброско, но дорого. Комната для гостей, которая соответствовала статусу столичного лекаря, показывала достаток семьи, но при этом не окунала в неуместную для людей его уровня роскошь.

Слуги принесли чемодан с вещами, и остаток времени до ужина Уэйн потратил на то, что привел себя в порядок, попросив воды, и переоделся в чистую одежду. Оставалось надеяться, что здесь не ужинают во фраках и вечерних платьях. Хотя простят же доктору отсутствие шикарной одежды?

Выбрав скромный, но добротный костюм, Уэйн вышел из комнаты чуть раньше времени. Если его спросят, он всегда сможет сослаться на то, что боялся опоздать, что было бы ужасно невежливо. На самом же деле Уэйн хотел оглядеться.

Он специально устроился во врачебную практику мистера Баурмэна. Знал, что, когда в Дрейтон-хаусе потребуется столичный, а не местный врач, запрос пошлют именно в их контору. Дрейтоны значились клиентами мистера Баурмэна. А дальше оставалось только дождаться нужного вызова и с радостью согласиться. Что было несложно: Уэйн не был женат, в отличие от старших коллег, которые не жаждали ехать в глушь и обрадовались, когда Уэйн вызвался.

Коридор плавал в том же полумраке, который встретил на первом этаже. Аккуратные обои, плотно закрытые двери, ваза с живыми цветами на столике с изогнутыми ножками. Уэйн двинулся по коридору, мягкий ковер скрадывал его шаги. Он прислушивался, догадываясь, что жилые комнаты хозяев особняка должны быть на этом же этаже, но наверняка дальше от гостевой, расположенной у самой лестницы.

Из одной комнаты раздался негромкий женский голос. Нотки звучали визгливые, но разобрать хоть слово не представлялось возможным. Замерев, Уэйн попытался, но ничего не вышло. Потом ответил другой голос, низкий, мужской, очень спокойный, но звучавший глуше. Видимо, его обладатель находился в глубине комнаты. Так что тоже ни слова не понять.

Отчаявшись, Уэйн двинулся обратно к лестнице, рассматривая висевшие на стенах портреты. Судя по одежде, на них изображались предыдущие поколения Дрейтонов. Они хоть и были старинным благородным семейством, но ничем особо не славились. Вроде бы нынешний глава семьи, старик Далтон Дрейтон, в какой-то момент сблизился с предыдущим императором, но отказался от предложенной высокой должности при дворе и вернулся в родное поместье.

Он уже несколько лет находился при смерти, но столичных врачей к нему не вызывали. Все это время Уэйн работал в конторе Баурмэна и терпеливо ждал подходящего момента.

Он спустился по широкой лестнице на первый этаж и последовал в столовую, которую показала миссис Барлоу. Строгое помещение с массивной мебелью, многочисленными картинами, статуэтками и живыми растениями по углам. Стены скрывали дорогие деревянные панели, на окнах висели тяжелые портьеры. Стол был накрыт к ужину на шесть человек.

Разожгли камин, горели зачарованные лампы, но все равно свет казался мутным, неярким. Он мог бы добавлять уюта, но в Дрейтон-хаусе выглядел скорее мрачным, отчужденным.

Ждать пришлось недолго. Едва напольные часы гулко пробили восемь, как по лестнице спустились обитатели поместья.

Первой шла невысокая красивая женщина лет тридцати пяти. Стройная фигура в черном шелковом платье, массивные украшения с рубинами, светлые волосы уложены в замысловатую прическу. Если бы не надменное выражение лица, она бы даже казалась привлекательной. Под руку с ней шагал спокойный мужчина лет на десять старше: высокий лоб, нос с горбинкой, уверенные манеры.

Когда они заговорили, Уэйн узнал те самые голоса, которые слышал наверху.

Этель и Даррел Дрейтоны – по сути, нынешние хозяева поместья. Этель приходилась родной дочерью старику Дрейтону, который несколько лет был при смерти. Даррел был выходцем из местного менее знатного рода, но, как понял Уэйн, отлично управлял землей и крестьянами, так что поместье продолжало приносить солидный доход. Вместе с хорошими вложениями финансов в столичные банки Даррел обеспечил этому семейству надежное будущее.

Уэйн надеялся, с ними будет и их сын, тот самый мальчик-пациент, но его не было.

Следующей к ужину спустилась Розмари Дрейтон, старшая сестра Этель, так и не вышедшая замуж. Она очень походила на Этель, но была выше, стройнее и постоянно хмурила брови, как будто чем-то раздражена.

Юный Сайрил скатился с лестницы последним, на ходу поправляя пиджак. Судя по недовольству и Этель, и Розмари, опаздывал он к ужину регулярно. Мальчику было тринадцать, но за счет невысокого роста и хрупкости он выглядел младше. Большие светлые глаза, как у матери, золотистые непокорные волосы и нескрываемое любопытство. На болезненного ребенка он похож не был, но Уэйн собирался со всей серьезностью подойти к своим обязанностям.

Пусть изначально им руководствовало любопытство, прежде всего он доктор.

Шестое место во главе стола осталось пустым, и Уэйн счел нужным вежливо поинтересоваться, кого еще ожидают.

– Это место для отца, – сказала Этель. – Он давно не спускается, но в знак уважения мы оставляем стул за ним.

– Очень жаль, что он болен. Я мог бы осмотреть его.

– Отец еще спит.

Уэйн хотел пояснить, что не имел в виду прямо сейчас, но осекся под недовольным взглядом Этель. Ни она, ни Розмари не были настроены на беседу.

– Начнем ужин, – сказал Даррел.

Он оказался единственным, кто поддерживал разговор за столом. Сайрил пытался что-то ввернуть, Уэйн вежливо поддакивал, но Даррел в основном рассказывал о работе в полях, крестьянах из деревень на землях Дрейтонов и прочих подобных вещах, о которых Уэйн не имел ни малейшего представления.

Пустое место и пустая тарелка выглядели зловеще. Словно мертвеца пригласили к ужину.

К счастью, всё закончилось быстро, а выкурить сигару в курительной комнате Даррел не позвал.

Уэйн предложил:

– Я бы хотел заняться тем, зачем меня сюда вызвали. Где я могу осмотреть Сайрила?

Розмари сама проводила его наверх до собственной комнаты, куда следом за доктором вошел и Сайрил. Уэйн уж было решил, что Розмари тоже останется, и приготовился заявить, что это неуместно. К счастью, она и сама прикрыла дверь снаружи.

– Я ей не понравился, – вздохнул Уэйн и заговорщицки подмигнул Сайрилу.

Тот фыркнул:

– Ей никто не нравится!

Достав лекарский саквояж, Уэйн ненавязчиво продолжал:

– Я так понимаю, ты летом поступаешь в Обсидиановый лицей?

– Угу.

– У тебя бывали всплески магии?

– Нет… ничего такого.

Сайрил опустил голову и помялся, потом все-таки добавил:

– Поэтому родители считают, у меня может не быть достаточно магии.

– Не у всех бывают всплески магии. Это даже хорошо.

– Правда? – Сайрил вскинул голову и вроде бы обрадовался.

– Давай посмотрим.

Почти у всех аристократов уровень магии, достаточный для учебы в элитных учебных заведениях. Наоборот, если их не обучать, то сила грозила вспышками дикой магии, которая могла уничтожить все вокруг. И превратить самого человека в полубезумного иссохшего.

К счастью, до подросткового возраста такие вспышки не грозили ничем особенным, хотя рекомендовалось наблюдаться у врачей. Семья Дрейтонов жила уединенно, и все равно Уэйн удивился, что к Сайрилу приходил только местный лекарь, у которого попросту нет нужных артефактов. И хорошо, что вспышек у Сайрила не было. Но понятно, почему доктора из столицы все-таки пригласили.

Ведь если его уровень магии низок, учиться в Обсидиановом лицее… ну, будет сложновато.

Уэйн старался излучать уверенность, чтобы успокоить мальчика, да и на самом деле думал, что все не настолько страшно. Род Дрейтонов древен, так что силы в нем должно быть достаточно.

– А у вас есть магия? – полюбопытствовал Сайрил, рассматривая причудливые инструменты и артефакты, которые доставал Уэйн.

Тот покачал головой:

– Побольше, чем у крестьян, так что зачарованные лампы я включить могу. Но не более того. Как у обычного среднего простолюдина.

Сначала Уэйн осмотрел мальчика: послушал дыхание, посчитал сердцебиение, взял кровь в зачарованные флаконы. Часть темнела сразу, показывая результаты, другим требовались день-два, чтобы настояться, – как раз тем, которые отражали магический потенциал.

Сайрил был здоров. Может, несколько худоват для своего возраста, но не все аристократы уделяли должное внимание физическим нагрузкам. Вскользь Уэйн упомянул об этом: в Обсидиановом лицее много занимаются.

– Я фехтую, – важно кивнул Сайрил. – Раньше у меня был учитель… у меня было много учителей, но с тех пор как дедушка болеет, их стало меньше. Теперь приезжает только мистер Неринер, но на эту неделю его освободили.

– Твой дедушка не выходит из комнаты? Давно болеет?

– Два года. В последнее время совсем плох.

– А в чем выражается его болезнь? Он не встает? Понимает, что вокруг него происходит?

– Не всегда, – мальчик явно расстроился и погрустнел. – Раньше он много читал, учил фехтовать. Теперь меня даже не всегда к нему пускают.

– А доктора его осматривали? Из столицы никого не вызывали. Возможно, местные? Что они говорят? Чем он болен?

Сайрил посмотрел на Уэйна так, словно тот спрашивал, почему люди ходят на двух ногах или зачем солнце встает каждый день. Какие-то истины, которые считались сами собой разумеющимися. Так что Уэйн уверился, что никто Далтона Дрейтона не осматривал.

Он попробовал нажать и спросить так, чтобы мальчик понял:

– Вы ведь должны знать, почему лорд Дрейтон не встает?

– Отец еще спит.

Уэйн всегда был привязан к деду. Отец тоже работал лекарем, так что дел у него было полно, целыми днями он пропадал на практике. Уэйн прилежно учился, но все равно каждый раз с тоской поглядывал в окно их дома на улице Истон, когда ожидал возвращения отца.

Из эркерного окна гостиной хорошо просматривалась мощеная улица. Недалеко стоял столичный храм Безликого, куда постоянно текла толпа. Он считался одним из самых больших и величественных в империи. В нем даже воспитывался принц Айден, средний сын императора.

По улице Истон люди ходили приличные: красиво одетые дамы, строгие джентльмены. Не дворяне, конечно, но и не оборванцы. Уэйну нравилось за ними наблюдать.

Когда отец задерживался, а в доме уже зажигали свечи, Уэйн отказывался ужинать без отца, и тогда дед усаживался у камина и рассказывал собственные истории. Он тоже был доктором, отошедшим от дел, но родился в сельской местности, откуда потом уехал благодаря своему уму и лекарским талантам. Дела у него пошли в гору, так что он смог даже купить этот дом в столице.

Бабушка умерла до рождения Уэйна, а мать вечно разъезжала по салонам и благотворительным мероприятиям. Их семья не была настолько состоятельна, чтобы кому-то что-то жертвовать, но мать мечтала пробиться в высшее общество.

Поэтому большую часть времени маленький Уэйн проводил вместе с дедом. И он любил их уютные вечера с историями перед камином.

Тогда дед впервые рассказал о Далтоне Дрейтоне.

Мальчишкой дед однажды увидел его на реке. Важный маленький лорд, будущий наследник земель и титулов. Но день был жарким, так что он резвился точно так же, как деревенские мальчишки. Дед Уэйна тогда поделился с ним питьевой водой и домашними лепешками, а Далтон – тайной:

– Когда я стану старым и умру, змей в моем животе наконец-то освободится.

Он ничего больше не объяснял, заявив, что ему нельзя рассказывать. Только вскользь упомянул, что его отец оказался слишком слабым для змея, но Далтон будет надеяться, что в его-то животе змей вырастет по-настоящему сильным.

Лорд Дрейтон, отец Далтона, умер несколько лет назад то ли от несчастного случая, то ли от болезни.

Всю следующую ночь дед Уэйна проворочался, не в силах уснуть. Он думал о змеях в животе и о том, как дико это звучало. Он хотел расспросить, но больше не встречал Далтона. А позже появилась возможность поступить по стипендии в частную школу, и дед ею воспользовался. Дальше обучение медицине, столица, работа.

– Больше я никогда не говорил с Далтоном Дрейтоном. Но эта тайна мучает меня до сих пор. Это не было фантазией ребенка, за словами что-то скрывалось. Но я не могу понять, что именно.

Дед собирал многочисленные книги по магии, но не находил ответа. Потом, когда Уэйн сам учился в школе и прилежно познавал лекарское искусство, он получил письмо от деда. Тот говорил, что хочет наконец-то разгадать тайну, которая мучила его всю жизнь. Он отправится в поместье Дрейтонов с визитом и узнает правду.

Больше писем не было – до послания матери. Она сухо звала на похороны.

Уэйну сказали, что дед совсем обезумел, все повторял о каких-то змеях. Потом он исчез на несколько дней, и подозревали, что он слонялся по окрестностям столицы. А потом сломал шею – тогда-то его наконец нашли и вернули домой.

До поместья Дрейтонов путь был неблизким, поэтому Уэйн сомневался, что дед и вправду смог бы туда добраться, особенно в лихорадочном состоянии. Но его одержимость тайной, подогретая развивающимся безумием, погнала его скитаться по лесу и привела к смерти.

Уэйну всегда было интересно, что же на самом деле скрывалось за этой тайной.

Той, что так пытался разрешить дед. Но не смог.

Свет в Дрейтон-хаусе не любили. Уэйн понял это на второй день, когда заметил, что всех обитателей дома устраивал скрадывающий сумрак.

На улице стояла пасмурная погода, радовался ей только Сайрил. Подхватив учебную саблю, он упражнялся между мраморных вазонов с высохшими прошлогодними растениями. Мальчик всерьез воспринял мысль о том, что ему стоит немного потренироваться перед лицеем.

Уэйн наблюдал за ним через окна гостиной, почти скрытые тяжелыми портьерами. Мебели стояло много, но она не создавала уюта – наоборот, комната наползала со всех сторон. Еще и темные деревянные панели на стенах, а над ними зеленые обои с черным узором, напоминавшим иссохшие ползучие растения.

В фехтовании Уэйн понимал мало, но вроде бы Сайрил неплохо управлялся с саблей. Первые флакончики с кровью показали средний уровень магии. Способности не выдающиеся, но более чем достаточные для обучения в лицее. Уэйн мог бы уже выдать свое заключение и уехать, но тянул время.

Потому что так ни разу и не подобрался к комнате Далтона Дрейтона и разгадке его тайны.

Время чая уже прошло, а до ужина было еще далеко. Служанка вошла в гостиную и начала зажигать старомодные канделябры.

– Не проще ли зачарованные лампы? – удивился Уэйн.

Они гроздьями висели по углам комнаты и с двух сторон от окна. Служанка глянула на него почти испуганно.

– Лампы только вечерами, когда господа здесь, – пролепетала она.

Отчасти разумно. Если у всех в семье средние способности, им будет сложно зачаровывать лампы, а магия в них постепенно иссякала, пока они светили. В этой глуши наверняка не так просто отыскать мага для подобной работы.

– А сейчас где господа?

– Леди Этель и лорд Даррел хотели пройтись, а леди Розмари слегла с мигренью.

– Ей не нужны мои услуги?

– Нет, мистер Ллойд, для нее это привычное дело.

Постаравшись не показывать нетерпения, Уэйн кивнул. Он некоторое время стоял у окна, наблюдая за раскрасневшимся Сайрилом, бесконечно отрабатывавшим выпады, а потом не торопясь поднялся по лестнице. Но прошел мимо своей комнаты и направился дальше.

Половицы поскрипывали под ногами, но не громче дыхания дома. В коридоре уже царил полумрак, но светлая дверь в комнату Далтона Дрейтона четко выделялась. Подойдя к ней, Уэйн прислушался.

И различил болезненный стон.

Рука Уэйна легла на ручку двери, подергала, но, к его удивлению, замок оказался запертым. Он услышал отчаянный кашель старика, который звучал очень нездорово.

– Что вы здесь делаете, мистер Ллойд?

Он обернулся и во все глаза уставился на Розмари Дрейтон. То ли головная боль успокоилась, то ли услышала, как Уэйн ломился к ее отцу. Подошла она бесшумно, как кошка.

– Я доктор! – заявил он с досадой, с трудом сдерживая гнев. – Человеку внутри явно плохо!

– Это не ваше дело, мистер Ллойд.

Голос Розмари звучал холодно, что еще больше разозлило, и Уэйн снова дернул ручку.

– Вы что, запираете старика внутри?

– Это для общего блага, мистер Ллойд. Не лезьте не в свое дело и выполняйте обязанности, ради которых вас наняли. Вы готовы вынести суждение о здоровье Сайрила?

– Нет… жду нескольких результатов.

– Возможно, вам стоило обновить чары своих инструментов, прежде чем ехать сюда?

– Результаты будут завтра.

– Вот и прекрасно, мистер Ллойд. А теперь перестаньте досаждать моей семье. Отец еще спит.

С раздражением Уэйн хотел сказать, что это чушь собачья! Далтону Дрейтону плохо, и его семья предпочла запереть дверь его комнаты, а не пригласить доктора. То ли они ждали, когда упрямый старик умрет, то ли его вообще травили и держали взаперти!

Тайна мучила Уэйна, но больше его мучило то, что за дверью находился человек, которому требовалась медицинская помощь. Он не мог сделать вид, что ничего не слышал! Он же доктор.

Но спорить с Розмари было бессмысленно. Она стояла и смотрела на него с холодом и презрением, на которые способны только истинные аристократы. Пробормотав приличествующие извинения, Уэйн покинул второй этаж и снова спустился в гостиную.

Внутри него всё кипело. Он должен пробраться в эту комнату! И времени у него до завтра. Наверняка Розмари заявится прямо с утра, чтобы выпытать результаты всех проверок. Дольше тянуть Уэйн не сможет.

Вспомнив о мальчике, Уэйн снова глянул в окно, где порядком уставший Сайрил по-прежнему пытался махать саблей.

В голове родился план.

– Тихо! – шикнул Сайрил.

Вид у него был немного испуганный, он то и дело озирался по сторонам, Уэйн замечал это и в скудном свете луны.

Они шли по коридору второго этажа к комнате Далтона Дрейтона.

Уговорить Сайрила оказалось легко: он скучал по деду и, хотя опасался гнева родственников, согласился ночью провести Уэйна в комнату Далтона для осмотра. «В столице сильно развилась медицина за последние несколько лет, вдруг я смогу ему помочь?»

Уэйн даже не лукавил. Конечно, его интересовала тайна старика, но он всегда допускал, что его дед попросту не понял чужую шутку или игру богатого воображения. Сам себе придумал тайну, которая стала в итоге навязчивой идеей. Но сгубила его не она. Как и сейчас, Далтон Дрейтон мог страдать от легочной болезни. Для которой в прошлом году столичные алхимики действительно создали отличное облегчающее зелье.

К тому же Уэйн подозревал, что старика травят. Давящая атмосфера дома, мрачная Розмари, безучастные Этель и Даррел… может быть, это ничего не значило, а может, здесь происходило медленное убийство.

Уэйн – лекарь. Он не пройдет мимо.

Сайрил достал из кармана ключ и сунул его в дверь комнаты деда. Уэйн не знал, был ли у мальчика собственный или он взял у матери. После ужина, на быстром осмотре, который Уэйн устроил как повод поговорить, Сайрил согласился провести Уэйна, не уточняя, откуда возьмет ключ.

В комнате стоял затхлый воздух, а в нос тут же ударила металлическая нота крови, под которой чуткий нос Уэйна уловил аромат гниения. Так пахла гангрена, и это вселяло опасения.

Спальня была заставлена мебелью, утопала в драпировках, как и кровать на четырех массивных ножках. На ней лежал Далтон Дрейтон, но разглядеть что-либо при свете луны не получалось из-за плотно задернутых штор.

Закашлявшись от запаха, Сайрил натянул рукав на ладонь и зажал нос. Он взволнованно прошептал:

– Дедушке плохо?

В несколько шагов Уэйн оказался около кровати и бросил короткий магический импульс, чтобы зажечь зачарованные лампы. Они вспыхнули по стенам и рядом с кроватью, освещая изможденного старика, тело которого скрывало несколько одеял. Выделялось только худое лицо, заросшее бородой.

Не медля, Уэйн откинул одеяло, желая осмотреть Далтона Дрейтона.

Он был одет в обычную ночную сорочку, вместо живота – кровавое месиво, от которого несло кровью и начавшей гнить плотью. Но хуже всего было то, что оно шевелилось. Уэйну потребовалось несколько долгих вязких мгновений, чтобы понять, что между развороченных внутренностей снуют маленькие змейки с черными боками.

Далтон Дрейтон застонал, и Уэйн с ужасом понял, что старик еще жив. Он хрипло вздохнул и повернул голову к Уэйну. Тот хотел заверить, что поможет, но слова застряли в горле, а взгляд не отрывался от змей, снующих в плоти. Тонкая кисть Далтона поднялась и неожиданно крепко ухватила Уэйна за запястье.

Змеи из живота разом рассыпались в разные стороны, заставляя Уэйна в ужасе отшатнуться, но убежать он не мог и от хватки Далтона, и от собственного страха, который пронзил все его существо.

Скользнув по одеялам, змейки устремились к Сайрилу, стоявшему чуть в стороне от кровати. Он громко завопил, начал крутиться на месте, пытаясь смахнуть юркие тела.

– Помогите!..

В приоткрытые губы скользнула одна из черных змеек, четко выделяясь на бледной коже мальчика.

Глаза Сайрила закатились, и он рухнул на пол, где по его телу тут же начали сновать оставшиеся змейки. В дверях замаячили фигуры Этель и Даррела, следом прибежала проснувшаяся Розмари.

Но смотрели они не на мальчика. Как и замерший Уэйн. Хватка Дрейтона ослабла, он снова застонал, а потом обмяк, его ладонь соскользнула с запястья Уэйна.

Его внутренности приподнялись и опали, и поглощенному ужасом Уэйну потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы понять, что это не кишки, а новое гибкое тело. На впалую старческую грудь из живота выползла большая, в руку толщиной, змея, и ее черная чешуя поблескивала от крови.

Розмари и Этель первыми упали на колени. За ними опустился Даррел. Они благоговейно сложили руки и смотрели на кровать и змею так, будто им явилось божественное провидение.

Губы Розмари что-то шептали, и это походило на молитву.

Живот старика снова пошел волнами, и змейки брызнули во все стороны. Они черным полотном заполнили кровать, а вместе с ними вываливались и внутренности. Наконец-то к Уэйну вернулся голос, он завопил что было мочи, начал дергать ногами, пытаясь смахнуть змеек, завертелся на месте.

Его заполнял всепоглощающий ужас, стирая последние проблески разума, а змеи все ползли и ползли, скрывая Далтона Дрейтона, кровать, самого Уэйна и мир.

Завтракали в тишине.

Портьеры раздвинули чуть больше, чем обычно, а день оказался солнечным, так что на деревянный пол ложился яркий луч. В царившей утренней тишине стучали по тарелкам вилки и ножи, разрезая маленькие черные тела.

– Очень вкусно, – заметил Даррел. – Вы не находите, мистер Ллойд?

Уэйн отправил в рот кусочек змеиного тела.

– Да, – сказал он. – Отлично приготовлено.

– О, я готовился к этому буквально всю жизнь! Никому бы из слуг не доверил.

Одна часть Уэйна пребывала здесь и сейчас, жевала змею, которая на вкус была как хорошо прожаренные потроха. Другая его часть оставалась в ступоре, отказываясь понимать, что происходило.

– Очень жаль, что вы приехали в такое время, мистер Ллойд, – сказала Этель. – Боюсь, теперь вам придется стать семейным врачом и охранять наши тайны. Вы стали их частью.

Розмари вздохнула с сожалением, и оно было не наигранным, а очень искренним:

– Так жаль, что не я стала вместилищем для следующего змея!

Этель улыбнулась ей через стол:

– Когда отец проснется, каждый из нас сможет вместить его частичку.

– Да… да, ты права. Мистер Ллойд, не проверите отца? Он должен скоро проснуться.

Кивнув, Уэйн встал и направился наверх. Только на лестнице он краем сознания задумался: что он вообще делает? Похоже, происходящее стало большим шоком, и он никак не мог определиться, то ли вылезать из этого состояния, то ли лучше вообще отключиться от происходящего. Это слишком для него.

В комнате Далтона Дрейтона стоял густой аромат гниющей плоти. Останки старика лежали на кровати, но целыми остались только ноги и свисающая на кости кисть руки. Остальное было основательно съедено.

А над всем этим возвышался кокон из тонких черных змей, нитей и красноватых жил. В льющемся из окна свете можно было увидеть огромного змея, иногда шевелящегося внутри.

Сайрил стоял у изножья кровати и теперь не морщился от запаха. Его правая рука покоилась на животе, где скрылась собственная змейка, которая будет жить в его теле, как паразит, использовать, чтобы вырасти и набрать мощь.

Повернув голову, Сайрил равнодушно посмотрел на Уэйна:

– Дед говорил, что встретил змея в омуте у дальнего озера. Нырнул так глубоко, что его легкие горели, но он коснулся дна, хотя местные считали, это невозможно. Тогда его руку обвила змейка, а на берегу проскользнула в него. Теперь наш род – их хранители.

Уэйну захотелось прокричать, что это паразиты. Твари, которые сначала жиреют внутри, а потом вылезают наружу, чтобы сожрать бывшее тело и переродиться во что-то большее.

Силуэт в коконе слабо шевельнулся, будто во сне. Уэйну показалось, он видит не только свернувшуюся тушу большого змея, но и мелких змеек. Не все они составили кокон. А может, это уже новые появились внутри.

– Скоро наш отец проснется, – благоговейно сказал Сайрил, не отрывая взгляда от кокона. – И древние змеиные боги снова будут живы.

Примечания

1

Крупный английский земельный собственник, сдающий фермерам землю внаем.

2

Известные тюрьмы Англии XIX века.

3

Уроженец низшего сословия.

4

Ram – в переводе с английского «баран».

Content

Анастасия Евлахова, Анна Чайка, Дарья Буданцева, Екатерина Ландер, Мария Соловьёва, Мария Тович, Мэй, Риган Хэйс, Роннат
Кошмар на Полынной улице

Риган Хэйс Игра в кости

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Дарья Буданцева Монстр под кроватью

Мария Соловьёва Пани Горегляд

Анна Чайка Червевата

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Мария Тович Короеды

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Екатерина Ландер История одного дома

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Роннат Фонарщик

Анастасия Евлахова Раскол

Мэй Отец еще спит

Примечания