Тим Каррэн

Улей

Серия «Короли ночи»

Перевод с английского Александра Грузберга

Художественное оформление Виктории Хрусталёвой и Виталия Ильина

Hive. Copyright © 2005–2024 by Tim Curran. All rights reserved

© Перевод: Грузберг А., 2025

© Иллюстрации: Хрусталёва В., 2025

© Дизайн книги: Ильин В., 2025

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Пролог. Город кошмаров

Судя по виду местности, этот дьявольский горный ветер был достаточно силен, чтобы свести с ума любого человека в центре этих тайн и опустошения.

Говард Лавкрафт

1

Кряж Скелетов

Трансантарктические горы

Декабрь, 1926

Оно приближалось.

Оно приходило из мертвого города.

Ужас из покрытых льдом руин.

Уэст снова и снова хлестал упряжку. Собаки визжали и выли, но должны были бежать со всей скоростью, на какую способны. Даже если это означало загнать их насмерть в самой сердцевине бури. Уэст не отрывал взгляда от спиртового компаса, делая быстрые поправки на влияние близкого магнитного полюса.

– Вперед! – кричал он на собак. – Вперед, черт побери!

Все ближе и ближе.

Боже.

Из шести человек остались только Клейтон и Уэст.

Уэст знал, что это его вина. Он привел упряжку в глубины этого города из прошлых эпох. Этот город бесконечные миллионы лет ждал здесь, как первобытный саркофаг. Ждал, когда люди его найдут, когда какой-то любопытный глупец откроет крышку и заглянет в него. И, да поможет ему Бог, этим глупцом стал Уэст. Он видел, что ждет все человечество в этой непостижимой стигийской тьме кошмарного города. Он столкнулся с первобытным ужасом и видел, что этот ужас сделал с его людьми.

Но он считал этот город мертвым, грудой руин.

Я не думал, что здесь может быть что-то живое. Что что-то ждет все эти миллионы лет. Ждет, чтобы люди его нашли.

А что касается Корга, и Мирса, и Болтона… он не хочет думать, чем они стали.

В пяти милях[1] от мертвого города их застигла снежная буря.

Она с воем обрушилась с шельфового ледника Росса, излила свой гнев на горы, превратила разгар ясного лета в яростный ураган воющего ветра и летящего снега, накрыла все, что осталось от экспедиции Уэста, хлопающим ледяным саваном.

День стал серым и полным теней, буря, словно через воронку, направляла на них влажный и тяжелый снег. Температура поднялась до тридцати[2], но долго не продержится.

Уэст рискнул оглянуться и увидел, что Клейтон еще с ним, его упряжка несется по глянцевому голубому льду. На мгновение летящий снег стал реже, и он увидел что-то еще… какие-то фигуры за Клейтоном, смутные и неотчетливые, но все же их было достаточно, чтобы Уэста охватила паника. Потом снег снова поглотил их.

Значит, они все еще здесь.

И приближаются.

Лайки Клейтона гавкали и визжали, чувствуя, как и в городе, что-то злое и опасное. Клейтон должен был хлестать их, гнать. Но он относился к этим животным как к своим детям. Он оказался хорошим, хотя и слишком добрым погонщиком. Гораздо более хорошим погонщиком, чем геологом.

Хотя ему это очень не нравилось, Уэст затормозил упряжку, позволив Клейтону догнать его. Тот что-то кричал. Он был весь в снегу, но комбинезон от «Берберри» и брюки из шкуры оленя поглощали влагу, капли стекали по ледовым очкам.

– Уэст! Уэст! – кричал Клейтон, перекрывая хриплый лай собак. – Нужно остановиться! Вы меня слышите? Нужно подождать Корга и Мирса! И Болтона!

Если бы Уэст был ближе, он бы ударил чем мог по этому бычьему лицу.

– Слушайте меня, идиот! Я не знаю, что нас преследует. Но это не Корг! И не Мирс и Болтон! Это что-то из проклятого города!

Достаточно ли это ясно?

Он все еще отказывается принять то, что там случилось. Он видел, что стало с Шепли. Он видел эту тварь. И видел, чем стали Корг и остальные, когда она схватила их. Они перестали быть людьми: горящие красные глаза, протянутые руки, которые вовсе не руки, а дергающиеся ядовитые выросты…

Милостивый боже.

То, что забрало их, теперь движется и сюда.

Оно приходит из бури.

2

Уэст гнал собак слишком быстро для такой местности.

Лед здесь был гладкий, покрытый сугробами, но везде подстерегала опасность, которую могла скрыть буря: зияющие трещины и разломы, хребты песчаника и сланца, торчащие изо льда. Однако то, что их преследовало, приближалось – и приближалось быстро. Они должны были выиграть время, увеличить дистанцию. Буря становилась все яростней, пытаясь захлопнуть перед ними дверь. Уэст считал, что если они уйдут с ледяных полей хребта Скелетов, доберутся до горы Горгоны или до начала ледника Дарвина, то смогут выбраться.

Может быть…

Снег был густой, теплый и влажный. Такой снег не только липнет к людям и собакам, но забивает полозья, нагромождается на поверхности и замедляет ход, так что упряжка почти ползет. И если такое произойдет, они покойники.

Или хуже.

– Вперед! Вперед!

Хотя это напоминало петлю, затягивающуюся на горле, Уэст был благодарен буре. Она хотя бы скрывала преследователей. Будь ясно, он увидел бы эти… фигуры. А вдали – утесы горы Лонгхерст и жуткие черные конусы других безымянных хребтов, к которым прилип мертвый город, как какой-то странный гриб.

Уэст не хотел видеть все это.

Он хотел больше никогда не видеть это колоссальное кладбище-город. Мозг человека не способен воспринимать эту неправильную, ненормальную геометрию: кубы и прямоугольники с острыми сторонами, шары, возвышения и скопления, слившиеся в гротескное целое, увенчанное высокими угловатыми башнями и узкими трубами. Когда Уэст впервые увидел эти руины, ему показалось, что внутри у него что-то вянет. В ледяном тумане свет причудливо отражался от самых высоких сюрреалистических башен, и все это выглядело не как город, а как огромная чуждая постройка термитов, какие он видел в австралийской пустыне годы назад. Конечно, эти башни и шпили были более разнообразны в геометрическом отношении, но сходство определенно имелось.

Это пугало его.

Это пугало их всех.

Тем не менее Уэст приказал идти в этот город.

Милостивый боже, что они нашли! Он кое-что рассказал об этом по радио, надеясь, что «Эребус» в проливе Мак-Мердо поймал его передачу.

– Вперед! – кричал он своей упряжке. – Быстрей! Быстрей!

Буря разыгралась в полную силу, стала неистовой и турбулентной, воздух заполнился кружащимися, ослепляющими снежными хлопьями. Ветер со скоростью пятьдесят миль в час нес снег одновременно во всех направлениях, подхватывая сугробы и превращая бурю в циклон. Яростные порывы обрушивались на сани, заставляя их дергаться и прыгать. Голос ветра, глухой и ревущий, несся с гор. И каждый раз, когда становилось светлей, Уэст видел во льду смертоносные трещины от давления, груды обрушившегося льда и языки притоков ледника. Все – обширное и зловещее.

Сметая снег с очков, Уэст снова оглянулся.

Он видел упряжку Клейтона, сани выходили из вращающейся пустоты. Буря окутывала их языками снега. Собаки бешено выли. Упряжка и сани по-прежнему были за ним.

Но Клейтон исчез.

Уэст моргал, лихорадочно стирая с очков снег и капли воды. Миражи в такую погоду – обычное дело. Все предметы выворачиваются, горы и ледяные пики отражают свет. Облака плывут над поверхностью льда, и выступы скал свисают с неба над головой. Освещение наклонное, рассеянное, отражается снегом и ледяными кристаллами, создавая причудливые ореолы, ложные солнца и призрачные луны. Все кажется искаженным и прозрачным. То, чего нет, становится пугающе реальным.

Но это был не мираж.

Клейтон просто… исчез.

В приступе дикой истерики Уэст выкрикивал его имя:

– КЛЕЙТОН! КЛЕЙТОН! КЛЕЙТОН!

Но ветер рвал его голос на части, и крик насмешливо возвращался к нему с дюжины сторон.

Упряжка Клейтона, которой никто не управлял, убежала в бурю и скрылась из виду. Уэст слышал лай и рычание собак. Потом стало тихо, только выл ветер, скрипели полозья и упряжь, лаяли его собаки.

Он снова и снова хлестал их, выкрикивая проклятия.

Оглянувшись, он увидел… боже, он увидел еще одну упряжку, догоняющую его, несущуюся сквозь бурю с невероятными скоростью и проворством.

Он моргнул, затем еще раз.

Нет, это был не мираж, а продолжение кошмара, который гнался за ним из проклятого города… подгоняемый извивающимся чешуйчатым ужасом.

Издав сдавленный крик, Уэст вновь хлестнул собак, подгоняя их. Он хотел бы добраться до винтовки, лежащей в санях. У него в костюме «Берберри» был пистолет Уэбли, но Уэст не решался выпустить узду или хлыст, чтобы достать его.

Снег становился все гуще, и собаки бежали медленнее.

Не сейчас! Боже, не сейчас!

Буря выла вокруг, застилая глаза. Неожиданно видимость увеличилась до ста ярдов[3], потом снова сократилась до нескольких футов[4]. Словно бежишь вслепую по продуваемым ветром катакомбам. Вокруг кружили искаженные фигуры, прыгали и ползали тени. А в брюхе этой бури была смерть, белая всепоглощающая смерть… и что-то гораздо хуже, полное боли, и ненависти, и безумия.

Уэст видел фигуры в метели.

Человекоподобные фигуры.

Может, они были там, а может, их и не было.

Уэст знал только, что задыхается, сходит с ума от одной мысли, что они доберутся до него. Он снова оглянулся, но вторые сани исчезли. Однако он слышал вой, слышал, как пускают слюни твари, преследующие его.

Он посмотрел вперед.

Прямо перед ним возникло гигантское пятно, похожее на распростертое кожистое крыло, и Уэст полетел назад во тьму, ударился о лед и покатился по снегу. Воздух вырвался из легких, левую ногу и грудь охватила боль.

Он продолжал катиться, теряя сознание. И буря тянулась к нему длинными белыми пальцами.

3

Уэст пришел в себя с криком.

Открыл глаза, сердце колотилось, дыхание хрипело в груди. Один в белом хаосе. Буря стонала, сугробы вокруг вздымались, как дым. Снег хлестал и несся вращающимися вихрями. Уэст отчаянно осмотрелся, его очки исчезли. Упряжка убежала, бросив его. Адреналин, бурливший в организме, начал сходить на нет, Уэст чувствовал мучительную боль в подвернутой ноге, даже вбирать воздух было больно. Сломанная нога. Сломанные ребра.

Он покойник.

Тени сновали вокруг в жаждущих глубинах бури, человекоподобные фигуры следили за Уэстом, но не приближались так, чтобы он мог их разглядеть. Он слышал, как ветер свистит в ледяных холмах. Слышал треск льда. Буря заставляла свет подпрыгивать и дрожать, порождая привидения и нечто еще, совсем иное.

Температура упала, и костюм «Берберри» и брюки из оленьей шкуры стали жесткими, как замороженная кожа. Буря выдыхала ледяные потоки – месть стихий, рвущая, колющая, грызущая. Цепенящая полярная пустота, и он оказался в самом ее эпицентре.

Он подумал: «Вот как ты умрешь, Уэст. Как раненый зверь на ледяной равнине, промокший и замерзающий, искалеченный и потерявший надежду. Вот куда тебя завело любопытство. Сюда. Именно в это место. И если холод и ветер не покончат с тобой, это обязательно сделает то, что преследует тебя…»

Он услышал откуда-то неожиданный звук.

Не лед, не воющий ветер, что-то другое. Словно ботинки, скрипящие по твердому паку. Внезапное зловоние мшистого брожения. Другой запах, еще более отвратительный… острый и едкий, похожий на аммиак.

Поморщившись, Уэст закутался в комбинезон и вытащил «Уэбли».

Чтобы сделать это, пришлось снять варежки и перчатки, но с пистолетом в руке он почувствовал себя лучше. Он всматривался в ревущую бурю и видел неясные очертания, возникающие и тут же исчезающие. Он сощурился от ветра и снега. Буря ослепляла. Его лицо уже покрылось снегом.

Покажись. Я знаю, что ты здесь.

Слева донесся шуршащий звук.

Уэст повернулся в снегу, превозмогая боль, перебрался через груду льда. Увидел две или три фигуры, стоящие на периферии бури. Это были не люди. Мрачные фигуры, как неуклюжие человекоподобные насекомые, согнутые, прыгающие. Он дважды выстрелил в их направлении, и они отступили. Одна из них издала резкий жужжащий звук.

Но их становилось все больше.

Уэст слышал их, чувствовал их. Сердце трепетало в груди, от быстрого дыхания болели ребра. Пистолет в руке казался каким-то маслянистым, словно грозил выскользнуть. Вокруг появлялось все больше фигур, не осмеливающихся показаться. Он не будет стрелять. Пока не будет уверен, что убьет кого-нибудь. Кожу кололо, но не от вторгающегося холода. Ручеек пота пробежал по спине.

Уэст услышал настораживающий звук где-то совсем близко, словно чье-то дыхание. Затем в глубине бури раздался другой звук, высокий и трубный, он все нарастал и нарастал, став пронзительным воплем. К нему присоединились другие. Как цикады, неистово взывающие друг к другу на каком-то засохшем, хрустящем полуночном поле. Звуки прорвались сквозь бурю, зазвенели вокруг, заставляя кричать. Он слышал подобное прежде. Когда тварь выползла из отверстия в необычно изогнутой стене и схватила Шепли, в недрах этого подземного города раздался такой же пронзительный звук.

Как будто человек подзывал к себе собаку.

Голоса существ, построивших этот первобытный город. Тех, что ползали и летали между этим миром и следующим.

Уэст приготовился, неслышно бормоча молитву.

Сейчас они вокруг него в буре, их заставляет двигаться голос хозяина.

Уэст сидел в сугробе на льду, снег летел в лицо, тени окружали. Рот был раскрыт, в горле клокотало что-то среднее между смехом и воплем. Пистолет дрожал в руке.

Уэст слышал скрип ботинок, доносящийся из пустоты.

Три человека выступили из бури. Они были в парках. За меховыми опушками их капюшонов виднелись лица, текущие, как воск.

Он выстрелил в них, попал в одного, и они отступили. Парки их расширились, словно заполнились воздухом, от них исходил запах гнили. Парки начали раскрываться, раскалываться. Из них выползали извивающиеся червеобразные твари.

Уэст закричал.

Он пытался отползти по льду. Ужас внутри был страшен, велик, грозил раздавить его. Уэст снова услышал пронзительный вой. И еще булькающий, чавкающий звук, словно кто-то пытается говорить ртом, полным гнилых листьев. Оглушительный рев, как какого-то огромного доисторического зверя. Потом – громкий лай, не собак, а каких-то похожих на собак тварей; голоса были гортанные и почти человеческие.

Фигуры и тени окружали Уэста.

Буря почти не скрывала их искаженные тела.

Одна фигура выскользнула из парки. Она была очень похожа на Шепли… только Шепли уже несколько дней как мертв. Лицо начало меняться, булькать, и показался голый продолговатый череп, покрытый червями. Или тварями, похожими на червей.

Фигура протянула чешуйчатую серую руку с пальцами-петлями. С пальцев капала слизь и парила на ветру.

«Уэст, – прошептал слякотный голос. – Возьми мою руку…»

Уэст послал в нее пулю.

Буря бушевала – с мечущимися фигурами и кричащими голосами, с летящим снегом и ветром. Твари вопили, мяукали, визжали. Они приближались, тянулись к нему, нечеловеческие твари с лицами, напоминающими искаженные изображения в кривых зеркалах.

Мозг разрывался, крик рвался с губ. Уэст поднес пистолет к виску.

Но прежде, чем успел нажать на курок, что-то скользкое и влажное обвилось вокруг горла. Он бы продолжил кричать, но что-то подобное извивающимся змеям проникло в его горло, заполняя его…

Часть первая

Изо льда

…была часть этой древней земли… которой все избегали… на которой поселилось неопределенное и безымянное зло.

Говард Лавкрафт

1

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Восточная Антарктида Разгар зимы

Антарктика – замерзшее кладбище, полное высоких застывших монолитов и покосившихся надгробий из древних камней. Могильник бессолнечных пустошей, пронизывающего холода, снежных равнин и зубчатых гор. Страшные бури высасывают тепло из человека и загоняют его в глубокие подземные могилы, засыпая следы приносимыми воющим ветром ледяными кристаллами, белыми и тонкими, как пепел крематория. Как снег и обволакивающая зимняя тьма, ветры здесь – постоянное явление. Ночь за ночью они кричат и воют голосами потерянных душ. Это предсмертный хрип всех тех, кто был погребен в могилах из прозрачного голубого льда и превращен в ухмыляющиеся скульптуры ледяных ангелов.

Антарктика мертва – и мертва уже миллионы лет.

Как говорят некоторые, это пустошь, где Бог похоронил существ, на которых не желал больше смотреть. Кошмары и мерзости плоти и духа. И если это правда, те, что погребены под вечной мерзлотой, закованные тьмой и морозом, никогда не должны были быть выкопаны…

2

На полюсе ничто не остается закопанным вечно. Ледники постоянно движутся, размалывая и разрывая древние скальные породы далеко внизу, а то, что они не выкапывают, рано или поздно обнажают ветры, как голые кости в пустыне. Так что если Антарктика и кладбище, то оно всегда находится в процессе воскрешения, выявляя страшные фрагменты прошлого, которые больше не может удерживать в своем чреве.

Так Хейсу казалось в мрачные дни на станции «Харьков», когда начинал проявляться поэтический склад его ума. Он знал, что это правда, просто старался не думать об этом все время.

– Я вижу их, – сказал Линд, прижимая лицо к замерзшему окну дома Тарга, места, где персонал станции ел, спал и жил. – Это Гейтс, ага, в своем «снежном коте». Должно быть, везет мумии с высоких хребтов.

Хейс поставил чашку с кофе, почесал бороду и подошел к окну. Он увидел зиму во льду… полосы снега, летящие, извивающиеся и поглощающие. Увидел буровую вышку с оттяжками, которые не давали ей упасть от ветра, метеорологический купол, электростанцию, с полдюжины других металлических коробок в оранжевых полосах, очерченных электрическим светом и покрытых белыми саванами снега.

Станция «Харьков» располагалась на окраине Восточной Антарктиды, на Полярном плато в тени хребта Доминион на высоте примерно 9200 футов над уровнем моря; когда-то это была советская станция на континенте. Пустынное безбожное место, отрезанное от мира с марта по октябрь, когда наконец возвращалась весна. На протяжении долгой темной зимы здесь оставалась только небольшая группа контрактников и ученых, остальные уезжали, пока еще летали самолеты и зима не впивалась зубами в эту древнюю землю.

Могильник.

Вот что это такое.

Ветер воет, сооружения трясутся, и вечная ночь прогрызает дыру в вашей душе и пронизывает оцепеневший разум, как октябрьский сквозняк в заброшенном доме. Вы знаете, что солнце не взойдет и не разорвет это чрево тьмы еще три месяца. Три долгих мучительных месяца, которые будут терзать нутро и разум, заморозят что-то внутри, что не оттает до весны, когда вы снова увидите цивилизацию. А до тех пор вы ждете и слушаете, никогда не зная, чего ждете и к чему прислушиваетесь.

«Поистине кладбище», – подумал Хейс.

На несколько кратких мгновений вернулась видимость, и он смог разглядеть в темноте подпрыгивающие огни «снежного кота». Гейтс, точно. Гейтс и его груз, из-за которого вся станция была на взводе. Три дня назад из полевого лагеря на сдвиге «Медуза» он сообщил по радио, что́ нашел и вырубил изо льда.

И теперь все были вне себя от волнения и ждали его возвращения, словно он Иисус или Санта Клаус.

Это очень заразительно.

Хейс несколько дней видел выражение возбуждения и восторга на этих обычно суровых и скучающих лицах. Теперь это были лица детей на пороге какого-то большого открытия… полные удивления, благоговения и под всем этим – еще чего-то, очень похожего на суеверный ужас. Потому что в этом жутком месте нужно было немногое, чтобы разыгралось воображение, особенно когда Гейтс сообщил, что везет мумии из дочеловеческой цивилизации.

Сама эта мысль ошеломляла.

– Он ведет «кота» к Шестому, – сказал Линд, сжимая кулаки; что-то в его горле поднималось и опускалось. – Блин, Хейс, благодаря этому мы все попадем в учебники истории. Я говорил с Катченом, и он сказал, что, когда весной отсюда вытащат наши задницы, мы все станем знаменитыми. Прославимся, потому что открыли эти мумии. Он сказал, что это открытие поставит весь мир на колени.

Хейс прямо-таки представлял себе, как Катчен говорит нечто подобное. Казалось, Катчену доставляют удовольствие только сарказм и подшучивание над низшими умами.

– Катчен полон дерьма, – сказал Хейс.

– Я думал, вы друзья.

– Мы друзья. Поэтому я и знаю, что он полон дерьма. Ты провел здесь столько же времени, сколько и я, наверняка тоже учуял.

– Конечно, но он прав: мы прославимся.

– Линд, послушай себя. Прославится Гейтс. Он нашел все это там. Ну, может, еще пара его помощников, например Холм и Брайер… но ты? Я? Дьявольщина, мы всего лишь контрактники, вспомогательный персонал.

Линд только покачал головой.

– Нет, то, что они нашли там… мы часть этого.

– Господи, Линд, ты сантехник. Когда каналы «Дискавери» и «Нэйшнл Джеографик» начнут снимать свои документальные передачи и фильмы, они не захотят знать, как отважно ты разгребал дерьмо на станции или прогревал двести футов труб. Они будут говорить с учеными, с техниками, даже с этим ЛаХьюном из национального санитарного фонда. Они скажут, что ты должен стараться, чтобы вода по-прежнему текла, а я – провести двадцать дополнительных линий для их оборудования.

Конечно, Линд ничего этого не слышал.

Он был слишком возбужден и едва сдерживался. Он был похож на маленького ребенка, ждущего начала праздника, напряженного и дрожащего, с трудом удерживающегося от того, чтобы не запрыгать от радости. Хейс вынужден был признать, что смотрелось это очень забавно. Линд едва дотягивал до пяти футов пяти дюймов[5], круглый, как медицинский мяч, с плохими зубами и косматой бородой. Смотреть, как он прыгает, словно ждет, когда откроется кондитерский магазин, – да этому цены нет!

Если бы мумии Гейтса были женщинами, им пришлось бы в присутствии Линда держать ноги сжатыми, настолько он был возбужден и увлечен. Конечно, судя по тому, что сказал Гейтс по радио, мумии – не женщины и не мужчины. Ему вообще было очень трудно решить, животные они или растения.

Линд сказал:

– Они разгружают сани. Должно быть, заносят мумии в дом. – Он покачал головой. – А я-то думал, что эта зима пройдет впустую. Какой возраст у этих мумий, он сказал?

– Он предположил, что от двухсот до трехсот миллионов лет. Когда Землей правили динозавры. А то и больше.

Линд прищелкнул языком.

– Ну и ну. Я не знал, что тогда были мумии.

Хейс только посмотрел на него и теперь уже сам покачал головой. Хорошо, что Линд только сантехник: судя по всему, для научных обсуждений он не годился. Он прекрасно разбирался в трубах и вентиляции, но остальное? Забудьте.

На глазах у Хейса Линд начал надевать свой КЧХП – костюм для чрезвычайно холодной погоды: овчинная куртка и термальные брюки, парка, сапоги и шерстяные варежки.

– Идешь?

Хейс отрицательно помотал головой. Он уже видел, как люди выходили из домов; некоторые на ходу натягивали КЧХП, хотя ветер свистел и температура дошла до минус пятидесяти[6].

– Подожду, пока разойдутся поклонники, – сказал он Линду.

Но Линд уже выходил. Ворвалось морозное дыхание Антарктики, но обогреватели разогнали холод.

Хейс сел. Он пил кофе, курил сигарету и раскладывал пасьянс на своем ноутбуке. Да, проклятая зима будет долгой. Снаружи ветер усилился, показывая зубы…

3

Строение № 6 представляло собой, по сути, укрепленное убежище «джеймсуэй» в духе квонсет[7]. Использовалось преимущественно как склад летом. Зимой там был глубокий мороз. К тому времени, как Хейс добрался туда на следующий день, были установлены два обогревателя и в помещении было тепло, очень тепло. Снаружи ветер осыпал стены снегом, мелким, как песок; внутри воздух был спертый, затхлый; образцы, привезенные Гейтсом, начали оттаивать, и появился неприятный едкий запах. В саркофаге из древнего голубого льда было что-то зловещее.

Если бы не Линд, который все это время продолжал говорить, мужчин наверняка охватил бы мандраж.

«Его нельзя не любить, – подумал Хейс. – Он просто нечто, хорош до последней капли».

Хейс стоял с ним и еще двумя контрактниками, которые знали об эволюционной биологии примерно столько же, сколько о менструальных спазмах. Линд говорил, а Гейтс, Брайер и Холм делали записи и фотографии, проводили измерения и соскребали кусочки льда с одной из мумий.

– Да, вот этот – уродливый ублюдок, профессор, – говорил Линд, заслоняя им свет, и они раз за разом вежливо просили его отойти. – Черт побери, вы только посмотрите на эту тварь, да от нее бросает в холодный пот. У меня же теперь до весны будут кошмары. Знаете, чем дольше я на них смотрю, тем больше думаю, что это животные без хребта, ну, непозвоночные, как морская звезда или медуза. Что-то в этом роде.

– Ты хотел сказать «беспозвоночные», – поправил его палеоклиматолог Брайер.

– А я что сказал?

Брайер усмехнулся, остальные тоже.

– Ничего себе находка, да? – сказал Линд Гейтсу.

Тот взглянул на него поверх очков, из его губ торчал карандаш.

– Да, точно. Находка века, Линд. То, что мы видим здесь, – нечто совершенно новое для науки. Я думаю, это не животное и не растение, а что-то вроде химеры.

– Да, так я и думал, – сказал Линд. – Ребята, это сделает нас знаменитыми.

Хейс негромко рассмеялся.

– Конечно, Линд. Я уже вижу твой портрет на обложке «Ньюсуик» или «Сайентифик Американ». И портрет доктора Гейтса тоже, но маленький, где-нибудь в углу.

Послышалось несколько смешков.

Линд нахмурился.

– Не надо корчить из себя умника, Хейс. Господи Иисусе.

Но Хейс считал, что надо. Эти парни пытаются понять, что перед ними, а Линд ездит вокруг на одноколесном велосипеде, дудит в красный рожок и показывает им резинового цыпленка.

Так что да, он должен был умничать.

Так же, как Линд должен был говорить – даже о том, о чем ничего не знал. Так они делали месяц за месяцем во время долгой, темной, мрачной зимы. Но здесь, в помещении, где лежала размораживающаяся мумия, как чудище из шоу уродов… Может, они делали это, потому что должны были делать что-то. Должны были что-то говорить. Производить хоть какой-нибудь шум, лишь бы заглушить мерзкий звук, с которым растапливалось тело, капающее и стекающее, как кровь из разрезанного горла. Хейс не мог этого выдержать; у него было ощущение, что скальп вот-вот сползет с черепа.

Ветер затряс хижину, и этого оказалось достаточно для двух других зрителей: Рутковского и Сент-Ауэрса. Они пошли к выходу так, словно что-то кусало их за задницу. И может, так оно и было.

– У меня такое чувство, что нашим друзьям не нравится то, что мы нашли, – сказал Холм, проводя рукой по редеющим волосам. – Думаю, у них от этого мурашки.

Гейтс рассмеялся.

– А тебя тревожит наш питомец, Хейс?

– Черт, нет, он мне нравится, – ответил Хейс. – Как раз в моем вкусе.

Все засмеялись. Но долго это не продолжалось. Как смех в морге, хорошее настроение здесь было неуместно. Особенно сейчас, учитывая, что здесь нашло приют.

Хейс не завидовал Гейтсу и его людям.

Конечно, они ученые. Гейтс – палеобиолог, а Холм – геолог, но сама мысль о прикосновении к этому чудищу во льду… заставляла снова и снова что-то переворачиваться в животе. Хейс отчаянно старался понять, что именно чувствует, но это было выше его сил. Он мог сказать только, что эти твари заставляют его внутренности сворачиваться, как грязный ковер, делают все внутри одновременно горячим и холодным. Чем бы ни были эти мумии, на каком-то глубинном уровне они вызывали сильнейшее отвращение, и Хейс ничего не мог с этим поделать.

Эта штука мертва.

Так сказал Гейтс, но, когда взглянешь на нее, начинаешь сомневаться. Голубой лед стал совсем прозрачным, и казалось, что смотришь сквозь толстое стекло. Увиденное искажалось, но далеко не так, как хотелось бы Хейсу.

Мумия была большая. Не менее семи футов от одного конца до другого, в форме большого мясистого бочонка с заостренными концами, с высокими вертикальными хребтами, проходящими вдоль всего тела. Кожа была маслянистая, цвета серого орудийного металла, как у акулы, со множеством мелких трещин и шрамов. Посредине – два придатка, отходящих, как древесные ветви, потом разветвляющихся, как тонкие заостренные щупальца. В нижней части торса – пять мускулистых щупальцев, каждое не меньше четырех футов в длину. Они удивительно напоминали хоботы слона, но были не сморщенные, а гладкие, твердые и сильные. Заканчивались они плоскими треугольными лопатками, которые в другом мире можно было бы назвать ногами.

«И каким должен быть этот мир?» – спрашивал себя Хейс.

Лед продолжал таять, вода капала, и от мумии начал исходить гнилостный рыбий запах.

– Что это там? – спросил Линд. – Это… голова?

– Да, – ответил Гейтс. – Похоже, соответствует критериям.

На верху торса этой твари была дряблая грубая шея, напоминающая смятый шарф или крайнюю плоть. А выше – нечто похожее на большую пятиконечную морскую звезду грязно-желтого цвета. Радиальные отростки звезды были похожи на заостренные обвисшие трубки, и в конце каждой из них виднелся выпуклый красный глаз.

Гейтс оттянул гибкое, как из резины, веко и открыл глаз. Хейс знал, что тварь мертва, но почувствовал, что она словно смотрит на него.

Казалось, тварь замерзла очень быстро, как мамонт в Сибири, о котором ему доводилось читать. Она будто удивилась, была захвачена врасплох. По крайней мере, так Хейс думал, но чем больше таял лед, чем больше лилась вода, чем больше обнажались голова и эти проницательные красные глаза, тем более разъяренной и высокомерной выглядела тварь. И взгляд ее был совсем не дружеским.

«С такой хреновиной не захочешь встретиться и в хороший день, – подумал он, – и уж тем более когда она в таком злобном настроении».

Глядя на эту тварь, Хейс просто не мог представить себе, как она ходила. Она была какая-то жалкая, выродившаяся, созданная для того, чтобы ползать, а не ходить вертикально, как человек. Но судя по тому, что Гейтс рассказал Брайеру, тварь и стояла, и ходила.

Гейтс отвел радиальные отростки, на которых крепились глаза, и теперь проверял какие-то переплетающиеся пластины под ними. Он щипцами развел их, и они открылись, как лепестки цветка, обнажив ряды острых зубов.

– Срань господня, – сказал Хейс. – Рот? На макушке?

– Похоже на то.

– Странно.

Брайер улыбнулся.

– Очень подходящее слово. Все в этом существе словно предназначено для того, чтобы перевернуть наши представления о биологии.

– Бьюсь об заклад, это какое-то крыло, – сказал Холм, показывая на сеть дугообразных трубок на левом боку твари, сложенных, как восточный веер. Даже когда они были сложены, виднелась тонкая паутина между ними. – И второе вон там. Точно.

– Хочешь сказать, оно могло летать? – спросил Линд.

Гейтс что-то записал в блокноте.

– В данный момент мы склоняемся скорее к приспособленности к обитанию в море; возможно, это не крылья, а плавники, хотя, пока не осмотрим внимательно, это лишь догадка.

Крылья, отходящие от позвоночника, несомненно, походили на трубки; Хейс видел, как Гейтс соскребает с них лед. Как полые кости… или соломинки… они были открыты с обоих концов.

В воображении Хейса рисовалось, как эта тварь, похожая на цилиндрическую горгулью, летает, пикируя на остроконечные крыши. Именно такой образ возник у него в голове, причем очень четкий, как будто Хейс наблюдал его однажды в реальности или, может быть, во сне.

– ЛаХьюн уже видел это?

Гейтс сказал, что еще не видел, но очень возбужден перспективами этого открытия. И Хейс словно слышал, как ЛаХьюн говорит: «Господа, я очень возбужден перспективами этого монументального открытия». Он покачал головой. Деннис ЛаХьюн был менеджером, который управлял станцией «Харьков» летом и зимой. Его работа – следить, чтобы все шло гладко, чтобы ресурсы не тратились зря, чтобы не было споров.

«Да, – подумал Хейс, – местный тиран, крохобор и елейный лицемер НФС».

Таков был ЛаХьюн. Директор школы, властвующий над кучкой непокорных, свободомыслящих учеников. В ЛаХьюне было больше индивидуальности, чем в обычном манекене, но совсем ненамного.

Он был человеком компании. На все сто.

ЮСАП, Антарктическая программа Соединенных Штатов, входила в состав ОПП, Офис Полярных программ. ОПП, в свою очередь, являлся филиалом ННФ, Национального научного фонда, управляющего лагерями не только в Антарктике, но и на Северном полюсе и в Гренландии. И ЛаХьюн принадлежал им. Им принадлежал каждый его проклятый дюйм, и все это знали. Ученые и техники не обращали внимания на этот факт. В большинстве они сами были выходцами из жестокого мира студенческой политики, в котором люди вроде ЛаХьюна – заурядное явление. Но контрактники, работники, благодаря которым станция «Харьков» была способна существовать, открыто презирали его. Во всяком случае, ветераны полярных станций. Новички, эти проклятые лицемеры, вначале носились с ним. Но недолго. Говорят, уважение нужно заслужить, а ЛаХьюн ничего заслужить не мог. Своему положению он был обязан политическим махинациям и умению лизать зад.

Или, как выразился Хейс, «дерьмо всегда всплывает».

Линд сказал:

– Не могу поверить, что он не пришел посмотреть, что здесь происходит. Ведь это его работа.

Хейс рассмеялся.

– Появится, не волнуйся. Появится и присвоит себе всю славу этого открытия. Помяни мое слово.

– Он сейчас должен быть здесь, – настаивал Линд.

– Да ладно тебе, Линд, – сказал Хейс. – У него есть дела поважнее. Например, пересчитывать карандаши и следить, чтобы мы не использовали слишком много скрепок.

Гейтс усмехнулся.

Вода, стекавшая с неровной ледяной глыбы, собиралась в ведра, которые уносили для дальнейшего изучения. Кап, кап, кап.

– Задевает за живое, не правда ли? – сказал Линд. – Как в кино. Видел это кино, Хейс? На Северном полюсе – а может, это был Южный – нашли пришельца в глыбе льда, и какой-то придурок накрыл его электрическим одеялом, и тот оттаял, стал бегать по лагерю и сосать у всех кровь. Вроде там еще снимался актер из «Дымка из ствола»[8].

Хейс сказал:

– Да, я его видел. И пытался о нем не думать.

Гейтс улыбнулся и отложил свой цифровой фотоаппарат. С длинной косматой бородой он скорее походил на маунтинмена[9], чем на палеонтолога.

– О, мы разморозим нашего друга, ребята, но это не будет случайностью. И не волнуйтесь, это создание уже очень давно мертво.

– Знаменитые последние слова, – сказал Хейс, и все рассмеялись.

Кроме Линда.

О нем забыли.

Он стоял, глядя на тварь во льду, слушал, как капает вода, и это действовало на него как зов сирены: глаза были широко раскрыты и неподвижны, губы шевелились, но не произносили ни слова. Линд простоял так минут пять, прежде чем кто-то заметил, что он словно в трансе.

Хейс сказал:

– Линд… Эй, Линд… ты в порядке?

Тот лишь покачал головой, его верхняя губа приподнялась в оскале.

– Этот проклятый ЛаХьюн… думает, что он здесь главный, но ему не хватает смелости, чтобы прийти и посмотреть на это… на это чудовище. Ублюдок, наверное, на связи с «Мак-Опс», хвастает, рассказывает об этом. Но что он об этом знает? Если не стоишь здесь и не чувствуешь, будто оно на тебя смотрит, что ты можешь знать?

Хейс положил руку ему на плечо.

– Эй, Линд, остынь! Это всего лишь окаменелость!

Линд сбросил его руку.

– И это все? Вы не чувствуете, как оно смотрит на вас? Боже, эти глаза… эти ужасные красные глаза! Они проникают в вас, заставляют чувствовать, заставляют действовать. Хотите сказать, что не ощущаете этого вот здесь? – Он потер виски, разминая их, как тесто. – Разве вы не чувствуете, о чем оно думает? Не чувствуете, как оно забирается вам в голову, хочет украсть ваш мозг… хочет сделать вас другим, не тем, кто вы есть? Боже, Хейс, это… эти глаза… эти проклятые глаза… они раскрывают что-то в голове, они…

Он замолчал, тяжело дыша, как задыхающаяся рыба. Все его лицо было покрыто потом, глаза выпячены, жилы на шее напряглись. Линд, казалось, был на грани истерики или старого доброго инсульта.

– Его лучше отвести в жилое помещение, – сказал Гейтс.

Все смотрели на Линда, думая о его словах, но ничего не говоря. Кусок льда упал с мумии, и Хейс напрягся, услышав этот звук. Ей-богу, на сегодня с него достаточно!

Он помог Линду надеть парку и провел его к выходу. Когда он собрался открыть дверь, Линд повернулся и посмотрел на ученых.

– Я не спятил, и мне все равно, что вы думаете. Но лучше прислушайтесь ко мне, и прислушайтесь внимательно. – Он дрожащим пальцем указал на мумию. – Что бы вы ни делали, что бы каждый из вас ни делал… не оставайтесь с этой тварью наедине. Если не хотите неприятностей, не оставайтесь с ней наедине…

И они вышли.

– Ну и ну, – сказал Брайер. – Ну и ну…

Ветер бил по хижине, как кулаком, тряс ее, заставлял свет мигать; на секунду мужчины оказались с тварью в темноте.

И судя по выражению лиц, им это не слишком понравилось.

4

На полюсе много лагерей. Группы хижин разбросаны по замерзшим склонам и низинам, как язвы и ушибы на древней шкуре зверя. Лишь немногие из них населены, когда зима показывает свои холодные белые зубы.

«Харьков» – одно из таких мест.

Очередная захудалая исследовательская станция, чьи многочисленные строения, как кости без плоти, возвышаются над черным льдом, дрожа под белоснежным саваном. Безлюдное унылое место, где никогда не светит солнце и никогда не перестает кричать ветер. Одно из тех мест, которые заставляют вас сжаться, свернуться, как мокрица, и ждать конца ночи или прихода весны. А до тех пор остается только ждать, коротая дни, которые на самом деле ночи, и чем-нибудь занимая свои мысли.

Но кое о чем точно не стоит думать – об этих древних созданиях, выкопанных из полярных могил. О существах, которые появились раньше человечества на бог знает сколько миллионов лет и которые способны свести вас с ума одним своим видом. О существах с горящими красными глазами, которые словно забираются в вас и шепчут злобными голосами, заполняя ваш разум чуждыми тенями…

5

Хотя он выпил пинту «Джим Бим Рай»[10] перед тем, как погасить свет, Хейс очень плохо спал ночью. С того момента, как он закрыл глаза, и до того, как открыл их в четыре часа утра, его преследовали кошмары. Мужчина лежал в темноте, пот заливал его лицо.

В спальне царил мрак, циферблат цифровых часов на стене отбрасывал зеленоватый отсвет. Слышны были только ветер снаружи и гудение увлажнителя в углу. Прибор работал круглосуточно, пытаясь увлажнить воздух самого сухого, холодного и ветреного континента.

В комнате стояло две кровати. Если упадешь со своей кровати, очень велика вероятность свалиться на кровать товарища. В спальнях было тесновато, но на станции места всегда мало. Сегодня вторая кровать пустовала. Линд спал в биомеде, доктор Шарки накачала его «Секоналом».

Хейс был один.

Может, из-за того, что случилось с Линдом, а может, по другой причине, но сны у него были дурные. Очень дурные. Даже сейчас у Хейса в голове все путалось, и он не был уверен, сны это или нет. Он не мог вспомнить их полностью, только спутанные кошмарные сцены, где он спасался от преследования, прятался от страшных существ с горящими глазами.

Он отчетливо помнил последнюю сцену.

Именно она вырвала его из сна, заставила сесть в кровати, стуча зубами. Во сне над Хейсом нависла гротескная мерзлая черная тень, обдавая его холодом могил и склепов. Тень стояла у изножья кровати, глядя на него… и все. Он проснулся, сдерживая крик.

Нервы.

В этом все дело. Слишком много жути произошло в последнее время, его воображение не выдержало. А когда в долгую антарктическую зиму теряешь контроль над своим воображением, жди беды.

Хейс встал, дрожа, несмотря на термобелье и шерстяную одежду, и помочился. Затем снова нырнул под одеяло, как ребенок, который боится быть схваченным чем-то под кроватью. Хейсу потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться и отключить мысли. Он решил отказаться от разогретой в микроволновой печи лазаньи перед сном. Должно быть, она всему виной.

Иной причины быть не может.

6

На следующий день все в лагере уже знали об инциденте с Линдом.

На такой исследовательской станции, как «Харьков», не могло быть тайн. Рассказы, реальные, вымышленные или сильно преувеличенные, ходили по кругу и распространялись, как триппер. Все пересказывалось и переиначивалось, искажаясь настолько, что переставало походить на изначальную историю.

В камбузе, пока Хейс пытался спокойно съесть сэндвич с сыром и томатный суп, все набросились на него, как птицы на попавшее под колеса животное, проверяющие, не осталось ли на туше красного мяса.

– Я слышал, Линд пытался перерезать вены, – сказал Мейнер, оператор тяжелого оборудования; от него пахло дизельным топливом и смазкой, и это не очень-то улучшало аппетит Хейса. – Сукин сын просто спятил, говорят, стал безумнее навозного жука. Потому что смотрел на мумию во льду.

Хейс вздохнул и отложил свой сэндвич.

– Он…

– Это правда, – сказал Сент-Ауэрс. – Я немного побыл с ним. У него все время странное выражение глаз. Это чудище оттаивает, становится видно его лицо… не хотел бы я снова увидеть это лицо.

Вмешался Рутковский, заявив, что в глазах Линда появился дикий блеск, как у человека, готового спрыгнуть с моста. Но его это не удивило, потому что в Линде всегда было что-то странное. И нечто еще более странное – в этих мертвых тварях, которых Гейтс притащил из лагеря в горах.

Они все говорили и говорили, не давая Хейсу возможности вставить слово. Не считая Гейтса, Холма и Брайера, он был единственным, кто видел нервный срыв Линда, если это, конечно, был срыв. Рутковский и Сент-Ауэрс вышли минут за пятнадцать до этого. Однако отсутствие личного опыта их ничуть не останавливало.

Мейнер рассказал, что как-то в трудную зиму на станции «Палмер» на острове Анверс три человека за неделю совершили самоубийство, один за другим перерезав запястья. Жуткая хрень была, сказал он. Люди на станции «Палмер» решили, что это какая-то инфекция, вызывающая безумие. Но так иногда случалось, некоторые просто не выдерживали изоляции и одиночества, и это состояние проникало к ним под кожу, как чесотка.

– Когда такое происходит, – сказал Мейнер, – когда у человека срывает башню… он становится открыт… к влиянию.

– Это меня не удивляет, – признался Сент-Ауэрс. – У нас на «Мак-Мердо» однажды летом была команда из мужа и жены, забавные ребята, геологи, изучали скалы и керны, всегда что-то искали, но, когда их спрашивали, что они ищут, отвечали неопределенно. Так вот, они неделю провели на горе Эребус, что-то там копали. Спустились, и у них было странное выражение в глазах… как у психов.

Рутковский кивнул.

– Я много видел таких контуженых.

– Точно, – сказал Сент-Ауэрс. – Точно. Только на этот раз было хуже, смекаете? Они нашли плоские камни с резьбой на них, как иероглифы или какая-то египетская чушь. И вели себя очень странно, охраняли эти камни и как будто боялись их. Я однажды зашел к ним и спросил, что это за камни. И ребята сказали, что это артефакты какой-то древней цивилизации, и не позволяли мне притронуться к ним. Сказали, что, когда касаешься их, твой разум уходит и голову заполняет что-то другое. «Что?» – спросил я. Но они не ответили, только ухмылялись и пялились на меня, как куклы с карнавала. Два дня спустя, да-да, два дня спустя, взявшись за руки, они ушли в бурю, оставив записку, в которой говорилось, что они «идут на голоса, которые зовут их из-под гор». Боже милосердный. Это лишь подтверждает, какое дерьмо здесь может случиться.

– Я в это верю, – сказал Мейнер.

Хейс отодвинул свою тарелку, гадая, почему товарищи выбрали его в качестве тотемного столба, вокруг которого танцуют.

– Слушайте, ребята. Я был там, когда Линд слетел с катушек. Вас там не было, а я был. Он не пытался вскрыть вены или еще что-то, у него просто было плохое настроение.

Мужчины внимательно слушали, кивали, потом Рутковский с видом заговорщика сказал:

– Перерезал оба запястья, так говорят. Может, разрезал бы горло, будь у него время.

– Мне это не нравится, – сказал Сент-Ауэрс.

– Слушайте… – начал было Хейс, но его заткнули, как протекающий кран.

– Меня не радует перспектива еще три месяца провести с сумасшедшим, – сказал Рутковский. – Лучше запереть засранца. Больше мне добавить нечего.

Мейнер кивнул.

– Не из-за этого сумасшедшего надо беспокоиться, а из-за того, что привез Гейтс. Господи, сходите и посмотрите, что он размораживает… сразу обмочитесь. Похоже на серый огурец, из макушки которого растут желтые черви, и на конце каждого такого червя – большой красный глаз… От такой твари ничего хорошего не жди. Поверьте мне.

Постепенно дерьма становилось все больше, становилось трудней вдохнуть, так что мужчины перешли на другие темы, и о Линде все на время забыли. Говорили о мумиях и о том, что они не с этой планеты. Истории о призраках, страшные рассказы у костра, три здоровенных опытных мужика, пытающиеся перещеголять друг друга и напугать до смерти. За кофе к ним присоединились несколько парней из «Опасных отходов», и все началось заново.

Хейс, не обращая на все это внимания, ел суп и слушал, как ветер трясет дом Тарга, пытаясь оторвать его от промерзшей земли, как делал это день за днем, царапаясь и ревя, будто дикий зверь, пришедший с гор на западе.

– Позволите присоединиться к вам? – послышался голос.

Хейс поднял голову и увидел доктора Шарки, врача станции, невысокую, симпатичную, рыжеволосую, с ярко-голубыми глазами. Она была единственной женщиной в лагере, и все мужчины говорили, что на их вкус она слишком дерзкая, но к весне все будут стараться залезть к ней в трусы.

Мужчины держались от Шарки на расстоянии (по крайней мере, сейчас), потому что она их пугала. Дело было не в том, что она делала или говорила, скорее – в ее лице. Нордические глаза придавали ей холодный, отчужденный вид, и это впечатление усиливал рот со своего рода жестоким разрезом.

Хейсу она понравилась сразу же, при первой встрече, причем по совершенно глупой причине. Он даже себе не признавался, но она напоминала ему Карлу Джин Распер из третьего класса, его первое серьезное увлечение. Увидев доктора Шарки, Хейс сразу перенесся в школьные годы, потерял дар речи и будто отупел, прямо как тогда, рядом с Карлой Джин. Доброе утро, маленькая школьница…

– Джимми Хейс, прием.

– А? О, да. Присаживайся, док. Пожалуйста, – сказал Хейс.

– Не рановато ли ты принял на грудь?

Он улыбнулся. Она имела в виду унылое, отстраненное состояние, в каком оказываются люди, слишком много времени проведшие на льду.

Шарки села, и Хейс обнаружил, что слишком долго смотрит ей в глаза. Он не женат, но она замужем. Ее муж антрополог, работает по гранту где-то на Борнео, изучает обычаи обезьян или что-то в этом роде.

– Как тут дела? – спросила Шарки, поливая салат заправкой.

Хейс рассмеялся, сам того не желая.

– Я начинаю думать, что лучше прислать сюда самолет, пока все окончательно не свихнулись.

Она улыбнулась.

– Самолет мы увидим не раньше сентября, а то и в середине октября – не удивлюсь. Прости, Джимми, но мы имеем что имеем, и придется с этим смириться.

– Они тут говорят совершенно безумные вещи, док, – сказал Хейс. – И не только контрактники, если я верно понял.

Здание задрожало, и свет на мгновение погас.

Шарки вздохнула.

– Да, не только контрактники, но и ученые. Думаю, зима будет долгой. К весне должен получиться интересный психологический портрет.

– Конечно, ни капли в этом не сомневаюсь. Может, Гейтсу стоит вернуть мумии в пещеры.

– Этому не бывать, – рассмеялась она.

– Я серьезно, док. Эта чертова штука – как катализатор. Люди уже ведут себя как чокнутые. И мне страшно подумать, что может произойти еще через месяц.

– Я провела три зимы на льду, Джимми, и в основном здесь одиноко, спокойно и скучно. Но не думаю, что в этом году будет так. Находка Гейтса всех взвинтила. Надеюсь, за неделю все стихнет, но не уверена.

– Почему?

Шарки взглянула на него, ее глаза блестели.

– Ты видел эти мумии, Джимми, и не можешь отрицать, что в них есть что-то… странное. Не смотри на меня так, ты чувствуешь то же, что и я. Таких чужеродных существ я никогда не видела. Я скажу только – с безопасной, скажем так, медицинской позиции, – что эти… останки оказывают очень необычное психологическое воздействие на тех, кто на них смотрит.

Хейс в этом нисколько не сомневался. Он сразу почувствовал это, когда оказался в строении № 6 с Линдом и остальными. Он не мог понять ни тогда, ни сейчас, что именно в этих существах его беспокоит, но точно знал, что в них есть что-то чрезвычайно тревожное. Что-то такое, что проникает внутрь человека, забирается глубоко, как роющий землю червь, в поисках теплого, влажного места, чтобы отложить яйца.

А что сказал Линд?

«Разве вы не чувствуете, как оно забирается вам в голову, хочет украсть ваш мозг?»

Хейс попытался сглотнуть ком в горле.

– Что-то… плохое в этих штуках, док. но забирается в голову, раскрывает… Хочешь попробовать разобраться в этом?

Она покачала головой.

– Я не психотерапевт, Джимми. Я поделилась с тобой догадками как врач общей практики, но это все, что я могу.

– А если не для протокола?

Шарки отложила вилку.

– Не для протокола? Я и за миллион долларов не соглашусь провести ночь наедине с этим ужасом.

7

– Я установил для вас канал, – сказал связист Содермарк. – Сегодня много помех. Не знаю, пробьетесь ли вы. В этих широтах из-за магнитных полей все наперекосяк.

Доктор Гейтс снял с головы наушники и сел возле передатчика. Содермарк сказал, что выйдет покурить, но вернется через десять минут. Гейтс решил, что это достаточно долго. Десять минут в одиночестве в радиорубке. Если он сумеет связаться с полевым лагерем, то успеет понять, что там происходит. У него было дурное предчувствие.

– «Медуза Один», «Медуза Один», говорит «Харьков». Вы меня слышите? – произнес он в микрофон. – «Медуза Один», говорит станция «Харьков». Отвечайте.

В ответ – только статический шум, то громче, то тише, переходящий в постоянное гудение. Время от времени доносилось искаженное эхо от другой базы, несколько металлических звуков. Это было похоже на белый шум глубокого космоса. Доплеровские сдвиги, обратное рассеяние, атмосферные помехи, близость геомагнитного полюса… все это мешало связи в Антарктике.

Гейтс облизал сухие губы. Не нужно впадать в панику. Пока еще рано.

– «Медуза Один», «Медуза Один». Говорит станция «Харьков». Отвечайте, «Медуза».

Снова статика, потом странное эхо голосов и, наконец:

– Говорит «Медуза Один». Я вас слышу, «Харьков». Это вы, доктор Гейтс?

– Да, – ответил Гейтс, облегченно вздыхая. – Кертис?

– Да. Как вы, «Харьков»?

– Наслаждаемся современными удобствами. Как дела у вас?

Снова статика, потом вернулся голос Кертиса:

– Погода ухудшилась. Проводим время в городе. Норт копирует глифы.

– Есть проблемы?

– Повторите.

– Я сказал: есть проблемы?

– Норт ведет себя как-то странно. Он выполняет свою работу, но… немного одержим всем этим. Мне чертовски трудно заставить его остановиться. Если ему позволить, он будет работать сутками.

– Проследите, чтобы он отдыхал.

– Понял, док. Я стараюсь. Очень стараюсь. Но, знаете, мне время от времени тоже нужно немного поспать, а он только и ждет, чтобы я задремал. Любит улизнуть один.

Гейтс хорошо представлял это. Он увидел что-то в глазах Норта, когда они впервые обнаружили останки существ, и позже, когда нашли сам город. Это было не выражение удивления, смешанного со страхом, как у остальных, а почти… подтверждение. Как будто Норт знал, что они найдут, и, когда нашли, был удовлетворен. Не в первый раз Гейтс задумался, каковы истинные цели Норта. Пришел ли он сюда из-за геологии и палеонтологии, как остальные, или с самого начала ему нужно было что-то другое.

Гейтс не доверял ему.

Ему не хотелось везти образцы в «Харьков» и оставлять там Кертиса с Нортом. Но это было необходимо. Ему нужно доставить образцы в безопасное место, где будут лабораторные условия, пусть импровизированные, чтобы вскрыть один из образцов. Ему нужно каталогизировать образцы тканей и жидкостей и надежно сохранить. Иными словами, ему нужны доказательства. Гейтс не желал выглядеть дураком, как Дайер из экспедиции Пабоди, который вернулся из антарктической экспедиции 1930-х годов, утверждая, что нашел внеземную цивилизацию и жутких существ, но не предъявил никаких физических свидетельств.

Теперь у него были доказательства. Его репутации, а также репутации Брайера и Холма после того, что они сделали на станции «Харьков», ничего не грозило, и ему ничего так сильно не хотелось, как вернуться в полевой лагерь «Медуза Один». Он там нужен. Может, там еще ничего не произошло, но Гейтса не покидало нехорошее предчувствие.

– Присматривайте за Нортом, – сказал он в микрофон. – Внимательно наблюдайте за ним.

– Понял, док.

Гейтс вздохнул и снял наушники. Он подождал возвращения Содермарка. Радио нельзя оставлять без присмотра. Правило ЮСАП. Поэтому он ждал. Думал. Размышлял. Он на пороге величайшего открытия веков. Он попадет в учебники истории, о нем будут говорить все. Будут телешоу и документальные фильмы, интервью для журналов и договоры о книгах. Все это не имело для Гейтса особого значения, но могло дать ему то, что необходимо для продолжения работы, – финансирование. Частное, корпоративное, правительственное. Он получит свой счастливый билет. Вот что главное, а деньги и известность для Гейтса мало что значили. Его всегда интересовала только наука. То, что сделали он и его команда, изменит взгляд на место человечества на Земле и в самом космосе. И, если он прав, даже изменит представление о происхождении человечества.

Содермарк вернулся.

– Как связь?

– Хорошо. Небольшие помехи, но я связался.

– Новые мумии?

– Пока нет. Когда я вернусь, начнем исследовать сам город.

Гейтс был на полпути к двери, когда Содермарк сказал:

– Док… я хочу спросить. Знаете, просто должен. Эти твари… они действительно инопланетные?

Но Гейтс, выходя, только улыбнулся.

8

СДВИГ «МЕДУЗА» Хребет Диапазон Доминиона

Боже, надеюсь, он скоро вернется. Ожидание… это ужасное ожидание.

Кертис сидел в палатке, слушал вой ветра и напрягался всякий раз, как тряслись стены, сам не зная почему. Гейтс сказал, что вернется завтра, но до этого момента, казалось, оставалась непреодолимая пропасть времени, когда нечего делать, разве что думать, чем занят Норт, и ждать, вернется ли он. Его не было уже несколько часов, и Кертис не мог связаться с ним по радио. Конечно, если он снова внизу, в пещерах, то не сможет услышать, потому что сигнал не проходит через толщу скалы.

Кертис снова попробовал выйти на связь, но безрезультатно.

Это плохо.

Норт исчезал и раньше, но обычно отвечал по радио. По распоряжению ЮСАП следует брать с собой аварийное радио, когда выходишь зимой; в это время можно заблудиться в двадцати шагах от убежища.

Норта не было уже несколько часов.

Семь часов. В темноте. В этом холоде.

Если он снова внизу, зачарованный руинами, в костюме КЧХП с ним ничего не случится. Лед там держит почти постоянную температуру в тридцать два градуса по Фаренгейту[11], в отличие от сдвига «Медуза» наверху, где сейчас почти точно ниже пятидесяти градусов.

Ты можешь спуститься. Можешь сам посмотреть.

Да, Кертис понимал, что может спуститься, но он уже спускался прежде и не нашел ни единого следа Норта. Что это может означать? Он заблудился там? Кертис взял с собой радио и пытался связаться с Нортом в пещерах, в гроте, но ответа не было. У него возникло ощущение, что Норт сделал что-то очень глупое. Что он, вопреки категорическому приказу Гейтса, ушел глубже в руины города. И если он там – что ж, Кертис не собирался идти за ним. Это опасно, слишком опасно. К тому же это место пугало его. Это было ненаучное, абсолютно нерациональное чувство, но Кертис не мог от него избавиться. Одно дело – быть внизу с Гейтсом и остальными, но находиться там одному… нет, он туда не вернется.

Ни за что.

В существах, которых нашел Гейтс, было что-то дезориентирующее, да и сам город вызывал у Кертиса жуткое ощущение дежавю, которое никак не отпускало. Так что он не вернется в эту обитель мегалитического зла и доисторического гротеска. Даже здесь, наверху, в палатке, мысль о городе заполняла Кертиса гложущим сверхъестественным страхом.

Где ты, черт бы тебя побрал, Норт? Что с тобой?

Вначале Норт был в порядке. В отличие от Холма и Брайера, которые были так одержимы геологией и палеонтологией, что не могли говорить ни о чем, что не входит в поле их интересов, Норт был разговорчив. Он играл с Кертисом в карты, они болтали, говорили о спортивных автомобилях шестидесятых годов, о бейсболе и даже о «трех марионетках»[12], поклонниками которых оба были.

Но все изменилось, когда Гейтс нашел образцы в трещине. Кертис был полевым техником-палеонтологом, а это означало, что он постоянно находился рядом с Гейтсом. Он никогда не забудет выражение лица Норта, когда тот увидел первый образец. Как будто его личность оказалась стерта. Его улыбающееся любознательное лицо выглядело выцветшим, лишенным всего: эмоций, тепла, человечности.

Все это исчезло.

Он только смотрел на эту тварь, медленно качая головой из стороны в сторону. «И все это время, – сказал он, – они здесь были, ждали нас в пропасти Тартара». И позже, когда Норт впервые увидел руины в электрическом освещении, он едва не потерял сознание. Глаза его расширились и остекленели. Холму и Брайеру пришлось его поддерживать, чтобы он не упал. «Да. О да. Да, конечно», – тихо сказал он тогда, будто теперь все для него приобрело смысл. Как будто он ждал этого всю жизнь. А может, так оно и было.

После двух этих откровений Норт словно исчез. Исчезло все, каким он был раньше. Все сменилось страстным стремлением исследовать руины. Казалось, для него больше ничего не существовало. Норт больше не хотел играть в карты или болтать. Дьявольщина, да его едва можно было заставить поесть или поспать. Казалось, ему известно что-то, что не знают другие, как будто часы тикают и время поджимает. Областью Норта была палеоихнология – изучение поведения доисторических организмов, основанное на их окаменевших следах, тропах, норах, на результатах бурения и так далее. Но он потерял интерес и к этому. Он хотел только расшифровывать глифы, барельефы и очевидные математические формулы в руинах. Ничто иное для него не существовало.

Сейчас он там. Ты знаешь, что он там.

Но где? Город бесконечен, его пещеры – лабиринт. Откуда начинать поиски?

Боже, Кертис хотел, чтобы Гейтс был здесь. Он бы знал, что делать, он всегда это знает. Он всем руководит, и сомнений в этом никогда не было.

Он понравился Кертису с первой же встречи. Гейтс был открытым, честным, добрым, обладал прекрасной интуицией. И еще он был «белой вороной». Косматые волосы до плеч, густая борода в сочетании с крупной коренастой фигурой – все это придавало Гейтсу вид байкера, любителя нарушать законы. Он обладал магнетизмом. Как только этот человек входил в комнату, все взгляды устремлялись на него. Гейтс был знаменитостью в области палеонтологии. Он обнаружил в Нью-Мексико две разновидности титонских аллозавров и, возможно, останки еще трех карнозавров-тероподов. Оба аллозавра сохранились почти полностью. Для всех такая находка – невероятная редкость, но только не для Гейтса. Он такое проделывал снова и снова. Еще аспирантом он нашел в сухом русле в Канзасе череп тилозавра возрастом в семьдесят миллионов лет. А позже, в своей предыдущей антарктической экспедиции, Гейтс возглавлял группу, которая обнаружила окаменевший лес пермского периода вблизи ледника Бирдмора. Он являлся «палочкой-выручалочкой» для коллег и притягивал финансирование как магнит.

Когда участвовал Гейтс, возможно было все.

Поэтому позвони ему в «Харьков». Он главный. Его нужно известить.

Так думал Кертис. Действительно, Гейтс – глава экспедиции, и его нужно извещать, если с членом команды что-то случается. Но Кертис не знал, случилось ли что-нибудь. Не слишком ли остро он реагирует? Не началась ли у него паранойя? Тут нужно многое обдумать. Ему нравилось работать с Гейтсом. Они хорошо ладили, и Кертис предчувствовал, что и в будущих раскопках Гейтс будет его использовать. Он не хотел рисковать этой возможностью. Это было важно для его карьеры. К тому же Гейтс практически назначил его главным. Он рассчитывал на него, и Кертис знал, что не может его подвести.

И что же тогда?

Он решил, что самое разумное – успокоиться. Если Норт заблудился в темноте в глубинах сдвига «Медуза», он уже замерз. У него нет шансов. Но если он внизу, в городе, то может в любой момент вернуться. Кертис подождет. Если через час Норт не появится, придется снова спуститься.

Но до этого момента Кертис будет ждать.

Ветер раскачивал «гипертат»[13], установленный на льду. Он дул, и стонал, и стучал в окна. И очень часто это напоминало голоса, зовущие в ночь.

9

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Этим вечером после ужина доктор Гейтс наконец оставил свою любовь в строении № 6 и присоединился к остальным в камбузе дома Тарга. Как будто в заранее оговоренный момент – присутствовала вся зимняя смена, двадцать пять ученых и контрактников – он встал и постучал ложкой о стакан с водой. Это сразу привлекло всеобщее внимание, потому что все как один этого ждали.

Терпеливо ждали.

Все вместе редко собирались в камбузе. Обычно контрактники были на электростанции, или работали в мастерской над машинами, или проверяли линии связи. Ученые часто находились на буровой вышке или в одной из импровизированных лабораторий, сидели за ноутбуками.

Но не сегодня вечером.

ЛаХьюн, управляющий станции, созвал всеобщее собрание. Обычно на таких собраниях обсуждались скучные проблемы: новые правила безопасности, запрет мочиться на снег или курить в спальнях, – но не сегодня.

Все собрались и ждали, что скажет Гейтс, потому что он не отличался общительностью с тех пор, как вернулся из полевого лагеря в Доминионе. Так что все были здесь, как шпионы в командном пункте, гадающие, какую страну собирается бомбить президент.

Хейс сидел с доктором Шарки и Катченом, метеорологом, и играл в покер. Рутковский и большинство контрактников за столом напротив играли в криббидж. Время от времени один из них посматривал на Элейн Шарки и кивал, как бы говоря: да, это женщина, я понял сразу, как только ее увидел.

– Думаю, доктор Гейтс хочет сказать несколько слов, – объявил ЛаХьюн. Он сидел один за столом в углу и выглядел… солидно. Сидел в модном кашемировом свитере и брюках-ветровках, прямой и высокий, словно ему в задницу засунули железный прут и он хотел его там удержать.

– Ага, становится интересно, – сказал Катчен.

Гейтс улыбнулся собравшимся. Глаза его налились кровью, под ними виднелись темные полумесяцы. Он много работал и мало спал.

– Всем привет, – сказал он. – Завтра днем я возвращаюсь на сдвиг «Медуза», чтобы присоединиться к своей команде, но перед этим хочу сообщить вам основные факты и объяснить, что все это значит.

Теперь все смотрели на него.

– Я не буду тратить много вашего времени, говоря о самих мумиях, потому что мы только что закончили предварительное вскрытие одного экземпляра и доктору Холму, доктору Брайеру и мне нужно еще сопоставить и обсудить все данные. Но не думаю, что сильно ошибусь, если скажу, что наша находка произведет революцию в биологии. Это существо – существа – представляет собой совершенно новый вид, совмещающий в себе черты растений и животных и еще кое-какие черты, не вписывающиеся ни в одно царство. Могу лишь сказать, что, с точки зрения базовой анатомии, подобных не встречалось никогда, ни в одной палеонтологической находке. Думаю, то, что мы нашли, на десятки лет займет специалистов по сравнительной анатомии и физиологии.

В любом случае… позвольте кратко упомянуть нервную систему. Я провел очень тщательный осмотр и… думаю, могу с уверенностью сказать, что эти существа почти наверняка были разумны. Возможно, они намного опередили нас. Не буду утомлять вас анатомией, но хочу, чтобы вы кое-что поняли. Как, уверен, вы все знаете, мозг человека состоит из двух полушарий; левое и правое полушария контролируют различные функции, в зависимости от того, правша вы или левша. Эти полушария контактируют друг с другом посредством пучков аксонов.

Теперь позвольте сказать, что наше существо… мы еще не подобрали для него названия… обладает мозгом, состоящим из пяти частей, связанных друг с другом на невероятно сложном нейрофизиологическом уровне. Там, где в человеческом мозгу два типа клеток, у этого существа таких типов по меньшей мере пять. Микроскопическое исследование нейронов, клеток мозга, также свидетельствует об ошеломляющей степени их сложности.

Нейрон человека состоит из центрального тела – сомы – и разветвленной сети волокон, которые называются дендритами и аксонами. Нейроны посылают информацию другим нейронам с помощью электрических импульсов, которые дендриты собирают в пунктах связи, называемых синапсами. Эта информация обрабатывается сомой, и результат данной обработки отправляется по аксонам в синапсы других нейронов. Скучно? Да, пожалуй. Однако должен сказать: хотя по сравнению с нашими нейроны этого существа совершенно иные, я предполагаю, что действуют они в целом так же. Видите ли, нейроны существа не состоят из одной клетки, у них своего рода трехчастная сома, и части связаны сложной системой дендритов, аксонов и еще сетью загадочных волокон, которые нас просто поставили в тупик.

Зачем я вам говорю все это? – Гейтс слегка улыбнулся, потом нахмурился. – Потому что вы должны понять природу того, с чем мы здесь имеем дело; интеллект, которым обладало это существо при жизни, наверняка был безграничным. Вряд ли человеческий мозг достигнет такого уровня развития раньше чем через миллионы лет. Может, и тогда не достигнет. Теперь вы знаете: эти существа обладали чем-то вроде сверхразума, а их сенсорное восприятие выходило за рамки наших пяти чувств.

Хейс посмотрел на Шарки, и она тихо присвистнула. Конечно, кое-что из сказанного Гейтсом опьяняло, но и шокировало тоже. По сути, он говорил: эти существа, жившие миллионы лет назад, так же интеллектуально превосходили человека, как человек жабу.

Гейтс сделал глоток воды.

– Я знаю, что было много разговоров о наших мумиях. Я не уверен, что такой термин пригоден к описанию их состояния. Как бы то ни было, слухи очень сумасбродные. Некоторые считают, что эти существа – инопланетяне, что они не с Земли. Я не рискну предположить, но скажу, что, учитывая уровень развития этих существ, такое не исключено. Но мы не можем даже рассуждать об этом, пока не проведем комплексный анализ ДНК и белков этих существ. Как, уверен, вам известно, все живое на Земле обладает одной и той же ДНК. Мы отличаемся от паука или гриба только тем, как наша ДНК синтезирует и воспроизводит белки. Если окажется, что ДНК этих существ заметно отличается от нашей или обладает совершенно чужеродной структурой, тогда, друзья мои, нам придется отвечать на очень трудные вопросы.

Хейсу все это не понравилось.

Гейтс не утверждал, что эти существа с Альтаира-6, но и не отвергал такую возможность. Боже, у Рутковского и ребят сегодня знаменательный день.

Гейтс снова глотнул воды.

– Хорошо, теперь, после лекции по биологии, время урока истории. – Последовало несколько приглушенных смешков. – Инопланетяне. Изрядно заезженное слово, но, если проведете какое-то время в Антарктике, рано или поздно услышите его. Годами здесь ходят безумные истории о какой-то великой дочеловеческой цивилизации подо льдом. Я уверен, что большинство из вас слышали эти ужастики. Но с чего это все началось? Что ж, я вам расскажу. Позвольте предварительно отметить, хоть это и кажется совершенно очевидным, что Антарктика – свирепая земля. Мне не хватит пальцев на обеих руках, чтобы перечислить пропавшие экспедиции, так что я и пытаться не стану.

Прежде всего, интерес представляет научно-исследовательская экспедиция Блекберна 1922 года, на поиски которой в 1922–1923 годах, когда от нее долго не было вестей, отправилась спасательная группа во главе с коммодором королевского флота Фоксом. И эта группа, как и члены экспедиции, бесследно исчезла. Они находились в районе ледника Бирдмора и хребта Доминион. Фактически, совсем рядом с нами. Интерес представляет единственное радиосообщение от Блекберна, полученное исследовательским кораблем, застрявшим во льдах. Сообщение было искажено, но Блекберн говорил о том, что они нашли большую черную башню неестественного происхождения, поднимающуюся изо льда, возраст которого составляет двадцать миллионов лет. Интригующе, очень интригующе.

Следующая интересующая нас экспедиция – это экспедиция Уэста 1926 года. Она была намного севернее нас, в районе горы Лонгхерст и ледника Дарвина. Уэст передал по радио, что они обнаружили следы дочеловеческой цивилизации… и затем он и его люди навсегда исчезли. Что подводит нас к экспедициям Пабоди и Старкуезера-Мура. Вижу, кое у кого загорелись глаза при упоминании этих имен. Некоторым из вас они знакомы.

Гейтс продолжал рассказывать, что обе эти экспедиции со временем постепенно приобрели характер городской легенды, и люди, даже большинство ученых, стали считать, что их никогда не существовало, что это просто грандиозная мистификация, созданная конспирологами и полевыми работниками Антарктики, у которых слишком много свободного времени. На самом же деле экспедиции не только существовали, но были отправлены с самыми серьезными намерениями, а участие в них принимали очень умные люди. Это исторический факт.

– Экспедиция Пабоди 1930–1931 годов была первой, – сказал Гейтс. – Ее возглавлял Уильям Дайер, профессор геологии из Мискатоникского университета… где, ха-ха, я учился в аспирантуре. Задача этой экспедиции заключалась в том, чтобы собрать керны с помощью недавно изобретенного бура и пролить свет на геологическую и палеонтологическую историю континента Антарктиды. Вначале результаты экспедиции были неоднозначны. Потом биолог группы по имени Лейк обнаружил нечто похожее на отпечатки на докембрийской породе; по мнению Лейка, эти отпечатки относились к археозойской эре…

Как оказалось, это стало началом конца. Были обнаружены новые отпечатки, и Лейк не сомневался, что они нашли доказательства существования неизвестного, но, очевидно, высокоразвитого организма, который ходил вертикально за много эпох до того, как такое стало возможно. Это стимулировало дальнейшие поиски. До тех пор на основании найденных реликтов считалось, что в это время, примерно 700 миллионов лет назад, существовали только простейшие водоросли и примитивные черви.

Затем, проведя бурение к северо-западу от главного лагеря, Лейк и его группа проникли в подземную пещеру. И вот тут начались странности. Лейк обнаружил останки существ, которые были точно такими же, как найденные моей группой. Он передал подробную информацию Дайеру в главный лагерь, сообщил, что нашел новые окаменевшие отпечатки, которые, по его мнению, оставили обнаруженные им индивиды. Поразительное открытие…

Гейтс объяснил, что с годами противоречия, связанные с открытием Лейка, стали для ученых чем-то вроде поля боя. Не были привезены никакие образцы для дальнейшего изучения, так что приходилось опираться только на слова Лейка, подтверждающие показания Дайера и несколько размытых снимков, которые вообще ничего не доказывали.

– Похоже, с тех пор дела в экспедиции Пабоди пошли плохо. Несколько дней от Лейка не было никаких сообщений, и Дайер и еще несколько человек полетели во временный лагерь Лейка. Они обнаружили, что лагерь полностью разрушен: палатки снесены, техника уничтожена, сани исчезли… и, что хуже всего, пропали все одиннадцать членов группы. Как и образцы, найденные Лейком. Любопытно. Во всяком случае, большинство считает, что Дайер и его люди сошли с ума, dementia Antarktica[14], как тогда это называли. Якобы все эти ужасы им только привиделись.

Дайер, очевидно, передал цензурованную версию того, что увидел в опустошенном лагере, говоря, что жуткая буря уничтожила всю группу. Но записал он совсем другую версию, которую по веским причинам сохранили в тайне от публики. Потому что не буря, по его словам, уничтожила экспедицию, а нечто гораздо худшее. Нечто такое, что Гейтс не стал даже комментировать.

– Итак, Лейк и его люди исчезли. Дайер и его группа с помощью бура запечатали вход в пещеру, а потом полетели выше в горы и обнаружили руины невероятно древнего города на склоне, остатки развитой цивилизации, предшествовавшей человеку. Вероятно, те же руины, что обнаружила в 1926 году экспедиция Уэста. Дайер сказал, что они смутно напоминали Мачу-Пикчу в Андах, но увеличенный до фантастических размеров. Он упомянул также раскопанные шумерские фундаменты древнего Киша. По сути, речь шла об огромном доисторическом городе, бо́льшая часть которого покрыта льдом. Дайер утверждал, что этот город был основан в каменноугольный период, от 250 до 380 миллионов лет назад, и был покинут в плейстоцен, приблизительно два или три миллиона лет назад, когда наши предки были человекоподобными обезьянами.

Дайер вернулся с оставшимися членами своей экспедиции, многих из которых пришлось поместить в психиатрическую лечебницу: они совершенно обезумели. Открытия Дайера были подкреплены только несколькими размытыми фотографиями… и над ними смеялись. Его дневник, в котором были приведены впечатляющие подробности о городе и культуре тех, кого он называл Старцами, показали лишь нескольким ученым, а потом заперли в архиве Мескатоникского университета. Десять лет назад мне позволили прочесть этот дневник, я стал одним из немногих, кому предоставили такую возможность. Что ж… – Гейтс вздохнул и покачал головой. – …Это сумасшедший текст, друзья. Дайер не сомневался в том, что город построили Старцы и что они внеземного происхождения. Бо́льшая часть дневника Дайера, вероятно, чистая фантазия, вызванная временным помешательством. Но нет никаких сомнений в том, что Лейк действительно нашел этих Старцев, потому что, как вы знаете, мы тоже их нашли.

И что же дальше? Я не уверен. Вряд ли мы сможем подтвердить многое из того, что говорил Дайер, но кое-что из его слов – это факт. А как же город? Он все еще там? Да и нет. – Гейтс обвел взглядом присутствующих и увидел на лицах зачарованность и любопытство… но также и страх. – То, что описал Дайер, к сожалению, исчезло. Район, который он посетил, в тридцатые и сороковые годы был уничтожен геологической катастрофой и мощным обледенением. Его внушающие благоговение «Хребты безумия» по большей части погибли… из-за сейсмической активности и ледников почти невозможно определить место, где когда-то находились руины. Вся местность изменилась… появились ущелья и долины, которых раньше не было, и крушение вершин, которые Дайер описывал, открыло дорогу мощным снегопадам. И если эти руины еще существуют, они погребены под горами снега и льда.

– А как же вторая экспедиция? – спросил кто-то.

– Старкуэзера-Мура? Она последовала за Дайером в 1931–1932 годах, но результаты исследований оказались неубедительными. Вскоре после экспедиции Пабоди один из геологических сдвигов уничтожил бо́льшую часть региона. Полный крах для ученых. Они искали следы дочеловеческой цивилизации, в частности – большого каменного города, построенного инопланетной расой, но ничего не нашли. Так что, как можете себе представить, научное сообщество насмехалось над утверждениями Дайера. Еще одна экспедиция финансировалась частным образом в 1960 году, но успеха не имела. Со времен экспедиции Пабоди здесь постоянно ходят слухи о пришельцах и странных цивилизациях, но доказательств не было… до сегодняшнего дня…

«Ну вот, – подумал Хейс. – Сейчас начнется самая жуткая хрень, как будто до сих пор было недостаточно страшно».

Он взглянул на Шарки, и она посмотрела на него. Трудно сказать, что промелькнуло между ними, но это было похоже на взгляд, которым обмениваются дети у лагерного костра, после того как им сказали, что история о призраках, которую они только выслушали, на самом деле правдива. Поистине, это был день откровений.

Гейтс рассказывал о своих раскопках в нескольких природных известняковых пещерах далеко к югу от «Хребтов безумия» Дайера. Первоначальной целью экспедиции Гейтса были палеонтологические исследования, и они оказались чрезвычайно успешными. Ученые обнаружили мезозойских тераподов и тетраподов, почти полный скелет динозавра зауропода. Были найдены протомлекопитающие, такие как триконодонты и цинодонты, а также мозазавры и плезиозавры юрского периода и даже более молодые китообразные из кайнозойской эры. И не только животные, но и растения, цикады и цикадоподобные, сосудистые птеридофиты девонского периода, включая новые виды ликоподов, плаунов и сфенопсидов. Гейтс очень подробно рассказал о покрытосеменных и голосеменных растениях мелового периода и о пермских папоротниках.

Казалось, он хочет говорить о чем угодно, только не о «Старцах» и открытых им руинах. Но наконец он к ним вернулся.

– Как видите, мы не собирались подтверждать дикие теории Дайера. У нас было много конкретных проблем в этих изобилующих окаменелостями скалах. Потребуются месяцы, чтобы извлечь найденные образцы из слоев, и годы на правильную классификацию. Но, как вы знаете, мы нашли и кое-что другое, что сразу же привлекло наше внимание. В известняковых пещерах, о которых я говорил, мы обнаружили богатейшие залежи окаменелостей. Но когда мы углубились в пещеры, то увидели нечто вроде погребальной ямы, в которую эти существа были помещены вертикально, а потом… а потом наша пещера превратилась в огромный грот в сотни и сотни футов высотой. То, что мы нашли, намного превосходит Мамонтову пещеру в Кентукки… Некоторые из этих пещер настолько велики, что в них можно уместить целый город…

И кто-то его уместил.

В этих огромных пещерах они нашли руины циклопического города из какой-то невероятно древней цивилизации, подобной той, о которой писал Дайер. Гейтс не был готов рисковать репутацией, утверждая, что этот город построили Старцы, но это казалось очень правдоподобным предположением, с его точки зрения. В городе они обнаружили барельефы и иероглифы, изображающие этих существ и историю их культуры.

– Вы должны понять, – продолжал Гейтс, – что эти пиктограммы сильно выветрились и местами прочитать их невозможно, но увиденное нами, похоже, указывает, что архитекторами разрушенного города были эти существа. Город, если можно его так назвать, уходит под землю буквально на мили. Часть его покрыта ледником, другая часть погребена под обвалами… но и этого хватит на многие годы исследований, если не на всю жизнь. Дайер писал о таких же барельефах. В его интерпретации эти самые барельефы и пиктограммы рассказывают о межзвездных войнах и о том, что Старцев уничтожили какие-то чудовища из протоплазмы, которых они сами создали… но я ничего подобного не видел.

Конечно, как и Дайер, я не археолог. Но до того, как полностью посвятить себя палеонтологии, я выполнял аспирантскую работу по доисторической археологии, поэтому кое-что знаю об интерпретации таких находок. Весной мы привезем группу настоящих археологов, а до тех пор мы с моей командой сделаем все, что в наших силах, и заложим некий фундамент для дальнейшей работы. Но позвольте сказать вам: то, что прочел Дайер в этих иероглифах, ничто по сравнению с тем, что глифы рассказывают нам. Потому что увиденное мною там может заставить нас переосмыслить, кто мы и что мы.

Все заговорили, задавая вопрос за вопросом, но Гейтс больше ничего не сказал. Он заявил, что не будет отвечать на вопросы, пока он и его команда не получат хотя бы несколько недель, если не месяцев, для дальнейшего изучения и исследования.

Но это никого не удовлетворило.

Нельзя поделиться такой шокирующей информацией и просто уйти. Толпа становилась все более раздраженной, особенно Рутковский и его весельчаки. Они вскочили и требовали объяснить, что все это значит и не могут ли пришельцы (они-то не опасались использовать этот термин) проснуться и начать высасывать у людей мозги. Даже ученые требовали ответов, пусть даже самых безумных.

Наконец Гейтс сказал:

– Вы требуете ответов, не дав мне времени даже на обоснованные предположения. Являются ли эти существа инопланетянами? Неизвестно. Построили ли они этот город? Возможно. Представляют ли они для нас угрозу? Конечно нет. Послушайте, друзья, забудьте о комиксах. Город был покинут в плейстоцене, а существа, которых мы нашли, мертвы, как я полагаю, с триасового периода.

Чувствуя, что достаточно всех отчитал, Гейтс отвернулся с презрением, какое берег для деревенщин с факелами и других суеверных идиотов. Надев свой КЧХП, он решительно вышел в ночь.

ЛаХьюн, который наблюдал за происходящим со своей обычной отчужденностью, встал и сказал:

– Достаточно. Доктор Гейтс рассказал все, что мог. Он и так любезно поделился с нами некоторыми из своих находок, а вы ведете себя как кучка детей.

И на этот раз Хейс был полностью с ним согласен.

Дети? Нет, скорее невежественные крестьяне, ищущие, какую бы ведьму сжечь. Все постепенно успокоились, понимая, что ЛаХьюн запомнил их реакцию и теперь это будет занесено в их досье. Такая запись означает, что кое-кто из них не вернется в Антарктику. Для контрактников это сулило потерю больших денег, для ученых – отказ ННФ в предоставлении грантов.

– Разве не забавно? – спросила Шарки, натирая руки лосьоном.

Хейс хмыкнул.

Забавно? Конечно. Древние цивилизации. Разумные существа до человека. Инопланетяне. Потом – намек на то, что находка изменит наше представление о том, кто мы и что такое человечество. Как спокойно после такого уйти, не уронив челюсть на пол?

– Что ты обо всем этом думаешь? – спросил наконец Хейс у Шарки.

– Я думаю, что жду не дождусь весны, – лишь сказала она.

У Катчена, конечно, было свое мнение. Предполагалось, что его специальность – погода, но у него как будто было свое мнение обо всем.

– Скажу вам двоим кое-что прямо сейчас, – заявил он. – Я слышал, что случилось с Линдом, и, как и вы, сделал свои выводы. Возможно, эта тварь, которая там оттаивает, не имеет никакого отношения к срыву Линда… но если имеет, то не забывайте: мы здесь заперты до весны.

– Ради бога, это всего лишь окаменелость, – сказала Шарки.

– Ты так считаешь, док? Ты правда в это веришь? Здорово! Тогда иди туда, посмотри в эти проклятые красные глаза и скажи, что на тебя ничего не смотрит в ответ.

Но Шарки не собиралась этого делать.

10

Уже гораздо позже Гейтс застал ЛаХьюна в его кабинете. Он вошел, не постучав, и выглядел очень напряженным и раздраженным. Когда он снял оранжевую парку и очки, со льда на его бороде начало капать. Даже сев, он возвышался над ЛаХьюном.

– Доктор Гейтс, – сказал ЛаХьюн. – Рад вас видеть…

– Я не поболтать пришел, – сказал Гейтс неожиданно прямолинейно и даже грубовато. – Кое-что происходит, и я хочу, чтобы вы об этом знали.

– Если вы говорите о том, что команда… гм… боится ваших образцов, я лично гарантирую вам, что образцы останутся нетронутыми.

Гейтс только хмыкнул.

– Их страх понятен. Эти твари внушают страх. Я испытываю его так же, как и вы. – Он взмахом руки отмел эту тему. – Нет, разговор пойдет об одном из членов моей команды на сдвиге «Медуза». Я сообщаю вам об этом и хочу, чтобы данная информация оставалась строго конфиденциальной, но также хочу, чтобы вы сделали об этом запись. Возможно, позже нам понадобится подтверждение.

– Конечно, конечно, – сказал ЛаХьюн, приготовившись черкать в блокноте и ожидая (с плохо скрываемым возбуждением) пикантных подробностей и грязного компромата, которые он мог бы занести в досье.

– Проблема с доктором Нортом, – сказал Гейтс. – Он ведет себя неадекватно и очень безрассудно. Меня тревожит его душевное равновесие.

– Изоляция здесь может стать непереносимой, – сказал ЛаХьюн.

Гейтс кивнул.

– Каждый год бывает достаточно проблем психологического толка. Но эта зима особая. Вы знаете, что она особая. Мы нашли здесь то, что изменит представление человека о себе и мире. Это революционное открытие, судьбоносное. Оно пугает людей, и я их понимаю. Вместе с изоляцией это оказывает пагубное воздействие на Норта. Вот что меня тревожит.

– А что конкретно он сделал? – спросил ЛаХьюн.

Гейтс коротко рассказал, как Норт нарушает все разумные протоколы безопасности, уходя один, все глубже проникая в пещеры без поддержки на случай неприятностей. Как усиливается его отчужденность от других. Как он теряет интерес к работе, ради которой прилетел в Антарктику. Как он одержим мертвым городом и впадает в паранойю.

– Мне не нравится то, что я вижу и что слышу от других. Как ученый и как человек, я могу понять увлеченность Норта руинами, но их влияние на него серьезно беспокоит меня. Я думаю, именно эта увлеченность, граничащая с одержимостью, заставляет его в одиночку уходить в пещеры, и не сомневаюсь, что, пока другие спят, ночные вылазки уводят его все глубже в город, – объяснил Гейтс. – А это не только опасно, но и безрассудно.

– Вы думаете, он может причинить себе вред?

– Никто в здравом уме не пойдет в систему пещер один. Там, вероятно, безопасно, но кто может знать наверняка? Если Норт достаточно глуп, чтобы блуждать в руинах в одиночестве… однажды утром мы можем найти его раздавленное тело под упавшей каменной кладкой.

ЛаХьюн все это записал, потом посмотрел на Гейтса, постукивая ручкой по блокноту.

– Но вас беспокоит не только это, верно?

– Его одержимость опасна. Если Норт один бродит в холоде и темноте сдвига «Медуза», пока остальные спят, может произойти что угодно. Он может заблудиться и замерзнуть насмерть. Может упасть в трещину… дьявольщина, он может уйти, и мы больше никогда его не увидим. Так случается. Мы оба это знаем.

– Еще что-нибудь?

– Да, это еще не все. Я получил сообщение от Кертиса с «Медузы». Норт ушел один, и его нет уже двенадцать часов. Это очень плохо. Кертис дважды спускался в пещеру и искал его.

Впервые ЛаХьюн встревожился.

– Мне нужно по этому поводу связаться с «Мак-Мердо».

– Я бы пока не стал сообщать об этом в «Мак-Опс». Я завтра отправляюсь на «Медузу». Если он к тому времени не появится, я позвоню туда сам. Просто отметьте психическое состояние Норта. С остальным я справлюсь. – Гейтс пожал плечами. – Думаю, он покажется. А когда покажется, я намерен его приструнить. Такое поведение неприемлемо и не может быть разрешено.

ЛаХьюн кивнул.

– Если вы уверены. Не хочется нарушать протоколы ННФ. Инструкции ЮСАП довольно жесткие.

– Позвольте мне разобраться с этим. Норт в моей команде, и я несу за него ответственность. Он придет. Не хочется зимовать с таким человеком, и если станет хуже, то придется привезти его сюда насовсем. Я не могу допустить, чтобы у меня там свободно разгуливал свихнувшийся человек.

– Согласен.

Но Гейтс не сказал, что свихнувшийся человек – не самая главная его тревога.

11

Верный своему слову, Гейтс на следующий день отправился в полевой лагерь, оставив мумий. Сейчас три мумии оттаивали в доме, закрытом и запертом – единственный ключ имелся только у ЛаХьюна, – а еще три в ледяных блоках были помещены в «джеймсуэй».

Люди по-прежнему говорили о них, но уже немного успокоились. Даже великие открытия со временем становятся обыденными. Вы сделали открытие, которое способно изменить наше представление о том, кто мы и что мы? Оно может изменить цивилизацию, какой мы ее знаем? Правда? Ну ни хрена себе. Хотите услышать кое-что получше? Поговаривают, что два техника на буровой вышке занимаются бурением более личного характера, если вы понимаете, о чем я.

Неважно, что происходит на станциях, их жизнь сравнительно коротка.

К тому же, сказать по правде, эта зима на станции «Харьков» была захватывающей, и дело не только в окаменелостях Гейтса и каких-то древних руинах в горах.

Было еще озеро.

Примерно в трех четвертях мили под континентальным ледяным покровом, на котором располагалась станция «Харьков», находилось огромное подземное озеро, размером примерно с озеро Онтарио. Его открыли пять лет назад с помощью ледопроникающего радара и радиоэхолокации и сразу назвали Вордог[15]. В честь русского сейсмолога, чьи исследования этого района привели к открытию.

Вордог не был первым озером, обнаруженным под толщей льда, насчитывалось примерно семьдесят других, но Вордог – и еще несколько – возбудил любопытство всего научного сообщества. Потому что это подземное озеро примерно в триста миль в длину и пятьдесят в ширину оставалось скрыто от глаз около сорока миллионов лет. Ни солнечного света, ни внешней атмосферы, ни контактов с какими-либо организмами, кроме тех, что были в нем изначально. Считалось, что такая изоляция позволила обитающим в озере существам развиваться совершенно по иному пути эволюции, нежели снаружи.

Просвечивание показало, что местами Вордог достигает в глубину двух тысяч футов, а термографы свидетельствовали, что, в отличие от других подледных озер, температура воды в Вордоге не находится на уровне нуля, а почти постоянно держится на отметке пятьдесят градусов, временами достигая шестидесяти пяти[16]. Единственное, чем можно было это объяснить, – некий подземный геотермальный источник, возможно, как те, что располагаются на дне океанов. В этом случае озеро могло кишеть живностью. Причем бо́льшая ее часть была совершенно неизвестна науке, и, вполне вероятно, здесь эволюционировали организмы, давно вымершие в других местах.

Так что вместо обычных палеоклиматических исследований и отбора керна этой зимой происходило нечто поистине увлекательное: группа техников под руководством гляциолога по имени Гандри из Калтеха прокладывала скважину во льду к озеру, чтобы запустить в эти древние нетронутые воды зонды-роботы. Проект финансировался НАСА в рамках подготовки к миссии «Европа Айс Клиппер»: предполагалось выпустить аналогичные зонды на покрытые льдом спутники Юпитера, Европу и Каллисто, где, как считалось, располагаются обширные подледные океаны.

То, что находилось там, внизу, оставалось нетронутым сорок миллионов лет.

И теперь это должно было измениться.

12

Ровно через день после громкого заявления Гейтса и за два дня до того, как команда Гандри пробила лед, станция «Харьков» была наглухо закрыта и заблокирована. Коммуникации любого рода, будь то радио, спутниковая связь или электронная почта, резко прекратились. Люди внезапно оказались одни и изолированы так, как никогда прежде. Но не из-за бури или механической поломки, а из-за ЛаХьюна. Его распоряжение было очень простым: до дальнейших извещений всякая связь с внешним миром прерывается, за исключением аварийных радиобуев.

Новость не пришлась людям по душе. Когда ЛаХьюн объявил о своем решении за ланчем, едва не случился мятеж. У зимней команды станции не было иных развлечений, кроме интернета и редких разговоров по радио с близкими. Это была их единственная связь с внешним миром.

Позже в тот же день Хейс заглянул в биомед к доктору Шарки.

– Ты пыталась вразумить этого напыщенного урода? – спросил он.

Она кивнула.

– Да, пыталась. До посинения. Но без толку. Это объект ННФ, сказал он, и находится в правительственной юрисдикции, как военные базы. Мы все ознакомлены с законом о сохранении государственных тайн и дали подписку, и ЛаХьюн сейчас привел в действие этот закон. Никакой связи, пока он не разрешит, и точка.

Джеймс Бонд, мать его!

– Боже, док, я сегодня вечером должен был связаться с парнями из «Мак-Мердо». Мы собирались провести онлайн-игру в покер… что они обо мне подумают?

– Что подумает весь остальной мир?

Хейс сел и вздохнул.

Конечно, дело было не только в игре в покер. Там были жены и дети, сестры и братья, родители. Не получив вестей со станции «Харьков», они будут ожидать худшего.

И Хейс был с ними солидарен, потому что уже ожидал худшего. Он почувствовал это сразу, как только сошел с борта С-130 на станцию «Харьков» почти три месяца назад, и с каждым днем это ощущение все усиливалось, росло, как опухоль в животе, – чуть ли не уверенность, что этой зимой произойдет что-то темное и страшное. Но Хейс никому не говорил об этом. Все решили бы, что он спятил.

Шарки сложила руки.

– Я не особо часто пользуюсь интернетом, и у меня нет никого, с кем бы нужно было поддерживать контакт, так что, думаю, я переживу это лучше большинства.

Хейс ощутил ком в горле. Он попытался его сглотнуть.

– А как же… твой муж?

Шарки посмотрела на него и отвела взгляд. Вот оно опять – еле заметное напряжение рта и глаз, очень похожее на горечь.

– Мы не очень тесно общаемся. – Она издала легкий смешок. Слишком легкий. – К тому же там, где он находится, в джунглях, интернет в основном сводится к перестукиванию с помощью кокосовых орехов.

Хейс ничего на это не сказал.

Он разведен, детей нет. Есть сестра, Лиза, в Де-Мойне, она из свидетелей Иеговы. Когда он прошлой зимой был на полярной станции – это была станция Амундсена-Скотта, – они начали обмениваться имейлами. Но это прекратилось, когда Хейс признался ей, что не верит в Бога и никогда не верил; он в лоб спросил сестру, как она умудрилась попасть в такую секту.

Так что, как и Шарки, он был одинок.

ЛаХьюн заявил, что связь прервана по соображениям безопасности. Соображения безопасности. Таково было его объяснение, и вдаваться в подробности он не стал. И можно было рассчитывать на то, что он свое слово сдержит. Никакие просьбы, никакие похвалы не заставят его смягчиться. Легче проникнуть под рясу монашенки, чем в тот чугунный сейф, который ЛаХьюн называет своим черепом.

– Он сказал что-нибудь? – спросил Хейс. – Я имею в виду, черт возьми, что люди и так взвинчены. Им это не нужно. Пробовала медицинский подход? Психологическую поддержку и все такое?

Шарки снова кивнула.

– Я пробовала все, кроме танца на коленях, Джимми. Ничего не вышло. Он сказал мне, что, когда получит разрешение от шишек из ННФ, вернет нам интернет и все остальное. Но не раньше. Таковы правила Национального научного фонда.

– Разрешение? Разрешение на что?

Она пожала плечами.

– Он ничего не говорит, все держит в тайне. Но у меня ощущение, что это из-за открытия Гейтса и того, что он рассказал. ННФ не хочет, чтобы об этом стало известно, пока они не придумают, как отвечать на все вопросы, когда их зададут. Это серьезно, Джимми. Ты это знаешь.

– Да, знаю, док. Но, черт побери, я почти тысячу задолжал этим ребятам из «Мак-Мердо». Я не шучу.

Шарки сказала, что, может, все дело в сообщении о том, что все на «Харькове» тронулись. Синдром замкнутого пространства. ННФ не хочет неприятностей.

– Да мы все тут с ума сходим, ради всего святого, – сказал Хейс. – Эта проклятая зима дурно пахнет, док. Я почувствовал это, когда перестали прилетать самолеты и пошел снег. Очень скверное предчувствие, и не смейся надо мной.

– Я не смеюсь, – сказала она.

Хейс пожал плечами.

– Как я уже говорил, эти проклятые мумии здесь как катализатор, большая отвратительная ложка, чтобы мешать в кастрюле. Теперь в кастрюле все размешано, и суп пахнет дерьмом. Если это имеет какой-то смысл.

Шарки улыбнулась, как будто поняла его.

– Я хочу сказать, док, что отрезать нас от мира – просто глупо со стороны ЛаХьюна. Из-за этих мумий и срыва Линда у команды появились странные мысли, ты в курсе? Люди продолжают работать и делают вид, что их ничего не беспокоит, но это не так. Это видно в их глазах. Они испуганы, у них начинается паранойя. Люди что-то чувствуют, и это сжирает их изнутри, только они не решаются признаться, и их нельзя в этом винить.

Хейс никому другому ничего подобного не сказал бы, но это правда. На станциях, таких как «Харьков», зимой очень скучно. Конечно, нужно работать, но темп не такой бешеный, как летом. В этом году скука сменилась чем-то другим… нервным напряжением, ожиданием, осознанием, что вот-вот грянет гром. Хейс чувствовал это. Хотя члены команды ходили с глупыми улыбками и продолжали работать, все это было лишь притворством. Если сотрете эти улыбки, под ними увидите людей на грани, смятенных, растерянных, встревоженных и да… испуганных.

Атмосфера зимой на станции, окутанной холодом, сном и вечной тьмой, никогда не бывала праздничной, но даже в те годы, когда люди не могли ужиться друг с другом, подобного не было. Не было постоянной мрачной тревоги, ощущения, будто в воздухе витает какая-то духовная, что ли, зараза.

– О чем ты думаешь, док? – спросил Хейс, видя, что голубые глаза Шарки устремлены в пустоту.

– Просто стараюсь понять, хватит ли у меня «пилюль счастья», чтобы люди продержались до весны.

– Пилюли не помогут, – сказал Хейс.

Шарки улыбнулась, посмотрела ему в глаза.

– Я думаю, Джимми, как ННФ было бы просто забросить сюда такую группу, как мы, потом подкинуть что-нибудь странное и посмотреть, как мы это перенесем. Своего рода тест на пригодность. Группу самых разных людей – от рабочего класса до научной элиты. Посмотреть, как мы будем реагировать на разные стимулы.

– Хочешь сказать, что они изобрели эти мумии? Эти руины?

– Нет, конечно нет. Но это была бы интересная возможность для сильных мира сего. Мы, застрявшие здесь, вынужденные столкнуться с психологическими проблемами, вызванными изоляцией и открытием Гейтса.

– Док, не надо подкармливать мою паранойю.

Она рассмеялась.

– О, я просто рассуждаю.

– Конечно, но мне твоя версия кажется правдивой. Наша группа в этой проклятой зиме, с перерезанными линиями связи. И мумии, которые всех напугали…

– Совершенно верно. И контроль у нашего славного мистера ЛаХьюна. Ведь если бы не он, знаешь, я думаю, что толпа решила бы сжечь мумии Гейтса, как в старину сжигали ведьм.

Шарки нервно хохотнула, как бы прекращая разговор, но Хейс не был к этому готов. Он не являлся сторонником теории заговоров, но мумии оказывали крайне пагубное воздействие на команду. Они проникали в душу, заставляли воображать самые ужасные вещи, а вышедшее из-под контроля воображение – это очень плохо, когда ты заперт в мире льда. Массовая паранойя, перерастающая в массовое помешательство, могла в один миг стать губительной и разрушительной.

– Если у ЛаХьюна есть хоть немного мозгов, – сказал Хейс, – он снова откроет станцию и позволит людям связаться с внешним миром. Быть в таком заключении вредно для них.

– Конечно, – согласилась Шарки. – С тех пор как появились мумии, ко мне все время обращаются за успокоительным. Люди не могут спать, Джимми, а когда засыпают, видят кошмары.

Еще бы. Бьюсь об заклад, им снятся настоящие чудовища.

ЛаХьюн не был дураком. Он понимал, что делает, но был лизоблюдом и лицемером, и Хейс знал, что он будет подчиняться правилам, как бы это ни отразилось на людях. Даже если все свихнутся и набросятся с бритвами друг на друга – или на самих себя, – это его не тронет. Он будет сидеть, как хорек на груде дерьма, наслаждаясь вонью, гнилью и мухами.

Потому что он так устроен.

– Вот что я тебе скажу, док. ЛаХьюну лучше вытащить руки из своих гребаных трусов и пустить этот поезд под откос, потому что у меня гадкое предчувствие, что дорога впереди очень темная и ухабистая…

13

СДВИГ «МЕДУЗА»

Они все глубже уходили в руины.

Гейтс не озвучивал очевидное: Норт отсутствует уже двадцать четыре часа, и шансов на то, что он еще жив, почти нет. Ему не нужно было это говорить. Холм и Брайер знали, что они ищут не раненого или бредящего человека, а труп.

«Все начиналось так хорошо, – думал Гейтс, ведя их в город, углубляясь в это кладбище мегалитических колонн, наклонных конусов и узких расщелин. – Мы нашли здесь то, что полностью изменит наш мир. Это заставит нас, как расу, пересмотреть и переосмыслить, кто мы. Мы нашли величайшее, невообразимое откровение, и, может быть, нам не следовало его находить, потому что это не откровение, а проклятие».

Были такие вещи, которые он не смел сказать остальным, главным образом потому, что знал: они думают о том же. Последнее, что им было нужно, – чтобы он подтвердил их страхи и сомнения. Они были учеными и достигли вершины науки… и никто из них не был в восторге от этого. То, что они открыли, так же воздействует на мир, как расщепление атома. Возврата не будет. Человеческая цивилизация никогда не будет прежней.

Но само по себе это было бы неплохо, думал Гейтс. Человечеству давно нужно проснуться. Но дело было не только в этом. Потому что он начал осознавать: их открытие невероятно опасно, оно дьявольское по своей природе. Город – это просто город, гигантская окаменелость возрастом в миллионы и миллионы лет. Но он не мертв. Не так мертв, как должен быть.

В нем есть что-то живое; он как машина, которая дремала веками, пока не была обнаружена, – и сейчас пробуждается.

– Как далеко мы собираемся пройти? – спросил Брайер. – Или мне следовало сказать: как далеко мы осмелимся пройти?

Гейтс остановился, освещая темный пыльный туннель, по которому они шли.

– Еще немного. Я иду по пути, по которому, как мне кажется, прошел Норт. Думаю, он шел здесь. Это самый легкий путь вглубь города.

Они уже зашли дальше, чем Гейтсу хотелось бы. Он провел остальных через отверстие в том, что можно было считать городской стеной, идя по уже исследованному маршруту, а потом прошел дальше, полагая, что Норт поступил так.

Холм включил радио.

– Норт? Норт? Ты нас слышишь? Норт?

Ответа не было, только голос Холма бесконечным эхо отзывался от руин, уходя в пустоту и темноту ночи. От этих звуков по коже Гейтса поползли мурашки. Человеческому голосу не место в этих населенных призраками руинах.

– Еще чуть дальше, – сказал Гейтс.

Он пошел вперед, и вскоре мужчины вышли из туннеля и попали во что-то похожее на широкий двор. Они разошлись в разные стороны, светя фонарями. В воздухе призрачными клубами висел грязно-желтый ледяной туман, плывя над зияющими ущельями, пересекающими город, – огромными продолговатыми дырами, испещренными мелкими ребрами, уходящими во тьму далеко внизу. Гигантские черные глянцевые башни, подобные соляным столбам, вздымались на сотни футов над ними. Так высоко, что лучи фонариков не могли добраться до их вершин.

Из-за ледяного тумана все выглядело нереальным и мутным, свет отражался, но мужчины видели вокруг первобытные руины, простиравшиеся дальше, чем хватало света, – скопление искореженных, разрушенных обелисков и монументов, сфер, прямоугольников и цилиндров. Все было слегка перекошенным, искаженным, асимметричным, лишенным единообразия и – на человеческий взгляд – смысла. Даже материал, из которого все это было сделано, обладал геометрически сложной структурой: рифленый и гофрированный, усеянный переплетающимися гребнями, зубчатыми пластинами и трубчатыми выступами, которые сами казались состоящими из узорчатых нитей.

Это было безумие, сплошное безумие. Огромный город, вырезанный на вершине горы и спущенный по склону сюда, в эту темную пустыню, колоссальное кладбище раздавленных камней, склепов и плит.

Мужчины исследовали эту часть, зная, что огромный город бесконечен. Они говорили себе, что ищут Норта, но на самом деле их влекло нечто другое. Древние чудеса города взывали к ним. Как ученые, они были зачарованы, как люди – напуганы. Это было ужасное и безбожное место. Его грандиозность не только вызывала головокружение, но и заставляла чувствовать себя ничтожным. Казалось, они муравьи, ползающие по развалинам Мачу-Пикчу, и, как у муравьев, их крошечный мозг не способен постичь увиденное.

Но, несмотря на все свое очарование, это было ужасное и безбожное место, и все это чувствовали. Возвышающиеся черные конусы и геометрически невероятные пурпурные фигуры были не только чуждыми, но почти непристойными для человеческого разума, ненормальными и чудовищными; в лучах фонарей, сквозь взвешенную пыль, словно кипящую в клубах желтого тумана, все казалось изогнутым и каким-то искаженным.

Гейтс чувствовал, что у этого города нет конца. Если дойдешь до его края, окажешься не на Земле, а в каком-то мрачном и жутком инопланетном мире, яростно затаившимся под люком Вселенной, в зловещем искривлении времени и многомерного пространства, настолько далеком от человека, что он никогда его не достигнет и даже не осознает его существование. Геометрия города была неправильной, и Гейтс ощущал давление антимира, когда освещал окружающие его безумные углы.

– У меня… очень дурное чувство, – сказал Брайер, – и мне не стыдно признаться в этом. Я… я почти боюсь. Это иррационально, но как будто…

– Миллион глаз смотрит на тебя? – спросил Холм.

– Да.

Гейтс тоже это чувствовал. Несмотря на размеры города, в нем было что-то тесное, клаустрофобное, словно царапающее мозг.

– Нам лучше вернуться, – сказал он. – Не хочу, чтобы Кертис там паниковал… хотя и не виню его.

Они осторожно двинулись к отверстию, через которое вошли, и Гейтсу в какой-то кошмарный момент показалось, что они не найдут отверстие и будут блуждать по городу, пока плоть не сползет с костей. Но они нашли его и уже собрались войти, когда Холм решил в последний раз вызвать Норта по радио.

– Минутку, – сказал Брайер. – Вы это слышали?

– Что? – спросил Гейтс.

Брайер покачал головой.

– Не знаю… Какое-то слабое эхо.

Они прислушались, но тишину нарушал разве что отдаленный звук треска льда, когда падала какая-то часть города. Больше ничего.

Гейтс сказал:

– Попробуй снова по радио.

Холм послушался.

– Норт! Норт, говорит Холм. Ты меня слышишь?

На этот раз услышал и Гейтс. Холм повторил вызов, и он услышал снова. Где-то вдалеке определенно звучало эхо, и источник мог быть только один – радио. Они слышали эхо голоса Холма, исходящее из приемника аварийного радио Норта.

– Продолжай вызывать, и мы его найдем.

Мужчины вернулись в огромный двор, продолжая напряженно вслушиваться. Проследили звук до высокого прохода чуть ниже того места, через которое прошли. Проход имел форму правильного треугольника, гипотенуза которого образовывала крышу над головой. Но даже эта фигура была какой-то искаженной, углы – нелепыми и абстрактными. Гейтс осветил все вокруг. На полу лежал толстый пушистый слой пыли, но недавно его потревожили – в пыли, как в снегу, виднелись следы.

– Это здесь, – сказал Гейтс.

Как и в остальной части города, у треугольного прохода был какой-то странный механический вид: пол и стены были не гладкими, а сделанными из чего-то вроде скрещивающихся зубьев цепного колеса. Проход уходил туда, куда не достигал свет. Гейтс держался вдоль дальней стены, которая уходила на двадцать футов вверх, и избегал постепенно снижающейся крыши треугольника. Брайер и Холм шли сразу за ним, и Холм через каждые тридцать секунд повторял вызов по радио.

Эхо теперь звучало очень отчетливо, мужчины приближались к его источнику.

Потребовалось двадцать минут, чтобы дойти до конца прохода. Проход привел в обширные катакомбы, по форме напоминающие железнодорожный туннель, но увеличенный до гигантских размеров. Даже в свете мощных галогеновых фонарей крышу едва можно было разглядеть, она находилась на высоте не менее семидесяти или восьмидесяти футов. Все катакомбы были сделаны из какого-то разветвленного, пальчатого материала, серого и как будто органического, похожего на карбонитовые скелеты крошечных морских организмов, образующих коралловые рифы. Миллиарды крошечных костей, слепленных воедино. Причем все это выглядело не случайным, а тщательно продуманным, словно предназначенным для того, чтобы миллионы лет выдерживать геологические сдвиги и катастрофы. На стенах и на потолке в неправильном порядке располагались эллиптические ячейки, полые, в них ничего не было. Трудно было сказать, есть ли конец у этих катакомб. Казалось, они уходят в бесконечную туманную черноту.

«Словно пробираешься в логово великанов», – подумал Гейтс.

– Что это? – спросил Брайер.

Они увидели след из какого-то прозрачного желеобразного вещества, застывшего, как ручей посреди зимы. Гейтс потрогал его своим ледорубом. На воду это точно не походило, да и не могла здесь течь вода. Слишком холодно.

Холм снова вызвал Норта по радио, и мужчины опять услышали эхо. Уже близко. Это где-то рядом. Светя по сторонам, они углубились в катакомбы. И увидели платформу, круглую, но слегка продолговатую, состоящую из расположенных концентрическими рядами металлических пузырьков голубого цвета (когда Брайер смел накопившиеся веками осадки).

– Сюда, – сказал Гейтс.

В полу было прямоугольное углубление пятнадцати футов в глубину и вдвое больше в длину. Мужчины заглянули с края, светя фонарями вниз.

– Тела, – сказал Брайер.

– Да… но только поглядите на них, – сказал Холм.

Опустившись на колени, Гейтс посмотрел.

Их было тридцать или сорок, сваленных в какую-то беспорядочную груду на выступе черного льда. Они почти сплавились под действием тепла или давления, стали неразличимой горой тел, конечностей и безглазых лиц. Давно мумифицированные, сморщенные, почерневшие, просто мешки с костями.

– Похоже, они здесь очень давно, – сказал Гейтс.

– Да, но как давно? – спросил Брайер. – Посмотрите на них, это были не люди…

– Еще не люди, – заметил Холм. – Пока еще не люди.

Гейтс не сомневался: если бы они могли спуститься и взять образцы, то установили бы, что это примитивные гуманоиды, австралопитеки или парантропы. Они были маленькими и обезьяноподобными, хотя в общих чертах напоминали людей и определенно были прямоходящими.

Холм сказал:

– Думаю, эти существа вымерли по крайней мере миллион или полмиллиона лет назад. И вероятно, примерно столько же пролежали в этой яме.

– Это совпадает с временно́й шкалой по барельефам, – заметил Брайер, освещая фонариком лица существ, чьи потомки однажды расщепят атом и полетят в космос. – Город покинут в плиоценовую эпоху… это существа периода плиоцена. Мое предположение – австралопитек африканский. Всего лишь предположение, но готов спорить, что оно близко к истине. – Он облизал губы. – Вопрос в том, что они здесь делают.

Холм глухо усмехнулся.

– Не будь так наивен, мой друг. Их привели сюда существа, построившие этот город. Привели для генетического усовершенствования…

– Хватит, – сказал Гейтс. – Размышлять будем потом. Сейчас нужно найти Норта.

Холм снова вызвал по радио. Гейтс услышал эхо очень отчетливо, в двадцати ярдах впереди, в проходе в катакомбах. За группой вертикальных фигур, похожих на менгиры, мужчины нашли Норта. Осветили его фонариками. Его КЧХТ был разбросан во все стороны; сапоги, парка – все разорвано в клочья, как будто он вырывался из костюма. Тело лежало поблизости, обнаженное, коричневое, лицом вниз.

– Какого дьявола здесь произошло? – сказал Брайер.

– Выглядит так, словно его разрезали, – отозвался Гейтс.

От ягодиц до лопаток проходил широкий рваный разрез.

– Что это у него на шее? – спросил Холм. – Смотрите… между лопатками, наверху разреза.

Они все видели гротескное очертание под кожей, напоминающее огромного паука или краба с вытянутыми конечностями.

Брайер старался устойчиво держать фонарик.

– В него проник какой-то паразит. Он в Норте.

Это казалось очевидным, но даже так в самом трупе было что-то очень странное. Он лежал неправильно. Выглядел каким-то синтетическим. Гейтс подошел ближе. Наклонился. Тело замерзло. Гейтс притронулся к нему, и оно развалилось на части.

– Оболочка, – сказал Брайер. – Он полый… совершенно пустой.

Гейтс осмотрел останки. Внутри ничего не было. Словно отливка, сделанная с тела. Однако нельзя было отрицать, что, несмотря на жесткость и хрупкость, оболочка была из человеческой кожи. На голове даже были волосы.

Холм покачал головой.

– Это линька. Это чертова линька.

Да, именно так, Гейтс не сомневался. Останки перед ними – это кожа, которую паук или цикада сбрасывают, когда линяют, оставляя пустую оболочку. Вот что это такое – оболочка. А это означает…

– То, что было внутри, созрело и выползло, – сказал Брайер. – Должно быть, выбралось через спину, как делают насекомые.

Мужчины старались рассмотреть и описать это в чисто научных, биологических терминах, сухих и безобидных, но в глубине души они были в ужасе. Этот паразит добрался до Норта, забрался в него, проник в его спинной мозг и кормился там, а потом… потом… потом была та часть, которую они не знали и не желали знать.

– Что происходит при линьке беспозвоночных, когда они сбрасывают кожицу? – спросил Холм.

– На свет появляется новое существо.

– Да, но какое существо?

– То же самое… копия оригинала.

– Совершенно точная копия, – сказал Холм.

Все поняли, куда он клонит. Но представить это казалось невозможным. Слишком уж это было непристойно, слишком ненормально, и выводы напрашивались ужасные.

– Давайте убираться отсюда, – сказал Гейтс. – Не хочу оставлять Кертиса одного дольше, чем необходимо.

Они собрались уходить, но Брайер их остановил.

– Слушайте, – сказал он.

Гейтс и Холм повернулись. Они навострили уши, но ничего не услышали… однако отмахиваться не стали, потому что у Брайера был острый слух: он первым уловил эхо от радио Норта. Они прислушивались еще секунду или две. Точно не знали, что именно услышал Брайер, но ощутили какой-то необычный гул под ногами. Он то появлялся, то исчезал.

– Дьявольщина, что это? Обвал? – спросил Гейтс.

– Может, сейсмическая активность, – заметил Холм.

Но Брайер покачал головой. Нет-нет, ничего подобного, об этом ясно говорило выражение его замерзшего лица. Гул повторился. Теперь он стал почти постоянным. Раскатистая дрожь под ногами странным образом походила на урчание в животе. И она становилась громче, словно приближался катящийся булыжник.

– Думаю, лучше валить отсюда, – сказал Брайер, и за его словами крылся откровенный ужас. Казалось, он тяжело дышит, почти натужно. – В этих барельефах были… предположения, если помните. Старцы… древние существа… они создали рабскую форму жизни…

– Существа из протоплазмы, – сказал Холм. – Шогготы?[17]

Гул стал еще ближе.

Он заполнял катакомбы.

Воющий, жужжащий звук становился все громче. Он был пронзительным, визгливым, напоминающим крик птицы, но с каждым мгновением становился все ближе.

– Ну же, пошли, – сказал Гейтс. – Лучше не дожидаться, пока появится их сторожевой пес.

Он направился к треугольному проходу, делая в страхе вид, что не ощущает угрозы окружающего их города, не ощущает, как духи давно умерших выходят из своих склепов и собираются в атмосфере, как надвигающийся электрический шторм, превращаясь в причудливый мрачный саван.

Мужчины не видели, что следует за ними, но чувствовали это. Древний ужас поднимался по позвоночнику, проникал в голову и оседал в животе черной вязкой массой. Гейтс подгонял товарищей так быстро, как только мог, а город продолжал грохотать, пол вибрировал, стены дрожали.

– Оно идет, – сказал Холм, и слова его были настолько пронизаны ужасом, что с трудом срывались с губ. – Оно идет за нами.

Брайер издал всхлипывающий звук.

Наконец они добрались до конца прохода и вышли во двор. Город вокруг был напряжен, словно плотнее соединял свои старые кости. Гейтс подумал, что, будь он кошкой, вся его шерсть стояла бы дыбом, а когти были выпущены.

– Смотрите, – сказал Брайер. – О милостивый боже, смотрите…

Гейтс посмотрел. Треугольный проход был освещен тусклой зеленоватой фосфоресценцией, играющей на наклонных стенах полосами изумрудного огня; эти полосы мерцали, как ведьмины огни. Под ногами он ощущал вибрацию, исходящую от преследовавшей их твари. Он знал, что это нечто огромное и неестественное, чудовищный мутант, который двигается так, как он прежде никогда не видел, как не мог представить в своих самых диких и лихорадочных кошмарах.

Гейтс осознал, что ждал этого, как будто его что-то принуждало ждать, ничего не делать, лишь стоять с отвисшей челюстью, ждать приближения твари, чей страшный блеск отражается в его глазах. Он чувствовал себя слабым, более того, истощенным… словно город и его первобытные призраки высасывали из него жизнь.

– Гейтс, – произнес Холм. – Гейтс.

Он пришел в себя, заставил тело двигаться. Брайер метался в панике, светя во все стороны, растерянный и сбитый с толку, чувствуя, как смерть бросает тень на его сердце.

– Осторожней! – крикнул ему Холм, осветив лучом фонарика спотыкающуюся фигуру.

Брайер вскрикнул, выронив фонарик. Он слишком близко подошел к краю одного из гигантских отверстий, что усеивали полгорода. Гейтс увидел, как он исчез из виду. Они с Холмом побежали туда. Нет, Брайер не исчез. Он висел на краю пропасти, лицо его было бледным и искаженным страхом. Встав на колени, мужчины схватили его за руки и на счет «три» вытащили наверх.

– О, слава богу, слава богу, – бормотал Брайер.

Нельзя было терять времени. Тварь в треугольном проходе издавала звук, напоминающий не пронзительный вой, а скорее вялый визг. Она пробиралась по проходу, протискиваясь, как желе по соломинке, распространяя ужасное газообразное зловоние, смрад брожения и влажного разложения.

– Быстрей! – сказал Гейтс остальным.

Он вел их к круглому туннелю, по которому они прошли во двор. Теперь и сам Гейтс был охвачен паникой. Он не был уверен, тот ли это туннель. Руководствовался исключительно инстинктом. Он завел туда Холма, потом Брайера, и те убежали прочь, как пауки. Проходя в туннель, Гейтс осмелился оглянуться. И увидел клубящийся желтый туман, выплескивающийся из треугольного прохода, увидел призрачное свечение, а потом и самого шоггота.

Он содрогнулся при виде того, что должно быть мертво, как сам город.

Но оно не было мертво. Гейтс видел, как оно выползает из прохода, словно кипящая живая твердь, дышащее семя чумы. Оно не было плотным, как телесное существо, и не являлось строго трехмерным. Оно представляло собой газообразный поток светящейся зеленой материи и тумана, постоянно меняющий свои границы. Перепончатое и просвечивающееся, пульсирующее, почти шарообразное. Искаженное и извращенное, как отражение в бракованном оконном стекле. Оно вылезло из прохода, циклопический желеобразный ужас, и повисло там, парящее и студенистое, как блестящая груда внутренностей, снова и снова сворачиваясь и разворачиваясь. Его сочащаяся, пульсирующая масса состояла словно из десятков, если не сотен мясистых овоидов, похожих на расширяющиеся мыльные пузыри, и каждый из этих пузырей был снабжен красным глазом.

Хватит.

Гейтс скрылся в туннеле и помчался по нему в нечистом свете шоггота, отражающемся от стен, в тошнотворном зловонии, заполняющем пространство горячими отвратительными волнами. Он полз, карабкался, как обезьяна, и спотыкался, пока не добрался до остальных. Едва не перескочил через них и крикнул в ужасе:

– БЫСТРЕЙ! БЫСТРЕЙ! ЭТА УЖАСНАЯ ШТУКА ПРЯМО ЗА МНОЙ!

Затем Холм нашел отверстие в городской стене и самым бесцеремонным образом вывалился из него. За ним последовал Брайер, потом Гейтс. Гейтс чувствовал движение воздуха на шее, тварь продвигалась по туннелю, как стремящаяся по сосуду частица. Проход наполнился мерцающим зеленым светом, и Гейтс увидел эту тварь, увидел ее бесчисленные красные глаза, которые глядели на него, расширяясь и сужаясь в своих эластичных пузырях.

Тварь догонит его, и он это знал.

Но он не собирался сдаваться без борьбы. Неловкий и неуклюжий в костюме КЧХП, Гейтс бежал. Бежал так, как не бегал с восемнадцати лет. Он видел перед собой Холма, луч его фонаря метался, как белый меч в темноте.

Бежать, бежать, бежать.

Каким-то образом Гейтс понял, что Брайер оказался позади и это его крик он слышит. Крик резкий, истерический, безумный, самый жалкий и безнадежный, какой ему доводилось слышать. От этого крика у Гейтса перехватило дыхание. Он, словно потерял координацию и споткнулся о выступ камня.

«Ты не можешь оставить его. Не можешь оставить так умирать, – произнес его внутренний голос. – Если ты считаешь себя человеком и мужчиной, ты не позволишь Брайеру так умереть. Он старше Холма и тебя. Он не может бежать быстро. Ты должен помочь ему».

Гейтс знал, что это правда. В его голове никогда не было более верной мысли. С диким воплем он направил луч мощного галогенового фонаря назад… но в этом не было необходимости. Тусклое свечение твари освещало то, что оно делало, и это было ужасно. Гейтс увидел Брайера, не мертвого, но и не живого… Брайер стоял на коленях и смотрел на тварь. Разум его исчез. Душу вырвали, и ее унесло, будто сухой песок ветром. Невозможно было смотреть на это, наблюдать так близко и не сойти с ума.

Шоггот словно расширялся, раздувался, отвратительная дымящаяся печь из плоти, спонтанное, самопроизвольное сгорание склизкой дышащей массы. Тварь отрастила конечности – розовые щупальца и чешуйчатые клешни, снабженные шипами ноги карабкающегося насекомого и бесчисленные отростки, похожие на огромных извивающихся бледных земляных червей. В этой массе появились сочащиеся гнойники, которые стали глазами, а потом и ртами, воющими, как ураганный ветер. Эти рты исторгли целую реку отвратительного зеленого желе, и из них проросли тысячи колышущихся усиков, бесшовных и прозрачных, как из стекла; затем тварь снова всосала их, легко, как человек вдыхает воздух.

– БРАЙЕР! – услышал Гейтс свой голос. – БРАЙЕР! РАДИ БОГА!

Но все это было бессмысленно, Брайера больше не существовало. Его замечательно работающий мозг превратился в слякоть, а сам Брайер – в животное, в ужасе ждущее, когда его принесут в жертву.

Шоггот навис над Брайером, бурлящая протоплазменная масса, жидкий кошмар, готовый проглотить его. Тварь сочилась и пузырилась, превращаясь во множество водянистых пульсирующих мешков, как сотни и сотни медуз, застрявших на мели какого-то лишенного прибоев моря, и все эти мешки расширялись и сжимались, словно дышали. На них появились десятки пластиковых лиц – точные имитации лица Брайера, которое расплавилось, как жир. Потом появилось огромное сосущее углубление, которое вначале выглядело как гигантский пупок, но вскоре стало морщащимся ртом, из которого высунулся язык из плоти, который в свою очередь распался, как делящаяся клетка, и обнажил дряблый овал, усаженный рядами острых зубов.

Это отверстие поглотило Брайера, втянуло его и пожрало с гротескным, отвратительным звуком, словно из апельсина выжимали сок. Потом отверстие ушло внутрь, и от Брайера осталась только оболочка, как скорлупа яйца, которое проглотила змея.

Останки Брайера посыпались на пол пещеры, и Гейтс увидел их. Сначала вывалился КЧХП Брайера, разорванный в клочья, с дырами, прожженными пищеварительной жидкостью; затем выцветшая оранжевая парка; следом – кости, очищенные от всего, кроме пятен крови. И наконец показался вымазанный слизью сапог с торчащей из него берцовой костью.

Гейтса на мгновение парализовало от ужаса, потом он вскочил на ноги.

Ему не спастись от этой твари. Она слишком быстро движется. Гейтс повернулся в последней безумной попытке убежать и тут поверх хлюпанья и гула, с какими эта циклопическая масса приближалась к нему, услышал резкий писклявый звук, от которого все внутри застыло и похолодело.

Шоггот остановился.

Потом стал отступать к проходу, оставляя за собой слизистый след и шлейф желтого пара, клубящийся в воздухе.

Он исчез.

Но Гейтс знал – если не почему, то что случилось. Писклявый звук, который он слышал, был голосом живого Старца. Шоггота отозвали в логово, как собаку. Его пощадили, но уже тогда Гейтс понял, что не из милосердия. Его берегли. Берегли для чего-то другого.

Он стоял, тяжело дыша. Упал на колени. Тело его лоснилось от пота. Пот тек по лицу и замерзал на бороде. Гейтс огляделся в поисках Холма, окликнул его, но ответа не было. Задыхаясь, без сил, Гейтс двинулся через грот подальше от руин. Ему нужно было к Кертису в «гипертат» наверху. В волнении он забыл о найденных останках Норта.

Он не сомневался в одном: то, что выбралось после линьки из этой человеческой оболочки, из этой кожи, теперь на свободе и придет к ним, к одному за другим.

Часть вторая

ПИЯВКИ РАЗУМА

Голосу других эпох место на кладбище других эпох.

Говард Лавкрафт[18]

Той же ночью, примерно в два часа, в дверь Хейса так яростно постучали, что он понял: это не светский визит. Он проснулся, стряхивая с себя сон о горах из черного льда, и глотнул воды из бутылки.

– Хейс! – послышался голос. – Хейс! Да проснись уже, мать твою!

Это был Катчен.

Хейс выбрался из постели и услышал, как во тьме лагеря завывает ветер. Словно нечто голодное жаждет проникнуть внутрь, украсть тепло.

– Иду, – сказал он.

Он повозился, открывая замок; никогда не запирал дверь, но недавно у него появилась эта привычка. Катчен стоял в коридоре, невысокий седовласый мужчина, с такой же седой бородой и черными пристальными глазами. Из-за их испытующего взгляда всегда казалось, что Катчен знает то, чего не знаете вы.

– Это Линд, – сказал Катчен. – Шарки просила привести тебя. Линд совсем спятил. Пошли, нам лучше идти.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Хейс натянул спортивные брюки и толстовку поверх термобелья, зачесал назад косматые волосы и последовал за Катченом по серым коридорам на другую сторону станции, к биомеду.

За дверью собрались Сент-Ауэрс, Мейнер, Рутковский и еще несколько человек, они шептались, как старухи на похоронах, обмениваясь грязными тайнами.

– Видишь, Джимми? – сказал Рутковский. – Я тебе говорил, что он что-нибудь такое выкинет. Спятивший ублюдок.

– Что случилось? – спросил Хейс. Он еще не совсем проснулся.

– Перерезал гребаные запястья, – сказал Сент-Ауэрс. – У него нож, и он собирается пустить его в ход.

– Он не подпускает к себе дока, – объяснил Катчен. – Он потерял много крови, и, если Шарки не займется им немедленно, от Линда останутся одни воспоминания. Она думает, что ты сможешь его уговорить.

Хейс сделал глубокий вдох и шагнул внутрь медленно и тяжело, словно тащил за собой ядро на цепи. Он быстро понял ситуацию, потому что биомед невелик. Линд сидел в углу между двумя шкафами – с лекарствами и инструментами, – зажатый, будто его туда затолкали. Спиной он прижимался к стене, а колени поднял к подбородку. Было много крови. Вся рубашка у Линда была в крови, и кровавый след тянулся по плитам пола к его ногам. Левая рука выглядела так, словно он окунул ее в бочку красных чернил.

И да, в руке у него был нож. Скальпель.

Шарки стояла у стола для осмотра, ее обычно спокойное и уверенное лицо выглядело каким-то помятым и резиновым, словно она только что пришла с холода. Ее глаза были широко раскрыты и полны беспомощности.

– Линд, – очень мягко сказала она. – Здесь Хейс. Я хочу, чтобы ты с ним поговорил.

Линд вздрогнул, как будто проснулся. Он предостерегающе направил окровавленный скальпель на Шарки; с его запястья капала кровь.

– Я ни с кем не буду говорить… вы все заражены, и я, черт побери, это знаю. Я знаю, чего хотят эти твари, знаю, что они вас захватили.

Хейс стиснул зубы, разжал их, заставил себя расслабиться, успокоиться. Это было нелегко. Линд выглядел ужасно. И дело было не только в крови. Казалось, что Линд похудел на двадцать фунтов18, его некогда круглое лицо обвисло под неряшливой бородой. Оно свисало, как щеки бассет-хаунда, дряблое и бледное. Глаза выпучились, обесцвеченные и испещренные тонкими красными сосудами. Они блестели, как жидкий хром.

Хейс присел в четырех футах от Линда.

– Линд? Посмотри на меня. Это я, Джимми. Твой сосед по койке… Посмотри на меня и расскажи все. Расскажи, как они добрались до тебя.

Линд снова дернулся, словно его подключили к батарейке. Казалось, он делает так всякий раз, как называют его имя.

– Джимми… ох, черт, Джимми… они… они там, в этой проклятой хижине. Они придут к тебе во сне, Джимми. Эти мумии, Старцы… они придут к тебе во сне, Джимми, и высосут твой мозг досуха, потому что им нужны наши мозги.

– Линд, послушай меня, – сказал Хейс. – Эти твари мертвы миллионы лет…

– Они не мертвы, Джимми! Может, не могут больше шевелиться, но их разум ни хрена не мертв! Ты это знаешь… Они ждали нас там, во льду, все эти миллионы лет ждали, когда мы придем и освободим их! Они знали, потому что так запланировали! – Линд дышал очень тяжело, жадно глотал воздух. – Джимми… о боже, Джимми. Знаю, ты думаешь, что я свихнулся, вы все думаете, что я спятил, но лучше прислушайтесь ко мне, пока не поздно.

Хейс протянул к нему руки.

– Линд, ты истечешь кровью. Позволь доку подлатать тебя, потом мы поговорим…

– Нет. – Решительно, непоколебимо. – Мы поговорим сейчас.

– Хорошо, хорошо.

Линд пытался восстановить дыхание.

– Они лежали во льду, Джимми, но их мозг не умер. Они ждали… ждали, когда мы придем. Их разум… о, Джимми, их разум такой холодный, злобный и терпеливый… они мечтали о нас, ждали, когда мы придем за ними. И когда мы пришли, когда этот чертов Гейтс спустился в пещеру… их мозги начали работать, устремились к нашим мозгам… вот почему у всех начались кошмары. Старцы… их разум понемногу вторгается в наш, и к весне… к весне здесь не останется людей, будут только твари, похожие на людей, с отравленными инопланетными мозгами…

Линд рассмеялся, но это был нехороший смех. Мрачный и резкий, как крик отчаяния и безумия, царящих в его голове.

– Они… они приходили к тебе во сне, Линд? – спросил Хейс, чувствуя на себе пристальный взгляд Шарки и понимая, что она не одобряет его поведение: он словно поощряет бред Линда. Но, черт возьми, именно так и следовало поступить, и он это знал.

– Сны, – всхлипнул Линд, – о, эти сны! Там, в хижине… помнишь, Джимми? Оно проникло мне в голову и больше не уходит. Сегодня ночью…

– Да?

По лицу Линда теперь текли слезы.

– Ночью я проснулся… Джимми… и почувствовал холод, ужасный холод… и оно было здесь, одно из этих существ… оно стояло у моей койки… с него падали куски льда… и оно… оно думало обо мне… все эти ужасные красные глаза смотрели на меня и проникали мне в мозг, как пальцы…

Хейс почувствовал, как мурашки бегут у него по рукам и спине, и подумал, что ему тоже захотелось бы взяться за нож. Но это был сон, всего лишь дурной сон, наверняка.

Линд, похоже, хотел сказать еще что-то, но глаза его закрылись, и он обмяк. Хейс быстрым движением выхватил скальпель из его пальцев. С помощью Шарки он перенес Линда на стол, и она принялась зашивать его разрезанные запястья.

– Порез глубокий, но он не задел артерию, – сказала она, смывая кровь с запястий Линда и делая укол антибиотика.

Хейс смотрел, как она зашивает рану, а потом Шарки сказала, что хочет ввести цельную кровь и плазму.

– Тогда тебе лучше накачать его успокоительными, док, – сказал Хейс, – и привязать. В этот раз у него ничего не вышло, но он попытается снова, и мы оба это знаем.

Затем Хейс вышел в коридор, к волкам, которые затаились там в ожидании, когда он бросит им куски окровавленного мяса.

– Он умер? – спросил Сент-Ауэрс.

– Нет, с ним все будет в порядке.

– Он сказал… сказал, почему это сделал? Почему перерезал себе запястья? – спросил Мейнер. Он хотел, должен был знать.

Теперь все смотрели на Хейса. Даже Катчен. Все о чем-то думали: может, о том, что им привиделось, а может, о том, что приснилось.

– Расскажи, – сказал Рутковский. – Что заставило его это сделать?

Хейс оскалился, как череп. Хватит с него этого места, этих людей с их отвратительным любопытством.

– Слушайте, ребята, вы сами знаете, что заставило его это сделать… кошмары. То, что у него в голове… то, что рано или поздно заставит всех сделать то же самое.

15

СДВИГ «МЕДУЗА»

Кертис читал в интернете о пьяных кутежах, которые устраивали в «Литл-Америке» адмирал Берд[19] и его ребята в дни, когда мужчины были мужчинами и ничто так не утверждало мужественность, как хорошая драка. Кертис снял наушники; ему надоело ждать, и ждать, и ждать. Он приехал сюда ради палеонтологии, а его превратили в нечто среднее между секретарем и матушкой-вожатой.

Поэтому, когда ВЧ-приемник запищал, сообщая о вызове, Кертис едва не подпрыгнул. Нахлобучил наушники.

– «Медуза Один», – сказал он в микрофон, с трудом справляясь с искушением спросить: «Чем могу быть полезен?»

– Кертис? Говорит Гейтс. Вы меня слышите?

– Четко и ясно, док, – сказал Кертис. – У меня для вас хорошая новость.

– Какая?

– Ваша маленькая поисковая экспедиция была не нужна, – ответил он. – Норт вернулся. Я же говорил, что он рано или поздно вернется.

Воцарилось молчание, слышался лишь треск статики.

– Док? – сказал Кертис. – Доктор Гейтс, вы здесь?

– Да, – прозвучало в ответ. – Норт… Говорите, он вернулся?

– Да. Пришел примерно через час после вашего ухода. Сейчас спит. Он почти ничего не сказал.

Снова молчание.

– Холм с вами?

– Нет… Разве он не с вами?

– Нет, – сказал Гейтс. – Буду через десять минут. Пусть Норт спит. Вы меня слышите? Не пытайтесь… разбудить его или говорить с ним.

С какой стати, черт возьми, мне это делать? Он и в хорошие-то дни чудит.

Что-то оставалось недосказанным, и Кертис это знал: что-то в словах Гейтса ему не понравилось. Как обычно, он все узнает последним. Он сказал Гейтсу, что оставит Норта в покое. Кертис радовался, что Норт вернулся и всей этой чепухе пришел конец. Скоро они смогут приступить к работе.

– Десять минут, – повторил Гейтс, запыхавшись. Он как будто бежал.

– Понял, – ответил Кертис.

Он отключился и услышал что-то за спиной, какое-то шуршание… и одновременно учуял нечто совершенно необъяснимое в убежище – запах гнили… или чего-то похожего на гниль. Так в представлении Кертиса пахли первобытные джунгли: сыростью, зноем и зеленью.

Он обернулся и увидел Норта.

– Чем это пахнет? – спросил Кертис.

Норт просто стоял. На нем по-прежнему была оранжевая парка. Он в ней отправился спать в маленькую комнатку дальше по коридору. Он просто стоял, неподвижно, как статуя, вырезанная из дерева, а не как человек из плоти и крови. Кертис смотрел на него. Запах становился все сильней.

Он исходил от Норта.

Кертис почувствовал, как у него пересохло в горле. В тот момент, когда он осознал, что источник запаха – Норт, он увидел, что лицо Норта дергается, плывет так, как не может плыть лицо человека… как будто под ним не череп, а что-то живое, длинноногое, и оно пытается высвободиться.

В руке Норта был ледоруб, и он его поднял.

– Эй… подожди минутку, – сказал Кертис, скорее удивленно, чем испуганно.

Норт шагнул вперед.

Кертис подумал о своем ледорубе. Он лежал вместе с другим оборудованием в его комнате дальше по коридору. До него можно было добраться, только пройдя прямо через Норта, а это нелегко. С Нортом творилось что-то неладное, и дело тут было не только в безумии.

Норт сделал еще шаг.

Кертис встал.

Он осмотрелся в поисках оружия, хоть какого-то. Ничего, кроме бутылки с водой и пластиковой ложки, которой он ел йогурт. Даже если он минует Норта и доберется до своих вещей, мысль о драке ледорубами Кертиса не слишком привлекала.

– Норт, черт побери, – сказал он, чувствуя, как пот струится по позвоночнику. – Приди в себя. Послушай…. Не нужно так себя вести. Я твой друг. Я все для тебя сделаю.

Норт подошел еще ближе, но опустил ледоруб.

– Вот так, – сказал Кертис. – Мы друзья. Давай поговорим.

Норт еще придвинулся, и Кертис попытался отступить, но уперся задницей в стол. Дальше отступать некуда. Или он успокоит Норта, причем немедленно, или придется защищаться.

– Норт, послушай…

Но Норт не желал слушать. Когда-то он был весьма разумным человеком. Веселым, теплым, даже игривым. Теперь в нем больше ничего этого не было. Тот Норт был мертв, а этот, холодный, непреклонный и ведомый, являлся плохой копией с большинством правильных физических характеристик, но без самого важного – души.

Этот Норт был гребаным манекеном.

– Подожди, – сказал Кертис, – просто подожди.

Но Норт не собирался ждать, и уговаривать его было бессмысленно. Гнилой запах по-прежнему исходил от него горячими волнами, лицо его искажалось и расплывалось, он протянул к Кертису руки, и Кертис слабо вскрикнул. Он попытался отпихнуть Норта, но тот схватил его. От его прикосновения Кертиса пронзило током, и он оцепенел и обмяк. Он попытался заговорить, но язык разбух и застрял во рту, а губы стали словно резиновые.

Норт держал его, и Кертис видел, что губы у Норта раздулись, словно ужаленные пчелами… а потом его лицо расстегнулось.

Именно такое слово возникло в его охваченном истерикой сознании: расстегнулось.

Губы словно оттянулись назад, увлекая за собой плоть лица, и Кертис как-то смутно, будто во сне, вспомнил консервированную ветчину, которую покупала его мать, когда он был ребенком; банка открывалась маленьким ключом, его нужно было повернуть, и металлическая крышка сворачивалась. Таким теперь ему казалось лицо Норта… словно кто-то сунул ему в губы такой ключ и отвернул, отодвинул их назад. Это было не настолько грубо, но мясисто, отвратительно и абсолютно ужасно. Губы отодвинулись, забирая с собой лицо, и Кертис увидел извивающееся гнездо полупрозрачных усиков, они разворачивались – заостренные концы повисали в воздухе на мгновение, – потом снова впивались в лицо, как жала сотен ос.

Последовал взрыв боли, раскаленной добела и опустошительной.

Кертис умер за несколько секунд, и последней его земной мыслью было, что под лицом у Норта прячется медуза…

16

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Температура упала до шестидесяти ниже нуля[20], ветер дул со скоростью пятьдесят узлов, пронося над лагерем снег и измельченные кристаллы льда. Такова Восточная Антарктида в разгар зимы: черная и неумолимая, и ветер воет, как призраки.

Но все это не остановило Хейса. Он шел к строению № 6, чтобы убедиться, что образцы Гейтса мертвы, целиком и полностью.

Он шел один.

Хейс не просил ключи у ЛаХьюна, знал, что это бесполезно. Взял с собой болторез, закутался в КЧХП, отметился в журнале учета и захватил обязательное аварийное радио. Затолкал в нос немного вазелина, чтобы слизистые оболочки не треснули на свирепом морозе, и двинулся через лагерь. Он шел по огороженным черными флажками тропам в губительную бурю, зная, что, если выпустит направляющий трос и сойдет с тропы, вероятно, никогда не вернется. А весной его найдут свернувшимся калачиком, выглядящим как замороженный стейк.

Снег намело сугробами, и Хейс пробирался через них в меховых сапогах, держась за направляющий трос руками в шерстяных варежках; руки уже онемели. За домом Тарга располагались цех тяжелой техники, склад и электростанция, вокруг них – снежные сугробы и ограда из нефтяных бочек и сплюснутых грузовых контейнеров, привязанных и закрепленных, как все остальное, оттяжками. За цехом стояло несколько старых «джеймсуэйев», синих аварийных убежищ и маленьких оранжевых домиков, в которых грелись рабочие.

«Ты спятил, раз делаешь это», – сказал он себе, и – аллилуйя! – разве это не чертова правда? Потому что, если разобраться, он не очень-то верил в то, что говорил Линд. Не совсем. Но все же что-то в его словах было… зерно здравомыслия, скрытая за бреднями крупица правды. Что-то за этими глазами, не способными лгать. И Хейс хотел понять, что это.

Снег скрипел под сапогами, ветер пытался сорвать с Хейса синюю парку. Очки то и дело затуманивались, но он продолжал идти, пока не добрался до строения № 6.

Дойдя до двери, он постоял, раскачиваясь на ветру, как закутанный ребенок, только что освоивший искусство равновесия. Ветер немного стих, и снег перестало мести. Вдалеке Хейс видел темный корпус склада, площадку для отбросов, ее по периметру окружали желтые бочки – бочки для мочи, потому что даже мочу нужно увозить, чтобы не загрязнять нетронутую среду.

Просто возьми и сделай это, лихач. Раз уж забрался так далеко.

Он знал, что должен это сделать, но что-то сдерживало его, какой-то необъяснимый инстинкт кричал в голове: «Опасность!» Да, здесь было опасно, и Хейс остро ощущал это полузабытым шестым чувством. И если он не приступит к делу, внутренний голос заставит его развернуться и убежать.

ЛаХьюн или Гейтс – или они оба – закрыли строение на цепь и тяжелый замок. Болторез быстро справился с этим. Ветер почти вырвал дверь из рук Хейса и чуть не вывернул руку из сустава. Немного погодя Хейс вошел, закрыл дверь и почувствовал, как от тепла тает лед на бороде. Здесь было всего чуть выше пятидесяти градусов, но для Восточной Антарктиды в разгар суровой зимы это настоящие тропики.

В тот мрачный и жуткий момент, прежде чем он включил свет, Хейс готов был поклясться, что уловил в хижине движение… осторожное, скрытное.

И вот свет зажегся, и Хейс остался наедине с мертвецами.

Он сразу увидел мумии и постарался отделаться от впечатления, что они тоже его видят.

Безумная мысль.

Они лежали на столах как куски оттаявшей говядины.

Строение тряслось от ветра, и Хейс трясся вместе с ним.

Два образца постепенно оттаивали, вода с них капала в ведра. По большей части они все еще были покрыты льдом и скрыты от глаз, если не наклониться совсем близко и не вглядеться в прозрачный голубой лед, похожий на акрил. Но в этом не было необходимости, потому что еще одна мумия полностью оттаяла.

Оттаяла до такой степени, что начала попахивать.

Гейтс накрыл ее брезентом, и Хейс знал, что должен откинуть покров и увидеть эту тварь во всем ее отвратительном великолепии. И на этот поступок потребовалось все его мужество. Это был один из тех кошмарных переломных моментов в жизни, которые до смерти пугают человека и вызывают желание свернуться в клубок и спрятать голову.

Именно так чувствовал себя Хейс… испуганным, одиноким, совершенно уязвимым, а внутренности его будто сковало льдом.

Он снял варежки, чтобы согрелись пальцы, но они отказывались это делать. Взялся за брезент – внутри что-то сжалось – и дернул. Брезент соскользнул почти сам собой. Хейс, ахнув, отступил.

Мумия выглядела еще хуже, чем в прошлый раз, потому что была изрезана ножами и пилами: Гейтс и его ребята брали образцы.

И запах – ужасный смрад, уже не гниющей рыбы, а разлагающихся водорослей, черной грязи и чего-то похожего на гнилую капусту. Странный запах, полный газов.

«Эта проклятая тварь разлагается, – подумал Хейс. – Зачем Гейтсу это нужно? Почему он позволяет своей великой находке сгнить?»

Ответа на это не было. Может, тварь разлагалась быстрее, чем предполагал Гейтс.

Но Хейс пришел не за этим.

Он приблизился к этому чудовищу, насколько посмел, уверенный, что оно, несмотря на зловоние, начнет двигаться. Выглядело оно так же, как в тот день, невзирая на многочисленные разрезы, – как какой-то раздувшийся мясистый баклажан. Оболочка была свинцовая, тускло-серая, похожая на панцирь краба. Хитиновая. Крылья – если это крылья, а не модифицированные плавники – были сложены по бокам, как зонтики, из них текла какая-то жидкость, похожая на древесный сок, и собиралась на столе в лужи и ручейки. Отходящие от центра тела щупальца теперь напоминали древесные корни, спутанные и рудиментарные. А толстые мускулистые щупальца у основания почернели и вяло свисали, как мертвые змеи.

Да, оно было мертво, точно мертво.

И все же…

И все же заостренные конечности на этой похожей на морскую звезду голове стояли вертикально, как разжатые пальцы протянутой руки. Круглые глаза на кончиках были широко раскрыты и сверкали неоново-красным, полные невозможной, неземной жизненной силы. Маленькие черные зрачки блестели, серые веки были опущены, и что-то похожее на розовые слезы текло по стебелькам.

«Этого не может быть. Этого просто не может быть, – думал Хейс, все больше теряя самообладание. – Как они могут выглядеть такими… живыми?»

Ему пришлось напомнить себе, что нужно дышать.

Теперь он видел, что один глаз вырезан, а на его месте – черный провал. Хейс изо всех сил пытался оставаться разумным, осознанным и реалистичным, но это было нелегко, потому что, когда посмотришь в эти глаза, очень трудно отвести взгляд. Это были не человеческие глаза, и у твари не было ничего, что даже отдаленно напоминало лицо, и все же… все же, казалось, эти глаза полны абсолютной ненависти, такой лютой, что Хейс почувствовал слабость.

Отвернись, не смотри на это.

Но он продолжал смотреть, и внутри у него словно образовалась дыра, через которую вытекала вся его суть. Он должен был отвернуться. Как вампиру, нельзя смотреть этому существу в глаза, иначе вам конец. Но он продолжал смотреть и чувствовал, испытывал эмоции, ощущал, что оно здесь, прямо у него в голове. Вначале он не мог подобрать слова, чтобы описать это… просто это было что-то навязчивое, что-то чужеродное, чему не место в его сознании. Но оно укоренилось и начало разрастаться, гулкое, свистящее жужжание, как у цикады. Оно становилось все громче и громче, и Хейсу стало трудно думать, помнить что-нибудь, помнить, кто он и где он. Жужжание заполняло его голову и исходило от этой твари, его направляли прямо в Хейса, и он это знал.

Он даже не осознавал, что дрожит, что моча струится по ноге, что глаза его полны слез, теплыми ручейками текущих по щекам. Было только жужжание, которое уносило его прочь… и показывало… что-то.

Да, Старцев.

Не три, как в помещении, не десять и не двадцать, а сотни, тысячи. Гудящий, жужжащий рой их заполнил небо и спускался, как саранча на поле. Они мелькали взад и вперед в низинах и пустотах, носились над остроконечными крышами, поднимались в светящееся небо… но это было не небо, а поверхность воды. Их были тысячи, улей Старцев, плывущих над каким-то геометрически невозможным затонувшим городом в хрустальном зеленом море; на широких крыльях-мембранах они скользили, как скаты. Хейс видел, как непомерно раздувались их тела, когда они пили воду, и сдувались, когда они извергали ее, как кальмары… двигаясь так быстро, так ловко. Теперь их, должно быть, миллион, все время появляются новые, плывут, прыгают, поднимаются и опускаются…

Хейс плюхнулся на задницу. Затем упал на спину, ударился головой о стол, и жужжание прекратилось. Возможно, именно это его спасло, сохранило его разум, не позволило мозгу превратиться в слизь. Лежа на полу, Хейс пришел в себя и понял, что эта тварь завладела им. На мгновение, но завладела. Он вспомнил слова Линда: «Разве вы не чувствуете, как оно забирается вам в голову, хочет украсть ваш мозг… хочет сделать вас другим, не тем, кто вы есть?»

Хейс встал, чувствуя запах этой твари и ненавидя ее. Испытываемое им отвращение было инстинктивным, заложенным в его расе с древних времен. И дальше Хейс сделал то, что сделал бы дикарь при встрече с чудовищем, угрожающим племени, вторгшимся, пытающимся ниспровергнуть, украсть все, что оно собой представляет: он стал искать оружие.

Тяжело дыша, почти лишившись рассудка, он, спотыкаясь, брел по лаборатории Гейтса, мимо двух других оттаивающих кошмаров и среди столов с инструментами и химикатами. Ему нужен был огонь. Упрощенный мозг подсказывал ему, что эту тварь нужно сжечь, и Хейс искал огонь, но его не было. Может, кислотой? Но он не был химиком и не распознал бы кислоту, даже если бы увидел.

И в эти драгоценные секунды, когда Хейс, пьяно пошатываясь, брел по лаборатории, он ощутил, как в голове снова нарастает жужжание, и оглянулся на Старца, уверенный, что тот встает со стола, выпяченные красные глаза с ненавистью ищут его, а ветвящиеся щупальца тянутся к нему…

Но нет.

Оно лежало на месте, спящее мясо.

Но разум твари был жив, и Хейс теперь знал это. Он чувствовал, как она волнуется, и это было безумием, потому что под головой в форме морской звезды зиял глубокий разрез, и Хейс был абсолютно уверен, что Гейтс извлек мозг. Что сейчас этот мозг плавает в одной из банок, мясистый и чужеродный, как замаринованное чудище в кунсткамере.

Тем не менее разум твари был живым и осознанным. От одной мысли об этом в горле Хейса заклокотал истерический смех, и тут он увидел топор, висящий рядом с огнетушителем, и с первобытным ликованием схватил его. Он побежал назад к этой твари, по пути опрокинув стол с окаменелостями. Он изрубит эту тварь на куски.

Он серьезно собирался сделать это.

Хейс стоял над тварью, подняв топор, жужжание в голове стало громче, его мозг словно схватили и сжали, боль стала невыносимой, и он закричал.

Топор выпал у него из руки, и Хейс опустился на колени.

Бей или беги.

Он добрался до двери, распахнул ее и вывалился в пронзительную полярную ночь. Морозный ветер нещадно вернул его к реальности. Хейс нашел свои варежки, надел их, схватился за направляющий трос и пошел назад к дому Тарга; дверь строения № 6 осталась широко открытой и хлопала на ветру.

Хейс только раз оглянулся через плечо; ему показалось, что он видит движущуюся за ним зловещую фигуру пришельца.

17

СДВИГ «МЕДУЗА»

Гейтс выбрался из пещеры и попал в сокрушительную стихию сдвига «Медуза»; летел снег и завывал ветер. Гейтс держался за направляющий трос, пока не добрался до длинной голубой трубы «гипертата». Войдя, он сразу увидел брызги крови на столе и следы на полу, как будто тащили тело.

Поздно. Ты опоздал и знаешь это.

Он уже готов был позвать Кертиса, но это бесполезно, и это он тоже знал.

– Холм? – крикнул он, снимая варежки. – Холм, ты тут?

Ответа не последовало.

Вздохнув, понимая, что он один, Гейтс сел на стул, расстегнул парку и позволил теплу «гипертата» окутать его. Суставы и мышцы расслабились. Он посмотрел на ВЧ-приемник и подумал о том, чтобы позвонить на станцию «Харьков». ЛаХьюн пришлет людей, Гейтс это знал. И как бы ему ни хотелось этого, он не мог перестать думать о том, как умирал Брайер. Если появится команда со станции, прежде всего она начнет систематически обыскивать пещеры и совать нос в руины, а это может привести к катастрофе. Шоггот все еще там. Это неудержимая машина для убийств, когда хозяева пускают ее по следу врагов.

Ты действительно хочешь столько крови на своей совести?

Он этого не хотел… но какова альтернатива? Искать Холма самому? Если он до сих пор не вернулся, то, скорее всего, никогда не вернется. А если вернется, будет кем-то вроде Норта.

И Гейтс сидел, измученный, не знающий, что делать. Снаружи стонал и выл ветер. Внутри Гейтс тупо смотрел на стену, ожидая, что еще может произойти. Он не верил, что все закончилось. Более того, он это знал. Его пощадили, и Гейтс не верил, что причина в том, что он светило палеонтологии, или в том, что Старцы хотят, чтобы он целым и невредимым добрался до станции «Харьков». У них есть тайный умысел, у них всегда был тайный умысел, и Гейтс – его часть. Может, они спасли его от зверя, чтобы Норт мог до него добраться, сделать его смерть и осквернение гораздо более личными.

Он войдет в дверь, как вошел за Кертисом. Постарается устроить отличное шоу, но ты знаешь, кто он, и он это сразу поймет. Все маски будут сняты. Может, он расстегнется и выйдет из оболочки, как сделал сначала, покажет свое истинное лицо и будет слушать, как ты кричишь, глядя в его серебряные инопланетные глаза. Потом он заберет тебя, и крик прекратится, потому что ты станешь как он. Ты поедешь на станцию «Харьков» и ночью, когда все спят, выйдешь из своей оболочки и покажешь, как Старцам с помощью посредников легко захватить все население…

Гейтс резко проснулся.

Сейчас не время для сна, но он так устал. И усталость была не только физическая. В нем словно не осталось воли к борьбе, душевной энергии. Он как будто сдался.

– Нет, – сказал он тихо. – Нет.

Он продолжал видеть смерть Брайера.

Брайер был его другом. К Холму Гейтс никогда не испытывал теплых чувств, но Брайер был для него как любимый старый дядюшка. Он любил свою работу и карьеру построил впечатляющую. Несмотря на возраст, Брайер очень охотно поехал в Антарктику. Он был как ребенок. Он и раньше бывал здесь, много раз, но в последний раз – больше десяти лет назад. Идея поездки взбодрила Брайера, зажгла на щеках юношеский румянец. Его энтузиазм был заразителен и не угасал до тех пор, пока они не нашли тварей, а затем и город. И то и другое встревожило его настолько, что он не мог выразить это словами. Только все время говорил: «Я… просто не знаю, что думать. Как нам это классифицировать? Как?»

Бедный Брайер.

Все это пугало Брайера, но он не признавался. Он смотрел в лицо страху, хотя страх никогда его не оставлял.

В сфере палеоклиматологии он был первоклассным специалистом, Гейтс это знал. Одним из лучших. Если вас интересовали такие вещи, как карбонатно-кремнистые ассоциации позднепалеозойского ледникового периода или изотопный состав органического углерода, сохранившегося в окаменевших корнях миоцена, он был тем, кто вам нужен. Но когда дело дошло до древних существ и заброшенного города, Брайер попросту оказался никуда не годен, и Гейтс это знал.

Хватит отвлекаться. Надо действовать. Обыскать «гипертат».

Сделать это было легко. Гейтс пошел по узкому фанерному коридору. Здесь располагалось восемь крошечных, размером с шкаф, комнат, обычно используемых для хранения оборудования. Ни следа Кертиса или Холма, но он знал, что там их не будет. Насколько он понимал, Норт мертв и Кертис тоже. Если они вернутся, он уничтожит их, потому что они не люди. Насчет Холма неизвестно, но прогноз неутешительный.

Что теперь?

«Вопрос в том, – сказал он себе, – сообщить ли обо всем на «Харьков» и позволить ли прислать людей на поиски Холма и Кертиса… и той твари, которой стал Норт. Если они приедут, многие из них погибнут страшной смертью. Или – что более реалистично – можно послать все это к чертовой матери, сесть в «снежного кота» и убираться отсюда. Так поступить, конечно, немного безответственно. Если есть хоть какой-то шанс, что Кертис и Холм живы, ты должен искать их. Не очень приятная перспектива бродить там, внизу, одному, но это твоя экспедиция, твоя команда, и ты несешь за них ответственность».

Да, это верно.

Сейчас самая большая забота – как вести себя с Нортом, если он появится. Единственным оружием Гейтса был ледоруб. ЮСАП не позволял в полевых лагерях держать огнестрельное оружие: слишком много было на континенте случаев «кабинной лихорадки», оборачивающихся вспышками насилия и убийствами.

Так что же тогда?

Есть выбор, выбор всегда есть. Когда нужно придумать что-то новое, врожденная животная агрессивность и унаследованная свирепость, как правило, делают человека очень изобретательным в способах убийства. Гейтс знал, что здесь есть взрывной шнур и капсюли-детонаторы. Есть мазут и керосин. Алюминиевые столбики для палаток, молотки и разные инструменты. Пилы для камня и дробилки. Хм-м-м…

Потом он улыбнулся.

Это просто, но должно сработать. Металлический стержень с капсюлем и гвоздь, чтобы пробить капсюль.

Гейтс вырос в шахтерском городке в Южной Дакоте. Детьми они всегда искали оставленные шахтерами капсюли-детонаторы, чтобы изготовить «взрывные копья», как они их называли. Как это ни опасно, забавно было бросать их в каменную стену и смотреть, как они взрываются. Он прикинул: если метнуть такое копье в лицо Норту, взрывная волна, может, и не убьет его, но уж точно ослепит и обездвижит на время, вполне достаточное, чтобы его сжечь.

Снова одевшись, Гейтс прошел в сборный дом, где находился генератор. Как и «гипертат», он был установлен прямо на льду. Гейтс включил свет. Здесь было тепло: генератор поддерживал приятную температуру в шестьдесят пять градусов[21]. Он негромко гудел, перекачивая горючее. У генератора была система подачи топлива самотеком, и он практически сам себя кормил. Гейтс прошел в складское помещение, где держали горючее и все остальное. Проверил бочки с керосином и мазутом, ящики со взрывными шнурами. Все было на месте. Гейтс развернул ярко-красные горные палатки и выбрал несколько подходящих алюминиевых колышков. Взял ящик капсюлей, набил карман гвоздями и еще прихватил дюжину осветительных патронов. Распаковал ранцевую мойку, пускающую струю под большим давлением, и осмотрел шланг и распылитель. Сработает хорошо. Цель этого устройства – смывать грязь и почву с окаменелостей, и оно отлично работало до наступления зимы. Гейтс заполнил баки керосином. Если он проведет какое-то время снаружи, керосин сгустится и превратится в слякоть, но внизу, в пещере, где почти постоянная температура тридцать два градуса, сработает прекрасно, по крайней мере временно.

Потом Гейтс вернулся в «гипертат», чтобы изготовить оружие.

Он решил, что немного отдохнет и начнет охоту.

18

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

На следующее утро, перед началом рабочего дня, ребята собрались в камбузе, жевали яичницу с беконом, пили кофе и разговаривали.

– Парни, я вам вот что скажу, – произнес Рутковский. – ЛаХьюн совсем спятил. Никакой связи, никаких имейлов… Какого черта? Из-за чего все это? Из-за того, что эти мертвые штуки могут быть пришельцами? Боже, ну и что? Что, если это так? Он не может запереть нас здесь, как заключенных. Это неправильно, и кто-нибудь должен что-то сделать.

Сент-Ауэрс закурил вторую сигарету, нагло игнорируя табличку «НЕ КУРИТЬ» на стене; несколько ученых, сидевших за соседним столиком, неодобрительно посмотрели на него.

– Да, что-то нужно предпринять. И дело за нами. Вы же знаете, эти проклятые умники и пальцем не пошевелят. Запри их в шкафу с микроскопом, и они будут довольны. Как по мне, ЛаХьюн рехнулся и находится в полушаге от того, чтобы стать таким же психом, как Линд. И он здесь главный? Ну, если бы мы были в море, а капитан спятил…

– Мятеж? – сказал Рутковский. – Прикалываешься?

– У тебя есть идея получше?

Если у Рутковского она и была, он в этом не признался.

Мейнер сидел, наблюдая за ними, и размышлял. Он знал этих двоих. Полдюжины раз зимовал с ними. Рутковский – пустозвон, любит трепаться, но в целом безобиден. А вот Сент-Ауэрс – случай потяжелее. Тоже не прочь поговорить, но он большой и сильный и готов пустить кулаки в ход, если кто-то встанет у него на пути. Напившись, любит подраться, и сейчас от него пахнет виски.

– Мы не можем просто взять и устроить такое, – сказал Мейнер, хотя в глубине души идея ему нравилась. – Весной нас посадят в кутузку.

– Черта с два! – сказал Сент-Ауэрс. – Давайте я это сделаю. Я бы вышел с этим недоноском ЛаХьюном наружу и надрал бы ему задницу.

Мейнер даже комментировать это не стал. Два парня, в морозной темноте и в КЧХП колотящие друг друга, – совершенно нелепая картина.

– Слушай, остынь, – сказал Рутковский. – ЛаХьюн действует по команде, он человек компании. Нажмешь кнопку А – срет. Нажмешь кнопку Б – изолирует нас. Он просто делает то, что всегда делают шишки вроде него, что, вероятно, велели ему делать парни с «Мак-Мердо». Он выполняет приказ ННФ, и все из-за этих гребаных мумий.

– Это вина Гейтса, – сказал Сент-Ауэрс.

– Конечно. Но его нельзя винить в том, что он что-то нашел. Он как ребенок, который впервые обнаружил у себя член. Не может удержаться и не достать его. К тому же Гейтс неплохой парень. С ним можно найти общий язык. С ним можно даже о бабах поговорить. Не то что с этими задротами… – Рутковский посмотрел на ученых за соседним столиком, тех чудо-ребят, что бурили скважину к озеру Вордог. – Слушайте, парни, проблема в этих мумиях. Если бы их не стало, ЛаХьюн, возможно, на дюйм или два вытащил бы стержень из своей задницы и позволил нам снова присоединиться к этому чертовому миру.

– Собираешься украсть их? – спросил Сент-Ауэрс.

– Ну, может, более подходящее слово – потерять. В любом случае нам есть о чем подумать.

– Скорее бы, – сказал Мейнер. Рука, в которой он держал чашку с кофе, дрожала.

– Ты… у тебя по-прежнему кошмары?

Мейнер вяло кивнул.

– Каждую ночь… безумное дерьмо. Даже когда удается заснуть, просыпаюсь в холодном поту.

– Эти штуки там… – сказал Сент-Ауэрс, слегка позеленев, может, даже посинев. – Не постыжусь признаться, что они не дают мне покоя. Нам всем снятся странные сны. Даже умникам.

– Что вам снится? – спросил Мейнер.

Рутковский поерзал на стуле, облизал губы.

– Не могу вспомнить, но сны хорошие… что-то про цвета и формы… иногда там двигается то, что не должно двигаться.

– Кое-что из моих я помню, – сказал Сент-Ауэрс. Он затянулся сигаретой и выпустил дым из ноздрей мимо широко раскрытых, ничего не выражающих глаз. – Город… мне снится город… только такой город вы никогда раньше не видели. Башни, пирамиды, валы, пчелиные соты в камнях. Мне снится, что я лечу над городом, очень быстро, и со мной летят другие, и они похожи на тех тварей. Мы… мы летим, потом опускаемся, опускаемся в какие-то отверстия и пустоты. Потом… я просыпаюсь. И не хочу вспоминать, что творится в этих дырах.

– Иногда мне тоже снятся отверстия, – признался Мейнер. – Как туннели, идущие вниз, направо и налево… Я блуждаю в этих туннелях и слышу жужжание, как будто осы, но только это жужжание похоже на слова, и я их понимаю. Я страшно испуган в этих снах. Знаю, что эти голоса чего-то хотят от меня.

Он замолчал. Ей-богу, этого достаточно. Он не собирался ковырять струпья своих кошмаров, пока снова не хлынет черная кровь. Туннели и высокие каменные комнаты… и десятки существ стоят вокруг, а Мейнер и десятки других лежат на столах. Эти твари… о боже, эти твари у них в головах, трогают их, что-то втыкают в них и режут лезвиями из света, творят с ними что-то… и боль… вся эта боль… иглы втыкаются в них, ножи режут, трубки вводятся в голову… и, милостивый боже, мучительная боль, агония, пока эти журчащие голоса продолжают говорить, руки, которые вовсе не руки, а что-то вроде ветвей деревьев, разбирают их на части, а потом собирают снова…

Рутковский неожиданно посерел и будто постарел.

– Мне это не нравится. Просто не нравится. Эти сны… они кажутся такими знакомыми, понимаете? Как будто я уже их видел, жил так много лет назад. Бред какой-то.

Так и было. На первый взгляд. Но они все это чувствовали, это ощущение узнавания, дежавю, от которого невозможно избавиться. Оно преследовало их. Как в тот раз, когда они впервые увидели мумии: все были уверены, что когда-то видели их, много лет назад, что страх, который внушают эти твари, врожденный и древний, воспоминание из туманного, забытого прошлого.

– Да, я это помню. Каким-то образом… помню, – сказал Сент-Ауэрс. – Будь я проклят, но Гейтс точно открыл здесь ящик Пандоры.

И, боже, как это было верно!

Мейнер знал, что это верно, как знал, что даже на мгновение боится закрыть глаза. Потому что, когда он это делал, приходили сны, и из тьмы появлялись эти существа, возникали жужжащие голоса в голове, заполняя его, ломая его. И иногда, да, иногда, даже когда он не спал, когда он в три часа ночи приходил в себя после кошмаров, весь в поту, дрожа, чувствуя боль, которую причинили ему или кому-то похожему на него, он все еще слышал эти голоса. Высокие и звонкие, разносимые ветром, зовущие его в бурю, приказывающие выйти из убежища и прийти туда, где его ждут.

Но он не хотел признаваться в этом.

19

Конечно, Хейс не спал.

После возвращения из строения № 6 он ничего не делал, только выпил кофе с виски и принял горячий душ, пытаясь избавиться от ужасного чувства, будто над ним надругались, ощущения, что в его мозг вторглись и внедрили что-то дьявольское и грязное.

Но все было тщетно, потому что это ощущение его не покидало. Хейс заснул минут на тридцать перед самым рассветом – перед тем, что называют рассветом в этом месте, где никогда не восходит солнце, – и проснулся от матери всех кошмаров: в этом кошмаре у бесформенных тварей были пальцы на черепе, эти пальцы врастали в него, трогали его и заставляли видеть и чувствовать то, что было не его частью, а частью чего-то другого. Чего-то чужеродного.

Ничего из этого не имело реального смысла.

Но и то, что произошло в строении № 6, не имело смысла. С каждой минутой случившееся меркло в его голове, как дурной сон, становилось смутным и сюрреалистичным, как что-то, на что смотришь через желтый целлофан.

Хейс знал, что должен рассмотреть это в истинном свете, подчинить себе и растоптать. Потому что, если не сделает этого, начнет бредить, как Линд, его мозг превратится в теплую плодовую мякоть.

Строение № 6. Строение № 6. Строение № 6.

Хейс начинал думать о нем как о каком-то запретном месте, как о доме с привидениями, полном злых духов, сочащихся из разрушенных стен. Как о месте не столько физически опасном, сколько психологически ядовитом и духовно прогнившем.

Дважды после возвращения из строения № 6 он подходил к биомеду, хотел постучать в дверь, броситься к ногам дока Шарки и закричать, рассказать обо всех ужасах, которые ему пришлось пережить.

Хейс сам не очень хорошо понимал, что чувствует к Шарки. Она была замужем, но он знал, что в любое время дня и ночи может прийти к ней, и она поможет ему, будет рядом. Потому что между ними существовала связь, настоящая, туго натянутая и прочная, как кабель. И все равно Хейс не мог вывалить к ее ногам все это гниющее, зловонное месиво.

Она бы хотела, чтобы ты это сделал.

Но он не мог открыться перед ней. Пока не мог. Это ощущение надругательства – возьми и скажи это слово, приятель, изнасилование, потому что именно это ты чувствуешь, словно тебя жестоко изнасиловали, – это ощущение было слишком реальным, и он не мог его осмыслить. Требовалось время.

Придя в биомед второй раз, Хейс стоял у двери Шарки в коридоре и беззвучно всхлипывал. И прежде чем рыдание вырвалось наружу, он вошел внутрь, туда, где стояло несколько кроватей, предназначенных для пациентов.

На одной из этих кроватей лежал Линд.

Он был привязан и накачан «Секоналом». Хейс стоял в дверях и смотрел на неподвижно лежащего соседа по комнате. Линд казался старым и хрупким, как будто разобьется на куски, если упадет с кровати. В свете ночника он походил на маленького старичка, пораженного раком, которого с хриплым дыханием покидает жизнь.

Ужасное зрелище.

Хейс чувствовал в горле какой-то нерастворимый комок, который невозможно проглотить.

Линд, боже, бедный Линд.

Линд с его скудным словарным запасом: он считал, что гонорея – это лодка, на которой плавают в каналах Венеции, а валух – женская грудь. Он утверждал, что у него есть незамужняя тетя, которую зовут Хламидия, и всегда смешил Хейса рассказами о том, какая у него сварливая жена. Говорил, она так его изводит, что он всякий раз ждет не дождется возвращения в Антарктику. Красочно описывал ее тирады и брань.

Линд.

Хейс вошел в комнату, и Линд сразу забился во сне. Он дергался, его веки трепетали. Хейс ощутил странное гудение в висках, отступил к двери, и Линд успокоился. Какого дьявола? Хейс снова подошел, и гудение возобновилось, а Линд задрожал, словно в присутствии Хейса ему стало холодно.

Голос в голове Хейса сказал: «Он реагирует не на твое присутствие, а на то, что ты несешь в себе. Эта тварь в доме, Старец, или Древний, или как ты там ее называешь, она коснулась тебя, проникла в тебя, запятнала тебя, и ты никогда больше не будешь чистым. Вот на что реагирует Линд… он чует этот запах в тебе, как чует и в себе. Запах насилия.

На тебе их прикосновение…»

Это было безумием, но имело смысл. Словно в голову Хейса посадили семя, как и в голову Линда, разбудили в нем то, что очень долго спало. Что-то мистическое, что-то древнее, что-то невыразимое.

Но что? Что это?

Хейс подошел ближе, и Линд задергался и застонал, будто вступил в контакт с какой-то энергией. Хейс попятился, слюна у него во рту высохла, голова начала сильно болеть от напряжения… только это была не боль, а что-то совершенно другое.

Он мог видеть, что творится в голове у Линда.

Это бред сумасшедшего, но да, он видел то, что снится Линду. Он был связан с ним, их сознания соприкасались, обмениваясь мыслями и мозговыми волнами. Гудение стихло, но перед глазами возникли зернистые, искаженные картины, как в старом черно-белом телевизоре. У Хейса кружилась голова, он был дезориентирован, в голове проносились образы, он едва не терял сознание. Но он видел, он видел…

Он видел… пейзаж… долины и низкие, покрытые снегом холмы, лощины, в которых бродили огромные звери и жевали чахлую растительность. Звери были мохнатые, похожие на бизонов, но с большущими архаичными рогами. Это была тундра, со всех сторон подкрадывался снег, мир охватывала зима. Вдалеке виднелось большое озеро или, может быть, море. Озеро было окружено низким зубчатым горным хребтом, на склонах которого раскинулся гигантский город, словно вырубленный из камня. Картина дрожала, меркла, но Хейс все еще мог разглядеть башни и жуткие скелетообразные шпили, арки, купола… невероятный город, нагроможденный, сгруппированный, стесненный, замкнутый в себе, как кости гигантского зверя…

Потом все исчезло.

Хейс попятился, с широко раскрытыми глазами, потрясенный. Он не вообразил себе все это, не увидел в галлюцинации. Он сидел за столом Шарки, пытаясь отдышаться и вытирая пот с лица. Ему в голову лезли мысли, ужасные, невозможные, в которые он тем не менее верил. Увиденное им… это Антарктида до того, как ее полностью покрыли льды. Когда город, найденный сначала экспедицией Уэста, а потом Пабоди, находился не в горах, а в холмах, которые однажды станут горами.

Гейтс сказал, что ледниковый покров Восточной Антарктиды образовался примерно сорок миллионов лет назад и что оледенение произошло удивительно быстро (в геологическом смысле), за плюс-минус сто тысяч лет. Ноутбук Шарки лежал на столе, и Хейс открыл энциклопедию. Сорок миллионов лет назад был период эоцена. Он начался пятьдесят пять миллионов лет назад. В то время Антарктида была покрыта субтропическим лесом. К концу эоцена континент очень быстро остывал. Леса исчезли, их сменила тундра. Расширялись полярные ледяные шапки.

Я видел Антарктиду начала эоцена. Вот что я видел.

Хейс пытался разобраться во всем этом, пытался быть рациональным, но не мог перестать думать о том, что увидел. Линд служил своего рода приемником, он «ловил передачи» из мертвых и спящих мозгов Старцев, картины миллионы лет назад ушедшей жизни Антарктиды. И Хейс видел то, что видел Линд.

Телепатия.

Дешевые трюки. Экстрасенсорная хрень.

Но теперь это у него было, может, в рудиментарном виде.

Старцы коснулись его мозга и дали ему это. Нет, нет, он не мог в это поверить. Может, это всегда в нем было, и они… ну… просто разбудили эту способность, вытащили на свет то, что спало тысячелетиями. Хейс подумал, что, может, это есть у всех людей, они просто забыли, как этим пользоваться, и того, у кого эта способность пробуждается, называют уродом… или попросту психом.

Это уж слишком.

Об этом должен узнать ЛаХьюн.

20

Когда Хейс рассказал, что произошло в строении № 6, ЛаХьюн выглядел так, словно попробовал что-то кислое. Поверил ли он или нет, неважно: мысль о том, что эти мертвые разумы остаются активными и живыми, находилась за пределами его представления о мире. Что вообще делать с такой информацией? Подобное точно нельзя напечатать в ноутбуке, нацарапать на планшете или положить в папку и убрать в архив. Ненормальная, глючная штука. Такие идеи способны перевернуть тележку с яблоками, сунуть палку в колесо машины и добавить в майонез обезьянье дерьмо.

Но Хейс твердо намеревался добиться того, чтобы его выслушали. Может, дело было в его напряженном голосе или в диком блеске глаз, но ЛаХьюн слушал, да еще как. Он слушал, а Хейс продолжал говорить, и слова лились из него приливной волной, вытекая, как помои.

Хейс не направился из биомеда прямо к ЛаХьюну. Нет, он пошел на электростанцию, выкурил несколько сигарет, выпил несколько чашек кофе, все продумал, успокоился. Привел себя в порядок. Организовал мысли, выстроил их в последовательный ряд. А потом, примерно через час, пошел к ЛаХьюну и сразу начал нести ахинею.

– Думаете, я спятил? – сказал он, закончив. Не нужна телепатия, чтобы прийти к такому блестящему заключению. – Думаете, это просто дурные сны или что-нибудь в этом роде?

ЛаХьюн облизал губы.

– Честно говоря, не знаю, что думать. Я сам несколько раз бывал в этом доме и никаких скверных последствий не испытал от близкого соседства с этими… останками.

Хейс едва не рассмеялся.

Он знал, что приходить сюда было ошибкой, но решил, что стоит попробовать. ЛаХьюн администратор ННФ, управляющий станции. И, как таковой, должен быть извещен о любых грозящих станции неприятностях. Так было сказано в правилах ЮСАП – полярники прозвали эти правила «юсэп»[22], – прямо рядом с пунктом о надлежащей утилизации жевательной резинки.

– Мне все равно, испытали ли вы последствия или нет, ЛаХьюн. Может, у вас не тот тип мозга, а может, вы их совершенно не интересуете. Может, им нужны только такие тупицы, как мы с Линдом. Эти твари опасны, вот что я хочу вам сказать. Можете это понять? Вы ведь знаете, что происходит с людьми.

– Паранойя, изоляция… они доводят людей до странного состояния. Это суровый континент.

– Нет, это нечто большее, и вы это знаете, ЛаХьюн. Я никогда раньше ничего подобного не испытывал. Этим людям грозит опасность, они испуганы… они просто не знают, чего ждать.

– А вы знаете?

Боже, что за человек этот ЛаХьюн! У всех на станции безумные кошмары, и док Шарки признается, что раздает «пилюли счастья» горстями, как конфеты на Хеллоуин. Сны не заразны, они не распространяются, но с тех пор, как появились эти твари, у всех на станции жуткие глюки. Может, это дико, похоже на вздор, который можно найти в интернете, но это правда, и Хейс – и не он один – чувствовал это до мозга костей.

Но убедить в этом ЛаХьюна не представлялось возможным. Он был автоматом с промытыми мозгами, консервативным винтиком компании, мечтой ЮСАП. Хейс говорил, а ЛаХьюн подрезал ногти, раскладывал ручки по цвету, а скрепки – по размеру. Он сидел прямо, не сутулясь, зубы у него были ровные и белые, лицо гладко выбрито, волосы превосходно уложены. Выглядел он как манекен или вундеркинд из партии правого крыла: чистый и блестящий снаружи и пустой, как барабан, внутри; ждущий, когда кукловоды потянут за ниточки.

– Говорю вам, это угроза благополучию всей нашей группы, ЛаХьюн. Я не спятил, не пьян и пятнадцать лет не курил травку. Вы знаете меня, знаете, кто я. Я прошел суровую школу. Я не вижу огни в небе и не верю в зеленых человечков. То, что я вам говорю, – правда.

ЛаХьюн полировал ногти.

– И что, Хейс? Хотите, чтобы я уничтожил самую важную находку в истории человеческой расы?

Хейс вздохнул.

– Да. И если вы не можете этого сделать, мы оттащим эти штуки миль на десять и выкопаем им отличное логово во льду, пусть Гейтс займется ими весной.

– Нет, – сказал ЛаХьюн. – Это совершенно нелепо, и я отказываюсь это обсуждать.

Хейс потерпел поражение, и он это знал. Возможно, вся кампания закончилась раньше, чем началась.

– Что у вас на уме, ЛаХьюн? Я знаю, что вам здесь не нравится и не нравится наша группа. Какого черта вы здесь делаете? Вам здесь не место, и мы оба это знаем. Вы не командный игрок… по крайней мере, если речь о команде, за которую я болею. Вы не такой. Я знаю, что вы провели немного времени на «Мак-Мердо», но это все. Опыта на льду у вас ноль. Знаете, как только я здесь оказался, у меня возникло дурное предчувствие, и, когда я рядом с вами, это предчувствие становится сильней. В чем дело?

ЛаХьюн закрыл свой ежедневник.

– В том, в чем вы думаете или, вернее, должны думать. Станция «Харьков» – научная организация, проводящая зимой много программ под руководством Национального Научного Центра.

Но Хейс в это не верил.

Он попытался проникнуть в разум ЛаХьюна, но там было пусто. Может быть, телепатия пробудилась временно, а может, просто в голове Ла-Хьюна нечего читать. Хейс знал наверняка лишь одно: у ЛаХьюна есть тайный умысел. Хейс какое-то время подозревал это, но теперь был уверен.

И понял, что нужно действовать решительней.

– Послушайте, ЛаХьюн, выкладывайте! Вы действительно из ННФ или откуда-то еще? Вы из НАСА или ЛРД[23]? Мы все знаем, что это они запустили проект бурения скважины к озеру… вы часть этого?

– Вы выдумываете заговоры, Хейс.

– Вы правы, так и есть. Потому что не могу избавиться от чувства, что здесь какой-то подтекст, который мне непонятен. Я был здесь, когда Гейтс по радио сообщил вам о найденных мумиях, о руинах… и вы нисколько не удивились. Вы знали о них? И это связано с тем, что находится в том проклятом озере? Может, я и спятил, но все это очень подозрительно. Вы отрезаете нас от всего мира, как вы говорите, по соображениям безопасности… безопасности чего? Бросьте, ЛаХьюн, вы руководите этим проектом как секретной операцией.

– Я руковожу так, как мне велено, – сказал ЛаХьюн. – ННФ не хочет, чтобы всякие ненормальные истории о пришельцах и дочеловеческих городах вышли наружу до того, как мы будем знать больше.

– К черту это, мне плевать, найдем ли мы Ковчег, или Ветхий Завет, или грязное белье Иисуса, это не повод закрывать станцию.

ЛаХьюн только смотрел на него.

«У него жуткие глаза, – подумал Хейс, – почти искусственные. В них есть что-то выводящее из себя, заставляющее мурашки бежать по коже. Эти глаза стерильные, антисептические… пустые. Какой бы разум за ними ни скрывался, он жестко контролируемый, суровый и безжизненный. Разум муравья или осы, неспособный мыслить за пределами, установленными теми, кто его превосходит. ЛаХьюн отключит генераторы, если ему прикажут, будет смотреть, как замерзает экипаж, и не испытает никаких угрызений совести. Такой он человек. Как генерал, командующий роботами и отдающий приказ войскам идти на смерть, даже если знает, что это неправильно с моральной и этической точки зрения».

Всегда ли ЛаХьюн был таким? Или он только недавно продал душу машине? Хейс гадал, как гадал, сколько ему заплатили, чтобы он предал полярников на «Харькове».

Спокойней, ради бога. Ты ничего не знаешь. Ты подозреваешь, и у тебя дурное предчувствие, но нет никаких доказательств.

– Я не собираюсь сидеть здесь и потакать вашим параноидным фантазиям, Хейс. Но позвольте кое-что прояснить, – сказал ЛаХьюн с серьезным видом. – Начнете распространять этот вздор, и для вас это кончится плохо, очень плохо.

Хейс, вздохнув, встал.

– Что вы сделаете? Сошлете меня в чертову Антарктику?

ЛаХьюн лишь смотрел на него пустым взглядом.

21

СДВИГ «МЕДУЗА»

Кровь.

Ошибиться невозможно. След замерзшей крови вел вдаль, между двумя скалами, выступающими со дна грота. Гейтс вздохнул: ему необходимо было сглотнуть, но во рту пересохло. Он находился в пещерах уже два часа, блуждал, искал, заглядывал повсюду. Далеко позади остался сам город, может, в двух кварталах от того места, где он сейчас стоял.

Он смог поспать три часа.

Никакой активной деятельности не было, если не считать таковой ужасные сны о городе и о тех, кто его населяет. Гейтс на самом деле наделся, что Норт выйдет к нему, но так легко не получится. Холм сейчас, вероятно, с Нортом, и они покажутся, только когда у них будет преимущество.

Гейтс планировал добраться до них раньше. Застать их со спущенными штанами… и вот теперь он нашел первый след… кровь.

Он пошел по следу. В одной руке у него был ледоруб, в другой – распылитель, прикрепленный шлангом к рюкзаку. Поверх шапки и балаклавы он надел шахтерский шлем с галогеновым фонарем, бросающим вперед луч света. Это оставляло руки свободными, а у Гейтса было чувство, что руки ему понадобятся.

Выдыхая облака белого пара, он шел за прерывистыми кристаллами крови, пока не оказался между двух скал. Здесь он нашел глянцевую лужу крови, и кровь на камнях застыла ледяными сосульками. Он был уже близко, и ему не нужно было видеть кровь, чтобы понять это. Он подошел к неровной трещине шириной в два фута в полу грота. Перепрыгнул через трещину и продолжил поиск, пока не дошел до плоского камня в форме слишком правильного квадрата, чтобы быть природным образованием.

Здесь он увидел тело.

Он не сомневался: это то, что осталось от Кертиса. Труп был разрезан и выпотрошен, замерзшие внутренности лежали на земле, ребра торчали из пустой полости тела, как пики. Бо́льшая часть плоти с груди и живота была сгрызена, а то, что осталось, почернело и походило на вяленое мясо. Но, несмотря на выразительность этой картины, Кертис выглядел так, словно умер почти мирно. Он лежал на камне среди замерзшей крови и внутренностей, сцепив пальцы на груди, как труп, ждущий погребения. Плоть лица была относительно нетронута, только виднелось несколько десятков мелких проколов, как будто кололи иглой. Глаза были закрыты, как во сне, и – подумать только – он улыбался.

Кто-то – или что-то – жрал труп, и, как это ни было отвратительно, Гейтса больше испугала явная добровольность, с какой Кертис участвовал в собственном осквернении.

И даже это не напугало его так, как фигура, сидящая в скорбящей позе у тела на каменном выступе.

– Холм, – сказал Гейтс. Это был не вопрос.

Холм сидел в своем КЧХП, глядя на останки Кертиса, словно озадаченный. Под капюшоном парки лицо его казалось желтым, бугристым и искаженным в свете фонаря.

– Добрались и до тебя, да? – сказал Гейтс.

Холм даже не взглянул на него.

Вот что они с ним сделали. Они и с тобой сделают то же самое, если ты позволишь, превратят тебя в поганого каннибала, в грязного пожирателя плоти с черной сосущей пустотой вместо разума. Если ты не хочешь этого, отбрось человеческое сострадание, потому что это существо – зараза, чума. Не больше и не меньше.

Гейтс вздохнул.

– Ты ведь знаешь, что я должен сделать?

Холм посмотрел на него.

Он улыбался ужасной улыбкой клоуна, его губы были пугающе красными и вялыми. Уголок рта добирался до виска. Глаза превратились в сверкающие рубины, они были почти пурпурные. Лицо – желтая мякоть. Оно словно растворялось, неспособное сохранять форму, полоски ткани свисали, как испанский мох, и каждая такая полоска была наделена собственной безумной жизнью.

Холм протянул руку, похожую на разбухшую желтую перчатку. Потом резким пронзительным голосом произнес:

– Йо! Йо! Эт ка, эт лиль! Текели-ли! Текели-ли! Теке-ли-ли, теке-ли-ли!

Звук был ужасный, режущий и царапающий, как будто слишком высокий для нормального человеческого регистра… но Гейтс его узнал. Он слышал нечто похожее, когда писклявый, жуткий, сверхъестественный голос отзывал шоггота. Холм – или то, во что превратился Холм, – подражал этому голосу. Он был более гортанный, словно обезьяна подражала голосу человека, не хватало ритмичности и музыкальности голоса Старца… но звучало настолько похоже, что у Гейтса по коже побежали мурашки. Холм снова указал на тело.

– Текели-ли! Текели-ли! – воскликнул он, показывая на руины города. – Эт ка? Эт так? Эт кей? Йо! Йо!

Не слушай, идиот! Холм пытается захватить тебя, как захватили его самого!

Гейтс стоял, ожидая. Он ждал, что ужасный голос Старца ответит Холму из могильной глубины города. Он подавил стремление бежать в животном страхе, но мысль о том, что они могут появиться, могут заговорить с ним на своем древнем невыразимом языке, перенести было невозможно. Слова Холма – это подражание, ничего больше, пустая насмешка… но если эти слова будут произнесены самими Старцами, в них будет сила, они ворвутся в его голову, пронзят мозг и заставят его кровоточить. Они вырвут его мозг и сожрут душу… превратят его в дрожащее, пускающее слюни нечеловеческое существо, которое будет ждать и ждать бездумно, пока ему на шею не поместят одного из их паразитов.

Гейтс осторожно опустил руку к распылителю моечного устройства, висевшему на шланге у него на колене. Достал из-за спины взрывное копье. И когда взял его в руки, почувствовал себя лучше.

От уничтожения Холма его удержало только одно: тот снова начал бормотать неразборчивые слова. Холм сунул руку в полость в трупе, вытащил оттуда кожистую полоску мяса и стал жевать ее. Он посмотрел на Гейтса… жутко улыбаясь. Подкрепившись кровью и человеческой плотью, чувствуя первобытный страх человека и наслаждаясь этим, он не считал Гейтса угрозой.

Гейтс сделал шаг назад, держа перед собой копье и ледоруб, но Холм не делал никаких угрожающих движений. И, отступая, Гейтс услышал что-то… вкрадчивое шуршание прямо за спиной, которое сразу превратилось в змеиное скольжение.

Холм захихикал.

Гейтс повернулся и увидел, что на него прыгает искаженная черная фигура. Что-то ударило его по шлему с такой силой, что он пошатнулся и упал. Если бы не шахтерский шлем, ему оторвало бы голову.

Гейтс встал, и фигура прыгнула снова.

Она неслась к нему с поразительными скоростью и проворством, но Гейтс был крупным мужчиной, сильным и быстрым. Он увернулся, и фигура пронеслась в дюйме от него, обдав омерзительной вонью гнойных ран. Гейтс видел, как она на полном ходу врезалась в каменный выступ. Такой удар ломает кости, но ничего подобного не произошло. Фигура встала, готовая к новому нападению.

Это был Норт.

Гейтс узнал его только по габаритам и оранжевой парке, потому что лицо стало зверино-жестоким, грибовидным, рыхлым. Вырастали и лопались большие пузыри плоти, вместо носа – треугольная впадина, глазницы были пусты, но из них торчало нечто похожее на щелкающие бледные лапки паука, пытающегося выбраться наружу. Норт открыл рот, и оттуда высунулись, как пальцы руки, другие ноги, а макушка стала похожа на луковицу, на которой росли редкие клочья волос. Под тонкой, пронизанной пурпурными венами пленкой Гейтс видел очертания трех или четырех других пауков. Они пульсировали, как новорожденные сердца.

Норт был слеп.

Просто грибковый инкубатор для твари.

Издав нечленораздельный рев, Норт снова бросился вперед, и на этот раз Гейтс встретил его. Он сунул ледоруб в петлю на поясе и поднял обеими руками взрывное копье. Изуродованный и спотыкающийся, испускающий потоки жидкости, Норт протянул к нему узловатые пузырчатые руки.

И Гейтс вонзил острие взрывного копья прямо ему в лицо.

Удар заставил гвоздь пробить капсюль, и раздался взрыв, на таком близком расстоянии ослепляющий и оглушающий. Но он произвел нужный эффект: плоть с лица Норта разлетелась, оставив дымящийся кратер, из которого выползали твари-пауки. Они были призрачно-белые, длинноногие, с треугольными телами. Шесть, семь, потом восемь пауков выбрались из щели; Норт обеими руками сжимал остатки головы, обнаженные десны были усажены стучащими зубами.

Пауки выбирались из него, освобождались, расправляли лапы, натягивали розовые плацентарные нити, привязывавшие их к телу Норта.

Гейтс поднял распылитель и пустил в шланг керосин. Он облил Норта керосином, что заставило пауков издавать звуки, напоминающие переливчатую трель.

Из сопла полетели искры, ударила струя огня. Гейтс направил ее на Норта, и того охватило пламя. Норт забегал кругами. Споткнулся. Закричал. Стал хватать воздух горящими руками. Гейтс направил на него новую струю, и пещеру осветил человеческий факел.

Норт снова напал.

Он бросился к Гейтсу, как огненный шар, оставляя за собой след слоистого дыма, с него отлетали горящие куски. Гейтс попытался уйти с его пути, но споткнулся, и Норт врезался в него, повалил на землю. Гейтс сбил огонь со своей парки, он наблюдал, как Норт забрался на низкий скальной выступ, подняв руки над головой… потом упал дымящейся массой, которая продолжала лопаться и трещать, и от нее поднимался черный дым.

Холм исчез.

Сидя на мерзлой земле, Гейтс видел, как Холм уползает на четырех конечностях, как краб. У Гейтса не было сил гнаться за ним, к тому же, когда он сидел, тяжело дыша, с ним начало происходить что-то странное.

Дьявольщина, что это?

Что-то движется у меня под шлемом. Я чувствую, как оно движется. Что-то ползет под проклятым шлемом…

Он с криком расстегнул шлем и отбросил его в сторону, галогеновый фонарь осветил все вокруг. Но оно все еще было там. Что-то вцепилось в его волосы. Стараясь успокоиться, Гейтс снял варежки и поднял руки. Его пальцы в перчатке нащупали хитиновое тело с длинными ногами. Борясь со рвотными позывами, Гейтс вытащил это тело. Оно было размером с небольшого тарантула, в панцире, как рак, белое и безволосое, дергающиеся ноги пытались высвободиться.

Гейтс отбросил его.

Холод существу не понравился.

Ему нужен был хозяин.

Должно быть, оно почувствовало тепло тела Гейтса, потому что поползло к нему, как верблюжий паук, который ищет в пустыне тень. Ползло по каменистому полу и ледяным трещинам, но двигалось все медленней и медленней. Гейтс поднял шлем и стал наблюдать, как эта тварь подползает к нему. Когда она, дрожа, остановилась, он раздавил ее сапогом, и из нее хлынула кровь молочного цвета.

Гейтс никогда не узнает, что это было и откуда явилось. Он считал, что Старцы подобрали это существо на какой-то другой планете или изготовили сами. Оно было маленькое, гораздо меньше оболочки Норта, и Гейтс решил, что существо незрелое. Прикрепившись к хозяину, оно будет экспоненциально расти, а потом займет место хозяина в оболочке и станет таким, какими стали Норт и Холм, – чудовищем.

Надев шлем, Гейтс продолжил охоту…

22

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

В середине дня, все еще чувствуя, что все внутри напряжено, Хейс заглянул к доку Шарки. Он стоял в дверях биомеда, пока она делала укол противостолбнячной сыворотки сварщику Корецкому, который поранил ладонь о кусок ржавого металла.

– Вот так, – сказала Шарки. – Больше никакого столбняка, мой друг.

Корецкий раскатал рукав и осмотрел повязку на руке.

– Черт возьми, да я неделю не смогу пользоваться рукой. Проклятье, половина моей личной жизни вылетела в трубу. Можешь что-нибудь прописать от этого, док?

Она лишь улыбнулась.

– Иди отсюда.

Корецкий, проходя мимо Хейса, подмигнул ему.

– Нельзя винить парня за попытку, а Джимми?

Хейс стоял какое-то время, улыбаясь словам Корецкого и не в силах остановиться. Улыбка была довольно натянутой, мышцы под кожей отказывались расслабиться.

– Ну? Зайдешь или так и будешь стоять, поддерживая дверную раму?

Хейс вошел и сел напротив нее за маленьким столом. Он молчал.

– Плохо выглядишь, Джимми.

– Спасибо.

Но это не было нахальным замечанием, какое вскользь делали друг другу парни, и не было медицинской точкой зрения. Что-то другое, похожее на настоящую заботу. Тем не менее Хейс знал, что Шарки права. Лицо у него – застывшая маска, глаза налились кровью, кожа побледнела и обвисла, уголок губ дергался. Руки дрожали, и сердце то ускорялось, то замедлялось, словно не могло установить ритм. И конечно, за последние сутки он спал не больше часа.

– Всю ночь не спал?

Хейс кивнул.

– Да, можно так сказать.

– Почему не пришел ко мне? – спросила она и после многозначительной паузы добавила: – Я могла вы дать тебе что-нибудь… ну, я имею в виду, помочь тебе уснуть.

Но Хейс не улавливал тонкие намеки, и это было очевидно.

– Как Линд? – спросил он.

– Спит. Несколько часов назад проснулся, позавтракал и снова уснул. Он казался вполне здравомыслящим. Я обнадежена.

– Я тоже.

Она посмотрела на него горящими голубыми глазами.

– Готова выслушать в любое время.

Шарки действительно была готова, и он это знал. Но готов ли он? Вот в чем вопрос. В дешевых романах, которые зимой ходили по станции, герой всегда считал, что, если расскажет свою ужасную историю, ему станет лучше, но Хейс совсем не был в этом уверен. Он уже многое рассказал ЛаХьюну. И чем больше думал о том, что ему предстоит сказать, тем более безумным это ему казалось. Но он это сделал. Он пошел напролом, как Шерман через Джорджию, и даже рассказал о телепатии, о том, что видел сны Линда.

– Ну… вот, – сказал он, закончив и сжав кулаки, руки у него дрожали. – Мне место рядом с Линдом или что?

Шарки долго смотрела на него, и в ее взгляде не было ничего критического; беспокойство – да, но ничего негативного.

– Две недели назад я бы начала медикаментозное лечение.

– А сейчас?

– Сейчас я не знаю, что делать, – призналась она. – Здесь что-то происходит, и мы оба это знаем.

– Но ты веришь мне?

Шарки вздохнула; выглядела она несчастной.

– Да… наверное, да.

И может, было бы проще, если бы она не поверила. Такие вещи перенести гораздо легче, если от них просто отмахнуться. Вас похитили инопланетяне и засунули что-то в зад? Ага, отлично. В вашем доме призраки? Конечно, так и есть. Если отбросите случившееся небрежно, бездумно, это избавит вас от страданий. Но так работает мозг человека: он скептичен, потому что должен быть таковым, это спасает от страха и боли, избавляет от многих бессонных ночей. Потому что, если вы поверите, по-настоящему поверите… вот тогда начнутся неприятности.

– Ты веришь, – сказал Хейс, – но предпочла бы не верить. Разве не так?

– Именно так. – Шарки побарабанила пальцами по столу. – Потому что в моем положении я не могу сидеть сложа руки. Здоровье всего экипажа – моя ответственность. Я должна что-то сделать, но ничего сделать не могу.

– Ты права. Я попытался поговорить с нашим господином и повелителем, но это было бессмысленно.

– Я тоже могу пойти к нему, но мне нужно что-нибудь конкретное… и даже тогда… ну, ты знаешь, каков ЛаХьюн. – Шарки открыла ящик стола и достала маленький цифровой диктофон размером примерно с айпод. – Не расскажешь ли все снова, чтобы у нас была запись? Может быть, полезно задокументировать твою историю и тот факт, что ЛаХьюн тебя не послушал.

Хейс не хотел этого делать, но сделал. Откашлявшись, он привел в порядок мысли и сказал то, что должно было быть сказано. На это потребовалось примерно пятнадцать минут.

– Я рада, что ты пропустил момент о заговоре, – сказала Шарки. Потом протянула ему руку. – Не пойми меня неправильно, но это звучит просто невероятно. Может, у ЛаХьюна действительно есть тайный умысел. Если есть и он замешан в чем-то, что нам не по зубам, он никогда в этом не признается. Мы можем только сидеть и ждать.

Это имело смысл. Но Хейс верил в свой рассказ. Он не знал почему, но верил, и никто не мог бы его разубедить.

– Ты все еще… все еще способен к телепатии?

Он покачал головой.

– Нет, думаю, это был короткий приступ. Но не удивлюсь, если другие здесь испытали то же самое.

– Линд там, – сказала Шарки, показывая на дверь, ведущую в маленький лазарет. – Как считаешь, если ты…

– Не думаю, что готов к этому.

Они услышали торопливые шаги в коридоре, и вошел Катчен. Он запыхался и выглядел встревоженным.

– Вы видели Мейнера? – спросил он.

Оба покачали головами.

– А что? – спросила Шарки.

– Он исчез.

– Исчез?

Катчен кивнул.

– В последний раз его видели утром, часов в семь. Он завтракал с Рутковским и ребятами, и с тех пор его никто не видел. Он не пришел на ланч, а Мейнер не из тех, кто пропускает ланч.

Хейс слегка напрягся.

– ЛаХьюну сообщили?

– Я отправил туда Сент-Ауэрса и еще пару человек. Мы ищем Мейнера по всему поселку.

В это время по системе громкой связи, установленной во всех строениях и помещениях станции, ЛаХьюн приказал Мейнеру немедленно явиться к нему. На две-три минуты наступила тишина, все беспомощно смотрели друг на друга, потом ЛаХьюн повторил приказ.

– Он должен быть где-то здесь, – сказала Шарки.

Катчен ничего не ответил на это. Они все вместе пошли в камбуз, где небольшими группами собрались человек двенадцать, гадая о судьбе Мейнера.

– Кто-нибудь смотрел в шахте? – спросил Хейс. Он имел в виду шахту технического обслуживания, расположенную под станцией; через нее проходили линии связи и трубы от электростанции.

– Там сейчас Рутковский и еще несколько контрактников.

Хейс посмотрел на Шарки, и она впилась в него взглядом, который, казалось, говорил: «Возможно, это никак не связано. Возможно».

Но Хейс считал иначе.

Он подошел к восточному окну и вгляделся в клаустрофобную темноту зимнего дня в Антарктике. Снег летел по поселку вихрями и смерчами, то обрушиваясь на строения, то отступая, освещаемый фонарями на столбах и охранными прожекторами, свет от них дрожал, отбрасывая причудливые тени. Когда очередной шквал прекратился, Хейс увидел строение № 6, стоящее одиноко, – могила, окутанная льдом.

– Кто-нибудь проверял хижину? – спросил он у Катчена. – Хижину Гейтса?

Катчен покачал головой.

– Зачем ему туда идти?

Хейс ничего не сказал.

Он точно знал, что оставил дверь широко открытой, когда уходил вчера вечером, но сейчас она была закрыта.

23

Любой мог закрыть ее, говорил себе Хейс, когда они, держась за направляющие тросы, шли к строению № 6. Кто-нибудь проходил мимо, может, кто-то из обслуживающего персонала, или просто кто-нибудь решил побродить утром.

Это было вполне возможно.

Но Хейс ни на минуту в это не верил. Погода была ужасная. Снег не прекращался, и ветер дул уже три дня, температура почти постоянно была минус пятьдесят, а из-за ветра казалось, что все семьдесят[24]. В такую погоду никто не выходит в поисках дополнительной работы снаружи. К тому же все сторонились строения № 6 и того, что в нем сейчас находилось. Может быть, будь лето и светло… но в этой вечно кричащей тьме – ни за что. Даже если бы кто-то увидел широко открытую дверь, то не вошел бы в нее, как в полночь не приходят на кладбище, чтобы закрыть скрипящую дверь склепа.

Суеверность или нет, но всему есть предел.

Хейс шел первым, закутанный в КЧХП, широко раскрыв глаза за пластиковыми очками. Катчен и Шарки следовали за ним. Все держались за направляющие тросы, чувствуя, как ветер пытается сбить их с ног, а то и оторвать от земли, унести в морозную тьму.

Хейс остановился у двери хижины.

Да, дверь была закрыта. И он понимал, что ветер не имеет к этому никакого отношения. Не было смысла искать в снегу следы, потому что ветер стирал их каждые десять минут. Прямо сейчас у двери возвышался трехфутовый сугроб, и Хейсу пришлось ногами разбрасывать снег, чтобы они могли войти.

Затем он отодвинул задвижку, с улыбкой глядя на цепь и свисающий с нее замок, и распахнул дверь, чувствуя, как навстречу устремилось тепло.

Войдешь туда, и они сгрызут твой мозг до костей.

Но Хейс вошел и включил свет, и остальные вошли за ним. Катчен закрыл за ними дверь. Они сняли варежки и очки и сразу ощутили запах. После свежайшего воздуха по дороге сюда зловоние в помещении было отвратительным и тошнотворным. Гнилой смрад болот и разбухшей на солнце дохлой рыбы.

– Боже, что за вонь! – сказал Катчен. – Зачем Гейтсу было оставлять этих тварей гнить? Они же бесценны.

– Смотрите, – сказала Шарки.

Ни Хейс, ни Катчен этого не заметили: угол стены закрывал бо́льшую часть лаборатории, так что видна была только разлагающаяся масса на столе. Но теперь увидели.

– Мейнер, – сказал Катчен.

Они никогда не узнают, что именно взбрело ему в голову и о чем он думал, и, наверное, это хорошо. Мейнер решил устроиться на стуле примерно в четырех футах от оттаявшего – и разлагающегося – образца; он смотрел на него в темноте. У Хейса были некоторые предположения на этот счет, но он не стал ими делиться. Он только глядел на Мейнера; ветер выл, дом трясся, и в воздухе повисло тяжелое молчание.

– Что… боже, что с ним случилось? – громко спросил Катчен, с лица его сошла краска.

Шарки не нужно было подходить ближе, чтобы поставить диагноз.

– Он мертв уже четыре или пять часов, полагаю.

– Мертв, – как будто удивленно сказал Катчен. – О боже, он мертв.

И это была правда.

Труп сидел на стуле, большие белые сапоги скрещены, руки в варежках на коленях. Мейнер выглядел вполне мирно, пока не посмотришь на его лицо, не увидишь, как искажен в беззвучном крике его рот, засохшую кровь изо рта и носа, похожую на старые пятна вина. И его глаза… пустые пурпурные впадины, из которых по щекам, словно скользкие яичные белки, стекала студенистая масса.

– Твою мать, – сказал Катчен так, словно до него только что дошло. – Сопли… это его глаза.

Он отвернулся, и Хейс последовал его примеру.

Шарки тоже не слишком привлекало увиденное, но медицинское любопытство и обязательное посмертное вскрытие… ей захотелось напиться.

Катчен мрачно взирал на мумию, и ему очень не нравилось то, что он видел. Блестящие красные глаза на кончиках мясистых щупалец по-прежнему были открыты и смотрели.

– Я бы не стал глядеть на них слишком долго, – предупредил его Хейс. – Это вызывает кошмары.

Катчен коротко рассмеялся и отвел взгляд.

– Чертовы спятившие твари. Их как будто придумали в Голливуде те, кто занимается спецэффектами. Напоминает мне пучеглазых чудищ, которых рисовал Гэри Ларсон.

Хейс подумал, что больше похоже на Берни Райтона[25], но оставил это наблюдение без комментариев. Он умел держать свои мысли при себе. Пока Шарки осматривала Мейнера, он пытался забить голову всяким вздором, чтобы эта тварь не могла снова пробраться в его мозг. Наконец он сдался, раскрылся, но ничего не произошло. Тварь была мертва, а Хейс начинал думать, не сошел ли он с ума. У него в голове не было ничего, кроме негромкого гудения нейронов.

Дверь открылась, и вошли ЛаХьюн, Сент-Ауэрс и еще несколько контрактников. ЛаХьюн перевел взгляд с мумии на Хейса, наморщил нос от вони и снял очки. Тело он еще не видел.

Он погрозил пальцем Хейсу и свирепо посмотрел на него.

– Что, ради всего святого, вы здесь делаете? Это помещение было заперто и обвязано цепью, и сюда не позволено входить никому, кроме меня и людей доктора Гейтса. Вы не имеете права находиться здесь.

Сент-Ауэрс слегка улыбнулся Хейсу, как бы говоря: «Да, старый добрый ЛаХьюн. Ну разве он не сам король Дерьмо?»

Шарки как будто хотела что-то сказать, но Хейс шагнул вперед. В нем что-то начало кипеть.

– Я сам дал себе право, ЛаХьюн! Это право называется болторез. Но я рад, что вы заглянули, потому что хочу, чтобы ваша белая величественная задница кое-что увидела.

– Джимми… – начала Шарки.

Но Хейс не слушал. Он смотрел в глаза ЛаХьюну, и оба не прерывали этот поединок. Они походили на двух самцов гремучих змей, готовых сразиться из-за привлекательной самки.

– Я хочу, чтобы вы ушли отсюда, – сказал ЛаХьюн. – Немедленно.

– Поцелуйте мой зад, шеф, – ответил Хейс и, прежде чем кто-нибудь смог что-то сказать или остановить его, сделал два шага вперед, схватил ЛаХьюна за руку и втащил его глубже в хижину, чтобы он смог увидеть Мейнера.

ЛаХьюн высвободился… вернее, попытался это сделать.

– Мейнер… милостивый боже!

Хейс издал страдальческий смешок и подтащил ЛаХьюна ближе к трупу, к его пустым глазницам.

– Нет, бог не имеет к этому отношения, ЛаХьюн. Смотрите, что сделали питомцы Гейтса. Вот что бывает, когда они забираются к вам в голову и перегружают вас. Вам нравится? Нравится, как это выглядит? – спросил он, тряся ЛаХьюна. – Может, нам стоит запереть вас здесь в темноте на несколько часов, посмотреть, что будет с вами после близкого соседства с этими тварями? Как насчет этого, ЛаХьюн? Вам это придется по вкусу? Хотите почувствовать, как этот гребаный монстр проникает в ваш разум и высасывает кровь, трахая ваши мозги, пока они не потекут из ушей?

ЛаХьюн высвободился.

– Я хочу, чтобы все убрались отсюда. Немедленно!

Но Сент-Ауэрс и остальные переводили взгляд с гниющей туши на столе на Мейнера, парня, который жил с ними и выпивал с ними, играл в карты и смеялся. Он был одним из них, и, когда шок начал проходить, они посмотрели на ЛаХьюна.

– Что вы, черт возьми, с этим будете делать, босс? – спросил Сент-Ауэрс. – Или мне угадать?

– Ничего, – сказал один из контрактников. – Он ничего не сделает.

Сент-Ауэрс был сильным мужчиной, он мог размазать такого, как ЛаХьюн, по стене, а тем, что останется, подтереться.

– Вот что я вам скажу, босс. Даю вам день или два, чтобы разобраться с этим. Если не избавитесь от этих уродливых ублюдков, мы обольем их двумя сотнями галлонов бензина и превратим в жареные сосиски.

Он говорил серьезно, и в этом не было никаких сомнений.

Хейс и Катчен вместе с остальными вышли, оставив выглядевшую беспомощной Шарки и ЛаХьюна, который думал о том, как ему занести все это в ноутбук.

24

Настал час ужина, и ученые и контрактники по два-три человека начали собираться в камбузе, принося с собой запах машинного масла, пота и усталости, который смешивался с вонью старого пива и другими кухонными ароматами, с запахом дыма, мусора и развешанного для просушки брезента. Чисто антарктическая герметичная вонь.

Комната была не слишком велика и быстро заполнилась, полярники ворчали и жаловались, шутили и смеялись, таскали с собой снег и лед, отчего на полу образовались грязные лужи.

– У тебя есть идея, док, что может заставить глаза вытечь из глазниц? – спросил Катчен, глядя, как заполняется помещение.

Шарки пожала плечами. Она закончила вскрытие Мейнера и, насколько могла судить, причиной смерти стало обширное кровоизлияние в мозг. Почему его глаза превратились в желе и вытекли на щеки, оставалось только гадать.

Хейс наблюдал за Сент-Ауэрсом, Рутковским и другими ребятами за их обычным столиком у северной стены. Все сидели мрачные, с напряженными лицами и настороженными взглядами – своего рода траур по Мейнеру. Другие контрактники подходили к ним, говорили пару слов и отходили.

Хейс решил, что они похожи на кучку хулиганов, жаждущих драки.

Можно было почти учуять, как агрессия в них нарастает. Запах ненависти и страха, готовых выйти из-под контроля, все усиливался. И если на станции очень скоро что-нибудь не будет предпринято, все это вырвется наружу, и Хейсу не хотелось этого видеть.

Но рано или поздно это произойдет.

Зима выдалась дерьмовая, и не было никаких признаков того, что станет лучше. Совершенно утратилось чувство товарищества и братства, которое возникает, когда люди живут практически впритык друг к другу, зависят друг от друга и знают, что им не к кому обратиться, кроме сидящих рядом парня или девушки. Сплоченность стремительно погибала, и Хейс считал, что через неделю-другую ее можно будет похоронить и забросать грязью.

Вся станция начинала походить на аккумуляторную батарею, накапливающую страх и негативные чувства, и вся эта потенциальная энергия только и ждала катализатора, чтобы выплеснуться наружу. И когда это произойдет, когда энергия высвободится, у нее будут когти, и зубы, и темные намерения.

– Будут неприятности, док, – сказал Хейс, – когда это случится.

– Что случится?

Он посмотрел на Шарки и Катчена.

– Когда эти люди почувствуют, что у них перетянуто горло и они не могут дышать, они решат, что с них хватит. Ты же чувствуешь, что это произойдет, это висит в воздухе.

– Они боятся, – сказала Шарки.

– Я тоже боюсь. Но пока вижу причины этого… а они? Не знаю. Присматривай за Сент-Ауэрсом. Он опасен. У него в глазах жажда убийства, и на месте ЛаХьюна я не стал бы спать слишком крепко.

– Думаешь, зайдет так далеко? – спросил Катчен.

– Да, думаю. Посмотри на них. Им снятся безумные кошмары, они все испуганы и плохо соображают. Это исходит из них, как яд.

И может, так оно и было.

Потому что уже начался раскол: ученые держались сами по себе, контрактники оставались со своими. Не было смешения, как обычно зимой. Может, это было временно, а может – предвещало беду.

– ЛаХьюн способен остановить этот процесс или хотя бы замедлить, – сказал Хейс. – Дать этим людям интернет, радио, спутниковую связь, позволить выбраться отсюда в реальный мир. Это сотворило бы чудо.

– Не думаю, что это произойдет скоро, – сказала Шарки.

– Я тоже. И это очень плохо. Моральный дух упал до предела, а ЛаХьюну как будто все равно. Он закручивает гайки, действует скрытно и нагоняет жути, и толку от этого никакого.

– Он рыцарь плаща и кинжала, – добавил Катчен. Он явно хотел еще кое-что добавить, но не стал.

Шарки вздохнула.

– Он… боюсь, он просто не понимает людей. Что им нужно, чего они хотят, что делает их счастливыми.

– Что это значит? – спросил Хейс.

– Он кретин.

Катчен рассмеялся.

– Знаете, что меня раздражает в этом типе? – сказал Хейс. – Его нисколько не заботит душевное состояние людей на станции, которой он вроде как должен управлять. Вот что бесит. Впрочем, ЛаХьюн не дает мне покоя с тех пор, как я здесь. Он не должен управлять таким местом. – Хейс замолчал, глядя на нескольких контрактников, стоящих у стены; они выглядели злыми, и у них были мертвые глаза. – Большинство людей здесь – ветераны, они много раз так проводили зимы. Как и мы трое. Обычно ННФ выбирает администратора с навыками общения с людьми, а не такого чертового манекена, как ЛаХьюн. Им нужен человек, который умеет ладить с техниками и обслуживающим персоналом. Который может поговорить об образцах льда и осадках, а потом поболтать о пиве, и о бейсболе, и о капитальном ремонте моторов. Человек, который может играть за обе команды, который делает полярников счастливыми и обеспечивает нормальную работу станции, заботится, чтобы у людей было все необходимое. Вот почему я не понимаю ЛаХьюна. Ему здесь не место.

– Ну, кто-то решил иначе, – сказала Шарки.

– Да, и я думаю, кто бы это мог быть.

Никто не стал развивать эту тему, и Хейс на этом остановился. Он уже поделился своей теорией заговора с Шарки, и она предупредила его, чтобы он был осторожней. Такие разговоры могли подлить масла в огонь, который уже разгорался на «Харькове».

Но Катчен не был глупцом. Он умел читать между строк, и то, как он посмотрел на Хейса, подсказывало, что именно это он и делает.

– Вот чего я не пойму, – сказал Катчен немного погодя. – Почему Гейтс оставил здесь мумии разлагаться? Это просто не укладывается у меня в голове. Если они представляют из себя то, что он говорит… или не говорит… едва ли ему снова представится такая возможность.

Шарки напряглась: она знала, что скажет Хейс.

– Может, он не понимает, что делает, – сказал верный себе Хейс. – Может, он был не в своем уме, как и Мейнер, когда решил составить этим тварям компанию в темноте. Может, как у Мейнера, у Гейтса не было выбора. Может, он делал то, чего хотели эти существа… позволил им оттаять, позволил их мозгам заработать.

Катчен просто сидел. Вначале он думал, что это шутка, но быстро перестал улыбаться. Он посмотрел на Шарки, и его взгляд словно спрашивал: «О чем говорит этот парень?»

Шарки молчала.

25

СДВИГ «МЕДУЗА»

Гейтс не смог найти Холма.

Он искал в пещере, но она была такая огромная и темная, что понадобилась бы целая армия с прожекторами и неделя на поиски. Гейтс предположил, что Холм вернулся по своему следу в город, и он ни за что на свете не пойдет за ним. Слишком опасно. Слишком легко заблудиться.

Впрочем, сейчас в этом не было необходимости.

Он мог отчитаться о Кертисе, Норте и Брайере, и это уже немало. Гейтсу становилось дурно при мысли о том, что скажут в ННФ, когда узнают, что он потерял всю свою гребаную команду. Ничего хорошего это не сулило. И будет еще хуже, когда он признается, как именно потерял людей.

Но все это потом.

Сейчас ему нужно было действовать. Гейтс знал, что рано или поздно, если он не свяжется с «Мак-Опс» и даст знать, что с ним все в порядке, из «Харькова» вышлют спасательную группу. Но если он позвонит и расскажет правду, истинную правду, эта спасательная группа явится гораздо раньше. Гейтс не хотел, чтобы это произошло. Не хотел, чтобы люди уходили в эти руины и гибли. Но если расскажет, «Мак-Мердо» будет настаивать на самых тщательных поисках.

И ты знаешь, что произойдет потом. Шоггот все еще где-то в городе, и кто может сказать, нет ли еще других? Можешь себе представить, что такая тварь сделает с группой, запертой в городе? Нет, нет, нельзя этого допустить.

Поэтому Гейтс решил, что у него только один выход: он сядет в «снежного кота» и поедет на станцию «Харьков». Он расскажет свою историю, и, если ЛаХьюн будет настаивать на отправке группы – а он будет настаивать, – Гейтс постарается, чтобы группа знала, что ее ожидает.

Забравшись в КЧХП и сунув полевой блокнот в парку, Гейтс в темноте пошел туда, где были припаркованы машины. Их было две: «снежный кот» и «спрайт». Обе подсоединены к блочному обогревателю. Он выбрал «кота» и отключил его. Поднялся на гусеницу и пустил в ход машину. Она сразу же завелась. Закрывать лагерь не было смысла. Генератор будет работать дни напролет, поддерживая температуру в «гипертате». Если дела пойдут плохо, возможно, придется вернуться, и ему понадобится место, где можно будет укрыться.

Но он верил в «кота»: он преодолеет что угодно.

Гейтс начал удаляться от лагеря, и его огни постепенно угасали вдали. Со всех сторон была непроницаемая мгла, нарушаемая только разноцветными полосами северного сияния, которое облизывало вершины хребта Доминион над головой, как языками пламени. «Снежный кот» двигался через стену снега, и антарктические ветры подхватывали его и трясли, как мышь в челюстях настоящего кота. Но машина держалась, цеплялась за паковый лед и постепенно спускалась к помеченной флагами дороге внизу.

Через двадцать минут трудного пути «снежный кот» вышел на дорогу, и его фары осветили черные флаги, обозначающие периметр дороги. На дороге лежало четыре или пять дюймов снега, не больше. Ветер был очень сильный, он сметал снег вплоть до голубого льда.

Гейтс ехал минут тридцать, снова и снова мысленно повторяя, что он скажет, как справится с ЛаХьюном, как будет обращаться с экипажем, который сочтет его спятившим. Но он знал: они не подумают, что он слишком уж сумасшедший – после того как увидят тела Старцев, которые он привез из пещер.

Они поверят. Они будут более чем готовы поверить.

В свете фар мир казался сплошным опустошением, рассекаемый только блестящими льдинами и поднимающимися из пака черными скалами. Снег бушевал, бил по ветровому стеклу, и дворники лихорадочно работали, пытаясь его очистить. Казалось, на границе восприятия перемещаются какие-то туманные, едва заметные фигуры.

Через десять минут снег пошел сильней, ветер вздымал его и превращал в водоворот. Фары забило снежными хлопьями, накрыло, как подушкой. Ветер рвал и бросал. Видимость сократилась до пятнадцати футов и меньше, и Гейтс сбросил скорость. «Кот», конечно, справится, он был в этом уверен, но следовало оставаться на дороге, ограниченной черными флагами, и не уходить в сторону, на Полярное плато, где были смертельно опасные трещины.

У Гейтса заболели глаза от напряжения. Он потер их и подумал: «Белая мгла[26]. Проклятая белая мгла. Два часа назад прогноз был “ясно”. Такого не должно быть».

Но он, конечно, все понимал. Когда на плато спускаешься с высоты, погода становится непредсказуемой. Она может меняться каждые десять минут. Скоро этот порыв пройдет. Гейтс проверил GPS навигатор и убедился, что находится на дороге. На такой скорости понадобится еще час, чтобы добраться до «Харькова».

Он взял микрофон.

– Станция «Харьков». Станция «Харьков»… вы меня слышите? Говорит Гейтс, я движусь в «коте» со сдвига «Медуза» к вам. Вы меня слышите?

Ничего, кроме статики.

Вероятно, это ничего не значило. Бури, спорадические магнитные помехи, даже солнечные пятна и сами ледники вызывали перебои со связью, и таков был факт жизни. Гейтс снова попытался вызвать станцию, но наткнулся только на непробиваемую стену статики.

Неважно, через пятнадцать-двадцать минут он попробует снова.

Цифровые часы показывали 20:03.

Гейтс подумал, как легко заблудиться в этом полярном запустении, потеряться в белой бездне и оказаться погребенным под снежным одеялом. Никто никогда тебя не найдет. Через несколько минут твои следы будут стерты, и ты станешь еще одной загадкой жестокой южной земли, о тебе будут рассказывать в лагерях, как историю о призраках.

Опасно было об этом думать, и Гейтс это знал.

Однако… что-то было в окружающей тьме, в шепоте снега, в холодном голосе ветра. «Это делает тебя сонным и поэтичным, – подумал он. – Заставляет захотеть закрыть глаза и навечно уснуть».

Не засыпай, идиот!

Но, боже, как он устал. Руки болели от того, с какой силой он сжимал руль; он держался за руль так, словно цеплялся за жизнь. Гейтс слегка ослабил хватку. «Кот» довезет его. Нужно только расслабиться и позволить ему выполнить свою работу. Дворники все так же скрипели, убирая снег, «кот» время от времени подпрыгивал, пробиваясь через сугроб или поднимаясь на ледяной гребень. Гейтс видел тени, движущиеся за лучами фар. Снег, это всего лишь снег. Ветер может вылепить из него самые безумные фигуры. Лучше всего не обращать на это внимания.

Он вздрогнул: показалось, что увидел лицо – суровое женское лицо с желтой кожей и черными дырами вместо глаз, со струящимися белыми волосами.

Галлюцинация, всего лишь галлюцинация.

Ему нужно было добраться до «Харькова». И поспать в настоящей постели.

Гейтс дрожал, и ему показалось, что он дрожит уже какое-то время. Дыхание вырывалось, как клубящиеся белые облака. На ветровом стекле появились полоски изморози. Странно, почему не принимает меры дефростер….

Обогреватель выключен!

Это безумие, но он выключен.

Гейтс включил обогреватель, и в кабине сразу стало теплей, ветровое стекло расчистилось. Гейтс пытался не паниковать, но он не помнил, чтобы выключал обогреватель, а сам отключиться тот не мог. Гейтс знал, что он был включен. Помнил, как было приятно, когда его обдувало теплым воздухом. Так что да, он был включен. К тому же сейчас здесь ниже семидесяти. В таком холоде он далеко бы не прошел, замерз бы насмерть. При такой низкой температуре у вас даже в КЧХП всего тридцать минут.

Но он был выключен. Если не ты это сделал, то кто?

Он пытался осмыслить ситуацию, вспомнить, когда в последний раз видел обогреватель включенным. Насколько Гейтс помнил, это было перед тем, как он почувствовал себя уставшим; он подумал, что может уснуть под снегом. Но видел черные флаги по обеим сторонам дороги.

Гейтс посмотрел на цифровые часы.

20:03.

Какого дьявола?

«Часы не работают, они не могут работать. Не может быть все еще 20:03. Может, я ошибся раньше. Может, было 19:03?» Гейтс так не думал. Он правда так не думал. Здесь что-то происходило, и, что бы это ни было, именно оно отключило обогреватель.

Он потер глаза, попытался сконцентрироваться, разобраться в происходящем.

Фары по-прежнему были залеплены клочьями снега. Гейтс видел черные флаги по сторонам ледяной дороги, эти жуткие прыгающие тени. У него кружилась голова, он был словно одурманенный, его одолевала слабость. Гейтс крепче схватился за руль, веки отяжелели.

Было все еще 20:03.

Гейтс сказал себе, что часы не работают, но знал, что это не так. Здесь произошло что-то невозможное и фантастическое, и в этот же момент отключился обогреватель. Что-то сместилось, что-то изменилось, и он чувствовал это кожей. Казалось… словно мир вывернули наизнанку. Что, с научной точки зрения, было все равно что сказать, будто луна желтая, потому что сделана из сыра. Но именно это он ощущал: словно мир вывернут наизнанку.

Теперь Гейтс слышал снаружи звуки, которые не могли быть ветром. Ветер издавал стонущий звук, который Гейтс давно перестал слышать. Это было что-то другое. Высокий писк, который исходил будто из дюжины мест вокруг кабины «кота», прямо из глубины бури.

Гейтс, конечно, узнал его.

Но, в отличие от того писка, который он слышал в пещере, этот был не музыкальным и ритмичным, а нестройным и скрипучим. Такой звук Старцы могли издавать в гневе – или в ужасе. Звук кричащими волнами плескался вокруг «кота», но потом стих, и теперь раздавались звуки бури – снова и снова, пока у Гейтса не заболела голова.

– Оставь меня в покое, – едва слышно произнес он. – Просто оставь меня, черт возьми, одного.

Он взглянул на часы.

Они больше не показывали 20:03. Теперь там было 19:56.

Они идут назад.

В панике Гейтс проверил жидкостный компас, установленный на приборной доске. Тот непрерывно вращался. Не мог найти геомагнитный полюс. Ничего не мог найти. Гейтс кулаком два или три раза ударил по нему, но без толку. Компас продолжал вращаться. Джипиэс не действовал.

Да, происходило что-то безумное, и Гейтс это знал.

Пространство и время перевернулись, пошли назад, и он попал в какую-то безумную пространственную петлю…

Теперь впереди в буре виднелся свет.

Не дневной, а безумный мерцающий свет, озаряющий бурю и полосы летящего снега. Он становился все ярче и ярче, словно звезда спускалась к паковому льду. Гейтс остановил «снежного кота», пока это – чем бы оно ни было – продолжало приближаться. Постоянные удары, тамп-тамп, тамп-тамп, будто бьется гигантское сердце, становились все громче. С каждым ударом «кот» вздрагивал.

Что это? Что это? Что приближается из бури?

Голос, его собственный голос раздавался в голове, удары продолжали раскачивать «кота», они проходили прямо сквозь него. С каждой секундой оно приближалось, что-то невероятно огромное. Сдавленный крик застрял в горле Гейтса.

Свет исходил от него.

Оно было колоссальным.

Невозможно было определить его истинный размер, но лихорадочный мозг говорил Гейтсу, что оно размером с шестиэтажное здание. Гигантский аморфный мясистый сгусток, чья пульсирующая плоть была покрыта буграми, как брюхо жабы. Белая, будто обесцвеченная, тварь фосфоресцировала и выбрасывала тысячи извивающихся щупальцев, которые скорее походили на древесные корни, толстые и рубчатые, они все разветвлялись, становились тоньше и заполняли небо, как корешки, ищущие корм. Они были живыми, они дергались, как хроматофоры глубоководного кальмара.

Их свет ослеплял.

От ударов кабина вибрировала и болели кости.

Избежать этого было невозможно. Гейтс знал это. Даже если он отчаянно бросится вправо или влево – ему не скрыться. Чем тварь была ближе, тем ясней Гейтс видел, что его первоначальная оценка неверна: она размером не с шестиэтажное здание, а с небольшой город, который, приближаясь, закрывает весь мир. От нее не уйти. Она заполнила мир, она стала миром.

Последнее, что Гейтс увидел, – пасть, которая могла одним махом проглотить пять или шесть городских кварталов. Это была огромная морщащаяся пропасть, которая открывалась, как черная дыра, потом снова закрывалась, раз за разом, словно дыша.

Стробоскопический свет стал слишком ярким, Гейтс закрыл глаза, сжался на своем сиденье. Мир взорвался ярким свечением и кошмарной пульсацией, похожей на биение сердца. Жилистые свисающие щупальца царапали крышу «кота». Потом биение стало удаляться, свет потускнел и исчез.

Но, проходя, он вывел из строя электрическую систему «снежного кота».

Двигатель замолчал, дисплей потемнел. Пустоту заполнила тьма Полярного плато. Потом дисплей снова засветился. Гейтс включил его, и все заработало.

Слава богу, слава богу.

Но безумие не кончилось. Гейтс это видел.

Вслед за чудовищем двигались какие-то другие твари, жуткие продолговатые фигуры, которые проносились над «котом» и по сторонам от него. Гейтс не видел, что это такое. Они плыли вокруг, как шарики пыльцы. Ему показалось, что он видит розовое мясистое брюхо одного из них, когда оно промелькнуло в луче фары, но не был уверен.

Гейтс пустил «кота» в ход, решив убираться отсюда.

«Кот» вел себя так, будто ничего не случилось. Вероятно, это был кратковременный сбой, вызванный электрическим полем безымянного существа. Твари продолжали двигаться вокруг, и одна упала прямо впереди, избежать столкновения было невозможно. Гусеницы превратили тварь в мякоть.

Она закричала.

Звук был похож на гудение далекой бензопилы.

Постепенно эти фигуры исчезли, осталась только буря. Гейтс проверил часы. 19:31. Время продолжало двигаться в обратном направлении. Хоть он и знал, что это бесполезно, все же взял микрофон и попытался связаться со станцией.

– Станция «Харьков». Станция «Харьков», говорит сдвиг «Медуза», – сказал он. – Вы меня слышите? Я направляюсь к вам. Отвечайте, станция «Харьков».

Ничего, кроме статики, кружащейся, свистящей, царапающей.

– Станция «Харьков», вы меня слышите?

Статика словно реагировала на его голос. Она стала громче, заполнилась резкими, визжащими звуками, которые странным эхом отдавались в море помех. Но Гейтсу показалось, что он услышал слово, произнесенное слово. И почему-то его пробрал озноб.

– Станция «Харьков», вы меня слышите?

Снова статика, пронзительная, вздымающаяся, опадающая, заполняющая все… и через нее пробилось одно слово… город…

Гейтс отчетливо его услышал. Сомнений не было.

– Это сдвиг «Медуза»… вы слышите?

Помехи рассеялись, и раздался голос, жуткий и бесконечно далекий:

– …за горой Лонгхерст… выше, чем считалось… теодолит… высота 35 000 футов… город на высоте… разбитый и разбросанный, невероятно старый… – Голос стих, Гейтс снова попытался поймать передачу, поймал… жуткий голос доносился словно из продуваемого ветром туннеля… – Вы слышите, «Эребус»? Слышите? Корг… Мэрс… Болтон… Шепли… все мертвы. Вы слышите? Все мертвы. Что-то… там еще… боже, еще живо, живо после миллионов лет… еще живо… не приходите за нами… вы слышите? Не приходите за нами…

Гейтс плотно сжал губы, чтобы не закричать, хотя ему очень хотелось. Он читал запись этой передачи, эту первую ее часть. Она была отправлена экспедицией Уэста в 1926 году на корабль «Эребус» в проливе Мак-Мердо, когда они нашли город, который позже исследовал Пабоди.

Я только что слышал вызов по радио, переданный девяносто лет назад.

Гейтс выключил радио.

Он держал «кота» на ледовой дороге и отказывался думать о чем-либо другом. Сейчас на цифровых часах было 19:51. Время снова двинулось вперед, и скоро он окажется там, где оно повернуло вспять. Это внушало Гейтсу надежду. Он пробивался сквозь кричащую снежную мембрану, и вот уже местность начала возвышаться. Он видел это на альтиметре в кабине. Возвышалась неуклонно. Он знал почему. Могло быть только одно объяснение: «кот» поднимается на сдвиг «Медуза». В 20:23 Гейтс вернулся в лагерь, который недавно покинул.

Бежать было некуда.

Старцы не хотели, чтобы он спасся. Они создали какую-то временну́ю петлю, какую-то ночную землю иных измерений. Вот что с ним случилось. Ему не позволили вернуться на станцию «Харьков». Гейтс выбрался из кабины и встал на гусеницу.

Осветил фонариком «кота».

На корпусе виднелись длинные царапины от щупальцев этого монстра, и в зубчатой передаче гусениц застряли остатки твари, которую он переехал. Замерзшая выпуклая тварь, разорванная пополам, плоть усеяна ртами-присосками. Размером с собаку.

Больше не в силах поражаться, Гейтс подключил «кота» к генератору и пошел в «гипертат» ждать своей участи.

Первая интерлюдия

Дневник Артура Блекберна Я вынужден говорить, потому что люди науки отказались следовать моему совету. Против своей воли я объясняю причины, по которым сопротивляюсь вторжению в Антарктику – с ее обильными ископаемыми и тающим древним льдом.

Говард Лавкрафт

ХРЕБЕТ ДОМИНИОН, 1922 ГОД

7 июня

Последние несколько дней, мягко говоря, были очень тяжелыми.

Учитывая обстоятельства, у нас фактически не было выбора. Наш первоначальный план заключался в том, чтобы вернуться самое позднее к июню к мысу Крозье, но после смерти такого количества собак и исчезновения Хайдена этот план звучал нелепо. Тодс считал, что сможет провести нас назад через Врата, по пути Скотта через Трансантарктику, и, так как он опытный физиолог, у меня не было оснований не доверять ему. Ведь это он прочертил каждый дюйм нашего пути от пролива Мак-Мердо через Барьер до гор. Но сейчас, когда началась зима, я не мог рисковать. К этому времени у нас был большой опыт передвижения в санях, но опасность была слишком велика. У нас из двадцати осталось всего восемь собак, достаточно, только чтобы везти одни санки, и кого бы я отправил в этот самоубийственный путь в разгар зимы? Нет, мы останемся. Со мной согласились все… кроме Тодса, который рассердился. И с тяжелым сердцем мы единогласно согласились перезимовать на нижних склонах хребта Доминион.

Я руководитель экспедиции, и вина на мне.

Три недели назад Хейден предложил, чтобы мы начали пробиваться обратно к морю Росса. Но я отказался. Должен признаться, что скалы и окаменелости очаровали меня, так что трудное положение экспедиции и, возможно, смерть Хейдена – моя вина. У меня все еще есть безумная надежда, что Хейден будет найден. Ведь он самый опытный из всех нас, он участвовал еще в экспедиции Моусона в 1912 году и трижды возвращался за прошедшие годы. Но уже четыре дня, как Хейден ушел на разведку на лыжах, и я думаю, что он упал в трещину.

Я считаю, у нас все будет в порядке. Батареи для радио зарядить мы не можем, но продуктов достаточно, и они надежно упрятаны в ледяной пещере. С тюленьим жиром и сухарями на черный день мы сможем продержаться до весны, а к этому времени, надеюсь, до нас доберется отряд спасателей. Надеяться, что спасатели придут зимой, глупо.

Мы выживем. Настроение у людей в основном хорошее, и они поддерживают друг друга. Я молюсь, чтобы так продолжалось. Физически мы переносим трудности хорошо, только голова, кажется, болит у всех. А вот переживем ли мы этот ужасный кошмар душевно – вот что меня заботит.

10 июня

Думаю, если ничто иное, так наша наука позволит нам продержаться эту зиму.

У Гранта есть метеорология, у Викмана – физика. У меня, конечно, моя геология, а у Тодса – его физиология. А Кларк, наш врач, будет наблюдать и заботиться о нас. Бонд помогает во всем, он уже не раз зимовал. Он отлично управляется с собаками и следит за припасами, санями и палатками. Он настоящая находка. Хотя, если сказать по правде, нам всем ужасно не хватает Хейдена. Его юмор, заразительный смех, непристойные шутки и постоянные рассказы о морской жизни очень нас забавляли. Он вдохновлял нас. В нем была сила природы. Думаю, если бы Хейден был с нами, дела шли бы гораздо лучше, потому что он нашел бы десяток способов справиться с положением.

Хотя люди не сознаются в этом, башня за пределами поля давления бесконечно тревожит их. Кроме Бонда, они все ученые, но это не избавляет их от необъяснимого суеверного страха, который внушает эта башня. Я сам это чувствую. После того как Тодс ее открыл, мы редко туда ходим. Когда стоишь и смотришь на нее, подгибаются колени и голова становится пустой. Это очень своеобразный эффект. Доктор Кларк считает это нездоровым влиянием, и я с ним согласен. Но что это такое и кто это построил? Мы не знаем. Викман уверен, что это машина. Но что за машина и сколько ей лет? Мы – и эта башня – находимся на внутреннем краю хребта Доминион, у слияния ледников Бирдмора и Милла. Вместе с несколькими другими ледниками в горах Королевы Мод они «вытекают» из сектора купола Титана восточно-антарктического ледяного покрова. С первоначального оледенения континента здесь никогда не было подлинной оттепели. Лед, из которого торчит башня, невероятно древний! Не менее двадцати миллионов лет, а возможно, и старше. Миоценовый лед! Милостивый боже!

Некоторые утверждают, что получили необъяснимый электрический заряд, когда прикладывали руки к башне. Я этого не испытывал. Не совсем. Но когда прикасаюсь к башне, у меня начинает болеть голова и ноют зубы. И я почти готов поклясться, что слышал голоса в ветре. Совершенно нелепо, конечно. Это все плод моего воображения. Но вот что я точно не вообразил, так это возраст льда. Кто – или что – построил эту башню и зачем? Я чувствую ее силу. Если это какая-то машина, то, боюсь, она жива. Лед, на котором она стоит, прозрачный. Приблизив к нему лицо, я вижу глубоко внизу разные структуры. Неотчетливо, но они там. Башня – лишь верхний отросток того, что там, внизу.

Конечно, я стараюсь не думать об этом, но сам возраст льда, на котором стоит башня, заставляет меня просыпаться по ночам.

13 июня

Последние два дня сильная буря, и яростный юго-восточный ветер заставляет нас проводить все время в палатках, с короткими вылазками в ледяную пещеру за продуктами. У нас есть пять книг не технического характера. Люди играют в карты, курят и говорят о доме, но в основном слушают, как воет ветер. Палатка хлопает, столбы дребезжат, и нам нечего делать, кроме как лежать в мешках из оленьих шкур и ждать весны. Такие дни хуже всего, потому что людям нечем заняться – только размышлять и ждать. Тодс все еще злится на меня, но, думаю, это пройдет. Мы все испытываем напряжение. Я молюсь, чтобы Бог помог нам пережить это.

Позже

Гневный рев ветра наконец стих, и снег перестал падать. Теперь у нас в низине тихо. Почему-то эта тишина кажется зловещей, и мы все напряжены, как будто чего-то ждем. Очень похоже на могилу, и это действует на нервы. Снаружи нет ветра. Ни одной снежинки не падает. Температура держится на умеренных минус двадцати[27]. В лунном свете я вижу бесснежную вершину горы Миллза, которая поднимается на 9600 футов. Поразительное зрелище, темное и бесплодное. Стоя рядом со мной, Викман сказал¸ что все выглядит так, «словно они затаились и ждут». Опять же, воображение, но я тоже это чувствую. На верхних склонах горы Миллза и на других свободных от снега вершинах проходят огромные извилистые волны давления с пяти- и шестимильными промежутками между ними. Нижние склоны гор в основном голые, кроме нескольких черных конусов, прорывающих кору, и во льду возникают водовороты, поразительные в свете луны. Среди хребтов видны большие морены, в основном долерит и кварц, кое-где встречаются песчаники. А ниже – неровный голубой лед и глубокие расщелины.

Боже, какое абсолютное и холодное запустение царит во внутренних районах! Оно распространяется, насколько хватает глаз. Воздух свежий и морозный, и единственный звук – треск и скрип ледников.

Мы с Викманом этим вечером провели здесь час, просто осматривая окрестности. В этих горах есть какой-то магнетизм, который мне не по душе. Мы все ощущали его осенью, но сейчас он стал еще более явным. Меня не оставляет чувство какого-то ожидания. Глядя на эти первобытные горы, я почему-то думаю, что нас ждет судьба.

15 июня

Оставшиеся собаки кажутся здоровыми. Доктор Кларк заботится об их здоровье не меньше, чем о нашем. Он считает, что загадочная изнурительная болезнь, убившая остальных животных, вызвана паразитом. Преступник – червь-нематода Filaria immitis. Кларк нашел личинки этих червей в крови мертвых собак, а также в их сердцах. Собаки, вероятно, заразились на корабле в азиатских водах или когда мы причаливали в Папуа. Я помню, что несколькими годами ранее та же проблема была у Скотта.

Позже

Бонд в последнее время очень подавлен. Он по-прежнему хорошо выполняет свою работу, но почти не общается с остальными. Я обнаружил, что по ночам он уходит один. Кларк узнал, что он ходит к башне. Бонд признался, что проводит там часы, «просто смотрит на черную башню». Он клянется, что, когда прижимает к ней руку или ухо, она гудит, как машина. Я нахожу это тревожным. Я все еще не понимаю, каков возраст этой башни и кто мог ее построить. Она в основном погружена в лед, но, если присмотреться, кажется, что видишь на ее поверхности какое-то фигуры или символы.

Я запретил Бонду ходить туда.

Я проклинаю день, когда мы нашли эту башню.

17 июня

Я использовал последние батареи для радио, посылая сообщение. Надеюсь, «Терра Нова» получила его, хотя, вероятно, какое-то время назад она вышла из Китового залива. Если нет, она, несомненно, до весны застряла в паковом льду в море Росса. Я сообщил о нашем положении, о ближайших планах на зимовку в Доминионе и относительно подробно описал башню во льду. Хотя ответа не получил, молюсь, чтобы мой голос был услышан – если не на «Терра Нова», то на каком-нибудь другом корабле.

18 июня

Я с радостью сообщаю, что работа продолжается.

Кларк провел быстрое научное исследование паразитов, найденных в собаках. Он очень прилежно работал с микроскопом, инструментами для вскрытия и простым научным оборудованием. Грант и Викман заняты метеорологическими наблюдениями. Их мир – мир северного сияния, параселена и паргелия[28], туманной радуги и лунного гало. Викмана завораживают отражательные способности гор при луне. Это можно назвать миражами, но его интересует физическая сторона этого явления. Я сам видел несколько таких «миражей», и они по меньшей мере внушают страх и благоговение. Мне кажется, однажды ночью я видел среди горных утесов и скал большой циклопический город с черными башнями и шпилями. Это лишь призрак. Однако за те несколько мгновений, что я его видел, город почти испугал меня. Или испугало что-то, что он внутри меня пробудил. Этот образ остался со мной, и я очень четко и ясно вижу город в снах.

Тодс тоже увлечен окружающими нас чудесами природы. Это во всех отношениях хорошо. Сегодня он отправился на санках в короткую экспедицию, чтобы исследовать поле трещин примерно в пяти милях на юго-запад от лагеря. Он взял с собой Бонда. Надеюсь, пребывание вдали от влияния башни пойдет Бонду на пользу. Я знаю, что собакам нужна хорошая пробежка. Я видел, как они выехали, на санках были закреплены снаряжение, продовольствие на шесть дней и фанерный ящик с приборами. Тодс и Бонд планируют провести там три-четыре дня. Хорошо, что они будут заняты, но в то же время – поблизости, чтобы в случае необходимости мы могли им помочь.

20 июня

Ночь в разгар зимы.

По крайней мере, здесь, на дне мира. Дома, где тепло и зелено, – разгар лета.

Сегодня день невообразимых откровений, и достаточно выйти на улицу и оглядеться, чтобы увидеть это. Ибо все признаки налицо. Зловещие, феноменальные, возможно, даже запретные.

Ночь ясная и холодная, небо как черный обсидиан, усеянный огненными точками миллионов звезд. Ледники выглядят как серебряное стекло, а горные пики кажутся конусами вулканов. Твердый паковый лед не подается, когда на него наступаешь, но звенит, как сталь. Падающая температура заставляет лед трещать, и ледники трескаются с грохотом пушечного выстрела. Над горными вершинами мелькают и вспыхивают огни северного сияния, распространяя по небу огненные смерчи: электрические волны возникают и исчезают, сменяясь другими яркими сверкающими полосами, пульсирующими зелеными и ярко-оранжевыми, желтыми и золотыми, тускло-красными и, наконец, всепоглощающей белизной дыма.

Это поистине прекрасно, но в глубине таится что-то злое и враждебное.

Разве не прекрасна шкура бенгальского тигра? Или сетчатый рисунок смертельно опасных змей, таких как африканская гадюка-носорог или азиатский ленточный крайт? Или нежно окрашенные цветы аконита и наперстянки? Да, все это прекрасно и опасно. И такими я увидел вокруг себя чудеса Антарктики – как прекрасную женщину с черным ядом в сердце. Я ценю то, что вижу, но увиденное меня пугает. Я боюсь того, что за этим скрывается.

Как я сказал, сегодня день откровений, но, хотя в научном отношении должен быть возбужден и восхищен, я встревожен до глубины души.

Сегодня вечером вернулись Тодс и Бонд, и они вне себя от того, что нашли. Я даже не смею говорить о подземном мире, который, как утверждают, они нашли, спустившись в огромную трещину на глубину в триста футов. Эта трещина вполне может поглотить целый город. И они говорят, что нашли внизу огромную сеть, руины древней цивилизации. Если это правда – и да поможет мне бог, но я верю, что это правда, – то это не только самое потрясающее открытие в истории, но и предзнаменование самого зловещего толка. Думаю, это может объяснить существование черной башни за полем давления. Но почему мне кажется, что это может объяснить гораздо большее, объяснить то, что не хочет знать человечество? Потому что я твердо верю: некоторые вещи должны оставаться погребенными. И то, что мы нашли, может быть одним из них.

Конечно, мое отношение крайне ненаучное. Мы пришли сюда ради науки. Мы все готовы ради науки умереть в этой замерзшей пустыне. Поиск знаний – наш путеводный свет, который позволяет нам переносить трудности. Приемлемый риск. И теперь судьба к самым нашим ногам бросает невообразимые открытия, и доистория открывает перед нами свои темные тайны. Мы узнаем то, что не знает ни один человек. А может, когда-то знал или догадывался.

И я искренне не хочу иметь с этим ничего общего.

Завтра мы все пойдем на поле трещин. Остальные возбуждены и взволнованы. Но я чувствую за их словами и действиями что-то похожее на ужас: мы на пороге чего-то древнего, ужасного и ненормального, непостижимого для человека. И в моем сердце тоже ужас.

21 июня

Правда. Это все правда, и мне от этого не становится лучше. Никому из нас не лучше.

Я едва могу описать то, что мы увидели внизу. Может быть, закончив, я уничтожу написанное. Если мы не переживем эту зиму, лучше, чтобы знание об этом проклятом подземном мире умерло вместе с нами.

Но позвольте мне сначала рассказать, что мы увидели, прежде чем я скажу о своих подозрениях.

Огромное поле трещин, открытое Тодсом и Бондом, расположено на южной широте 85 градусов 17 минут и на восточной долготе 164 градуса 12 минут в большой рифтовой долине. Это примерно в пяти милях на юго-запад от впадины. Тодс заподозрил ее присутствие из-за невероятного давления, вызванного соединением Полярного плато с ледниками и самим хребтом Доминион. Вполне разумно. Если вы расстелите лист бумаги на столе, будете придерживать рукой левый край, а на правый надавите… лист от давления сморщится и выпятится. И те же самые законы ледниковой физики можно применить к полю трещин Тодса; такого огромного поля давления я никогда не видел. Думаю, что сверху при дневном свете оно должно выглядеть как огромное разбитое и усеянное трещинами стекло, лежащее между горными хребтами.

Чтобы добраться до этой легендарной трещины – и того, что лежит в ней, как труп в могиле, должен добавить, – нам пришлось почти по центру пересечь это поле, что было почти столь же ужасно, как сама трещина. Боже, что за день это был! Я никогда не видел такого лабиринта трещин. Многие всего в несколько дюймов шириной, но другие – в десятки футов. Мы пересекали одну трещину и оказывались перед другой – снова и снова. И все это в абсолютной темноте, потому что дымка закрыла луну и свет звезд. Не могу сказать, сколько раз другие падали в трещины, и, если бы мы не были связаны, упали бы, вероятно, на тысячи футов в стигийский мир далеко внизу.

Лед вокруг нас выступал хребтами и впадинами, и нам часто приходилось пробираться ползком. Ползание стало наиболее удобным способом передвижения. Мы на животе скользили с возвышения и оказывались перед трещиной во льду, уходящей в глубину, может, на милю. Однажды мы с Викманом съехали с рифтового возвышения и оказались на самом краю зияющей пропасти, которая унесла бы нас вниз, за пределы видимости. Кто знает, насколько глубоко уходят эти трещины? Даже опущенные фонари, насколько достигает их свет, показывают только сине-черную пустоту.

Мягко говоря, все это очень утомляло и тревожило. Достигнув самой главной трещины, мы все вздохнули с облегчением. В синяках и ушибах, все мышцы напряжены, тело болит. Мы отдохнули и выпили немного виски, слушая вой ветра и вечный треск раскалывающегося вокруг нас льда; это звучало как пистолетные выстрелы. Мы отметили флажками свой маршрут по полю: конечно, возвращение – не самое расслабляющее занятие, но все же будет легче.

Трещина.

Что ж, я говорил о том, что вокруг нее, но надо рассказать и о ней самой. Трещина Тодса удивительна. Невероятна. К тому времени как мы дошли до нее, дымка все еще держалась, и мы видели только черную дыру. Ветер был легкий, воздух холодный, лед трещал. Мы допили виски и поговорили о предстоящем приключении.

Говорили все, за исключением Тодса и Бонда… после того, что они видели внизу, наше путешествие казалось им самым обыкновенным.

Потом дымка рассеялась, появились звезды, и луна осветила трещину. Милостивый боже! Она уходила на мили и в самом широком месте достигала половины мили. Вы, читающие это, не можете представить себе, что мы видели. Глубоко врезанная долина с дном из зубчатой массы трещин и разломов давления, и посреди этой массы – сама трещина, расколовшая голубой лед и уходящая на неведомую глубину. Словно большая рана в плоти самого ледника. Мы лишились дара речи. Страх и благоговение заставляли нас молчать. И снизу доносился не треск льда, а необычный шуршащий звук, почти похожий на дыхание. Я его слышал. Остальные тоже. Услышав его, Бонд только усмехнулся, как будто знал, какая кульминация нас ждет. Он был безумен. Я в этом уверен.

Торс просто сказал:

– Атмосферный эффект. Вероятно, внизу дует ветер. Там он звучит громче.

Мне это не понравилось.

Его объяснение звучало научно, но я встревожился. Не из-за шума, а из-за того, как вели себя Тодс и Бонд. Как они вели себя с момента возвращения. У них была какая-то тайна, они что-то скрывали, и я это чувствовал. Они были не теми, с кем я пересек Барьер и горы. Я был уверен в этом. Они там испытали что-то, и это их изменило. Но что именно? Я этого не знал. Но вели они себя так, словно увидели Ковчег Завета. И это преобразило их духовно, физически и умственно. Они были словно две соединенные цепи с общим электрическим полем. Не могу описать точнее.

Сама трещина – это, конечно, гляциологическое следствие давления поднимающихся горных хребтов. Это не откровение. Но это проход к истинной поверхности Антарктики. Земли, которая миллионы лет не видела солнце. А внизу, погребенное под льдом… ну, это мы скоро увидим.

Тодс перед спуском провел исследование льда и самой трещины. Он сказал, что, основываясь на движениях гор, трещина не расширяется, а сужается. По его подсчетам, трещина сужается примерно на десять футов в год. Через несколько десятилетий она исчезнет. Так что возможность достичь земли внизу – весьма редкая. Особенно в Трансантарктике, где единственная наблюдаемая суша – это поверхность гор, пробивших ледяной покров.

Привязавшись альпинистскими тросами, как делали Тодс и Бонд, мы начали спуск. Не на триста футов, а почти на триста пятьдесят. Но это неважно. Первым шел Тодс, ему почти не терпелось это сделать. Затем Бонд. Потом я. И наконец, Викман. Было решено, что Грант и Кларк останутся. У них не было горного опыта, и Грант, по его собственному признанию, ужасно боялся высоты. Думаю, что поле трещин для него стало бы гораздо более суровым испытанием, чем для нас.

До последнего дня, когда я навсегда закрою глаза, я буду помнить страшные часы, проведенные в мрачном мире внизу. Если бы было возможно, я бы их забыл. Очистил бы от них мозг, и мне было бы так гораздо лучше. Но это невозможно. То, что я видел, и сегодня, спустя несколько часов, преследует меня, как будет преследовать до самой смерти, а может, и после.

Спуск благодаря альпинистскому снаряжению оказался не таким трудным, как я опасался. Не впервые я, перевязавшись, спускался в трещину. Но хотел бы, чтобы это был мой последний спуск. Потому что сама мысль о том, чтобы спуститься в темные внутренности Земли, вызывает у меня иррациональный ужас, от которого я не могу избавиться.

Потребовался почти час, чтобы спуститься на триста пятьдесят футов. Наверху виднелось отверстие, неровное, словно шрам. Через это отверстие я мог увидеть звезды на небе и бледный лунный свет. Но внизу… милостивый боже, бездонная чернота самого ада. Стены трещины вначале были ровными и глянцевыми. Подошвы скользили по ним, но «кошки» держали. Однако вскоре стены стали неровными, усеянными карнизами и скалистыми выступами, достаточно большими, чтобы на них можно было сесть и отдохнуть. Мы все взяли с собой фонари. Фонарь был привязан у меня к поясу, и я все время спуска освещал им дорогу, потому что мои нервы не выдерживали мысль о бесконечной, ненарушимой темноте. И чем глубже я спускался в эту стигийскую пустоту, тем больше сомневался, хорошая ли это идея. Потому что в свете фонаря отчетливо видел лед.

Лед – это просто лед, да?

Не это меня беспокоило, потому что лед был прозрачным, акрилово-голубым, усеянным крошечными точками осадков, как самое толстое и чистое стекло, какое мне приходилось видеть. Как и в других трещинах, это показалось мне прекрасным. Так что не лед тревожил меня, а то, что я видел глубоко внутри него: большие абстрактные очертания, темные и неотчетливые, почти цилиндрические. Я не знал, что это такое, но даже воображаемые картины того, что может быть там заключено, вызывали у меня ужас.

Что это такое? И почему оно заставляет меня почти инстинктивно отшатываться?

Я старался не обращать на них внимания, потому что не мог определить, что это, было ли это когда-то живыми существами. Мой фонарь бросал причудливые, прыгающие тени на замерзшие прозрачные тени. И мне не раз казалось, что я вижу вокруг себя мелькание каких-то форм, бестелесных сущностей, метавшихся на границе круга света. Но наконец я увидел внизу фонари Тодса и Бонда и услышал, как они зовут меня.

– Ну наконец-то вы добрались, – сказал Тодс, улыбаясь очень странной улыбкой.

Бонд стоял с таким же таинственным выражением лица, доставая сигарету. Честно скажу: мне не хотелось быть внизу с ними. Я был рад, когда появился Викман.

Когда он отвязался, мы не стали тратить времени. При свете фонаря я видел, что мы действительно стоим на земле Антарктики. Поверхность была каменистая, с языками льда. Тодс пошел вперед. Он сказал, что они с Бондом искали несколько часов, прежде чем нашли отверстие в ледяной стене – грот каплеобразной формы, который на полмили уходит в глубину льда. Его покатая крыша находилась в пятидесяти или шестидесяти футах у нас над головой и усеяна поразительным количеством ледяных сосулек. Полукруглый пол был скользкий, усыпанный обломками льда от упавших сосулек. Он шел под уклон, и я думаю, что мы спустились еще на пятьдесят футов, прежде чем добрались до конца. Температура держалась около нуля, и все, что мы могли слышать, идя по этому туннелеобразному гроту, – эхо наших шагов, скрежет льда и те же жуткие звуки дыхания, словно через туннель дует ветер и производит звуки, похожие на дыхание поверх горлышка бутылки. Непрерывные и действующие на нервы звуки.

Наконец грот кончился, и мы увидели ледяную пещеру со скальным полом. Нам пришлось прыгнуть вниз на пять или шесть футов, чтобы добраться до этого пола. Крыша пещеры постепенно опускалась, и нам приходилось продвигаться на четвереньках или нагибать голову, чтобы пройти. Потом открылась другая пещера огромных размеров, с потолком в сто футов высотой и с бесчисленным количеством свисавших с потолка ледяных сталактитов, похожих на кинжалы. Большинство из них были достаточно длинными, чтобы проткнуть человека. Вся крыша над нами была такой, она поднималась и опускалась, открывая карманы ледяной черноты, большие ледяные арки, и повсюду, насколько достигал свет, были эти сосульки. Но мы стояли на почве Антарктики. Промерзшей, но все равно почве, усеянной камнями и валунами. Я собрал несколько образцов известняка и кварца и положил в свой рюкзак.

Как я сказал, пещера была огромна, ледяной купол естественного происхождения, в котором мог уместиться целый город. Тодс прошел вперед, мы проследовали за ним и увидели, что стоим на вершине плоского холма, вероятно сглаженного ледником тысячи и тысячи лет назад. Мы дошли до края вершины, холм уходил далеко вниз, и там, по словам Тодса, находились руины. Мы какое-то время стояли, ожидая сами не зная чего. Я никогда в жизни не испытывал клаустрофобию, и это доказывают долгие годы исследования пещер. Тем не менее здесь я словно задыхался. Пещера была громадная, крыша – в ста футах над головой, окружающих стен не видно… но я едва мог дышать.

Викман чувствовал то же самое.

Не могу сказать, что чувствовали Тодс и Бонд.

Но здесь, в этой замкнутой пещере, клаустрофобия была реальной, почти ощутимой. Может, дело было в нависшем над нами леднике, в сотнях футов льда, в триллионах тонн. Я слышал треск и скрежет, и это заставляло меня напрягаться. Может, еще и низкое гудение, доносившееся откуда-то издалека и непрерывное.

Вслед за Тодсом и Бондом мы начали спускаться с холма. Склон был пологий, и идти было нетрудно. Повсюду виднелись валуны и скальные карнизы, огромные массы упавшего льда. Казалось, некоторые из них размером с дом. Мы спускались, свет прыгал по сторонам, отражаясь в подвешенных кристаллах, и я с тревогой заметил, что многие валуны кажутся слишком симметричными, но сказал себе, что это выветривание. Конечно, силы природы могут так обработать камень, что он покажется почти искусственным. Склон опустился еще на сто футов, и мы оказались в усеянной обломками долине.

Тодс и Бонд перешептывались – всегда так, чтобы мы с Викманом не могли услышать. Я не мог понять, что происходит в их воспаленном, параноидальном сознании, да мне и не хотелось понимать. Мы с Викманом держались близко друг к другу и никогда не позволяли тем двоим быть за нами. Примерно на полпути по долине Викман остановился.

– Смотрите, – сказал он.

Как я сказал, дно долины было усыпано обломками, повсюду были разбросаны камни всех размеров. Так что я чуть не перешагнул через эту штуку. Но теперь увидел: в свете фонаря мне улыбался череп. Человеческий череп. Он был зажат между двумя камнями и вмерз намертво.

– Значит, мы не первые, – сказал Викман. – Здесь были другие.

Опустившись на колени, я с помощью ножа высвободил череп. Он не просто пожелтел от возраста, а стал коричневым, как отполированная кожа. Я осторожно извлек его из замерзшей почвы и держал в неконтролируемо дрожащих руках в варежках. Череп был ужасно старый и ужасно хрупкий. Некоторые части отсутствовали, но я хорошо видел, что держу.

– Это не современный человек, – сказал я. – Ради бога, посмотрите на это! Первобытный человек.

Так и было. Покатая черепная коробка, тяжелые надбровные дуги, выступающая челюсть – не современный человек, почти обезьяна. Только полость мозга была слишком велика для любой обезьяны.

– Питекантроп, – сказал Викман.

– Да. Или что-то близкое.

Тодс тяжело дышал.

– Обезьяночеловек… троглодит… Здесь, внизу. – Он издал резкий короткий смешок. – Здесь, внизу… под ледником? Как он сюда попал?

Ни Викман, ни я не хотели отвечать на этот вопрос. Я геолог. Я прекрасно знал, что этот череп не мог оказаться здесь, под ледяным покровом, которому двадцать миллионов лет, или тридцать, или сорок. Антарктида откололась от сверхконтинента Пангея в юрский период, а человекоподобные обезьяны появились в Африке или Евразии не раньше плиоцена, и промежуток между этими двумя эпохами – примерно сто восемьдесят миллионов лет.

Нет, здесь, в Антарктиде, не могло быть человекоподобной обезьяны. Ни до оледенения, ни тем более после. Но череп был здесь. Я его видел. Оставалось только одно объяснение: живое существо, которому он принадлежал, привезли в Антарктиду где-то в середине кайнозоя. Абсурд, да. Потому что кто – или что – мог сделать это? Но очень скоро мне предстояло получить ответ на этот вопрос.

– Пошли, – сказал я, кладя череп туда, откуда его взял.

Очень встревоженные, чувствуя, что прошлое тянется к нам, мы пересекли долину, освещая все вокруг, и вскоре перед нами снова начался подъем. И тут мы увидели руины. Первые из них, во всяком случае. Тодс и Бонд просто ждали, ухмыляясь, как школьники, пока мы смотрели на то, что они уже видели.

Ни Викман, ни я какое-то время не могли говорить.

Мы посветили вверх по холму и увидели то, что лишило нас дара речи, заполнило благоговением, удивлением и… да, страхом. Потому что здесь, поднимаясь по покрытому рубцами неровному склону, громоздился лабиринт гигантских каменных масс, циклопических структур и неровных, причудливых геометрических форм, которые не могла создать природа. Это были искусственные сооружения. Созданные разумом. И что, собственно, можно сказать, когда видишь перед собой подобное зрелище и понимаешь, что оно опровергает все твои представления об истории? То, на что мы смотрели, было сильно обветрено, разрушено, разбито, но нельзя было не заметить грандиозного инженерного замысла, который был воплощен здесь в жизнь, – и происходило это до появления ледников! По меньшей мере сорок или пятьдесят миллионов лет назад.

– Боже! – услышал я; голос Викмана походил на звук вырывающегося из проколотой шины воздуха. – Милостивый боже, сколько лет этому месту…

Я молчал.

Меня подавила не только древность этих сооружений, но и их количество. Насколько освещали наши фонари крутой склон, возвышались колоссальные каменные формы, и бастионы, и здания, но не человеческой архитектуры… потому что человек не может вообразить такое чуждое изобилие… эта архитектура была гораздо древнее наших самых древних предков. Существ из эпохи, буквально и фигурально непостижимой и неописуемой нашей рудиментарной археологией.

Говорю вам: то, что мы увидели, было не чудом архитектуры, а древним ужасом.

Это были руины города, который мог быть построен не позднее эоцена, но на самом деле, вероятно, гораздо раньше. Возможно, даже тогда, пятьдесят пять или тридцать восемь миллионов лет назад, город был уцелевшим реликтом более древней эпохи. Только от одного его вида меня пробирал озноб. Наверно, в этом нет здравого смысла, но само существование этого города оскорбляло меня. Я испытывал почти физическое, атавистическое отвращение к нему. От того, что предстало моим глазам, закисали мозги.

Боже, если бы мы тогда сразу ушли.

Сделали вид, что никогда не видели эту мерзость.

Но мы не ушли. Нет, мы начали подниматься по склону, пробираясь между руинами, которые вызывали у меня неразумный суеверный ужас, словно я ползу между населенных призраками могил; и возможно, так оно и было. Внутри что-то требовало, чтобы я все это уничтожил, заложил взрывчатку и обрушил на руины ледник, но, конечно, я ничего подобного не сделал. Говорят, любопытство сгубило кошку, и мое любопытство походило на лихорадку, которую невозможно сбить. Каким бы оскорбленным я себя ни чувствовал, я знал, что должен увидеть, должен узнать, что это такое.

Жаль, что я не могу описать вам размеры этих руин, которые заставляли нас чувствовать себя муравьями, ползущими в развалинах средневекового замка; в гигантском святотатственном лабиринте прямоугольных сооружений не было выхода, огромные башни возвышались над нами, кубы, шары и геометрические фигуры стояли отдельно и в то же время были переплетены и бесконечны в своем разнообразии. Одно сооружение неизменно сливалось с другим, и с еще одним, и еще.

К тому времени как мы поднялись на вершину этого холма – я не представляю себе его высоту, – я был уверен, что город, если это все-таки город, первоначально был построен на плоскогорье. За века из-за геологических сдвигов город поднялся. Сооружения словно вырастали из самого холма, но я знал, что это не так. Город был построен на камне, и за века камень поглотил его, сделал частью себя. И как геолог, я даже представить себе не мог, сколько на это ушло времени, для чего были построены эти сооружения, что это за лишенный блеска камень и какая у него прочность, если он смог выдержать геологические силы горообразования, землетрясений и вулканов, а потом и ледников.

Видя это, я вспомнил о Викмане и о его исследованиях отражения лунного света от ледников и гор; вспомнил, как сам видел призрак циклопического города со шпилями и башнями и подумал, что это мираж. Это был не мираж! Не совсем мираж. Проекция воспоминания гор и городов, когда-то покрывавших их, психический образ, высвобожденный своеобразными обстоятельствами, который смог воспринять мой мозг.

Мы поднялись на вершину, и город вознесся башнями и шпилями моего «миража». Мы стояли, освещая фонарями то, что не освещалось миллионы столетий. Свет наших фонарей падал на этот обширный доисторический мегаполис, который поднимался высоко и исчезал в самом чреве ледника. Боже, что мы видели! Это был подлинный город, а не тот лабиринт каменной кладки и скрученной штопором геометрии внизу. Так, наверное, должен был выглядеть город до прихода ледников. Он вздымался к небу столбами и пилонами, коническими башнями и черным домино, перерезанный сотнями и сотнями отверстий, как те, что прокладывают термиты в мертвых деревьях. Это был тесный лабиринт, похожий на свалку нефтеперерабатывающего завода, с трубами и монолитами. Я не мог подумать ни о чем, кроме как о муравейнике. Потому что это походило именно на муравейник, высокий и все вздымающийся, невероятно сложный и переплетенный. Собрание спиц и труб, уходящее прямо в ледяной купол наверху.

Но это был не только один холм.

Потому что этот мрачный подземный мир представлял собой множество холмов, один за другим, и все холмы были покрыты руинами, увенчанными сложной паутиной покосившихся башен и столбов. Некоторые башни рухнули и лежали в долинах грудами, как разбитое стекло. Тот факт, что видимое нами до сих пор уцелело, был совершенным чудом, потому что ледники вечно движутся, разрывают и разравнивают поверхность под собой. И однажды город, покрывающий эти холмы, тоже будет сметен.

Я легко мог бы написать целую книгу о том, что видел в этом ночном жутком городе, но рука моя устала, а воспоминания об этом городе-кладбище заполняют голову цепкими тенями.

Ведь какой бы мертвой ни казалась это преисподняя, я чувствую, что она не мертва.

За светом я видел мелькающие тени, движущиеся и копошащиеся фигуры, и это пугало меня до смерти. Более того, я чувствовал, как вокруг нас просыпаются отвратительные нечеловеческие воспоминания этого места, шепчутся и шелестят. Клянусь вам, здесь была активная, объединяющаяся, разумная сила, которая знала о нас и следила за нами. Зло, совершенно не поддающееся описанию, в мрачных ритмах пространства и времени. Этот жуткий подземный мир кишел духами и призрачным, разлагающимся разумом старше самих звезд.

Нет, я больше не могу писать об этом месте. Просто не могу.

Только еще несколько последних подробностей, потому что они важны. Помимо всего прочего, вы должны знать, что мы здесь нашли. Мы какое-то время исследовали этот мир. Хотя атмосфера здесь была, мягко говоря, вредная, внизу не было холодно. Температура держалась около нуля, и, хотя вам в теплом зеленом мире это может показаться холодным, для нас, испытавших страшный мороз наверху, это были почти тропики!

Викман считал, что мы должны разведать одну из «дыр», пронизывающих город. Мы выбрали наудачу. Тодс и Бонд не пошли с нами, и, что бы я ни говорил, их не получилось переубедить. Поэтому пошли мы с Викманом. Отверстие, подобно сотням других, было совершенно круглым. Оно привело нас в такой же круглый ствол из черного глянцевого материала; примерно через двести футов ствол открылся в куполообразное помещение, из которого в недра этого кладбища вело еще много таких же стволов.

Но нас интересовало само помещение.

В центре была яма глубиной примерно в двадцать футов, без выхода. Мы в нее не спускались. После того, что мы в ней увидели, ничто не заставило бы нас спуститься. Это была погребальная яма. Или что-то похожее на погребальную яму. Лежа на животе, мы наклонились над краем и опустили фонари, насколько позволяли руки. И увидели тела. Десятки тел в общей могиле. Невероятно старых, мумифицированных, замороженных. И снова это были тела не современных людей, а приземистых, грузных существ, которые, вероятно, не могли полностью распрямиться при ходьбе. Обезьянолюди. Их плоть почернела и сморщилась, на телах и лицах зияли большие отверстия, в которых виднелись кости.

Как они умерли, не могу предположить. Но их бросили сюда всех вместе, мрачной скульптурой из конечностей, торсов и улыбающихся масок смерти. Тела у них были волосатые, с черепов свисали косматые пряди. Но наше внимание привлекли и удержали мясистые груды между лопатками. Мы увидели три тела с такими странными выростами. Могли быть и другие, но их бросили так, что невозможно было понять, не спустившись и не перевернув их. А мы не готовы были это сделать.

– Милостивый боже, – сказал Викман. – Что… что это такое?

Я не мог ответить. Казалось только, что это не части тел, а какие-то присоединения к ним. На одной мумии такой вырост отсоединился, и я увидел, что он похож на панцирь с суставчатыми ногами.

– Паразиты, – сказал Викман. – Как пауки или крабы.

Я не знал и не хотел знать. Викман тоже. Мы оставили это помещение и вернулись к другим снаружи. Тодс не спрашивал, что мы нашли, а мы не говорили.

Теперь я расскажу о необычном здании, которое мы обнаружили на вершине одного из покрытых руинами холмов. Здание стояло на склоне, и у него была широкая каменная веранда, похожая на балкон, потому что висела в воздухе. Хотя веранда была пыльная, покрытая грязью и заваленная обломками – не говоря уже о том, что она была искорежена и разломана, – мы сумели немного расчистить ее и увидели, что она украшена барельефами. Хотя многие барельефы разрушились, мы смогли понять, что когда-то здесь была сложная переплетенная система пятиугольных звезд, которые напомнили мне магические пентаграммы. Они были гораздо сложней по рисунку, но сходство было поразительное.

Викман прокомментировал это так:

– Это поразительно или ужасно? Я видел раньше пентаграммы. Мы все их видели. По сравнению с этими они весьма рудиментарные, верно? Как будто наши средневековые пентаграммы – просто грубая копия этих.

– Да, но это же нелепо, – ответил я.

Он посмотрел на меня, тени кошмарного мира легли на его лицо.

– Почему? Эта цивилизация не просто древняя, Блекберн, она доисторическая. Разве трудно поверить, что пентаграммы, которые мы знаем, на самом деле являются подражанием древним символам, чему-то более древнему, чем античность?

– О чем ты говоришь?

– Не строй из себя дурака, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Когда-то где-то мы – наши далекие предки – столкнулись с руинами или с культурой этой неведомой расы. Может, она встроилась в нашу психику. А может, есть другая причина. Более страшная.

Я не спрашивал его, какой может быть эта причина. Хорошо помнил череп питекантропа. И тела обезьянолюдей.

Если бы у нас были нужные инструменты, мы могли бы изучить символическое искусство цивилизации, которая обратилась в прах миллионы лет назад. Я говорю «искусство», потому что просто не знаю, как еще назвать то, что мы увидели. Оно не было прекрасно. Пятиконечные звезды, окруженные чем-то похожим на змей и кальмаров, сгустки пузырей и пристальные нечеловеческие глаза. Сама геометрия связи пентаграмм вызывала головную боль, когда я пытался понять, где кончается одно и начинается другое. Нет, эти барельефы не были прекрасны. Они не были творениями расы с поэзией и романтикой в душе. Они были суровыми, чуждыми и отвратительными. Искусство пауков и сороконожек.

Но я отвлекся. Вернемся к зданию, о котором я вам хочу рассказать. Стоящее на погребальном холме – лабиринте монолитов и менгиров, стоячих камней с тремя зубцами, покрытых странными рунами, остроконечных скульптур, труб и многогранных монументов, стоящих на каждом углу, которые должны были упасть под действием тяготения, но не упали, – это строение само по себе было невероятно причудливым. На первый взгляд, когда на него упал свет наших фонарей, оно очень напоминало египетские пирамиды, хотя какие-то искаженные, с измененными углами. Но это была не пирамида, а пирамидальная арка, ведущая в также треугольное здание, которое уходило куда-то в бесконечность (позже мы использовали следометр[29]); здание тянулось почти милю и заканчивалось обвалом, возникшим из-за какого-то раннего геологического катаклизма. От пола до остроконечного верха было футов семьдесят, если не больше. Еще один пример извращенного гигантизма, который мы видели повсюду. На полу было множество глубоких прямоугольных желобов, полных льда, достаточно больших, чтобы вместить автомобиль; оставалось только догадываться о цели этих желобов.

От пола до верха стены этого здания были усеяны яйцеобразными ячейками, и в них находились гротескные фигуры, которые почти невозможно описать. Эти ячейки были высотой от восьми до девяти футов, и такого же роста были существа в них. Поймите, они были мертвы и гораздо древнее человеческих или квазичеловеческих останков, найденных нами. Мертвы столько же, сколько мертвым был город. И все же они не окаменели, как можно было бы подумать. Мы не нашли никаких признаков минерализации или окаменения. Напротив, хотя и твердые и кожистые, это были не окаменелости, а мумии. Думаю, вы понимаете, о каком различии я говорю. Они стояли в этих ячейках, большие бочкообразные чудовища, в окружающем веере тонких трубок, как в саване. Было нетрудно догадаться, что эти трубки – не что иное, как кости, когда-то поддерживавшие огромные, как у летучей мыши, крылья, ткань которых давно истлела.

И тут меня, как, возможно, и вас, осенило: это место было моргом, мавзолеем.

Бонд был почти вне себя, когда мы освещали эти ячейки и ежились от увиденных внутри ужасов. Он стонал и хихикал. Вид этих существ вызвал у него истерику. Указывая на мумии, он все повторял:

– Они. Это они. Это они. Это они!

С меня было достаточно его безумия и тайных игр между ним и Тодсом. Они знали об этом месте. Они привели нас сюда, чтобы мы увидели то, что сейчас видим. Я велел Бонду замолчать, а потом с силой, рожденной отчаянием, схватил Тодса и швырнул на землю.

– Сукин сын, – сказал я. – Лживый сукин сын! Ты знал об этих тварях! Все время знал! И ничего не сказал! Совсем ничего!

Викман попытался успокоить меня и правильно сделал, иначе я бы начал пинать Тодса и бил бы его, пока он не стал таким же мертвым, как эти отвратительные существа вокруг нас.

– Ты бы нам не поверил, – сказал Тодс, по-прежнему улыбаясь, глаза у него были лихорадочные и безумные. – Никто из вас не поверил бы! В это невозможно поверить, пока сам не увидишь. Пока не посмотришь на них и не увидишь по-настоящему. И только тогда узнаешь их, вспомнишь…

Я никогда не был склонен к насилию, но всему есть предел. Я ударил его. Бог мне свидетель, я ударил его по лицу, чтобы прекратить этот бред. Я выбил ему несколько зубов и оставил лежать, плеваться кровью. И не жалел о своем поступке. Если бы мы внизу были вдвоем, я избил бы его до потери сознания.

Ладно, едем дальше, как говорится.

Твари.

Мы не могли понять, что это за существа, как не могли представить себе план города. Чужеродные, ужасные, абсолютная мерзость. Но, как ученые, мы не могли оставить их без внимания. Любопытство, наше проклятие, требовало, чтобы мы их осмотрели. Как я сказал, здание было треугольным по форме, стены уходили кверху над головой. Здесь, как и снаружи, будто отменили законы тяготения. Существа в этих ячейках – их были сотни – должны были бы выпасть, но не выпадали. Они оставались в ячейках, и я не мог понять почему. Вначале я подумал, что они вплавлены туда, но, как мы ни старались, не смогли ни одно вытащить.

Попытаюсь описать их.

Я бы хотел, чтобы с нами был биолог. Даже доктор Кларк мог бы пролить свет на то, что мы видели. Я опишу их, потому что в конце концов нам удалось вытащить три существа.

Примечание: учитывая вертикальное захоронение этих тварей, предположу, что они не лежали при жизни. Жили, если, спали и так далее в вертикальном положении.

Их тела были построены по принципу сверху вниз. Бочкообразные, заостренные с двух сторон и усаженные вертикальными хребтами. Серые, но, вероятно, зеленоватые при жизни. Плоть была кожистая и похожая на панцирь краба. Поразительно прочная и долговечная, эта плоть многие века сопротивлялась биологическому распаду. Кости крыльев, если их можно так назвать, напоминали гибкие трубки, как кости птиц, длиной до семи футов. Чтобы рассмотреть тело, мы должны были раздвигать эти кости, и многие ломались у основания. В нижней части торса было пять четырехфутовых мускулистых конечностей, змеевидных, похожих на щупальца, но без присосков. Кончались они треугольными лопатками, которые могли служить ступнями. Эти конечности затвердели, но при жизни они, должно быть, были бескостными и гибкими и могли служить для ходьбы, для карабканья и даже для хватания. Между этими щупальцами располагались другие, меньше и тоньше, но их назначение я даже предположить не могу. Посредине торса было пять конечностей, похожих на древесные ветви; каждая такая конечность разветвлялась еще на пять ветвей, а каждая ветвь – на пять тонких щупальцев; многие из них были отломаны. Должно быть, при жизни эти существа были способны на сложнейшие маневры.

На верху торса была тупая луковицеобразная шея, усеянная вертикальными разрезами, возможно, дыхательными отверстиями. Неизвестно. Поверх всего этого находилась своего рода голова, по форме – морская звезда или кисть с пятью растопыренными пальцами. В конце каждого такого стебля был сферический выступ, в котором мог помещаться глаз. Пятиглазое существо. Только представьте себе. Мы нашли в верхней части этих стеблей многочисленные отверстия; здесь могли быть тонкие волоски, но они давно сгнили. Под стеблями, в том, что можно считать макушкой, мы нашли широкое дряблое отверстие, которое, судя по крошечным зубам внутри, могло служить ртом.

Таково мое приблизительное описание.

Мне эти твари не понравились. Звучит нелепо, потому что это была не просто находка столетия, а находка эпохи. Трансцендентное открытие. И тем не менее они мне не нравились. Да, они были чужеродными, и нам трудно было найти им место в животном – или растительном – царстве, но дело не только в этом. И не только в их уродливости. Эти существа вызывали физическое отвращение. Когда мы тщательно их осматривали, я чувствовал почти врожденное омерзение. Они заполняли мое сознание безумными, ускользающими образами и мрачным дежавю, которое я не могу объяснить. На каком-то глубинном уровне они ужасали меня, наполняли первобытной ненавистью, чистейшей и лишенной всякого смысла. Что-то во мне хотело уничтожить их и всю их работу, и, клянусь, иногда требовалась вся моя сила воли, чтобы не взяться за ледоруб и не начать рубить эти тела.

К тому времени как мы закончили, Бонд немного успокоился. Тодс обнаружил кое-что еще в одной из заполненных льдом впадин. Как я сказал, таких впадин были десятки. Большинство из них были заполнены черным льдом или обломками.

Тодс начал осматривать их одну за другой, вставая на четвереньки и освещая их фонариком на батарейках. Не знаю, сколько именно впадин там было, но не забывайте, какова длина этого здания. Так вот, в одной из этих впадин Тодс нашел нечто, закутанное в ледяной саван. Не могу сказать, что это было. Какое-то животное, как мне показалось сначала.

По крайней мере, сперва я счел это животным.

Но когда мы присмотрелись внимательней, пытаясь понять симметрию тела и совершенно не видя ее, я понял, что это существо своего рода сборное. Какая-то химера, смесь разных животных, заключенная в центральную массу протоплазмы, состоящую из множества пузырящихся амебных клеток.

Я понимаю, насколько фантастично это звучит.

Существо было погружено в темный лед, так что разглядеть его вблизи оказалось невозможно. Эта протоплазменная, резиновая плоть была подобна котлу со смолой, и в этой смоле были заключены самые разные животные: я видел мохнатый плечевой горб и несколько конечностей, кончавшихся копытами; видел большую кабанью голову с клыками, совершенно безволосую или почти – с одной стороны плоть с черепа исчезла; нечто похожее на чешуйчатую конечность рептилии, усаженную когтями в форме ятагана, и то, что могло служить рудиментарным крылом; и из всей этой массы выступала большая панцирная спина, как у жука, и часть свернувшегося суставчатого брюшного хвоста толщиной со ствол дерева и с чем-то напоминающим жало на конце. Все это и многое другое… щупальца, чешуйчатые хлысты, розовые шланги и огромные алые глаза… все это было погружено в губчатое органическое рагу, в разлагающееся мерзкое скопление живой материи. Казалось… по крайней мере, моему неопытному глазу… что десятки существ растворились в этой матрице, застывшей, твердой, как гранит.

– Милостивый боже, – сказал я наконец. – Как какая-то могила, представителей разных видов бросили в эту… массу.

Викман какое-то время лежал на животе и смотрел в яму.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он меня.

Я сказал, что не знаю. Но, очевидно, останки десятков существ были абсорбированы чем-то похожим на едкое вещество, возможно, каким-то грибком или плесенью.

– Нет, это совсем не так, Блекберн. То, что мы видим, – одно существо. Это не собрание разных видов, а одно существо, форма, способная подражать другим существам. Взгляни на это. Это желе не пожирает мертвую материю, не переваривает плоть, она ее рождает.

Это было безумие, и я так ему и заявил.

Такого существа не могло быть. Потому что если бы оно было, то – теоретически, по крайней мере, – могло бы превращаться во что угодно. Абсолютная форма жизни. Никакой специализации. Что-то ожидающее превращения в другие существа. Биологический имитатор. Сама идея была невероятна и гротескна, и я сказал об этом Викману.

– Нет, нет, нет, Блекберн, – ответил он. – Не имитатор, а источник. Что-то такое, что станет чем угодно. Разве ты не видишь это? Источник. Источник.

Я сказал ему, что это бессмысленно, но мы не стали спорить, не здесь, внизу.

И в особенности потому, что Бонд, который до сих пор отказывался подходить к нам, неожиданно передумал. Он отошел от созданий, которых мы вытащили из ячеек, и неуверенно подошел к впадине. Мрачное, застывшее скопление органов было хорошо освещено фонарями. С этого момента он совсем спятил. Эти твари послужили последней соломинкой… он то хихикал, то глухо стонал, дрожал и тяжело дышал, лицо стало желтоватым, как пергамент. И когда Бонд посмотрел на тварь во впадине, подкравшись, как школьник к уродцу в банке на ярмарке, безумие полностью захватило его мозг.

Он закричал.

Ни до этого, ни потом я не слышал, чтобы человек так кричал: истошный вопль отчаяния и агонии, словно его медленно расчленяли раскаленными крючьями. Но из Бонда вырвали не внутренности, а разум и душу. Он опустился на колени, продолжая кричать и бормотать, из его глаз полились слезы. Мы не могли понять, что он пытается нам сказать, показывая на тварь в яме. Мы попытались успокоить его, но он рычал на нас, как бешеный пес. И наконец мы поняли, что он кричит:

– Они внизу все время ждали нас. Хозяева в стенах и их питомцы в ямах. Все это время! Все это время! ОНИ ЖДАЛИ НАС ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ!

Потом Бонд убежал.

Поверьте мне, мы пытались остановить его, но он оттолкнул нас и убежал. Мчался так, словно все демоны ада гонятся за ним, и, может, так оно и было. Он выбежал через арку на каменную веранду. Когда мы втроем добрались туда, Бонда уже не было. Мы слышали, как он бежит по склону, спотыкаясь и падая, направляясь в долину внизу, его безумные крики эхом отдавались в темноте подземного мира.

Когда мы добрались до долины, Бонда просто не было.

Оставалось лишь надеяться, что он побежал в грот и к трещине. Если Бонд выбрал другой путь, один и даже без факела, то, обезумев, будет блуждать среди этих холмов и руин, пока не замерзнет или не умрет от голода. Мы часа три искали его, пока почти не разрядились батареи и остались только фонари.

Когда мы дошли до трещины, Бонда там не оказалось. Не нашли мы его и наверху, когда выбрались наружу. И как бы бесчеловечно это ни звучало, нам пришлось оставить его. Не было света, не горели фонари.

Нам пришлось оставить его там, в подземном кладбище из другой эпохи.

24 июня

Мне хотелось бы сказать, что мы оставили это место в прошлом, но этого не произошло. Мы сказали себе, что должны вернуться и поискать Бонда. Но не думаю, что это было истинной причиной. Даже сто человек с собаками могли бы безрезультатно бродить внизу неделями.

Я искренне верю, что мы вернулись из научного любопытства, что благополучие Бонда не было главным нашим интересом. Звучит ужасно хладнокровно, но я считаю это правдой. Нас заколдовал мир подо льдом. Мы не могли от него отказаться.

В последующие дни мы возвращались туда снова и снова, проложили безопасный маршрут по полю с трещинами в эту проклятую долину. Собаки радовались возможности побегать, и мы на них перевозили к трещине снаряжение и припасы, пока наш лагерь здесь не стал больше первоначальной базы в низине. Мы установили портативный кран с системой шкивов, так что могли опускать людей в трещину и поднимать из нее разные «вещи» Как вы понимаете, эти «вещи» – существа.

Да, мы подняли из трещины три мумии и ту тварь из впадины, которую вначале смогли вырубить изо льда. Однако обезьянолюдей из ямы оставили. Они подождут другой экспедиции.

Вытаскивать эти замерзшие туши и тащить их вниз по склону было трудоемким делом. Не стану объяснять, как мы это организовали, но с помощью канатов, рельсов и строп нам удалось облегчить работу. Но я никогда не забуду дни, проведенные внизу, среди этих ухмыляющихся, окутанных льдом руин, среди груд костей доисторического мира. Требовалось мужество для того, что мы делали, потому что трудно представить себе более населенное призраками место. Никогда не стихал стонущий звук, иногда он становился таким громким, словно город возвращался к жизни. Тени и неотчетливые фигуры возникали на периферии зрения. Необъяснимые звуки: скрип, шорохи, топот и что-то похожее на хлопанье крыльев, – внезапно возникали и затихали.

Всех нас внизу мучили сильные головные боли и жуткие кошмары. Некоторые страдали галлюцинациями: среди руин бродили дрожащие, призрачные фигуры. И не могу сказать, что все это было только плодом воображения. Это было дурное место, и мы все были рады расстаться с ним.

А Бонд?

Что ж, мы искали его повсюду, вверху и внизу, но не нашли. Нам ничего не оставалось, кроме как организовать общие поиски; мы пытались угадать, куда он мог пойти, все время звали его, наши голоса под ледяным куполом возвращались к нам резким скрипучим шепотом, совсем не похожим на наши голоса. Может, это были голоса других существ, давно умерших и насмехавшихся над нами. Могу сказать только, что однажды, когда тащил одну из туш по дну долины, я услышал в одном из этих покосившихся, пространственно искаженных зданий дикий, безумный хохот.

Бонд.

Должно быть, он был там, наверху, смотрел на нас, совершенно свихнувшийся. Не хочется думать о его судьбе. Запертый в абсолютной темноте, в этой страшной могиле кошмарных первобытных воспоминаний и бестелесных шепотов под ледяным куполом. Час за часом и день за днем бродит на ощупь среди этих жутких монолитных руин, хихикает и всхлипывает среди бестелесных разумов возрастом в миллионы лет, тащится по безлюдной и безымянной пустыне.

Он остался в этом бессолнечном мрачном кладбище и останется до тех пор, пока не растают ледники и не оживет это ужасное место.

29 июня

Прошло несколько дней после предыдущей записи, но мы были заняты. Очень заняты.

Мы распрощались с трещиной и вернули лагерь в низину, где будем зимовать до весны. К этому времени нас либо найдет спасательный отряд, либо мы сами уйдем вместе с нашими открытиями, которые, несомненно, впишут наши имена в элиту научного мира.

Но мне интересно, как история обрисует нашу маленькую группу. Как люди оценят тот факт, что мы покинули Бонда в том месте под ледяным куполом? В нашу защиту могу лишь сказать, что мы сделали все возможное. И с тяжелым сердцем наконец отказались от поисков. Бо́льшую часть недели мы провели в трещине и вне ее, и, хоть у нас была работа, искать Бонда мы не переставали. Будь он еще жив, легко мог бы увидеть наши огни в ночной мгле. Доктор Кларк считает, что Бонд, вероятно, умер в первые дни, потому что даже в полярном снаряжении не выдержал бы натиска стихии. Его замерзший труп, наверное, пролежал на полу одного из этих сооружений несколько дней, прежде чем мы оттуда ушли.

Как руководитель экспедиции, я должен заботиться об общих интересах. Нас осталось пятеро, и я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы все пятеро весной покинули это место.

5 июля

Невыносимо холодно. Примус поддерживает тепло в палатке, но я задаюсь вопросом, как долго мы сможем это терпеть. Уже три дня температура ниже минус пятидесяти. В такую погоду даже в подходящей одежде работать очень трудно. Самый легкий ветер вызывает почти немедленное обморожение. Чуть ли не постоянно идет снег. Не очень сильный, слава богу, но и такого достаточно, чтобы доставлять неудобства. Однако боимся мы не снега, а ветра, который может довести температуру до предела переносимости.

Несмотря на такую погоду, работа продолжается.

Мы перенесли образцы из города в ледяную пещеру, где держим запасы продовольствия, чтобы уберечь от ветра. Пещера просторная и хорошо изолированная. Если температура продолжит падать, мы можем сами переселиться туда, так как в ней мы лучше защищены от непогоды. Доктор Кларк проводит много времени в пещере с тварями и нашей химерой, как я теперь называю существо из впадины. Все они замерзли, как камень, и он мало что может сделать, только заполняет свой блокнот анатомическими расчетами. Он просил разрешить поместить химеру в магнитную хижину, которую мы соорудили осенью, и поставить там дополнительный примус, чтобы химера оттаяла. У нас более чем достаточно горючего и примусов с запчастями к ним.

Но я не решаюсь.

Нет, я не биолог. Но Кларк, прежде чем сосредоточиться на медицине, изучал биологию. Он не хочет ждать весны, чтобы разморозить химеру. Однако я колеблюсь. Во-первых, хотя Викман думает, что это будет «интересно», я опасаюсь того, как эта оттаявшая тварь психологически подействует на Тодса и Гранта. Они оба отказываются входить в пещеру. Тодс подавлен; таким был Бонд до нашего спуска в трещину. Мне это не нравится. Несколько дней он жаловался на сны, в которых город подо льдом был не мертвым, а ужасно живым. Теперь, позже, он ничего об этом не говорит. Это плохое предвестие. Боюсь, что химера, оттаяв, может вывести его из равновесия. Грант сказал мне, что видел во сне, будто эта тварь не мертва, а только спит.

И есть еще одна причина, чтобы не размораживать этого зверя. Собаки.

Они непрерывно воют, с тех пор как мы вытащили образец из трещины. Им эти твари не нравятся. От мумий и химеры, конечно, не исходит никакого запаха, но собаки как будто все равно чуют их присутствие. Часто они смотрят на склон в направлении ледяной пещеры и скулят, рычат. А что будет, если эта тварь оттает? Как на собак подействует ее запах?

7 июля

Как и Тодс, я вижу во сне адский город.

В моих снах это не разрушенный реликт, закованный в лед, а живой, активный и населенный город. Я часто вижу его в снах сверху, как будто парю над вершинами. С этой позиции я вижу, что город кишит тварями из ячеек, как гигантская колония муравьев. Я вижу, как они ходят и взаимодействуют, взлетают на огромных крыльях, как муравьиная матка, и парят в воздухе. В целом напоминает осиное гнездо. Неиссякаемое трудолюбие, непрерывная деятельность.

Верхние уровни города в моих снах похожи на те, что были в разрушенном городе, но они гораздо сложней и запутанней, абсолютный лабиринт башен, шпилей и продолговатых труб, и все это связано тонкими нитями, как паутиной. Тысячи тварей передвигаются по этим линиям, и мне непонятно, что они делают. А ниже еще тысячи влетают в отверстия и стволы и вылетают из них. Большие толпы их собираются в зданиях, хлопая крыльями с резким неблагозвучным жужжанием.

Милостивый боже, это ужасно. Ужасно.

Эти сны пугают меня непонятно чем. Конечно, это всего лишь сны, но они снятся мне почти каждую ночь, а когда не вижу их (или думаю, что не вижу), то считаю, что они просто слишком ужасны, чтобы запомнить. Меня пугает, что, по признаниям других, нам всем снятся одни и те же сны. Может ли разрушенный город так сильно травмировать нас, что мы страдаем от одного и того же? Возможно ли это с психологической точки зрения или правда гораздо ужасней?

И вот самое страшное в этих кошмарах, то, из-за чего я боюсь вечером закрывать глаза: когда я лечу над городом, то лечу с десятками других тварей. Не просто с ними, а как будто я один из них.

10 июля

Проснулся утром в страшную бурю, которая бушует и рвет палатки.

Снег, тонкий, как песок пустыни, летит непрерывно. Выходить наружу опасно, и мы выходим парами, привязываясь друг к другу. Несколько минут, и снег покрывает нас с ног до головы. Единственный положительный момент – температура поднялась. Сейчас почти постоянно плюс десять[30], что очень тепло для этого времени года, особенно на высотах, где мы находимся. Я благодарен за это.

Буря принесла с собой необычный полусвет, немного рассеяв постоянную темноту. К полудню наши сани совершенно занесло, и нам пришлось искать их и другое снаряжение в сугробах на ощупь. Собаки, прижавшись друг к другу, спят под снежным одеялом. Время от времени они высовывают головы, но обычно только воют и лают на то, что находится в ледяной пещере. Тодс заботится о них и кормит. И это хорошо, потому что они, похоже, больше никого не любят. Снег доверху засыпал палатки, превратив их в иглу. Викман для архива сделал несколько фотографий.

После завтрака мне пришлось вернуть людей и приказать им построить снежные стены вокруг палаток и сделать что-то вроде конуры для собак. По крайней мере, они заняты чем-то созидательным. Снег летит с такой силой, что даже в нескольких футах друг от друга мы превращаемся в неясные очертания в полумраке.

У Гранта случился приступ страха, и я не удивлен, потому что в последнее время у него нервы на пределе. Он рубил блоки жесткого снега на конце веревки, привязанной к Тодсу, когда закричал так, что мы все прибежали. Он был почти в истерике. Клялся, что в свете фонаря увидел большую темную фигуру, направляющуюся к ледяной пещере. Мы пытались успокоить его, говорили, что мы с ним, рядом с палатками, все пятеро. Но Грант утверждал: то, что он видел, – не один из нас. Больше он ничего не говорил. И опять-таки я не удивлен, потому что, по словам доктора Кларка, состояние его психики оставляет желать лучшего, а его ночные кошмары гораздо хуже наших.

Позже

Гранту пришлось дать успокоительное.

Выбора не было. Он не в себе и, к сожалению, напоминает мне Бонда, каким тот был перед нашим походом к трещине. Надеюсь, он придет в норму. Кларк присматривает за ним. Мы с Викманом заглядываем, когда можем. Бедный Грант. Он дрожит в спальном мешке из шкуры оленя, хотя в палатке тепло. Но дрожит не от холода, а от ужаса. Во сне он тоже дрожит, потеет и стонет, а иногда произносит несколько нечленораздельных слов. Кларк считает, что у Гранта произошел серьезный нервный срыв, и не слишком оптимистично оценивает его шансы на выздоровление. В реальном мире, с больницами и всем прочим, – да, но не здесь.

Даже сейчас, когда я это пишу через две палатки от него, я слышу, как он бредит.

Успокаивается он, только когда поднимается ветер с пронзительным заунывным звуком, который всех нас пугает. Я видел его ранее, когда поднялся такой ветер. Грант застыл как вкопанный, вытаращил глаза и безумно смотрел по сторонам, а когда ветер стих, закрыл глаза. Почему этот ветер так действует на него? Доктор Кларк говорит, что не знает, но думает, что тембр этого ветра о чем-то напоминает Гранту.

Мысль о том, что придется провести зиму с сумасшедшим, не очень-то воодушевляет.

13 июля

Вопреки здравому смыслу, я позволил доктору Кларку разморозить химеру. Тодс, естественно, против, но Викман и доктор Кларк, на благоразумие которых я привык рассчитывать, утверждают, что никакой опасности нет. Конечно, я не могу убедить в этом Тодса, который говорит – как говорил и Грант, – что эта замерзшая тварь не мертва. Кларк убеждает меня, что это чистой воды фантазия. Эта тварь пролежала замерзшей миллионы лет, такого не выдержит никакой организм. Мы оттащили тушу в магнитную палатку. Там уже семь часов непрерывно работает примус.

Собаки воют, как безумные. Когда они перестанут?

14 июля

Кажется, Гранту сегодня немного лучше, хотя он по-прежнему не в себе. Он не спит, в сознании и узнает нас всех. Но у него как будто нелады с памятью. Нет полного контакта с реальностью. Он не понимает, почему мы здесь, а не дома. Доктор Кларк предупредил, чтобы мы ничего не говорили о трещине, о городе и о том, что находится в ледяной пещере. Но он говорит, что память к Гранту вернется, однако ускорять этот процесс нельзя.

Я посидел с ним какое-то время после ланча и почитал ему Диккенса. Грант подробно рассказывает о своем детстве в Дорсете. Бедняга.

Позже

Магнитная палатка.

Примус работает непрерывно, и разморозка происходит быстро. Всюду капает и образует лужи вода. Она ручьями течет по полу и стекает со стен. Туша оттаивает, и Викман и доктор Кларк проводят здесь много времени, заботясь об этом чудовище, как наседки. Я сам провел там час, слушая, как капает и капает вода, и должен признаться, что со временем это пробирает насквозь. Ткани смягчаются, и скоро доктор Кларк сможет взять образцы плоти и крови. Я сказал ему, что после этого хочу снова заморозить эту тварь.

Я суеверен?

Не знаю, но это существо тревожит меня, и я не стесняюсь признаться в этом. Трудно подавить тонкий, неуловимый страх, когда смотришь, как оно лежит на столе, сделанном из запасных санок. Лед в основном растаял, так что можно все видеть отчетливо, и это нехорошо. Представьте себе, если можете, эту картину: груда протоплазмы со спутанными конечностями, жуткими выростами и клочками шерсти, эту деформированную кабанью голову с клыками, десятки бугристых узелков и подобных шлангам щупальцев, колючие шипы, растущие повсюду, как щетина свиньи, и нацеленное для удара жало скорпиона.

Все это абсолютно нереально.

Если бы я не видел это своими глазами, никогда бы не поверил. Словно все банки на выставке уродцев разбили, а их содержимое собрали вместе и вывалили грудой конечностей, почек, сплетенных щупальцев и голов-луковиц. Милостивый боже, мысль о том, что такое действительно жило, шокирует. Я не смею представить себе, как оно выглядело, будучи живым и активным, иначе присоединюсь к Гранту в его душевном расстройстве.

Кларк считает, что это существо могло послужить источником для «шоггота», пластичного, постоянно мутирующего ужаса, о котором говорится во многих древних книгах, а также для таких мифических созданий, как мантикора и кракен, василиск и грифон, гидра и горгона. Может быть, даже для Сциллы и Харибды из греческой мифологии. В этом смысле туша бесценна. Но все равно вызывает у меня жуткий страх. Больше всего на свете я хотел бы бросить эту тварь обратно в трещину или сжечь и превратить в пепел. Боже, только подумать, что мать-природа веками вынашивала такой кошмар из плоти и крови!

– Оно мертво, – сказал доктор Кларк, словно прочитав мои мысли. – Так мертво, как ничто другое, что я когда-либо видел. Не о чем беспокоиться. Вообще не о чем. Если это действительно шоггот, он единственный оставшийся в мире. Если мы хоть что-то заберем с собой, то эту тварь и другие, что сейчас в пещере. Не позволяй примитивным порывам и суевериям влиять на твой замечательный разумный мозг, Блекберн. То, что мы открыли, произведет революцию в биологии, палеонтологии и в науке об эволюции. Эта тварь мертва. Ты меня слышишь? Мертва. Мертвый образец, не более опасный, чем заспиртованная змея в сосуде или коллекция окаменевших моллюсков. Мертва и останется мертвой.

Почему я не могу поверить ему, хотя знаю, что он прав? Полагаю, все дело в обычном человеческом ханжестве и воображении, в том врожденном отвращении к формам жизни, радикально отличающимся от нас. Именно оно вызывает в нас стремление растоптать паука или сороконожку.

Но видеть это обилие тканей, конечностей и выростов, розовых, серых и зеленых, тающих и каплющих, эти составные алые глаза во льду, которые словно смотрят на вас, эти щупальца, переплетенные, как отвратительные змеи… это больше, чем может выдержать человек. Доктор Кларк и Викман гораздо выносливее меня. Я считаю, что и на них это действует, хотя они в этом не признаются. Я был бы рад, если бы эта тварь снова замерзла.

Господи, перестанут ли эти собаки когда-нибудь выть?

15 июля

Буря кончилась, и вернулся лютый холод. Ветер очень сильный, северо-западный, переходящий в северо-восточный. Он дует и воет непрерывно. Ночью почти невозможно спать, палатка трясется и хлопает. Температура сегодня – минус тридцать[31]. Тодс отказывается заходить в пещеру, пока в ней мумии. Я сказал ему, что у нас нет выбора, и он, будучи ответственным человеком, принялся пробивать проход в твердом льду. Мы все присоединились к нему. И после целого дня работы прокопали туннель в двенадцать футов в длину, девять в ширину и пять в высоту. Все устали, но это приятная усталость. Получилась внушительная снежная пещера. Мы начали переносить туда вещи.

17 июля

Гранту хуже.

Я хотел бы что-нибудь для него сделать, но доктор Кларк признается, что он бессилен. Даже с работающим в палатке примусом воздух вокруг этого человека неестественно холодный. Хотя сам Грант горячий, в лихорадке, дыхание вырывается с морозным паром. Тодс не подходит к палатке и не говорит почему. Грант так на него действует, что мы решили: лучше оставить его в палатке, чем переносить в снежную пещеру. Мы посменно дежурим, присматриваем за ним. Викман, доктор Кларк и я.

Посмею ли рассказать, что видел, когда был с ним наедине?

Это прозвучит безумно, но не только необычный холод ощущается поблизости от него. Я слышал звуки. Такие же звуки я иногда слышал под ледяной шапкой в руинах города: треск, скрежет, необъяснимые удары и звуки размалывания. Они как будто исходят изнутри палатки, и однажды мне показалось, что что-то задело меня, хотя там ничего не было. А в другой раз на меня упала большая бесформенная тень, и клапан палатки открылся, словно его держала невидимая рука.

Не стану делать вид, что я не испуган. Во время вечернего дежурства я слышал звуки снаружи, как будто кто-то касается палатки. Боюсь признать, но походило это на хлопанье крыльев, переходящее в зловещее гудение. Но когда я выглянул наружу, ничего не увидел. Я не могу объяснить этот феномен и не верю в призраков. Но что тогда? Не знаю. Доктор Кларк признался, что у него был аналогичный опыт. Не знаю, как там Викман, но, когда я сегодня его сменял, лицо у него было посеревшее.

Что с нами творится?

18 июля

Неприятности со всех сторон.

Сегодня вечером я застал Тодса в магнитной палатке, он в полном восторге смотрел на тающую мерзость. Мне потребовалось время, чтобы вывести его из этого состояния. В раздражении я даже дважды ударил его по лицу. Несколько дней назад он ни за что не зашел бы в палатку, а теперь поклоняется этой твари, как какому-то непристойному идолу.

Клянусь господом, вы не можете себе представить, каково было найти его здесь.

Ветер ревет снаружи, воет, как дюжина бешеных волков. Палатка трясется так, словно вот-вот упадет, и в ней на столе лежит этот ужас, который полностью оттаял, вялый и рыхлый. Липкие ледяные струйки прозрачной жидкости стекают на пол. От одного его вида хочется с криком убежать в ночь… потому что круглые красные глаза будто полны злобной, насмешливой жизни, и, клянусь, кажется, что они смотрят прямо сквозь вас. К тому же в этой твари что-то изменилось. Может, это результат оттаивания, гравитации, называйте как хотите. Но в этом существе чувствуется какая-то болезненная, пагубная жизненная сила.

Бог мне свидетель, либо доктор Кларк заморозит эту тварь, либо я сам это сделаю.

19 июля

Вот что рассказал мне Викман.

Сменив доктора Кларка, он обнаружил, что в палатке необычно холодно, хотя снаружи температура поднялась до минус двадцати; да, холодно, но вполне приемлемо для жизни, особенно по сравнению с тем, что мы испытали этой зимой и еще испытаем. У Гранта пожелтело лицо, как у больного желтухой, но сильней. Оно странно сморщилось и покрылось морщинами, как у старика, а ведь Гранту всего тридцать три. Викман заметил также неприятный запах. От кожи Гранта поднимались струйки пара, и этот пар смердел, почти как аммиак. Грант бился во сне, у него почернели губы, зубы выглядели кривыми и желтыми. Когда он открыл глаза, они были странного красноватого цвета и, насколько видел Викман, совсем без зрачков.

Затем снаружи послышалось жуткое электрическое гудение, напоминающее фоновый шум в руинах… глухой, низкий стон, который становился все громче, по словам Викмана. Стол в палатке задрожал, начал раскачиваться, и лежавшие на нем вещи: металлическая кружка, зеркало, какие-то тряпки и пузырьки с лекарствами, пара варежек из собачьей шерсти, – неожиданно слетели, словно подхваченные порывом ветра. Викман сказал, что они закружились в воздухе, как в водовороте; Грант открыл рот и издал резкий, нечеловеческий, трубный звук, который отразился зловещим эхом.

Затем все прекратилось.

Рассказывая, Викман дрожал. Не забудьте, что он физик. Его мир – математика, магнетизм и гравитационные силы, он не религиозен и совершенно не выносит оккультные штучки и спиритизм. Но то, что он видел в палатке и слышал из уст Гранта, потрясло его.

Грант заговорил жутким, фальшивым, чужим голосом. Его голос дрожал, прерывался, сопровождаемый воем ветра.

«Вы оставили меня внизу с ними, Викман. Вы оставили меня в логове Старцев… оставили одного с их мертвыми мозгами».

Хотя Викман по понятным причинам был напуган, он попытался успокоить Гранта… или то, что там лежало.

И тогда Грант захихикал, как ведьма из сказки.

«То, что в городе, не мертво, но вы умрете через три дня».

Викман клянется, что это не был голос Гранта

Это был голос Бонда.

22 июля

Мы уже несколько дней живем в снежной пещере.

Чтобы сберечь бензин, мы жжем тюлений жир. Мы не только готовим на нем и греемся им, а также заправляем им лампы и едим его. Стены пещеры больше не белые, они почернели от сажи. Наши одежда и снаряжение пропитались жиром и пахнут рыбой. Мы живем в мире тюленьего жира, он у нас на руках, в горле и раздражает глаза. Несмотря на холод, мы выходим в ледяную черноту, лишь бы избавиться от этой вони и остатков жира, которые липнут ко всему. Единственный примус горит в палатке Гранта для поддержания тепла. Странности, связанные с Грантом, продолжаются, и мы не знаем, что делать.

Тодс утверждает, что Грант одержим Бондом или этими существами в руинах. То и другое нелепо. Однако это хоть какое-то объяснение, и наука не может его опровергнуть. Потому что странные явления непрерывно происходят. Грант говорит чужими голосами, кричит в темноту… и, милостивый боже, я не раз слышал, как с вершин доносится бесплотный, отвратительный вой, словно какой-то неземной ужас отвечает ему. Я видел также невероятные фигуры, мелькающие возле палатки. Я считаю, что это призрачные репрезентации существ в ледяной пещере.

Единственный плюс – доктор Кларк выключил примус в магнитной палатке. Теперь химера снова замерзнет, как и задумано природой. Мы все несчастны, испуганы и напряжены, но, когда эта тварь вернется в лед, испытаем некоторое облегчение.

Боже, мы все видим странности, и слышим странности, и больше не доверяем своим чувствам. Ночь за ночью нас преследуют кошмары, и не раз кто-нибудь из нас просыпался с криком.

23 июля

Когда я проснулся, вокруг царило странное, угрожающее спокойствие.

Даже собаки не выли.

Это продолжалось десять минут, потом на нас обрушился ветер такой силы, какой никто из нас никогда не видел. Ярость и гнев этой бури неописуемы. Мы должны были предвидеть ее приближение, потому что барометр уже несколько дней был удивительно низким, а с приходом бури подскочил. Это буря, рожденная в недрах земли.

Чтобы дойти до палатки Гранта, пришлось преодолевать сплошную черную визжащую стену гонимого ветром снега. Я был буквально вынужден ползти на четвереньках. Когда мы добрались до палатки Гранта, она вся ходила ходуном. Сила ветра над низиной создавала своего рода вакуум, который пытался всосать все незакрепленное и унести в черное стонущее небо. Снег кружился вокруг нас. Мимо пронеслась непривязанная упряжь с кусками льда, камнями и разным мусором. Нам удалось перевести Гранта в снежную пещеру, но это была тяжелая работа. Дважды ветер едва не унес его в спальнике из оленьей шкуры, а один раз даже сбил меня с ног.

Сейчас мы все в пещере, когда я пишу это, едим сухари, суп и жир. Снаружи ветер звучит как грузовой поезд, выходящий из туннеля. Чтобы услышать друг друга, нам приходится кричать. Если буря позволит, мы попытаемся привести сюда собак, но вряд ли они пойдут: сейчас собаки сторонятся людей.

Позже

Трагедия следует за трагедией. Тодс отказался быть в снежной пещере с Грантом и предпочел остаться в одной из палаток с ружьем, спальным мешком и примусом. Два часа спустя мы с доктором Кларком пошли к нему, чтобы заставить перейти к нам, потому что температура упала до минус шестидесяти градусов[32] и к утру из-за ветра упадет еще на десять градусов. Мы добрались до палатки ползком, через сугробы, но Тодса в ней не было. В такую погоду организовать поиски невозможно. Неужели нас осталось только четверо?

Еще позже

Произошло невозможное, и у меня дрожат руки, когда я пишу это в снежной пещере. Ветер снаружи ревет, воет и трясет сами горы. о время кратковременного затишья мы с доктором Кларком попытались отыскать Тодса. Прежде чем поведать о том, что мы нашли, расскажу, что нам пришлось преодолевать.

Буря

Она была черная, пронизывающая, и даже в свете наших фонарей мы видели не дальше чем на десять футов во всех направлениях. Настоящий водоворот. Мы не нашли Тодса. Поразительно, что мы нашли в такую бурю обратный путь к пещере. Ветер стих настолько, что не опрокидывал нас, но температура упала до минус семидесяти градусов[33]. Ветер дул со скоростью от пятидесяти до шестидесяти миль в час, с порывами, согласно нашим приборам, до восьмидесяти миль. Он швырял снег во все стороны, порождая смерчи и обжигая кожу.

Если вы не бывали в катастрофической антарктической буре, то не можете себе представить силу бури, способную сбить с ног. Я бывал в сильных бурях в Канаде и даже на Аляске, но это ерунда по сравнению с бушующей смертью Южного полюса. Ветер ревет так громко, что буквально оглушает вас и мгновенно обмораживает лицо. Я слышал, как говорили, что в таком реве можно услышать смерть, смерть, и боль, и безумное опустошение. Чтобы выдержать, требуется каждая крупица силы и воли. Как легко было бы поддаться, как поступили многие. Позволить ветру сбить вас с ног, замуровать в снегу и льду, похоронить заживо, пока он продолжает пронзительно завывать, а кровь в жилах превращается в розовый лед.

Помимо очевидных трудностей, физическая нагрузка заставляет вас потеть и тяжело дышать, а это создает влагу, которая немедленно замерзает, так что ваши брюки и шерстяные вещи буквально обрастают льдом и становятся невероятно тяжелыми.

Мы искали Тодса, сколько могли.

Мы светили по сторонам фонарями, надеясь, что если он упал или ранен, то увидит нас и сможет позвать. Но из-за рева ветра это было в лучшем случае нереалистично. Из-за этого рева мы его никогда не услышим. Мы могли пройти в трех футах от него и не заметить. Палатка Гранта по-прежнему стояла, она неплохо выдержала бурю. Палатка Викмана накренилась, но это нормально, потому что она была накрыта двухфутовым слоем снега и вмерзла в лед, но третья палатка – в более счастливые времена ее населяли Бонд, Хайден и Тодс – расплющилась. Мы осмотрели ее в свете наших фонарей: казалось, на нее упал валун. Даже бамбуковые шесты раскололись пополам, и несколько укрепляющих винтов были вырваны из ледяной основы.

То, что мы увидели, нам не понравилось.

Это говорило о невозможном, о том, о чем нам не хотелось думать, но пришлось, когда мы нашли магнитную палатку, вернее, то, что от нее осталось. Увидев палатку в свете фонарей, мы даже не узнали ее. Она выглядела как большая груда снега, но при ближайшем рассмотрении не оставалось сомнений: палатка была раздавлена. Дощатые стены и крыша не только полностью провалились, но разбились на куски, словно по ним прошел поезд. Туша химеры исчезла. Мы искали везде и не нашли ни следа – кроме большого количества замерзшей черной слизи, прилипшей к обломкам палатки. Доктор Кларк сказал, что палатку уничтожил ветер и он же унес химеру. Но я ему не поверил.

А буря бушует все сильнее.

24 июля

Теперь я должен рассказать вам о том, что мы знаем и что подозреваем.

Кларк утверждает, что химера не может ожить, но он ошибается. Страшно ошибается. Он корит себя, но это не его вина. Его, как и всех нас, соблазнило научное любопытство. И возможно, свою роль сыграл не умерший разум этой твари, оказал дьявольское влияние на нас, заставил делать то, что, как мы знали, по сути своей неправильно и опасно. Тем не менее вина лежит на мне как на руководителе экспедиции. Я разрешил исследование трещины и этого ужасного города в ней, я позволил принести сюда мумии и других безымянных тварей и да, разморозить их, хотя инстинкт говорил мне, что в этой гротескной оболочке еще теплится жизнь. Я мог запретить все это, но не запретил. Я впустил заразу к нам и тем самым обрек всех нас на смерть.

Признаюсь, я рассказываю об этом с большой неохотой.

Несмотря на то, что мы нашли в палатке, и на исчезновение Тодса, мой логичный и научно подкованный ум не позволяет мне поверить, что химера действительно ожила. И даже если это так, холод, несомненно, должен снова усыпить ее.

Мы с Викманом снова вышли, на этот раз чтобы проверить некоторые метеорологические наблюдения, потому что буря совсем разбушевалась. Мы поднялись по склону холма к востоку от ледяной пещеры к расположенной там небольшой метеорологической станции. Буря была в самом разгаре, и это была опасная затея, в такой-то ветер, снег и страшный холод. Анемометр был забит снегом, но когда несколько часов назад он перестал действовать, то показывал порывы до ста миль в час. Барометр стоял высоко, и температура устойчиво держалась на семидесяти градусах ниже нуля. Даже в снежной пещере с забитым досками и закрытым брезентом входом поднятые ветром снег и лед звучали как дождь из камней. Здесь, на холме, ветер был такой, что мы с трудом держались на ногах.

А ведь в долине скорость ветра и сила бури ограничены.

Выше, на равнине, ветер должен быть невероятным, возможно, в сто тридцать и сто сорок миль в час или даже больше.

В ледяной пещере мы сделали шокирующее открытие.

Бо́льшая часть наших припасов была не тронута, но многие ящики и бочки покрылись толстым слоем замерзшей слизи. Два металлических двадцатипятигаллонных бочонка с тюленьим жиром были открыты, на них словно навалилась огромная тяжесть, и они лопнули от внутреннего напряжения и давления. Жир бесследно исчез. И это, вместе с мерзкой слизью, заставляет меня думать, что химера не только жива, но и голодна. Милостивый боже, когда жир будет съеден, где она будет искать пищу?

26 июля

Ужас следует за ужасом.

С большими опасениями и неохотно мы решили еще раз навестить ледяную пещеру. Мы, доктор Кларк, Викман и я, приняли решение демократическим путем. Хоть я и руководитель нашей маленькой группы, события требовали общего согласия. Я согласился идти с Викманом, оставив доктора Кларка присматривать за тяжело больным Грантом. Сейчас я расскажу вам о нашем походе, хотя мне не хочется его обсуждать. Однако должна сохраниться запись об этом кошмарном событии.

Вооруженные винтовками Энфилда и пистолетами Уэбли, мы взяли с собой фонари и лампы на батарейках, а также четыреста футов альпинистской веревки, чтобы обеспечить направляющий трос от периметра снежной пещеры до того места, откуда видна ледяная пещера. Как вы можете себе представить, погода была ужасная. Никогда я не видел такой абсолютной тьмы, как в эту антарктическую зиму. Мы шли медленно, пригнувшись, чтобы сохранять равновесие при ветре, с трудом разматывая трос фут за футом и через каждые четыре фута закрепляя его винтами. Шел густой снег, снижая видимость почти до нуля. Снова поднялся сильный ветер с типичным ревом товарного поезда. В двадцати пяти футах от ледяной пещеры я споткнулся обо что-то укрытое снегом.

Это была еще одна двадцатипятигаллонная бочка тюленьего жира.

Его желтая поверхность была исцарапана, как будто когтями, в металле виднелись глубокие борозды. Бочка не была в ярости разорвана, как предыдущие, хотя тоже раздавлена. В крышке зияло отверстие в виде воронки: создавалось впечатление, что что-то с силой вырвалось из бочки. Но после внимательного осмотра раздавленной бочки мы решили, что сплющивание было вызвано сильным всасыванием. Эта химера обладала достаточной силой, чтобы всасыванием создать отверстие в металле и высосать содержимое бочки… милостивый боже. Иного объяснения не было.

Думаю, вы не можете представить себе, какой ужас вызвало у нас это открытие в самом чреве черной бури, с ревущим ветром и снегом, засыпающим с головы до ног.

Нужно было повернуть назад.

Но, думаю, никто из нас не хотел этого. Возможно, нас удержало какое-то извращенное любопытство, желание увидеть эту мерзость живой, во плоти.

До пещеры оставалось десять футов, когда кончился трос. Мы закрепили его, загнав винт глубоко в голубой антарктический лед. Затем со мной во главе подошли к входу в ледяную пещеру. Я вошел и понял – я это знал уже какое-то время, – что мы здесь не одни. Ледяная пещера уходит в глубину примерно на тридцать футов, с потолком в двенадцать футов и диаметром в десять. Как какая-то гигантская червоточина. Как только я осветил нутро пещеры и Викман добавил желтый свет своего фонаря, я увидел тварь, тварь из магнитной палатки: огромную серую ядовитую пульсирующую массу, покрытую волокнистыми розовыми рубцами. От нее шел пар. Она дрожала и изгибалась, порождая десятки эмбриональных конечностей, позвоночные и беспозвоночные приспособления: полусформировавшиеся крылья, щупальца, трубки и чешуйчатые выросты. Высовывались бесформенные головы млекопитающих, втягивались обратно, появлялись безглазые человеческие лица, безволосые обезьяны и чудовища, не поддающиеся классификации. Глаза, слишком многочисленные, чтобы их можно было сосчитать, открывались, красные и зеленые, фасеточные, как у насекомых.

Мы начали стрелять.

Опустошили винтовки Энфилда в эту ползучую массу. Залп пуль пробил дыры, из которых потекла розовая и зеленая жидкость, похожая на жир. Тварь сокращалась, раздувалась, сдувалась, расширялась – делала все, чтобы уйти от рвавших ее пуль. Она становилась ползучей массой червей, гигантским косматым зверем с дюжиной конечностей, кончавшихся когтями, чем-то вроде паука, но с сотней ног и тремя зияющими пастями, затем мясистым розовым плотным наростом… потом все это исчезло, и тварь покатилась на нас, в ее центре открылась щель и начала расширяться с липким влажным звуком, с которым разрывались бесчисленные желтые волокна. Щель превратилась в огромную морщинистую пасть, из которой доносилось резкое оглушительное мяуканье.

Викман начал действовать.

Викман спас нас от поглощения этой тварью, словно болезненных бактерий, которых проглатывают разгневанные тельца. Он издал крик, который был едва слышен в этом пронзительном мяуканье – теперь этот звук напоминал скрежет расстроенной скрипки, – и бросил свой фонарь в эту волнообразную мерзость. Наши пули причинили ей боль, и она была рассержена, глаза ее сверкали и начали закрываться, конечности втягивались, и по всей поверхности твари выросли тысячи жилистых красных щупальцев, сплетавшихся, расплетавшихся, щелкавших. Фонарь ударился об нее, разлетелся вдребезги, по поверхности разлился горящий бензин, и эта поверхность съеживалась и горела, издавая едкий маслянистый запах. Тварь расширилась, как капюшон кобры, поднялась, ее щупальца царапали ледяной потолок пещеры. Она издала громогласный рев, словно первобытный зверь, попавший в смоляную яму; этот беспорядочный шум ударил по нам вместе с волной ядовитого горячего зловония гниения.

Я почти не помню, как мы, спотыкаясь, выбрались из пещеры.

Это было бы почти комично, не будь вызвано безумием, страхом и реальной угрозой. Выбравшись из пещеры, мы с Викманом столкнулись и покатились по снегу. Мы пытались встать, скользили по снегу, ветер подхватил нас и протащил футов десять, пока я не нащупал одной рукой направляющий трос, а другой не ухватился за Викмана. Мы прижимались друг к другу в кричащем циклоне черного ветра и несущегося снега, оглянулись один раз и увидели, как горящее чудовище выползло из пещеры, будто дымящийся зародыш из матки.

Оно мяукало и ревело, шипело и парило, огненные клочья падали на снег или уносились ветром.

Последним, что я увидел, была гигантская расплывчатая тень, передняя часть которой горела, как факел. Мы не стали ждать. Эта тварь шла за нами, и мы это знали. Она накажет нас. Она убьет нас. Сделает нас частью себя. Она умирает от голода после миллиона лет мрачного сна и нуждается в мясе. Держась за руки, мы шли вдоль направляющего троса, продвигаясь на коленях, потому что, если бы встали, нас отнесло бы назад, к чудовищу.

Я знал, что оно за нами. Я чувствовал исходящий от него жар и слышал его рев, который доносил ветер. Если бы мы могли двигаться быстрей… но не получалось. Буря набросилась на нас спереди, чудовище ползло сзади.

Наконец я увидел свет снежной пещеры, потом что-то дернуло трос, меня подбросило в воздух, и я ударился лицом о лед. Трос провис. Кажется, закричал Викман, но в этом воющем ветре трудно было определить. Знаю только, что он исчез и эта тварь схватила его. Я видел… думаю, что видел… как в буре появилась огромная черная фигура, но тьма и снег тут же поглотили ее. Но она была здесь, не ревела, а издавала звуки, подобных которым не издавал ни один земной зверь: гудение разгневанной саранчи, металлический звук, с каким пила врезается в сталь, и, наконец, невыразимое слюнявое чавканье собаки, грызущей кость.

Оно жрало Викмана.

Милостивый боже. Кошмар, кошмар. Так нас осталось трое. Тварь забрала Викмана, как, несомненно, Тодса и собак.

Сейчас мы заполнили снежную пещеру припасами и все вооружились. Мы не рискуем. Почти все это время Грант ведет себя спокойно. Это единственное наше благословение: больше никаких странных явлений. За исключением этого, мы живем в кошмаре, недоступном человеческому восприятию.

28 июля

Не могу сказать, верно ли обозначил день.

Больше не знаю. Больше я ничего не знаю. Я безумен. Должен быть безумен. Здесь нет разницы между ночью и днем, все тьма, и отчаяние, и ревущая буря, которая продолжается. Я должен рассказать, что произошло через два или три дня после случая в ледяной пещере, который я описал. Я должен рассказать об этом. Тварь не пыталась напасть на нашу снежную пещеру, но она там, бродит в буре, способной убить любое существо с кровью в жилах. Грант беспокоен. Сейчас он очень болен, кричит нечеловеческими голосами, от него исходит болезненный жар и запах пролитых химикатов.

Доктор Кларк больше не думает, как его исцелить.

Во время припадков Грант бьется в конвульсиях, из пор у него сочится кровь, а глаза становятся бесцветными. Что-то летает в пещере. Что-то скрежещет и шепчет, стучит и пищит. Я не сомневаюсь, что Грант одержим… но чем? Что овладело им? Что-то злое и бесплотное, несомненно. Но я не верю, что им овладел христианский дьявол или призрак. Это что-то дочеловеческое, абсолютно кощунственное.

Сейчас, когда я пишу это холодной, дрожащей рукой, Грант спокоен.

Вчера вечером… или это было утром?.. я слышал снаружи собачий лай. Я не посмел выглянуть. Лай длился часами, потом перешел в низкий печальный вой. Но я должен помнить, что это не собаки. Никакое животное не может издавать этот жуткий шипящий стон, от которого мне хочется перерезать себе запястья.

Тварь не пыталась ворваться к нам, может, потому, что боится огня. Возможно, урок, который преподал ей Викман, станет нашим спасением. Но я в это не верю. Потому что чувствую, как холод охватывает меня до мозга костей, и слышу одинокую песню ветра. Я слышу смерть в этой песне. Слышу предупреждение о нашей мрачной, зловещей смерти, не имеющей равных по ужасу в истории человеческой расы.

Да смилостивится над нашими душами Господь в своей бесконечной мудрости.

2 августа

Теперь мы живем как животные.

Мы больше не люди. Просто испуганные, обезумевшие существа, которые прячутся в грязной, вонючей пещере, черной и мерзкой от жира, который мы жжем в наших лампах и едим. Мы кашляем и задыхаемся от вони, но не смеем отодвинуть доски и брезент и впустить свежий воздух. Грант уже несколько дней спокоен. Несколько часов назад я слышал вой твари в буре. Почему она не уходит? Почему даже это малое благословение не смягчает наши бесконечные муки?

Несколько часов назад я слышал звуки у входа в пещеру. Шаркающие шаги. Какое-то время ничего не происходило, мы с Кларком ждали в клаустрофобном молчании, потом услышали голос. Викман просил нас впустить его. Голос был нечеловеческий, просто имитация голоса Викмана. Но я услышал в нем нотку отчаяния.

Сейчас мы жжем только жир. От него мы черны и грязны, и нам холодно, ужасно холодно. Я дрожу так сильно, что не могу уснуть, даже когда закрываю глаза. Я дежурю и жду. Звуки бури стали тише, и я думаю, что вход в пещеру за досками и брезентом завален снегом. Я сберег немного бензина от примуса, чтобы сжечь тварь, когда она решит показаться. У нас есть две винтовки Энфилда и тридцать патронов. Три пистолета Уэбли. Жира, пеммикана и сухарей хватит, наверное, на шесть недель. Грант уже много дней ничего не ел и близок к смерти. Мы с Кларком поклялись, что застрелим друг друга, но не позволим твари схватить нас. Я молюсь, чтобы Господь поскорее покончил с нами.

10 августа?

Вчера ночью я пробудился от тревожного сна, услышав, как кто-то копает снег у входа. Заскрипели доски. Потом Викман сказал, что зверь ушел и мы должны впустить его. Он сказал, что замерз. Когда я не ответил, стал проситься внутрь Бонд. Милостивый боже, это безумие. Я не ответил Бонду, и его голос перешел в низкое собачье рычание.

Словно там воют сто волков.

12 августа?

Мы в плачевном состоянии. Температура еще больше упала – насколько, не знаю. Грант еще жив. Мы с Кларком все больше слабеем. У обоих симптомы цинги: разбухшие колени, сильная боль в конечностях, особенно в щиколотках. Десны у меня в язвах, и зубы шатаются от нажима пальцами. Кларк потерял три зуба. Живот так сильно болит, что слезы выступают на глазах. Несомненно, от пеммикана и жира. Мы пьем бренди, чтобы облегчить боль. Кларк дает мне мел и таблетки опия.

Вчера ночью я слышал жалобный голос, просивший впустить. Голос моей матери. Она умерла шестнадцать лет назад.

17 августа?

Мы с Кларком не разговариваем.

Для этого нужно слишком много энергии. Грант в коме и еще жив. Боже, какой стойкий человек! Мне смерть никогда не казалась приемлемой, но сейчас я мечтаю о том, чтобы закрыть глаза и никогда больше их не открывать. Писать стало трудно. Все время холодно. У Кларка лицо обросло волосами и исхудало, глаза впали и остекленели. Он потерял много зубов. Мы обморожены. У Кларка пальцы в волдырях. У меня почернели и разбухли пальцы ног. Трудно стоять. У Гранта лицо болезненно-желтое, губы почернели. Обморожения мы лечим борным вазелином, но этого недостаточно. У меня на лице язвы, они разрастаются, и к ним больно прикасаться. Когда они лопаются, боль почти приятная.

Я не верю в Бога.

Я ни во что не верю.

21 августа?

Потерял чувствительность конечностей. Трудно писать. Все верхние зубы выпали. Думаю, один зуб я проглотил вместе с пеммиканом. Кларка рвет кровью. Его нос выглядит как гнилое мясо.

25 августа?

Мы больше не слышим ни собак, ни тварь, ни эти ужасные голоса.

Мы одни?

26 августа?

Мы не одни. Там кто-то есть. Не тварь. Что-то другое. Я слышу звуки шагов у входа в пещеру, странные писклявые звуки, которые слышал в городе.

Позже

Звуки жужжащих крыльев жужжащих крыльев

писк

29 августа?

Буря стихла. Посмотрел на свои записи: буря бушевала почти месяц. Возможно ли это? Может быть, она стихла еще неделю назад или раньше. Я не уверен во времени со случая в ледяной пещере. Сегодня впервые за много дней или даже недель вышел из пещеры. Ясно и холодно, но безветренно. Над головой горят звезды, над горными вершинами сверкает северное сияние. Кларк присоединился ко мне, но нам обоим трудно стоять, ноги у нас в ужасном состоянии. Ни следа твари или ее обличий. Несмотря на холод, выход из пещеры с ее грязью и вымазанными жиром стенами подействовал бодряще. Будь у меня силы, я бы вытащил Гранта наружу и посмотрел, как повлияет на него свежий воздух. У него лицо съежилось и покрылось морщинами. Он похож на мумию.

Взяв ружье и фонарь, я дополз до ледяной пещеры, которая казалась невероятно далекой. Всюду лежали огромные сугробы, некоторые – выше человека. Пришлось пробираться через них, и это было нелегко. Но, несмотря на трудности, я буквально наслаждался работой на свежем воздухе.

Нового снега не выпало, но ветер с этими сугробами может сотворить что угодно. Вход в ледяную пещеру замело, и его было трудно найти. Я пробился и увидел, что все бочки с тюленьим жиром раздавлены, как первая, которую мы нашли с Викманом. Все внутри – в беспорядке, словно после истерики капризного ребенка. Образцы из города разорваны. Их как будто грызли. Большинство нашей консервированной пищи нетронуто. Ни мяса, ни жира, но остались ящики с сухарями, с замороженным супом и тушенкой, какао и чай, даже некоторые сладости и сухофрукты. Я сейчас вернусь туда и заберу все, что смогу.

1 сентября?

Мы с припасами переселились в палатку Гранта.

Часто слышу по ночам писк и хлопанье крыльев, жужжащие звуки. Но больше никаких неприятностей. Однако одно тревожное явление: утром вокруг палатки в снегу обнаружил отпечатки, о которых не решаюсь упомянуть. Несколько десятков, как будто существа, оставившие их, ночью кружили вокруг палатки. Большинство засыпало снегом, хотя отпечатки были вполне различимы. Достаточно, чтобы я мог дать описание: треугольные, с отчетливыми бороздками, примерно восемь дюймов в длину. Предоставляю вашему воображению, какие существа могли оставить эти отпечатки, хотя возможен только один вариант. То, что рядом с нами, может быть гораздо хуже самой твари.

3 сентября?

Боюсь, эта запись не имеет никакого смысла. Опишу, как это произошло. Вокруг палатки кишат существа. Должно быть, кишат. Их крылья жужжат и хлопают. Резкий пронзительный писк – должно быть, их голоса. Голосовые связки человека не могут воспроизвести то, что я слышу. Что-то тащат снаружи вдоль стен нашей палатки. Похоже на палки, будто волочат палки. Писк громкий, и от него болят уши. Никогда раньше я так не боялся. Думаю о тех днях и ночах, когда мы ждали появления твари, и воспоминания об этом кажутся мне почти приятными.

Чего они хотят?

Почему они собрались вокруг нас?

Конечно, если бы они просто хотели нас сожрать, они бы это уже сделали. Разгневаны ли они тем, что мы потревожили их? Боже, у меня и Кларка теперь страшные головные боли. Хуже, чем раньше. Снова и снова острая белая боль режет мои мысли, как горячим лезвием. Боюсь, это они пробираются в мой мозг. Что им нужно. У меня не хватает смелости выйти и спросить. С момента их прибытия Грант начал дрожать. Теперь он неподвижен. Думаю, он мертв.

Хотя я хорошо знаком с внешностью этих существ, эти жужжание и писк, этот нестройный свист заставляют думать, что палатка окружена гигантской саранчой, ледяными существами с пронзительными, скрипучими голосами, доводящими нас до безумия. Невозможно представить себе такие звуки. Они разрушают вашу психическую защиту, оставляют вас беспомощным. Заполняют ваше сознание самыми нечестивыми и ужасными образами. Вы видите, как эти существа ходят, как толпами поднимаются в воздух. Эти города. Эти пустые места внизу. Боже, я не могу думать не могу писать не могу понять первобытные порывы делать прятаться уничтожать себя о боже я не могу думать думать думать белое пространство спирали посев жатва жатва жатва

4 сентября

Я просмотрел последнюю запись и не смог вспомнить, как делал ее. Влияние их разума и близости этих существ невозможно описать. Мы бессильны в их присутствии. Не знаю почему. Не знаю, как они могут заставлять наши головы болеть, отуплять нас и заполнять сознание тенями, образами и кошмарами, которые слишком ужасны, чтобы о них думать, но невероятно знакомы. Милостивый боже, о чем я пишу? Белое пространство? Спираль? Посев? Жатва?! Должно быть, временное помешательство. Теперь уже неважно. Неважно. Ведь то, что произошло с тех пор, уничтожило всякую человеческую потребность отличать здравый смысл от черного бешеного безумия.

Как я сказал, эти существа способны влиять на нас, это влияние невозможно описать, но оно блокирует нервные центры и механизм самоконтроля, будто отключает волю и разум, низвергает психику человека в какую-то темную хищную пустоту небытия и зловещих воспоминаний. Мы с Кларком ничего не могли говорить, ничего не могли делать, наше сознание было сжато и расплющено, мы были охвачены иррациональным, суеверным ужасом. Мы не могли двигаться, не могли думать, не могли реагировать.

Я перестал делать свои записи. Мне пришлось.

Палатка неожиданно заполнилась неярким голубым свечением, а воздух стал потрескивать, как от статического электричества. Я видел, как импульсы голубой энергии бегут вверх и вниз по моим рукам. Да, я это видел. И видел также, как труп Гранта – я молюсь, чтобы он действительно был мертв, – потащили по полу палатки. Но не руками, не с помощью каких-либо физических манипуляций, а невидимой силой. Его тянули не рывками, а плавно и легко. Гранта вынесли через клапан палатки в ночь. Я слышал, как все выше и выше поднималось хлопанье множества крыльев, пока не превратилось в сплошную стену жужжания насекомых. Потом голубое сияние померкло, и мы с Кларком очень медленно и постепенно пришли в себя. Вернулась способность чувствовать, конечности закололо, когда прошло онемение. Меня мучила тошнота, я не мог говорить. Но в конце концов снова стал самим собой.

– Они забрали его, – горько, гневно и раздраженно сказал Кларк. – Пошли, вернем его.

Это была безумная идея, но она мне понравилась.

Мы привязали фонари к поясу костюмов «Берберри», взяли батарейки, винтовки и пистолеты. Мы были не в форме, но не могли позволить, чтобы нас остановили боль в ногах и общая слабость. Мы были выше всего этого. Примус и печи на жире едва согревали снежную пещеру, и нам постоянно было холодно. В палатке мы могли поддерживать тепло. Достаточно, чтобы начали реагировать больные ноги. И все же они были не в том состоянии, чтобы мы могли напасть на этих тварей, если найдем их.

Но мы нашли их.

Кларк провел нас к полю давления, где борозды были как дороги в лабиринте, с обеих сторон над головами возвышались стены из голубого льда. Мы пошли сюда, потому что видели своеобразное голубое сияние, исходящее из области черной башни. Пройдя через поле, мы увидели башню. Она была окружена тем же сиянием, что мы видели в палатке. Как я уже упоминал, башня окружена правильным ледяным кругом. Подойдя ближе, мы увидели, что освещена не только эта зловещая башня, но сам лед фосфоресцировал все ярче, стало светло, как днем, и внизу я увидел немыслимо сложные машины, замкнутые в этом древнем льду, небольшой частью которых была башня. Все это выглядело как большое здание, сооруженное из труб и шлангов, из менгиров и разветвляющихся груд. Выглядело это поразительно, но я не мог понять, каково назначение сооружения.

Да и времени на это у меня не было, потому что именно в этот момент мы увидели, что не одни.

Подножия гор высятся над долиной рваными вершинами и башнями из камня, сплетенного со льдом. И на этих вершинах, как грачи или вороны, сидели существа. Не мертвые, а отвратительно живые, они смотрели на нас горящими красными глазами на концах отростков, как у морской звезды, расправив огромные мембраны крыльев, как воздушные змеи, размахивая этими крыльями. Никаких враждебных движений они не делали, но Кларку было все равно. Он побежал, спотыкаясь, прямо к ледяному кругу, встал на этот неестественный лед и стал стрелять из винтовки, выпуская пулю за пулей. Существа с резкими писклявыми звуками улетели, но казались невредимыми.

Потом я услышал громкое, отдающееся эхом рычание.

Повернувшись, я увидел зверя, бегущего к нам с горы и освещенного сюрреалистическим мерцающим светом башни. В тупой, слепой ярости зверь кричал почти человеческим голосом. Я видел, что он аморфный, но, казалось, зверь каждую секунду меняется. Он вытянулся, превратившись в чудовищного сегментированного червя с тысячью ног, которые быстро несли его вниз, в углубление. Из передней части выросли большие, подобные слизням антенны и начали качаться в воздухе. Зверь приближался к Кларку и башне, и от него шел пар. Кларк начал стрелять в него, я тоже, но это было бессмысленно. Зверь окружил себя броней, как жук, закрылся черными и красными полосками какого-то хитинового материала, прикрывавшего его многоногую тушу. Он издавал громкий стук, передняя его часть поднялась, как у ползущей гусеницы. Наши пули просто отскакивали от красного бронированного брюха. Только ноги мелькали в воздухе, громко щелкали клешни на двух скелетообразных придатках. У зверя была голова, на ней – не менее шести сверкающих изумрудно-зеленых глаз.

А потом он изменился еще раз и еще.

Он растворился, превратившись в мясистый вырост, словно прозрачная волна протоплазмы. Потом это желе стало скользящим бесформенным красным слизняком с тысячами розовых жилистых придатков, выросших по всему телу. Кларк был беспомощен. Абсолютно беспомощен. Зверь снова трансформировался, став серым грибом с бледными вьющимися щупальцами, его передняя часть теперь была пластиковым капюшоном, который раскрылся, как пасть венериной мухоловки, усаженная блестящими черными остриями. Потом – фонтанирующая ткань, масса зародышевых собачьих голов, ворчавших, лаявших и пускавших из пастей черную слизь. Бледные щупальца или корни тянулись по льду.

Я закричал: Кларку не избежать ужасной смерти.

Но вышло не так.

Потому что над вершинами кружил рой существ, размахивая крыльями и гудя, как мошки вокруг фонаря. Они были освещены сзади каким-то вихрем энергии. Я отчетливо видел их, видел вертикальные гребни, проходящие по бочкообразному телу, видел полосы на крыльях. И да – красные властные глаза, которые словно владели всем и вся.

Зверь быстро расправился бы с Кларком, но ему помешали.

Башня неожиданно засветилась так ярко, что стало больно глазам. Она словно просвечивала все рентгеном, и, клянусь вам, придатки большой машины внизу больше не были простым механическим приспособлением, их, будто живую ткань, пронизывали пульсирующие артерии. Сияние распространилось по льду и захватило и Кларка, и зверя, заставив их оцепенеть в ярком свете. Воздух заполнился кипящим белым ледяным туманом, лед начал плавиться и таять, булькая.

Волна жара обрушилась на меня, опалила бороду и обожгла лицо.

Кларк, ненадежно балансируя на тающем льду, начал тонуть; он смотрел на башню, вытянутыми руками защищаясь от ее света. А зверь, огромный и тяжелый, погрузился в воду, так что над поверхностью были видны только несколько бьющихся придатков и конечностей. Все ледяное поле горело, как радий, кипя и посылая волны горячей жидкости. Небо стало ярким, как в полдень, и еще ярче. Северное сияние разливалось огнем, пуская молнии, которые притягивала башня.

Я слышал, как вокруг меня трещит и раскалывается лед, тает и дымится. И неожиданно все это прекратилось. Свет померк, и воцарилась кромешная тьма. Я слышал, как над головой летит крылатый ужас, потом лед снова затрещал, быстро замерзая, и, когда я начал двигаться, мне пришлось вырываться, потому что я примерз ко льду. Прошло какое-то время, прежде чем я набрался мужества и посмотрел, что находится рядом с башней. О, сама башня не изменилась, хотя освободилась от изморози и льда. Широкое ледяное кольцо вокруг нее снова замерзло под воздействием стремительно падающей температуры, которая, как я думаю, дошла до минус семидесяти.

Потом я увидел Кларка.

Милостивый боже, он до пояса вмерз в лед, а позади него застыл этот зверь, словно вырубленный из камня. Конечно, Кларк был мертв.

Больше рассказывать не о чем.

10 сентября?

Я один.

Буря следует за бурей. Лагерь то и дело оказывается погребен в снегу. Буря такая сильная, что снег пробивается сквозь закрепленные клапаны палатки. Я снова и снова откапываю выход. Ветер ревет в черной бесконечной ночи и освобождает лагерь от снега. Если бы я не видел всех этих ужасов, то хотел бы выжить. У меня достаточно еды и бензина, чтобы дождаться весны и, может, лета. Но я не хочу жить. Я не могу жить со своими воспоминаниями. Весна близко, об этом говорит слабое свечение горизонта в полдень.

Но я не выживу.

Если ветер и снег не покончат со мной, это сделают твари. Сейчас они собрались за палаткой, жужжат, пищат и заполняют мое сознание жуткими образами. Я не чувствую боли. Их вторгнувшийся разум господствует, чистый и неподвластный времени. Я не могу отказаться от того, что они мне показывают, говорят, открывают. Боли нет. Только пустая вожделенная сладость, так ощущается смерть. Они позволяют мне писать, поглощая меня, и я рассказал бы, что они мне показывают, будь у меня время. Но этому не суждено случиться. Я не могу выразить в словах, что они и кто они, и – что еще хуже – ЧТО и КТО мы сами.

Потому что я знаю знаю знаю

Контролируемый эксперимент это все контролируемый эксперимент от амеб до мух до волков до обезьян до людей о безмятежность первобытного зеленого океана матери жизни протошоггота сада мертвых

я они и они я безмятежность чистота посев жатва первичное белое желе спираль начало и конец старцев старцы знают они зовут меня по имени

я видел лик бога космического властелина поколений

кто я и кто я и что я

старцы создатели и поработители

я улей да будет благословенно имя улья

Часть третья

Крылатые дьяволы

Это запредельное безымянное существо за хребтами безумия.

Говард Лавкрафт

26

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

– Мы здесь пробиваем лед толщиной почти в милю, чтобы добраться до озера Вордог, – сказал доктор Гандри Хейсу в буровой вышке на следующее утро после обнаружения тела Мейнера. – Мы перестанем бурить примерно в ста футах от озера и выпустим криобота, который расплавит остальную часть пути. Почему? Почему мы не бурим до самого озера? Очень просто. Мы не хотим как-либо загрязнить это озеро. Не забудьте, мистер Хейс…

– Лучше Джимми. Просто Джимми…

– Хорошо. Так вот, Джимми, озеро Вордог – это нетронутая масса воды, незагрязненная микроорганизмами сверху, и в таком состоянии она находится почти сорок миллионов лет. Последнее, что мы хотим, – выпустить в воду какой-нибудь организм. Экосистема внизу может радикально отличаться от любой другой на земле, и мы не хотим рисковать ее загрязнением.

Гандри был весьма взволнован, особенно потому, что рассчитывал со своей командой добраться до озера к концу дня. Сейчас они были чертовски близки. Хейс пытался разделить их энтузиазм, но у него снова было дурное предчувствие, которое подсказывало ему, что, может быть, озеро следовало оставить в покое.

Но его в покое не оставят.

Эти ребята не остановятся, пока не откроют ящик Пандоры и не выпустят все зло наружу. Их интересовали не только биология, геология и химия озера Вордог. Здесь была необъяснимая и потому интригующая магнитная аномалия. Год назад эту аномалию обнаружил СОАП[34] – офис аэрогеофизических исследований. Хотя южный геомагнитный пояс оказывает влияние на геомагнитное поле земли и время от времени вызывает небольшие магнитные аномалии, ни одна из них не объясняла то, что было зафиксировано: мощный самовоспроизводящийся источник интенсивной магнитной энергии.

Этому просто не было объяснения.

По крайней мере, никто из ученых не пытался это объяснить.

Гандри, геолог из Калтеха, был менеджером проекта. Под его начальством работали пять человек, и они почти не покидали буровую установку, обычно и спали, и ели там.

Гандри попытался все объяснить Хейсу. Работы осуществлялись НАСА как часть подготовки к полету на Европу и миссии криоботов на Марсе. Известный как АТЗ, активный термальный зонд, криобот пробьется через северную полярную шапку Марса, а со временем и через замерзшую кору Европы. Криобот, который использовался в зонде на озере Вордог, был аналогичен тем, которые собирались применять на Марсе и на замерзших спутниках Юпитера. По сути, это было нечто вроде роботизированного подводного аппарата, цилиндрический зонд примерно десяти футов в длину и шести дюймов в диаметре с разогреваемым носовым конусом, который должен был растопить лед и бурить с помощью криогенной, или низкотемпературной, жидкости.

– В сущности, это высокотехнологичный, очень высокотехнологичный самоходный бур, – объяснил Гандри. – Чтобы растопить лед и двигаться в жидкости, нужно гораздо меньше энергии, чем при обычном бурении. Носовой конус превращает лед в жидкость, а дальше зонд опускается под влиянием силы тяжести.

Хейс кивнул.

– Но на Марсе и на Европе у вас не будет большого бура, как здесь, чтобы запустить криобот.

– Верно подмечено. Но криобот не нуждается в предварительном бурении, здесь мы это делаем, только чтобы ускорить процесс. В наших последних испытаниях – и поверьте мне, Джимми, этих испытаний было очень много – криобот без всяких проблем прошел через двухсотфутовый слой льда.

Гандри объяснил, что в задней части зонда находится самосматывающийся кабель, соединяющий его с поверхностью, по которому подается энергия, там же – кабели оптическо-волоконной видеосвязи и передачи информации. После того как криобот проделает отверстие во льду до озера, это отверстие замерзнет и надежно изолирует Вордог от поверхности.

– Таким образом, зонд пробьет лед и упадет в воду. Над озером не сплошной лед. Над ним ледовый купол примерно в полмили высотой, – объяснял Гандри. – Криобот приводнится и уйдет под воду. Там он разделится на две части. Основная часть останется под поверхностью, анализируя воду и отыскивая признаки жизни. Вторая часть на кабеле спустится на дно, где тоже будет искать признаки жизни, исследовать течения и температуру, что должно дать нам понять, почему озеро остается теплым… Мы предполагаем наличие гидротермальных источников, своего рода дымоходов.

Хейс покачал головой.

– Это поразительный уровень технологии.

– О, но это еще только начало, – сказал Кэмпбелл, микробиолог, поднимая голову от монитора. – Когда нижняя часть коснется дна, она выпустит гидробота – крошечную подводную лодку, снабженную сонаром и камерой. Она будет плавать, как мыльный пузырь, показывая нам все вокруг.

«Это все невероятно», – подумал Хейс.

Неудивительно, что эти ребята никогда не выходили на свежий воздух. Проект «Глубокое бурение» начался прошлым летом. Оборудование привезли, установили и подготовили к работе. И только сейчас, зимой, началась сама работа.

Хейс зимовал на других станциях, и там на буровых установках добывали образцы по программе исследования коры ННФ. Бурили и добывали образцы для геохимического анализа и палеоклиматических исследований. Эти образцы раскрывали историю климата Земли, химический состав воды и воздуха и тому подобное.

Но в этом году все было немного интереснее.

Хейс вышел из рубки и остановился в главном помещении установки, просторном и гулком. Массив УБГВ[35] врезался в лед глубоко под установкой, отчего все вокруг дрожало. Компрессоры гудели, насосы шумели, всюду были протянуты шланги и кабели. Хейс знал, что установка нагнетает по шлангу сверхгорячую воду от нагревательной установки к находящемуся глубоко внизу буру. Вода от растопленного льда через скважину всасывалась наверх, снова нагревалась и передавалась вниз в цикличном процессе.

Хейс походил вокруг, стараясь не мешать трем техникам, которые непосредственно управляли процессом, и разглядывая все эти дорогие механизмы. Сам криобот находился у стены, выглядел он как снаряд, подвешенный к огромному металлическому треножнику и окутанный кабелями. Он был помещен в стерильный виниловый корпус, который должен был растаять, когда достигнет цели на глубине почти в милю.

Хейс смотрел на это, по-прежнему чувствуя себя так, словно кто-то выкопал у него в животе яму. Он не мог избавиться от этого ощущения. Это было не мимолетное состояние, и он не мог просто посмеяться над ним или упрекнуть себя в глупости. Нет, это чувство было глубокое, древнее и острое. Глядя вверх на подвешенный криобот, Хейс подумал, что, наверное, испытывает примерно те же ощущения, что Раби[36], Оппенгеймер и остальные ребята, впервые испытывавшие атомную бомбу: дверь распахнута, и пути назад нет.

Под гул механизмов он прошел в конец помещения и через боковую дверь – в комнату, где испытывались образцы кернов. Гандри превратил ее в своего рода кабинет. Он просматривал множество компьютерных распечаток, в основном графиков.

– Вас что-то тревожит, Джимми?

Хейс пожевал губу.

– Вы были здесь, когда Гейтс сделал свое поразительное объявление?

– Конечно, я бы такое ни за что не пропустил.

Хейс сделал глубокий вдох и сказал, старательно подбирая слова:

– Что вы думаете о мумиях? О доисторическом городе? Не с точки зрения науки, а как личность, как человеческое существо. Что вы об этом думаете?

Гандри был миниатюрным, похожим на птицу, двигался быстро, рывками. Лицо у него было обветренное и морщинистое, как у всех, кто много времени проводит в самом суровом климате на Земле. Он напоминал закаленного шахтера, прожившего трудную жизнь. Единственное, что выбивалось из этой картины, – копна роскошных серебристых волос. Но, несмотря на всю свою нервозность, сейчас Гандри расслабился, переплел пальцы на затылке и откинулся на спинку кресла.

– Что ж, я скажу вам, Джимми. Скажу, что я думаю, – произнес он по-южному протяжно. – Я вырос в Библейском поясе[37] и, хоть наши пути с религией разошлись, думаю, что это сулит большие неприятности для веры. То, что нашел здесь Боб Гейтс, может повергнуть всю организованную религию в прах. Он сказал, что его находка заставит нас переосмыслить, кто мы и что мы, и я не стал бы легкомысленно относиться к его словам. Я знаю этого человека. Он не сидит спокойно, пока что-нибудь не найдет, и, думаю, то, что он нашел сейчас, может перевернуть всю нашу культуру.

– Думаете… думаете, у него там пришельцы?

Гандри вздрогнул, потом пожал плечами.

– Скажу только, что это весьма вероятно.

– Я знаю, что вы, ребята, очень заняты, – сказал Хейс. – Но, вероятно, вы слышали, что происходит.

– Я слышал.

– И что вы скажете об этом как образованный человек? Все видят сны, причем в основном одинаковые.

– Как образованный человек, к тому же проведший полжизни во льдах, скажу, что изоляция ведет к паранойе, а паранойя способна привести к самым ужасным последствиям. Особенно когда вас подстегивают эти Старцы. – Гандри помолчал, снова пожал плечами. – Вот что я скажу как образованный человек.

– А просто как человек?

Гандри неловко поерзал.

– Скажу, что мне практически все равно, что эти твари расскажут о нас и об истории нашего маленького мира. Скажу, что в целом они, похоже, плохо на нас влияют. И, как и вы, надеюсь, что это влияние не продолжается до сих пор.

– Думаете, у нас здесь будут неприятности, док?

– Нет, надеюсь, нет. Но наша культура? Общество? Да, я бы сказал, что все это под угрозой. После того, что нашел Боб Гейтс, давайте посмотрим правде в глаза, Джимми, вы просто не сможете отправиться домой. Не сможете вернуться к прежней жизни.

Гандри сказал многое, не сказав толком ничего. Хейс много времени провел с учеными и знал, что они очень хорошо умеют это делать. Им приходится, если они хотят выжить в жестоко конкурентном, беспощадном мире правительственных грантов и факультетской политики. Такие ребята, как Гандри, пальцем не пошевелят, если не получат подтверждения от других. Во всяком случае, не станут действовать публично.

– Слышали о Мейнере?

Гандри кивнул.

– Слышал.

– И что?

– Предпочитаю не строить догадок.

Хейс повернулся, чтобы уйти, потом остановился.

– А что насчет магнитной энергии в озере? Что вы об этом скажете?

Но Гандри только в очередной раз пожал плечами и быстро поморгал.

– А вы что об этом думаете, Джимми?

Хейс несколько мгновений смотрел на него.

– Я не ученый, док, но и не глупец. В таких делах я доверяю своим инстинктам.

– И что говорят вам ваши инстинкты?

– То же, что и вам, доктор Гандри. То, что там, внизу, ждет… И это совсем не случайность.

27

СДВИГ «МЕДУЗА»

Спать было нелегко, и Гейтс дремал урывками.

Час здесь, час там, но не больше, потому что сама идея сна приводила его в необъяснимый ужас. Его тревожили не кошмары, хотя их было много, а мысль о том, что Старцы придут к нему, пока он спит, заберут его разум, отберут личность, выпотрошат душу, оставив на ее месте что-то холодное и чужеродное. Гейтс боялся, что проснется кем-то совершенно иным.

Поэтому сон приходил нелегко.

Гейтсу часто казалось, что когда он закрывает глаза, то слышит далекие тоскливые раскаты грома из-под льда, на котором стоит «гипертат». Он сразу просыпался и думал о том, чтобы включить радио и вызвать помощь с «Харькова», но боялся голосов, которые может услышать. Вдруг это будут голоса давно умерших людей, которых этот холодный белый южный континент сожрал живьем? Поэтому Гейтс не подходил к радио. Лежал на койке, дрожа от какого-то непонятного ужаса.

Он не хотел слышать мир за пределами «гипертата», но обнаружил, что и другого ничего не может делать. Его собственный голос звучал в голове: «И что же ты собираешься делать? Просто ждать и гнить в постели? Ждать, пока перестанет работать генератор? Ждать, пока не замерзнешь насмерть? Таков твой долговременный план?»

Гейтс не знал.

Он ничего не знал.

Гейтс вспомнил, как его отец вскоре после своего шестидесятилетия сказал, что когда был молод, то думал, будто знает все, а теперь, состарившись, понял, что не знает ничего. Так сейчас чувствовал себя Гейтс. Много-много лет он изучал Землю и ее вымершие виды и полагал, что ему дано постичь тайны, которые мало кто из людей знает, и поэтому чувствовал себя благословенным, привилегированным. Теперь же, узнав темную правду за всем этим, он не чувствовал себя благословенным. Гейтсу казалось, что он проклят.

Он проспал, может быть, два часа ночью, проснувшись в темноте «гипертата», совершенно измученный. Его беспокоила не тьма, а то, что может в ней скрываться. Гейтс слышал чаще всего лишь вой ветра, который швырял туда-сюда сугробы и заставлял «гипертат» качаться на винтах, прикрепляющих его ко льду. Но снова и снова до его ушей доносился далекий писк с вершин хребта Доминиона, и от этого у Гейтса кровь стыла в жилах.

Наконец он встал.

Он прошел в главную комнату «гипертата» и сел в полумраке, который разгонял только свет ночника. Гейтс следил за дверью и радио, но в основном слушал ветер. Он думал, сколько времени понадобится спасательному отряду с «Харькова», чтобы добраться до него. Потому что они все равно придут. Он уже какое-то время не связывался с «Мак-Опс» или с «Харьковом». Вскоре «Мак-Мердо» прикажет послать поисковую группу на «Медузу». Гейтс думал, что они могут заблудиться в бурю, как он. Попадут в какой-нибудь антимир, и о них больше никто ничего никогда не услышит.

Гейтс думал о русском лагере.

До ледовой дороги, ведущей к нему от сдвига «Медузы», было четыре-пять миль. Гейтс и Брайер нашли эту дорогу случайно, проводя общую разведку. Очевидно, дорога была заброшена много лет назад, и Гейтс хотел знать, почему это произошло. В тот день, когда они обнаружили дорогу, он почувствовал клаустрофобную, могильную ауру этого места. Даже Брайер ощутил это.

Наверняка у них была весьма основательная причина покинуть его.

У них должна была быть причина. Гейтс очень хорошо знал район Доминиона, и здесь не было никаких лагерей. На карте ничего не было. Это навело его на мысль, что, возможно, там находилось что-то секретное или подпольное.

И может, здесь что-то произошло, но они не хотели, чтобы об этом стало известно.

Гейтс сидел так целый час, потом заставил себя выпить воды и съесть энергетический батончик. Он не может уйти отсюда. Это очевидно. Может, Старцы позволят группе с «Харькова» приехать за ним, но в одиночку его не отпустят. Если он здесь в ловушке, то какой смысл прятаться в «гипертате», как ребенку, который боится темноты и прячется под одеялом? Он оденется и пойдет в пещеры. Если найдет там Холма, убьет его. Но он не пойдет туда с этой целью, просто вернется в руины и посмотрит, какие новые ужасы они для него приготовили.

Лучше умереть в бою с кровью во рту, чем сидеть здесь и дрожать от страха.

Гейтс надел свой КЧХП и приготовился. Но сначала он попробует радио.

28

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

– Ну вот, ты пропустил все самое интересное, – сказала Шарки днем в камбузе Хейсу, когда он сел рядом со своим подносом с едой.

Хейс почувствовал, как в нем что-то екнуло.

– Боже, хочу ли я это услышать?

– Думаю, хочешь. ЛаХьюн вернул связь… интернет, спутники, все дела. Он объявил об этом час назад, и можно было почти услышать общий вздох облегчения.

На самом деле Хейс не удивился.

ЛаХьюн должен был утихомирить коллективного зверя, прежде чем тот его укусит. Глядя на камбуз, заполнившийся почти наполовину, Хейс видел, что напряжение последних недель спало. Словно мануальный терапевт хорошенько размял все напряженные мышцы станции.

– Хочешь сказать, что нашего славного ЛаХьюна больше не тревожит, что станет известно о мумиях? И о городе?

Шарки откусила кусочек рагу и принялась жевать.

– О, он это учел. Нацелился на наши бумажники. Сказал, что нельзя распространять сплетни об окаменелостях и артефактах, ходящие по лагерю. Тех, кто будет распускать слухи, ННФ больше не будет приглашать. Это значит, что можно распрощаться с Антарктикой вместе с дорогими контрактами и эксклюзивными грантами.

Хотя Хейсу ЛаХьюн был так же интересен, как клещ, прицепившийся к ноге, он вынужден был согласиться, что это правильный способ решения проблемы. Люди не обращают особого внимания на угрозы, пока не поставишь под удар их благосостояние и карьеру. Будь у ЛаХьюна хоть немного здравого смысла, он бы с самого начала так поступил.

– Честно говоря, Джимми, не думаю, что люди станут об этом говорить. Они едва разговаривают друг с другом. Кажется, большинство приняло мое сообщение о результатах вскрытия Мейнера. Эмболия.

Хейс посмотрел на еду, отложил вилку.

– Но сама-то ты с этим согласна?

Шарки казалась равнодушной.

– Здесь, с ограниченными возможностями патологических исследований, я вынуждена с этим согласиться. Я очень внимательно осмотрела мозг Мейнера. Да, обширное кровоизлияние… почти повсюду кровеносные сосуды полопались, как спелые виноградины. Так что я приняла это. А что касается причины… это уже совсем другое дело, верно?

– Наверно.

– Сегодня утром Гейтс связался с нами по ВЧ, – сказала Шарки. – Я в это время была в радиорубке.

– И?

– По его словам, он проводит много времени в подземном городе. Я взяла микрофон и спросила, что он думает о руинах, но он был… уклончив.

Хейс подумал, что Гейтсу стоило бы взорвать динамитом всю эту пропасть, запечатать, пока есть возможность. Но, вероятно, уже слишком поздно. Клетка открыта. И через миллионы лет зверь выйдет на свободу. Гейтс нервно сглотнул.

– Ты сказала о состоянии мумий?

– Да.

– И что?

Она покачала головой.

– Ему как будто все равно.

– Это странно.

Шарки вздохнула.

– Он странный, Джимми. Что-то было в его голосе. Что-то очень скрытное.

Она сказала, что Гейтс упомянул, что нашел еще много образцов в чем-то похожем на кладбище внизу… и его не очень заботило состояние тех, что в строении.

– Он сказал только, что строение должно быть всегда закрыто и в него нельзя заходить. – Теперь Шарки смотрела Хейсу в глаза. – Можно подумать, что его беспокоит, как бы мы не занесли туда заразу, но…

– Но ты в это не поверила.

– Нет, не поверила. – Она откусила еще кусок рагу и запила кофе. – В его голосе было что-то, какой-то подтекст, Джимми. Может, это просто мое воображение, но я так не думаю. Как я сказала, Гейтс был сдержан, излишне формален. Иногда казалось, что он говорит очень тихо, словно боится, что его подслушают, а временами он бормотал что-то бессвязное. Но когда я просила его повторить, он менял тему.

– У него неприятности, док. Готов поспорить.

– Возможно. К концу нашего разговора пришел ЛаХьюн, и, кажется, он считает, что все нормально. Не знаю. Может, так и есть.

– Он сказал что-нибудь еще?

– Гейтс? Сказал, что они нашли заброшенный русский лагерь в десяти-пятнадцати милях от них. Сказал, что лагерь практически погребен под снегом, но его это очень заинтриговало. Я слышала в его голосе волнение, Джимми. Может, это ничего не значит, но…

– А может, значит все.

Шарки больше не интересовала еда.

– Я хорошо знаю Гейтса, Джимми. Он человек самоотверженный и преданный. Он не обращает внимания на то, что не связано непосредственно с его работой. Говорю тебе, его интерес к этому лагерю – не простое любопытство. Он попросил меня позвонить моим русским друзьям на «Востоке» и спросить, что они знают об этом.

Шарки переписывалась с русским физиком на станции «Восток» и была с ним в дружеских отношениях еще со времен работы в Восточном лагере, американской базе на «Востоке». Этого человека звали Николай Колич, и он участвовал в русской программе с советских времен, с шестидесятых. Он знал практически все и обо всем. И кстати, под «Востоком» было еще одно огромное озеро с теплой водой, и планировалось после Вордога бурить скважину и к нему.

– ЛаХьюн одобрил твой звонок ему?

– Он сам предложил позвонить.

– Еще что-нибудь?

Шарки рассказала, что Гейтс, по-видимому, очень интересуется бурильной операцией доктора Гандри. Он очень взволнован возможными находками там. Или испуган, сказать трудно.

– Как думаешь, что там, внизу, Джимми?

Хейс рассказал о своем разговоре с доктором Гандри.

– Он мало что говорит, но думает, док. О многом думает. Полагаю, нас с ним тревожит одно и то же. Что-то там, внизу, создает сильное магнитное поле, и он этого опасается.

29

Хейс был в радиорубке, когда Содермарк, связист, установил связь со станцией «Восток». Еще одна старая советская станция, работающая уже больше сорока лет, и сейчас на ней находились русские, американские и французские исследователи со своими независимыми программами. Связавшись по ВЧ, Содермарк уступил место Шарки, сказав, что пойдет выпить кофе и покурить.

Несмотря на плохую погоду, связь была нормальной; еще был своеобразный вой, то усиливавшийся, то стихавший. Хейс слушал, пока Шарки и Колич какое-то время говорили о работе.

Наконец Шарки сказала:

– Николай. Раскопки, о которых я тебе говорила… да, думаю, ты уже о них слышал… Доктор Гейтс снова там. Нет, не знаю. Не знаю… здесь у нас много странных историй.

Шарки улыбнулась и закатила глаза, пока Колич увлеченно рассказывал о находках Гейтса. Если об этом все говорят на станции «Восток», то точно так же должно быть на «Мак-Мердо», «Палмере» и Полярной станции.

Когда Колич остановился, чтобы перевести дыхание, Шарки смогла вставить:

– У меня к тебе вопрос, Ники. У доктора Гейтса есть вопрос, на который можешь ответить только ты, как мне кажется. Рядом с ним лагерь, заброшенный русский лагерь. Ты о нем знаешь?

Обычно разговорчивый, Колич какое-то время молчал. Они ждали минуту, две, три – ничего.

– Николай? Николай? Ты там? – спросила Шарик. – «Восток», вы меня слышите, «Восток»?

– Да… мы слышим тебя, Элейн. Наш радист меня ругает, говорит, что я не следую процедуре. Я должен говорить «прием» и тому подобную чепуху. Ну вот. Вот, он вышел, и мы можем поговорить.

– Заброшенный лагерь… ты о нем знаешь?

– Да, Элейн, да. Ты говоришь о поселке «Врадаз», там вели бурение. Насколько я помню, он был покинут еще в 1979-м или в 1980-м году. В то время было много шума, всяких диких историй…

– Ты помнишь, что случилось?

Молчание, помехи.

– Да, но вряд ли это заслуживает внимания. Просто нелепые разговоры. Там было… ну, как бы это сказать… что-то вроде страшилки про призраков. Бред. «Врадаз» был летним поселком с командой из десяти человек, они занимались отбором керна и наткнулись на какую-то пещеру или пропасть. Потом… потом там начало твориться что-то странное.

Он замолчал, и Хейс посмотрел на Шарки, но она не взглянула на него. Она обдумывала услышанное. Он это знал.

– Ты помнишь подробности, Ники? – спросила она.

– Подробности? Да. Да-да, я был на «Востоке», когда привезли последних трех человек. Они все были безумны, безнадежно безумны. Человек, руководивший тогда здесь… знаешь таких людей, Элейн? Политик. Рослый украинец, которого никто не любил. Он поместил этих троих в карантин, заставил меня напичкать их успокоительным, чтобы они не тревожили остальных.

– Трех человек? Мне казалось, их было десять.

– Насколько помню, тогда говорили, что произошла эпидемия безумия. Люди убивали друг друга и кончали с собой. Мы получали очень странные сообщения с «Врадаза», потом – ничего. Три недели – и ничего. Спасательный отряд отправился туда и привез трех человек. Сказали, что остальные мертвы. Я врач и был одним из немногих, кому позволили увидеть этих троих. Они были у нас только три или четыре дня, потом их увезли. Это была печальная, трагическая история. Изоляция… она страшно влияет на людей.

– Эти сообщения… ты их помнишь?

– Да. – Еще одна пауза, и Хейс почти видел, как Николай вытирает пот со лба. – Сумасшествие… Эти люди хотели уйти оттуда, говорили, что больше не могут там оставаться. Это были ученые, Элейн, и они были напуганы, как школьники. Несли всякий бред… что-то про шум, удары, якобы кто-то стучал, а по ночам вокруг фигуры… Они сошли с ума.

Шарки пожевала нижнюю губу.

– Доктору Гейтсу это все будет интересно.

– Это вздор, Элейн! Пожалуйста, скажи ему, что я во все это не верю!

– Конечно, Ники. – Шарки смотрела на шкалу и на жидкокристаллический экран радио. Потом снова сказала в микрофон: – Эти трое… они что-нибудь сказали?

На этот раз молчание длилось дольше, гораздо дольше.

– Да, даже под действием успокоительного они не переставали говорить. Все это вздор, Элейн, говорю же. Глупые россказни. Они бредили. Звуки по ночам, шум в стенах и на крыше… стук в дверь… кто-то царапался в окна… все в таком духе. Когда я был ребенком, рядом стоял разрушенный дом, и я… а, неважно. Эти люди бредили, говорили о кошмарах и голосах в голове… жутких фигурах, бродивших по поселку… не людях, а призраках, привидениях. Они говорили о дьяволе и чудовищах, которые проходят сквозь стены. Это было ужасно.

Колич вскоре после этого отключился и, казалось, очень торопился. Может, его подслушивали, или на него подействовали воспоминания. Во всяком случае, он сказал, что у него дела.

– Что скажешь? – спросил Хейс.

Шарки продолжала смотреть на радиопередатчик. Она покачала головой.

– Николай любит поговорить, Джимми. Но сейчас он был очень сдержан. В любое другое время я провела бы здесь час, слушая его рассказ. На него это не похоже.

– У меня впечатление, что он говорил о том, о чем не должен был говорить.

– У меня тоже.

– Но ты ведь заметила, что он описал знакомую картину?

Она кивнула.

– То же, что было у нас… но хуже. – Шарки смотрела ему в глаза, и Хейс видел в ее взгляде страх. – Нас тоже это ждет, Джимми? Мы сойдем с ума?

– Не знаю. Но нужно что-то предпринять, пока ситуация не вышла из-под контроля.

– Что, например?

Он слегка улыбнулся.

– Я подумываю позвать тебя на небольшую воскресную прогулку. В место, которое называется «Врадаз».

30

СДВИГ «МЕДУЗА»

Гейтс провел вторую половину дня в городе, на что, как он был уверен, они не рассчитывали. Он искренне считал, что они хотят, чтобы он прятался в «гипертате», пока совсем не спятит. Было бы легче поступать так, как они хотят. Гейтс знал, что они могут в любой момент захватить его разум, но им, очевидно, этого не хотелось. Им хотелось, чтобы Гейтс преподнес его им как жертву, как окровавленное сердце на блюде, когда разум будет отравлен страхом и станет для него бесполезным.

Но я не буду этого делать. Им придется забрать его самим. Я заставлю их это сделать. И доставлю им как можно больше неприятностей в процессе.

Поэтому Гейтс спустился в грот и включил портативный генератор «Хонда», который установил здесь Норт. Он осветил грозный лик города, и тени поползли, как могильные черви, по многочисленным проходам этого лабиринта.

Он прихватил с собой фонарик и запасные батарейки. Три сигнальные ракеты. Одно взрывное копье для близкой схватки, ранцевый разбрызгиватель, полный керосина, и ледоруб. Гейтс не знал, столкнется ли с Холмом, но, если столкнется, от геолога останется почерневший труп.

Он думал о недолгом разговоре с Элейн Шарки из «Харькова». Почему они разрешили ему поговорить с ней, Гейтс не знал. Он старался не говорить то, что отчаянно желал сказать, но у него возникло ощущение, что Шарки интуитивно почувствовала его тревогу, как иногда это бывает с женщинами. Хорошо. Это уже кое-что.

Все определенно очень плохо, Элейн, и, думаю, сейчас ты это знаешь.

Он спускался по извилистым проходам города, перебирался через цилиндрические расщелины и уходящие глубоко вниз восьмиугольные отверстия, карабкался через груды обвалившейся кладки, освещал кошмарные башни и чувствовал слабость внутри, когда изучал гротескные арабески. Крался вдоль краев циклопических пилонов, уходящих далеко вверх, смотрел вниз, в титанические пропасти.

Он задерживался под пыльными сферическими сводами и стоял, дрожа, в громадных помещениях, стены которых никогда не были гладкими, их усеивали переплетающиеся, похожие на шестеренки выступы, спиральные и волнообразные, накладывающиеся друг на друга и каким-то образом геометрически непостижимые для простого мозга примата. Останавливался в гигантских многоугольных амфитеатрах из черного резного камня и, спотыкаясь, шел по мрачным коридорам, похожим на центральные артерии, разветвляющиеся в вены, капилляры и кровеносные сосуды. Это была невероятно запутанная сеть, уходящая вправо и влево, вверх через потолки и вниз через наклонные полы, только чтобы потом снова повернуть обратно.

Безумие.

Чем глубже Гейтс уходил в эти мрачные руины, тем более тяжелому испытанию подвергал свои пять чувств и тем сильней убеждался, что находится не в городе, а в глубинах какого-то аномального муравейника.

Он бродил часами, разыскивая Старцев, Древних и, возможно, их питомца – шоггота.

В гигантских кубических помещениях больше футбольного поля Гейтс кричал в ненависти на создателей этого и поработителей. В восьмиугольных катакомбах он исследовал жуткий погребальный культ Старцев. В свете фонаря он видел гигантские монолиты и зловещие статуи существ, которых нет на Земле; он стоял над гробницами, в которых мумифицированные инопланетные мертвецы были размещены стоя. Встав на четвереньки, Гейтс всматривался в их могилы, изучал сморщенные фигуры, иссохшие ткани, едва прикрывавшие внутреннюю костную структуру.

В своих блужданиях он находил и другие мумии. Останки примитивных людей, закованные в лед, с изодранными шкурами, почерневшими лицами, морщинистыми, как у болотных существ. Судя по выражению боли на их лицах, они были жертвами экспериментальной хирургии, вивисекции и генетических модификаций.

Гейтс всегда оставался настороже, прислушиваясь к звукам за собой, под собой, над собой. Его не захватят врасплох. Он будет сражаться. Он не видел ничего, кроме шуршащих теней, и не ощущал ничего, кроме бесплодности этого города, его пустоты, изредка – приступов головной боли, когда он словно чувствовал, какую боль испытывали здесь его предки.

Гейтс строил планы, едва уловимые зачатки планов в недрах своего подсознания, куда Старцам не так-то легко проникнуть. Он не смел думать сознательно, опасался, что они узнают. Он не может позволить им знать. Когда он чувствовал, что его разума касаются чужие, то думал о разрушении. Пусть они узнают всю глубину его боли и отвращения и то, как он покончит с этим, как уничтожит себя, лишь бы лишить их возможности использовать его.

Гейтс ходил, исследовал, искал непонятно что. Может, Холма. В глянцевом продолговатом помещении он нашел человеческую мумию, лежащую на высоком узком столе. Над ней было скопление извивающихся черных труб, выходящих из потолка. Гейтс решил, что когда-то на конце этих труб был какой-то механизм, которого сейчас нет. При свете фонаря он мало что мог разглядеть. Полые трубы, не более того, все толщиной с большой палец.

Гейтс изучил тело.

Кто бы это ни был, он умер давно. Был одет в старомодный арктический костюм «Берберри», шерстяные варежки и парку из тюленьей шкуры. Лицо сморщилось и потемнело, как старый изюм, губы усохли и оттянулись, а зубы выдавались вперед. Невозможно было сказать, как этот человек выглядел при жизни.

Гейтс смахнул с тела пыль и нашел в одном из карманов блокнот. В кожаном переплете, грязно-зеленый, вымазанный жиром и потрепанный. Он осторожно расстегнул застежку; внутри на первой странице было написано:

ДНЕВНИК АРТУРА БЛЕКБЕРНА

Милостивый боже! Блекберн исчез в 1920-е годы в районе хребта Доминион. Так что либо это он сам, либо кто-то из членов его экспедиции, может, даже коммодор Фокс, который несколько месяцев спустя возглавлял спасательный отряд. Драгоценный реликт из анналов исследования Антарктики.

Думаешь, Старцы просто позволят тебе уйти отсюда с этим?

Может быть. А может, нет.

Только раз они вторглись в него, заполнили его разум своим подавляющим дьявольским присутствием, бросили на колени; у Гейтса было такое ощущение, что вот-вот мозг потечет из ушей. Он ждал, схватившись за голову, уверенный, что они придут из темноты и захватят его, но ничего не произошло. Немного погодя он услышал крик. Кричал один человек, и Гейтс знал, что это отголосок чего-то случившегося в далеком прошлом…

А может, в будущем.

Да, потому что он узнал голос. Это был его собственный голос. Гейтс был напуган до чертиков, как они и хотели. Он зажал руками уши, потому что не хотел слышать. Сердце билось в груди, как маленькая птица в клетке, билось и билось о стены клетки, отчаянно стремясь вырваться. Гейтсу казалось, что оно вот-вот вырвется в потоке крови. Тогда он больше, чем когда-либо, ощутил холодный страх лисы, которая прячется в тростнике, ожидая, когда пройдут охотники с лающими собаками.

Он чувствовал себя маленьким и незначительным.

Пора было уходить, и Гейтс не колебался. Он пошел в город, потому что думал, что они не ожидают его прихода. Но когда выбирался, заблудившись раз, другой, третий, то подумал, что, возможно, они заманили его в руины. Если они смогли сдвинуть пространство и время, когда он в «снежном коте» ехал в «Харьков», то легко могут сделать то же самое в этом проклятом месте. Заставить его бродить часами и днями, пока он не умрет.

Но Гейтс нашел дорогу и проскользнул через грот, пока тени окружали его и следили за каждым шагом. Он выбрался из пещеры и оказался наверху. Луна ярко светила, ее свет отражался от снега и прозрачного льда. Гейтс нашел «кота» и подумал о том, чтобы снова попытаться уехать, но ему не хотелось снова проходить через это.

Он зашел в «гипертат», закрыл дверь и стал читать дневник Блекберна.

31

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Решающий момент.

Гандри и его люди так это не называли, но именно так это воспринимал Хейс. Криобот запустили двенадцать часов назад, через два дня после разговора Элейн Шарки с доктором Гейтсом. Потребовалось восемь часов, чтобы криобот прошел оставшиеся сто футов льда над озером Вордог и погрузился в туманные черные воды озера. Гандри и его люди не спали больше суток, и Хейс полагал, что вряд ли они смогут поспать в ближайшее время.

Все они были на взводе.

Хейс проснулся в четыре утра, потому что тоже был взбудоражен. Взбудоражен, да, и встревожен тем, что может быть найдено в этом древнем озере. Он занялся своей работой и время от времени заходил в буровую установку, чтобы посмотреть, что там происходит. Очевидно, Гандри и Паркса, геофизика проекта, беспокоила возможность существования большого метанового пузыря подо льдом. Метан есть под большинством мест с вечной мерзлотой, объяснили они Хейсу.

– Понимаете, Джимми, – сказал Гандри, – то, что мы здесь делаем, вызывает некоторую тревогу. Группы защитников окружающей среды обеспокоены тем, что мы загрязним это чистейшее озеро, а в научном сообществе озабочены тем, что мы высвободим большое количество метана… это может оказать катастрофическое воздействие на климат планеты.

Услышав это, Хейс открыл рот.

– Вы хотите сказать, что можете уничтожить нас всех, лишь бы исследовать это чертово озеро?

– Это нас несколько заботило, так сказать, – согласился Гандри. – Но мы приняли все меры предосторожности, и наши тесты и керны подтверждают: здесь есть некоторое количество метана, а также гелий, азот, следы экзотических газов, таких как ксенон… но ничего такого, что могло бы подействовать на нашу атмосферу.

Итак, проект «Глубокое бурение» продолжался.

Криобот растопил себе путь во льду и погрузился в озеро. Теперь он находился там уже около трех часов, передавая множество информации о температуре воды, ее химическом составе и биологии озера. Он уже обнаружил большое количество органических молекул и даже разнообразные архебактерии, эубактерии и эвкариоты. Озеро действительно было полно жизни, как они и думали, и богато органикой.

Вот это поистине взволновало всех, особенно Кэмпбелла, микробиолога группы. Он был так возбужден, что забыл, что Хейс не собрат-ученый, а работает с генераторами и бойлерами. Когда в контрольную рубку начала поступать информация и на экране появилось изображение, Кэмпбелл схватил Хейса за руку и начал тараторить, как ребенок о подарках под новогодней елкой. Но говорил он об исследованиях по молекулярной биологии, о судебно-медицинской биологии и об анализе древних белков и ДНК. Хейс вел себя так, будто все знает об этом, и радостно улыбался и кивал, пока Кэмпбелл рассказывал об особенностях полимеразной цепной реакции (ПЦР) с использованием ген-специфичных и случайных праймеров, ПЦР-амплификации эволюционно консервативных генов, метаболизма микроорганизмов и, конечно же, о чудесах цианобактерий и палеоиндикаторов.

Через час после того, как криобот погрузился в озеро, он выпустил вторичный криобот на кабеле, который опустился на дно, примерно на глубину в девятьсот футов. Гандри и остальные выбрали это место, потому что кое-где глубина озера превышала две тысячи футов и оно было близко к загадочной магнитной аномалии. Когда Хейс снова зашел в буровую установку, второй криобот был на дне и провел там уже около тридцати минут.

– Вы пришли вовремя, – сказал Гандри Хейсу. – Мы собираемся выпустить гидробот. Скрестите пальцы.

Хейс так и сделал. Он был рад, что они нашли то, на что надеялись… и даже больше… но внутри у него по-прежнему ощущалось напряжение, опасение, что они найдут здесь что-то пролежавшее закрытым от мира почти сорок миллионов лет… словно они сдирали струп с раны и опасались, что туда проникнет инфекция. Время от времени Гандри поглядывал на него, и возникало впечатление, что они на пороге открытия, которое может их уничтожить.

Так это воспринимал Хейс.

Когда гидробот был успешно выпущен, в рубке находились только Гандри, Кэмпбелл, Хейс и геофизик Паркс. Люди заходили весь день, чтобы посмотреть, что происходит, но процесс был долгий и большинство из них вскоре уходили.

И вот настал момент, которого все они так ждали. Когда гидробот начал посылать данные, все ликовали. Сработало, все потраченные миллионы долларов окупятся. Сегодня – озеро Вордог, завтра – Марс и спутники Юпитера. Поистине невероятный момент, и Хейсу почти хотелось, чтобы Линд был здесь. Он бы оценил историческое значение этого события… и свою роль в этом, конечно.

Кэмпбелл и Паркс сидели перед мониторами, собирая данные, Гандри и Хейс стояли за ними. Наверху был видеоэкран, но передачи пока не было. Несколько раз экран мерцал, но ничего не показывал. Хейс чувствовал, с каким напряжением ждут ученые.

– Регистрирую температуру в шестьдесят градусов, в течениях выше – до ста. Подождем… хорошо, хорошо. – Паркс передавал данные, полученные от бота. – Да, получаю химические сигналы, приносимые теплыми течениями… следы магния и железа… марганец, цинк… сульфиды меди… диоксид серы… Так, здесь горячий поток, почти двести градусов[38]. Гидротермальный источник… должен быть… да, и не один. Несколько, полагаю.

Кэмпбелл тоже был счастлив: его биосенсоры получали отличные сигналы и от вторичного криобота на дне, и от гидробота. Анализ воды и осадков показывал наличие бактерий, дрожжей, архей, водорослей, даже пыльцы.

– Диатомовые водоросли… черт возьми, у меня тут индикаторы обширных планктонных полей.

– Выдающийся результат, – сказал Гандри.

Паркс кивал.

– Иди к папочке… о да… химическое обогащение воды почти в два миллиона раз выше, чем у обычной морской или пресной воды.

– Что это значит? – спросил Хейс.

– Это значит, – ответил Гандри, – что буфет открыт. Внизу горячий источник, Джимми, он выбрасывает в воду химические питательные вещества, которыми наслаждаются теплолюбивые бактерии. Буфет открыт.

Паркс повозился с каналом связи гидробота, и экран мигнул, снова мигнул и потемнел. Потом загорелся, и они увидели освещенные мощными галогенными лампами гидробота большие сгустки осадков, поднимающиеся с илистого дна. Сейчас они видели то, что видит гидробот.

– Невероятно, – сказал Хейс, сам того не сознавая.

Это напоминало инопланетный мир, и, в сущности, так оно и было. Древняя равнина, залитая водой, в которой, как пылинки, плывут осадки. Взвесь на экране была густая и зернистая.

Хейс сглотнул, потрясенный жуткой тишиной. Он видел тени, мелькающие на границах освещенного роботом пространства; это могло быть движениями взвешенных осадков, но могло быть и чем-то другим.

Гидробот снова спустился ко дну озера, и Кэмпбелл еще сильней возбудился.

– Посмотрите сюда, вы это видите? – сказал он, прищурившись, как будто своими глазами, а не через камеру бота видел тину и осадки. – Прямо здесь… эти следы на дне, змеиные извивы… кто-то здесь полз… может, креветки или змеехвостки, морские пауки. Трудно сказать на такой глубине. Это могло произойти вчера, а могло двести лет назад. Трудно сказать.

Гидробот двигался вперед, экран временами темнел, когда бот проходил через облака ила.

– Он не может застрять во всем этом? – спросил Хейс.

– Нет, у него очень развитый искусственный интеллект, того же типа, что мы используем в космических зондах и в марсоходе. Сейчас он в основном мыслит самостоятельно. У него есть сонар, чтобы избегать крупных препятствий, и инфракрасные датчики для определения живых существ; его бортовая лаборатория способна проанализировать почти все что угодно.

– Почему он все время останавливается?

– Он берет образцы руками-роботами. Всасывает образцы, анализирует их и передает результаты доктору Кэмпбеллу.

Гандри сказал, что гидробот работает в основном как дистанционно управляемый аппарат с ногами-подпорками в задней части, чтобы отталкиваться или поворачивать в любом направлении. Он способен подниматься и парить – делать все, чего потребует программа.

– Магнетометр уловил несколько очень сильных потоков, – сказал Паркс. – Усиление на тысячу, теперь на две тысячи нанотесла. На пять тысяч. Уверенно и стабильно.

Гандри пояснил, что нанотесла – стандартная единица измерения магнетизма. Стандартный показатель здесь, на полюсе, – 60 000, а у них сейчас было почти 70 000. Гидробот регистрировал это и искал источник. Если потеряет, вернется к гидротермальному источнику.

Гидробот поднимался, и ил заметно редел. Комки размером с четвертак сменились частичками величиной с бусинки. Видимость стала лучше. Неожиданно камера показала облако пузырей, и гидробот погрузился в это облако – пульсирующих перепончатых пузырей, пурпурных и синих, иногда оранжевых и красных, неоново-зеленых и цвета индиго.

– Медузы! – сказал Кэмпбелл. – Вы только посмотрите на это! Как гребневики. Яйцевидные, с ребристыми пластинами для движения. Никогда ничего подобного не видел… Мы, похоже, наткнулись на очень большую колонию.

– Они могут повредить гидробот? – спросил Хейс.

– Нет… смотрите, гидробот замедлился. Он старается не повредить их, поэтому движется медленно.

Это был мир медуз, тысячи медуз, как пузырьки шампанского. Они пульсировали и переливались, вспыхивали яркими цветами, как волоконно-оптические лампы. Можно было видеть прямо сквозь них. Трудно было сказать, насколько они велики, но, наверное, как мяч для софтбола; встречались поменьше, размером с мраморные шарики. Казалось, гидробот им нисколько не мешает. Через десять минут колония кончилась, и гидробот снова опустился к осадкам, обнаружив что-то интересное.

Хейс увидел нечто вроде гигантского краба-альбиноса, ползущего в иле. У него было зазубренное колючее тело размером с корыто – сказал Кэмпбелл – с паучьими лапами длиной в три-четыре фута. На двухфутовых стебельках виднелось что-то похожее на черные глаза, и Хейс указал на них.

– Нет, это не глаза, – сказал Кэмпбелл. – Какие-то рецепторы. Он абсолютно слеп, как и все остальные существа здесь, внизу. Однако это новый вид, несомненно.

Гидробот прошел над крабом, разумно решив не связываться, и опустился во впадину, полную морской травы, потом снова поднялся, продолжая изучать дно, находя раковины мертвых мидий и ракообразных, сотни раковин, переплетенных и превратившихся в ковер из костей. Потом появилась лощина в дне озера глубиной примерно в пятьдесят футов. Она была полна не травой, а белыми разбухшими тварями длиной в десять-пятнадцать футов, непрерывно переплетавшимися и извивавшимися. Хейсу они показались тысячами мясистых шлангов с розовыми присосками на концах, которые то раздувались, то сдувались.

– Трубчатые черви. Но таких я никогда не видел, – сказал Кэмпбелл.

Гидробот заинтересовался. Он повернул и медленно прошел над червями, разглядывая их и сообщая информацию об их температуре и химическом составе воды вокруг них. Хейс видел трубчатых червей на канале «Дискавери», но не таких… не движущихся и переплетающихся. Эти казались не безобидными биофильтраторами, а голодными и хищными тварями.

– Это просто поразительно, – сказал Гандри.

Хейс был согласен; он лишился дара речи. Он видел то, что до него не видел ни один человек, и увиденное приглушило ощущение, что с этим древним озером что-то очень неладно.

– Черт возьми! – воскликнул Паркс. – Вы это видели?

Видели. Что-то гигантское и расплющенное, похожее на прудовую гидру, но невероятных размеров. Не менее двадцати или тридцати футов в длину, похожее на упавшее дерево с массивной корневой системой – массой белых извивающихся щупальцев. Оно сразу ушло от света, так что они лишь мельком взглянули на него, но то, что они увидели, убедило их в ближайшем будущем не нырять в озеро Вордог.

– Невероятно… возможно, моллюск. Определенно похоже на кальмара, – сухо произнес Кэмпбелл, словно эта тварь не напугала его до смерти.

На самом деле напугала. Все в рубке невольно отодвинулись от экрана. Нечто подобное, белое, призрачное, инопланетное, кроющееся во тьме… да, это на вас повлияет. И внушит мысли, которые помешают спать по ночам.

Гидробот не пошел за этой тварью, и это было хорошо. Гандри объяснил, что он запрограммирован изучать медленно движущихся животных, если это возможно, но не тратить энергию на преследование.

На экране появился другой обитатель дна. Похожий на мечехвоста, но узкий и длиной по крайней мере в десять футов. Он был покрыт хитиновым экзоскелетом, белым, как большинство тварей здесь. У него были две пары колючих ног по обеим сторонам, как у омара, и набор клешней впереди, выглядящих так, будто искали, что бы раздавить. Хвост заканчивался чем-то похожим на жало. В целом напоминало большого скорпиона, но безглазого и с четырьмя раскачивающимися антеннами.

– Боже мой, – сказал Кэмпбелл. – Я не могу в это поверить. Эвриптерид… морской скорпион. Очевидно, эволюционировавший, но это все равно эвриптерид.

– Новый вид? – спросил Хейс.

Кэмпбелл рассмеялся.

– Эвриптериды – вымерший подкласс членистоногих, Джимми. Они вымерли двести миллионов лет назад… так мы считали. Черт побери!

Гидробот миновал морского скорпиона. Все в рубке смотрели на экран, видели множество экзотических водных растений, колонии трубчатых червей, необычных гигантских моллюсков и что-то похожее на кальмара, который быстро скрылся из виду. Потом дно стало неровным, изрезанным трещинами, уходящими вниз на сотни футов, и подводными холмами, покрытыми чем-то вроде светло-желтых водорослей. Магнетометр гидробота уловил рост напряжения магнитного поля и повернул в ту сторону.

Какое-то время ничего не происходило, только проплыла стая прозрачных рыб… или чего-то похожего на рыб… потом Кэмпбелл сказал:

– Вы… что это, черт возьми, было?

Хейс нечто подобное уже видел.

Мутная продолговатая фигура, метнувшаяся прочь от света. Причем не одна, их было много, и все они двигались быстро и бесшумно. Ощущение тревоги вернулось к Хейсу, и избавиться от него он не мог. Он думал о том, что не осмеливался произнести вслух. Что бы за твари там ни были, они, казалось, следят за гидроботом, но прячутся от света. Гидробот улавливал много всплесков, но это означало только, что озеро полно жизни.

– Я хотел бы знать, что это было, – сказал Паркс. – Это напомнило мне…

– Что? – спросил его Гандри.

Паркс покачал головой.

– Ничего, ничего. Просто мысли вслух.

Но Хейс знал, о чем он думает. Не все ли думают о том же, видя эти мелькающие тени? Вспоминают, где их видели, и это им совсем не нравится.

А потом…

А потом Гандри ахнул.

– Вы это видели? Выглядит… ну, выглядит почти как арка.

Паркс попытался что-то сказать, расслабился и попытался снова.

– Необычная вулканическая структура. Там не может быть арки.

Она исчезла слишком быстро, чтобы можно было строить предположения. С уверенностью можно было сказать только, что это похоже на арку, торчащую из осадков. Арка была большая, гидробот прошел под ней.

Паркс почти нервно стал говорить о вулканизме и о том, что он может придать обычным камням самую причудливую форму. В особенности под водой, где лава застывает быстро, принимая самые странные формы, которые могут показаться рукотворными… или, во всяком случае, созданными разумным существом. Потому что не могло быть и речи о том, чтобы к чему-то здесь прикасались люди.

Гидробот продолжал подниматься, следуя за магнитной аномалией, и Паркс озвучивал данные. Помимо этого, слышался только шум компьютеров, продолжавших следить за тем, что происходит внизу. Все, кроме геофизика, молчали, может, чего-то ожидали. Хейс мог говорить только за себя. Рот у него пересох, он стискивал зубы и сжимал кулаки.

Тишина была такой густой, что на нее, казалось, можно повесить шляпу.

Гидробот продолжал двигаться вперед, показывая изображение анемонов, колючих морских ежей и, наконец, кораллов. Здесь была целая экосистема цепких губок, бледных червей и двустворчатых моллюсков. Примитивные мшанки облепляли кораллы, как пчелиные соты. Кэмпбелл отметил, что, хотя морская зоология не является его специализацией, это либо новые виды, либо те, которые давно считались вымершими.

Но он говорил, лишь бы услышать собственный голос. Магнетометр робота продолжал показывать усиление магнитного поля. На что Гандри экспромтом пошутил, что он, вероятно, улавливает излучения какого-то большого электромагнитного генератора – матери всех магнитных ядер. Никто не рассмеялся: может, не понравилось, на какие мысли это наводит. Ведь в этот момент их бы ничего не удивило. Если бы они увидели летающую тарелку, выступающую из ила и водорослей, это показалось бы естественным. Ясно было одно: то, что испускает такую энергию, почти несомненно должно быть искусственным.

А потом они увидели это… точнее, увидел гидробот.

Еще одна арка. Причем такой совершенной формы, что не могла быть простой природной аномалией. И сразу за ней виднелись другие формы: стоящие вертикально прямоугольные плиты, другие, лежащие, как древние надгробия, а еще проломленный купол, поднимающийся из водорослей. Судя по тому, что они увидели, его диаметр составлял несколько сотен футов, хотя на самом деле купол, вероятно, был гораздо больше. На поверхности змеились трещины.

Все молчали, потому что видели все больше: монументы, торчащие под странными углами, как надгробия на каком-то невероятно древнем кладбище; обелиски и монолиты, накренившиеся, стремящиеся упасть, покрытые розовой слизью, в дырах от червей-бурильщиков; потрескавшиеся стены, покрытые колониями губок и карбонатными скелетами давно умерших морских организмов. Все сооружения казались очень древними.

– Милостивый боже, – сказал Гандри, он учащенно дышал. – Посмотрите на это… вы только посмотрите…

Паркс качал головой.

– Город… здесь, внизу?

– Почему нет? – сказал Хейс. – Почему бы, черт возьми, нет?

Паркс, казалось, не может перестать качать головой.

– Потому что… потому что это проклятое озеро было отрезано от мира, закрыто ледяным куполом сорок миллионов лет, Хейс, вот почему.

– А как же руины, которые нашел Гейтс? Им сотни миллионов лет, они дочеловеческого происхождения… Думаю, это подтверждает то, что он говорил.

На лице Паркса было выражение недоверия. Может, он не верил в то, что сказал Гейтс, а может, сознательно – вопреки фактам, смотревшим ему прямо в лицо, – отказывался принять идею о цивилизации, предшествовавшей человеческой на полмиллиарда лет. В нем глубоко укоренилось человеческое высокомерие. А ведь эта находка подрывала значимость человечества.

– Город, – говорил Кэмпбелл. – Город.

Но Хейс думал совсем не о городе. То, что он видел, раскинулось без всякого видимого плана, скорее напоминая кладбище, чем город, что-то расширявшееся по мере необходимости. Все эти монолиты и валы, продолговатые плиты и изъеденные червями столбы, низкие каменные здания, покрытые тиной, водорослями и морскими животными… да, в этом было что-то неописуемо мрачное, как в древних могилах, рухнувших мавзолеях и заросших плющом склепах. Структуры теснились и налегали друг на друга, как в средневековых трущобах, тесных, вызывающих клаустрофобию, перерезанных узкими улицами.

Едва в состоянии дышать, Хейс смотрел на эти сложность и многообразие. Все выступало и наклонялось, поднималось и падало, как груда костей, нагроможденных друг на друга за бесчисленные тысячелетия, пирамиды и купола, валы, конусы и арки. Как брошенные черепа и ребра, позеленевшие от мха, горы бедренных и локтевых костей и лестницы позвонков. И все это – под вечным дождем осадков, плывущих и перемещающихся, как пух одуванчиков.

Гидробот плыл над городом (или кладбищем) вверх по склону холма, и они увидели это. Не прогнившее скопление обломков и артефактов на окраинах, а настоящий город, вздымающийся все выше и выше, как подводная гора… а может, город и был горой. Слой тины стал тоньше, и они увидели колоссальную мертвую необъятность этой горы, когда гидробот поднялся, показывая им то, что было скрыто сорок миллионов лет.

Хейс просто стоял, внутри него что-то клокотало.

Циклопический мертвый город башен и шпилей поднимался на невероятную высоту и выглядел как фантастическая роща, вздымающаяся от основания… если у него было основание. Бо́льшая часть города как будто погрузилась в лес водорослей. Сооружения были прорезаны множеством дверей, похожих на заросшие мхом входы в пещеры, в которых царила безграничная тьма. Огромный, окутанный тенями метрополис с извращенной геометрической архитектурой. Руины первобытного чужеродного города на илистом, заросшем водорослями дне озера. А гидробот продолжал подниматься, его прожекторы освещали большие галереи, купала, спирали и кубы, которые давно должны были упасть под силой тяготения, но не падали.

Все это напоминало Хейсу гигантскую каллиопу, вздымающуюся на неведомую высоту… покинутую, заброшенную, пронизанную сводами и впадинами. Он видел шестиугольные плиты из голубого кристалла, арки, шпили и сферы, брошенные друг на друга, как будто весь город упал и разбился, превратившись в беспорядочную россыпь острых осколков. И все это было покрыто поразительным разнообразием губок, раковин, цветущих анемонов, бледных слизистых мхов и густыми зарослями водорослей, которые росли словно прямо из стен и грациозно покачивались в каком-то невидимом течении.

– Маг… магнитная аномалия, – сказал Паркс. – Она должна быть сосредоточена где-то здесь.

– Да, – услышал свой голос Хейс. – Как какой-то двигатель, генератор, который все еще работает после стольких лет.

Гидробот продолжал подниматься, показывая панораму города и стараясь отойти подальше, чтобы дать более широкий обзор, но его света просто не хватало, и бот мог только показывать все новые примеры жуткой архитектуры и мрачного гигантизма. Тени вокруг сооружений метались, прыгали и танцевали, и эффект, мягко говоря, был обескураживающий: казалось, город движется, ползет, подбирается к ним, открытые двери зияют, как рты, водоросли качаются и извиваются.

Это общее впечатление заставило Хейса понять, как далеко он от дома и как одиноки они на «Харькове». Запертые в таком далеком месте, полном эха, призраков и потерянных голосов. В месте, где никогда не восходит солнце и не становится тепло.

Даже для Паркса не оставалось ничего, кроме принятия. Принятия всего, что они сейчас знают и чего не знают. Потому что человеческий разум не мог создать такой город. Сама безумная геометрия этого места вызывала желание выплеснуть свой разум в душераздирающем крике.

Гидробот поднимался уже почти час; он сообщил, что поднялся на пятьсот футов, но наконец они добрались до верхнего яруса города. Сверху он напоминал похожий на лабиринт переплетенный лес мертвых деревьев… куполов, колонн и того, что выглядело как пересекающиеся шпили тысяч церквей. Все это было соединено паутиной туннелей, подобных нитям или веревкам. Хейс увидел что-то похожее на горгулий, сидящих на каплеобразных выступах. Но это были не горгульи, а покрытые слизью существа, напоминающие гигантских кузнечиков со слишком большим количеством конечностей. Что-то в их наружности заставляло все внутри сжиматься.

Но, может, он вообще это не видел.

Возможно, это был обман зрения в темноте, где все неопределенно и обросло колониями полипов, горгонами, трубчатыми червями и бесчисленными спиралями мшанок.

Гидробот висел над городом, на расстоянии плевка от путаницы шпилей. Он парил, очевидно чем-то заинтересовавшись. Хейс и остальные не видели чем. Но Хейс это чувствовал. Чувствовал, как что-то приближается, что-то ужасное и подавляющее. Он испытывал слабость, кружилась голова, словно он был болен гриппом. А в голове – непрерывное низкое жужжание, как от линий высокого напряжения летом или от работы трансформатора.

– Что это, черт возьми, такое? – спросил Паркс.

Все смотрели на экран, смотрели на то, что так долго выслеживал гидробот и что стало наконец видимым. Все в рубке увидели их: цилиндрические обтекаемые фигуры, которые на столе для вскрытия казались бы невозможными и неуклюжими, но здесь были гибкими, свободными и быстрыми. Они плыли над городом, как стая летучих мышей-вампиров, собирающихся высосать город досуха. Они скользили вверх и вперед, толчками выпуская воду, как кальмары или осьминоги, легко двигаясь с помощью больших расправленных крыльев.

Хейс чувствовал себя так, словно вот-вот потеряет сознание или его вырвет – а может, и то и другое. Они живые, милостивый боже, они живые! Старцы. Древние. И вот что было гораздо хуже, чем этот поднимающийся, как саранча, рой: именно эту картину он видел в сознании Линда.

Точно!

Существа приближались, и не было сомнений в том, что их привлекает.

Когда они были примерно в двадцати футах, экран мигнул и погас. Все несколько мгновений стояли в потрясенном молчании, не зная, что сказать и что сделать.

Паркс начал нажимать на клавиши.

– Все мертво, – сказал он. – Черт возьми! Первичный и вторичный криоботы потеряли контакт с гидроботом. Вышли из строя, думаю.

«Слава богу», – подумал Хейс, чувствуя себя ошеломленным. Он был рад. Если бы увидел эти создания поближе, сошел бы с ума. Если бы эти круглые красные глаза заполнили экран, они бы стерли начисто его мозг, и он не думал, что это преувеличение.

– Они здесь, они живы, – пробормотал он. – Все эти миллионы лет они ждали… ждали нас.

Паркс встал, глаза его гневно горели. Он набросился на Хейса, и Гандри пришлось остановить его, чтобы он не швырнул Хейса на пол и, может, растоптал.

– Вы не знаете этого! – крикнул Паркс, с его нижней губы свисала слюна. – Вы не можете этого знать! Вы придумываете и ведете себя как испуганный ребенок!

Хейс рассмеялся и прошел мимо него; ему хотелось забиться куда-нибудь в темный угол.

– В этом вы правы, док. Я испуган. Думаю, вы тоже. И у всех нас для этого есть очень веские причины…

32

Закончив рассказывать Шарки свою историю, он просто сказал:

– Я видел их, док… Элейн, я их видел. Они там миллионы лет, размножаются, живут и ждут в этой теплой тьме. Ждут нас… Я знаю, что они ждали нас. Может, это не имеет смысла, но я это знаю.

– Я бы хотела, чтобы ты все это выдумал, – только и смогла произнести она.

– Я тоже. Но мы все видели этот город, видели этих существ внизу. Боже. – Он помолчал, пытаясь перевести дыхание, как делал, когда увидел тварей подо льдом. – Все есть на видео. Подожди, пока ЛаХьюн наложит на это руки, – у нас будет запрет на сообщения, какого никогда раньше не было. Держу пари, он никому не позволит это увидеть.

Шарки поила его виски и с ласковыми словами подставила плечо. Этого было достаточно. Этого должно было быть достаточно. Они сидели в ее комнате, на кровати, и, может, это было лучшее место, а может, худшее. То, что произошло дальше, стало результатом химии.

Они пошли навстречу друг другу и потерялись в тепле и необходимости этого действия. Прелюдией послужил рассказ Хейса, никаких милых пустяков, только огромная объемистая чернота, которую нужно было прикрыть, убрать куда-нибудь. Как ужас или траур, то, что они узнали, бросило их в объятия друг друга, и эта связь помогла превратить энергию в кинетическую, сделать настоящей силой. Никакой любовной игры, только само действие, только движения, и дыхание, и горячая кожа, переплетение конечностей, общее тепло и, может быть, прикосновение сердец. Впоследствии Хейс мог вспомнить только, что никогда раньше не чувствовал себя таким сильным и таким слабым одновременно. Когда он был в Элейн Шарки, а она обвивала его, глаза ее были как лазурное пламя, и он никогда не чувствовал себя таким живым и таким абсолютно чистым.

Он знал, что спать с женой другого человека – возбуждающе, волнение недозволенного, табу… но было и нечто гораздо большее. Голод нарастал несколько недель, и было лишь вопросом времени, когда зверь покажет зубы и наполнит свое брюхо. А когда это произошло, наступило послесвечение, тайна и воспоминание, которые они хранили глубоко в себе, в особом месте, куда не могут дотянуться руки других и загрязнить. Это принадлежало им, только им, и этого было достаточно. И они никогда не говорили об этом. Не могли выразить это словами, как не могли держать на ладонях души друг друга. И в этом была вся прелесть. Трепет, радость и волшебство.

Потом, когда они обнимали друг друга и не хотели отпускать, в темноте звучали тихие голоса:

– Что… что мы будем делать, Элейн?

– Не знаю, Джимми. Просто не знаю.

Он тоже не знал, лежал, чувствовал ее и наслаждался прикосновением ее плоти. Ответа не было – только они вдвоем в темноте, чувствующие друг друга. Слушающие, как свистит ветер и кровь стучит в висках.

33

Сент-Ауэрс решил, что ЛаХьюн слишком долго кормит их дерьмом, ожидая, что они его разжуют и проглотят, может, попросят добавки, набьют животы, улыбнутся и отодвинут пустые тарелки с благодарностями гребаному повару. Но с каждым днем это становилось все трудней.

– Он настоящий святоша, этот парень, – сказал Сент-Ауэрс своим ребятам в тот вечер, когда криобот опустился в озеро Вордог. – Он вернул нам интернет и спутниковое телевидение и считает, что из-за этого мы все должны быть счастливее пениса на фотосессии в «Плейбое». Но все не так просто, верно? Не на этот раз.

Все с ним согласились, как он и думал. Они часами пили виски, и он раздувал пламя мятежа, вызывая раздражение и паранойю у рабочего класса, поднося огонь к труту под сухой соломой, готовому вспыхнуть при появлении зажженной спички.

Он ухмылялся, глядя, как они разговаривают друг с другом и все сильней разгорячаются. «Послушай их, – думал он, – просто послушай их. Все получится отлично. Да, сэр».

– В том-то и дело, – сказал Рутковский. – Нас запирают на пять месяцев в чертовом ящике, а этот пройдоха ЛаХьюн отнимает у нас телевидение, радио, интернет. Нам все это нужно. Нужно как воздух.

Сент-Ауэрс кивнул.

– Конечно, когда кто-нибудь закрывает тебе лицо подушкой и не дает дышать, ты не благодаришь его, когда он убирает подушку и снова позволяет тебе дышать. Нет, ты пинаешь его по яйцам так сильно, что у него в башке звенит. Я прав? Неважно, сколько раз он скажет про закон о государственной тайне. Пни его, и, может, в следующий раз он об этом вспомнит.

– Проклятый ЛаХьюн, – сказал Стоттс.

– Он напрашивается на неприятности, – сказал Сайпс.

Оба они были главными помощниками, что на официальном языке ЮСАП означает, что они выполняли всю грязную работу в лагере: от уборки мусора до забрасывания снегом бочек с мочой. Как правило, главные помощники постоянно раздражены, рассержены и надеются только на себя. Их легко вывести из себя, особенно если это делает такой мастер, как Сент-Ауэрс, который знает, на какие кнопки нужно надавить.

– Мы не можем просто сидеть и держать друг друга за члены, пока мочимся, – сказал им Сент-Ауэрс. – Пора застегнуть ширинки и что-нибудь сделать. Покажем этой чертовой обезьяне ЛаХьюну, что к чему.

Может, дело было в гибели Мейнера или в том, что они слишком много выпили, а может, в неумении думать вкупе с изоляцией, ограничениями и накопившимся раздражением, но на них подействовало. Сент-Ауэрс говорил, а остальные слушали почти с религиозным рвением; был составлен план, и никто ни в чем не усомнился. Как в быстро прибывающей реке, они позволили течению нести себя, и никто не подумал поставить дамбу.

В дальнем северном конце дома Тарга коридор раздваивался, в одну сторону – камбуз, в другую – комната управления оборудованием и шкафчики для хранения принадлежностей. За поворотом был склад, где хранились запасные радиодетали, сублимированные продукты, КЧХП – все, что необходимо, если дела пойдут плохо. И здесь же находился шкаф с оружием.

Если вы хотели туда попасть – а Сент-Ауэрс хотел, – достаточно было пнуть дверь комнаты ЛаХьюна по соседству. Просто зайти туда с тремя-четырьмя ребятами, у которых в желудке слишком много виски, и взять ключи.

ЛаХьюн не видел, как они вошли.

Он спал, и, как раз когда его глаза начали открываться и уловили какую-то смутную фигуру, на его висок обрушился кулак. Он успел только вскрикнуть: другой кулак ударил под глаз, и свет для ЛаХьюна погас. Он погрузился в темноту, успев почувствовать боль и запах дешевого виски, пота и машинного масла… запах работящего человека.

– Свяжите эту блевотину, – сказал Сент-Ауэрс, поглаживая содранную кожу на костяшках.

Рутковский и остальные просто стояли, как фигуры, ожидающие, когда их передвинут; может быть, они начали осознавать, что попали в серьезные неприятности.

– Чем связать? – спросил Рутковский.

– Разрежьте простыни, – ответил Сент-Ауэрс. – Свяжите и заткните ему рот. Потом возьмем оружие и керосин и приготовим жаркое из питомцев Гейтса.

Может, им не так уж хотелось бить ЛаХьюна или участвовать в мятеже, но идея сжечь мумии им понравилась. Очень понравилась. С помощью карманных ножей Стоттс и Сайпс связали ЛаХьюна, и он лежал, холодный, как стейк лосося в холодильнике. К концу они вспотели и даже, возможно, были слегка смущены.

– Пошли, – сказал им Сент-Ауэрс.

В столе ЛаХьюна они нашли ключи от всех замков на станции, но им нужны были только ключи от помещения с припасами и от шкафа с оружием. Выйдя, они прошли по коридору и вошли в нужное помещение. Оно было размером с гараж на две машины, к потолку были прикреплены поддоны с корзинами и ящиками: медицинское и лабораторное оборудование, снаряжение для выживания, запчасти, сапоги, батарейки, сублимированные продукты. Все, что может понадобиться. Если вы зимуете на Южном полюсе и у вас чего-то нет, вам приходится делать это самому.

В оружейном шкафу они нашли три ракетницы и автоматические винтовки двадцать второго калибра. Они надеялись найти что-нибудь посерьезней, но решили, что хватит и этого. Легко нашли патроны и зарядили винтовки. Стояли кружком и наслаждались ощущением оружия в руках. Оружие всегда заставляет человека чувствовать себя больше, чем просто человеком.

Теперь дело оставалось за Сент-Ауэрсом.

Они сделают то, что он скажет. Как и Рутковский, Сент-Ауэрс – специалист-техник. Специалисты-техники поддерживают работу всего на станции: от печей до сушилок и нагревателей воды. Но, в отличие от Рутковского, Сент-Ауэрс был менеджером, то есть старшим на станции. Он был на льду достаточно долго, чтобы остальные доверяли его решениям.

– Хорошо, – сказал он им. – Отыщем в мастерской керосин, может, бензин и мазут. Потом пойдем в строение номер шесть, и вы знаете, что мы там сделаем.

Минуту назад они были полны решимости, но сейчас у них внутри что-то дрогнуло, и Сент-Ауэрсу это не понравилось.

– В чем дело? Какого дьявола? – спросил он.

Рутковский открыл рот, собираясь что-то сказать, но не смог. Он в последние несколько минут начал что-то испытывать, но не знал, что именно.

Сайпс тер виски.

– Проклятье… голова заболела.

– Голова болит? Прими чертов аспирин. – Но Сент-Ауэрс замечал то же самое у остальных. Что-то было неладно. – Ну что, пойдем или будем сидеть здесь?

Стоттс, рослый, угловатый, облизывал губы.

– Это у меня в голове… Я это чувствую.

– О, ради всего святого!

Рутковский кивнул. Да, что-то происходило, и от этого было не отвертеться. Чем больше он старался не обращать на это внимания, тем сильней оно становилось, а заодно и боль в голове. Может, и не мигрень, но что-то близкое.

– Да что это с вами? – спросил Сент-Ауэрс.

Но они не могли ответить: им стало трудно связывать слова. Боль стала всепоглощающей и обескураживающей. Словно что-то проснулось в голове. Винтовки оказались опущены, потом брошены. Глаза потемнели и дергались, как кипящее масло.

Сент-Ауэрс подумал, что на них мог подействовать газ поврежденной горелки, потому что головная боль не бывает заразной. Но то, что он видел в их глазах и начал чувствовать внутри себя, было не действием газа… а ощущением вторжения. Что-то находилось с ними в комнате, что-то невидимое и враждебное заполняло пустое пространство между ними, что-то проникало во все и во всех, пронизывая злом.

Рутковский пытался заговорить, но рот не открывался, и голова словно была заполнена густым черным пухом, мешающим видеть и думать. Внутренности как будто заполнились пауками, и он чувствовал, как они ползут по его позвоночнику, вызывая желание свернуться калачиком и закричать…

– Да что с вами такое! – сказал Сент-Ауэр. То, что было у них в голове, до него еще не добралось, но ему хватало других проблем.

В этот момент они ощутили необычную вибрацию, которая, казалось, проходит через ноги, проникает в кости, заставляет болеть десны. Вначале легкая, она становилась все сильней, как будто начинал работать какой-то генератор; ритмичное гудение проходило через них и заставляло дрожать. Оно становилось все громче, как будто уши были прижаты к корпусу гидравлического насоса.

Сент-Ауэрс пытался что-то сказать, но гудение заглушало его голос. Остальные теперь были в плену у этого гудения, тела их двигались в его ритме. Вокруг начали раздаваться какие-то звуки… жужжание, шепот, скрежет и короткие визги, похожие на человеческие крики.

Потом послышался треск, как от статического электричества, разряд энергии, заставивший волосы встать дыбом; Сент-Ауэрс хотел закричать, но не мог. У него в руках была винтовка, и ему хотелось стрелять, прострелить что-нибудь, пока не разлетелась на части голова. Может, остальные не видели то, что видел он… трудно было сказать, потому что парни выглядели пустыми и немыми, как манекены в витрине… ему захотелось убежать.

Но он не мог.

Дальняя стена помещения стала расплывчатой и нечеткой. Она состояла из бетонных блоков, но сейчас эти блоки казались сотканными из дыма… стена стала прозрачной и нематериальной. Она дрожала и светилась, словно освещенная сзади мощным всплеском энергии. Отчетливо выделялся цементный раствор между блоками.

Сент-Ауэрс хотел убежать, но смог только шагнуть вперед, ощущая в животе какое-то странное сосущее чувство. Но винтовка все еще была у него, и он намеревался ее использовать… когда то, что пробивается через стену, наконец появится.

И оно появилось.

Оно проникало сквозь стену так же легко, как дым через открытое окно. Газообразное, но постепенно становящееся все более плотным. Сент-Ауэрс понял, что это одно из существ из строения № 6, и его вид заполнил его ужасом, как в ночном кошмаре.

Было страшно смотреть, как оно движется, скользит на толстых мускулистых щупальцах. Казалось, оно должно быть неповоротливым, но двигалось быстро, легко и изящно. Тело напоминало продолговатую бочку, плоть была серая, маслянистая и ребристая, в средней части свисало что-то вроде извивающихся паразитов. Подойдя к Сент-Ауэрсу на пять футов, оно расправило крылья, размахивая ими, как плащеносная ящерица воротником. Звук был такой, словно раскрываются мокрые зонтики.

Сент-Ауэрс видел пересекающие крылья черные вены. Крылья казались перепончатыми и резиновыми. Он пытался закричать, но не мог. Его разум засосало в черную дыру безумия. Он понимал, что эта тварь не может здесь находиться. Физически. Но он чувствовал ее зловоние, как от ядовитой туши, медленно разлагающейся на горячем песке.

Тварь стояла перед ним, сложив крылья, как дельтапланерист, злая и агрессивная. Придатки посередине тела вытянулись, протянулись к нему, они дрожали и выглядели как разветвленные дендриты и синапсы. Но хуже всего были голова в форме морской звезды и глаза как красное стекло. Именно они заставили Сент-Ауэрса начать стрелять, бешено дергая спусковой крючок. Пули проходили сквозь существо, не нанося вреда, и ударялись в бетонную стену за ним.

Тварь позволила Сент-Ауэрсу совершить этот вызывающий поступок, и ее глаза на концах стеблей смотрели на него как будто с болью. Вдруг он услышал высокий, резкий, пронзительный звук, как от какой-то расстроенной старинной гармошки. И неожиданно он стал никем и ничем. Превратился в куклу, слепленную из теплого пластика, с бьющимся сердцем и пристально глядящими глазами. Упал перед тварью, скуля и хихикая, в голове вспыхнула страшная боль, когда мозг превратился в кипящий воск, глаза взорвались и потекли по щекам, как влажная рвота.

Тварь начала растворяться, отдаляясь от сломанного и безглазого существа перед собой.

А ближе к двери заклятье перестало действовать. Рутковский и оставшиеся ребята закричали.

34

СДВИГ «МЕДУЗА»

Закончив читать дневник Артура Блекберна, Гейтс сидел в «гипертате» и думал, и собственные мысли его пугали. Причем это был не просто страх за себя, потому что Гейтс был способен преодолеть простой человеческий нарциссизм. Он боялся за всю расу, за все человечество, потому что сведения, которые он получил из глифов и барельефов города в сочетании с повседневными наблюдениями и несчастьями Блекберна и его экспедиции наполняли его ужасом, какого он никогда раньше не испытывал.

«Мухи, – думал он, – мухи».

Если бы муха была разумным существом, осознающим себя и необъятность окружающего мира, она была бы в ужасе. И не только перед многочисленными хищниками, кормящимися ею, но и перед людьми, перед их неограниченной силой, их размерами, их амбициями, которые просто непостижимы для мыслящей мухи.

Гейтс был такой мухой.

Все человечество – мухи, живущие на созданной ими груде мусора, в своем высокомерии обманывающие себя, что они, их верования, их амбиции обладают универсальным постоянством, неизменностью. Тогда как на самом деле все наоборот. Есть существа вне времени, вне пространства, по сравнению с которыми человечество ничтожно. Да, Гейтс – муха, но он больше не обманывал себя, он просто ждал, когда опустится мухобойка и раздавит его.

Потому что она приближалась.

Она надвигалась на все человечество. Конечно, это было тревожно, но в такой степени, в какой было бы для обычных мужчины или женщины, которые живут и работают с убеждением, что вносят свой вклад во всеобщее благополучие, что они часть продуктивного общества, которые растят детей, думая, что их ждет светлое будущее, которые верят – или хотят верить, – что есть высшая сила, присматривающая за ними. Последнее вполне правдиво, но вряд ли эта высшая сила была благожелательна, она смотрела на людей как на стадо скота, а зачастую – как на дергающихся бактерий на слайде.

Так что да, Гейтс был встревожен. Но, в отличие от обычных мужчины или женщины на улице, он был палеонтологом. Он был способен на более широкий взгляд. Он знал, что человечество – лишь еще один вид на планете, один из миллионов видов, исчезнувших с тех пор, как три с половиной миллиарда лет назад на Земле появилась жизнь.

Он представил себе мир без людей.

Конечно, меньше загрязнения и перенаселенности, не будут истощаться природные ресурсы. Города вернутся к природе, они зарастут и станут такими же, как загадочные руины в джунглях Азии и Южной Америки. Руины, реликты, не более. Гейтс не верил, что исчезнет все человечество, только львиная доля. Те, кто останется, будут мало отличаться от палеолитического человека, охотника и падальщика. Звери, которые будут грабить друг друга, насиловать, убивать и охотиться друг на друга. В сущности, те же люди, что сейчас, но с самыми примитивными племенными традициями и абсолютно без законов, мешающих им превратиться в то, чем они являются, – в пускающих слюни животных. Охотники и убийцы бросят свои церкви и будут поклоняться лесу и лунным циклам. Со временем этика, мораль и культура совершенно забудутся в тумане времени.

Гейтс вспомнил, как был студентом в Школе горного дела и технологии и собирался стать бакалавром по геобиологии. Его преподавателем по эволюционной биологии был отъявленный зануда и спорщик мирового класса, которому нравилось припирать креационистов к стенке. Он был твердо уверен, что эволюция циклична, что жизнь зародилась в первобытной жиже, создала высшие формы, такие как человек, а потом снова опустится до первобытного уровня.

И может быть, он был прав.

Гейтс теперь знал будущее и о прошлом знал больше, чем другие люди, потому что получил доступ к древним тайнам разрушенного города. И зная все это, он стал мухой на стене.

Мухой на стене, как все мужчины и женщины были мухами на стене.

Ждущими, когда их раздавят.

35

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Как после какой-нибудь страшной аварии, все на станции приходили посмотреть на останки Томми Сент-Ауэрса. Толпились в коридоре у биомеда, совали носы в дверь, задавали вопросы, шептались, а потом как можно быстрей уходили. Сент-Ауэрс был как ужас, хранящийся в банке на каком-нибудь придорожном карнавале, и люди смотрели на то, что осталось, гадая, что это и как такое могло произойти. Ведь большинство из них не видели Мейнера, сидящего на стуле в строении № 6, с глазами, расплескавшимися по лицу, как слизь. Но уж второй раз такое они пропустить не могли.

Впрочем, на самом деле мало кто видел Сент-Ауэрса. После того как пятеро, потом шестеро, потом семеро полярников окружили труп, как стервятники, доктор Шарки, словно в старом кино, набросила на труп белую простыню. Что еще можно было сделать? Позже труп завернут в брезент и отправят к Мейнеру в один из занесенных снегом старых «джеймсуэев», но пока им не нужно было на него смотреть. Так что лишь несколько человек видели этот страшный труп, но, слушая их позже, вы бы так не подумали. Все они рассказывали истории, которые с каждым разом становились все более жуткими.

И спустя какое-то время остались только Шарки, Хейс и ЛаХьюн.

– Что вы укажете в качестве причины смерти? – спросил ЛаХьюн, осторожно притрагиваясь к большой красной шишке над левым глазом: туда пришелся кулак Сент-Ауэрса.

Шарки посмотрела на него так, словно он шутит, отпускает какую-то дурную шутку, но увидела, что он совершенно серьезен.

– Что ж, мне придется провести вскрытие. Но, вероятно, придется снова написать «кровоизлияние в мозг».

– Да, – сказал ЛаХьюн. – Да.

Хейсу было его жаль (немного, но жаль): все-таки его ударили, а потом связали, – но ЛаХьюн как будто совершенно потерял связь с реальностью. Как и они, он знал, что убило Сент-Ауэрса, но не признавал этого.

Час назад Хейс спал рядом с Шарки, потом Катчен за дверью сказал, что еще один человек умер, и вот теперь он здесь – смотрит на это и слушает ЛаХьюна.

И что из этого хуже?

Конечно, очень драматичная смерть. Рутковский и Сайпс прибежали в камбуз, потом в спальни, стучали в двери, просили о помощи или о спасении. Может, о том и другом. В возбуждении и панике они совершенно забыли, что с ними нет Стоттса. Когда Катчен и еще несколько человек развязали ЛаХьюна и пошли взглянуть на Сент-Ауэрса, Стоттса нигде не было.

«И его нигде не будет, – подумал Хейс. – Нигде, где бы мы могли его найти».

Сейчас Рутковский и Сайпс находились под действием успокоительного: они не совсем понимали, что произошло. Они бредили о призраках и чудовищах, говорили, что один из Старцев бродит по лагерю.

– Не думаю, что сейчас нас должно заботить, от чего умер Сент-Ауэрс, – сказала Шарки. – Скорее – что его убило. Вы согласны?

– Что ж, да, нам нужно это знать. Если у вас есть какие-то идеи, я слушаю.

Шарки посмотрела на ЛаХьюна так, словно он идиот.

Хейс сказал:

– Док права, шеф. Неважно, что случилось. Важно, кто это сделал.

– Если у вас есть какие-то идеи…

– Ради бога, ЛаХьюн, да что это с вами? – спросил Хейс. – Вы, как и я, знаете, что случилось. Эти существа там… проклятые окаменелости Гейтса… они не мертвы в том смысле, в каком вы и я понимаем смерть. Их разум жив, и, если мы не предпримем что-нибудь, кто знает, сколько из нас доживет до весны?

ЛаХьюн сглотнул.

– Я не собираюсь слушать эти глупости. Нет никаких доказательств. Я ожидал такого от Рутковского, он в истерике, но не от вас, Хейс.

– Неужели? Вы думаете, что раз они были заморожены миллион лет, то не могут проснуться снова?

– Нет, не думаю.

– Хорошо. Скажем, это не замерзшие. Может, это те, что в озере, ЛаХьюн, потому что говорю вам: эти ублюдки далеко не мертвы. Не валяйте дурака. Я знаю, что вы видели видео. Вы знаете, что там, внизу.

ЛаХьюн выглядел неуверенным.

– Да, видел. Но я склонен думать, что это две совершенно разные ситуации – то, что в озере, и то, что здесь.

Прежде чем Шарки успела остановить его, Хейс схватил ЛаХьюна и прижал к стенке с такой силой, что несколько предметов слетело с полки.

– Слушайте меня, много о себе возомнивший чертов придурок! Эти твари в строении номер шесть физически мертвы, но психически они живы. Они убили Сент-Ауэрса, потому что он хотел их сжечь. Эти разумы там… Не думаю, что они прошли весь свой цикл, но, когда они это сделают, когда они, черт возьми, это сделают, мы все поджаримся. И вы это знаете. Если к весне кто-то в этом лагере останется, гарантирую вам: они будут выглядеть как люди, но в голове у них ничего человеческого не будет.

ЛаХьюн высвободился.

– Это будет отмечено в вашем досье, Хейс. С меня хватит.

Хейс усмехнулся и покачал головой. Он повернулся к Шарки.

– Не знаю, док. Достучаться до этого типа невозможно. Разве что… – Он снова повернулся к ЛаХьюну. – Эй, господин менеджер станции, у меня есть идея. Сегодня мы с вами переночуем в строении номер шесть с мертвыми пришельцами. Посмотрим, кто останется жив к утру… и кто, черт возьми, нормальный.

ЛаХьюн его не слушал.

– Мне нужно сформировать поисковую группу, чтобы найти Стоттса.

– Переверните все это место вверх дном, если хотите, – сказал Хейс. – Вы его не найдете. Старцы его забрали, и не думаю, что вернут… а если вернут, вам он не понравится.

ЛаХьюн тихо выругался и вышел.

36

– Он сказал, что будет онлайн в шесть, – сказала Шарки. – Дадим ему немного времени.

Хейс согласился. Он все еще приходил в себя после совершенно бесполезной вылазки в поисках Стоттса. Рылся в сугробах в лагере, хотя прекрасно знал, что никого не найдет. Однако ЛаХьюн настаивал, а у него на это были право и полномочия.

С Хейсом был Катчен, он все время ныл, и теперь они сидели в биомеде с Шарки и смотрели на ее ноутбук, словно это какой-то мистический оракул, который определит их будущее, когда решит, что время для этого наступило.

Все молчали, и так было по всему лагерю: занимайся своим делом, забудься в этой работе, а когда нужно говорить с другими, болтай о всяких пустяках. Говори о том, какая долгая зима, что это твой последний год и что ты будешь делать, когда вернешься в мир. И ни в коем случае не говори о том, что произошло и что еще произойдет.

И вот они сидели и ждали, пока Гейтс выйдет онлайн. Он, конечно, все еще был в полевом лагере и сообщил Шарки, что хочет поговорить с ней, но не по радио. Хейсу это показалось странным, но в последнее время ему все казалось выбившимся из колеи, за каждым углом – шпионы и заговоры.

«Хорошая здоровая паранойя, – говорил он себе, – поможет тебе убраться отсюда целым и невредимым».

Он думал об этом, пытаясь навести порядок в мыслях, но не мог сказать, когда именно почувствовал, что что-то на станции «Харьков» неладно. Правда, у него было плохое предчувствие с того момента, как он впервые оказался в лагере. И для этого не было никакой причины, абсолютно никакой. Однако это ощущение не покидало его, иногда раздражая, заставляя думать, что он сходит с ума. Но только когда Гейтс нашел мумии и руины города, оно стало серьезно тревожить Хейса, а когда он в тот день увидел этих ужасных тварей в строении № 6 – в день, когда спятил Линд, – Хейс понял, что всем грозит страшная опасность.

И это самое странное – то, что он об этом знал. Иногда, заговорив, он говорил то, чего не знал, но в чем тем не менее был уверен.

Например, он не знал, существует ли прямая связь между мумиями и живыми Старцами в озере Вордог, но был уверен, что она существует. Точно так же, как был уверен, что Старцам нужен их мозг, что люди знали об этом с давних времен, что ужас и ненависть, которые вызывают мумии, – это отражение в его сознании и в сознании других глубочайшей расовой памяти.

Он понимал, что у терапевта был бы с ним напряженный день, но его уверенность от этого нисколько не слабела.

Как и у всех, у Хейса были кошмары, но для него это было нечто гораздо большее. Твари из строения № 6 вторглись в его мозг и почти уничтожили его, но, в отличие от Мейнера и Сент-Ауэрса (и возможно, Стоттса), он выдержал это вторжение. Может, это дало ему преимущество. И возможно, часть этой телепатии еще сохранилась у него в голове.

– Что-то получаю, – сказала Шарки.

Ее ноутбук пискнул. Сообщение.

Палеодок: говорит Гейтс вы меня слышите Элейн?

Элейн: я здесь. Как у вас дела?

Палеодок: узнаю то что лучше было бы не знать но не обращайте внимания я устал

«Еще бы, – подумал Хейс. – Там, среди этих руин, со всеми этими Старцами. Удивительно, что люди Гейтса еще не перерезали друг другу глотки. Может, кто-то из них это уже сделал».

Элейн: я расспросила моего русского друга о заброшенном лагере. Оказывается, они там бурили и начали сходить с ума. Видели призраков и убивали друг друга.

Палеодок: выжившие были?

Элейн: ни одного в здравом уме. Их вывезли. Станция называлась «Врадаз» и, как начались неприятности, была покинута, больше двадцати лет назад.

Палеодок: он сказал какие именно неприятности?

Элейн: все как в домах с привидениями. Явления и звуки. Удары и стук. Все в таком духе. Это важно?

Палеодок: как продвигается проект с озером?

Элейн: криобот сработал успешно. Хейс был там, когда они выпустили гидробот. Нашли там город. Гигантский город на дне озера.

Палеодок: он все еще там? я так и думал

Элейн: вы о нем знали?

Палеодок: изучал пиктограммы в городе которые рассказывают удивительные вещи если я верно их понял я истолковал это как массовый исход вниз в озеро когда начали надвигаться ледники

Элейн: я видела видео с гидробота. Там, внизу, живут сотни, если не тысячи этих Старцев, или Древних. Они там просто кишат. Вскоре после этого связь с гидроботом была потеряна.

Палеодок: да представляю себе

Элейн: что все это значит?

Палеодок: не уверен в этом но то что они живы очень плохой знак если я верно прочел эти глифы то у старцев есть на нас планы они хотят нас использовать

Элейн: Они земные? Вы можете сказать мне это?

Палеодок: нет не думаю что они земные в глифах на стенах наша звездная система и другие я считаю это доказательством межпланетных и может межзвездных перелетов я считаю эти существа были расой задолго до того как остыла наша планета полагаю если бы мы могли посетить марс и другие внешние планеты мы бы нашли доказательства их колонизации они с нами с самого начала

Элейн: можете выразиться точней?

Палеодок: крылатые демоны Элейн были с нами с самого начала все наши сказки о крылатых демонах имеют один источник вы меня понимаете Элейн

Элейн: что им нужно?

Палеодок: не могу сказать но думаю они ждали много миллионов лет чтобы мы их нашли

Шарки: зачем?

Палеодок: слушайте меня Элейн эти существа опасны так как я вам не могу описать я считаю что они засеяли жизнью сотни планет в галактике и направляли эволюцию этой жизни и у них есть цель и я думаю это покорение рас которые они развивали

Элейн: у нас тут две смерти. Один человек пропал.

Палеодок: будут еще они пожинают одни разумы и уничтожают другие слушайте меня Элейн думаю вы должны убраться отсюда добраться до станции полюс на «снежном коте» вам грозит опасность очень большая опасность

Элейн: лучше вам сначала прийти сюда.

Палеодок: не могу слишком много дел слишком много зацепок если я или другие вернемся следите за нами очень внимательно думаю у них сейчас холм теперь они идут за мной

Элейн: тогда вам надо убираться оттуда

Палеодок: они меня не отпускают

Элейн: что?

Палеодок: я пытался уйти они не разрешили если вы придете ко мне они позаботятся чтобы вы исчезли вы никогда не вернетесь знаю это звучит безумно все что я сказал держите в строжайшей тайне не говорите лахьюну повторяю не говорите лахьюну я не доверяю его мотивам

Элейн: Боб, вы меня пугаете

Палеодок: простите но вы должны мне верить они здесь очень активны у меня есть план если он сработает вы меня скоро увидите если придет холм будьте очень осторожны они его контролируют

Связь прервалась.

Шарки пыталась вернуть связь, но Гейтса не было. Согласно ее мессенджеру, он был офлайн. Наконец она сдалась, выключила компьютер и вынуждена была посмотреть на два мрачных лица.

– И что же мне делать? – спросила она. – Если у него неприятности, я должна сообщить ЛаХьюну.

Первым заговорил Катчен.

– Что ж… – сказал он. – Что ж… Либо наш добрый доктор Гейтс спятил, либо мы в опасности.

– Я не верю, что он сошел с ума, – сказала Шарки, но не стала развивать эту мысль. – Не верю, и все.

– Значит, сделай то, о чем он попросил: доверься ему.

– Совершенно верно, – сказал Хейс. – Я знаю, это нарушает протокол, но к черту протокол. Я не доверяю ЛаХьюну, и вы все тоже. Как и Гейтс. Готов поспорить, что ему гораздо хуже, чем нам здесь. Пусть делает то, что должен, и ничего не сообщайте этому лизоблюду ЛаХьюну.

Шарки вздохнула.

– Я могу пострадать из-за этого.

– Придется рискнуть. Это гораздо важнее правил и порядков, Элейн. Гораздо важнее. – Хейс посмотрел ей в глаза. – То, что сказал Гейтс… что видел и читал в этих иероглифах и прочем в старом городе… все это я знал и чувствовал. Многие из нас видели такие кошмары, но это никогда не имело смысла. Мы связывали эти кошмары с мумиями, но потому ли, что были уверены: вот виновники, – или потому, что были испуганы и нам нужен был козел отпущения, ведьма для сожжения? Но сейчас…

– Ты кое-что упустил, – сказал Катчен. – Выступление Гейтса вечером, перед тем как он уехал. Люди волновались из-за его окаменелостей, но то, что он сказал нам в камбузе, было совершенно диким. Не думаю, что после этого хоть у одного не разыгралось воображение.

– Конечно. Я это признаю. Но это больше чем воображение, Катчи, здесь это стало реальностью. Эти кошмары и нервный срыв Линда – не плод нашего воображения. И когда у Мейнера и Сент-Ауэрса мозг превратился в желе, когда исчез Стоттс, это тоже не было плодом воображения. У всего этого есть конкретная причина, и она находится в строении номер шесть, нравится это нам или нет. Потому что эти существа не мертвы в том смысле, в каком мы понимаем смерть, их разум по-прежнему активен, и, может быть, это связано с тварями на дне озера, не знаю. Но Гейтс прав: мы здесь в опасности. Вы слышали, что он сказал. Эти существа… они ждали нас, они хотят нас использовать. У них на нас есть планы.

– Все это дикий вздор, Хейс, – сказал Катчен, но по его глазам видно было, что он это принимает.

– Конечно, это самое дикое и невероятное в нашей истории, вне всякого сомнения. – Хейс кивал, захваченный тем, что говорил, и, может, радуясь тому, что может выпустить это из головы. – Только вообрази это, Катчи. Попытайся представить себе расу, настолько чертовски терпеливую, что они могут ждать нас миллионы лет. И такую разумную, что они знают: рано или поздно мы придем к ним.

– Откуда они могут это знать?

– Ты слышал, что сказал Гейтс… другие миры, другие звезды… Один бог знает, сколько раз они следили, как эволюционируют такие, как мы, пока не достигнут состояния, в котором могут быть им полезны. Нет, Гейтс прав. Они знали, что мы придем. Наша природа заставила нас туда спуститься, и они это знали. Они древние и знают то, чего мы никогда не узнаем. Кто знает, сколько рас до нашей они культивировали?

– Из-за тебя я чувствую себя картошкой, – сказал Катчен.

– Для них ты и есть картошка, – сказала Шарки.

Хейс какое-то время молчал. Может, боялся того, что скажет, если откроет рот.

– Крысы в лабиринте, вот кто мы такие. Просто крысы, бегающие в лабиринте. Прекрасно, не правда ли? Мы здесь в ловушке, и они это знают. И это именно то, что им нужно. Думаю, прошло какое-то время, прежде чем у них появилась возможность захватить разум человека. Но сейчас мы здесь, и они тут как тут. Этот лагерь – большая живая лаборатория, отличное место для контролируемого эксперимента, исследования целесообразности, как ты сказала, Элейн, и у них были месяцы, чтобы сделать то, что им нужно.

– А что им нужно? – спросил Катчен.

Хейс сглотнул.

– Собрать урожай наших разумов.

Часть четвертая

Преследуемые и одержимые

Самые глубокие пещеры… непостижимы для зрячих глаз; ибо чудеса в них необычны и ужасны. Проклята земля, на которой в новых и странных телах живут мертвые мысли, и зол разум, не содержащийся в голове.

Говард Лавкрафт

37

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Выходя из биомеда, Хейс думал о том, как уместно сравнение с крысами в лабиринте. Настолько уместно, что ему захотелось бежать из поселка… только бежать было некуда. Он представлял себе людей в «Харькове» как микробов на слайде, и какие-то огромные страшные глаза смотрят на них, оценивают их реакцию. Это было очень тревожно.

И поскольку бежать было некуда, он решил поработать и расчистить снег.

Обычно этим занимались Сайпс и Стоттс, но после того, что случилось с Сент-Ауэрсом, Сайпс был не в состоянии работать, а Стоттс вообще исчез.

И Хейс решил, что займет их место.

Для расчистки дорог они использовали садовый трактор с прикрепленной воздуходувкой и с маленькой кабиной, которая укрывала от ветра. Хейс забрался в подогретый КЧХП, так что температура в минус шестьдесят градусов его не очень беспокоила.

Ночь была темная и ветреная, тьму разгоняли лишь охранные огни самих зданий. Хейс повел трактор медленно, расчищая тропу, ведущую от дома Тарга к буровой установке и электростанции. Вторичные дороги вели в цех тяжелой техники, на свалку, к многочисленным пристройкам и сооружениям, в которых хранилось оборудование; некоторые были экспромтом преобразованы в лаборатории. Хейс подгребал снег к их стенам, чтобы улучшить изоляцию; к этому времени большинство построек уже были погребены под снегом, они практически превратились в сугробы. Прорублены были только проходы к дверям, ну и окна держали расчищенными, а в остальном постройки выглядели как иглу.

Хейс очистил дорогу к метеорологическому куполу – Катчен это оценит – и при этом пытался разобраться с мыслями в голове. То, что говорил Гейтс, было как раз тем, что не хотел слушать Хейс; это было подтверждением того, что его собственные безумные мысли и чувства – не вздор, а факт. Принять это было трудно.

Но, с другой стороны, в этом году все здесь было трудно принять.

Шарки сказала, что Линду не становится лучше. Он больше не представлял опасности, и его не нужно было связывать, но за ним необходимо было присматривать. Она считала, что он в состоянии клинической депрессии. Он не выходил из биомеда. Сидел там и смотрел телепрограммы, передаваемые «Мак-Мердо» через «Американскую антарктическую сеть». Иногда читал журналы. Но почти все время просто сидел на койке, наклонив голову, как щенок, ожидающий прихода хозяина.

«И может быть, именно это он и делает», – думал Хейс.

Может, они все это делают, сами того не сознавая. Ждут. Может, именно это он чувствовал с тех пор, как ступил на мерзлую почву станции «Харьков», – ожидание. Конечно, под всем этим таились ужас, страх, потрепанные нервы, но в основном – ожидание. Как будто каким-то непостижимым образом Хейс знал, что его ждет.

Как подумаешь, звучит как полный вздор, он это понимал, но все равно казалось, что это правильно. И он также знал, что невозможно понять, что происходит в огромном беззвучном вакууме человеческого сознания и его подвала – подсознания. Там существуют такие императивы, воспоминания и сценарии, о которых лучше не знать. И на самом деле…

Боже, а это что такое?

Хейс резко остановил трактор.

Как отравленной стрелой, его пронзил ужас. Хейс тяжело дышал. Он был уверен, что видел что-то у строения № 6, что-то на мгновение освещенное фарами трактора – форму, фигуру, отступающую, исчезающую в темноте.

И это была не человеческая фигура.

Хейс смотрел через чистый пластиковый щит кабины. Сейчас он ничего не видел, а может, и не видел изначально.

Я точно знаю: что-то там было.

Что бы это ни было, теперь оно исчезло.

Хейс сидел минуту-другую, потом снова начал сгребать снег. Бушевала буря, шел снег, густой, как гусиный пух, заметая дрожащие охранные огни на постройках поселка крутящимися хлопьями, похожими на помехи на экране телевизора. Снег валил, летел, присыпал, как песком, кабину трактора. Темнота и ветер превращали снег в большие летящие фигуры, танцующие в ночи.

Хейс снова остановил трактор.

Ветер был какой-то странный. То завывал, то переходил на жужжащий шепот. Хейс знал: если долго к нему прислушиваться, начнешь не только видеть странности, но и слышать… слышать голоса, сладкие, соблазнительные голоса, приносимые ветром. Голоса женщин и любовников, потерянные во времени. Голоса, желающие, чтобы ты убежал в эти мрачные замерзшие равнины, где сможешь затеряться навечно и где, может быть, только может быть, ты не прочь затеряться, и ураганные ветры окутают тебя и будут ворковать, пока твои глаза не покроются льдом. Ветер – это смерть. Здесь он всегда смерть… одинокая, голодная смерть и, может быть, что-то еще, что-то дьявольское и тайное, гораздо старше смерти.

«Прекрати», – предупредил себя Хейс.

Это может доконать тебя: ветер, и снег, и вечная ночь. Так много людей сходили от этого с ума, что врачи еще во времена собачьих упряжек придумали специальный термин – dementia Antarktica. Они говорили, что это болезнь, порождаемая одиночеством и изоляцией. Может, они отчасти были правы, но уродливая и горькая правда заключалась в том, что это также состояние души и ее темная разрушительная поэзия, что кричит в голове: «Я твоя душа, и я прекрасна, я любовный сонет и серебряный дождь, а теперь уничтожь меня… если ты меня любишь, уничтожь меня…»

Хейс решил сконцентрироваться на другом.

Он решил думать о городе. Не о груде доисторических развалин, которую нашел Гейтс, а о большом затонувшем городе, спящем на дне озера Вордог. Заросший водорослями и отвратительной водной растительностью, окутанный временем и безумием, он был там, внизу, как гротескный, поросший мхом скелет.

Когда Хейс впервые посмотрел на этот город, то не понимал, что чувствует. Это слишком шокировало, слишком подавляло. Но теперь он понял: этот город – табу, его следует остерегаться. Хейс – как и все люди, подозревал он, – сохранил рудиментарные воспоминания об этом месте. Оно как ужасный архетип, внедренный в человеческую душу еще во времена младенчества расы, который позже проявится в виде домов с привидениями, заколдованных замков и тому подобного. Первый кошмар, ставший известным человечеству.

Вот опять. Хейс думал о том, о чем не имел права думать. И все же он верил, что Старцы и их жуткий город были давным-давно закреплены в сознании человечества.

«Мы взаимодействовали с этим существами, – думал он, – в далеком прошлом. Наверняка. И вероятно, не по своей воле. Только это может объяснить наш инстинктивный страх перед ними и этим безымянным городом…»

Не сознавая этого, он снова остановил трактор.

Остановил рядом со строением № 6.

Бо́льшая часть работы была выполнена, но в такую бурю можно все начинать сначала. Дороги уже вновь были засыпаны снегом. Хейса бросало то в жар, то в холод, он отчаянно искал причину, по которой остановился, и не находил. Ночь была жива, полна вязких теней и ползучих форм, ветер завывал на разные голоса. Хейс слышал, как его зовут из этой воющей белой смерти. Не нужно торопиться, Джимми. Просто сиди и жди, и тебе все откроется. Ты чего-то ждешь, как ждал с самого первого дня, и это что-то уже близко. Теперь это только вопрос времени.

И тогда это произошло.

Уже когда Хейс был готов обозвать себя чертовым психом, это произошло.

Но прежде, чем увидеть, он услышал – жуткий, высокий, мелодичный писк. Хейс знал, что это голос. И в глубине души воспринимал его как голос власти, как голос хозяина и господина, от которого он не смеет уйти. Он чувствовал, как холод Антарктики словно собирается в его животе, окутывая его и лишая чувств.

А потом он увидел это.

Она появилась из тени, призрачная чуждая форма с распростертыми крыльями, дрожащими щупальцами и ухмыляющимися красными глазами, которые вскрыли его мозг, как консервную банку, и протянули к нему холодные пальцы. У Хейса вырвался крик, будто ударивший его по лицу.

Тварь приблизилась, и Хейс нажал на педаль газа трактора, обвязанные цепями шины сцепились с поверхностью и бросили трактор прямо на эту тварь. Хейс почувствовал, как у него в голове что-то щелкнуло, как ветка дерева; боль была неимоверная. Потом трактор врезался в тварь и разорвал ее на тысячи светящихся частей.

И Хейс остался один.

Ветер был просто ветром, а снег – просто снегом.

Но в сознании у него метались тени. Древние тени, зовущие его по имени.

38

В биомеде Шарки привязала Линда, он лежал в поту и с высокой температурой, кожа его пузырилась, как горячий жир. На самом деле пузырилась. Хейс пытался убедить себя, что это кровяные или водяные волдыри, но знал, что на самом деле это не так.

– Что с ним? – спросил он.

– Может, ты мне скажешь? – ответила она. – Я не могу объяснить эти повреждения, как не могу объяснить состояние его ума. Я бы предположила, что это что-то психосоматическое, но…

– Да?

– Но до такой степени? Это не в моей компетенции, Джимми.

Она благоразумно закрыла дверь биомеда. Линд лежал, глядя в потолок, открывая и закрывая рот. Он издавал звуки глотания, как задыхающаяся рыба.

Выглядел Линд ужасно. Кожа была белая, как брюхо жабы, и от него исходил очень странный запах… резкий, химический, похожий на скипидар.

– Линд? Ты меня слышишь? Это Хейс…

Линд моргнул, его зрачки расширились. В его взгляде не было узнавания. Он закрыл рот, потом слегка разжал губы. Голос его был пустым и гулким, каким-то неземным… он словно говорил из очень глубокого колодца.

– Хейс… Джимми… о боже, помоги мне, Джимми, не позволяй им…

Он замолчал, снова издал звуки глотания. Хоть и привязанный, Линд размахивал руками, как будто пытался что-то схватить. Хейс был в ужасе, он видел перед собой человека в страшной беде. Взял руку Линда… и чуть не отдернул свою… будто прикоснулся к ограде под напряжением. Хейс чувствовал энергию, электричество, пронизывающее Линда. Оно словно накатывало волнами и от Линда переходило к нему.

Линд глубоко вздохнул, и энергия исчезла. Какое облегчение!

Теперь Хейс чувствовал только прикосновение к телу Линда. Плоть была горячая, влажная и неприятная. Словно держишь зародыш рептилии, только что появившийся из зараженного яйца. Рука Линда была такой… гладкой, теплой, пахнущей ядом и желчью. Хейсу потребовалась вся сила воли, чтобы не отдернуть руку.

– Линд, послушай… старина, так не может продолжаться…

– Я тебя слышу, Джимми, но не вижу. Я не вижу ничего, кроме этого места, ужасного места… О, где я, где я?

Он издавал хриплые, гулкие, нечеловеческие звуки. Хейс не мог избавиться от ощущения, что эти звуки доносятся откуда-то очень издалека, проходят через очень большое расстояние.

Он посмотрел на Шарки, она жевала нижнюю губу.

– Ты в биомеде, Линд.

Рука Линда дрожала в его руке, податливая, как глина, готовая расплавиться от тепла тела.

– Я не вижу тебя, Джимми… боже, я совсем тебя не вижу, – всхлипывал Линд. – я… я не вижу биомед… я вижу… я вижу…

– Что ты видишь? – спросил Хейс, думая, что это может оказаться важным. – Расскажи мне.

Линд лежал, глядя в потолок.

– Я вижу… вижу… – Он забился в конвульсиях, издал мучительный крик. Казалось, в этом крике удивление и ужас. – Море… здесь только море… большое, большое море… парящее, кипящее море… и небо над ним… туманное-туманное. Оно… оно больше не голубое, Джимми… оно зеленое… оно мерцает, светится, оно полно сияющего тумана… Чувствуешь его запах? Плохой воздух… как хлорка… как аммиак… – Линд подавился и закашлялся, извиваясь, как змея, пот катился по его лицу в волдырях. Он глотал воздух. – Не могу… дышать… Джимми… я не могу дышать!

Хейс пытался его успокоить.

– Ты можешь, Линд. На самом деле ты не там, ты здесь, там только твои глаза! Только твои глаза!

Линд немного успокоился, продолжая глотать воздух. Глаза у него были огромные, полные слез и безумия. Дыхание его пахло неестественно, как будто креозотом.

– Расслабься, – говорил ему Хейс. – Расслабься и расскажи, что ты видишь. Я помогу тебе выйти оттуда.

Шарки наблюдала, не одобряя и не осуждая его действия. Только стояла с шприцем наготове.

– Здесь жарко, Джимми… очень жарко… все дымится и затянуто туманом… и большие неровные осколки стекла… из моря поднимаются полосы разбитого стекла и отражают свет… это зеленое, зеленое, зеленое небо… пурпурные облака и розовые облака… и тени… эти тени извиваются, как змеи… смотри, как они это делают… видишь? Ты видишь? Тени… с венами, с венами… живые тени… в зеленом туманном небе…

– Да, – сказал Хейс. – Я их вижу. Но они не могут нам навредить.

– Я тону, Джимми. Не отпускай меня, не дай уйти на дно! Я тону в море, и вода теплая, такая теплая и густая… как желе. Как она может быть такой? Глубина, о, эта мерцающая изумрудная глубина! Море светится само по себе и показывает тебе… эти существа… и… и я не один, Джимми. Здесь еще очень много таких. Ты их видишь? Они плывут со мной… плывут, и скользят, и поднимаются, и опускаются. Да, да! Это существа, такие же, как в том доме… но живые, они все живые, собираются в городе!

Возможно, он говорил о городе на дне озера Вордог, но Хейс в этом серьезно сомневался. Но что бы это ни было за место, там не ступала нога человека. Какая-то страшная чужая планета с ядовитой атмосферой, предположил Хейс. И вот что самое странное: Хейс не видел его – и был этому рад, – но мог чувствовать. Он чувствовал жару этого места, густую, набухшую жару. Пот тек по его лицу, и воздух неожиданно стал душным и плотным. Словно дышишь через перчатку горячим воздухом из печи.

Хейс едва не терял сознание.

Он видел жар, он исходил волнами от Линда, катился, как нагретый воздух от тротуара в августе. Хейс посмотрел на Шарки. Да, ее лицо тоже покрылось каплями пота. Невероятно, но это происходило.

Линд был словно жуткий портал, дверь в эту кипящую инопланетную пустыню. Он находился там, его сознание находилось там. И теперь, помимо жары, появился и запах. Хейс задыхался, кашлял, у него кружилась голова, комната наполнилась невыносимым зловонием пропитанного аммиаком льда. Это напомнило Хейсу день стирки дома, когда он был ребенком: глаза слезились, в носу горело от вони отбеливателя.

Шарки открыла дверь в биомед и включила вентилятор. Воздух немного очистился, по крайней мере опасность потерять сознание больше не грозила.

Все это время Линд продолжал говорить.

– …ты это видишь, Джимми? Ты это видишь? О, это город, гигантский город… плавучий город… смотри, как он качается. Как это возможно? Все эти высокие башни и глубокие ямы, они как соты… как пчелиные соты…

– Ты все еще с ними, Линд? С этими другими?

Линд стучал зубами, качал головой.

– Нет, нет, нет… Это больше не я. Джимми, я… я расправляю крылья, и плыву, и ныряю в эти розовые соты… я знаю, что они думают, и они знают, что думаю я… мы делаем… Да! Таков план. Всегда, всегда был план…

– Какой план? – спросил Хейс. – Расскажи мне о плане, Джимми.

Но Линд только качал головой, в глазах его появился странный свет, как отражение от зеркала.

– Сейчас мы поднимаемся… улей поднимается… через воду и лед в зеленое мерцающее небо… нас тысячи, мы поднимаемся в это небо на жужжащих крыльях… тысячи и тысячи крыльев. Мы – улей, и улей – это мы. Мы рой, древний рой, заполняющий небо.

– Куда вы идете?

– Вверх, все выше, и выше, и выше, в облака, в высоту… дальше, за облака, в черноту и пустоту пространства. Длинное пустое пространство, длинное, длинное…

– Куда вы направляетесь? Ты видишь, куда вы направляетесь?

Дыхание Линда замедлилось, превратилось в легкий шелест. Глаза его остекленели, сонные и пустые. В комнате больше не пахло хлоркой. Неожиданно стало холодно, очень холодно. Температура резко падала, холод пронизывал Хейса. Шарки выключила вентилятор и включила обогреватель, но он едва боролся с ледяным холодом. Хейс видел пар собственного дыхания.

– Здесь ветер, – скрипучим шепотом произнес Линд. – Мы летим по ветру, который несет наш улей, и нам снится общий сон… нам снится долгая черная ночь, которая все тянется и тянется… ничто, пустота… только долгая пустая тьма…

Линд замолчал. Глаза его закрылись; казалось, что он уснул. Он спал очень мирно и проспал десять или пятнадцать минут, и Хейс и Шарки ничего не могли сделать, только ждали. К тому времени как Хейс решил высвободить руку, Линд сжал ее и открыл глаза.

– Мир… голубой мир… пустой голубой мир… вот куда мы пришли… вот где сейчас улей… Океаны, большие океаны… черные обожженные земли… горы, и долины, и желтый туман.

Теперь Хейс знал, где это: ничем другим это быть не могло.

– Здесь есть что-нибудь живое, Линд? Есть жизнь?

Линд качал головой.

– Мертвое… мертвое… ничто. Но улей может засеять это… создать органические молекулы, и белки, и спираль… мы творцы спирали… мы фермеры… мы сеем и пожинаем. Первобытное живое желе… архитектура жизни… мы есть и всегда были фермерами спирали… мозг улья, великое белое пространство, мысли, и сущности, и структура… и… и спираль… увековечивание спирали, уверенность, и план, и завоевание, и жатва… создатели и уничтожители… космические владыки спирали…

– Линд… успокойся…

– …продолжение… код спирали код сосуда плоти существующего для увековечивания спирали возобновления спирали… спираль существования… первобытное белое желе… цвет вне пространства…

Хейс попытался высвободиться, потому что что-то происходило.

Глаза Линда стали черными, бездушными и враждебными, они заполнились чужеродной злобой. Темные и маслянистые, они тем не менее ярко светились. Они отыскали Хейса и остановились на нем. И эти глаза, эти кровоточащие чуждые пустоты, они смотрели не только сквозь него, они заглядывали в самый центр его существа, в его душу, холодно оценивая увиденное, решая, как его раздавить, уничтожить или преобразовать во что-то совершенно иное. Что-то нечеловеческое, что-то бесплодное и пустое, что-то такое, что станет частью улья.

Хейс закричал… чувствуя их, эти древние разумы, словно миллионы ос, летающих в аэродинамической трубе, проникающих в него, уничтожая душу и стирая индивидуальность, делающих его частью чего-то большого, общего, частью роя, сознания роя. Хейс тщетно пытался высвободить руку из хватки Линда, но мышцы его стали резиновыми, а кости – эластичными. Линд походил на какой-то невероятный генератор, искрящий и трещащий поток электрической энергии, бледными вихрями и водоворотами покрывающей его кожу.

Это была кинетическая энергия. Энергия движения и направления.

Стеклянный циферблат часов на стене разбился, словно по нему ударили молотком. Бумаги, карандаши, папки со стола Шарки поднялись в воздух и закружились в диком пульсирующем вихре. С полок падали пузырьки и инструменты. Пол вибрировал, стены бились, как в гигантском сердце. Биомед превратился в центр урагана антигравитации, предметы летали в воздухе, вращались, но не падали. Шарки бросило на стену, потом на пол, невидимая сила прижала ее к двери, ведущей в коридор, плотно захлопнув эту дверь. Воздух заполнился странными звуками и криками. Хейса подняло в воздух, Линд по-прежнему держал его за руку, приковывая к своему миру. По стенам змеились трещины, с потолка срывались плитки и бешено вертелись в водовороте, а потом…

А потом Линд сел.

Ремни, удерживавшие его, лопнули, они хлопали и развевались, как баннеры в торнадо. Лицо Линда исказилось и раздулось, из глаз и носа потекла кровь. Он распрямился, застыл и рухнул на кровать.

Все прекратилось.

Бумаги, ручки, флаконы с лекарствами, книги, карточки, скрепки… все вещи неожиданно попадали на пол, и Хейс вместе с ними. Он сел, ошеломленный и шокированный; в первое мгновение он не знал, где находится и что делает. Шарки поднялась, держась за стену, попыталась заговорить, но издала только несколько хриплых звуков.

Потом она помогла Хейсу встать.

– Ты в порядке, Джимми?

Он тупо кивнул.

– Да… Я даже не знаю, что произошло.

Шарки подошла к Линду. Подняла веко на одном глазу, проверила пульс. Сняла с двери повисший там стетоскоп. Послушала сердце Линда, покачала головой.

– Умер, – сказала она. – Он умер.

Хейс не удивился.

Он взглянул на Линда и подумал, что, если бы сердце Линда не остановилось или мозг не взорвался бы у него в голове, они с Шарки, вероятно, были бы сейчас мертвы. Эта энергия была дикой и разрушительной.

– Элейн, – сказал он. – Надо…

– Давай вначале приберемся тут, – ответила она.

Так они и поступили. Но не успели начать, как по коридору прибежали люди, спрашивая, что за шум и почему биомед пахнет хлоркой и химикатами. Но увидели Линда и больше ни о чем не спрашивали. Вежливо поджали хвосты и убрались подальше, пока была возможность.

Прибравшись, разложив вещи по местам, Хейс и Шарки сели. Она достала бутылку вина, которую приберегала. Вино было дорогое, и они пили его из пластиковых стаканчиков.

– Как мне это записать? – спросила Шарки. – Написать, что Линд был одержим? Что он продемонстрировал телепатию и телекинез? Что что-то неземное овладело его сознанием? Или просто написать, что он умер от необъяснимой деменции?

Хейс вздохнул.

– Он не был ни одержим, ни безумен. По крайней мере, вначале. Он каким-то образом был в контакте с этими проклятыми существами, с мумиями в доме или с живыми в озере. Вероятней, с живыми. – Рука, в которой он держал вино, дрожала. – То, что он нам рассказывал, док, было воспоминаниями. Воспоминаниями о том чуждом мире, откуда явились Старцы…. Воспоминаниями о колонизации. О том, как они оставили свою планету и прилетели к нам.

– Полет в космосе? На это должны были уйти века.

– Время для них ничего не значит. – Хейс пожал плечами. – Они владеют временем. Может, искажают его, искривляют в своих целях. Не знаю.

Шарки только покачала головой.

– Джимми… это просто безумие.

Он знал это. И тем не менее верил. Абсолютно.

– У тебя есть лучшее объяснение? Ты чувствовала жару, запах аммиака… вероятно, они прилетели с одной из внешних планет. Может, не изначально, но это была их отправная точка. Они должны были лететь тысячи лет, спящие и видящие сны, ожидающие прилета сюда, на эту голубую планету.

– Но эти внешние планеты… Уран, Нептун… они холодные, – сказала Шарки. – Даже миллиард лет назад они были ледяными.

– Нет, не обязательно. Я не ученый, док, но много лет общаюсь с ними. Я был знаком с одним астрономом в «Мак-Мердо». Он рассказывал мне о планетах и звездах. Например, на Нептуне и Уране из-за их размера очень большое атмосферное давление, поэтому жидкость на них не может замерзнуть или превратиться в пар, и там есть огромные моря из воды, метана и аммиака.

– Хорошо, – согласилась Шарки. – Но лететь сюда… Ты представляешь себе, сколько времени это бы заняло?

– И опять-таки время имеет значение только для таких существ, как мы с тобой, с короткой продолжительностью жизни, а я думаю, что Старцы почти бессмертны. Наверняка. Нет, док, они прилетели сюда, как пыльца по ветру.

Хейс сказал, что, наверное, понимает, как они действовали. Может быть, перелетали от одной звездной системы к другой, на что могли уйти миллионы лет. Потом, найдя нужную систему, перелетали от планеты к планете, засевая их жизнью.

– Я только предполагаю. Может, они используют четвертое измерение, чтобы попасть туда, куда им нужно. Может, именно так они перелетают от звезды к звезде. Попав в нужное место, они дрейфуют.

Шарки не хотела в это верить, но логика рассуждения на нее подействовала.

– Да, вероятно, так могло быть. Просто невероятно.

– Конечно.

– Ты слышал, что сказал Линд? О спирали и органических молекулах, белках… и о завоевании и жатве… о сохранении спирали?

– Слышал.

– И что?

– Они создали здесь жизнь, они сконструировали нашу ДНК, – сказал Хейс. – Они создали ее. Может, из себя, а может, просто с нуля, кто знает? Это заставит креационистов и сторонников теории эволюции все переосмыслить. Вот тебе и религия!

– Вот тебе вообще все.

– Думаю, мы видели внизу лицо Бога, – сказал Хейс. – Ужасное лицо.

Шарки рассмеялась, но ее горький смех быстро затих.

– Об этом говорил Гейтс. Они могли засеять сотни планет, направлять там эволюцию, а их конечная цель – жатва на заселенных планетах…

Именно эта мысль вызывала у Хейса тревогу.

– Но зачем? Что им нужно?

– Привести в улей, покорить, кто знает? – Шарки сглотнула. – Эти существа в озере все время ждали нас. Хотели собрать урожай. Черт возьми, Джимми, какое терпение у этих чудовищ!

Хейс пытался понять, почему они завладели Линдом. Он был в тот день в строении вместе с Линдом. Мумии подействовали и на него, заставили почувствовать неладное, но его сознанием не овладели. Может, Линд был чувствительней в каком-то отношении? Естественным реципиентом, медиумом, за неимением лучшего слова.

А как же Мейнер и Сент-Ауэрс?

Эти твари высосали их и уничтожили их мозг. На Хейса Старцы физически нападали дважды, один раз в строении и один – в тракторе… почему они не убили и его? Почему у него нашлись силы сопротивляться? Шарки снились кошмары, они снились всем. Почему эти твари их пощадили? Каким будет конец игры?

– Ты готова к поездке, о которой я говорил?

– Во «Врадаз»?

Он кивнул.

– Не думаю, что у нас осталось много времени, Элейн. Если что-нибудь там узнаем, это может нам помочь.

– Хорошо, – сказала она, хотя прозвучало это не очень оптимистично. – Джимми. Линд сказал «цвет вне пространства». Я слышала, как он говорил это раньше, но он был под влиянием успокоительных, и я не придала этому значения… но сейчас не уверена. Что это за цвет вне пространства?

– Не знаю. Может, это сами Старцы, – задумчиво сказал Хейс. – А может, нечто гораздо худшее…

39

СДВИГ «МЕДУЗА»

Это была тайна, и Гейтс хранил ее в сейфе глубоко в своем сознании в поле золотого света, куда они никогда не смогут проникнуть. Он находился в пещерах, и их разум не был активен. Теперь он знал, что их разум работает циклами, за периодом активности следует период сна. Проснувшись, они рассердятся. Они смогут узнать, что он что-то делал, а вот что именно делал, не узнают, не разобрав его мозг на части и не превратив его в пускающее слюни существо с мертвыми глазами, бесполезное для них.

Они всегда могут послать за тобой шоггота.

Да, могут, но у него было ощущение, что не пошлют, потому что он нужен им для чего-то другого. Гейтс не знал, для чего, но ощущение было настойчивым: это какое-то испытание, проверка его пригодности, проверка их власти над человеческим мозгом. Генеральная репетиция, так сказать, прежде чем начинать.

Дьявольщина!

Они оживают. Гейтс чувствовал их в сознании, перехватывающих его мысли. Они ощутили его защиту, поняли, что у него есть от них секреты, а они не любили животных, у которых были секреты. В проходе впереди Гейтс увидел призрак. У призрака было абсолютно белое, как морской туман, тело, он, расправив крылья, плыл в шести-десяти дюймах над скалистым полом, и вокруг него клубилось что-то вроде кипящего, шипящего пара. Теперь Гейтс видел его глаза. В отличие от всего остального, эти глаза были не белые, а ярко-красные, горящие.

«Прочь от меня!» – крикнул Гейтс.

Глаза призрака потускнели, он начал растворяться. Чтобы материализоваться, этим призракам нужна была энергия человеческого мозга. Гейтс знал: они настолько опасны, насколько им позволишь. Если его не боишься, он нематериален и безобиден, как холодный туман.

Но Гейтс его боялся.

Он никак не мог избавиться от страха, призраки приводили его в ужас. И дело было не в том, что они представляли собой отражения мыслей давно умерших существ; для него и для всех людей они олицетворяли дьявола. Это был архетип зла, внедренный в подсознание человека миллионами лет расовой памяти.

Призрак начал расти.

Он испускал холодное белое сияние, освещавшее проход. Гейтсу больше не нужен был фонарик. У него даже не было в руках фонарика. Он выронил фонарик, опустившись на колени в приступе страха, вызванного призраком. Привидение становилось больше, его туманное тело заполнялось, уплотнялось. На самом деле это были не плоть и кровь, а скорее прозрачная эктоплазма, но с каждым мгновением, питаясь его страхом, призрак становился все более материальным и реальным. Гейтс слышал шелест крыльев, ощущал запах кожистой шкуры, видел, как все более яркими становятся глаза. Призрак издал торжествующий возглас.

– НЕТ! – закричал Гейтс, вставая: призрак приближался со свистом исходящего газа. – Я НЕ ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ КОРМИТЬСЯ МНОЙ! Я НЕ СКЛОНЮСЬ ПЕРЕД ТОБОЙ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ НИЧТО… ТЫ… НЕПРИСТОЙНОСТЬ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ? ВСЯ ТВОЯ РАСА – НИЗКИЕ ПОЛЗУЧИЕ ЧУДОВИЩА!

И это подействовало, гнев и наглость ослабили призрак. Глаза его заморгали, тело распалось на клубы дыма, которые изо всех сил пытались соединиться, восстановить целое.

Гейтс подобрал фонарик и пошел по проходу, углубляясь в город. Теперь его вели, и он не мог повернуть назад.

40

СТАНЦИЯ «ВРАДАЗ» – В ПУТИ

– Объясни мне снова, зачем я это делаю, – сказал Катчен.

– Ради блага человечества, – ответил Хейс. – Какая еще причина тебе нужна?

Может, Катчен нуждался в ободрении, в поддержке, но Хейс ничего из этого не мог предложить. Почему они едут на станцию «Врадаз», заброшенный русский лагерь? Даже он этого точно не знал. Но здесь произошло что-то очень плохое, что-то ужасное, и Хейс чувствовал, что очень важно узнать, что же здесь все-таки случилось. Может, они не найдут ничего, кроме засыпанного снегом лагеря, но Хейс считал, что там должны быть какие-то свидетельства. Если хотя бы часть того, что сказал Николай Колич, правда, то, что происходило на «Врадазе», сейчас повторяется на станции «Харьков».

Хейс очень хорошо помнил слова Колича.

«Врадаз» был летним поселком с командой из десяти человек, они занимались отбором керна и наткнулись на какую-то пещеру или пропасть. Потом… потом там начало твориться что-то странное.

Разве это не звучало знакомо?

– Буря становится сильней, – сказала Шарки.

Хейс провел «снежного кота» через возвышение и двинулся по безжизненной ледяной равнине. Он считал, что они через тридцать-сорок минут доберутся до «Врадаза», если буря их не проглотит живьем. Снег, который швырял на «кота» ветер, заставлял машину дрожать. Было темно, и единственное освещение давали фары «кота».

– Мы ведь не заблудимся? – спросил Катчен.

– Не думаю. Я привязал нить от воздушного змея к машине, а второй конец – к дому Тарга. – Он оглянулся на большое прямоугольное зеркало сзади. – Черт возьми… кажется, нить кончилась.

– Ха-ха, как смешно, – сказал Катчен.

– Расслабься. навигатор знает дорогу; перед выездом я отметил положение «Врадаза». Если заблудимся, радиомаяк на «Харькове» привезет нас обратно.

– В худшем случае, – сказала Шарки, – соберем древесины и разожжем сигнальный костер. Конечно, если найдем дерево.

– Ребята, вы хороши, – сказал Катчен. – Я забронирую вам номер в Вегасе, когда вернемся. – Он ненадолго задумался. – Как думаешь, Хейс, у этих Старцев есть чувство юмора?

– Да, думаю, есть. Только посмотри, сколько приколов они над нами провернули.

«Снежный кот» подпрыгивал и раскачивался, пробираясь через поле застругов, хребтов из снега и льда, похожих на волны, накатывающиеся на берег. Только они не двигались и были тверды, как гранит. Но «снежный кот» отлично с ними справлялся на гусеницах; он проходил там, где не пройдет машина на колесах.

Буря еще больше разбушевалась, и Хейс свернул в ледяную долину. Ветер выл и ревел, заполняя свои легкие морозом и белой смертью и выпуская все это обратно в виде дикого, хлесткого урагана. В кабине «кота» было тепло даже без КЧХП, но снаружи они бы долго не продержались. Хейс двигался по отмеченной черными флагами ледовой дороге, ведущей к Доминиону и сдвигу «Медуза», пока навигатор не подсказал, что пора поворачивать. Опасная работа в постоянной темноте, но Хейс проложил курс по контурной карте, чтобы избежать трещин и провалов. Конечно, лед был неровный, приходилось постоянно объезжать черные каменные выступы, но они доберутся.

Хейс был в этом уверен.

А вот в том, смогут ли вернуться, уверенности у него не было.

Но, как говорится, по одной проблеме за раз.

– Попробуй снова вызвать Гейтса, – сказал он.

Катчен так и сделал, но ответа не получил. Ничего, кроме мертвого воздуха, как будто в мире больше не осталось ни одного живого существа.

– Даже в такую бурю, – сказал Катчен, – он должен нас услышать.

– Может, в «гипертате» никого нет, – сказала Шарки.

– Кто-то всегда должен быть на связи, ты это знаешь.

Конечно, она знала, но надеялась, что он об этом не упомянет.

Хейс продолжал вести машину, посматривая на джипиэс и на местность перед собой. Он гадал, как там Гейтс. Жив ли он вообще. Они согласились дать ему время, но, как и самой Шарки, ему не очень нравилась эта идея.

Местность по обе стороны была мертвенно-белая, с ледяными навесами, торчащими, как горные пики. В свете фар они казались памятниками и надгробиями.

По мере приближения к хребту Доминион поверхность становилась холмистой, полной неожиданных ущелий и навалов льда, выступов и обветренных скал, поднимающихся, как церковные шпили. Суровая, опасная местность. Хребет Доминион тянется вдоль края Восточно-Антарктического ледяного щита, в месте соединения массивных ледников Бирдмора и Милла. Хейс знал, что, будь сейчас день, он мог бы увидеть вдалеке конусы Трансантарктических гор.

«Снежный кот» бодро продвигался вперед, пробираясь через ледяные выступы. Ветер дул, снег продолжал идти, временами угрожая засыпать их.

– Эй! Вы это видели? – сказал Катчен, едва не подавившись.

Шарки напряглась рядом с ним, а Хейс попытался сглотнуть.

– Что?

– Я… я видел какую-то фигуру… Кажется, видел, – сказал Катчен. – Справа. Она прошла мимо нас, потом я потерял ее из виду.

– Может, какие-то скалы, – заметила Шарки.

– Нет, она удалялась от нас. – Катчен немного помолчал, потом добавил: – Думаю, я видел глаза.

– Глаза? – переспросил Хейс. – Сколько?

Шарки почти вызывающе скрестила руки.

– Перестаньте! Вы оба!

– Просто фигура, – сказал Катчен. – Вот и все.

Хейс хотел сказать ему, что он спятил, что здесь нет ничего движущегося, но у него пересохло во рту. Было такое впечатление, будто что-то плетет ледяную паутину в основании позвоночника и холодок медленно поднимается по спине.

– Наверно, вообще ничего не было, – сказал Катчен, словно пытался убедить себя.

Прошло десять минут, потом двадцать. Хейс надеялся, что они ничего не увидят. Он проверил джипиэс.

– Хорошо, мы должны быть прямо во «Врадазе»… в окрестностях лагеря.

Но сейчас в Антарктике была зима, вечная ночь покрывала все черным сатином. Хейс включил пониженную передачу, включил прожекторы. Лучи прорезали ледяную равнину, но видно было только на двадцать-тридцать футов, потом буря отбрасывала свет назад. По виду и по звукам снаружи – словно песчаная буря.

Хейс повел «кота» широким кругом, оставаясь в пределах поля джипиэс. Катчен светил по сторонам прожектором. Снег пошел чуть реже, и они видели прямо перед собой большой ледяной барьер не менее семидесяти или восьмидесяти футов высотой.

– Вон там, – сказал Катчен. – Вон там что-то есть.

Он оказался прав: прямо перед барьером в снегу виднелось несколько неправильных прямоугольников. Хейс видел то, что могло быть крышей, антенной, ржавой металлической стеной, с которой ветром снесло снег. Ледники толкали барьер с гор – по несколько футов в год. Рано или поздно он раздавит лагерь «Врадаз».

Хейс, продвигаясь сквозь ночь, подвел «кота» ближе. Волны снега, как буруны в море, расстилались на поверхности того, что когда-то могло быть лагерем у подножия ледяного барьера.

– Еще несколько недель, и лагерь был бы полностью погребен, – сказал Катчен. – Думаю, нам следовало подождать этого.

Хейс остановил «кота», оставив двигатель включенным. Неожиданно воцарилась жуткая тишина, возникло зловещее ощущение заброшенности и безжизненности, которое свойственно всем покинутым лагерям. Ветер выл, а ледяной барьер трещал и щелкал.

Они сидели в кабине, ожидая, думая.

Хейс не мог сказать, что чувствуют остальные, но вид погребенного в снегу и льду «Врадаза» вызывал у него неприятное чувство в животе. Его конечности напряглись, связки натянулись, а пульс участился. Он невольно протянул руку к Шарки, а она к нему и взяла за руки его и Катчена. Они сидели в ветреной темноте, слушали, как снег ударяется о ветровое стекло и скребет бока машины. Все молчали. Сидели неподвижно, едва дыша.

«Мы как дети на пороге дома с привидениями в октябрьскую ночь, – думал Хейс. – Слушаем, как шуршат листья и скрипят ставни. И думаем, хватит ли у нас храбрости войти».

– С меня довольно, – сказал Катчен. – Либо мы это делаем, либо поворачиваем назад. В рекламной брошюре говорилось, что здесь есть бассейн. Но я не вижу никакого бассейна.

Хейс улыбнулся, отпустил руку Шарки в перчатке.

– Ну, мы не можем просто трусливо сидеть.

Он открыл дверцу. Ворвался холодный воздух.

Снаружи громоздился снег, и ветер выкрикивал их имена.

41

СДВИГ «МЕДУЗА»

Гейтс пришел в себя: он полз по длинным проходам мертвого города, но не помнил их. Последнее, что он помнил, – призрак, этот проклятый призрак и… и потом принуждение спуститься сюда, хотя он знал, что ему нужно вернуться в «гипертат»… нет, в «снежного кота». В «снежном коте» было то, что ему необходимо. Оно лежало на сиденье. Это..

Нет, нет, нет, нет, чертов идиот! Они пытаются вытянуть это из тебя! Не позволяй им! Не упрощай им задачу!

Он остановился, весь в поту, дрожа; его вырвало. Кружилась голова, и Гейтс был дезориентирован из-за того, что они копошились у него в голове. Он знал: единственный плюс – они ужасно старые, ужасно измученные, для них человеческий мозг – что-то вроде страны чудес. Карнавал ярких огней и танцующих клоунов, жонглеров и пожирателей огня, уродцев и глотателей шпаг. Эмоции и желания, инстинкты и воспоминания человека для них как наркотик, и они не могут насытиться, им нужно еще и еще, они, как наркоманы, получают кайф, кормятся, сосут и теряют себя в этом процессе. Они настолько очарованы бессмысленными обрывками и обломками эмоций, что отвлекаются, жиреют и становятся ленивыми из-за своей прожорливости.

Это дает тебе время, это все дает тебе время.

Они не очень хорошо управлялись с сильными эмоциями, такими как ненависть, и любовь, и гнев. Эти эмоции ослабляли их, а когда такое происходило, им становилось любопытно, и они хотели понять причину. И поэтому, уходя из города, Гейтс начал заполнять свое сознание самыми сильными переживаниями: от девушки, которая бросила его в десятом классе, до смерти любимой гончей, когда он учился в аспирантуре, от развода родителей до смерти матери.

И это действовало.

О, он их чувствовал, они окружали его, но в неопытных руках человеческий мозг – как лавка древностей, погреб, уставленный ящиками, чердак, набитый выброшенным мусором повседневной жизни. Там легко заблудиться, потому что каждый период страсти, любви, сердечных мук связан с десятками и сотнями других, а они, как расчетливые и дотошные существа, попытаются пройти по каждой такой линии.

Но времени у Гейтса было мало, и он это знал.

Город, хотя и давно мертвый, с его точки зрения, был недостаточно мертв. Гейтс чувствовал, как пробуждаются его жуткие механизмы. Это было едва уловимое ощущение, но он чувствовал движение – как после долгого-долгого сна начинают дышать легкие города. Он знал: источник энергии для города – не только его мозг, но тысячи мозгов тех, кто умер здесь, остаточная психическая энергия их боли, пропитавшая это место, как кровь пропитывает хлопчатобумажную ткань.

Он ощутил неожиданную сильную боль в голове, словно сотни рыболовных крючков впились в мозг. О да, Старцы копали все глубже и глубже, одержимые детскими травмами и страхами, смутными инфантильными мечтами, неясными картинами города, которые стали неотъемлемыми чертами психики человека.

Скоро ты увидишь призраков. Может, Старцев, может, тех, кого они приводили сюда, твоих предков из древности. И может быть, только может быть, призраков твоих собственных воспоминаний.

Но призраки Гейтса не тревожили.

Тревожила необходимость выбраться из города раньше, чем они узнают то, что он хочет скрыть. Туннель, в котором он находился, прямоугольной формы, начал вибрировать. Температура падала: немертвые разумы Старцев начали отбирать энергию у самого воздуха, обращая температуру в энергию, чтобы иметь возможность проявиться. Звуки продолжались: треск и стуки, писк и царапанье.

– Это самый старый в мире дом с привидениями, и ты пробираешься по нему.

Гейтс пополз быстрей, встал, слепо спотыкаясь от животного страха, он хотел лишь убежать, убежать, убежать…

Он нашел выход, выбрался и упал с высоты в пятнадцать футов на обломки у основания города. Попытался бежать, но ноги стали как резиновые, и он снова пополз, все более громкий белый шум заполнял голову, и он больше не мог думать, не мог ничего делать, только издавать всхлипывающие звуки, нечленораздельные и безумные…

42

СТАНЦИЯ «ВРАДАЗ»

Попасть внутрь оказалось нелегко.

Лагерь был небольшой, и здания – те, что не были раздавлены ледяным барьером, – полностью занесло снегом. Хейсу и его спутникам пришлось пробиваться сквозь снег, который временами доходил им до бедер, и докапываться до льда в пяти футах ниже. Они прихватили фонари, ледорубы и лопаты, и все это пришлось пустить в ход. Выбрали приземистое центральное сооружение, которое как будто было соединено с другими, и принялись за работу. Сам вид этого места вызывал непонятный ужас, но после напряженной работы лопатами и пробивания пути ужас рассеялся.

Это был мертвый лагерь.

Тут нечего было бояться, и понять это помогла усталость. Нервы у них по-прежнему были на пределе, но Хейс считал, что это вполне естественно. За долгую зимнюю ночь стала очевидней смертоносность Антарктики. При скрежещущем ветре и летящем снеге, при постоянной температуре ниже пятидесяти градусов воображение поневоле разыгрывается. Этого следовало ожидать.

Когда нашли дверь, она оказалась покрыта голубым льдом, изогнувшим дверную раму, и у Хейса появилось безумное желание пробить эту дверь «снежным котом», но он не хотел уничтожать то, что находится внутри. То, что могло сохраниться. Они по очереди при свете фонарей рубили лед, снег хлестал и образовывал вокруг движущиеся тени.

Но вот дверь освободилась. Один хороший пинок, и она упала.

– Ты первый, – сказал Катчен. – Я интеллектуал, а ты тупой смельчак.

– Черт, – сказал Хейс, проходя внутрь и включая свой фонарь. У него внутри все напряглось. Пахло древностью, пылью и разрушением.

Как большинство сооружений в Антарктике, это было из дерева и гофрированного железа. Бетон не выдерживает абразивный ветер и резкие перепады температуры, он расслаивается и трескается.

Посветив вокруг, Хейс увидел повсюду обломки, как будто внутри пронесся циклон. Доски пола были проломлены, крыша провисла, в стенах зияли дыры. В углах намело снег. Хейс решил, что сооружение удерживали только мороз и снег. Стены змеились трещинами.

– Смотрите, – сказала Шарки. – Вы только посмотрите на это.

– Боже, – сказал Катчен.

Почти на всех доступных поверхностях были выгравированы грубые кресты. Шестигранные символы, отгоняющие зло. В воздухе практически ощущалось безумие, овладевшее этим местом: ученые теряли разум, когда их наука не могла объяснить то, что казалось каким-то зловещим наваждением. В отчаянии они обратились к древнейшим способам борьбы с этим злом.

Но эти способы им не помогли.

Хейс, Шарки и Катчен стояли, может, минут пять, вдыхая воспоминания о зле и безумии, которые сочились из этих покосившихся, покрытых льдом стен.

– Похоже, здесь взорвалась бомба, – сказал наконец Катчен.

Хейс выдохнул облако белого пара.

– Может, так и было.

Они находились в каком-то закутке, который мама Хейса в Канзасе называла «грязной комнатой». Место, куда вы складываете обувь, и пальто, и рабочую одежду, когда приходите с поля. Через еще одну дверь прошли в другую комнату, побольше. Здесь были старые бочки для топлива и печь в углу. Все остальное было в беспорядке: раскладные стулья перевернуты, видеоаппаратура разбита, в снегу листы бумаги. Нечто похожее на письменный стол превратилось в труху. Светильник над головой болтался на проводах. Со ступенек красной пожарной лестницы у стены свисали сосульки.

Шарки в свете своего фонарика разглядывала листы бумаги.

– Что-нибудь поняла? – спросил у нее Хейс.

Она отбросила листы.

– Забыла кириллицу.

Они прошли в еще одну комнату с обрушенным потолком, с которого до пола свисали сталактиты. Стены были обуглены и покорежены. Вокруг было много электрического оборудования, в основном разбитого и покрытого льдом.

– Похоже, здесь был пожар, – сказал Катчен. – Интересно, случайный ли.

Они пошли дальше, по короткому коридору мимо тесных спальных помещений, потом в комнату, которая, очевидно, когда-то была лабораторией. Здесь по-прежнему лежало оборудование: микроскопы, стеллажи с пробирками, древний компьютер и картотечный шкаф, ящики которого так и остались открытыми. Хейс нашел сверла и электрическую пилу, которой, видимо, распиливали керны. Чуть дальше располагалась небольшая пристройка с дверью как у холодильника. Внутри были образцы кернов с ярлычками с указанием даты.

Шарки поскользнулась на льду и едва не плюхнулась на задницу.

– Взгляните на это, – сказала она, показывая на комнату сразу за лабораторией. В стенах зияли почерневшие дыры, в которых виднелись снег, лед и обломки. Эту часть поселка уже накрыл ледяной барьер. Но в стенах были и другие отверстия, маленькие и круглые.

– Пулевые отверстия, – сказал Хейс. – А эти крупней…

– Гранаты, – подсказал Катчен, направляя на них свет.

Шарки, стоя на четвереньках, рассматривала пятна на папках, вмерзших в лед на полу.

– Это… возможно, кровь. Похоже на кровь. Конечно, может быть и томатный сок или еще что-нибудь.

Хейс почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

Да, а еще центр Вселенной может быть заполнен кремом, но я так не думаю. Твое первое предположение правильное, док. Это не томатный сок, а человеческая кровь.

– Тут, должно быть, была разборка, – сказал Катчен. – Или бойня.

Хейс думал о том, насколько правдивы слова Колича. Здесь был не просто беспорядок, в воздухе почти физически ощущались боль и страдания. И эти отверстия… никакого сомнения. Здесь стреляли из автоматов.

Что сказал Колич?

Спасательный отряд отправился туда и привез трех человек. Сказали, что остальные мертвы.

Или были убиты.

Хейс представил себе этот спасательный отряд – скорее отряд наемных убийц, – убивающий всех. Троих пощадили для допросов и изучения. Что бы ни произошло, это было жестоко и быстро. Тогда поселок принадлежал Советам. А Советы знали, как справляться с мелкими проблемами вроде привидений и инопланетных разумов, пытающихся овладеть сознанием людей.

– Итак, о чем же это нам говорит? – спросила Шарки.

Катчен покачал головой.

– Ни о чем, что мы хотели бы знать.

В дальней стене были двойные двери, покрытые толстым слоем льда. Это растаявшая летом вода барьера замерзла здесь зимой. На дверь были нагромождены столы, картотечные шкафы. Пришлось ледорубами разбивать эту баррикаду.

– Как вы думаете, зачем это? – спросил Катчен.

Шарки начала сбивать лед с двери.

– Одно из двух: они пытались удержать что-то внутри или не впустить снаружи.

Катчен остановился, положив ледоруб на плечо.

– Я думал о том же, и, знаете, некоторые двери, по-моему, лучше не открывать.

– Испугался? – спросил его Хейс. Он знал, что это так.

Катчен захихикал.

– Я такого слова не знаю. Тем не менее думаю, что зря выполз из-под своего электрического одеяла. Может, мне лучше вернуться в лагерь и подождать, пока вернетесь вы, бесстрашные.

– Руби, – сказала ему Шарки.

На самом деле это им ничего не дало. Лед сковал дверь наглухо. Хейс пошел к «коту» и вернулся с пропановой горелкой. Он проводил пламенем по низу двери, пока лед не растаял. Потом стал бить по петлям и месту, где встречались створки двери.

– Готово, – сказал он.

Катчен посмотрел на них и шагнул вперед.

43

СДВИГ «МЕДУЗА»

Охваченный теплым желтым страхом, Гейтс снова и снова пытался встать, чтобы побежать, но ему не позволяли. Немертвые разумы окружали его, а живые исследовали лабиринты его мозга. Каждый раз, встречаясь с преградой в его воспоминаниях, они вгрызались, как сверла, и боль при этом была невыносимой и лишающей возможности сопротивляться.

Он должен уйти.

Даже если это означает ползти на четвереньках в темноте, как крот, он должен выбраться из этого места, пока не поздно.

Если они выяснят, если узнают, что там, в «снежном коте», тогда…

ЙАААААХХХХ!

Гейтс кричал, пока они пробирались все глубже, преодолевали одну преграду за другой, искали то, что хотели узнать, совались туда и сюда, и он не мог удержать их, не пустить туда, куда они хотели попасть.

Он смог встать и пошел, спотыкаясь. Прошел футов пятнадцать, когда в него ударила волна горячего воздуха и отбросила назад. Она била Гейтса снова и снова, пока он не онемел, задыхаясь.

Призраки были повсюду, они двигались вокруг в каком-то странном волшебном шоу, показывая искаженные изображения, иногда это были мужчины и женщины, иногда – твари, которые когда-нибудь станут мужчинами и женщинами. Они вращались вокруг все быстрей и быстрей, толпились в сознании Гейтса, низводя его интеллект и самоконтроль почти до детского уровня. Но он все равно не выдавал свою тайну.

Белая волна боли взорвалась в его черепе, и он закричал, руки, как бледные пауки, поднялись к голове. Старцы все глубже проникали в его сознание, бурили мозг, превращая его серое вещество в мягкую скользкую кашицу. Глаза выпятились желтоватой массой, кровь и мозг вытекали из ушей.

Гейтс упал лицом вниз. Он дрожал, умирая.

Но он не умер.

Он вернулся. Это возвращение было как яркая вспышка света, Гейтс проносился сквозь бесчисленные низшие формы жизни, от гоминидов до древесных млекопитающих, от рептилий до архозавров и рыб…

Он увидел место, которое почему-то помнил: туманный первобытный пейзаж. Сине-зеленые лишайники цепляются к черным скалам. Желтый туман плывет над пляжем из бледно-розового песка. И перед тем, как его интеллект и сознание померкли, он понял, что видит Землю археозойского периода.

Гейтс лежал на песке, его разум переместился в тело самого раннего предка, в полоску первобытного желе. Роберт Гейтс как таковой больше не существовал. Старцы отбросили его к самым истокам, и это казалось им формулировкой самой сути человечества: то, что создано, может быть уничтожено.

Гейтс – то, во что он превратился, – ждал на берегу, чувствуя угрозу. Издали в тумане показались два бочкообразных существа с расправленными кожистыми крыльями. Это были те самые звездоголовые монстры, которых в последующие бесчисленные века люди научатся ненавидеть и бояться.

Они смотрели на него красными круглыми глазами.

Он их страшно боялся.

Они хотели с ним что-то сотворить.

Руководствуясь инстинктом, он отрастил дряблые эластичные ложноножки и пополз назад, в докембрийское море. Там, в мелководье, безопасность. Он не желал большего и был удовлетворен своей простотой…

44

ПОСЕЛОК «ВРАДАЗ»

Катчен прошел в большое помещение, в котором хранилось разнообразное оборудование, в основном портативные ледобуры, кернеры, пневматические инструменты. Дальняя стена рухнула, и у ее основания на фут намело снега.

– Выглядит безобидно, – сказал Катчен. – Вы заходите или…

Раздался громкий треск. Катчен крикнул и исчез. Они услышали, как он где-то внизу приземлился с проклятиями.

Хейс и Шарки осторожно прошли вперед. Они посветили вниз и увидели, что Катчен сидит на снежном сугробе на дне ямы, за ним – стена голубого льда.

– Ты в порядке? – спросила Шарки.

– Все отлично. А почему ты спрашиваешь?

Хейс пошел за лестницей, которую они видели, когда зашли. Шарки осталась, она светила вниз фонарем.

– Кажется, большая яма. Должно быть, их морозильная камера, – сказала она. – Наверное, ты провалился в люк.

– Ты правда так считаешь?

Катчен достал из снега свой фонарик, встал, поскользнулся и снова уронил. Выбранился и стал рыться в снегу.

– Какого дьявола? – сказал он, стоя на коленях и копаясь в снегу. Он что-то откопал и теперь руками в перчатках сметал с него снег.

– Что это? – спросила сверху Шарки.

– Не уверен, – ответил Катчен, голос его эхом отдавался внизу. – Похоже на… тьфу, гадость! – Тяжело дыша, он отшатнулся от своей находки. – Где эта чертова лестница? Скажи своему бойфренду, чтобы поторопился.

– Что это? – спросила Шарки.

Катчен посветил фонариком.

Даже со своего места Шарки прекрасно разглядела эту штуку. Она была выточена изо льда, но не оставалось никаких сомнений: это была посмертная маска человека. Лицо, содранное почти до самого черепа и смертельно бледное.

Катчен был очень взволнован.

– Надеюсь, это остатки вечеринки по случаю Хеллоуина… только вечеринка не удалась.

Он отошел от безглазого, улыбающегося лица, сделал два шага и закричал. Его нога провалилась по колено. Фонарик снова отлетел, на этот раз футов на десять, и упал сразу под люком. И закружился, освещая ледяные стены. Катчен на четвереньках уползал от того, что нашел. Снова провалился на фут. Но наконец выбрался.

Вернулся Хейс с лестницей, ударяя ее о стены; наконец ему удалось подвесить лестницу. Он посмотрел на Шарки.

– Что? Что на этот раз?

– Неважно, – сказал Катчен, голос его прозвучал странно. – Спускайте проклятую лестницу.

Хейс опустил лестницу в яму и едва успел ее сбалансировать, как Катчен начал карабкаться, словно обезьяна по лиане. Один раз у него соскользнула нога, он ударился подбородком, но темпа не сбавил. Поднявшись, лег на снег; выглядел он так, будто в громоздком КЧХП его накачали воздухом.

– Я нашел, где они хранили украшения к Хэллоуину, – отдуваясь, сказал он Хейсу.

Шарки спустилась по лестнице, Хейс за ней; они взяли с собой фонарики и оставили Катчену лампу.

Они оказались в помещении примерно в тридцать футов в ширину и сорок – в длину. Пол из твердо утоптанного снега, ледяные стены.

Хейс посветил вокруг.

Вдоль стен стояли ящики с продовольствием и бочки с бензином. Одна бочка была опрокинута и пробита, как топором. Слева в небольшой каморке стоял маленький генератор на бензине, теперь безнадежно сломанный, покрытый замерзшей талой водой. С потолка свисали огромные сталактиты, и Хейсу приходилось нагибаться, чтобы пройти под ними. Некоторые доходили до пола.

Шарки стояла на коленях, стряхивая снег с того, что нашел Катчен.

Хейс помог ей.

Это заняло некоторое время, но вскоре они поняли, что обнаружили круглую яму, полную трупов. Выглядело как зимняя сцена из Треблинки: черепа с зияющими челюстями и пустыми глазницами, выступающие берцовые и локтевые кости, бочонки грудных клеток. Хейс насчитал примерно двадцать тел, груда конечностей, черепов, позвоночников – все заковано льдом. Некоторые тела были в обрывках одежды, другие отправились к создателю нагими. Не скелеты, но очень близко к этому. Все почернели, обмотанные сухожилиями и лоскутным одеялом мышц.

И все были застрелены.

В черепах виднелись пулевые отверстия. В грудинах и ключицах тоже. Кости рук и ног были переломаны, челюсти отстрелены, крылья таза раздроблены. Это была не тщательная зачистка, нет, на эти тела обрушился ураганный залп из пистолетов и автоматов. Тела приняли невероятное количество пуль с близкого расстояния.

Хейс стоял, затаив дыхание, смотрел на полную костей яму и почти физически ощущал жестокость и безумие, вызвавшие это зверство. Он отступил на шаг; ему трудно было отнестись к этому клинически, как Шарки. Ему казалось, что эти трупы пытаются выбраться изо льда.

Нырнув под потолком из сосулек, он увидел еще одну фигуру. Почему-то она привлекла его внимание. В воздухе висели пылинки и кристаллы льда. Дыхание большими облаками вырывалось изо рта. Посмотрев вниз, он увидел фигуру длиной в шесть-семь футов, обгоревшую почти дотла.

Конечно, Хейс сразу понял, что это. Узнал очертания, и в животе у него словно затрепетали крылья. Еще одна такая тварь. Вероятно, вырубленная изо льда, а потом брошенная в костер, когда люди поняли, что они нашли. А может, сожгла служба безопасности. Но это неважно.

– Тебе лучше подойти сюда, – сказал он Шарки хрипло, но спокойно. Так говорят, когда не хотят испугать ребенка… или потревожить лежащего в гробу.

– Что еще? – спросил сверху Катчен. – Ребята, вы не можете поторопиться? Я тут начинаю с ума сходить.

Шарки, подойдя, сказала:

– Несколько тел в комбинезонах, Джимми. Наверно, из того отряда, о котором говорил Колич.

Хейс в этом не сомневался.

…эпидемия безумия. Люди убивали друг друга и кончали с собой… говорили о жутких фигурах, бродивших по поселку… не людях, а призраках, привидениях… говорили о дьяволе и чудовищах, которые проходят сквозь стены…

Вот только Колич упустил главное. Команда этого лагеря пробурила пропасть, но только это была не пропасть, а усыпальница Старцев. И открыть ее было все равно что сорвать корку с первобытной раны. Вытекший гной был заразен и полон зла, это был опустошительный мор в виде чуждых воспоминаний и неумерших сущностей. Все это даже после неисчислимых веков опасно, это духовная инфекция, поражающая один разум за другим, превращающая людей в нечто меньшее, чем люди, в нечто неподвластное времени и смерти, в космический ужас.

– Еще одно, – сказала Шарки. – Здесь, в горах, должно быть, повсюду могилы.

Хейс пнул тело ботинком, чтобы доказать себе, что оно мертво. Куски кожистой обгорелой шкуры опадали, как кора с дерева. Даже призрак сейчас был мертв. Или то, что Хейс называл призраком, потому что больше никакое слово не подходило.

– Ты можешь предположить, что здесь произошло? – спросила Шарки.

– О, ты это знаешь не хуже меня. Они выкопали несколько пришельцев, и разум тварей ожил и стал активен. У русских начались кошмары, они видели призраков и слышали непонятные звуки… а когда поняли, что происходит, уже не были людьми. Просто… вместилищем для мертвых чужих умов, которые, возможно, хотели завершить извращенные планы, созданные миллионы лет назад. – Он взял в губы сигарету, закурил и начал медленно, равномерно затягиваться. – Потом люди на «Востоке» встревожились и послали солдат. Кое-кто из солдат заразился этими разумами… но недостаточно. Те, что не заразились, убили всех, кроме тех, о ком сказал Колич, трех пускающих слюни безмозглых существ, которые когда-то были людьми. Остальных солдаты сожгли, а с ними и Старцев.

– Вот почему они оставили этот лагерь, Джимми. Чтобы остановить распространение инфекции.

Катчен сверху сказал:

– Послушайте, я… – Он замолчал, словно у него перехватило дыхание. – Я здесь что-то слышу, народ. Какие-то звуки. Не знаю… словно кто-то ходит, скользит…

Хейс пошел к лестнице.

Он услышал наверху удар, потом еще один. Потом скрежет, словно ногтями царапают лед. И снова воцарилась тишина. Катчен скатился по лестнице, пропустил последние три ступеньки и упал.

Он посмотрел на Хейса дикими, немигающими глазами. Лицо его побелело, как шевро.

– Там… что-то наверху. Что-то ходит в других комнатах.

Все напряглись и ждали, такие же неподвижные, как лед вокруг.

Над головой скрипнула доска. Раздалась странная низкая вибрация, за ней – треск. Удары, как кулаком по двери. Скользящий, шепчущий звук. Они собрались вокруг Катчена, держась друг за друга. Вверху прозвучал резкий, вызывающий эхо раскат.

– Что это? – спросил Катчен.

– Заткнитесь, – прошептал Хейс. – Ради всего святого, тише…

Они ждали; слышали звуки… топот и стук, скрежет, царапанье и какой-то неземной треск. Никогда в жизни Хейс не чувствовал себя таким уязвимым и беспомощным. Мысли в голове, казалось, превратились в жидкость. Душу словно втягивало в бездонный черный водоворот. Хейс чувствовал, как в горле рождается крик, слышал приглушенное хныканье Шарки.

Они ничего не видели, но слышали.

Слышали то, что, вероятно, свело русских с ума.

И они чувствовали что-то… что-то электрическое, поднимающееся, ощутимое.

Снова началась вибрация, задрожало все здание. В окружающие стены будто забили молотами. И другие звуки раздались наверху: шепот, искаженные голоса, гулкие трубные звуки, жужжание. А потом…

Шарки ахнула. Огромная аморфная тень упала на люк, как будто гигантская фигура прошла перед лампой, произведя звук, напоминающий царапанье вилкой, потом все стихло.

Все стояли неподвижно пять или десять минут, потом Хейс поднялся по лестнице, ожидая увидеть то, что лишит его рассудка. Но ничего не обнаружил. Потом поднялись остальные, и никто не заметил лопатообразные следы на снегу.

Когда искали «снежного кота», ветер выл и швырял в них снег. Хейс подвел «кота», пробив несколько сугробов. Катчен в зеркало заднего обзора смотрел на тварей, летящих в вихре снега, но ничего не сказал.

– Просто поезжай, – сказал Катчен, когда Хейс спросил у него об этом. – Ради бога, увези нас отсюда…

45

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

В дни, последовавшие за успешным испытанием зонда в озере Вордог, профессор Гандри понял, что предпочел бы остаться в Калтехе, работая над своими гляциологическими моделями. И хотел бы никогда не отправляться в Антарктику и не открывать ящик Пандоры, чтобы посмотреть, что там внутри. Хотя это не имело никакого научного смысла, теперь он знал, что есть такие вещи, которые человеку лучше не видеть и не знать.

Он больше не был человеком, с которым, хоть и недолго, был знаком Хейс.

Он не был сгустком нервной энергии, неиссякаемой напористости и амбиций. Не был вечным двигателем, который одновременно движется как будто во всех направлениях, постоянно мыслит, испытывает эмоции и чувства.

Теперь это был усталый, измученный человек пятидесяти с небольшим лет, который чувствовал, что каждый прожитый год тяготит его, тянет вниз, сжимает и придавливает. Его мозг был подобен чрезвычайно редкой орхидее, чьи лепестки не ищут больше тропических туманов и солнечного тепла, а сложились и завяли. И теперь стремятся только в темные влажные глубины подвалов и погребов.

Гандри был родом из Библейского пояса, и его отец был чем-то вроде проповедника. Когда он не растил сахарную свеклу, арбузы и кукурузу, старший Гандри читал проповеди на сельских ярмарках и в киосках карнавалов. Ему не хватало терпения, чтобы проникнуть мыслью в возвышенные сферы эволюции или создания космоса. Он верил в то, что говорит Библия, и был счастлив в этой ограниченности.

Гандри всегда считал отца невежественным и косным, мухой, застрявшей в янтаре, человеком, постоянно отрицающим достижения науки, которая последовательно подрывает основы консервативных верований и традиций. Сам Гандри считал, что наука и просвещение – единственное средство от мрачных столетий религиозного фанатизма и лицемерия.

Но теперь, много лет спустя, Гандри наконец понял отца.

И хотя по-прежнему искренне не мог поверить в невидимого загадочного Бога, он понял религию. Он понял, что это теплое одеяло, в которое закутывается человечество. Может, под этим одеялом темно и тесно и видишь только на несколько дюймов в любом направлении, но здесь безопасно. Бог создал небо и землю. В этом есть некая безмятежность и надежность, не правда ли? И если религия – одеяло, то наука – холодная рука, срывающая это одеяло, показывающая человеку, насколько он ничтожен в общей схеме, показывающая его истинное происхождение и судьбу. Именно то, что человек много веков пытался забыть, от чего стремился уйти. Клетку, из которой человек медленно освобождался. И даже если глубоко внутри у него по-прежнему горела свеча истины, если он не смотрел на нее, она как бы не существовала. А сейчас человечество вернули в эту клетку и перед его лицом захлопнули дверь. И прямо ему в глаза глядела правда, подлинная правда о том, кто он такой, что он такое и откуда он явился.

И, видя это, Гандри понял, что просвещение – это лампа, которая сожжет душу человека, а правда – зверь, который сожрет человека живьем.

Если эти существа на дне озера добьются своего, люди навсегда перестанут быть людьми, они превратятся в придатки холодного космического разума улья, как и было предназначено им с самого начала.

Эта мысль приводила Гандри в ужас.

Она потрясла его до мозга костей и отравила душу. Все эти годы, все тысячи и тысячи лет человек старался уйти от своего происхождения. И сейчас мир стоял на пороге события, которое бросит человека в те же объятия. Культура, общество, философия, религия, поэзия, искусство, музыка – все это станет бессмысленным перед господствующим глазом страшного инопланетного интеллекта.

В этом было что-то невероятно оскорбительное и даже непристойное.

Так что уже в довольно почтенном возрасте Гандри примирился с ограниченностью религии и признал, что да, в Эдеме действительно был змей – и явился этот змей с другой звезды.

Сидя в старом помещении для хранения кернов, обхватив голову руками, всхлипывая, Гандри горевал на могиле человечества.

О, Боже, если ты существуешь, останови это, останови Их, пока не стало слишком поздно. Пока мы не погибли, проглоченные Их памятью.

В буровую установку уже несколько дней никто не заходил.

Конечно, все знали, что нашли в озере, главным образом потому, что Хейс всем об этом рассказывал, но предпочитали об этом не думать. Даже ученые не просили, чтобы снова показали видео. Разве это не любопытно? Человечество прошло полный круг, все это чувствовали, и всех это до смерти пугало.

«Испугались? – думал Гандри. – Если они считают, что в лагере страшно, пусть посмотрят, что будет через несколько дней».

Гандри отказывался заходить в контрольную рубку буровой установки.

Кэмпбелл и Паркс проводили здесь много времени с того дня, как запустили криобот. Хотя гидробот перестал подавать признаки жизни, первичный и вторичный криоботы продолжали функционировать. Продолжали функционировать и посылали на поверхность поток информации.

Но это не все, что они передавали.

Они улавливали внизу последовательность вибраций, устойчивых и организованных, постоянный поток импульсов, повторяющийся каждые пять минут. Гандри знал, что это не природный феномен. Поток был целеустремленный и точно нацеленный, и Гандри знал, что он исходит из древнего города внизу. Вибрации очень походили на азбуку Морзе. Компьютер мог представить эти импульсы в виде математических символов, приписать им цифровое значение… но потребовались бы месяцы, если не годы, чтобы расшифровать сообщения Старцев.

А может, и нет.

Потому что на первый взгляд эти импульсы казались просто шумом, но Гандри знал, что где-то в недрах разума можно узнать их и понять. Что-то спящее в глубинах человеческого сознания отзывалось на них и просыпалось. Поэтому Паркс и Кэмпбелл не покидали рубку, они были настроены на эти импульсы. Усталые и осунувшиеся, с остекленевшими глазами, они слушали, как Старцы навязывают им свою волю и дюйм за дюймом отнимают их человечность.

Гандри не мог сейчас туда пойти.

От этих импульсов у него болела голова и все переворачивалось внутри. Три техника, управлявшие буровой установкой, исчезли. Гандри не знал точно, что с ними случилось. Просто однажды днем они долго стояли над скважиной и тупо смотрели в нее. А вечером исчезли. Гандри думал, что они ушли в антарктическую ночь, как им было велено.

В буровой установке внезапно возникла вибрация, которую Гандри ощутил ногами. Постоянное электронное гудение, от которого начинали стучать зубы и хотелось кричать. Но в этом было нечто большее. Это гудение проникало в голову и вызывало боль. Гандри знал, что стоит перестать сопротивляться – и боль исчезнет, и черная волна принятия перенесет его в далекие мертвые миры.

Молись за нас, грешных, сейчас и в час нашей смерти.

Боль, накатывая волнами, стала такой сильной, что у Гандри потемнело в глазах и полились слезы. Коренные зубы страшно болели, с губ капала слюна. Но он все еще был человеком и намеревался им остаться. Порывшись в ящике стола, он достал маленький пистолет тридцать восьмого калибра и сунул ствол в рот. Взрыв, удар и ощущение падения.

Труп Гандри соскользнул со стула на пол.

Бросив вызов интеллекту улья, он умер как человек.

46

Зима на континенте Антарктида была суровая и безжалостная: завывающие ветры, вечная тьма и бури, за один день погребающие лагерь. Самолеты не летали даже в хорошие дни, тем более сейчас: ураган третьей категории с нулевой видимостью и ветром со скоростью восемьдесят миль в час на многие дни, если не на недели сделают станцию «Харьков» недоступной. Что бы здесь ни произошло, они встретят это в одиночестве.

– Здесь дело не только в непогоде, Элейн, и, думаю, мы оба это знаем. Мы многое чувствуем, что-то приходит в снах, что-то – в ощущениях, которые мы не можем объяснить. Я, пожалуй, хуже всех: все время несу чушь, которую не могу объяснить или доказать. Бо́льшая часть того, что… какое бы слово мне использовать… я постигаю интуитивно, связана с мумиями в строении или с тварями в озере. Но не только. Я говорил тебе, что у меня дурное предчувствие относительно ЛаХьюна, и оно никуда не делось. А теперь, когда наш добрый друг Колич струсил… у меня ощущение еще хуже.

Шарки только смотрела на него; она не собиралась разубеждать Хейса, потому что его теория заговора и мрачные пророчества шаг за шагом оправдывались.

– Ты думаешь… – Она сглотнула, помолчала. – Ты по-прежнему думаешь, что ЛаХьюн осуществляет какой-то заговор?

Хейс пожал плечами.

– Да, и даже больше, чем раньше. Я вижу его как старую курицу, сидящую на гниющих, червивых яйцах; у курицы настолько промыты мозги, что не хватает ума сойти с яиц. Он этого не сделает, пока ему не велят. Нравится? Ну, у меня есть еще. Хочешь послушать?

– Да, наверное.

Хейс улыбнулся и чуть придвинулся к ней.

– ЛаХьюн. Я однажды сказал тебе, что ему здесь не место, и это правда. Но, думаю, его назначили на этот пост какие-то высокопоставленные кретины. Может, он из НАСА или ЛРД[39], может, из АНБ или ЦРУ, не знаю. Но думаю, что его послал сюда дядя Сэм. ЛаХьюн – какой-то шпион. Вот, я сказал это. Я давно это чувствовал и теперь признаю. Ты много времени провела на льду, Элейн, и слышала те же истории, что и я. Безумные истории о том, что правительство посылают сюда людей под прикрытием, чтобы следить за тем, что происходит.

Шарки не могла солгать.

– Да, я такое слышала. И вероятно, это было правдой во времена холодной войны, но сейчас…

– Да, особенно сейчас. Я даже не уверен, что ННФ знает об этих людях, ползающих в этой организации, как черви в навозе, но, готов спорить, они там есть. Думаю, люди, сидящие на самой высокой ступеньке нашей грязной лестницы – или на самом верху навозной кучи, сравнение можешь выбрать сама, – организовали приезд ЛаХьюна сюда. Почему? Потому что они догадываются, что мы можем найти. Может, то, что мы слышали о Зоне 51 и Розуэлле[40], не такой уж вздор. Может, все это случилось, и наше правительство об этом знает. Может быть. И может, знает о том, что там, внизу. Может, знает о ранних экспедициях Уэста, Блекберна и Пабоди, и это гораздо серьезней, чем представляют себе люди… и, черт побери, может, те люди, что замяли все это в тридцатые годы, и сейчас продолжают делать то же самое, фильтруют то, что сообщается общественности. Да, знаю, звучит как бред, но для меня это имеет смысл.

Шарки улыбнулась.

– От всего этого у меня живот начинает болеть.

– Я тебя не виню. Может, я спятил, может, у меня кабинная лихорадка, но я так не думаю. ЛаХьюн нечист, и у него есть тайный умысел. Я думаю, что люди, которые дергают за ниточки, знают о разрушенном городе и подозревают, что творится на дне озера… А эта магнитная аномалия? Ну, это, так сказать, вишенка на торте.

Шарки откинулась на спинку стула и сцепила пальцы на затылке.

– О, Джимми. – Она выглядела так, словно у нее началась мигрень. – Я не говорю, что ты не прав… но это довольно жуткие мысли. Если это правда, почему ЛаХьюн отменил запрет на связь?

– Думаю, ему пришлось… или ему приказали это сделать, чтобы тут не начались беспорядки.

– Наверно, это возможно.

– Послушай меня, Элейн. Я не говорю, что во всем прав, но, думаю, я на верном пути. И ты это понимаешь. Я не знаю, чего хотят люди ЛаХьюна. Не думаю, что они осознают масштабы силы, которая по-прежнему активна там, внизу, но, может, понимают. Может, что-то знают. Но вряд ли они хотят подвергнуть нас серьезной опасности. Я не такой уж сторонник заговоров. Нет, что бы ни делали эти люди, они хотят, чтобы мы хорошо выполняли свою работу и собирали для них сведения. Не думаю, что они хотят причинить нам вред.

Шарки какое-то время сидела, глядя на бумаги на своем столе, на фотографии в рамках друзей из других антарктических лагерей.

– Знаешь, что меня бесит?

– Нет, но думаю, что ты мне расскажешь.

– Ты.

– Я?

– Да. Ты бесишь меня, потому что я считаю, что ты прав. Может, не полностью, но ты очень близок к истине. То, что я видела во «Врадазе», подтверждает это. Но куда это нас приводит? Никуда. Даже если это правда, что с того? От нас ничего не зависит. ЛаХьюн будет делать, что ему прикажут, и, возможно, кто-нибудь из нас сможет весной выбраться отсюда. И ручаюсь: если нам это удастся, обратно нас никогда не пустят.

– Согласен, – ответил Хейс. – Но сейчас… сейчас все гораздо серьезней. Что бы ни решили кукловоды ЛаХьюна, эти существа, Старцы, Древние… представляют непосредственную угрозу. Власть сейчас у них. Если мы хотим уцелеть, нам нужно думать, как отрезать им яйца… если у них таковые есть.

Шарки встала со стула и подошла к Хейсу сзади. Она погладила его волосы, потом поцеловала в щеку.

– Почему бы тебе для начала случайно не снести строение номер шесть? Это может остановить их или хотя бы задержать.

Хейс встал и обнял ее. Он поцеловал ее, и она поцеловала его, и это не был торопливый поцелуй, он закончился только на пороге более серьезных событий.

– Пожалуй, сразу сделаю это. Небольшой несчастный случай с бульдозером. Большое гребаное «ой», – сказал он. У него все внутри горело огнем, который быстро перемещался в нижнюю часть тела. – И тогда посмотрим. Посмотрим. А знаешь… у меня появилась безумная идея уйти отсюда вместе.

– У меня тоже, – сказала она.

Хейс повернулся и пошел по коридору.

– Осторожней, Джимми, – сказала Шарки. Она не была уверена, что он ее услышал.

Вторая интерлюдия

Жуткая тьма

Мы нашли царство бурь.

Мы нашли проклятую землю.

Сэр Дуглас Моусон

1

ТРАНСАНТАКТИЧЕСКИЕ ГОРЫ, 1922–1923

Это враждебная земля, и она не встретила их с распростертыми объятиями.

На самом деле она делала все, чтобы отговорить их. Она отнимала у них силы и запасы, она бросала им навстречу поля непроходимых застругов, крутые обледенелые склоны, по которым трудно подниматься и смертельно опасно спускаться, потому что можно провалиться в ледяные пропасти. Воющий ветер выдувал тепло из их крови и обжигал лица. Отражение солнца от льда ослепляло их, жгло глаза и создавало призрачные миражи и искаженные картины, скрывало заполненные снегом пропасти и ямы, которые иногда уходили на тысячи футов в древний потрескавшийся лед.

Но они шли, хотя иногда снег валил так густо, что видимость сокращалась до пятнадцати-двадцати футов. Все это как будто нисколько не тревожило Фокса и ездовых собак. Казалось, они родились и выросли в одном логове. Ночью и днем, в бурю и по ослепляющему льду они были готовы идти в самую ужасную погоду. Для Фокса все это, конечно, не было в новинку. Он участвовал в антарктической экспедиции Моусона 1912 года и вернулся с экспедицией Шеклтона 1915 года.

Он обладал нужными качествами, и никто в этом не сомневался.

Пошла вторая неделя, как они дрожали в подножиях гор в своих зеленых хлопающих палатках, и, пока еще грел примус, Фокс сказал:

– Я скажу вам, парни, и скажу прямо сейчас: как бы ни было трудно идти, какой бы плохой ни была погода, какой бы ни стоял холод, к концу недели мы доберемся до лагеря Блекберна. Там, у ледника Бирдмора, семь человек, и мы должны их найти. Может, они мертвы, но, пока не буду это точно знать, я не остановлюсь, и вы тоже не остановитесь. Всем ясно?

Капп и Ибсен ничего не сказали.

Животы у них были набиты какао и говядиной, сыром и сухарями. Лежа в теплых спальных мешках из оленьей шкуры, они просто слушали. Может, слишком устали, чтобы что-нибудь делать, а может, все дело было в Фоксе. Иногда он слишком беспощадно их гонял, и они его за это ненавидели, но Фокс всегда старался больше других, прилагал больше усилий. Они уважали его. Больше того, хотели выложиться на полную ради него. Он был настоящим вожаком.

– Ну что? – спросил он.

Капп передал сигарету Ибсену.

– Со мной никаких неприятностей не будет, сэр. Вам стоит беспокоиться об Ибсене.

– Не обо мне, сэр, – сказал Ибсен. – Мне здесь, на полюсе, нравится. Тепло и уютно, как в чреве матери. Но, – тут он подмигнул Фоксу, – я думаю, что Капп может создать проблемы. Уж слишком он женственный и все такое.

Фокс от всего сердца рассмеялся.

В его смехе было что-то внушающее уверенность. Никакие трудности не страшны человеку, который так смеется.

– Мы дойдем, – сказал он, сев в своем костюме «Берберри» и грея руки над примусом. – Богом клянусь.

Он всегда внушал уверенность.

Может, это был результат двадцати лет службы офицером в королевском флоте, а может, дело было в его отношении; Фокс не терпел никакого вмешательства со стороны Бога, погоды или ветра. Свеча, которая горела ярко и которую невозможно было погасить. Рослый мускулистый мужчина лет сорока, борода каштанового цвета с пятнами седины. Красивое лицо, как у греческой статуи, и голубые, как летнее небо, глаза. Лицо и фигура Фокса завоевали много женских сердец, но не его наружность заставляла Каппа и Ибсена делать для Фокса все, а его уверенность. Она была просто запредельной.

И после недель тяжелого и утомительного пути это о чем-то говорило.

Ведь каждый день было одно и то же: упаковать санки и запрячь собак, потом день пути по ледяным полям, пока спины не становятся полны игл, а глаза – щелями в коже из-за непрерывного поиска трещин и ущелий. Иногда идти было легче, и они могли преодолеть двадцать миль. Но иногда лед был полон ям, а у снега, покрывавшего его, – консистенция овсянки. В таких условиях приходилось тяжело и людям, и собакам, и хорошо, если удавалось за день пройти пять миль, и каждая миля давалась с огромным трудом. И даже в хорошие дни встречались полосы ледяного тумана и миражи, и бури и ветры ревели в лицо.

Вечером разбивали лагерь, укладывали собак, кормили их, потом забирались в рваную и изношенную палатку. Ужин, всегда строго нормированный, которого не хватало. И наконец Ибсен и Капп лежали в тепле спальных мешков, и им едва хватало сил, чтобы поболтать и покурить.

По ночам иногда наступала жуткая, тревожная тишина, когда они были уверены, что услышат шепот за три мили. А в другое время – абсолютный хаос: ветер воет, палатка натягивается на винтах, которые крепят ее ко льду, и голова заполняется клаустрофобными снами.

А ведь был декабрь – разгар лета на полюсе.

Не зима, не ужасное погребение на дне мира, куда никогда не заглядывает солнце.

Конечно, больше всего страдали собаки: им приходилось целые сутки проводить снаружи. Но это были канадские лайки, подготовленные природой для жизни на полюсе. Они тянули санки двенадцать, иногда пятнадцать часов в день, и, когда местность становилась слишком трудной для них, санки приходилось тащить людям. Фокс, Ибсен и Капп строили снежные стены, чтобы защитить собак от ветра, но к утру ветер разносил эти стены. Для собак лучшими были ночи снежной бури: они закапывались в снег, ложились и позволяли снегу засыпать их.

Время от времени Фокс брал с собой Ибсена или Каппа, чтобы делать метеорологические наблюдения. Они поднимались на ледяную глыбу, и Фокс деловито записывал данные о погоде и состоянии льда и набрасывал схему местности. Несколько минут такой работы, и немели пальцы. Фокс засовывал руки в шерстяные перчатки и через десять минут начинал снова. Это могло продолжаться часами.

Потом в палатку, спать.

Сон был наркотический, без сновидений, мертвый сон, когда не мешает даже хлопанье палатки и рев ветра.

День начинался рано, в пять часов.

Снять лагерь и упаковать санки. Положить туда не только продовольствие, но палатки и бамбуковые шесты, спальные мешки и связки запасной одежды. И запасные меховые сапоги, потому что на льду подошвы изнашивались очень быстро. Геодезическое оборудование, ледорубы и кирки, лопаты, мотки альпинистского троса, упряжь, примусы и плиты для приготовления еды, посуда. Мотки лампового фитиля, крепления, лыжные ботинки и носки, аптечки, журналы и книги, водонепроницаемые подстилки и брезент, винтовки и ремкомплекты. Потом научное оборудование, призматические компасы и альтиметры, термометры и фотоаппараты, теодолиты и треножники… поразительное количество оборудования, необходимого для выживания в этой суровой местности и ее изучения.

Было нелегко, но они пришли не зря: научная экспедиция Блекберна находилась в Трансантарктике с прошлого декабря, она застряла в ледниках на долгую мертвую зиму. Предполагалось, что она должна была преодолеть ледяной шельф Росса и самое позднее к июню добраться до мыса Крозье, и, когда этого не произошло, было предпринято несколько попыток отправки спасательных групп. Только одна из этих групп смогла добраться до ледника Бирдмора – в ста милях от лагеря Блекберна. Наступила весна, но необычайно холодная и ветреная, и группам пришлось возвращаться. Последняя попытка была в октябре, и ее остановила непогода у ледника Старшот, в четырехстах милях от хребта Доминион.

И теперь попытку предпринял Фокс с двумя людьми, тремя санками и семнадцатью собаками. Его назначили руководителем спасательной группы, потому что не было более опытного и решительного человека.

– Если они живы, я их найду, – сказал Фокс своему начальству. – А если они мертвы, я позабочусь, чтобы их похоронили по-христиански. Даю вам слово.

Но им грозила не только смерть от непогоды и не пригодной для жизни местности; их ждал враг, более древний, чем сам лед.

2

За два дня до того, как они достигли ледника Депо, день, как обычно, начался рано, в полшестого утра. Лагерь сняли, собак запрягли, и все были готовы выдвигаться. Собаки были настроены игриво, они покусывали друг друга и лаяли на людей.

Фокс щелкнул кнутом и закричал:

– Вперед! Вперед!

Начался путь вверх и вниз по обледенелым склонам долин.

В это утро они прошли семь миль и столкнулись с гигантским ледяным куполом, который уходил вдаль, насколько хватало глаз. Давление ледника Бирдмора изгибало лед, создавая пересеченную местность из многочисленных выступов и ям, блестящих пластин льда с острыми, как бритва, краями. Фокс сказал, что придется идти через купол, обходить его – значит потерять три или четыре дня. Блекберн и его люди не могли ждать так долго, да и они сами тоже: если через несколько дней не доберутся до ледника Депо, у них кончится продовольствие.

Пища у них была концентрированная: пеммикан и сухари, какао и молочный порошок, немного сыра и шоколада, немного изюма для какао. Все было упаковано в водонепроницаемые мешки, и Фокс никогда не спускал с них глаз.

Они пошли дальше – на этот раз медленно.

Купол был рваный и смертельно опасный, изрезанный глубокими рытвинами – ясным указанием на глубокие трещины. Когда они начинали путь, у них было свыше полутора тысяч фунтов поклажи, сейчас оставалось не больше шестисот, и запасы продовольствия продолжали сокращаться. Конечно, облегчало движение, но это никого не успокаивало.

Местность впереди была зловещая. Лед гофрированный, покрытый полосами застругов, с гор дул сильный ветер. Склоны бесконечными полосами вздымались на сотни футов, и сани приходилось поднимать на руках. Люди надели на ноги «кошки», чтобы идти по льду, преодолевая поля давления и области смертоносных трещин между ними. Фокс вел, казалось руководствуясь только инстинктом, глядя вперед из-под защитных очков.

Уходили часы и часы.

Приходилось время от времени останавливаться и справляться с компасом. Компас был спиртовый и очень надежный, несмотря на близость магнитного полюса, который постоянно тянул стрелку к себе. Этот компас и исчисление пути помогли пройти, но не обошлось и без неприятностей. Ледяной туман с Бредмора закрывал небо, сокращая видимость и погружая все в сумрачную полутьму. В этом случае двигались очень-очень медленно. Собаки лаяли и щелкали зубами: они хотели свободно бежать.

Через два часа Ибсен пробил ногами снежный покров трещины шириной в десять футов, с глубокими дырами с обеих сторон. Он висел, не в состоянии продвинуться вперед или отступить, ледяной туман затмил мир.

– Кажется, я попал в переделку, – сказал Ибсен, опасаясь провалиться на сотни или тысячи футов.

– Иди вперед, – сказал ему Фокс. – Делай, как я велю.

Они чудом прошли; казалось, Фокс всегда знает, проходима ли трещина. Но час спустя он ошибся, и вся упряжка Каппа исчезла еще в одной трещине. Только неровный край удержал сани и самого Каппа, не дав последовать за собаками. Фокс реагировал очень быстро. Он остановил две другие упряжки, привязал санки Каппа к ледяному выступу; одну за другой людям и животным с крайним напряжением удалось вытащить всех собак. Подвешенные в кожаной упряжи собаки не пострадали, но были раздражены.

Двинулись дальше.

Следующие пять миль представляли собой чистый ровный лед, и собаки бежали легко и быстро. Наконец, преодолев еще несколько покрытых трещинами полей, они добрались до ледяной долины и остановились на ночь. В целом за день они преодолели четырнадцать миль, и каждая миля давалась с потом и кровью. Все устали.

Перестал идти снег, и они впервые увидели ледник Бирдмора.

– Боже, – сказал Капп. – Это что-то!

Он был вдвое больше самых крупных ледников Аляски, грандиозный, древний, обширный. Величественная скульптура из голубого льда, делавшая соседние горы почти карликовыми. Фокс достал теодолит, установил его и измерил высоту окружающих гор. Они достигали пятнадцати тысяч футов, крутые и черные там, где пробивались через лед. За ними начинался Барьер, уходящий до самого моря Росса, ребристые ледники и выветренный гранит, а над ними высокие пики и зубчатые утесы.

Едва успели разбить лагерь, как началась буря. Началась она очень быстро, ветер выл, и люди с трудом смогли завалить для устойчивости стены палатки блоками плотного снега. Однажды едва не потеряли саму палатку. Работая, Капп и Ибсен все больше тревожились. Может, все дело было в высоте и соседстве каменных монолитов, но им становилось все хуже.

– Я как будто задыхаюсь, – так выразился Капп.

И это было очень близко к истине, потому что горы излучали какой-то болезненный магнетизм. Сам их вид заставлял что-то сворачиваться и умирать внутри. Фоксу пришлось трижды окликать товарищей, когда во время бури они застывали и, как загипнотизированные, смотрели на эти первобытные конусы.

– Да, они вызывают странные чувства, – признался Ибсен.

– Это всего лишь скалы, – сказал Фокс. Потом, посмотрев на них сам, добавил: – Только не смотрите на них. Так легче.

Собакам обычно снежная буря нравилась, потому что температура неизменно повышалась и можно было уютно укрыться снежным одеялом. Но в этот раз и собаки тревожились. Через час после начала бури из снега торчали только их черные носы и розовые пасти, но при этом собаки жалобно выли и рычали, если к ним пытались подойти. Капп видел, как собаки вели себя так после Второй битвы при Ипре в 1915 году, когда его отряд наткнулся на лощину, в которой лежало множество мертвых британских солдат: после того, как немцы применили отравляющих газ, солдаты кусками выхаркивали легкие.

Но здесь, в ледяной пустыне, это не имело никакого смысла, и Капп так и сказал Ибсену.

– Они что-то чувствуют, – ответил Ибсен, – что-то плохое и враждебное. Как и мы с тобой.

– Прекратите такие разговоры! – прикрикнул на них Фокс.

Он сам испытывал беспокойство, но он был руководителем и не мог в этом признаться. Просто день был очень трудный, думал он. Нервы натянуты из-за этих трещин и того, что едва не погибли Капп и собаки. Этого следовало ожидать. Он заставил людей работать: чинить упряжь, разбирать припасы – выполнять все, что смог придумать. Капп и Ибсен были мрачны. Даже дополнительная порция шоколада, сыра и сливовое варенье в какао не помогли им избавиться от уныния и тоски. Что-то на них влияло, и Фокс не мог понять что. Обычно в конце дня все шутили, рассказывали разные истории, но сейчас словно закутались в темный саван.

Среди ночи Фокс услышал, как парни шепчутся.

– Мне снился сон, – сказал Капп. – Кошмар.

– Опять видел во сне жену? – спросил Ибсен, пытаясь разрядить обстановку.

Но Капп не поддался.

– Я видел большой каменный город – он напомнил мне стоячие камни у меня дома. Что-то в них было странное. Черный город, погруженный во тьму. Я летел над городом, потом через какой-то туннель в башню… и тут я проснулся. – Он часто дышал. – Что-то в этом месте неладно. Оно меня будто преследует. Я… Мне никогда раньше не было так страшно. Никогда. Думаю, я видел это место раньше, Ибсен. Боже… мне кажется, я здесь уже бывал.

– Спокойней, – сказал ему Ибсен. Он немного помолчал, потом сказал: – Это всего лишь сон.

– Нет, это что-то большее. Говорю тебе: я здесь бывал.

– Знаю, знаю.

– Как… как ты можешь знать?

Ибсен облизал губы в темноте.

– У меня такие же сны, с тех пор как мы в этих горах… и с каждой ночью они становятся все четче.

3

Фокс знал, что им нужно сделать: начать двигаться, миновать ледник Бирдмора и добраться до хребта Доминион. Но именно это они не могли сделать. Буря остановила их и не давала идти. Она бушевала три долгих дня, и ничего не оставалось, кроме как лежать в спальных мешках и ждать. При обычных обстоятельствах с хорошим запасом продуктов это было бы даже приятно. Отличный отдых. Но им необходимо было добраться до Депо, где предыдущие спасательные экспедиции накануне зимой оставили припасы. Фоксу пришлось до минимума сократить рацион. Несколько сухарей, немного шоколада и чашка чая, чтобы прогнать мороз из костей.

Это были долгие три дня.

Ветер дул со скоростью восемьдесят миль в час, и им приходилось держаться за бамбуковые шесты. Фокс знал: если станет хуже, ветер сорвет палатки с винтов, которыми они крепились ко льду, и унесет прочь. В такую бурю они в первые два дня даже не могли разжечь примус, и ничего не оставалось, как дрожать от холода и молиться, чтобы буря кончилась. Палатку замело снегом, и пришлось прокапывать туннель, чтобы выйти. Все это и так было достаточно плохо, но не только суровая погода ждала их у подножия ледника Бирдмора.

Было кое-что еще.

Они просто не знали, как это назвать.

Почти физически ощутимый ужас, душевное разложение, ползучий яд, охвативший их и выдавливавший жизнь из тела. Это что-то текло по телу горячим потом, проникало внутрь и сворачивалось, становясь кислым и прогорклым. Даже Фокс ощущал это, и иногда ощущение становилось таким сильным, таким жутким, что он едва мог дышать. Может, дело было в вое ветра или в том необъяснимом писклявом звуке, который иногда доносился с гор: походило на пронзительное жужжание саранчи ночью на поле во время уборки урожая. Может, в зловещей тени, которая наползала на лед и заставила однажды ночью Каппа завопить, что тень манит его. А может, в странных импульсах, необычном желании у всех – выйти в бурю и затеряться в ней.

Все это было плохо, но вишенкой на торте стали сны.

Постоянные кошмары, которые заставляли кричать, когда удавалось ненадолго заснуть. И не раз мужчинам казалось, что на эти их крики отвечают. Передразнивают их голоса тем же писклявым звуком.

И когда буря кончилась, счастью людей не было предела. Конечно, они по-прежнему находились в глуши и опустошении Трансантарктики, но теперь могли двигаться и да, ускользнуть отсюда. Именно это было самым главным в их кошмарах: неразумное стремление бежать. Бежать от того, что возникает вокруг, прежде чем оно холодными руками стиснет им горло.

Фокс, сильный, строгий и бесстрашный, помог им пережить это, и, когда буря кончилась, они откопали санки, отыскали собак и собрались в путь. Вокруг громоздились горы, белые и безжизненные.

В первое же утро они прошли двенадцать миль, и чем дальше уходили от этих населенных призраками гор, тем становились сильней и лучше себя чувствовали. Кровь их снова текла горячая и красная.

В полдень остановились на вздымающемся ледяном поле, и Фокс определил местоположение. Вокруг были ледяные холмы и башни из обнажившегося сланца, обвеваемые ветром хребты и купола давления. Затвердевший наст на снегу казался мраморным. Солнце отражалось от ледника, превращая его ослепляющую белизну в нечто еще более яркое; даже в очках смотреть было трудно.

Наконец Фокс сказал:

– Если пройдем сегодня еще десять миль и перевалим через тот хребет, завтра утром доберемся до Депо.

– Милостивый боже, надеюсь на это, – отозвался Капп. – Я пришел сюда, чтобы отыскать людей и вернуться героем, а не умирать от вида Ибсена.

– Ну, мог бы найти для смерти причину и похуже, – сказал Ибсен.

Фокс почувствовал облегчение. Они наконец отбросили ночные страхи, и это радовало. Он знал: когда разум человека теряется в полярной пустоте, очень скоро за ним следует и тело.

Этим вечером разбили лагерь, и Фокс разжег примус; он горел ярко, посылая волны тепла. Распаковал также походную плитку и, когда растопленный снег превратился в кипяток, приготовил отличную сытную похлебку из масла, пеммикана, сухарей и экстракта говядины. Еда была простая, но никогда не казалась такой вкусной.

День был трудный, но усталость приятная.

Глаза болели от солнца, отраженного бесконечной белизной, но времени на жалобы и на жалость к себе не было. Фокс заставил заниматься починкой упряжи, подготовкой оборудования на следующий день, кормлением собак и помощью ему в проведении наблюдений. Когда все смертельно устали и без сил уползли в палатку, он приготовил остатки какао, смешал с сухим молоком и сахаром, и это очень способствовало поднятию духа.

Спали до рассвета, а меховые сапоги, носки, перчатки и шерстяные балаклавы висели на веревке в палатке, и от них шел пар.

Фокс уснул, уверенный, что все будет хорошо.

4

Казалось, это действительно так, потому что следующий день был весьма погожим.

Теплым, но недостаточно, чтобы растаявший снег забил полозья саней; хороший день для езды, и собаки бежали радостно. После прекрасного утреннего пробега к десяти утра добрались до ледника Депо. Собаки были так возбуждены и воодушевлены, что не хотели останавливаться. Ибсен первым увидел красный флаг на крыше низкой приземистой деревянной хижины. Внутри они нашли больше тонны припасов: бензин и спирт для примуса, ящики с сухарями и пеммиканом, даже несколько бутылок медицинского спирта. Были запасные «кошки» и ледниковое оборудование, ледорубы и ломы, свертки тросов – все необходимое.

Фокс разжег примус, и шум огня в тесном помещении подействовал успокаивающе. Трое сидели рядом и благодарили создателя за то, что позволил им добраться целыми и невредимыми. Потом приготовили ланч из пеммикана, сухарей, мяса пони, забитых зимним отрядом, сливового пудинга и чая. Наелись, но, когда пришло время ужина, снова пировали, как короли: похлебка из мяса пони и сухарей, карамель и шоколадные эклеры, поистине райская пища. Запили какао, глотком спирта и выкурили по сигарете.

После некоторых размышлений Капп спросил:

– Какова вероятность, сэр, что группа Блекберна еще жива? Я хочу сказать, что они должны были прибыть на мыс еще в прошлом июне, а сейчас как-никак Рождество и все такое.

– Вы сегодня мрачно настроены, мистер Капп, – сказал Ибсен.

– Нет-нет, – отозвался Фокс, глядя на огонь примуса. – Вопрос правильный. Блекберн умный парень. У его группы был запас провизии на восемь месяцев и еще на шесть месяцев – тюленьего жира и сухарей. При правильном рационировании они должны были быть сытыми и довольными.

Капп вздохнул.

– Так ли это? А если так, почему они не попытались вернуться?

У Фокса на это не было ответа – такого ответа, который мог бы все объяснить.

– Если у них был тюлений жир, – сказал Ибсен, – они могут быть грязными и черными, но все еще живыми.

В хорошем настроении, какого у него не было уже много дней, Ибсен начал рассуждать о достоинствах охоты на тюленей. Тюлень Уэддела, живущий на краю континента на льдинах и полях пакового льда, может снабдить человека почти всем необходимым: кожей для обуви и мясом, топливом и маслом для ламп.

– Посмотришь, как они лежат на льду, и не подумаешь, что они не только быстры, но и умны. Человек может подойти к ним, а они даже не пошевелятся. Тюлень не считает нас врагами. Но когда приходят убийцы-китобои, эти злобные ублюдки, тюлень быстр, силен и хитер, клянусь господом! – сказал он; глаза его блестели при воспоминаниях об охоте.

Фокс сказал, что бывал в питомнике тюленей в проливе Мак-Мердо. Лед Барьера напирает на морской лед и создает впадины и бассейны, и тюлени поселяются в них, плавают и ныряют.

– Конечно, – сказал Ибсен. – А когда идешь охотиться на них, берешь прочный шест, штык и мясницкий нож. Подберешься к толстяку и ударишь по морде, лишив возможности двигаться, потом пронзаешь штыком сердце. Если проделать все правильно, он не шевельнется. Потом надо его разделать. Тюлени так похожи на людей, что даже выносливых парней начинает рвать. Я не раз видел такое. Да, для такой грязной работы нужен крепкий желудок. Ножом снимаешь шкуру, оставляя прикрепленный к ней жир. Потом срезаешь с костей мясо и выбрасываешь внутренности. Но печень вкусная, и ее держат отдельно. Да, охота на тюленей – дело неприятное, но необходимое. Совершенно необходимое, говорю я.

– Если в рационе Блекберна есть тюлений жир, его ребята должны быть в порядке, – сказал Капп.

– Конечно, они в порядке, – подтвердил Фокс.

На такой ноте они легли спать: Блекберн и его научная группа застряли, но они в безопасности, их освободят и вернут домой. Лампу погасили, в хижине стало темно. Снаружи было холодно, ветер приносил дыхание ледников. Внутри же – тепло и приятно. Сушились обувь, носки, перчатки – на смену. Капли к утру образовывали сталактиты, иногда от потолка до пола.

Хижина наполнилась запахами людей, которые сейчас были в ней и которые уже ушли: влажный запах мехов и кожи, мокрого брезента и рыбьего жира, ароматы еды и вечная вонь тюленьего жира, горящего в лампах. Это, и пот, и сон, и физическая усталость.

В целом это были хороший день и хорошая ночь, проведенные у подножия ледника Депо. Вкусные еда и питье, отличный сон и много баек. Было так хорошо, что троица почти забыла о ночных кошмарах в ледяной долине и о том, что видела в них.

До трех часов ночи, когда с криком проснулся Капп.

5

Хотя Капп отказался рассказывать, что увидел во сне, остальные могли себе представить. А представив, не расспрашивали. Но в последующие дни, когда они сражались с ледником Бирдмора, эти сны как-то потеряли свою значимость, ушли на второй план. Они не первые люди, страдающие от кошмаров в этой древней земле. Что-то во всей Антарктике и особенно в Трансантарктических горах давно было источником фантазий, порождало призраков и страшные сны.

Как записал в дневнике Фокс:

«Иногда кажется, что эти сны – воспоминания о суровом континенте; люди должны это помнить и трепетать».

И если группа Фокса нуждалась в исцелении, то этим исцелением стал Блекберн.

Они боролись целыми днями, поднимались по обледеневшим склонам, скользили вниз с противоположной стороны, только чтобы все начать сначала, преодолевали поля трещин и хребты давления, как десятифутовые волны, идущие к берегу. Трещины встречались так часто и были такие глубокие, что пришлось привязаться к санкам. В дни, когда они по хорошему льду могли бы сделать двадцать миль, делали только пять. Бушевали бури, ревел ветер, а они карабкались на ледяные вершины или обходили их. Эти вершины уходили в небо, как ножи с зеленым ледяным лезвием. И собаки редко тащили санки. Бо́льшую часть времени люди тащили и санки, и собак, перетаскивали через мысы голубого льда, поднимались с помощью ледорубов и «кошек», напрягая все силы, а ветер пытался сорвать их с места.

Поверхность ледника – это система глубоких долин, иногда глубиной в сотни футов, их гладкие стены как буйные замерзшие реки. Мужчины разбивали лагерь между ледяными стенами, а ветер скоростью в семьдесят-восемьдесят миль в час рвал палатку и выл, как голоса мертвецов. Иногда ветер был такой мощный, что мог запросто тащить людей и собак по льду.

Фокс, конечно, был неустрашим.

Он попытался связать все трое саней вместе, но, когда сани Ибсена застряли на краю бездонной пропасти и они потратили три часа, чтобы освободить их, Фокс отказался от такого способа. Каждые сани двигались вперед индивидуально. Собаки лаяли и злились из-за самых обычных вещей, Ибсен и Капп все больше мрачнели, Фокс оставался неуязвим. Даже после самых трудных дней он делал записи о местности и отмечал метеорологические данные, чертил схемы и записывал все подробности о горах.

Что, конечно, заставило Ибсена сказать:

– Он, черт возьми, не человек. Он наполовину пингвин, наполовину козел.

Ледник вокруг был как замерзший червь, как гигантская змея, поднимающаяся и опускающаяся, поворачивающаяся и сворачивающаяся. Ночи проходили в тяжелом сне, а дни – в непрерывной битве. Люди и собаки преодолевали высокие хребты давления и крутые утесы с бездонными смертоносными пропастями внизу. Полей трещин меньше не становилось, и преодолевать их было все трудней. Встречались долины, покрытые острыми ледяными плитами, с трещинами между ними, и не оставалось ничего, как переносить на руках собак и санки, ползти на четвереньках, а ветер дул, и солнце отражалось от зубчатой поверхности ледника. Каждый дюйм приходилось преодолевать с помощью ледоруба, привязываясь альпинистскими тросами, карабкаясь вверх по склонам и никогда не глядя вниз на ожидающие голодные трещины.

Фокс был неутомим, он вел остальных и подбадривал их. Он прокладывал путь через вечно меняющиеся поверхности, пробивался через сугробы, перетаскивал собак и сани через ледяные хребты и заразительно смеялся, когда они вместе скатывались с противоположного склона. И всегда, всегда напоминал, что они приближаются к цели – к хребту Доминион на самом краю Полярного плато.

Капп и Ибсен соглашались с ним.

Они приближались к чему-то, хотя не знали, к чему именно.

И хотя это было время тяжелой борьбы, но также и время душевного и психологического спокойствия. Потому что не было снов, не было страха, не было шума или диких фигур, едва видных в густом снегу. Ничего, кроме суровой природы, с которой нужно бороться мышцами, умом и изобретательностью.

И наконец они достигли цели.

Стоя на сугробе, осыпаемые снегом, пока ветер гулко выл вверху, они увидели Доминион и, что гораздо хуже, почувствовали его.

6

Фоксу нелегко было вести дневник, описывать, как действуют на него эти первобытные горы. Действуют на них всех. Собаки учуяли эти вершины задолго до того, как те стали видны в ледяном тумане и полярном сверкании. Собаки начали выть и рычать, кусать упряжь и друг друга. Вожаки отказывались идти вперед, остальные – следовать за ними. Чтобы они двинулись, их приходилось стегать. Фоксу совсем этого не хотелось, но выхода не было.

Затем во всем своем величии стали видны горы, и Фокс, Капп и Ибсен забыли о собаках и их лае и смотрели на горы. Зубчатые, враждебные, безжизненные, вырвавшиеся изо льда. Люди несколько мгновений не решались сказать ни слова. Горы словно вздымались, и чем выше они становились, тем меньшими себя чувствовали Фокс и остальные. Горы внушали необъяснимый ужас, но в то же время вызывали восторг, бездумный и разрушительный в своей чистоте. Все трое чувствовали, что внутри у них открылась огромная сосущая дыра, страшная пустота, требующая, чтобы ее заполнили тем, что исходит от гор Доминиона.

И хоть Ибсен не сказал об этом, не посмел, что-то проникло ему в голову, что-то с консистенцией горячей конфеты-тянучки, и на какое-то безумное мгновение он не мог вспомнить, кто он и как оказался здесь. Хуже того, у него появилось непристойное желание встать на колени, завыть, как собака, и зарыться в снег, как животное в нору. Стремление сделать это было очень сильным и обескураживающим.

Все трое чувствовали то, что не могли осознать.

В затылках появилась постоянная тупая боль, сознание полнилось безымянным ужасом, фигурами гоблинов, улыбающимися и царапающими когтями головы изнутри. Это было не просто безумие, а безумие органическое, опасно живое и заразное.

Фокс не мог адекватно описать это, хотя и старался. Этим вечером он записал в дневнике:

«Как описать воздействие Доминиона? Здесь магнетизм, который держит тебя, притягивает к себе, царапает и оставляет опустошенным и окровавленным. Ты боишься смотреть на горы, опасаясь, что они заполнят твое сознание. Но ты не можешь и отвести взгляд. Глядя на них, я чувствую, как в душе рождается что-то ядовитое, а что-то другое умирает жестокой, безнадежной смертью».

Таковы были первые впечатления.

Несмотря на такое психическое воздействие, несмотря на вызываемые им искаженные болезненные воспоминания, хребет Доминион являл собой грандиозное зрелище: черные зубчатые вершины прорывали белое одеяло и устремлялись к облакам. Всюду ледопады и высокие холмы, увенчанные чистым голубым льдом с провалами и трещинами. Эти пики, первобытные, величественные и монолитные, казались маяками, предупреждающими неосторожного путника: дальше идти нельзя. И может, в этом что-то было, потому что они обозначали внешний край Трансантарктики. За ними простиралось лишь мрачное мертвенно-белое Полярное плато – полоса льда толщиной в три мили, уже сорок миллионов лет покрывающая Восточную Антарктиду морозной мантией.

Хотя пришлось потратить немало сил и времени, но Фокс заставил людей и собак работать. Ему не понравились густые черные тучи, которые начали собираться над плоскогорьем. Собаки не слушались, реагировали только на кнут. Капп и Ибсен выглядели так, словно им есть что сказать, но они не решаются. Они только смотрели на горы, все дальше уходя на снежную равнину, полярный ветер дул в лицо, и Доминион поднимал свои ледяные шапки, напоминающие позвонки гигантского, давно умершего змея.

Фокс старался запомнить увиденное; он хотел бы иметь время для геологических исследований. Горизонтальная стратификация гор говорила как будто о черном базальте с прослойками известняка. Здесь, несомненно, был богатый ископаемый слой.

Всеми правдами и неправдами они уходили все глубже по полям с трещинами. Фокс следил за показаниями компаса. К вечеру наступила жуткая тишина, ветер стих, холодная дымка туманом повисла над ними. Фокс понимал, что это предвещает неприятности, поэтому в двенадцати милях от последнего известного лагеря Блекберна он решил остановиться на ночь. В усиливающейся темноте они установили палатку, накормили собак и приготовились к ночевке.

И что это была за ночь!

После ужина собрались спать, и Фокс сказал, что, если погода не помешает, завтра к середине дня они доберутся до лагеря Блекберна. Что бы ни случилось, они достигнут своей цели.

Но сначала предстояло прожить ночь.

В восемь или девять часов вечера тень накрыла древние просторы хребта Доминион, и люди услышали далекий усиливающийся гул, как от товарного поезда. Гул звучал над плоскогорьем, и когда Фокс выглянул, чтобы успокоить собак, то увидел, что черная туча окутывает весь мир. Началась сильная буря, с грохотом проносясь над головами. Палатка дрожала, бамбуковые шесты скрежетали. Ветер принес с собой снег, который бился о стены палатки, словно залп пуль. Вой ветра был такой, что люди буквально не слышали друг друга, хотя кричали изо всех сил.

Так продолжалось всю ночь. Трое держались друг за друга, как испуганные девочки, молясь, что бы это кончилось. И только когда кончилось, смогли уснуть. А проснувшись, вынуждены были прокапывать туннель в снегу, чтобы выбраться из палатки.

Но день наконец наступил, и никто в маленькой группе Фокса не мог отрицать, что вокруг них что-то собирается. Что-то огромное, вечное и мерзкое. И что бы это ни было, им придется посмотреть ему в лицо.

7

К середине дня они нашли лагерь Блекберна.

Он был расположен в лощине между каменными откосами, которые выступали из земли, как высохшие пальцы из могилы. На почти ровной полосе сине-зеленого льда, отчищенной ночной бурей от снега, находились палатки. Две упали, но третья стояла, превратившись в снежный саркофаг. Фокс, Капп и Ибсен не сомневались: перед ними мертвый лагерь; когда-то в нем были люди, но это было давно.

Собаки в этом тоже не сомневались.

Уже какое-то время с ними стало трудно управляться, они лаяли и рычали. Дрались друг с другом и не подпускали к себе людей. Они жались друг к другу и стояли кружком, как волки, когда стае грозит неизбежная опасность. Так они стояли, скаля зубы, и да поможет бог тому, кто попытается нарушить их периметр. Даже Капп, который всегда заботился о собаках, старался держаться от них подальше.

– Им здесь не нравится, – сказал он.

Ибсен протер защитные очки.

– Мне тоже.

Фокс, как всегда, был настроен дерзко и непоколебимо.

– Хорошо, ребята, – сказал он, понимая, что сейчас, как и всегда, ответственность на нем. – Сделаем то, что должны. Давайте осмотримся.

Возле палаток под снегом они нашли санки, лыжные палки, но ничего больше. Две упавшие палатки были пусты, заполнены снегом. Валялись кое-какие брошенные вещи. Ничего важного. Но в третьей палатке – откровение. Подветренную стену занесло снегом, пришлось прокапывать вход. И в полутьме они прежде всего увидели фигуру в парке, костюме «Берберри» и варежках из собачьей шерсти. Человек сидел, и его ноги замело снегом, а лицо было белое и мерзлое, как сам континент.

– Это Блекберн? – спросил Ибсен.

Фокс кивнул.

Капп зажег лампу, но и в ее желтом свете палатка казалась мрачной и неприветливой. В углах лежали тени, хлопающие стены покрылись изморозью, было тесно, как в гробу. Снаружи неприятно выл ветер, а внутри в воздухе словно висело воспоминание о чем-то очень плохом. Мороз и ветер должны были очистить палатку, но этого не произошло.

– Сэр, – сказал, тяжело дыша, Капп, – вы…

– Я в порядке.

Но это было не так.

И не потому, что нашли тело Блекберна: такая возможность предусматривалась. Нет, дело было в чем-то другом. Фокс и раньше находил замерзшие тела и на Северном, и на Южном полюсе. Трагично, но такова реальность полярных экспедиций. Холод превращал людей в ледяные скульптуры. Сухость мумифицировала их. Оба эти фактора не давали бактериям возможности превратить мертвые тела в отвратительное зрелище. Трупы в таком климате стерильны, у них нет запаха, они перестают быть органическими. Здесь нет разложения, нет распада, и однако… Фокс был уверен, что воздух насыщен миазмами разложения. И он воспринимал это умом, сознанием, а не чуял носом.

Обычные примус и печь для приготовления еды, запчасти для того и другого, спальные мешки из шкуры оленя, обувь и носки, хронометры и флаги, аптечка и различное научное оборудование. Нашли одно ружье, но без патронов. Научные дневники и записи, карты и катушки пленки для записи. Ящики для сухарей – пустые. Ящики с геологическими образцами. Казалось, ничего необычного. Ничего, что указывало бы на какие-то драматичные происшествия. Ничего, кроме странного, тяжелого ощущения в палатке и во всем лагере.

И кроме тела Блекберна.

Мужчины избегали на него смотреть, но теперь у них не было выбора. Тело, конечно, застыло, ноги подтянуты, один кулак – на уровне груди. В другом был зажат карандаш, дневник в зеленом кожаном переплете лежал на коленях. Лицо было бледное, обтянутое кожей, бородатое… и настолько искаженное, что один взгляд на него вызывал ужас.

Капп какое-то время смотрел на Блекберна, потом выразил то, что думали все:

– Он мучился… очень мучился.

– Да, судя по его виду, – добавил Ибсен.

Фокс хотел сказать им, что это нелепо.

Все дело в холоде. Температура ниже нуля иногда оказывает неожиданное воздействие на мышцы и сухожилия: трупы часто выглядят сморщенными и съежившимися, лицо словно ухмыляется или кричит. Но это только действие стихии.

Так Фокс хотел сказать.

Но он ничего не сказал. Потому что лицо Блекберна выглядело ужасной маской, словно он кричал, отправляясь на тот свет. Рот был открыт, превратившись в рваный овал, губы оттянуты от желтых зубов. Один глаз широко распахнут, другой прищурен, как будто у Блекберна случился инсульт и он потерял способность координировать действия мышц. На лице проступили глубокие морщины, результат долгих месяцев лишений… вероятно.

– Давайте осмотримся, – сказал наконец Фокс. – Поройтесь в сугробах. Может, найдете припасы или еще что-нибудь.

Капп и Ибсен вышли с радостью.

Что оставило Фокса наедине с мумией, с этой… тварью.

Потому что, милостивый боже, лицо Блекберна перестало быть человеческим. Конечно, это у Фокса разыгралось воображение, и разве можно его в этом винить? Мертвый лагерь в этих продуваемых ветром, закованных в лед древних горах. Собаки, воющие и лающие на то, чего никто не видит. И хлопающая палатка-могила, в которой труп с серым искаженным лицом, покрытым блестящей изморозью. Атмосфера мрачная, населенная призраками.

Фокс снова ощутил странную пульсацию в голове, эту боль, которая даже не боль, а нечто гораздо хуже. Воющая черная буря небытия, грозящая поглотить его разум. И звучащий из нее голос. Можешь принять то, что подсказывают твои чувства и врожденные инстинкты, – это правда. Блекберн был последним. Некоторое время назад, всего несколько месяцев, он здесь умер один. Он остался один. Прятался один, обезумевший, в разрываемой ветром палатке, и вокруг него кричали и вопили древние голоса с гор. Заметающий снег. Воющий ветер. Сжимающая тьма. И он ждал один, один, один в этой пустынной земле, ждал, пока злобные гротескные тени проникнут в палатку толпой вечного зла и позовут его по имени…

Фокс закричал и упал на груду ящиков.

Лицо его пылало, капли пота покрывали лоб, катились по щекам горячими ручейками, как с крышки, снятой с кипятка. Ему пришлось прикусить губу, чтобы перестать кричать. Он прижал к лицу руки в перчатках. Прохладная шерсть принесла облегчение. Он будет в порядке, он будет в порядке.

Голос… голос в голове… он все знает… он говорит правду, рассказывает, что чувствовал Блекберн в последние отчаянные мгновения. Это невозможно.

Фокс посмотрел на труп.

Мигающий свет лампы заставил тени сомкнуться на этом ледяном лице. Фокс подполз ближе. Он знал, что ему делать. Дневник. Да, в нем ответы, хочет он их знать или нет. Он попытался высвободить дневник изо льда, приковавшего его к ногам мертвеца.

Затем, дрожа, он на четвереньках выбрался по снежному туннелю из палатки, из этой ледяной матки, откуда что-то протягивало к нему ледяные пальцы.

Приятно было ощутить ветер снаружи.

Ничего не изменилось. Собаки по-прежнему ждали, свирепые, но воспитанные, как и подобало. По-прежнему шел снег, и небо было затянуто облаками цвета и текстуры срезанного жира. Горы по-прежнему были высокие, дикие и сюрреалистичные, и глетчерный лед все так же стекал с вершин и холмов.

– Сэр, – окликнул его Ибсен. – Вам стоит взглянуть на это.

Фокс был рад возможности отвлечься.

Он сунул дневник в рюкзак, взял ледоруб и пошел вслед за Ибсеном. Языки сугроба тянулись по льду, печально свистел ветер, прорываясь через каменные откосы. Нижние склоны гор были покрыты льдом, стекающим, как расплавленный воск; лед разрывал башни и треснувшие утесы, напоминающие морской берег. Фокс вслед за Ибсеном дошел до системы волн давления, образовавших в голубом льду валы высотой в восемь-десять футов. Рытвины между этими волнами напоминали тропы в лабиринте и были такие же запутанные и сложные.

Ибсен продолжал звать, и Фокс шел за ним, спотыкаясь и скользя в своих «кошках», но оставаясь на ногах. Наконец проход привел к заснеженному полю, в центре которого был круглый ледяной бассейн. И прямо из центра бассейна к небу поднималось что-то черное и искривленное.

– Вот, – сказал Ибсен. – Вот оно.

Но что это? Напоминало монолит или стоячий камень, только возвышался он на добрых двести футов, и непохоже было, что он вырублен из камня, скорее будто спрессован из какого-то черного, покрытого рубцами металла. Стоял, наклонившись под углом в шестьдесят градусов; большая башня, похожая на потрескавшийся, морщинистый ствол дуба, в который ударила молния. Он был очень прочный в том месте, где выступал изо льда, но выше становился более тонким и неровным, как будто гнулся в одну сторону, потом в другую, штопором закручиваясь почти до самой верхушки, увенчанной пятью зубцами, как у вил для сена, но овальными. Сильный ветер метал снег, закрывая обзор, и Фоксу не очень хорошо были видны эти зубцы, но они напоминали ему рога дьявола.

Но сама башня?

Он просто не знал. Башня явно искусственная, но что же она может символизировать? Поверхность гофрированная, усеянная странными выступами, буграми, похожими на переплетенные пальцы. Бо́льшая часть покрыта ледяной коркой, с которой свисают сосульки.

Фокс подумал: «Вот что Блекберн пытался описать в своей последней радиопередаче. Черная башня во льду возрастом в миллионы лет. Это она».

– Что это? – спросил Капп.

– Выглядит почти как дерево, – ответил Ибсен. – Изогнутое и деформированное, как ствол… но блестит, как будто из стали. Больше похоже на часть машины, на антенну или еще что-то.

Капп разглядывал башню, глаза его были скрыты под защитными очками.

– Да, машина, которую кто-то построил. Но то, что за ней, еще лучше.

Фокс вслед за ним прошел по неестественно ровному, как зеркало, льду без единой морщинки или трещины. Лед замело снегом, скрывающим все. Если бы не случайность, он не увидел бы то, что под снегом.

Человек.

Замерзший труп.

Как и башня, он торчал изо льда, застрял в нем по пояс, как пловец в пруду… Он откинулся назад и смотрел на башню, закрывая лицо руками в шерстяных варежках, как будто защищая его. Он был в парке и в костюме «Берберри». С ним произошло что-то ужасное. Варежки почернели, передняя часть парки была обожжена, мех на капюшоне обгорел. С рук свисали сосульки.

– Посмотрите на его лицо, – сказал Капп.

Плоть стала пластичной, превратилась в липкую массу, которая текла, как горячий воск, пока человек замерзал. Полоски плоти свисали с воротника парки, и нити, похожие на волосы, раздул ветер, и они застыли, как паутина из стекловолокна. Глаз не было, и трудно сказать, где был рот, виднелась только застывшая масса пузырей, шнурков и нитей.

– Растаяло, – сказал Капп. – Его что-то обожгло.

Фокс знал, что это нелепо. Здесь не может быть такой температуры, чтобы нанести подобный ущерб. И похоже – судя по состоянию одежды, – тепло было направлено только на лицо.

– Я… не знаю, – признался Фокс.

– А это что? – спросил Ибсен. – Что вы скажете об этом?

Он показывал на ряд бугров, выступающих изо льда. Фокс видел их краем глаза, но ничто не свидетельствовало, что это что-то живое… вернее, когда-то было живым.

– Это собака? – спросил Капп.

Бугры походили на головы трех или четырех собак, но безволосых, искаженных… почти как зародыши, не совсем собаки. У двоих были раскрыты рычащие пасти, причем беззубые. Третья и четвертая выглядели как мясистые луковицы, заканчивающиеся собачьими головами. Все жилистые и совершенно безволосые, в опухолях и бородавках, с клубками серых нитей, соединяющих их, как провода. Головы на мускулистых шеях, выступающих из центральной массы протоплазмы, розовой и бесформенной. К счастью, бо́льшая часть этой массы была скрыта подо льдом.

Ибсен держал в руках винтовку Энфилда.

– Ну что? – сказал он почти сердито. – Какого дьявола? Это что такое? Может, объясните мне, что за чертовщину я здесь вижу, пока я не свихнулся?

Фокс опустился на колени, он словно боялся подходить ближе. Смахнул снег со льда и стал рассматривать массу под ним. Он видел внизу извилистые образования, которые могли быть зарождающимися конечностями. Все это было частью какого-то гигантского тела. Мерзость, вот что это было. И увиденное заставило его отшатнуться: на Фокса смотрело что-то похожее на большой зеленый глаз размером с кулак.

– Не знаю, что это, и мне все равно, – солгал он. – Давайте вернемся в лагерь.

– А что потом? – спросил Ибсен.

– Потом мы узнаем, что здесь произошло. Никто из нас не вернется, пока мы это не узнаем. Разобьем лагерь и постараемся разобраться.

Капп стоял молча, его рыжую бороду трепал ветер.

Ибсен стиснул зубы.

– Нет, сэр. Я отказываюсь.

Лицо Фокса не изменилось. Оно было суровым и жестким, неподвижным.

– Что ты сказал?

Ибсен облизал губы.

– Сэр, я всегда выполнял приказы… но вы посмотрите на это! Посмотрите на этого расплавленного человека и на эту проклятую башню, или машину, или чем бы там они ни была! Думаете, если мы останемся здесь, это нам что-нибудь даст? Мы умрем! Умрем ужасной смертью, как они!

– Мы не знаем, что случилось.

Ибсен покачал головой, выдыхая белые облака пара.

– Мы знаем! Это все это место! Эти горы! Мы все это чувствовали! Сердцем и нутром! Видели в снах! Это неправильное место, и мы знаем это уже неделю или больше! А здесь хуже всего! Вы только взгляните! Разве вы не чувствуете, что горы следят за нами? Это место проклято! Здесь полно призраков, духов и не знаю чего еще!

– Успокойся, – сказал ему Фокс. – Мы не можем уйти, ничего не выяснив. За этим нас сюда послали.

– Но… но… хорошо, черт побери! – Ибсен пошел назад, остановился, повернулся. – Но давайте хотя бы разобьем лагерь не в этой низине. Собаки здесь не выдержат. Они убегут.

Капп кивнул.

– Он прав, сэр. Собаки – наша жизнь и смерть. Мы не можем этого допустить.

Фокс решил, что Капп прав.

– Хорошо. Разобьем лагерь выше, у стены ледника. Завтра к середине дня, возможно, сможем возвращаться.

Но даже он понимал, что это недостаточно быстро.

Потому что Ибсен был прав: горы или что-то скрывающееся в них следили за ними и делали это уже какое-то время.

8

Они совершили простую христианскую службу, читая из «Послания к коринфянам». Потом обрушили шесты палатки, так что тело оказалось под тканью. Завершить погребение предоставили стихии. Точно такая же служба была совершена в 1912 году над Робертом Скоттом и его товарищами. Никто не напомнил о замерзшем трупе у башни, и Фокс этого не сделал. Он не хотел, чтобы кто-нибудь из них возвращался.

Собаки по-прежнему были испуганы, но, когда ушли из низины, управляться с ними стало легче. Когда поставили палатку и разобрали оборудование, скромно поужинали. Фокс стал читать дневник Артура Блекберна; все курили и слушали ветер снаружи, как будто ожидали, что он что-то скажет.

9

– Это все здесь, можете сами прочесть, если хотите, – сказал Фокс на утро после завтрака, хлопая о брюки дневником в зеленой коже. – Все. Я вам расскажу кратко. Верю ли я в это? Не знаю. Говорю вам, не знаю.

– Но это наверняка вздор, сэр, – сказал Капп.

Фокс кивнул.

– Да, можно так подумать. Долгая антарктическая зима часто приводит к безумию и галлюцинациям. Это называется антарктическая деменция. Неважно. Нам поручили найти экспедицию Блекберна – и мы, в общем-то, это сделали, – а если люди мертвы, узнать почему. Так что, как я понимаю, нам еще предстоит работа. Теперь я вам расскажу, что произошло и куда мы должны пойти.

И он рассказал. Пришлось.

Согласно дневнику – вернее, той его части, о которой Фокс рассказал, – группа Блекберна потеряла бо́льшую часть собак из-за инфекции, которой те заразились на корабле. У них хватало собак только на одни санки, и, когда их застала зима и непроглядная тьма, они решили перезимовать здесь, в низине, у подножия хребта Доминион. Припасов и еды у них было достаточно. Зима предстояла долгая и трудная, но они к ней были готовы. Они продолжали вести исследования, геологические, климатологические и физиографические, и в ходе этих исследований нашли гигантскую трещину в долине в пяти милях от лагеря. Спустились в трещину и нашли под ледяным куполом невероятный подземный мир.

Фокс продолжал:

– В начале дневника Блекберн вполне разумен… позже, наверно, рассудок начал его подводить. Верю ли я в этот доисторический город подо льдом? Не знаю. Знаю только, что Блекберн утверждает, и проверить это нетрудно: мы туда спустимся и увидим сами. Надеюсь, потом мы сможем поставить точку в этой трагедии.

Конечно, он рассказал не все, о чем прочел в дневнике. Блекберн утверждал, что они извлекли замороженные мумифицированные останки фантастических существ. И именно эти останки вызвали смерть всех членов группы и его самого.

– А эти существа… – сказал Капп. – Он говорит, что один из этих монстров оттаял и ожил. Боже, невозможно поверить. Даже сибирские мастодонты мертвы, сэр. Я слышал, они замерзли быстро и их мясо съедобно, но они не оживают и не говорят: «Как делишки?»

– Это верно, – сказал Фокс. – Но даже если это лишь плод воображения, остальное может быть реальным. Потому что здесь что-то произошло. Что-то ужасное. Мы все видели башню за полем давления. Человека во льду и тварь, подобной которой я никогда не видел. Это мы не можем отрицать.

– Нет, но чтобы тварь, миллионы лет мертвая, ожила…

Фокс жестом заставил его замолчать.

– Как я сказал, мы должны разобраться, что бы ни чувствовали. И начнем с поисков снежной пещеры, в которой, по его словам, хранились образцы.

Ибсен и Капп переглянулись, но спорить не стали.

Надели костюмы «Берберри», меховые сапоги и варежки и вслед за Фоксом вышли в антарктический день. Было прохладно, дул легкий ветер, когда они пересекали голубой лед низины и пробивались через сугробы. Небо было ясное, воздух чистый, температура постоянно держалась в районе пятнадцати градусов[41] – прекрасный день для прогулок. Трудно было определить точное местоположение лагеря Блекберна, потому что за зиму его занесло снегом. Если бы сильный ветер не обнажил палатки, лагерь мог бы оставаться скрытым десятки и сотни лет.

– Вон там, – сказал Капп, глядя через защитные очки и показывая ледорубом. – У нижней стены, похоже на провал.

Прикрыв руками глаза от света, все увидели это. Стену низины из прозрачного голубого льда, похожего по текстуре на застывший водопад. Верхний край был ровный и крутой, нижняя часть откоса покрыта сугробами. Все увидели небольшое углубление и двинулись туда, копая снег руками в варежках, а плотные блоки вырубая ледорубами.

– Должно быть, это снежная пещера, в которой они провели какое-то время.

Они прокопали туннель и вскоре увидели пещеру такой, какой она была, когда Блекберн и его люди выбрались оттуда. Снежные стены почернели от тюленьего жира, который жгли для тепла и приготовления пищи. Черная грязь была повсюду. Капп сгреб со стены почти дюйм, обнажив под ней паковый лед. В снегу на полу нашли упаковочные ящики, сломанную печь, брезент, разбитую лампу.

– Что ж, – сказал Фокс, выходя на свет дня, – ледяная пещера должна быть к востоку отсюда.

Ибсен и Капп пошли за ним и вскоре увидели второй провал. Раскопали снег, и перед ними открылся вход в пещеру. Большой сугроб не пропускал внутрь снег, и мужчины нашли сани, упряжь, ящики с сухарями, одеяла, бочку с маслом. Запасные части для саней и печей. Обувь. Все было исцарапанное и разорванное, ящики открыты, их содержимое разбросано по полу и раздавлено. А потом они нашли кое-что еще.

– А это что такое? – спросил Ибсен; по спине у него пробежал холодок, не имеющий никакого отношения к климату.

– Должно быть… должно быть, один из образцов из-под льда, – сказал Фокс.

Из снега торчало что-то похожее на кожаный серый бочонок, разрезанный и ощипанный; по мохнатой поверхности проходили большие разрезы. Отсутствовали большие куски, словно вырванные огромной пастью, как медвежий капкан. Шести футов в длину, и, судя по выступам с обоих концов, здесь могли быть голова – или что-то подобное голове – и конечности, но их свирепо вырвали, оставив лишь высушенный корпус, похожий на мантию кальмара, но заостренный с обоих концов.

Капп облизал губы.

– Прямо какая-то огромная кровоточащая тыква.

Фокс опустился на колени и слегка потыкал тварь ледорубом. Трудно было сказать, что это такое. Точно не млекопитающее и не рептилия, даже не птица. Возможно, какая-то странная морская особь, беспозвоночное существо. Оно было разрезано вдоль и полое внутри, как барабан, если не считать какой-то тягучей материи и чего-то похожего на семена. И действительно напоминало тыкву, как для Хеллоуина. Имелись полости, в которых должны были находиться какие-то органы, но Фокс даже догадаться не мог какие.

– Соответствует общему описанию тварей, которых люди Блекберна достали из ледяной могилы, – сказал Фокс, выдыхая облачка пара. – Но с ним что-то сделали, я бы сказал.

Но не стал вдаваться в подробности.

Они все знали, что было написано в дневнике. Бочкообразное существо просто мертво, это другие чудовища якобы оттаяли и ожили. И если написанное Блекберном – правда, то именно это существо они видели вмерзшим в лед возле башни. Странную химеру, которая была не каким-то одним существом, а причудливой и отвратительной смесью разных существ. Блекберн утверждал, что это «шоггот» из древних легенд и мифов.

Фокс стоял, глядя на обветренные лица товарищей.

– Ну что ж, здесь больше ничего интересного. Давайте посмотрим, что там в этой трещине.

10

Был уже полдень, когда упаковали санки и хлопнули кнутом; собаки устремились в хрустящую белизну летнего антарктического дня. Ветер был легкий, холодный, но приятный, и предстояла хорошая поездка. Единственным дурным предзнаменованием были темные тучи, клубящиеся над горами. Трещина, обнаруженная экспедицией Блекберна, находилась примерно в пяти милях на юго-запад, в рифтовой долине на большом, покрытом трещинами поле; само это поле было расположено между склонами двух гор. Блекберн записал точную широту и долготу трещины; если не произошла геологическая катастрофа, трещина должна быть на месте.

За час пути черные тучи затянули все небо и превратили яркий день в туманный и мрачный. Тучи клубились, порождая бурю. Фокс знал о ней заранее по показаниям барометра.

Пошел густой тяжелый снег, сильный ветер превратил день в кипящий котел мечущихся хлопьев. Температура за полчаса поднялась на тридцать градусов, снег стал липким и влажным. На чистом ледяном поле возникли большие сугробы, люди и собаки покрылись белым с головы до ног. Снег таял, все промокли. Мужчины выглядели так, словно побывали под дождем, с санок капала вода, на шерсти собак висели ледяные шарики. Снег превратился в слякоть, идти стало очень трудно, мягкий снег забивал полозья. Но Фокс продолжал двигаться, останавливаясь, только чтобы убрать лед с собак и очистить полозья. К тому времени как достигли рифтовой долины, все промокли и устали.

Решили в таких условиях не продолжать дорогу по долине, а разбить лагерь и подождать, пока не кончится снег и не исчезнет слякоть. Палатки промокли, всюду лилась вода. Промокла обувь, с одежды капала вода. Приготовили скромный ужин на примусе, а вода капала, капала и капала. Положение было неприятное, но, с точки зрения Фокса, одно преимущество все же имело: занятые заботой о физических удобствах, люди не думали о том страшном, что видели и что еще могут увидеть. К полудню буря прекратилась, температура снова упала, и все обледенело.

Но они были в долине и вскоре все узнают.

11

На следующее утро после почти бессонной ночи: нужно было все время жечь примус, чтобы высушить одежду и обувь, – Фокс вышел в холодный, ясный, ветреный день, тщетно пытаясь раскурить трубку.

Вид с высоты в несколько тысяч футов в горах на рифтовую долину был захватывающим. Сзади – поле, покрытое сугробами и зелеными шапками льда. По обе стороны – зазубренные склоны гор. А внизу – огромная долина в форме блюдца, покрытая бесчисленными трещинами и хребтами давления, смертельно опасная система траншей и борозд, залитая солнечным светом. Глядя вниз, испытываешь смутное ощущение ужаса. Фокс гадал, что вызывает это ощущение: угрозы природы или что-то похуже.

Он этого не знал и не хотел знать.

Тепло бури привело к тому, что бо́льшая часть снега, покрывавшего лед, растаяла, обнажив поля трещин. Одновременно стала видна отмеченная черными флагами дорога, проложенная группой Блекберна, чтобы быстрей и безопасней проходить через этот лабиринт. Некоторые флаги упали, но большинство вмерзло в вертикальном положении и было легко заметно. Фокс даже думать не хотел, каково было проходить здесь зимой в полной темноте.

Несколько часов ушло на то, чтобы пройти по дороге Блекберна, вручную перетаскивая сани по самоубийственным изгибам и поворотам, ползя по краям глубоких трещин, перенося собак и санки через ледяные хребты и по острым, как лезвие битвы, откосам, готовым вспороть живот. Двигались по траншеям, высота ледяных стен над ними была футов двадцать; со страхом продвигались по узким карнизам и выступам, избегая круглых синих дыр, уходивших в абсолютную тьму.

На это требовались стальные нервы.

Иногда нервы проверяли на прочность не только лабиринты подъемов и опасных спусков, но и громкие пистолетные выстрелы: это сжимался вокруг лед. Температура снова упала ниже нуля, и воздух наполнился взвешенными кристаллами льда. Люди выдыхали облака морозного пара, который создавал на лицах белый рисунок из изморози, замерзал на бородах и щипал носы.

Когда они приближались к гигантской расщелине, вокруг появлялось все больше трещин; среди них были такие, что могли бы одним махом проглотить «Королеву Марию». Открывались пещеры в голубом сияющем льду, они уходили в глубину, и на потолке у них висели сталактиты размером с Грузинский столб[42]. Затем дно долины выровнялось, превратилось в ледяное поле, ровное, как пруд. А потом…

– Боже, – сказал Капп, увидев гигантскую расщелину. – Вы только посмотрите! Словно задница всего мира.

«Сравнение грубое, но соответствующее», – подумал Фокс.

Да, здесь была сама расщелина, гигантская рваная пропасть, уходящая на милю в обоих направлениях, как отметил в своем дневнике Блекберн. Местами такая узкая, что можно перепрыгнуть, но в других местах – в сотни и сотни футов в ширину. Мужчины прошли вдоль края, пока не нашли ледобуры, тросы и прочее альпинистское снаряжение, оставленные группой Блекберна.

– Можем здесь разбить лагерь, – сказал Фокс.

Потом подошел к краю пропасти и заглянул вниз. Трещина была гигантская, ближняя сторона крутая и глянцевая, блестящая, как бриллиант; дальняя сторона разбита щелями и углублениями, с ледяными карнизами, выступающими, как кристаллические образования. Освещение до дна не доходило: по словам Блекберна, здесь глубина была триста пятьдесят футов, – но в стене виднелся десяток карнизов, которые облегчали спуск. Сверху эти карнизы выглядели как гигантские ступени. Тросы, оставленные группой Блекберна, свисали и уходили в темноту, и на фоне стены ущелья они казались нитками.

Ибсен смотрел вниз, прищурившись. Он покачивался взад-вперед, и Фокс успел схватить его, прежде чем он упал в пропасть.

– Голова закружилась, – сказал Ибсен, снял варежки и стал растирать виски. – Странно… странное чувство в голове. Как головная боль, но не головная боль.

Фокс тоже это чувствовал, но не стал распространяться на этот счет.

– Вертиго, – сказал он.

Лаконично, понятно, и ему это понравилось. Вертиго. Этого следовало ожидать, верно? Смотреть вниз, в глубину? Ему такое знакомо. Он знал: мысленно видишь себя падающим, расставив руки, маша ногами, холод в лицо, и твои крики отражаются эхом внизу, отскакивают от крутых ледяных стен, возвращаются к тебе… пока ты не ударишься о дно.

– У меня такого никогда раньше не было. Почему сейчас? – спросил Ибсен. – Почему сейчас?

Фокс пытался найти разумное объяснение, но его просто не было. Все трое были опытными альпинистами. Они не боялись высоты. Это чувство объяснялось местом. Это не было вертиго, ничего настолько простого и понятного. Это было что-то другое. Фокс не мог сказать, что именно, но знал, что они все это испытывают. Напряжение в висках, пульсирующую головную боль, медленно усиливающуюся, расцветающую, расправляющую лепестки, как цветок.

Вздохнув, он отвел взгляд от трещины и посмотрел на горы хребта Доминион, прорывающиеся сквозь ледяной купол. На фоне бесконечного лазурного неба было видно, что эти горы сложены из тонких слоев красновато-коричневого камня, похожего на шоколад, с полосками желтого и оранжевого. Долерит и известняк, невероятно древние.

И снова появилось это загадочное ощущение, будто горы наблюдают за ними, жестокие потусторонние глаза изучают их с недоступных и бесплодных высот.

– Слушайте, – сказал Капп. – Вы это слышите?

Фокс слышал. Он подумал, что слышит это уже какое-то время. Низкий стон, словно ветер, гуляющий по карнизам и окнам дома мертвой зимой. Звук был холодный, глухой, неприятный. И в то же время какой-то механический, как доносящееся снизу гудение большой машины.

Хотя Фокс говорил себе, что это лишь необычный атмосферный эффект, ветер гудит в подземных пещерах, или сами ледники гудят, как камертон, он в это не верил. Потому что звук был какой-то разумный. Спину словно кололо холодными иглами, как будто просыпался давно спящий сенсорный аппарат, почувствовав опасность.

Капп и Ибсен распаковывали санки и ухаживали за собаками, радуясь возможности делать что-нибудь полезное. Фокс продолжал смотреть в трещину, чувствуя, зная что-то и пытаясь подавить волны ужаса, поднимавшиеся из глубины живота, а может быть, из самой глубины его существа.

А внизу гудение стало громче.

Словно почуяло его… предупреждало о его приходе.

12

Собаки тревожились.

Капп позаботился о них, накормил, они с Ибсеном обложили их логово блоками снега, чтобы уберечь от ветра. Но и после трудного пробега по полю с трещинами ни еда, ни ветер собак не интересовали. Никто не осмеливался предположить, почему собаки воют и лают, что заставляет их вести себя так необычно.

– Вы действительно спуститесь туда, – сказал Ибсен. Это был не вопрос, а утверждение; Капп и Фокс готовили снаряжение для спуска.

– Это нужно сделать, – ответил Фокс. – Мы не можем возвращаться, пока я не узнаю, что произошло с этими людьми. А я не могу быть уверен, пока не спущусь в эту расщелину.

– Лучше я пойду с вами.

Фокс покачал головой.

– Нет, ни в коем случае. Я спущусь один. Спустившись, я намерен провести там не больше двух часов. Один я могу двигаться быстрей. Если не вернусь через четыре часа, возвращайтесь к Барьеру.

Капп и Ибсен переглянулись.

– Нет, нет, – сказал Фокс. – Я уже обдумал все ваши аргументы. Я знаю, вы тревожитесь обо мне и не оставите одного. Но будьте разумны. Через четыре часа, максимум через пять, начнется буря. Вы видите черные тучи на горизонте. Не рекомендую проводить ночь на этой плоской равнине при сильном ветре. Очень вероятно, что вас и палатку ветер сметет в расщелину или в какую-нибудь другую трещину. Нет, господа, если я не вернусь в назначенный час, то вообще не вернусь.

Если после этого у них и оставались возражения, они их не озвучили.

И вот, без дальнейших церемоний, Фокс надел свою упряжь, взял в руки веревку и начал спуск; на плече у него был моток веревки в сто футов. Каппу и Ибсену доводилось спускаться в расщелины, но в этот момент они восхищались Фоксом больше, чем любым другим человеком.

Фокс не колебался.

Просто сказав: «Пожелайте мне удачи, господа», – он перебрался через край расщелины и начал опускаться по стене из голубого льда, пока не опустился на пятнадцать футов. Здесь он решительно оттолкнулся от стены и стал спускаться в темноту по канату. С веревкой, фонарем и сумкой со снаряжением выглядел он очень неуклюжим, когда врезался «кошками» в стену, отталкивался от нее, опускался на десять футов и повторял процесс. Согласно дневнику, Блекберн и его люди спускались, все время цепляясь за стену, как пауки. Им потребовалось около часа, чтобы добраться до дна. Но спуск на канате гораздо быстрей.

Через пять минут Фокс добрался до первого карниза на глубине в пятьдесят футов; карниз был широкий, на нем поместился бы небольшой дом. Здесь Фокса ждали два спущенных сверху мотка веревки. Он не терял времени. Закрепив во льду винт, он пропустил через него петлю для карабина и подготовил упряжь для дальнейшего спуска. Снова, собрав веревку, начал спускаться. Наклон стены был таков, что Фокс перестал видеть Каппа, смотрящего на него сверху.

Следующий карниз был в восьмидесяти футах внизу.

Чем дальше Фокс спускался, тем темней становилось вокруг: он словно погружался в озеро. С темнотой пришла тишина, тяжелая и угрюмая, нарушали ее только щелканье и треск ледника, звук трения альпинистского троса… и, конечно, призрачное мертвое гудение, нараставшее и затихавшее, как помехи по радио.

На следующем карнизе, уже в полной темноте, Фокс зажег висящий у него на поясе фонарь-«молнию» и продолжал спуск; фонарь отбрасывал прыгающие тени, звуки дыхания эхом отражались от стен.

Меньше чем через двадцать минут он добрался до дна.

Отцепил упряжь и осмотрел окружающую местность. Прямо перед ним крутая ледяная стена уходила ввысь, а под ногами была неровная поверхность, которая казалась вулканической. И хотя она была покрыта льдом, это была твердая земля, подлинная поверхность материка Антарктида. Если бы не эта расщелина, поверхность могла бы оставаться скрытой от глаз еще миллионы лет. А теперь появилась возможность исследовать эту землю.

Но времени на это не было.

Фокс прошел вдоль ледяной стены до того каплеобразного грота, который вел к руинам, где Блекберн, согласно его дневнику, нашел образцы. Фокс вошел в грот, держа в одной руке фонарь, в другой – ледоруб. Грот был большой, с его потолка свисали сотни сталактитов. Некоторые не крупней шестов для палатки, другие размером с боевое копье. Пол был покрыт льдом и завален обломками. Идя по извивающемуся проходу, Фокс остро сознавал, как он одинок. Что ему предстоит увидеть?

Он понимал: сейчас главное – не думать о том, что его может ждать.

Не останавливаться, не позволять первобытной памяти об этом месте заполнять его сознание и подавлять его. Фокс шел по гроту, который напоминал бесконечную мышиную нору, вокруг – ледяные карнизы и столбы. Наконец крыша начала опускаться, пришлось передвигаться на четвереньках, пока он не попал в другую пещеру. Она оказалась огромной. Высоко-высоко висело чрево ледника с огромными сосульками, как креплениями для мечей.

Гудение стало громче.

Хотя здесь было не так холодно, как наверху, Фокс почувствовал, как холодок пробегает по спине и рукам. Невероятная высота ледяного купола над головой вызывала у него головокружение. Или что-то похожее на него. Вернулась пульсирующая головная боль. Фокс шел между огромных скал и камней, пока не дошел до усеченного, приплюснутого холма, который уходил в обоих направлениях, насколько позволял видеть свет.

– Пора с этим кончать, – сказал себе Фокс.

Он спустился с холма, несколько раз едва не упав. Спустившись почти на сто футов, он увидел ровную поверхность, а за ней новый холм. Согласно Блекберну, здесь один холм за другим. Фокс включил фонарь на батарейках – внутри у него что-то начало переворачиваться – и осветил кошмарные очертания на склоне холма.

Боже. Точно как сказано в дневнике.

Перед ним предстали руины доисторического города во всем их мрачном великолепии.

Город вне времени, заключенный под ледяным куполом миллионы лет назад. Фокс видел обрушившиеся фигуры древнего титана, в голове стучало, как в боевом барабане. Пульс участился. Руки дрожали. Горло сжалось до предела, так что стало трудно дышать. От холодного подземного ветра, дувшего от руин, напрягалось лицо; Фокс чувствовал свои высохшие, потрескавшиеся губы. Одинокая слеза выкатилась из левого глаза и пробежала по щеке. Хотя воздух был слишком холодный, чтобы передавать запахи, Фокс ощущал затхлый запах благовоний, повязок и пыльных саванов египетской мастерской для бальзамирования.

И в этом не было ничего удивительного. Это место представляло собой мавзолей. Устрашающее, непостижимо обширное кладбище доисторической расы, которая жила, умерла и воздвигла этот святотатственный город в темной предыстории мира.

Фокс не позволил себе думать, как такое могло произойти.

Существа в ледяной пещере в лощине наверху даже приблизительно не вписывались в историю палеонтологических находок; как они могли достичь такого высокого уровня развития, когда остальная животная жизнь на планете лишь охотилась, добывала корм и размножалась, когда разум был лишь далеким и неведомым сном?

Фокс не мог думать, не мог рассуждать, он мог только впитывать эти ужасные развалины, ощущать их, чувствовать их возраст, их темное зло, которое вызывало головную боль и подавляло безрассудным страхом перед невидимым, а гнетущее дежавю настаивало, что он помнит это место, оно есть в смутной расовой памяти.

Руины поднимались по крутому склону; казалось, они вот-вот рухнут, они балансировали под немыслимым в инженерном отношении углом. Фокс видел колоссальное собрание колонн и мегалитов, сфер и рухнувших куполов, столбов и многоугольных геометрических сооружений из одного и того же тусклого черного материала, который не казался камнем, но, может быть, являлся необычным композитом из камня и металла. Очень напоминало хитин, как оболочка у жуков-оленей.

Фоксу сразу пришло в голову, что этот лабиринт руин не похож на разбитую каменную кладку или археологические артефакты, но скорее на поразительное собрание экзоскелетов, на массу разбитых и поломанных экзоскелетов тысяч мертвых колоссальных насекомых, нагроможденных друг на друга в массовой могиле. Кристаллические панцири и паучьи конечности, поднятые усы-антенны и колючие передние лапы, скелеты и пустые оболочки. Бесконечный, полный доверху склеп, который устремлялся вверх в высоких башнях, узких дымоходах и наклонных трубах какой-то древней гигантской каллиопы, поднимался так высоко, что невозможно было увидеть вершину.

Стоя здесь, с больной головой, с дрожащим телом, с застрявшим в горле криком, Фокс неожиданно почувствовал себя маленьким, бессмысленным и незначительным. Может, ему следовало поражаться, испытывать откровение, но он чувствовал себя холодным, подвергнувшимся насилию, униженным, и внутри словно ползали многочисленные черви.

– Двигайся, черт побери! – сказал он себе, но сдвинуться не мог.

Он мог только стоять в бездумном оцепенении, пока древние призраки и бестелесные тени кувыркались у него в голове, шепча о том, что затерялось во времени. Странный жужжащий звук продолжался, но Фокс уже не слышал его, на каком-то очень существенном уровне звук стал его частью, и, возможно, он сам стал его частью. Казалось, сердце его бьется в ритме этого звука, как эмбрион в матке физиологически настраивается на тонкие ритмы матери.

Фокс мог бы стоять так десять минут или час, но тут кое-что случилось. Неизвестно откуда донесся резкий, пронзительный, почти мелодичный звук. И из какого-то очень далекого места под ледяным куполом ему ответил другой такой же звук. Потом где-то слева от него зашумели крылья, как будто взлетала большая летучая мышь.

Фокс дрожащими руками повернул фонарь налево, в ужасе от того, что может скрываться среди руин.

Но там не было ничего, ничего.

Он резко вдохнул острый холодный воздух и сказал:

– Поднимайся, черт побери, просто поднимайся.

И под гул первобытных воспоминаний в голове он начал подниматься.

13

Через два часа после того, как Фокс начал спуск, разразилась буря.

Она пришла с кричащим ветром, летящим снегом и пронизывающим до костей холодом. Видимость упала до десяти футов, и Капп и Ибсен ничего не могли сделать, только лежали на животе в углублении в крутящемся снежном водовороте. Палатка хлопала и с трудом держалась на винтах, врезанных в лед. Собаки выли. Все земные разрушения сосредоточились в глазу этого урагана. Нужно было отыскать убежище, может, в одной из траншей во льду, но бросить Фокса казалось немыслимым. Поэтому они лежали, дрожа, побелев от снега, ветер пытался унести их прочь, лица посинели и покрылись изморозью. Мужчины держались друг за друга, потому что больше ничего не могли сделать.

– Надеюсь, Фокс не станет подниматься сюда, – крикнул Капп; в этом бушующем циклоне крик его прозвучал как шепот.

– Да, его снесет вниз, – крикнул в ответ Ибсен.

Капп лежал, опустив голову; воротник парки защищал его лицо от снега. Лед под ним был сине-зеленый, как вода в тропиках, прозрачный, словно беспорочный кристалл, и можно было смотреть в него и видеть комки пыли и камешки. Несмотря на отдельные трещины, лед был прозрачен, как линза. Капп видел в глубине какие-то неясные фигуры, которые могли быть камнями или вкраплениями минералов, взвешенными во льду, и другие непонятные очертания. Лежать здесь под ревущим ветром и падающим снегом и смотреть в эту бездонную глубину было все равно что заглянуть в Зазеркалье и увидеть, что там, по другую сторону. Что-то неестественное. Что-то ждущее.

– Вон там, – сказал Ибсен. – Что это?

Он сцарапывал пальцами изморозь со льда, и Капп присоединился к нему. Там, внизу, что-то было, может, в десяти-двенадцати футах, может, ниже, изображение было искажено, как будто смотришь сквозь толстое кварцевое стекло. Сцарапав изморозь, они прижались лицом ко льду и попытались понять, что видят. Не камень, принесенный древними талыми водами и вмерзший здесь. Нет, это было что-то другое, и форма его говорила, что это живое существо.

– Дерево? – спросил Капп. – Это дерево?

Ибсен не был в этом уверен.

Как будто действительно походило на дерево, но сказать было трудно. Искажающие и увеличивающие свойства льда делали картину неясной. Возможно, там горизонтально лежал продолговатый древесный ствол, в одном конце – путаница змеиных корней, в другом – разбухшие ветви.

Капп был рад хоть какому-то занятию. Он начал ножом сцарапывать изморозь, чтобы лучше разглядеть, что внизу.

– Еще один! – крикнул он.

В пяти футах от первой виднелась такая же похожая на ствол фигура с корнями с одной стороны и ветвями с другой. Капп смотрел на нее, и на него волнами накатывала какая-то необычная тревога. Тяжелая, зловещая, озадачивающая.

Ибсен расчищал лед в десяти футах от него.

– Еще один, – сказал он, но радости в его голосе не было. Наверно, он чувствовал то же, что Капп.

– Они здесь повсюду! – крикнул ему Капп.

Они на животе ползали по льду, открывая все новые фигуры, которые пролежали здесь немыслимо долго и могли быть чем угодно.

Это были не деревья. Теперь Капп был уверен, что это не деревья. Какие-то органические формы, да, но не растительные. Что-то в них вызывало у него отторжение. Тревога все усиливалась. Капп хотел прорубить лед и посмотреть, что это, и в то же время приходил от такой мысли в ужас. Чем бы эти фигуры ни были, они мертвы уже много эпох… однако это нисколько не успокаивало. Каппа охватил какой-то детский, суеверный страх; он искренне боялся, что эти… существа выплывут наружу, как каракатицы, как чудовища из пропасти, снабженные щупальцами ужасные твари из глубины.

Капп пополз к Ибсену, а Ибсен пополз к нему.

– Мне все равно, что это, – сказал Ибсен. – Что бы это ни было.

– Они мертвы, – ответил Капп, но сам в свои слова не поверил.

Что-то в них говорило не о смерти, а о приостановке жизни; они были как статуи из сказки, ждущие оживления. Оба мужчины чувствовали жуткий, ползущий ужас и не могли оторваться друг от друга. Лежали на льду плечом к плечу, не решаясь рассказать друг другу, о чем думают. Но он был здесь, тот ужас, который испытывают потерпевшие крушение моряки, когда смотрят в воду со своего плота и видят поднимающихся к ним огромных акул с черными глазами и острыми зубами.

Снег падал тяжелыми потоками, безжалостный резкий ветер разносил его. Лед, на котором Ибсен и Капп лежали, теперь завалило снегом, и они больше не видели, что находится внизу. Но продолжали это чувствовать. Ощущать загадочный магнетизм.

– Может, они не мертвы, – вполголоса произнес Капп.

И несмотря на вой ветра, Ибсен его услышал.

– Мертвы. Должны быть мертвы миллион лет, если не десять миллионов.

Капп ничего не ответил, но оставался рядом с другом. Он хотел бы оказаться в другом месте, где можно заказать горячий крепкий напиток и прогнать привидений и духов. Но здесь были только холод, и лед, и летящий снег, и вой ветра, как траурный плач сотен выбравшихся из могил призраков.

И Капп подумал: «Может ли быть так, что нечто было мертво все это время, физически мертво, но его разум каким-то образом жив? Жив и сознает?»

Это безумие, он понимал, но не мог избавиться от ужасного ощущения, что твари внизу осознают, что происходит на поверхности льда. Что, погребенные в ледяном склепе, они следят за ними, думают о них, видят их во сне, может, даже тянутся к ним своим разумом, пагубным и заразным, не знающим подлинной смерти…

– Слушай, – сказал прямо ему в ухо Ибсен.

Капп слышал ветер, надрывающийся, создающий сплошную стену шума. Но было что-то еще, и он это знал. И хотя определить на мог, с ощущением пустоты внутри понимал, что оно определенно здесь.

И оно становится сильней.

Странный шум пробивался сквозь бурю, свистящий, жужжащий звук, как будто приближается дюжина самолетов. То приближался, то удалялся. А потом вдруг оборвался, и Капп был уверен: то, что издавало этот звук, близко, рядом, может, в пятидесяти футах, в урагане. Но из-за летящего, хлещущего снега его не видно. Снег громоздился вокруг, создавая тени и фигуры, которые могли быть реальными или миражами. Капп ожидал, что этот безымянный ужас, как твари, замороженные внизу, вот-вот появится.

Собаки лаяли и делали это уже какое-то время.

Но лаяли так, как раньше Капп никогда не слышал.

Лаяли и выли, ворчали и хрипели, просто сходили с ума. Они уловили запах, который доводил их до безумия, вызывая страх и отвращение. Они были как бешеные звери, готовые разорвать всех, кто посмеет к ним приблизиться. Капп хотел бы, чтобы они замолчали, потому что был уверен: он должен что-то услышать, а они заглушают это лаем.

Ибсен так сильно сжал ему руку, словно хотел сломать ее.

– Они взбесились, – сказал он, задыхаясь и дрожа. – Совершенно взбесились.

И тут раздался новый звук, резкий и истерический писклявый звук, который долетал короткими всплесками. Громкий и пронзительный. Непрерывный вой, который ветер разрывал на фрагменты.

Капп не шевелился.

Он не мог шевельнуться, словно тепло тела вдавило его в лед.

Ибсен осмотрелся, лицо его побелело от изморози и снега, рот выглядел как кричащая дыра, а глаза были полны паники и ужаса. Он посмотрел в одну сторону, потом в другую. Каппу показалось, что Ибсен хочет что-то сказать, но не может.

Еще один жуткий звук прорезал лай собак.

Не жужжание и не писк, а низкий вой, который становился все громче, пока Ибсен и Капп не стиснули зубы, ожидая, что вот-вот лопнут барабанные перепонки. Одна из собак вырвалась из стаи, пробежала мимо, покрытая снегом, глаза у нее были остекленевшие и безумные.

Потом, будто кто-то щелкнул выключателем, собаки замолчали.

Только выл ветер, снег бил в лица, стояла совершенно неуместная здесь тишина. Капп чувствовал, как по коже бегут мурашки; внутри что-то сжималось. Он потел, и мерз, и потерял всякую уверенность в себе. Буря окружила его коконом из галлюцинаций, и он запутался в этом коконе. Увидел в буре тень, смутную и неопределенную. Потом еще одну и еще. Это были не люди, определенно не люди.

– Ружья, – сказал Ибсен, скрипя зубами. – Ружья в палатке.

– Нет… – Капп попытался удержать Ибсена, но тот пополз в сторону еле видной палатки. Снег летел в него отовсюду, окружал, облеплял, ветер толкал в разные стороны. И вдруг раздался крик, резко оборвавшийся.

Снег рассеялся, и Капп увидел очертания палатки, но Ибсена не увидел.

Жужжащий звук разрезал ночь, пролетел прямо над головой.

Капп держал в руке в варежке нож, готовый применить его.

Ему грозила опасность, опасность из бури. Он видел вокруг себя фигуры, аморфные и туманные, движущиеся из стороны в сторону. Страх оставил его. Теперь он рассердился. Кровь забурлила в венах, ожила вся врожденная свирепость расы. Он не знал, что выйдет из бури, но был уверен: когда оно выйдет, он его убьет.

Снег залепил лицо, Капп вытер его.

Что-то двинулось за ним, и он с криком взмахнул ножом. А когда повернулся, увидел фигуру, большую, неземную, дрожащую.

– Боже, – произнес Капп, прежде чем его схватили.

14

Фокс шел среди обломков и руин и обнаруживал один за другим холмы архейских развалин, как и описал в своем дневнике Блекберн. Подземный лабиринт тянулся миля за милей, накрытый ледником, сохраненный и защищенный от воздействия стихии.

Потребовались бы сотни людей и многие месяцы исследований, чтобы подробно изучить все это. Фокс все шел и шел, уже не понимая, где находится, подавленный древностью, и таинственностью, и архитектурной сложностью того, что видел. Он брел среди руин, и некоторые заставляли его отворачиваться с едва скрываемым отвращением, другие – вскрикивать от ужаса. Он почти обезумел. Перестал быть разумным, мыслящим существом, превратился в примитивного дикаря, бродящего по кладбищу своих богов.

В этом подземном мире он по-прежнему слышал писклявые звуки и шум хлопающих крыльев, но спустя какое-то время перестал обращать на это внимание. За ним наблюдали, его изучали, внимательно разглядывали, но в этих глазах не было угрозы. Если бы они хотели причинить ему вред, уже сделали бы это. Обладатели этих глаз оставались в тени, в темных карманах ночи, невидимые и неизвестные. В рюкзаке у Фокса лежал револьвер, но он не думал, что ему понадобится оружие.

Казалось, он должен увидеть все это.

Увидеть и почувствовать, позволить увиденному заполнить его, чтобы он мог запомнить. И самое безумное то, что он это вспоминал. Он помнил город. Не такой, как сейчас, в мумифицированном состоянии, не как скопление изъеденных костей, разломанных позвоночников и разрушенных сооружений, но каким этот город был в древности – высокий, черный, глянцевый, с призрачными шпилями и башнями, которые устремлялись так высоко в небо, что сами становились небом. Величественный и злой город, достигающий самих звезд. Таким видел Фокс город, в нем раскрылась и высвободилась какая-то немыслимая ячейка памяти, чтобы он мог заполнить ее, уничтожив такие прозаичные, ничтожные и скучные явления, как душа, личность, судьба, которые, в сущности, иллюзия и не более материальны, чем клубы дыма, раздуваемые сильным ветром.

Да поможет ему бог, но он помнил.

Фокс знал то, чего не мог знать, видел этот город, когда тот был ульем, живым ульем с существами, рожденными не в этом мире, а в каком-то далеком космическом тупике. Этот город не был домом и местом размножения существ, которых нашел в мерзлой могиле Блекберн, – каким-то совершенно непостижимым образом город был его домом. Домом всех людей. Святотатственной маткой всей расы.

Он не подозревал этого.

Он не видел это во сне.

Он знал это, и это знание опустошило его.

И Фокс продолжал бродить, захваченный призраками воспоминаний и слишком реальным и ощутимым психическим воздействием расы, которая должна быть мертва, как этот город, но не мертва, полна ужасной жизни и бессмертна.

Да и сам город, несмотря на ветхость и разрушения, не казался мертвым. Только спящим. Одиноким, покинутым, забытым, брошенной Голгофой, но, несмотря на его древность и пустоту, где-то в глубине таилась жизнь, которая стремилась вырваться на свободу, словно какой-то гротескный зародыш пытался выбраться из разбитого яйца.

Фокс мог бы бродить, пока его сердце не разорвалось бы под действием этих мертвых разумов или пока он не замерз бы и не упал на землю, но тут он что-то увидел.

На склоне полуразрушенного лабиринта.

Среди руин его фонарик осветил восьмиугольное здание, требовавшее исследования. Возможно, он не случайно его увидел; может быть, сюда его привели. Он поднялся к зданию, сердце колотилось, крик застрял в горле. Заставил себя подойти к овальной двери не менее десяти футов в высоту. Прошел в дверь и на четвереньках прополз двадцать или тридцать футов по эллипсовидному проходу, напомнившему ему ход в пчелином улье.

Перед ним была другая дверь.

Овальная, как и проход, и, пройдя через нее, Фокс почувствовал какую-то странную атмосферную аномалию. Что-то вроде пузыря, не пропускающего внутрь. Не очень прочная преграда, но гибкая, эластичная, как будто здесь проходит более плотный слой воздуха. И само помещение будто было завязано какими-то невидимыми креплениями. Но преграда уступила, и он прошел через нее. Единственное последствие – заложило уши. Он попытался вернуться и встретил ту же самую преграду.

Фокс не считал это случайным, каким-то собранием газов. Это было какое-то устройство, закрывающее помещение. Но как и зачем – он не мог понять.

Внутри было тепло. Конечно, не тропическая жара, но примерно пятьдесят градусов. Приятная температура.

Комната была большая и восьмиугольная. Сводчатый потолок усеян зеркальными пластинами, на них – экзотические пятиугольные фигуры, похожие на пентаграммы, но слишком витиеватые геометрически и абстрактные, чтобы их можно было так называть. Знаки самых разнообразных видов. Называть их в таком месте «пентаграммами» – слишком языческая формулировка.

Но не они привлекли внимание Фокса, а то, что высветил его фонарь. Потому что комната была полна… предметов. Фокс не знал, что это такое. Они были всех форм и размеров, и их смысл был совершенно непонятен.

С потолка свисали какие-то металлические шары с десятками шлангов и трубок из какого-то прозрачного материала. В центре комнаты стояли большие прямоугольные блоки не менее семи футов в высоту, вырубленные из какого-то минерала. Их поверхность была покрыта множеством шишек, выступов и как будто тонких проводов. Фокс не мог понять, каково их назначение. Стояли также столы, похожие на металлические, и хрустальные линзы на треножниках, стеллажи с таинственными инструментами, вроде стеклянными.

Наверху, окруженный шарами, виднелся большой тройной цилиндр, из которого торчали длинные зубчатые лезвия. Они тоже казались стеклянными, но из стекла десятков цветов и разной ширины. Некоторые лезвия разной длины были объединены в группы, другие, отдельные, походили на штопоры и шила. Некоторые представляли собой полые трубки, другие – настоящие лезвия, очень острые. Некоторые выступы были такие тонкие, что пролезли бы в игольное ушко. Буквально сотни разновидностей, и каждая следующая загадочней предыдущей. Много рамок из гладкого голубого металла, похожих на рамы виселицы, но усаженных шнурами, острыми выступами и предметами, напоминающими щипцы из ярко-красного стекла.

Комната была загромождена этими предметами, и Фокс был вынужден признать, что это механизмы, малопонятные и таинственные, но все же механизмы.

Он был уверен только в одном: все это место, чем бы оно ни было, наполнено глубоким, пробирающим до костей ужасом. Что-то говорило ему, что это оборудование связано с болью, с мучениями и страхом, словно это какая-то сюрреалистическая, экспрессионистская комната пыток.

Он зажег фонарь-«молнию» и поставил на один из столов.

Фонарь разогнал мрак, но создал коварные тени, ползущие, как живые существа. Фокс был зачарован механизмами, но не мог догадаться об их цели. Он ходил, наклоняясь под паучьими выростами труб и большими линзами, протискивался между цилиндрами, поднимавшимися от пола до потолка. Механизмы были повсюду, и Фокс почти ощущал призрачный запах крови и плоти, как на давно заброшенной скотобойне, где сохраняются воспоминания об убийствах и расчленениях.

Почему-то это вызывало у него клаустрофобию, ощущение замкнутости и угрозы.

Он стоял перед одним из семифутовых прямоугольных блоков, освещал его поверхность, рассматривал выступы, кнопки и ромбовидные пластины. Сглотнув, Фокс прижал руку к одной из пластин… и отскочил. Да, она была прочная, но при прикосновении покрылась рябью, как жидкость. Рябь усилилась, потом исчезла, и на ее месте появилось углубление – точное соответствие человеческой фигуре, стоящей вертикально, с руками, упершимися в бока, с расставленными пальцами и с большими пальцами, отведенными назад.

«Прямо как анатомический чертеж», – подумал Фокс, в голове будто гудело безумие.

Очевидно, сюда можно было поместить человеческое тело. Фокс протянул руку и нажал на углубления. Материал был мягкий, как глина, словно готовый обволочь то, что в него поместят.

Теперь у Фокса начали появляться мысли, которые ему не понравились.

Впереди виднелся арочный проход, и Фокс направился к нему, лишь бы убраться из этой комнаты пыток, которая словно кричала ему в уши. Комната тоже была прямоугольная, с высоким потолком, одна стена прозрачная, там стояли контейнеры в форме песочных часов, заполненные мутной жидкостью. Посветив фонарем, он увидел плавающие в жидкости объекты, но не стал смотреть внимательней.

Он повернул фонарь.

Кто-то стоял прямо перед ним.

Фокс вскрикнул и шагнул назад. Да, человек, но не живой. Обнаженное тело, подвешенное в двух футах над полом, руки расставлены, как у акробата, идущего по проволоке. Это был мужчина, голова обрита, глаза удалены. Плоть бледная и бескровная, немного сморщенная, как будто обезвоженная. Красная линия тянулась от промежности до горла, как будто его разрезали, а потом соединили части.

Он висел в воздухе… но его ничего не держало.

Фокс присмотрелся, но не увидел ни шнуров, ни лент, ни рамы. Человек просто висел в воздухе, и по обе стороны от него стояли два черных металлических шеста. Фокс перевел дыхание и тронул труп кончиком ледоруба. Труп качнулся назад, потом вперед, как на невидимых нитях. Здесь снова ощущалась необъяснимая силовая мембрана. Голубые электрические вихри поползли по ледорубу, рука на несколько мгновений онемела.

Фокс понял, что это один из членов группы Блекберна, никем другим он не мог быть. Здесь, внизу. Хотя вначале Фокс испугался: труп был как привидение из могилы, – сейчас ему стало жаль этого человека. Он посветил в сторону и увидел еще одно тело. Еще один мужчина, но лежащий на столе. Что-то в нем было необычное, что-то…

Милостивый боже!

Человек был обнажен и тоже обрит… и разрезан.

Разрезан, как туша говядины, на тонкие ломти. Тело от макушки до подошв было разрезано на секции толщиной в долю дюйма. И все секции отделены друг от друга, так что между ними можно было просунуть карандаш.

Это было отвратительно.

Ничего более ужасного и мерзкого Фокс не видел. Но не было ни крови, ни другой жидкости. И хоть выглядело отвратительно, но и захватывало. Какие инструменты при этом использовали? Пилу? Нет, никакая пила не может разрезать так тонко и совершенно. Все секции были одинаковой толщины, и Фокс готов был поручиться, что микрометр не покажет никакой разницы. И что еще поразительнее, секции были отделены друг от друга, но не падали, не наклонялись. Они должны были бы упасть, как костяшки домино в цепной реакции. Но не падали.

Фокс был уверен: кошмар, который он видит, останется с ним до конца жизни. Он ненавидел то, что собирался сделать, но этого требовало любопытство. Сняв варежку и шерстяную перчатку под ней, он протянул руку к животу трупа. Борясь с тошнотой, взял одну секцию большим и указательным пальцами, как лист бумаги. Поднял ее и увидел, что она такая тонкая, что просвечивается. И не мягкая, как плоть, а жесткая, словно обтянутая шеллаком. Он отпустил ее, и она легко встала на место, не задрожав и не шевельнувшись.

Во главе стола было нечто вроде треугольного светло-зеленого стекла, поставленного на треножник. Фокс коснулся его, и ничего не произошло. Просто стекло… или что-то очень на него похожее. Фокс просунул руку под стекло и отчетливо увидел ее. Потом изображение удвоилось, утроилось.

Оно увеличилось в десять раз.

Потом в сто раз. Линии на ладони выглядели как неровные скалистые долины, как сложная дренажная система пересохшей реки. Но рука продолжала увеличиваться. Поры стали пещерами. Волосяные фолликулы превратились в ямы, а растущие из них волосы – в деревья. Изображение продолжало расти. Эпидермис, дерма, сальные железы. Потом, когда изображение увеличилось в тысячи раз, Фокс отчетливо увидел живые клетки кожи. Плоские и уложенные плотным защитным слоем. И теперь эти клетки увеличивались, пока треугольный экран не заполнила одна клетка. Изображение сфокусировалось и еще больше увеличилось, пройдя плазменные мембраны и перейдя в цитоплазму, стали видны органеллы: рибосомы и митохондрии, лизосомы и центриоли. А вот и само ядро, его мембраны; затем Фокс увидел хромосомные тела – гены. Увидел вращающуюся спираль, состоящую из тысяч, миллионов энергетических орбит, которые были молекулами, а дальше…

Он отступил, пытаясь перевести дыхание. Пытаясь не дать своему разуму разлететься на куски в сотнях направлений от масштаба увиденного.

«Милостивый боже, – думал он, – эта штука как микроскоп, созданный миллион лет назад! Она смотрит прямо в живую ткань, слой за слоем, клетка за клеткой, прямо в молекулы, в атомы и в бесконечность! Глаз Бога! Глаз самого Бога!»

Фокс распрямился.

Нет, эти существа не могли создать такую науку за миллионы лет до появления человека. Это просто невозможно. Он уже какое-то время подозревал это, но теперь был уверен: они не с Земли. Они не могут быть с Земли.

Он отвернулся от разрезанного человека и линз, направил свет на другие механизмы, на заполненные жидкостью сосуды, сделанные из чего-то вроде стекла, посветил на дальнюю стену.

– Боже! – вполголоса произнес он.

Стена была из какого-то темного блестящего материала, а на ней – анатомия человека. Его различные анатомические системы. На стене висел ничем не закрепленный скелет человека со всеми его подробностями. Рядом – выложенные в точном порядке и в соотношении друг с другом мышцы. Дальше кровеносная система, сердце, все артерии и вены в точном расположении. Пищеварительная система. Эндокринная система. Репродуктивная система. Нервная система с мозгом на вершине, мозговые ганглии, пучок центральных нервов, разветвляющиеся боковые нервы, все вплоть до самых крошечных нервных нитей. Каждая система была представлена так, словно видишь ее сквозь ткани и рассматриваешь в живом организме. Все эти системы были извлечены из человека без малейших повреждений. Напоминало иллюстрацию в медицинской книге, только это была не иллюстрация и даже не трехмерная модель, а сама система, совершенно нетронутая.

Дальше были другие помещения.

Фокс сказал себе, что видел уже слишком много. Но чем больше видел, тем больше хотелось увидеть. Потея в меховой парке и костюме «Берберри», он через высокую арку прошел в другое помещение с экзотическими механизмами. Здесь было много больших баков и сосудов, соединенных прозрачными трубами. Некоторые баки стояли отдельно. Они были похожи на перегонные кубы и реторты, но только очень большие и фантастические по форме. В светлом растворе что-то плавало.

На этот раз Фокс посмотрел.

Боже. Органы. Образцы тканей. Это какая-то биологическая лаборатория. Он не знал, принадлежат ли эти органы человеку или животным, но догадывался. Разглядывал образцы плоти в сосудах и баках. По коже бежали мурашки, в животе все переворачивалось.

Но он удерживался от крика, пока не увидел кое-что еще.

Руку человека.

Человеческую руку, плывущую в сосуде.

Потом пару человеческих глаз.

И наконец, в круглом баке с мутной розовой жидкостью… человеческий зародыш. Мертвый, с бледной плотью, но у этого зародыша, как у уродца на ярмарке, имелся дополнительный набор конечностей. Фокс не мог сказать, руки это или ноги, но первое казалось вероятней. Они росли прямо из-под мышек, но были бескостные и изгибающиеся, как щупальца. И усажены присосками, как у осьминога.

Фокс отступил, обливаясь холодным потом.

Он дрожал, кружилась голова, мутило. Ей-богу, что это за ужасное место? Что здесь происходит и что происходило в далеком прошлом? Он даже представить себе не мог.

Потом он нашел нечто еще хуже.

Больше зародышей в баках, целая уставленная ими стена, только зародыши более сформировавшиеся, больше похожие на эмбрионы.

Они как будто плавали в кипящем желтоватом желе, в желчи.

Плавали, привязанные прозрачной пуповиной, и как будто ожидали рождения. Борясь с тошнотой, Фокс в ужасе подошел ближе, тяжело дыша. Коснулся одного из баков. Это было не стекло. Он словно прикоснулся к плоти, мягкой и податливой. Синтетическая матка. Один из эмбрионов вздрогнул. Другой дернул розовой рукой.

Живые.

Они были живые.

Спотыкаясь, Фокс прошел в другую комнату. Снова машины, необычные химические аппараты. Еще один человек. Только это был не человек. Плавающий в огромном цилиндрическом баке, он был меньше современного человека, примитивное существо, скорее обезьяна, чем человек. Низкорослый, приземистый, он был мертв, но, очевидно, очень силен при жизни, с мощными мышцами, с сильными свисающими руками. Лицо было обезьянье, тело покрыто густой шерстью.

Человек каменного века.

Обитатель пещер.

Обезьяночеловек, каких Блекберн видел в городе и описал в дневнике. И как и у них, у этого на спине между плечами торчал похожий на краба паразит. Многоногая тварь, покрытая плотной оболочкой, кремового цвета, с придатками, впившимися в тело обезьяночеловека.

Шестеренки в голове Фокса вращались, делая быстрые и, возможно, иррациональные выводы. Но он не сомневался в том, что видит, в выводах, которые делал его мозг. В том, что это за место и что оно означает для человечества.

Он отвернулся и увидел еще один бак.

В нем в растворе плавали десятки таких паразитов. Они свернулись, как мертвые пауки, но не казались мертвыми. Фокс постучал по стенке бака, и один паразит развернул конечности, потом снова свернул их. Живой. Как и зародыши. Чем бы ни была это ужасная лаборатория, она не заброшена, она продолжает действовать.

Фокс готов был бежать, но в следующем помещении увидел еще одно тело, современного человека, лежащего на столе. Человек был обнажен и выбрит, как и те, кого он видел раньше, но этот был приколот к столу, как бабочка в коллекции насекомых. Верхней части головы не было. Она была очень аккуратно срезана.

Фокс подошел ближе.

Мозг человека был удален.

В черепе ничего не было, только какая-то путаница проводов, ведущих к предмету, похожему на коробку для шляпы. Провода – тысячи, и каждый из десятков сплетенных тонких нитей, как конские волосы, – уходили в этот предмет. Фокс прикоснулся к нему. Поверхность предмета была усеяна выступами и углублениями. Напоминало какую-то невероятно сложную электронную схему. Фокс коснулся проводов: они были теплые и при прикосновении как будто становились теплей. А тело, белое, словно фарфоровое, казалось не просто бескровным, а безжизненным, почти искусственным в своей гладкости.

Коробка становилась все теплей.

На ее поверхности играли и трещали крошечные электрические вихри. Фигуры и символы на поверхности коробки были еще сложней, чем ему показалось вначале; они располагались друг над другом, связанные в невероятном изобилии. Как трехмерная схема поразительной сложности. Фокс отвел руку, и на поверхности коробки загорелись ветвящиеся линии и круги, с бесчисленными светящимися точками между ними. Они светились мягким голубым светом.

Труп открыл глаза.

Белые и мутные.

Открылись губы, и оттуда начал исходить бурлящий поток звуков. Это была не речь. Не совсем. Но очень похоже.

Фокс был в ужасе. Он был потрясен тем, что еще способен испытывать ужас. Он думал, что в нем вообще ничего не осталось, но, похоже, ожил какой-то нетронутый запас.

Тело дрожало.

Потом застыло, глаза закрылись.

Фокс снова коснулся коробки, хотя это было ему жутко неприятно. Отвел руку, и схема засветилась. Тело содрогнулось. Руки задрожали. Открылись невидящие глаза, зашевелились губы. И труп заговорил. «Один человек угрюмый брел по дороге угрюмой, – прохрипел голос, – и нашел монету под забором, так что не сочтите его вором…»

Он был мертв.

Этот человек был мертв, но говорил. У него не было мозга. Это тело не могло двигаться, не могло говорить. Нет, придурок. Оно не двигается и не говорит… его заставляет двигаться и говорить машина, к которой он подсоединен. Она сама как мозг…

«…и нашел он котишку, который поймал угрюмую мышку, – произнес труп сухим, скрипучим голосом, – и жили они все трое в угрюмом доме, не зная горя»[43].

Потом, словно его отключили, голос смолк, глаза закрылись.

Фокс снова провел рукой по коробке. Она засветилась. Труп шевельнулся. Но на этот раз голова медленно повернулась на шее, и мутные глаза посмотрели в глаза Фокса. Глаза были мертвые и невидящие. Рот растянулся в жуткой улыбке. «Давайте провозгласим таинство веры. Христос умер. Христос воскрес. Христос придет снова. Покажи свою веру, Уильям. Пусть будет известно…»

«Он назвал меня по имени. – Фокс подумал, что сходит с ума, сердце его отчаянно колотилось. – Он знает, как меня зовут. Он знает, кто я». Это откровение едва не бросило его на колени. Кровь хлынула в голову, в висках застучало, все вокруг закачалось.

Это уж слишком.

Просто слишком.

Фокс, спотыкаясь, побежал, прихватив по пути фонарь. Прошел по овальному проходу в ночной подземный мир снаружи, спускался, падая, по склону, полз на четвереньках, бежал, карабкался, почти вне себя.

Может, не все ответы он получил, но получил достаточно. Потому что невозможно было не понять, что это за место: биологическая лаборатория, в которой изучаемые образцы – люди. И во тьме, в которую никогда не проникнет свет, Фокс знал: существа, достигшие такого уровня в науке, интересовались человеком, потому что сами его создали.

15

Подъем.

Фокс не помнил, как бежал среди руин по проклятому склону, покрытому монументами и надгробиями. Знал только, что он это проделал и что он не один.

Нет, он был не один с того момента, как оказался в этом подземном мире, в этом очаге стигийской древности, скрытом под ледяным куполом. Эти немертвые разумы внизу все еще активны, столь же нечисты и пагубны, какими были при жизни. И если этого недостаточно, если недостаточно кошмарного мира, населенного привидениями возрастом в миллионы лет, есть еще живые твари. Они тоже там, внизу. Фокс чувствовал их, видел их, слышал, может, даже чуял их запах.

Они там.

И они активны.

Фокс выбрался, но они следовали за ним. Через руины, через пещеры и ледяной грот… они шли за ним… они все время шли за ним, его окружали вязкие тени, ужасы из могильной тьмы, они свистели, шипели, трубили, вторгались в его разум, наполняя его безбожной первобытной тьмой, протягивали к нему свои сплетенные щупальца и бескостные конечности.

Боже, он не должен о них думать,

Он не должен позволять им вселять в него ужас, контролировать его разум, как они контролировали все человечество, которое для них всего лишь кишащие микробы на лабораторном слайде, культура в чашке Петри.

Не думай, не думай! Поднимайся, поднимайся, поднимайся!

Да, все время наверх, напрягая мышцы, с болтающимся на поясе фонарем. Фокс впивался «кошками» и цеплялся за веревку, пропущенную через упряжь, подтягивался и поднимался все выше и выше. Добрался до первого карниза, потом до второго. Не тратил времени на отдых. Никогда раньше он не был так полон адреналина. Мышцы его не знали усталости. Страх, холодный безжалостный ужас заставлял его подниматься. Ужас перед тем, что ждет внизу, что схватит его, если он замедлится.

Вверх, вверх, вверх.

В двухстах футах над дном «кошки» отцепились, и Фокс повис в воздухе, раскачиваясь в удушающей полярной темноте, как маятник. Ударился о стену из голубого льда, чувствуя, как тьма тянет его вниз. Снова вцепился в лед и продолжил подниматься. Такое бывает часто. Не нужно паниковать.

Но он запаниковал.

Потому что знал: они там, внизу.

Сразу под ним, порхая, как светляки, наблюдая за ним, оценивая его, увеличиваясь в числе. Он слышал жужжание их крыльев, чувствовал черное господство их приближающихся разумов. Однако Фокс знал, что они не нападут на него. Это не в их духе. Простое физическое насилие ниже их достоинства. Им нравится играть с сознанием. Раскрывать темные шкафы и пыльные чемоданы на чердаке человеческого разума, выпускать наружу иррациональные страхи, детские фобии и унаследованные ужасы, которые поставят жертву на колени или превратят в безмозглое, бормочущее существо, которым легко распоряжаться.

Нет, они его не сломают. Он этого не позволит.

Фокс спускался и поднимался в десятках трещин и расселин. И никогда не испытывал страх. Уважение, но не страх. А сейчас они проникали в его разум, незаметно, но настойчиво. Сажали темные семена, которые прорастут абсолютным неконтролируемым ужасом.

Он ухватился за веревку и поднимался все выше. Поднялся на последний карниз и теперь находился всего в шестидесяти футах от верха. Отчетливо видел мир наверху. Оттуда ветер приносил тучи снега, облеплявшие Фокса. Буря. Проклятая буря наконец разразилась.

Он поднимался, и ничто не могло его остановить.

Он не позволит этим существам опустошить его голову. Он сузил свое сознание до отверстия вверху и не допускал в него ничего иного. Да, выше и выше. Мышцы болели, и Фокс понял, что так происходит уже какое-то время. Дыхание вырывалось с хрипом. Ноги становились резиновыми. Он чувствовал собственную тяжесть.

Жужжание внизу становилось громче. Слышались хлопки. Донесся высокий, пронзительный, писклявый звук. Хотя это было невозможно, Фокс подумал, что слышит, как его зовут по имени.

А вот и верх.

Он знал, что поднялся, хотя и не видел мир вокруг. Яростно кричал ветер. Фокс с трудом держался за веревку. Если бы не упряжь, он выпустил бы ее и потерял. Напрягая последние силы, он вонзался ледорубом в лед, карабкался, цеплялся усталыми пальцами, пока не оказался наверху. Он выбрался из трещины и ушел от того, что внизу.

Поднялся прямо в бурю.

Буря со всей мощью ударила по нему, но Фокс был сильным мужчиной и мог подняться на триста пятьдесят футов без единой передышки. Тело болело, все в синяках и царапинах, но он не останавливался. Пользуясь ледорубом, с белым от снега лицом, он подтягивался вперед, пока не оказался в двадцати футах от края трещины.

Ветер выл, снег громоздился вокруг, но Фокс пробивался сквозь сугробы и наконец поднял лицо к небу и закричал:

– Капп! Ибсен! Вы меня слышите? Я здесь! Я здесь!

Голос его поглотила буря… сжала, раздавила, разбила, как лед, на кусочки. Всматриваясь сквозь белый ревущий ветер, Фокс увидел палатку. Всего лишь возвышение в сугробе. Он радостно начал пробиваться к палатке.

– ИБСЕН! КАПП! – кричал он, открывая наружный и внутренний клапаны.

Пусто.

Фокс стоял, снег хлестал его обмороженное лицо. Их нет. Он не думал, что они ушли в бурю и заблудились. Знал, что это не так. Знал, что с ними случилось, и гадал, какие кошмары показали им эти твари. Как они страдали? Что они видели?

– ИБСЕН! – крикнул он в сердце бури. – КАПП! ОТВЕТЬТЕ МНЕ! МИЛОСТИВЫЙ БОЖЕ, ОТВЕТЬТЕ МНЕ!

И ему ответили голоса, пронзительные, нечеловеческие.

Они смеялись над его словами, их забавляло его горе, они были как жестокие дети, которые мучают беспомощного старика. Фокс всматривался в бушующую белизну. Увидел тени, танцующие в шквале.

Неожиданно он перестал бояться.

Теперь он был просто разгневан.

Он вошел в палатку, достал винтовку Энфилда и зарядил ее, не торопясь, зная, что эти твари окружают его. Он чувствовал их разумом; они хотели показать ему то, чего он не желал видеть. Эти города. Эти катакомбы внизу. Человеческих существ – или обезьяноподобных тварей, которые когда-то станут людьми, – которых согнали в темницы внизу для экспериментирования и модификации. Он отказывался это видеть. И упорно отвергал ужасы детства, которыми они хотели ослабить его волю… крадущиеся болезненные воспоминания. Ожидание возвращения отца, корабль которого со всем экипажем затонул у Азорских островов. Смерть матери. Гибель лучших друзей под немецкими залпами в болотах Фландрии.

Теперь все это для него ничего не значило.

Он оказался за пределами этого.

То, что он видел внизу, то, что ему показали, высосало из него весь ужас. Возможно, эти существа создали человека, но кое-чего они не учли; не учли ненависти, гнева, стремления отомстить, которые расцвели в душе человека. Но сейчас они узнают. Боже, сейчас они узнают, какую врожденную ненависть к себе заронили в человеческую душу.

– Покажитесь! – крикнул Фокс теням, прячущимся в буре.

Ветер ревел, снег мел, резкие голоса звучали и стихали. Фокс стоял у палатки, посылал свои мысли, давал понять, что не боится. Что хочет увидеть их во плоти. Хочет посмотреть на своих создателей: пусть попробуют смирить его.

Снова прозвучал писклявый звук: в своем высокомерии они ждали, что он преклонится перед ними.

И такая ледяная, мертвенная ясность появилась в его сознании, что они не увидели, какую наживку он им предложил. Это была приманка, сочная и теплая, и они набросились на нее. Тени в буре собрались. Они больше не ускользали. Писклявый звук превратился в какофонический вой, от которого болели ушли, болел мозг от надвигающихся на него волн.

– Подойдите, – сказал им Фокс. – Подойдите, чтобы я мог вас увидеть.

Он чувствовал, как они вгрызаются в его разум, отгрызают кусочки, но не пускают в ход всю свою ужасную психическую силу, потому что считают это ненужным. Перед ними – покорное примитивное существо. Добровольная жертва, готовая лечь у ног своих богов. Игрушка, питомец, ждущий хозяина. Хороший песик, плохой песик, ложись и притворись мертвым.

Фокс смел снег с лица, его кровь кипела. Он поднял винтовку и положил палец на спусковой крючок.

Одна из тварей вышла из бури, своеобразно двигаясь из стороны в сторону, огромная и неприятная, щупальца-придатки дрожали, красные глаза глядели из складок плоти.

Она остановилась.

Фокс улыбнулся. Тварь прочла истину в его сознании.

– Какой уродливый ублюдок, – сказал Фокс.

Тварь издала пронзительное гудение, от которого, казалось, разлетались мысли, а мозг разбухал в черепе. Продолжая улыбаться, Фокс щелкнул затвором, нажал на спусковой крючок и начал стрелять. И прежде чем его мозг превратился в желе и потек из ушей и глаз, как серая рвота падает на белый снег, Фокс испытал непередаваемое наслаждение и ликование, слыша, как чудовище кричит от боли.

Он выпустил три очереди в кожистую шкуру и обрызгал потоками сине-зеленой крови белый снег, прежде чем упал лицом в сугроб.

С учетом всех обстоятельств это была достойная смерть.

Часть пятая

Рой

Не следует думать, что человек – самый давний или самый последний из хозяев Земли и что существует только обыденная жизнь. Старцы были, Старцы есть и Старцы будут. Они безмятежны и первобытны, неизмеримы и невидимы для нас.

Говард Лавкрафт

47

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Через час после того, как Хейс отправился в свою миссию, Катчен появился у дверей биомеда.

– Тук-тук, – сказал он.

– Открыто, – ответила Шарки. Она смотрела на экран своего ноутбука, очки держались у нее на носу. – Если тебе нужны колеса, ответ «нет».

Но Катчену было нужно не это.

У него на лице была дерзкая улыбка. В глазах – типичное выражение «я-знаю-то-чего-не-знаешь-ты»

– Как дела? Происходит что-нибудь такое, о чем я должен знать?

Шарки не отрывала взгляда от ноутбука.

– Брось, Катчи. Я знаю, чего ты хочешь. Ты похож на мальчика, который хочет притащить в школу змею. Выкладывай.

– Это касается нашего мистера Хейса.

– Правда?

– Да, примерно час назад я вышел из купола и увидел самое, черт возьми, невероятное зрелище. Я увидел, как взревел бульдозер, проехал по лагерю, врезался в стену строения номер шесть и смял его. Превратил в посадочную полосу «джеймсуэй», в котором Гейтс держал свои образцы. Разве это не поразительно?

Шарки продолжала смотреть на экран.

– Да. Порой случаются безумные вещи. Видимость там плохая.

– Значит, ты знаешь, о чем я? О, так даже лучше. Я видел, как Хейс вышел из бульдозера и протолкался через группу людей у дома Тарга, не объяснив, зачем он это сделал. Его продолжали спрашивать, а он не отвечал, все улыбались, а некоторые даже аплодировали.

– Правда? – На этот раз Шарки подняла голову и улыбнулась. – Похоже, Хейс поступил очень безрассудно… но это всех подбодрило, верно?

– Еще бы. Боже, да до этого все бродили, как толпа гребаных зомби. Боялись собственной тени… а теперь это. Да, им это нужно было. Настоящая встряска. Может, это даже дало людям надежду, которой им не хватало. – Катчен рассмеялся. – Мне это точно помогло. Хейс теперь наш мятежный предводитель, наш Панчо Вилла, наш Робин Гуд. Но ты ведь уже знала об этом?

– Да.

– И ты его подтолкнула?

Шарки пожала плечами.

– Я лишь предложила. Наш мистер Хейс очень импульсивный человек, знаешь ли.

– Теперь, кажется, все на него смотрят так, будто главный он, а не ЛаХьюн. Я склонен согласиться. Хейс теперь наш духовный лидер. – Катчен сел напротив нее. – ЛаХьюну это, конечно, не понравилось.

Катчен рассказал, что рассерженный ЛаХьюн явился в камбуз и спросил у Хейса, что тот делает, а тот ответил, что сохраняет образцы Гейтса, чтобы те окончательно не сгнили. Что он снес строение исключительно из заботы о сохранении образцов.

– ЛаХьюн, естественно, грозил Хейсу всевозможными последствиями.

– Правда?

– Да. Хейс сказал ему, чтобы он шел к черту. – Катчен рассмеялся. – Как можешь догадаться – новые аплодисменты.

– Могу себе представить.

Качен сидел какое-то время, глядя на Шарки, которая казалась поглощенной своим ноутбуком.

– Скажу тебе правду, Элейн. Я пришел сюда не для того, чтобы рассказать об этом.

– Да?

– Конечно. Уже какое-то время вы с Хейсом втягиваете меня в свой заговор, и, признаюсь, я не вижу общей картины. Я знаю, что мне снилось, что я чувствовал и что видел здесь… и во «Врадазе». Но вам двоим пора перестать кормить меня объедками. Так что давай. Расскажи мне все.

– Забавно, что ты об этом попросил, потому что я сейчас в том положении, когда наконец-то могу все рассказать. Я сейчас изучала файлы доктора Гейтса. Я взломала его систему, потому что у меня было ощущение, что в тот вечер в камбузе он сказал нам не все. И я была права. – С помощью мышки она перелистала несколько страниц. – И здесь не только это, но гораздо больше. Гейтс посылал письменные сообщения со своего ноутбука в сдвиге «Медуза» в свой настольный компьютер здесь. Последний отчет отправлен два дня назад.

– Вы хитрый дьявол, мадам.

– Так и есть.

– И что?

– С чего начать? – Она откинулась на спинку. – То, что мы видели в русском лагере, Катчи… как бы ты это классифицировал?

Он пожал плечами.

– Призраки, вероятно. Воспоминания, запертые в мертвых оболочках, как сказал Хейс. Чувствительные разумы вступают с ними в контакт, а может, вообще любые разумы, и выскакивают эти воспоминания: звуки, привидения и все такое. Никогда раньше не верил в этот вздор, но сейчас у меня нет выбора.

– Ты называешь это призраками?

– Да. – Он наклонился вперед. – Если у тебя, конечно, нет термина получше… может, такого, который позволит мне крепче спать по ночам.

Шарки покачала головой.

– У меня нет. Пусть будут призраки. Потому что, по сути, это они и есть. Гейтс описал некоторые подробности психических манифестаций вблизи Старцев. Люди здесь уже давно видят привидения, у них кошмары и странные ощущения. И думаю, ты понимаешь почему. Отражения, как называет Гейтс эти феномены, проекции мертвых тел, разум которых не умер в том смысле, в каком мы понимаем смерть. Может, он не работает полноценно, не осознает, а дремлет. И то, что мы улавливаем, это проекции мертвого разума – интеллекта, массового сознания, которое при жизни было таким мощным, что даже смерть не может его уничтожить. Уничтожить полностью. Гейтс во многом не уверен, он знает только, что этот разум каким-то образом активен, не жив в подлинном смысле слова, но функционирует, как автоматическая радиостанция, продолжая передачи. Наш разум вступает в контакт с ним, мы воспринимает эти сигналы, и тогда начинаются неприятности.

Катчен кивнул.

– Я с этим согласен. Логично. И может, когда они оттаивают, их разум становится сильней. Может, это и подействовало на Мейнера и Сент-Ауэрса.

– Возможно, они были чувствительней остальных. Как, наверно, и Хейс. У Гейтса на этот счет другая теория. Он думает, что эти мертвые разумы получают энергию не только от нас, но и от гигантского мощного разума внизу, в озере. Что живые существа действуют как своего рода генератор, а получатель – мумии.

– Это только догадка.

– Конечно. Знать точно невозможно. – Шарки перелистнула несколько страниц на экране. – Хейс рассказал тебе о своих переживаниях? В доме и в тракторе?

– Да. С ним сделали почти то же самое, что с Мейнером и Сент-Ауэрсом, – ответил Катчен.

– А рассказал о телепатическом контакте с Линдом после событий в доме? – Шарки поняла, что нет, поэтому решила рассказать сама. – Линд видел то, что происходило миллион лет назад. Город в Антарктиде до того, как континент был поглощен льдом. А перед смертью он был…

– Одержим. – Катчен сам произнес это слово, так что ей не пришлось. – Вот что все говорят. Линд был одержим этими тварями.

– Да, это можно назвать одержимостью дьяволом. Он демонстрировал все симптомы, которые мы наблюдаем в таких случаях: телепатию, телекинез и тому подобное. Он описал первоначальную колонизацию этой планеты, и мы были способны чувствовать и обонять то, что чувствовал и обонял он. Густую ядовитую атмосферу другой планеты, жару, а потом страшный холод глубокого космоса.

– Гейтс говорит, что они пришельцы? То есть я хочу сказать, что они перелетают с одной планеты на другую…

– Да, он в этом уверен. Понимаешь, он и его команда раскодировали их письменность, смогли прочесть их иероглифы и барельефы. В древнем городе, который он нашел, очень много надписей, которые, по существу, представляют историю Старцев: откуда они пришли, что планировали сделать… и что сделали.

– Он это прочел? Всего за месяц?

Шарки кивнула.

– Да, потому что нашел что-то вроде Розеттского камня, только на нем был ключ к их языку и символам. Он назвал его камнем Дайера – в честь профессора Дайера из экспедиции Пабоди. Мыльный камень размером со столешницу. С его помощью он смог прочесть надписи.

– И… и что он узнал?

– В этих руинах есть барельефы, Катчи. Древние карты Солнечной системы и других систем. Десятки и десятки. Бесспорные доказательства, говорит Гейтс, межпланетных и межзвездных путешествий, и это, вероятно, еще до того, как остыла наша планета. Дайер упоминал некоторые старинные книги и легенды, которые намекают на Плутон как на первый аванпост Старцев в нашей звездной системе. Может, так оно и было. Гейтс считает возможными также Уран и Нептун. А до этого – кто может сказать?

– Уран? Нептун? Плутон? – Катчен покачал головой. – Это все мертвые миры, Элейн.

– Конечно, сейчас мертвые, но пятьсот миллионов лет назад? Миллиард лет? Может, они потому и явились сюда, что знали, что их планета обречена. И возможно, они пришли в поисках наших теплых океанов. Гейтс считает, что первоначально они были морскими организмами, но, учитывая их долговечность, они способны приспособиться к любой среде. Он считает, что легенды о крылатых демонах и летающих чудовищах – это расовые воспоминания о них, впечатления рассвета человечества, дошедшие до нас в форме фольклора и легенд. Как бы то ни было, они были здесь с самого начала. С нашего начала и с начала жизни на этой планете.

– Я надеялся, ты до этого не дойдешь, – сказал Катчен.

– Приходится. Потому что в этом все дело – в жизни. Когда Линд был… ну, одержим, он начал бредить о спирали. Нет никаких сомнений, что он говорил о ДНК, о плане жизни на этой планете. Он был связан с этими мертвыми разумами, говорил о спирали, о том, что они создали спираль. Создали спираль и засевали ею планету за планетой.

– Примерно об этом же говорил Хейс. – Катчена все это словно придавило своей тяжестью. – Что они посеяли жизнь здесь и хотят пожать ее, собрать урожай.

– Да. Звучит так, словно для Старцев спираль – это Бог. И это, по-моему, совпадает с тем, что говорят специалисты по эволюционной биологии. Жизнь, любой живой организм – это лишь вместилище, сосуд, предназначенный для распространения и сохранения генетического материала.

– Как приятно.

Шарки кивнула.

– Помнишь, что Гейтс сказал нам в тот день? Лейк, биолог из экспедиции Пабоди, нашел окаменевшие отпечатки на докембрийской скале, которой по меньшей мере миллиард лет. Отпечатки Старцев. Вероятно, одной из древнейших колоний на Земле. Немного погодя, как пишет Гейтс, началась массовая миграция, которая продолжалась миллионы лет. Их первоначальный аванпост был обречен и непригоден, поэтому они явились сюда. Пришли на Землю, чтобы колонизировать ее, и обнаружили, что планета мертва, поэтому разработали очень амбициозный план, как создать на этой планете не просто жизнь, а разумную жизнь.

– Но это безумие, – сказал Катчен. – То, что человечество – конечный результат того, что они запустили миллиард лет назад. Это бред.

– Правда? Подумай. Эти существа засевали жизнь на десятках и десятках планет, вероятно, еще до того, как родилось наше солнце. И делали они это с очень конкретной целью: создать разум. Разумных созданий, которыми они могли бы завладеть, модифицировать их и покорить. И так как здесь жизнь не существовала, они ее создали. Бог знает, сколько колоний они основали. Может, сотни их, если не тысячи, рассеяны в пространстве, аванпосты на бесчисленных чуждых планетах. Вероятно, и на планетах нашей солнечной системы есть руины городов, подобных тому, что нашел Гейтс. И вероятно, на планетах, вращающихся вокруг сотен звезд, если не тысяч. – Она замолчала, может, чтобы переварить сказанное или дать возможность это сделать Катчену. – Это фантастично, безумно, я знаю. Этот город, найденный Гейтсом… он, вероятно, располагался на равнине или в долине, которая миллионы лет спустя стала горой. Гейтс говорит, что, согласно легендам, есть и другие города… в Азии, в австралийской пустыне, на затонувшем континенте в Тихом океане. Может, наши сказания об Атлантиде, Лемурии и Му – тоже древние воспоминания об этом месте.

Катчен искал пробел в ее логике (или в логике Гейтса), и Шарки это знала. Либо этого пробела не было, либо он был так велик, что Катчена уже втянуло туда, причем он сам этого не заметил.

– Хорошо, – сказал он. – Но как эти существа попали сюда? Не в кораблях, как мы их понимаем, я полагаю.

– Нет, согласно Гейтсу, они не обладают материальной, механической технологией. Не так, как мы. Он говорит, что они обладают органической технологией. Это живая технология, поддерживаемая высоким уровнем механизации… но не такими механизмами, как у нас. Не совсем. Они опередили нас на световые годы, их мысль может манипулировать материей и энергией, может, даже временем.

Что касается твоего вопроса, как они прилетели сюда. Они впадают в состояние сна и, по словам Гейтса, плывут в том, что он называет солнечным ветром. Вероятно, именно так они прилетели в нашу солнечную систему. Гейтс упоминает, что они, возможно, могут манипулировать четырехмерным пространством. Ты должен помнить, если когда-нибудь изучал квантовую физику… в четвертом измерении можно перейти из пункта А в пункт Б. А и Б могут находиться в десяти футах друг от друга, а могут – в десяти миллионах миль, это неважно. Можно преодолевать неисчислимые расстояния так же легко, как человек сходит со своего порога. Наверное, так они преодолевают межзвездные пространства. Но если воспоминания Линда верны – а я думаю, они верны, – ты засыпаешь и в таком состоянии летишь.

– Вздор, Элейн, на это ушли бы целые эпохи! – возразил Катчен.

– Ну и что? Для таких существ это не имеет значения. Тысяча лет или сто тысяч – все равно для того, кто, по сути, бессмертен и бесконечен. Линд был в контакте с этой памятью, Катчи, с памятью в миллиард лет, а может, в два и три миллиарда. И он испытал это… сон и полет. Даже холод и отсутствие атмосферы для них не препятствие. Их ничего не останавливает.

– Мне все равно трудно это принять, – сказал Катчен. – Только послушай, что ты говоришь. Что-то вроде… создать план, грандиозный план для планеты, который принесет плоды спустя сотни миллионов лет. Это слишком невероятно. Такое количество времени…

– Ты смотришь на это как существо с конечной продолжительностью жизни. Но для них время ничего не значит, совсем ничего, – сказала Шарки, поняв, что использует те же аргументы, что использовал в разговоре с ней Хейс.

Катчен вздохнул. Грандиозность, длительность такой операции, огромные масштабы – все это его ошеломляло и подавляло. Не говоря уже о том, что слова Шарки делают совершенно незначительной историю человека, его значение, его культуру. Делают человечество в общей схеме вещей ничтожным, как простейшие на лабораторном слайде. Это отрезвляло.

– Хорошо. Эти Старцы прилетели сюда, зародили жизнь по своему грандиозному плану, а что потом? Просто надеялись на лучшее?

– Вряд ли. На протяжении веков за нашим эволюционным развитием тщательно наблюдали, – говорила Шарки, время от времени поглядывая на экран. – Помни, они колонизировали эту планету и не собирались ее оставлять, до сих пор не оставили. Они ничего не оставили бы на волю случая. Гейтс написал, что в истории окаменелостей есть большие периоды, когда эволюция без всяких видимых причин прыгает вперед на целые эпохи. Например, 500 000 лет назад мозг наших предков неожиданно удвоился, если не утроился в размерах, когда палеозойская эра стала мезозойской, а потом кайнозойской. Когда наши предки развивались по предусмотренным для них линиям. Я думаю, что иногда всю популяцию забирали в города, переделывали и возвращали на место, установив избранные мутации. Они ждали и наблюдали, и теперь, Катчи, мы готовы к тому, чтобы нас пожали, готов урожай. Наш интеллект настолько продвинулся, что они могут его использовать. Там, в теплом озере, Катчи, остатки расы, древней, как сами звезды.

– И теперь мы пришли, – сказал он. – Они знали, что мы придем.

– Совершенно верно. Человека всегда тянуло сюда, на полюс, верно? И если то, что говорит Гейтс, верно, это не просто стремление к исследованиям. Как расу нас влечет к местам, где память сильней всего.

Катчен вспотел и не мог справиться с собой. Сама подобная мысль приводила его в ужас. Человечество никогда не распоряжалось своей судьбой. Это шокировало.

– Похоже на… что? На семена, посаженные в проклятом саду? Культивировали, скрещивали, обогащали… пока они не стали нужной породой, нужным для них гибридом. – Он покачал головой. – Но чего они хотят, Элейн? Что они задумали? Покорить нас?

Она пожала плечами.

– Я этого не знаю, и Гейтс тоже не знает. Но одно точно: им нужен наш разум, наш интеллект. У них единый разум, единое сознание, ментальность улья. И именно этого они хотят от нас. Мы должны стать ими в человеческой форме. – Она перелистнула несколько страниц в ноутбуке. – Согласно Гейтсу, они вложили нам в сознание некоторые черты. Вероятно, есть дремлющие дары, которые у нас в мозгу, в нашем старательно разработанном и подготовленном мозгу, которые они теперь начнут эксплуатировать. Они пробудят в нас свойства, которые мы давно забыли, но которые оставались в нас глубоко зарытыми…

– Какие, например?

– Способности, когда-то давно помещенные в нас. Способности, которые сделают нас подобными им. Механизмы, внедренные в наш мозг, специальные приспособления, передающиеся через гены… невероятные способности, которые иногда проявляются в виде телепатии, телекинеза, способности видеть будущее… способности, которые, созрев, сделают нас подобными им – единым зловещим разумом улья. Все это в сочетании с главным, первостепенным инстинктом – стремлением слепо служить им. Важнейшее семя, которое они поместили в мозг наших предков и которое еще сейчас там.

Катчен сказал:

– Значит, все, что мы есть, наша история, наша культура… Старцы архитекторы всего этого? Мы… синтезированы?

– Да и нет. Наша культура, наша цивилизация – они, думаю, наши собственные. Хотя многое в них может быть отражением архетипов, когда-то вложенных в наше сознание. Даже наша концепция Бога, верховного существа, творца, несомненно, основана на архетипе, впечатанном в наше подсознание. Они хотят, чтобы мы видели в них богов, хозяев… тогда и сейчас… и мы, в сущности, созданы, чтобы быть их инструментом, продолжением их органической технологии, чтобы нас использовали с целью, о которой мы даже не догадываемся. Но оно должно быть в нас, это знание, оно дремлет, пока они не решат разбудить его. И когда это произойдет… когда это произойдет, Катчи, человеческая раса перестанет существовать.

Лицо Катчена было покрыто потом, глаза широко раскрыты, в них застыло страдальческое выражение.

– Это безумие. Ты, и Хейс, и Гейтс – вы просто психи.

Она улыбнулась.

– Надеюсь, мы психи. Потому что если нет…

– Но нельзя ли это остановить? То есть… я хочу сказать… если это действительно происходит.

– Не знаю. – В голосе Шарки звучала горькая безнадежность, признание неизбежности. – Бог знает, что они поместили в нас, каким контролем, какой властью они обладают… прямо сейчас, когда готовятся привести человечество к его окончательной судьбе.

– И что это за судьба?

Но Шарки только пожала плечами.

– Не знаю и не думаю, что хочу знать.

– Нам конец, Элейн. Если Гейтс прав, нам конец. – Катчен пытался облизать пересохшие губы, но во рту пересохло. – Я надеюсь, что Гейтс сумасшедший. Очень надеюсь на это.

– Не думаю, – сказала Шарки. – И самое страшное: никто уже сорок восемь часов не получал от него никаких сообщений.

48

Как это представлял себе Хейс, он заплатил за танец, и ЛаХьюну придется потанцевать с ним, нравится ему это или нет. И ЛаХьюну это определенно не нравилось. Но он знал Хейса. Знал, что избавиться от этого парня все равно что пытаться стряхнуть пятно с шортов.

Хейс цепок.

Хейс безжалостен.

Хейс прицепится к нему, как тату к заднице, пока не получит желаемое. Не больше. И не меньше. Конечно, ЛаХьюн считал, что хватит с него Джимми Хейса и его параноидального бреда. Он сыт им по самые гланды и так и сказал об этом Хейсу, не пытаясь приукрасить выражение. Хейс – паршивая овца в стаде. Он навязчив, как пчела. Он кошачья моча в пунше.

– Хватит с меня вас, Хейс, – сказал ему ЛаХьюн. – Меня от вас тошнит. От одного вашего вида у меня сводит живот.

Хейс сидел в административном офисе, положив ноги на стол, хотя его десять раз просили убрать вонючие грязные башмаки со стола. ЛаХьюн пытался проявить терпение. Сохранить достоинство, которое этот человек разжевал, выплюнул и еще наступил на него. Да, он пытался сохранить достоинство и не наброситься через стол на этого умника, на бородатый комок грязи.

– У меня такое чувство, что я вам не нравлюсь, – сказал Хейс.

– У вас правильное чувство, Хейс. Совершенно правильное. И уберите проклятые ноги с моего стола.

Хейс положил одну ногу на другую.

– Значит, говорите, это все между нами? Больше никаких разборок в генераторной?

– Это не смешно, Хейс.

– Конечно. Спросите кого угодно.

ЛаХьюн тяжело вздохнул. Да, Хейс наплевал на его достоинство и власть, на его самоуважение. Но так или иначе это закончится – и закончится громко. Он не привык иметь дело с такими, как Хейс. Может, Хейс хорош в своей работе, но он умник, никого не уважающий и никому не подчиняющийся.

– Я вам скажу, кто вы такой, Хейс, – сказал наконец ЛаХьюн. – Вы безрассудны, ребячливы и параноидальны. Такому человеку, как вы, здесь не место. Вас не должно тут быть. И когда придет весна – а она придет, и никакие пришельцы, летающие блюдца и ужасные снежные люди этому не помешают, – я позабочусь, чтобы вы никогда больше не получили здесь контракт. И если вы думаете, что я шучу, попробуйте проверить.

– Не будьте придурком, ЛаХьюн.

– Хватит!

Хейс убрал ноги со стола.

– Нет, не хватит, ЛаХьюн. И не хватит, пока вы не вытащите голову из задницы и не начнете видеть, что происходит на самом деле. Мы здесь в беде, и вам пора понять это. Вы руководите этой станцией, и жизнь людей в ваших руках. И пока вы не примете на себя ответственность, я буду преследовать вас, как дешевая шлюха. Можете на это рассчитывать.

ЛаХьюн ничего не сказал.

– Я больше не желаю слушать ваши параноидальные фантазии, Хейс.

– Вот что это? Паранойя?

– А чем еще это может быть?

Хейс рассмеялся.

– Эти проклятые мумии сводят людей с ума. У вас три человека умерли и еще один исчез… что еще вам нужно?

– Мне нужны факты, Хейс. Сент-Ауэрс, Мейнер и да, Линд умерли от кровоизлияния в мозг. Если не верите мне, спросите доктора Шарки. Черт возьми, Хейс!

Хейс снова рассмеялся.

– Кровоизлияние в мозг? Правда? У трех человек подряд? Я не знал, что это заразно. Послушайте, ЛаХьюн, не кажется ли вам, что три случая взорвавшегося мозга – это слишком для теории вероятности?

– Я не медик. И не моя работа проводить судебно-медицинскую экспертизу.

Хейс покачал головой.

– Хорошо, давайте я попробую снова. Помните, мы звонили Николаю Количу на станцию «Восток»? Конечно помните. Так вот, старина Николай нам кое-что рассказал. Помните заброшенный лагерь, который нашли Гейтс и его ребята? Это был русский лагерь еще времен холодной войны с Советами. Он назывался «Врадаз». Колич сказал, что там все сошли с ума. Знаете, что свело их с ума? Привидения. Конечно, я понимаю, что вам это кажется фантастичным, слишком невероятным, потому что вы никогда ничего подобного не слышали, но готов поспорить, что, если напряжете свой маленький мозг, что-нибудь поймете.

Понимаете, там все началось с того, что ученые пробурили лед и нашли там этих тварей. Назовем их мумиями, ладно? Вскоре после этого все ученые-комми начали видеть кошмары и слышать странные звуки. Стук и удары. Советы сказали, что с них достаточно этого вздора, и послали отряд, чтобы позаботиться об этих ребятах, выжечь инфекцию, так сказать. Разве не забавная история?

На ЛаХьюна это не подействовало.

– Все это пустые слухи.

– Вовсе нет. Когда мы с Шарки и Катченом отправились проверять метеорологическую станцию, мы на самом деле поехали во «Врадаз». Чтобы посмотреть, что там произошло.

– Вы не имели на это права, Хейс. Эта станция, заброшенная или нет, принадлежит Российской Федерации.

– Нет, они от нее отказались много лет назад, ЛаХьюн. Точнее, больше двадцати лет назад. – Хейс загнал ЛаХьюна в угол и не собирался отступать. – Ну ладно, мы приехали туда – и что же увидели? Пулевые отверстия в стенах, кровь и кресты, чтобы отогнать злых духов. А потом внизу нашли яму с телами. Все ученые, кроме трех спятивших, которых русские увезли с собой, были застрелены и сожжены. Да, вы верно расслышали. Мы нашли также одну мумию, разрезанную на кусочки. И Иван проделал все это, потому что понимал то, что боитесь понять вы: эти пришельцы опасны. Они проникают в разум и уничтожают его так же, как сделали здесь. Русские убили этих людей и похоронили вместе с «моим любимым марсианином»[44], потому что эти мертвые чужие разумы заразны, они распространяются и пожирают здоровые человеческие мозги, как они всегда делали. Да, это было то еще зрелище, ЛаХьюн. В этой яме было даже несколько русских солдат, и знаете почему? Потому что пришельцы добрались и до них.

ЛаХьюн ничего не сказал.

Ему нечего было сказать.

Но Хейс видел, что ЛаХьюн ему поверил. Полностью поверил. И не был ни шокирован, ни удивлен. Хейс решил, что великий администратор из ННФ знал, что произошло во «Врадазе».

– Вы спросили меня, ЛаХьюн, зачем я снес стену строения номер шесть. Я сделал это, чтобы заморозить гребаных марсиан, прежде чем они уничтожат всю эту гребаную станцию. Прежде чем у нас всех взорвутся мозги. Думаю, мозги этих тварей еще полностью не растаяли, но если бы это случилось… ну, вы поняли.

– Вы сошли с ума, Хейс.

– О, позвольте поделиться с вами еще кое-чем. Мы позвонили Николаю на «Восток», и знаете что? Он сказал, что вообще ничего нам об этом не говорил. Его кукловоды подергали за ниточки, и он теперь пляшет, как пляшете вы. – Хейс встал. – Все в порядке, ЛаХьюн. Я устал спорить с вами. То, что произошло с русскими, произойдет и с нами. Эти разумы сожрут нас живьем. А вы будете сидеть на своей блестящей белой заднице и ничего не делать. Отлично. Ваш мозг уже принадлежит какому-то ослу в Вашингтоне. Но меня это не касается. Я буду сражаться не на жизнь, а на смерть, и, если вы встанете у меня на пути, я вас растопчу. Вот это я вам обещаю.

Хейс вежливо поклонился и вышел из кабинета ЛаХьюна.

49

Следующие два дня прошли в размеренной, вялой медлительности, тягучей, эластичной и до едкости нереальной. На станцию опустилась клаустрофобная злобная тень, порождая напряжение и страх, едва скрытый, как заплесневелый череп под погребальной вуалью.

Оно было почти осязаемо, это удушающее ощущение зла, которое вы чувствовали, куда бы ни пошли. Вы могли сказать себе, что это игра воображения, нервы и изоляция, но сами в это не верили, потому что это было везде, висело над станцией, как похоронный саван, терпеливое и разумное. Оно было у вас за спиной и вокруг вас, оно смеялось и скалило зубы. Как к собственной душе, вы не могли прикоснуться к нему пальцем, но оно было здесь, чуждое, дышащее и разрушительное. Оно было в ваших костях и крови, как болезнетворная бактерия, в ваших мыслях, как ужасное воспоминание. И чем бы оно ни было, оно родилось в темноте, как могильные черви.

Персонал «Харькова» не говорил об этом.

Как кучка старых дам на церковном обеде, которые отказываются говорить о неприятных вещах, например о раке или о соседском мальчике, который вернулся с войны в похоронном мешке, эта тема была под запретом, о ней все думали, но никто ее не затрагивал.

Такие вещи не для общества.

От них дурно пахнет, и они открывают темные подвалы, которые лучше держать запертыми на цепь.

Ученые продолжали проводить исследования и эксперименты. Контрактники обеспечивали работу всех механизмов. Люди собирались в камбузе на ланч или ужин и говорили о спорте и обычных событиях, вели обычную жизнь и не смотрели друг другу в глаза, потому что так было проще. А Гейтс и разрушенный город, мумии и озеро Вордог никогда не упоминались.

Психолог назвал бы это избеганием и был бы прав. Когда открыто не обсуждаешь проблему, она кажется несуществующей.

Так было на станции «Харьков».

Так люди сохраняли здравый смысл – путем сплошного обмана и силы воли, порожденных самосохранением и отчаянием. И всегда витало в воздухе гнетущее и всеобщее ощущение насилия, надругательства, вторжения. Люди ощущали, что их разум, их мысли перестали принадлежать им, а может, никогда и не принадлежали. Но такие идеи ядовиты и заразны, поэтому маленькая колония отказывалась от них и оставалась трудолюбивой и невежественной, а древняя сеть все плотней ее окутывала.

Люди вели и чувствовали себя именно так, как должны были. Как давным-давно задумал архитектор их сознания.

Но Хейса, конечно, среди них не было.

Со всеми, кто желал его слушать, он открыто обсуждал угрозу. Но в том-то и дело: его отказывались слушать. Кивали, когда он говорил, но его слова пропускали мимо ушей. Считали, что он положил конец всему, снеся стену строения № 6. И если опасность и была – а они в этом не уверены, – сейчас ее нет. Назад к реальности. Но Хейс им не верил, потому что чувствовал, что чувствуют они, и видел едва скрываемый ужас в их глазах.

– Понимаешь, что меня убивает, – сказал он Шарки, когда они лежали в теплой темноте ее постели. – Эти люди знают, что их обманывают, но не признают это. Ни один не признает.

– Это стадный инстинкт, Джимми. Вот и все. Они справляются с этим, погружаясь в повседневную жизнь. Они прячут свое маленькое тело в стаде и делают вид, что никакого льва поблизости нет, – сказала Шарки. – Так они остаются живыми, остаются в здравом уме. Такова человеческая природа. Если что-то огромное и страшное грозит сожрать твой разум, ты изгоняешь это из мыслей и делаешь вид, что все в порядке.

– Наверное, – сказал Хейс.

– А как, по-твоему, люди переживали концентрационные лагеря? Думали о своей неизбежной смерти или о том, что за дым поднимается из труб? О том, что им тоже скоро предстоит идти под душ? Конечно нет. Иначе ни один человек не смог бы пережить этот ужас и не сойти с ума. А его пережило поразительное количество людей.

– Да, прослеживается параллель, док, аналогия неплохая, но я слишком взбешен, чтобы понять это. Ненавижу самодовольство. Терпеть не могу людей, сидящих сложа руки и делающих вид, что мир не рушится. Вот что с нами не так, американцами: мы слишком эгоистичны, чтобы снять шоры с глаз. Миллионы людей убиты в Руанде? Мы случайно разбомбили школу в Ираке? Да, это ужасно. Но не мое дело. Слава богу, и передай мне подливку, мам.

Шарки улыбнулась.

– Я не знала, что в глубине души ты политический активист.

Хейс слегка расслабился, рассмеялся. Он закурил сигарету и пустил струю дыма в темноту.

– Мой старик был неустрашимым консервативным республиканцем. Он верил всему, что говорило правительство. Он думал, что оно не способно лгать. Политики процветают на таких людях. Соль земли, но безмозглые. У меня в университете был учитель, мистер Хенгиш… настоящий радикал шестидесятых годов, который всегда противостоял тем, у кого власть… Думаю, он на меня повлиял. Он не просто сидел и все принимал, а требовал, чтобы правительство отвечало за все, что делает и о чем лжет. Я с ним соглашался и соглашаюсь сейчас. У нас с отцом были серьезные стычки из-за разных взглядов. Но я и сейчас так думаю. Не доверяю людям, у которых слишком много денег или слишком много власти, я ненавижу тех, кто смотрит в другую сторону, пока богачи грабят мир.

– И здесь ты видишь примерно то же в миниатюре?

– Да, определенно. Я спрашиваю себя, заслуживают ли эти люди спасения.

– И что?

– И я не уверен. Самодовольство заслуживает наказания.

Шарки какое-то время молчала.

Они оба молчали.

Хейс не знал, о чем она думает. Может, о хорошем, а может – о плохом. Она ничего не говорила. Молчание было тяжелым, но не неловким. Оно казалось естественным и приемлемым. Это совсем не то, что Хейс назвал бы флиртом. Нечто гораздо большее. Что-то обладающее весом, объемом и плотностью, и он был почти рад, что положение такое безумное, что он может не думать об их отношениях. Иначе, считал он, можно до смерти испугаться.

У тебя были женщины, приятель. Но эта – что-то особенное, и ты это знаешь.

– Скажи мне кое-что, док, – заговорил он, затянувшись. – Будь честна. Думаешь, я схожу с ума? Подумай об этом. Ради меня. Потому что иногда… я тебя не понимаю. Ты, конечно, знаешь, что парни здесь считают тебя Снежной королевой. Думаю, ты окружила себя стеной. Своего рода защитным барьером. Я понимаю, что женщина, вынужденная проводить много времени в лагере в окружении мужчин, должна сохранять дистанцию. Поэтому я тебя не осуждаю. Но, как я сказал, иногда я тебя не понимаю. Может, ты считаешь меня чокнутым или еще каким-нибудь, но ты слишком вежлива, чтобы сказать это.

Он почувствовал ее ладонь в своей; ее длинные пальцы сжали его руку так, словно она хочет никогда не выпускать ее. Но Шарки ничего не сказала. Он слышал ее дыхание, слышал тиканье часов на полке, стон ветра в поселке. Но больше ничего.

Поэтому он сказал:

– Иногда я говорю всякое. Излагаю свои теории, а ты ничего не говоришь. И я гадаю почему. Может, это все у меня в голове и у меня как раз случай… как ты это называешь?

– Ложной беременности?

– Да, именно.

– Нет, я не думаю, что ты спятил. Ни в малейшей степени. Иногда я ничего не говорю, потому что мне нужно время, чтобы подумать, а иногда ты меня просто удивляешь. Ты такой… интуитивный, такой импульсивный и инстинктивный. Ты не похож на других знакомых мне мужчин. Думаю, именно поэтому, даже когда у нас не было никаких реальных доказательств существования этих… инопланетян, я верила твоим словам. Ни на мгновение не сомневалась.

Хейс был польщен и смущен.

– Скажи мне, Джимми, – продолжала Шарки. – После того как ты снес стену строения, ничего не происходит. Никто не приходит ко мне за успокоительным, поэтому я считаю, что наша эпидемия кошмаров прекратилась, когда ты заморозил этих тварей. Но как ты сам? Видишь сны?

– Нет. Ни одного. Закрываю глаза и сплю как убитый. Не могу вспомнить, когда я спал так крепко… с тех пор как перестал курить траву.

– Это хорошо, правда? Хороший знак.

Хейс пожал плечами.

– Не знаю. Мозг говорит, что у меня все в порядке, но внутри убеждение, что назревает буря. С кем бы я здесь ни поговорил, у меня дурные ощущения. Происходит что-то такое, чего никому не избежать… Я улавливаю от людей какие-то плохие вибрации, Элейн, которых не было раньше. И от этого чувствую… что-то ненормальное внутри.

Ему трудно было выразить словами свои ощущения.

– Словно бо́льшая часть людей уже включилась в коллективный разум пришельцев. Словно они уже потерялись в этом разуме. Что бы это ни было, у меня от этого все сводит внутри.

– Я тоже это чувствую. Будто у людей пустые глаза, – призналась Шарки. – И так по всему лагерю… у меня мурашки по коже, но я не знаю, отчего это.

Хейс потушил сигарету.

– Думаю, скоро узнаем. Я знаю, что ничего не кончено. Жду, когда петух жареный клюнет…

50

И когда на следующий день петух клюнул, Хейсу повезло… и не повезло одновременно. Шарки, Катчен и он говорили о том, что нужно делать, – вообще ничего. Просто продолжать работать и не упоминать о том, что уже произошло… и что еще может произойти.

Но держать ухо востро.

У Хейса всегда была работа. Энергию на станцию «Харьков» подавали пять дизельных генераторов, два генератора приводились в действие ветряными турбинами, была сеть реактивных бойлеров и бойлеров на горючем. И все это управлялось центральной контрольной системой. Бо́льшую часть времени Хейс сидел за компьютером в рубке электростанции, изучал показания и следил за тем, чтобы все было в порядке. Но бывали дни, когда требовалось физическое обслуживание. И сегодня как раз был такой день.

Он был рад этому.

Рад надеть комбинезон и взять в руки инструменты. Рад испачкаться, вспотеть и замерзнуть, что-нибудь делать, не позволяя разыграться воображению.

Он последовательно отключал дизельные генераторы, менял масло, менял топливные и воздушные фильтры. Проверял сопла ввода горючего и осушил охладительную систему. Осмотрел очистители и разрядники, проверил регуляторы. Снова включив генераторы, занялся бойлерами. Проверил топливную систему и насосы подачи горючего, отремонтировал предохранители и осмотрел ртутные переключатели, записал показания давления топлива, проверил кулачки и контрольные ограничители. Потом отключил ветровые турбины и осмотрел их генераторы и регуляторы. Провел за этим бо́льшую часть дня.

Работа была ответственная и требующая много времени.

Когда Хейс закончил, болело все тело, но он был доволен, как всегда после физических усилий. Физический труд успокаивает человека. Может быть, когда напряжены мышцы, интеллект отдыхает, и это хорошо.

Особенно внизу, на льду.

И особенно зимой.

Наконец Хейс решил, что пора заканчивать, и надел свой КЧПХ, который состоял из полярной шерстяной куртки и шерстяных брюк, шерстяной шапки и варежек, балаклавы и защитных очков. И как только вышел в темноту, ветер попытался унести его в черное небо или швырнуть на снег. Хейс ухватился за направляющий трос и не выпускал его.

Предсказание Катчена об урагане первой категории сбылось. Ветер выл и ревел, здания станции «Харьков» тряслись и скрипели. Снег проносился по поселку, заметая все, снижая видимость до десяти футов. Трехфутовые сугробы перегородили тропы. На паковом льду плясали снежные вихри.

Хейс шел, ветер практически рвал его, тонкие кристаллики льда резали лицо. Он видел охранные огни на сооружениях, в бурю они выглядели как прожекторы в тумане. Они светили оранжевым и желтым светом и дрожали на столбах.

Держась за трос и идя к дому Тарга, Хейс неожиданно увидел во всех окнах лица.

Неужели его страдания так забавны?

Ветер изменил направление, и теперь он услышал то, что вначале принял за рычание какого-то зверя на ледяном поле, но сейчас понял, что это двигатель. Он остановился и всмотрелся сквозь ветер, снег бил в лицо. Он видел огни поселка, но ничего больше. Буря почти сбила его с ног… но потом немного стихла, продолжая завывать, но словно постарев и нуждаясь в отдыхе.

И тут Хейс увидел, что мимо метеорологического купола из бури едет машина. Он услышал гул двигателя, включили пониженную передачу. Скрежет механизмов.

Черт возьми, это «спрайт» из лагеря Гейтса. Это может быть только он.

«Спрайт» – небольшой служебный экипаж на гусеницах для перевозки людей и припасов. Похож на ярко-красный ящик на гусеницах.

Какого дьявола?

Буря на мгновение стихла. Ветер был еще сильный, но не настолько, чтобы помешать Хейсу удовлетворить любопытство. Они несколько дней ничего не слышали от Гейтса, и теперь приходит «спрайт». Хейс отпустил направляющий трос и пошел в поселок. Гул приближающейся машины стал громче, ее огни – ярче.

Теперь из дома Тарга выходили люди, в очках и парках, сгибаясь под ветром. Они несли лампы и фонарики. И выглядели как толпа рассерженных крестьян из старого фильма о монстре Франкенштейна.

Сзади к Хейсу подошел Рутковский.

– Что происходит, Джимми?

– Будь я проклят, если знаю.

Он стоял на ветру, глядя на приближающийся «спрайт». За ним толпой стояли другие. Должно случиться что-то особенное, чтобы люди вышли в такую ночь, но что-то притянуло их, как магнит – металлические опилки.

– Содермарк попытался связаться с ними по радио. Но они не отвечают, – сказала Шарки, присоединяясь к группе.

Хейс смотрел в ночь через очки. Его борода почти смерзлась. Дыхание его и остальных вырывалось большими белыми клубами, которые уносил ветер. Удивленные люди ждали с напряженными от холода лицами. Пошел легкий снег, тонкий и белый, как песок на пляже.

– Смотрите! – воскликнул кто-то. – Вы это видите?

Хейс видел.

Сердце на мгновение застыло в груди, как птица в клетке, влипшая в смолу.

Кто-то за его спиной ахнул, кто-то другой негромко выбранился.

«Спрайт» вел безумец. Он прорвался сквозь заснеженный «гипертат», раздавил два небольших помещения для согревания, затем проехал через «джеймсуэй». Развернулся и, как будто увидев толпу у дома Тарга, направился к ней.

– Черт возьми! – сказал кто-то.

– Рутковский! Принеси мне винтовку! – рявкнул Хейс. – И проверь, заряжена ли она.

И он побежал. Ветер толкал его вперед и пытался заставить свернуть. Хейс прорывался через сугробы, поскользнувшись только раз. Остальные тоже бежали, но держались за ним, как будто хотели, чтобы он увидел все первым.

Огни «спрайта» горели, в лучах вился снег. Хейс видел смутную фигуру в кабине.

Где Рутковский с ружьем?

Хейс услышал, как Шарки окликает его; он махал, пытаясь остановить «спрайт». Если водитель его увидел, он никак этого не показал. Вначале Хейс подумал, что у водителя какой-то приступ и он потерял контроль над машиной, но теперь он так не думал: «спрайт» громил все планомерно, методично.

Теперь «спрайт» направлялся к нему.

Он изменил направление и шел точно на него.

– Вот дерьмо, – сказал вполголоса Хейс, поворачиваясь и готовясь убежать.

Рутковский стоял рядом с ним с винтовкой в руках, он потерял дар речи.

– Стреляй в этого подонка! – сказал Хейс.

Но Рутковский его не слышал.

Хейс отобрал у него винтовку.

Это была малогабаритная автоматическая винтовка двадцать второго калибра. Хейс поднял ее и выстрелил в ветровое стекло. Щелкнул затвором, послав второй патрон. Тот, кто сидел в кабине, поднял руки.

«Спрайт» остановился.

Хейс сбоку подошел к кабине, подняв винтовку; если кто-то попытается его остановить, получит прикладом по голове.

Но никто его не остановил.

Люди подошли, но держались на расстоянии. Здесь были Катчен и Шарки. Корицкий и Содермарк. Сайпс и Рутковский. Еще несколько. Все молчали. Двигатель «спрайта» умолк, дверца кабины открылась, и ветер рванул ее. Потом она снова хлопнула. Тот, кто сидел в кабине, вышел и ступил на гусеницу.

Это был Холм.

Геолог из группы Гейтса. Он стоял на гусенице, как политик, готовый произнести речь. Он был в парке, но без шапки. Седые волосы шевелил ветер. Лицо было цвета прокипяченной кости.

– Холм? – сказал Хейс, гадая, попал ли в него из винтовки. Холм казался невредимым. – Холм? Что ты, черт побери, творишь?

– Осторожней, Джимми, – сказал Рутковский. – Что-то здесь неладно.

Это уж точно.

Холм соскочил с гусеницы в снег и шагнул вперед, а Хейс отступил. Холм был худой и невысокий, и Хейс мог переломить его через колено, даже не вспотев… но в этот момент трудно было представить себе более опасного человека. В нем было что-то холодное и безжалостное.

– Холм, – сказал Хейс.

Холм посмотрел на него, его глаза были полны ледяной пустоты. В них не было ничего. Ничего человеческого, во всяком случае. Он смотрел на Хейса совершенно равнодушно. Бледное лицо выглядело измученным, а два влажных черных глаза заставили все перевернуться в животе Хейса. Они были словно окна в какой-то безбожный мертвый тупик.

Хейс с трудом сглотнул.

Эти глаза пронзали его, опустошали.

В них была сила, темная, мрачная и древняя. Хейс чувствовал то же самое, когда смотрел в круглый красный глаз твари в строении № 6… что он поглощен, сожран, будто скользит в какой-то темный пищевод.

Он смог издать горлом слабый звук, но это все.

– Джимми, – сказала Шарик. – Уйди от него… уходи немедленно.

Ее голос был как удар по лицу. Хейс моргнул, шагнул назад и едва не упал: ноги разъехались в противоположных направлениях. Но он пришел в себя, и картина мира снова сфокусировалась. И тут он вспомнил тот вечер, когда они разговаривали с Гейтсом онлайн. Он все еще видел эти угрожающие слова на экране:

если холм появится будьте осторожны они его контролируют

И Хейс понял, что петух все же клюнул.

Он поднял винтовку.

– Так, Холм, стоять. Следующая пуля попадет тебе между глаз. Где Гейтс? Брайер? Остальные? Что ты с ними сделал?

Холм слегка наклонил голову, как щенок, но это было нисколько не мило. Напротив, агрессивно и отвратительно, словно паук распрямляет лапы у вас на ладони. У Хейса это вызвало чувство атавистического отвращения.

– Где Гейтс? – снова спросил он, заметив, как жалко звучит его голос в ледяной черноте ночи.

– Застрели его, – сказал Рутковский. – Убей это гребаное животное.

Холм шагнул вперед, остановился, посмотрел на Хейса с каким-то непонятным, таинственным выражением удовольствия. Так смотрят на собаку, которая научилась сидеть и просить подачку, или на обезьяну, которая умеет вертеть ручку шарманки. Никакого страха или обеспокоенности при виде человека в отчаянии с винтовкой в руках, только удовольствие, забава.

– Кто-нибудь, сделайте хоть что-то, – произнес другой голос. – Прежде чем я совсем свихнусь.

Вокруг сгустилась ночь. Ветер продолжал дуть, снег валил, плясал в лучах фар «спрайта». Холм дышал очень часто, и звучало это так, словно воздух пропускают через хрустящее сухое сено. Каждый раз, когда он выдыхал, возникало и развеивалось густое белое облако.

Хейс слышал, как ветер воет вокруг строений, слышал неуверенные звуки шагов по жесткому паковому льду.

Холм снова шагнул вперед, словно бросал Хейсу вызов. Он перемещался быстро, какими-то гибкими, почти текучими движениями. Хейс понял, что, хоть между ними шесть футов, Холм доберется до него раньше, чем он успеет нажать на курок. Глаза у него были влажные и блестящие, ужасно расширенные, так что радужная оболочка и склера оказались поглощены невероятно раздавшимися зрачками.

Холм открыл рот, издав что-то похожее на рычание и показав белые зубы – скорее всего, зубные протезы. Из его горла донесся легкий свистящий звук, который постепенно усилился и стал голосом:

– Гейтс? Гейтс мертв.

Хейс едва не застрелил его.

Голос – это уже слишком. Он был совершенно нечеловеческий, словно эхо подземных вод пытается произносить слова. Холм улыбнулся, сказав это, и бросился на Хейса. Он был не так быстр, как казалось сначала, и Хейс уклонился и ударил его прикладом по виску. Холмс упал на колени, но не издал ни звука. Если только ветер не был его голосом, когда кричал в ночи над одинокой древней полярной равниной.

– Хорошо, – сказал Хейс. – Кто-нибудь, принесите веревку или цепь. Мы свяжем его и занесем внутрь.

Вперед вышли Рутковский и Сайпс, а также Содермарк и один из ученых, сейсмолог по имени Хинкс, который бо́льшую часть времени проводил на отдаленной наблюдательной станции и особо не участвовал в безумных событиях в «Харькове». Хейс передал винтовку Шарки, и они окружили Холма.

– Встань, – сказал ему Рутковский.

Холм посмотрел на них почти с той же безжизненной пустотой в глазах. Взгляд его был как у кузнечика, разглядывающего стебель ржи, лишенный разума. По крайней мере, в этот момент. Но Хейс знал этот взгляд, знал, на что он способен. Только что эти глаза были пусты и безжизненны, а в следующее мгновение в них все знания космоса.

Рутковский и Хинкс были раздражены.

Как будто перед ними агрессивный алкоголик, которого они хотят выбросить в переулок, может, двинуть головой о мусорный бак. Оба протянули руки и поставили Холма на ноги. Хейс схватил его, то же самое сделал Сайпс. Холм начал двигаться, дергаться и извиваться так, словно у него нет костей, драться, бить. Он отбросил Хинкса в сторону, свалил Рутковского. Хейс быстро ударил его в челюсть, голова Холма откинулась, и тут что-то произошло.

Хейс чувствовал, что это приближается, – энергия, нарастающее напряжение, как статическое электричество перед ударом молнии. Послышался грохот, лед под ними словно задрожал. Они все почувствовали, как вибрация проходит через ноги и поднимается по костям. Этот звук Рутковский слышал в ту ночь, когда умер Сент-Ауэрс, и этот же звук Хейс, Катчен и Шарки слышали во «Врадазе»: ритмичная пульсация, которая становится все громче. Как гудение какой-то огромной машины. Потом раздался треск, какой-то электрический звук, от которого волосы у всех встали дыбом.

А потом Сайпс и Хинкс неожиданно упали.

Окно в двери кабины «спрайта» и ветровое стекло разлетелись вдребезги. Хейс почувствовал, как прямо через него прошла волна жара – такая горячая, что растаял лед у него на бороде, – подняла Рутковского и Хинкса в воздух и отбросила на шесть футов.

Кто-то закричал.

Кто-то завопил.

Холм просто стоял, лицо его почти светилось. Вибрация и треск становились все сильнее и громче, перешли в пронзительный вой, всем захотелось зажать уши и стиснуть зубы. Вокруг раздавался писклявый мелодичный звук, который Хейс слышал в строении № 6, когда мумии едва не завладели его разумом. Звук окружал их, резкий и пронзительный, и Хейс увидел в темноте какие-то фигуры… приближающиеся к ним продолговатые тени.

А потом прозвучал выстрел.

Гулкий выстрел, и Шарки стояла, держа в руках винтовку. Шум неожиданно прекратился, исчезли кружившиеся вокруг тени. Не было ничего. Только потрясенные лица, и Холм с аккуратной дыркой размером с десятицентовую монету во лбу. Из этой раны на лицо текла кровь, которая в полутьме казалась черными чернилами. Холм покачнулся и упал, ударившись головой о гусеницу «спрайта».

Люди начали расходиться. Хейс стоял, глядя, как они уходят. Они знали, что все кончено, и торопились убраться прочь.

– Не волнуйтесь! – крикнул им вслед Хейс. – Мы обо всем позаботимся.

Остались только он, Катчен и Шарки. Стояли молча. Ветер продолжал выть, снег шел, и полярная ночь окружила их.

Наконец Шарки выронила винтовку.

– Я… я только что убила человека, – сказал она, очевидно не понимая, что должна чувствовать.

Катчен покачал головой.

– Не знаю, кого ты убила, Элейн. Но это не человек.

51

– Меня на самом деле удивляет, Хейс, – сказал Катчен, когда они тащили закутанный в брезент труп Холма в «джеймсуэй», чтобы положить к телам Мейнера, Сент-Ауэрса и Линда, – что достаточно мне было присоединиться к вам, и я сразу попал в неприятности. Я здесь всех знаю, и все считают меня хорошим парнем…

– О боже, – сказала Шарки.

– …но когда я с вами, сразу оказываюсь в дерьме. Почему так?

Хейс не обращал на него внимания. Отбросив снег от двери «джеймсуэя», они втащили внутрь тело, сняв его со снегоуборочной машины. Теперь оно в импровизированном морге вместе с остальными. Хейс посмотрел на другие тела в виниловых чехлах и покачал головой. «Их стало больше и будет становиться все больше», – подумал он. Катчен продолжал болтать. Он нервничал. На самом деле он был испуган. Хейс это знал. Некоторые затихают, когда встревожены, но Катчен – противоположный случай.

– Увидев Холма, я сразу понял, что что-то неладно. Я сразу увидел в нем что-то… нечеловеческое, за отсутствием лучшего слова, – сказал Катчен, освещая фонариком тело Холма. – То же самое, наверно, я чувствовал во «Врадазе», – что, совершенно не случайно, было еще одной забавой Джимми Хейса, – когда появился призрак. Это ощущается внутри, верно? Глубоко внутри. Помню, у меня было такое чувство, когда я ребенком едва не утонул… Что это ты такое делаешь, Элейн?

Она снимала виниловый чехол с тела Холма.

– Хочу его осмотреть. Раз никто не хочет, чтобы я производила вскрытие…

– Плохая мысль, док.

– …мне нужно что-то записать в отчете.

Катчен пожал плечами в оранжевой парке, но это было едва заметно под слоями его КЧХП.

– Позволь сформулировать за тебя. Причина смерти – пуля в башке. Следующий случай, пожалуйста. – Он посмотрел на Хейса. – Мы не можем просто пойти внутрь? У меня замерзла часть, которую я наделся в будущем пустить в ход.

– Пусть док делает свое дело, – сказал Хейс.

Катчен замолчал. Он был обижен. Хейс заставил его держать фонарь, пока сам помогал Шарки освобождать труп. Шарки была недовольна тем, что ей не разрешили провести вскрытие. Она считала это важным. Но Хейс с ней не согласился. И как ни странно, с ним согласился ЛаХьюн. Хейс считал, что, если принести тело в дом Тарга, это приведет к еще большему упадку духа команды. ЛаХьюн считал, что лучше предоставить Холма группе следователей ННФ, которые прилетят весной.

Катчен держал фонарь, но смотрел в сторону, когда они осматривали тело. Кровь и мозг, вытекшие на лицо и засохшие, в сочетании с искаженным лицом и открытыми глазами – это для него было слишком. И пока они делали свое дело, он болтал о таймшере на Таити, куда вложил средства, и о том, что после этого сезона он никогда не вернется в Антарктику. Ничего, абсолютно ничего не может заставить его сделать это.

– Держи свет ровно, – сказала Шарки.

Вздохнув, он направил свет на обнаженные плечи Холма. Снаружи ветер продолжал выть, гремели линии крепления, трещали сооружения, хлопали флаги… и все это были одинокие, безлюдные звуки. Жуткие звуки заброшенности.

Шарки нашла что-то между плечами трупа.

– Что это, док? – спросил Хейс.

– Не знаю. Паразит?

Катчен обеими руками держал фонарь, чтобы он не трясся. На спине под кожей у Холма были отчетливо видны сгорбленное каплеобразное тело и распростертые лапы, как у паука. Это было отвратительно, и Катчен отвел взгляд.

– Мое предположение – это какое-то членистоногое, – сказала Шарки. – Но что это… Не могу даже догадку высказать.

– Похоже на тарантула, – сказал Катчен.

Хейс хмыкнул.

– Я был бы слишком большим оптимистом, если бы сказал, что это не имеет отношения к тому, как вел себя Холм.

Шарки достала из парки ручку. Тронула лапы, туловище этой твари. Тварь не шевельнулась, замерзла, как и Холм. Шарки закрыла тело чехлом.

– Без вскрытия мы ничего не узнаем, – сказала она.

– И позволим этой штуке оттаять в Тарге? – Хейс покачал головой. – Ни за что. Оно замерзло. Пусть таким и остается.

Он повел всех назад в дом Тарга, слушая голоса ветра.

52

Два часа спустя все собрались в камбузе, и ЛаХьюн провел общее собрание. Впервые ему не приходилось призывать к тишине: никто не разговаривал. Все смотрели в пол, на свои руки и на стол перед собой… куда угодно, лишь бы не смотреть друг на друга и на стоявшего перед ними ЛаХьюна.

– Уже какое-то время, – сказал ЛаХьюн, выглядел он неловко, – мистер Хейс предупреждал меня и, наверно, и вас тоже, что нам здесь грозит опасность. Эти… реликты, найденные доктором Гейтсом и его людьми, каким-то образом подвергли нас опасности. Мистер Хейс считает – как, несомненно, и некоторые из вас, – что эти существа не совсем мертвы. В них есть какая-то деятельность. Своего рода психическая энергия, если хотите, которую они излучают. До сегодняшнего вечера я не был готов это принять. Но сейчас, после всего случившегося в поселке, я не уверен.

Забавно, не правда ли, мистер ЛаХьюн? Все чувствовали, а вы нет. Поистине забавно.

Хейс сидел, сложив руки; он был возмущен. Он не знал, что задумал ЛаХьюн, но ему было плевать. Мысль о том, что этот человек на его стороне, вдруг стала еще неприятнее, чем когда он был против него. Хейс сам не понимал почему, но это его раздражало.

– Мистер Хейс позаботился об этих существах в строении… снова уложил их спать, так сказать…

Кто-то хихикнул.

– …но это вряд ли покончило с проблемой. Уже несколько дней мы ничего не знаем о докторе Гейтсе и его группе. Мне это не нравится, и вам всем наверняка тоже. Единственное, что мы получили от них, – безобразный инцидент сегодня вечером.

Безобразный? Хейсу это понравилось. Нет, это слово не подходит. Это просто кошмар, настоящая трагедия. А ведь никто из вас не знает об этом пауке, сидящем на Холме.

ЛаХьюн продолжал.

– Итог таков: мы здесь очень одиноки. Мы не можем ждать помощи от внешнего мира раньше весны, а весна еще очень нескоро. Мы должны направить группу на сдвиг «Медуза» и поискать выживших. Они могут уже быть мертвы или еще хуже, не знаю. Но кто-то должен отправиться туда, поэтому я…

– Я пойду, – сказал Хейс. – Думаю, доктор Шарки и мистер Катчен пойдут со мной. Если кто-то захочет присоединиться, буду благодарен за помощь.

Хейс встал и осмотрелся.

Никто не встретился с ним взглядом.

Сначала показалось, что Рутковский и Хинкс колеблются, но они один за другим опустили головы.

– Я и не ждал, что вы захотите, – сказал Хейс.

ЛаХьюн откашлялся.

– Мне отдать приказ вам троим идти туда?

– Не нужно, – сказала Шарки.

Она встала с Катченом и Хейсом. Они оглядели мрачные лица собравшихся в комнате.

– Думаю, это все, – сказал Хейс. – Выступаем через час. Если у кого-то к этому времени вырастут яйца, приходите в цех тяжелой техники.

Они вышли, и собрание закончилось. Все расходились молча. Нечего было сказать. Вернулись в темные углы своей жизни и поискали подходящую кучу песка, чтобы сунуть туда голову…

53

СДВИГ «МЕДУЗА» – В ДОРОГЕ

Два или три раза по пути в полевой лагерь Хейс обнаружил, что гадает, что задумал ЛаХьюн. Тревожил его этот неожиданный поворот. Хейса это беспокоило. Никакого удовлетворения он не испытывал. Не было никакого «слава богу, мистер ЛаХьюн, вы с нами, теперь все будет хорошо». Потому что ЛаХьюн, по мнению Хейса, был человеком с тайным умыслом, и Хейс пытался понять, чем этот неожиданный поворот может быть полезен администратору или его кукловодам.

Что-то должно стоять за этим.

И возможно, если бы он не так устал, он бы это понял. Но сейчас ему трудно было думать о чем-то кроме бури, и темноты, и грозящей им невероятной опасности.

– Что мы будем делать, – спросил Катчен, – если никого не найдем в лагере? Или еще хуже… если все мертвы… или одержимы, как Холм? Что тогда?

– Сделаем то, что сочтем правильным, – ответила Шарки.

– Что бы это ни было, – добавил Хейс.

В этом суть, верно? Что бы это ни было. Потому что Хейс понятия не имел, что им предстоит; только у него были такие же опасения, как у того, кто всовывает руку в гнездо гремучих змей в расселине. И беспокоил его не возможный укус, а яд – то, что сотрет его личность и вызовет нечто отвратительное и первобытное, заложенное в его гены сотни миллионов лет назад.

На самом деле ты этого не знаешь.

Однако он знал.

Может, это заложено в первобытных глубинах человеческой психологии, но оно есть, оно все время было здесь. Ждало. Терпеливо выжидало возможности. Призрак, воспоминание, привидение в глубинах подсознания ждало пробуждения, ждало активизации писклявым призывом сознания пришельцев.

Хейс решил, что не может быть ничего более ужасного.

Абсолютно ничего.

Он не знал, не мог знать, какова окончательная цель пробуждения спящего дракона, которого Старцы поместили в разум людей, но это было нечто огромное, колоссальное, конец истории, какой они ее знают, и начало чего-то совершенно иного. Продолжение первобытного посева, последняя ветвь дерева, окончательная цель.

Сама мысль об этом – чем бы это ни было – была непереносима.

Поэтому Хейс об этом не думал. Старался не думать.

Он смотрел на то, что показывали ему фары «снежного кота»: снег, белизну, зубчатые черные скалы. Они приближались к хребту Доминион, местность была пересеченная и холмистая, приходилось подниматься по замерзшим склонам и спускаться по рекам снега, подскакивая на вулканических булыжниках. Поднимаясь все выше по ледяной дороге.

– Боже, – сказал Катчен, когда «снежный кот» в очередной раз встряхнулся, как промокшая кошка, – это хуже, чем я думал. Нам нечего здесь делать, эти ветры дуют с гор и сносят все на своем пути, сдирают все до ледников с этого континента.

– Мы дойдем, – сказал Хейс. – Если навигатор не сдохнет.

– В такой ветер ничему нельзя доверять. ЛаХьюн сошел с ума, разрешив нам поездку в такую погоду.

– Конечно. Но он очень хотел, чтобы мы поехали.

– Почему?

Хейс ничего не ответил.

Он сосредоточился на буре.

Он видел ее в этой населенной призраками темноте; фары были забиты снегом, густым, как толстый слой опавших цветочных лепестков, как пыль в коридорах призрачного города. Это был не просто ураган первой категории, с нулевой видимостью, с ветром в семьдесят миль в час, со снегом, падающим сплошной стеной. Нет, это было что-то большее. Все бури разом, которые когда-либо бушевали на этом геомагнитном кладбище белого мертвого континента, тихоокеанские тайфуны и атлантические ураганы, торнадо Среднего Запада и белые шквалы, метели и штормы… все это собралось здесь, со всей своей разрушительной силой, возродилось здесь, в Трансантарктике, в кричащей ледяной белизне, создавая этот ландшафт из ледяных навесов, высасывая тепло, превращая кровь в слякоть и толкая все живое вниз, в метрополис черного льда.

И возможно, это нечто было гораздо более страшное.

Циклонические воющие ветры заставляли «снежного кота» ходить ходуном; его словно вот-вот унесет в арктическую бурю или погребет под горами снега. Но это все были явления физические, ощутимые, их можно было почувствовать, у них, несмотря на интенсивность, имелись границы.

Однако в этой буре было кое-что еще.

В этом вихре было то, что можно воспринять только душой, что-то подобное боли, безумию и страху. Может, все призраки и привидения, все обезумевшие сознания, затерявшиеся в бурях и ураганах, все когда-либо родившееся безымянное зло… вся зловредность, все земные яды, человеческие и не только, все извивающиеся тени, с древности ползущие от полюса к полюсу. Все это собралось здесь, выло, кричало, хрипело голосами миллионов погибших, потерянных душ.

Хейс слышал это в стонущем ветре, слышал, как «снежного кота» окутывает ледяной саван. Смерть. Невидимая, невыразимая и неудержимая, она заполняла легкие свирепой белизной, а голову – скрежещущим черным безумием. Хейс не отрывал взгляда от ветрового стекла, от того, что освещали фары: снег, ветер и ночь – все переплелось и погружало их в темноту. Хейс моргал, говорил себе, что не видит там смерть: вращающиеся расколотые черепа, рваные саваны бессмертных трупов, хлопающие, как паруса на мачтах, невидящие глаза. Не слышит, как они окликают его и скребут окна белыми костлявыми пальцами.

Это воображение.

Это стресс, и ужас, и усталость.

Слишком большая нагрузка.

Хейс чувствовал Шарки рядом, ее нога прижалась к его, их разделял лишь дюйм шерсти и винила. Он гадал, видит ли она то же, что он… и почему не кричит? Почему они оба не кричат? Что соединяет их так прочно, что даже это не может оторвать их друг от друга?

Боже, как он одинок.

Милосердный боже, о чем он думает? Что…

– Ты в порядке? – неожиданно спросила его Шарки.

Он не знал, как ответить.

Он думал о том, что Старцы погребли самую суть человеческой природы. А потом… потом он не знал. Галлюцинации. Страх. Неуверенность. Все одновременно обрушилось на него. Но все это не было реальным.

Он сглотнул.

– Да, я в порядке.

– В самом деле?

– Нет, черт побери! – честно сказал он.

– Мы близко, – сказал Катчен. Голос его звучал спокойно, но был полон опасений. – Согласно джипиэс, мы практически прибыли.

Хейс знал это, даже не глядя. Он чувствовал это нутром. Это древнейшая сенсорная сеть, и она редко ошибается.

Он затормозил и сказал:

– Приготовьтесь.

54

СДВИГ «МЕДУЗА»

Когда Хейс вышел из «кота», он сразу ощутил тишину. Ветер дул по-прежнему, снег шел, но здесь они были защищены нижними отрогами Трансатлантических гор. В небольшой долине, известной как сдвиг «Медуза», в которой Гейтс разбил полевой лагерь, было тихо и одиноко. Хейс слышал только отдаленные звуки бури. Небо было розовое, в снежных вихрях, оно почти светилось, и Хейс хорошо видел в полумгле.

Здесь хребет Доминион остановил ледяной купол, нагромоздив головокружительные утесы кристаллического голубого льда, похожие на куски стекла толщиной в несколько сотен футов. Снег смело до глянцевой черной вулканической породы, местность была полна неожиданных впадин и скалистых лощин. А выше часовыми стояли архейские холмы и высокие башни самих гор, мрачно устремляющихся в полярную пустоту. С них спускались облака ледяного тумана.

Стоя здесь, глядя на этот первобытный пейзаж, чувствуя населенную призраками атмосферу, Хейс подумал, что эту местность словно перенесли из далекого, во много световых лет, мертвого чуждого мира. Он видел не просто горный хребет, а кладку древнейшего кладбища, высокого, зубчатого, сюрреалистического, преисподнюю резких острых вершин, напоминающих монументы, обелиски, менгиры… как будто это не только геологические особенности, а скалистые шпили древних обветренных надгробий.

Да, здесь боги хоронили своих мертвых, решил Хейс. Здесь, в полярном морге, на дне мира. Разве не эти горы видел он во сне? В десятках кошмаров с самого детства? Разве не они наложили отпечаток на разум и душу каждого человека? Безумная география острых конусов, недрогнувшая линия предупреждающих бакенов?

Они вызывали ужас, такой чистый, такой бесконечный и древний, что Хейс не мог пошевелиться. Эти вершины и шпили казались какими-то неправильными. Они были пусты, безбожны и токсичны, их извращенная геометрия проникала в душу человека, выжимая ее как губку. Для разума человека они были как губительная песня сирен. Геометрически невозможным, нелепым выглядело это место, где сходились время и пространство, измерения и безумие, сходились и рвали реальность.

Хейс знал, что должен позволить этому овладеть им.

Вершины производили на него жуткое гипнотическое воздействие, заставляющее смотреть на них, ощущать их парящую высоту и древность. Он стоял бы час или пять часов, загипнотизированный ими, пока не замерз бы и не упал. Потому что чем больше смотрел, тем сильней хотел этого. Он видел жуткое призрачное свечение на этих вершинах и шпилях, как электричество или лунный свет. От этого бешено стучало сердце и кружилась голова, кололо кончики пальцев, а в животе словно раздували тлеющие угли. Хейс много лет не испытывал ничего подобного: возбуждение, живость, сверхъестественное благоговение, опустошающее голову, оставляя в ней только эти вздымающиеся первобытные конусы.

Глядя на них, Хейс буквально готов был впасть в истерику.

Но сильней всего он испытывал ощущение нарастающего удивления, предназначения, необходимости. Величие и грандиозность этих голых вершин таковы, что любого человека могут свести с ума. Свести с ума от осознания, кто он и что он. Какова его судьба. Вызвать ощущение, что он прошел полный круг.

– Джимми? – Казалось, Шарки зовет его с этих вершин. – Джимми? Джимми, ты в порядке?

– Да, – сказал он.

Он отвел взгляд от вершин, захвативших его разум. Посмотрел на Шарки, потом на Катчена. В свете фонаря у них были осунувшиеся, озабоченные лица. Он видел в них страх, предчувствие и много такого, что трудно описать.

– Я в порядке, – сказал он. – Правда.

– Ну, тогда лучше двигаться, – сказал Катчен. – Может, ветер и стихнет, но здесь все равно минус семьдесят, если не восемьдесят.

Хейс не обратил внимания на его слова. Он пытался разобраться в своих чувствах. С ним однажды было нечто подобное. Сразу после школы он работал на трансформаторной подстанции, где снижается напряжение тока, чтобы его можно было использовать в домашнем хозяйстве и в промышленности. Он уволился через три недели. Трансформаторы излучали энергию, которую, казалось, воспринимал только он. Когда он приближался к ним, у него начинали болеть зубы, а по спине словно ползли сотни муравьев. Но был и психологический эффект. Хейс нервничал и был возбужден, на взводе, словно выпил слишком много кофе. Позже один из инженеров сказал ему, что линии высокого напряжения и соединенные с ними трансформаторы производят переменные электрические и магнитные поля, и некоторые люди обладают к ним повышенной чувствительностью.

Хейс знал, что вершины оказывают на него такое же воздействие. Создают отрицательный заряд энергии, который, возможно, воспринимает только он один.

Шарки положила на его руку свою в перчатке.

– Ты чувствуешь это? – спросила она, касаясь своего лба, потом груди. – Здесь и здесь… притяжение этого места, магнетизм или что-то в этом роде. Тайная жизнь этих гор и того, что они скрывают.

– Да, – ответил он. – Еще как. Давай осмотримся, пока у меня еще есть силы.

– Наверное, мы что-то увидим, – сказал Катчен словно самому себе. – И услышим.

Они отошли от «снежного кота» и начали углубляться в долину к лагерю Гейтса. Хейс сконцентрировался на каждом своем шаге. Он опускал одну ногу на снег, потом другую. Он продолжал это делать, отстранившись от ауры этого места и того, что оно может с ним сотворить. Он ничего не видел, ничего не слышал, и это было прекрасно.

Дойдя до периферии лагеря Гейтса, они остановились, словно уткнулись в стену. Осветили фонарями. Все было тихо, спокойно и неподвижно, как спящий мрамор. Они могли бы быть на полуночном кладбище, атмосфера соответствовала… тихо, бездыханно, неприветливо. Лагерь был холодный и мрачный, заполненный черными скрытными тенями. Ветер выл, хлопали клапаны палаток.

В лагере стояла будка для генератора из листового металла, корпус «снежного кота». Лагерь был окружен для защиты от ветра стеной из снежных блоков, такая же стена защищала «гипертат». Виднелось несколько красных горных палаток для хранения вещей, закрепленных нейлоновыми шнурами и винтами для льда, с дверными засовами, открываемыми ручкой. Вокруг тоже лежали груды снега для защиты от свирепых антарктических ветров.

Типичный исследовательский лагерь.

Только совершенно безжизненный.

Безжизненный, но совсем не нежилой.

Хейс прошел к будке с генератором, посветил внутрь.

– Первичный и вторичный отключены, – сказал он. – Думаю, не работают уже несколько дней. Линии подачи топлива забиты слякотью. Тут никакой холодный запуск не поможет.

Он прошел к «гипертату». Внутри не было ничего необычного. Койки и матрацы, спальные мешки и виниловые вещевые мешки с личными вещами. На стене – обувь и несколько КЧХП. Две безопасные горные печки, ящики с консервированной и обезвоженной пищей, пропановая печь, кувшины с замерзшей водой. Полевое радио и голосовая спутниковая система для приема и передачи. Пробковая доска с записями и номерами теленета. Кто-то прикрепил рисунок Годзиллы и пририсовал улыбку на ее морде.

Катчен сглотнул.

– Выглядит нормально.

– Только ничего не работает, – сказала Шарки. – Генератор отключен. Локальная сеть не действует. Как будто все заброшено.

– Идемте, – сказал Хейс.

Они прошли в заднюю часть «гипертата». Гейтс и его люди использовали ее как полевую лабораторию. Стол был загроможден образцами окаменелостей, другие образцы лежали в корзинах и ящиках. Пара портативных микроскопов Никсона, несколько коробок со слайдами, подносы с инструментами. Ручная дрель и измельчитель. Несколько бутылок с химикатами, груда исписанных блокнотов и окаменевший аммонит как пресс-папье. Занавесом было отделено темное помещение с фотоаппаратами и фотомикроскопом.

Шарки просматривала записки.

– Ничего интересного, – сказала она. – Геологические и палеонтологические материалы… измерения и классификации… чертежи и рисунки стратиграфии и тому подобное. Записи о брахиоподах, криноидах, о слоях, богатых окаменелостями.

– Базовые геологические сведения, – сказал Катчен.

Шарки продолжала поиски.

На полках лежало много блокнотов в спиральных переплетах, свернутых карт, гроссбухов, коробок с CD-дисками. Она раскрывала папки, читала записи в полевых журналах.

– Проводишь инвентаризацию? – спросил наконец Катчен.

– Да, – ответила она, продолжая поиски. – Мне нужно установить, сколько рулонов туалетной бумаги они использовали.

Хейс нервно рассмеялся.

Катчен отмахнулся от Шарки… вернее, попытался это сделать в варежках.

Хейс не вмешивался, потому что знал: она не просто тратит их время. Если она решила просмотреть эти груды бумаг, значит ищет что-то важное.

Он прислонился к двери, думая о холоде.

На всех троих было свыше тридцати фунтов одежды: белье, свитеры, шерстяные носки. Изолирующие нейлоновые комбинезоны, парки, варежки, лыжные перчатки и «кроличьи сапожки» – эти большие лунные сапоги, накачанные воздухом для теплоизоляции. Но даже так длительное пребывание в антарктической ночи не рекомендовалось. Холодный воздух спускался с вершин и проносился над долиной со скоростью семьдесят миль в час, доводя температуру до восьмидесяти ниже нуля. Чем быстрей они отсюда уберутся, тем лучше. Хейс следил за Шарки и Катченом и за своим состоянием. Искал признаки переохлаждения: ступор, усталость, дезориентация и так далее.

Это произойдет.

Рано или поздно.

– Ничего, – сказала Шарки. – Совсем ничего.

– Но что ты ищешь? – спросил у нее Катчен.

– Не знаю… что-нибудь принадлежащее Гейтсу. Личный дневник или типа того. Может, это в «коте».

Снаружи холод показался еще сильней и безжалостней. Они слышали далекий треск ледников, хриплые звуки собственного дыхания, когда пар замерзал и оседал льдом на парках.

Задержались у горных палаток, но и в них не было ничего интересного. Все обычное: лопаты и ледорубы, кувалды и ручные ледобуры, запчасти для бурильного оборудования, койки и брезент. Шарки повела всех к «снежному коту» Гейтса. В нем тоже ничего не было. Во всяком случае, ничего похожего на дневник.

Но под сиденьем она что-то нашла. Выглядело это как пульт от телевизора.

– Что это?

– Детонатор, – сказал Катчен.

Хейс взял его у Шарки, осмотрел при свете.

– Да… к тому же заряженный.

Теперь все смотрели по сторонам. Наличие поблизости взрывчатки – это угроза, заставляющая забыть о пришельцах, которые могут похитить твой разум. Хейс положил детонатор на сиденье.

– Мы здесь в опасности? – спросила у него Шарки.

– Нет, не думаю. – Хейс огляделся. – Полагаю, здесь кто-то заложил заряд, может, для сейсмических исследований. Может быть.

Но думал он совсем не об этом. Учитывая, что тут произошло, он бы не удивился, если бы узнал, что весь лагерь подготовлен к взрыву.

– Мы здесь уже тридцать минут, – сказал он. – Пора связываться.

И он пошел к их «снежному коту», которого оставили с работающим двигателем, чтобы он не замер. Забрался в кабину и через несколько минут снова появился.

– Ничего, – сказал он. – Никого не могу вызвать.

– Должно быть, буря, – сказал Катчен.

– Да, наверно.

Они прошли между стенами из снежных блоков подальше от палаток лагеря к карнизу черного камня-песчаника, который поднимался на двести футов. У его основания стояла установка Гейтса, портативное бурильное устройство. Бур на треножнике, компрессор и катушка шланга были установлены на полозьях, и их пришлось откатывать от зияющей черной трещины, уходящей в глубину земли. Расщелина была эллиптическая по форме, примерно в двадцать футов в самом широком месте. Рядом была установлена лебедка, чтобы опускать припасы и поднимать образы.

– Знаменитая пропасть, – сказал Катчен. В голосе его звучала горечь, и никто его за это не винил. – Если бы они пробурили где-нибудь в другом месте, может, у нас бы не было неприятностей.

– О нет, были бы, – сказал Хейс. – То, что произошло там, внизу, должно было произойти…

55

Группа Гейтса оставила аварийную лестницу, по которой можно спуститься вниз. Посветив фонариком, Хейс увидел, что глубина спуска примерно тридцать футов. Внизу было темно, как в шахте, и от мысли о спуске защемило в груди. Но выбора не было. Он начал спускаться, в надутых воздухом сапогах это было трудно, словно идешь в туфлях клоуна по туго натянутой веревке. Он спускался медленно, и Шарки сверху освещала его. В воздухе плыли крошечные кристаллы льда от его дыхания.

Наконец Хейс спустился.

Пол был неровный, скалистый, покрытый изморозью и льдом. Хейс посветил вокруг и увидел, что он в проходе, который постепенно уходит в замерзшую землю.

– Все в порядке! – крикнул он наверх. – Следующий!

Очередь Шарки. Она легко спустилась по лестнице. За ней Катчен, все время говоря, что, когда он в последний раз спускался с ними, ему пришлось на станции выжимать свои трусы. Но вот спустился и он.

– Похоже на декорации старого фильма категории Б, – сказал он, поворачивая фонарь. – Естественная пещера, я бы сказал. Не вижу на стенах никаких следов обработки.

Хейс тоже не видел.

– Известняк, – сказал он, разглядывая слои один над другим.

– Конечно, естественная известняковая пещера. Вероятно, вырытая за миллионы лет водой, – сказал Катчен.

Шарки усмехнулась.

– И кто теперь говорит о базовых геологических сведениях?

Проход был примерно в восемь-девять футов в высоту и, может, пять футов в ширину. Хейс пошел первым, остальные за ним. Проход повернул сначала налево, потом направо, еще несколько поворотов, как водяная змея. С каждым шагом они все больше углублялись в гору. Через десять минут Хейс заметил, что стало теплей. Конечно, еще не пришло время для эпиляции бикини и стрингов, но определенно потеплело. Катчен тоже заметил это, сказав, что это вулканическое тепло или какие-то геотермальные источники.

– По крайней мере, здесь мы не замерзнем, – сказала Шарки.

Катчен кивнул.

– Знаете, я удивляюсь, как Гейтс и его ребята это выдерживали. Были здесь час за часом. Если бы не тепло, они бы отморозили яйца…

Шарки прижала палец к губам.

– Тише!

– Что?

– Заткнитесь! – прошептала она.

Теперь Хейс тоже прислушивался.

Он не знал, чего ждет, и какая-то его часть искренне не хотела этого знать, но он вслушивался. Слышал эхо от чего-то внизу… просто едва уловимый царапающий звук, который исчез так быстро, что Хейс не был уверен, что слышал его. Но через пять секунд он его снова услышал – словно палкой проводят по подземной стене.

Внизу, в подземном мире, многоэтажном и ужасном, как воображаемый замок Дракулы, вероятно, это было худшее, что можно услышать. Царапанье предполагает движение, а движение означает, что кто-то жив…

Может, это человек, один из группы… но может быть и что-то совершенно другое.

Они стояли, глядя друг на друга и на известняковые стены, ледяная дымка собиралась у их ног, как наземный туман. В свете фонаря Катчена видны были только пар от их дыхания, взвешенные ледяные кристаллы и клубящиеся пылинки. И тени. Потому что в этом жутком полумраке свет создавал огромные искаженные тени.

Хейс сделал еще несколько шагов; внутри было пусто. Он посветил фонарем дальше в стигийскую тьму, которая могла вести в сам ад.

Он снова услышал звук и вздрогнул.

По проходу к ним, казалось, приближалось царапанье, а еще через несколько секунд оно прозвучало словно из неимоверной дали. На одно-два мгновения стихло и началось снова… тот же самый царапающий звук теперь звучал ближе. Хейс почувствовал, как пот течет по спине. Все внутри напряглось. Он слышал собственное дыхание, и оно казалось невероятно громким. Потом неожиданно царапающий звук послышался совсем близко, так близко, что Хейс был уверен: тот, кто производит этот звук, появится в любое мгновение, что-то паукообразное с царапающими ветками вместо пальцев.

Потом звук внезапно прекратился.

– Что это? – спросила Шарки, стараясь держаться рядом.

Он хотел ей сказать, что, вероятно, ничего, что звук мог донестись сюда с поверхности. Но не сказал, потому что меньше чем через минуту царапанье сменил другой звук – писклявый трубный звук, как старая запись церковного орга́на, записанного на «Виктроле»[45]. Пронзительный и резкий, он становился все громче и настойчивей. Никакой ветер в подземном ходе не мог создать ничего подобного. Звук был неземной и тревожащий, аудиоэквивалент ножа, прижатого к спине и медленно передвигаемого вверх.

Хейс почувствовал себя онемевшим, у него подгибались ноги, он лишился координации.

Лишился настолько, что, если бы двинулся, упал бы лицом вниз. Но он не шевелился. Стоял, как статуя в парке, ожидающая, пока на нее нагадит птица. Язык словно прилип к нёбу. Звук стих на одну-две секунды, потом снова начался, резкий, пронзительный и какой-то злобный.

А потом стих навсегда, оборвавшись, разбившись на множество эхо, запрыгавших по пещере и подземным ходам.

То, что подумал в этот момент Хейс, он не решился бы произнести вслух: «Вот как они звучат… я слышал этот звук тем вечером в тракторе и в строении… голос живого Старца».

Но это он оставил при себе.

Он стоял, переступая с ноги на ногу, чувствуя, как внутри что-то испаряется. Может, храбрость, а может, здравый смысл.

– Ладно, – еле слышным голосом сказал Катчен. Он прочистил горло. – Я за то, чтобы мы отсюда убирались.

– Я тоже, – сказала Шарки.

Хейс покачал головой.

– Нам нужны ответы? Мы хотим знать, что произошло с Гейтсом и остальными? Эти ответы там, внизу.

Катчен посмотрел на него с гневом, который, однако, быстро рассеялся.

– Хорошо, Джимми, если ты этого хочешь. Но это наше с тобой последнее свидание.

Дурацкая шутка, но она заставила всех улыбнуться. Хотя Хейс знал, что это не шутка, просто так Катчен реагирует на ужас и неуверенность; его юмор был порожден презрением.

Они пошли дальше.

Через пять или десять минут проход сузился, превратившись в дыру, круглую, как сточная труба. Окружность этого отверстия составляла примерно десять футов, но оно было такое симметричное, что не могло быть прорезано талой водой. Хейс первым прошел в него и оказался в комнате правильной прямоугольной формы. В противоположном конце этой комнаты в темноту уходил другой проход. Хейс осмотрел его с помощью фонаря и увидел уходящие во тьму каменные ступени. Ступени были длинные и низкие, скорее плиты, и на каждой, казалось, можно поставить обеденный стол со стульями.

Требовалось время, чтобы спуститься по этой лестнице, потому что каждая ступень была в пять футов шириной. Ступени потрескались, края их обвалились. На них было много камней, словно принесенных древней рекой. То и дело Хейc видел небольшие выступы, похожие на бугорки, почти полностью стертые. Так что, может быть, это были вовсе и не ступени.

Они шли, шумно ступая, лучи их фонарей качались.

Спускаясь, Хейс испытывал возбуждение, наверное, такое же, как Гейтс и его люди, когда спускались первыми. Чувство открытия, предвкушение великого откровения.

Наконец Хейс остановился.

– Все в порядке?

Катчен только хмыкнул.

Шарки ответила:

– Отлично.

Они продолжали спускаться и наконец дошли до дна. Хейс подсчитал, что они спустились на сто футов, если не больше. Они оказались в невероятно огромном гроте. Пол был усеян упавшими карнизами осадочных слоев, камнями, столбами гигантских сталагмитов, теми же талыми водами сточенных почти до правильных конусов.

– Боже, – сказала Шарки, и ее голос отразился эхом и улетел в фантастические вершины над ними.

Они глубже прошли в грот.

Он был такой большой, что свет не доходил до потолка или окружающих стен. Отовсюду доносилось эхо.

– Тепло, – сказала Шарки. – Я начинаю потеть.

Катчен хмыкнул и взглянул на свой карманный погодный трекер. Выглядел он как мобильный телефон, но с его помощью можно было узнать все, от точки росы и ощутимой температуры до барометрического давления.

– Тридцать два градуса и держится устойчиво, – сказал он.

Разойдясь кругом, они двинулись вперед. Наверху, на высоте не меньше ста футов, они видели концы сталагмитов. Фонари высвечивали тонкую дымку в воздухе, пылинки. Пахло грязью и сухостью, как от реликтов из египетских погребений.

– Чтобы что-то разглядеть здесь, нужен прожектор, – сказал Катчен.

Они продолжали идти веером, переступая через камни и обледеневшие места. Пол разрезали трещины. Некоторые не больше нескольких футов в глубину и нескольких дюймов в ширину, но другие могли проглотить автомобиль, и свет не доходил до их дна. Шли, стараясь идти по тому, что казалось тропой в этом гигантском подземном мире. Все вокруг отзывалось эхом. Как амфитеатр, только увеличенный до огромных размеров. Время от времени падал дождь ледяных кристаллов. Воздух был странно разреженный, словно они находились на горной вершине, а не глубоко под землей.

Пройдя по гроту примерно два городских квартала, они неожиданно остановились.

Перед ними был гигантский овраг шириной в футбольное поле, забитый обломками. Огромные валуны, некоторые размером с двухэтажный дом, множество камней поменьше. Но не все природного происхождения. Были и другие предметы: овалы и столбы, части каменной кладки.

И не было никакого сомнения, откуда все это.

Из оврага поднимались остатки древнего города. Вздымались в туманную высь по крутым склонам. То, что можно разглядеть, было огромно и уходило далеко, туда, куда не достигал свет. Спящая окаменелость, гигантский город из кошмарной древности.

Глядя на это, Хейс сразу вспомнил скальный город анасази[46] и пит-хаусы, только те примитивны и обыденны, по сравнению с этим. Город перед ними представлял собой метрополис, вырезанный из камня: собрание кубов и рухнувших арок, конусов, пирамид и гигантских прямоугольных башен, изрезанных проходами. Когда-то, должно быть, две половины этого города были соединены, но потом между ними появилась гигантская пропасть, забитая обломками центра города.

– О боже, – сказала Шарки, и это выразило общее впечатление.

Катчен был слишком занят оханьем и аханьем, чтобы почувствовать атавистический ужас, переживаемый Хейсом.

Наконец Хейс смог отвести взгляд.

Это уж слишком.

Как и все связанное со Старцами, этот город жил в расовой памяти человечества. И с ним не было связано ничего даже отдаленно хорошего. Только ужас, боль и безумие.

– Идемте, – сказал Хейс чуть резче, чем намеревался. – Любоваться красотами будете позже.

Он прошел по краю оврага направо, пока не оказался у основания города. Хейс чувствовал высоту и тяжесть города над ним. Вначале идти можно было по плоскому камню, потом началось беспорядочное скопление углублений и высеченных в камне сводов, мегалитов и конических монументов, сам город несколько отступил. То же самое было в городе под озером, неправильные каменные сооружения, только сейчас Хейс шел среди них. Казалось, в городе нет никакого плана, никакого чертежа, просто безумное лоскутное одеяло из разбитых куполов и стоячих менгиров, узких обелисков и больших плоских плит, и через все это проложен извилистый, сбивающий с толку проулок, как тропа в лабиринте. На камнях виднелись участки замерзшего лишайника, полоски льда.

– Что это? – спросил Катчен, поворачивая фонарик, отбрасывающий ломаные тени. – Это все упало сверху?

Но Хейс так не думал.

Он сам не знал, что думает, но был уверен: это не случайность. Они перебирались через низкие стены и обходили высокие монолиты, постоянно помня об окружающих углублениях и сводах, сооруженных без всякого плана. Эти монументы, возвышающиеся со всех сторон, длинные и низкие, высокие и узкие, определенно вызывали клаустрофобию. Всюду были подъемы и спуски, каменные фигуры, сгрудившиеся, как поганки. Иногда приходилось протискиваться между ними.

Шарки неожиданно остановилась.

Она прислонилась к приземистому каменному сооружению с многогранной крышей. Осветила разбитые купола, похожие на окаменевшие черепа, разрушенные колонны, квадратные своды внизу, многие из которых были забиты льдом. Присела, вглядываясь в них.

– Когда-нибудь были в Париже? – спросила она. – На Пер-Лашез? Это как там… путаница мрамора, камней, мемориальных досок и склепов почти без выхода.

Катчен сказал:

– Но Пер-Лашез… это ведь кладбище.

– Это тоже, – сказала она.

Хейс стоял на месте, и в мозгу его рождалось нечто похожее на безумие. Кладбище пришельцев. Да, несомненно. Некрополь. Вот что это такое – собрание могил и надгробий, склепов и памятников. Кладбище, каким его видят Старцы. Для всех их построек была характерна дезориентирующая геометрия.

Катчен посмотрел на Хейса, словно искал у него поддержки: да, Шарки просто сошла с ума, так что расслабься, успокойся, здесь нет ничего тревожного.

Но Шарки не сошла с ума, и она точно не ошибалась. Поэтому Хейс ничего не сказал, и Катчен продолжал смотреть на него влажными глазами, похожими на яйца в грязном рассоле.

Теперь впереди шла Шарки, остальные двое следовали за ней. Может, она ошиблась, но Шарки считала все это невероятным, и это было заметно. Она шла кругами, не слушая, что Хейс говорит, что пора уходить отсюда, а Катчен заявляет, что он немедленно уходит. С ними или без них, но уходит.

Наконец она остановилась.

– Дай мне фонарь, Катчи.

Он что-то проворчал, но послушался.

Шарки присела перед одним из врезанных в камень помещений под сводом. Легла на живот и опустила фонарь. Ей не нужно было говорить Хейсу и Катчену, что она делает. В двенадцати-пятнадцати футах ниже они видели торчащие изо льда сморщенные верхушки трупов пришельцев. Сморщенные, они выглядели обезвоженными. Головы в форме морской звезды и прилагающиеся к ним глаза высохли и выглядели как вялые гроздья винограда.

– Они хоронили своих мертвых, – сказал Катчен. – Вертикально. И что?

Его научный интерес сильно ослабел.

– А почему бы не вертикально? – сказала Шарки. – Мы хороним наших мертвых, чтобы они отдыхали лежа. Эти существа отдыхают вертикально, так что это вполне естественно.

Катчен хмыкнул.

– Да, все это место чертовски естественно.

Шарки повела их дальше, заглядывая туда и сюда, вполголоса рассуждая. Наконец она подошла к одному из прямоугольных зданий и остановилась. В этом здании имелось длинное продолговатое отверстие, так что можно было заглянуть внутрь. И конечно, она это сделала.

– Смотрите, – сказала она. – Вы только посмотрите на это.

Катчен отказался, но Хейс послушался, главным образом потому, что уважал эту женщину и, может, даже любил ее. Иначе он сказал бы ей, что с него достаточно. Нервы у него были на пределе, терпение иссякало.

Он смотрел на что-то вроде мавзолея. Вдоль стен, как мексиканские мумии в катакомбах, – с десяток Старцев. Их продолговатые тела были прислонены друг к другу, многие сильно разложившиеся и превратившиеся в пустые оболочки, как почерневшие огурцы. Их придатки и глазные стебли напоминали мертвых червей. Тела распались, остались только какие-то жилистые бочонки, которые могли бы быть чем-то вроде примитивного скелета, но сейчас выглядели как кожистая сеть сухожилий и хрящей.

«Как какой-то мертвый инопланетный лес», – подумал Хейс. Мертвый мутировавший лес из изуродованных стволов, которые вросли друг в друга, вырастили тонкие трубки и разветвленные ветви, петляющую высохшую корневую систему и свисающие кукурузные початки.

Трудно было отказаться от мысли, что эти высушенные мумии гораздо древнее тех, что привез Гейтс. Эти высохли и мумифицировались задолго до того, как ледники превратили их в несомненные реликты. Они были отвратительны при жизни, но после смерти стали еще отвратительней… сморщенные, высохшие, кожистые, с переплетенными конечностями.

«И они не бессильны», – подумал Хейс.

Шарки как можно быстрей повела их по лабиринту, который, может, сверху и имел какой-то смысл, но на уровне поверхности был совершенно безумным. Она останавливалась, разглядывая что-нибудь, и все больше сердилась на остальных двоих за отсутствие у них научного любопытства. Одно это кладбище, говорила она им, на многие годы даст работу археологам и антропологам. Старцы почитали своих мертвых и, несомненно, разработали сложный корпус погребальных обрядов и обычаев.

– Ну и что? – спросил Катчен.

Она вздохнула и пошла, сопровождаемая Хейсом. Они дошли почти до конца этого могильника, когда что-то другое привлекло ее внимание. На одной из приподнятых платформ стоял огромный саркофаг из какого-то черного камня, украшенный резьбой – лозами и необычными существами, похожими на кальмаров, существами, похожими на клубок пузырей с многочисленными глазами. Возле головы возвышалась могильная насыпь из какого-то металла, похожего на платину. Внутри лежал Старец в колеблющемся саване изо льда. Почерневший от старости, он не прогнил и не разложился, как остальные.

– Этот важный, – сказала Шарки. Она дотронулась до мумии концом ледоруба. – Какой-то вождь, может, даже один из первых колонистов. Основатель. Кто может сказать? Но его сохранили для будущих поколений.

– А почему он лежит? – спросил Катчен.

– Похоже, упал, – сказал Хейс.

Он смотрел на это царственное чудовище и ненавидел его, как ненавидел их всех. Может, это был вождь, или царь, или один из первых совершивших перелет; может, он был архитектором жизни на Земле, но Хейс не мог его уважать. Можно закутать раздувшегося длинноногого паука в золотые ленты и дорогие кружева, он все равно будет вызывать отвращение. Ты по-прежнему будешь хотеть раздавить его. А паук, если подумать, для сознания человека гораздо привлекательней, чем то, что лежало в этом стилизованном ящике.

А Шарки не могла оторвать от него глаз. Она была зачарована им.

– Только посмотрите на этот старый лед и на то, что в нем. Как все темные и безымянные тайны древности, он заперт в этом саркофаге. Все первобытные страхи человечества, все кабалистические мифы и злые заклинания обретают плоть. Это архетип всех кошмаров и искаженных расовых воспоминаний, все сказки о ведьмах и легенды о крылатых демонах, – сказала она, глаза ее остекленели, тело дрожало. – Все то ужасное и страшное, что раса извлекла из черного котла коллективной памяти, все то непристойное, что она не смеет признать… это все здесь. Заключено в этом ужасе. Создатель расы и всех рас. И все это ждало здесь во льду возрастом во много миллионов лет. Ждало и ждало, мертвое и видящее сны, забытое сознанием, но запомненное подсознанием и мрачными преданиями человечества. Они всегда видели в снах нас, как мы видели их… потому что они были нами, а мы были ими, и теперь, о милосердный боже, миллионы лет спустя они просыпаются и требуют разум своих детей и детей своих детей…

Хейс взял ее за руку.

– Ты в порядке?

– Я… не знаю, – ответила она. Несколько раз сглотнула. – Да-да, я в порядке. Просто что-то на меня нашло.

Хейсу хотелось верить, что все, что она говорила, просто фантазия, но он знал, что это ужасная и неизбежная правда. Он чувствовал себя как дикарь перед могилой павшего жестокого бога.

Хватит.

Они все этим захвачены, и он это знал.

– Пошли, – сказал он серьезно. – Мы сюда пришли не за этим.

Он пошел первым, карабкался через плиты и низкие стены, ни на что не обращая внимания, глядя только на мертвый город. Он не хотел никаких споров. Шарки и Катчен шли за ним, и он подумал, что сейчас они пойдут за ним куда угодно.

– Посмотрите, – сказала Шарки, осветив основание полуразрушенной кладки.

Это был Гейтс.

Он был зажат между двумя камнями, несомненно упавшими сверху. Свернулся в позе зародыша, поджав колени к подбородку, лицо белое, как свежевыпавший снег, и искаженное невероятным ужасом. Из широко открытого рта текла кровь. Глаза выплеснулись на щеки желатиновыми полосами, как раздавленная медуза.

Это было ужасно. Как и все остальное.

И еще хуже, потому что чувствовались ужасные конвульсии Гейтса перед смертью. Невозможно было избавиться от впечатления, что он буквально умер от ужаса. Ни один человек не должен умирать так, одинокий, обезумевший в этой удушливой тьме, умирать безумной и безнадежной смертью, как крыса, застрявшая в сточной трубе. Кричащий, пока глаза превращаются в суп и растекаются по лицу. Когда мозг превращается в соус, а душа – в пепел.

Он заплатил окончательную цену за свое любопытство.

Но Хейс знал, что это был не просто научный интерес. Гейтс старался разгадать загадку веков. Пытался сложить все вместе и, может быть, спасти свою расу. Он герой. Один из величайших людей.

– Теперь мы знаем. Можно наконец уходить? – сказал Катчен.

Шарки склонилась к телу. Порылась в одежде и нашла полевой дневник.

– От него странно пахнет. Это не запах смерти, что-то другие… Резкое, кислое.

Хейс тоже это учуял – едкий, острый запах, как обезьянья моча.

Все трое ощущали напряжение, словно электрическое и режущее. Оно вызывало тошноту.

– А это что? – спросил Катчен, освещая какое-то отброшенное устройство, напоминающее реактивный ранец Бака Роджерса[47].

Хейс подошел к устройству.

– Думаю, это мойка высокого давления. – Она была ранцевого типа, с алюминиевыми баком, ручным пистолетом и соединительным шлангом. – Гейтс, вероятно, смывал мусор или… – Он принюхался к пистолету. – Фух! Керосин. Отличная мысль.

– Почему? – спросила Шарки.

– Потому что эта штука выпускает струю горящего керосина на тридцать футов.

– Примитивный огнемет, – сказал Катчен.

– Вот именно. Направляешь на врага и пускаешь в него огонь. Бум. И врага нет.

Катчен вздохнул.

– Непохоже, что это ему помогло. Они все равно добрались до него.

– Хорошо, – сказал Хейс, глядя на город. – Посмотрим, кто это сделал, кто испугал его до смерти.

56

– Нет, – сказал Катчен, держа фонарь. – Минутку. А это что?

Хейс переступил через несколько разбитых камней.

Шарки уже подошла и смотрела. Стояли раскладные столы, на них – каменные артефакты из города, молотки и дрели, сумки с инструментами, фонари. Много блокнотов и пара цифровых фотоаппаратов. Микроскопы. Корзина, полная свернутых листов, на которых были копии изображений на стенах внизу: фигуры, иероглифы, странные символы.

Катчен взял складной стул и сел. На столе стоял термометр.

– С меня хватит. Правда. Не могу на это смотреть.

– Сделай перерыв, – сказал ему Хейс.

Шарки и он порылись вокруг, нашли пару ракетниц и несколько зарядов для них. Вооружившись, они почувствовали себя лучше.

– Смотри, – сказал Хейс. – Генератор.

Так и было. Промышленная «Хонда» на тележке. От генератора исходила паутина кабелей, и все они уходили в руины. Несколько баллонов на пять галлонов с бензином. Хейс осмотрел генератор. 3800 ватт. Может осветить половину города, если есть достаточно ламп. Судя по тому, что он видел, ламп у Гейтса и его ребят должно быть достаточно.

– Сработает? – спросила Шарки.

– Думаю, да. Здесь достаточно тепло, чтобы запустить. – Хейс проверил бак. Он вмещал десять галлонов бензина и был заполнен наполовину. Хейс взял один баллон и долил в бак. Потом повернул автоматический выключатель и включил электронное зажигание. Генератор немедленно загудел. Безделье ему надоело.

– А где свет? – сказал Катчен.

– Минутку. Пусть согреется. – Хейс курил и ждал, пока машина изгонит из себя холод. На это ушло совсем немного времени. Он снова повернул автоматический выключатель, и в пещере стало светло.

– Черт возьми, – сказал Катчен. – Так гораздо лучше.

Лампы освещали первые триста футов города, и Хейс мог хорошо разглядеть древнее сооружение. Просто невероятно. Конечно, присутствовало неприятное ощущение, что эти старинные развалины скрывались в глубинах человеческого сознания. Но один взгляд на город сводил все это на нет. В телевизоре древние города всегда выглядят слишком аккуратными, слишком опрятными, слишком хорошо спланированными, но не этот. Город вздымался невероятно высоко, но во многих местах провисал, наклонялся, рушился. Хейс видел, что город уходит в высоту по крайней мере на двести футов, пока не встречается с куполообразной крышей грота… но даже тогда просто исчезает в сплошном камне. Как будто гора выросла вокруг него и поглотила. Такая невероятная древность просто не вмещалась в сознание. Но Гейтс сказал, что руинам не меньше 350 миллионов лет, и это была скромная оценка.

– Боже, вы только посмотрите на это, – сказал наконец Катчен. – Чувствуешь… какой он древний… прямо позвоночником чувствуешь.

Древний? Нет, это сфинкс и Акрополь древние, а это первобытное. Оно старше самых древних творений человека на сотни миллионов лет.

Это был город рассвета.

Реликт из какого-то развратного и злого древнего мира. И напоминал он не город, а какую-то огромную заброшенную машину, страшный механизм из средневековой камеры пыток. Глубоко синергетическое и в то же время бессмысленное устройство из поршней и труб, проводов и цилиндров, вентиляторов и шестеренок. Что-то поднимающееся и наклоняющееся, приземистое, но узкое и высокое, расходящееся под немыслимыми углами.

Человеческий мозг не готов воспринимать такое. Он автоматически ищет общий структурный план, единообразие, но не находит ничего, что имело бы смысл. Это извращенная и безбожная архитектура, рожденная умами, возникшими в каком-то многомерном пространстве.

– У меня от этого голова болит, – сказала Шарки.

Очень точно сказано: это утомляло мозг, истощало его. Слишком сложная, слишком обильная, слишком многообразная конструкция. Город состоял из арок и кубов, прямоугольных плит, безумный лабиринт конусов и пирамид, восьмиугольников и шестиугольников, сфер и башен, расходящихся спиралей и разветвляющихся мачт. Как разветвленный, спутанный скелет морского змея на ярмарке, составленный из десятков скелетов разных животных, превращенный в единое длинное целое, в безумную скульптуру из костей. Несуразная и ненадежная арматура, которая должна бы упасть, но не падает. Балансирует, как некий сюрреалистический эксперимент в абстрактной геометрии и неземной симметрии.

Хейс подумал, что это выглядит как невозможная, созданная природой случайность, выпотрошенные останки глубоководных организмов, нагроможденных друг на друга: кораллов и губок, анемонов и морских огурцов, панцирей крабов и трубокрылов. Странное и противоречивое скопление мертвых тел, вскипяченных, сгнивших и слившихся в одну массу, вросших один в другого, пока не стало ни начала, ни конца.

Отступив и глядя на все в целом, Хейс представлял себе черный глянцевый экзоскелет поднявшегося из земли огромного инопланетного насекомого. Безумный биомеханический гибрид из балок и ребер, позвоночников и тазовых дисков, проводников и пустых труб, которые поддерживают спиральные лестницы связок. Хитиновый и чешуйчатый склеп, выступающие циклопические соты, увенчанные узкими выступами, как трубы литейного завода или дымоходы гидротермальных печей.

Но даже это не давало правильного представления, потому что, как ни был произволен и противоречив этот город, не покидало тревожное ощущение, что здесь есть цель, что для хозяев эта структура очень практична, это симбиотический союз стали и плоти, камня и кости. Все это имело странный промышленный вид. Даже камень, из которого вырублен город, был не ровный или полированный, а ребристый, бугристый и необычно кристаллический, усеянный пилообразными, выступающими хребтами и зубьями. Как будто внутри был механизм, пытающийся прорваться сквозь эти наклонные зубчатые стены.

Назвать это городом – большое упрощение.

Это был не город, как его понимают люди. Ни один человеческий мозг не способен придумать такое, ни у одного человека нет такого инженерного мастерства, чтобы заставить все это стоять и не падать. Это не было местом для домов и для жизни. Жесткое и враждебное, утилитарное и механическое, произведенное безнадежно холодным механизированным умом. Муравейник.

Улей.

Хейс чувствовал, что сам взгляд на эту непристойную геометрическую матрицу делает его чем-то меньшим, чем человек. Капля за каплей из него будто выпаривалось сладкое молоко человеческой сущности. Слова, порожденные слабым, суеверным разумом, но он гордился этим разумом. Он был теплым и эмоциональным, а не машиной, как те твари, что создали этот город.

Он отвернулся, прежде чем его мозг совсем не высох.

Но даже стоя к городу спиной, Хейс чувствовал его до мозга костей. Головокружительное дежавю, дежавю в квадрате. Темное и туманное осознание чего-то давно забытого и вновь обретенного. Он чувствовал и нечто другое, нечто огромное, пытающееся блокировать его разум. Он находился в контакте с какой-то древней сетью и чувствовал наследие своей расы, искаженное и смутное наследие предков, переданное из неизмеримо древних и забытых дней. Расовая память об этом месте и о других подобных местах, о существах, обитавших в этих местах, – все это хлынуло в Хейса, погружая в болото атавизма и первобытного ужаса. Он знал, что все это записано и сохранилось в форме фольклора, легенд и мифов. Передано через века в виде сказаний о крылатых демонах, ночных призраках и Дикой охоте[48].

– Как сказал Гейтс, кажется, он уходит на мили, – заметил Хейс.

Невозможно было сказать, как далеко вглубь горы уходит этот город. Как сказал Гейтс, он уходил далеко, насколько хватает глаз, насколько доходит их свет, хотя части его были скрыты обвалами и поглощены рекам из ледникового льда.

Палеозойский мегаполис. Такое место способно породить дикие сказания о мистических странах, таких как Туле и Гиперборея, Лемурия и Лунные горы. Загадочный Коммориум и скрывшаяся Атлантида. Это прототип бесчисленных дочеловеческих кощунств, таких как Безымянный город и жуткий Кадат за Ленгом[49]. Было отчетливо видно, как ледники сметали и царапали город, дробили его между слоями льда, как кукурузную муку.

– Вы ведь не думаете идти в эту груду костей? – сухим, скрипящим голосом сказал Катчен. – Послушай, Джимми, это небезопасно. И я не боюсь признаться, что от одного взгляда на него меня бросает в дрожь.

Хейса, конечно, это тоже пугало.

Пугало так основательно, что он даже сам этого не сознавал. Это оскорбляло его, как оскорбляло каждого человека, дикаря или самого рационального, и у него было стремление вернуться сюда со всем динамитом, какой найдется в «снежном коте», и обрушить на проклятый город весь хребет Доминион.

– Это безопасно, – сказал он. – Гейтс и его люди прошли через это, значит, сможем и мы.

– Вздор! Мне все равно, что делали эти придурки в лабораторных халатах. Я туда не пойду! Вот и все! И мы не должны этого делать. – Катчен тяжело дышал. – Слушай, Джимми, не надо так со мной… ты только взгляни на этот проклятый город. У меня от одного его вида кошмары. Но идти туда… все равно что в могилу, все равно что лечь в гнилой гроб с открытой крышкой. Я… Джимми, я просто не готов к этому.

Хейс подошел к нему, положил руку на плечо.

– Подожди нас здесь. Мы ненадолго. Следи за генератором.

– Дьявольщина, да я даже в гребаной машине не могу сменить масло! – сказал Катчен.

Он стоял, подбоченясь, и смотрел, как они поднимаются по разбитой каменной колонне и уходят в овальное отверстие, одно из тысяч в этом выветренном городе.

– Неужели вы меня оставите здесь одного? – услышали они его крик. – Идиоты! Вы оба идиоты!

Не успели они войти, как Катчен побежал за ними, обзывая всеми ругательствами, какие мог придумать, и словами, не имевшими никакого смысла

Может, город и походил на гроб, но, по крайней мере, он не останется наедине с этим мрачным, бесчеловечным местом.

57

Внутри город был не менее поразителен.

Не менее безумен.

Лабиринт бесконечных прямоугольных коридоров, которые разветвлялись во все стороны, вверх и вниз, как тренажерный зал, в котором пустые трубы соединены друг с другом под прямым углом. Некоторые проходы были квадратные, другие треугольные. Круглые коридоры начинались и заканчивались у стен шарообразных помещений. Одни комнаты переходили в другие, как десятки узких кубов, вытянувшихся в цепочку или поставленных друг на друга. Одни большие и сводчатые, другие тесные, как монашеские кельи или соты в улье. Посередине пятнадцатифутовых стен – арочные двери. Иногда они приводили в цилиндрические проходы, уходившие на сотни футов, прежде чем сузиться и превратиться в маленькие кубические альковы или открыться в гигантские амфитеатры с безумно изогнутыми стенами; эти стены от пола до потолка на высоте в пятьдесят футов были усеяны овальными ячейками. У некоторых помещений не было потолка, просто невероятные шахты, ведущие в бездонную черноту вверху; другие помещения были без пола, просто узкие переходы над пропастью. Не было ничего похожего на лестницы, но время от времени вверх или вниз уходили рубчатые спирали.

Строительный план был по меньшей мере хаотичным.

Этажи не были отчетливо выделены и не отличались друг от друга. Не было первого этажа, второго, третьего и так далее. Они переходили друг в друга, помещения опускались или поднимались, переплетаясь в решетки, как кристаллы алмаза.

Уже через пять минут все трое вспотели, дрожали и с трудом дышали. Этот проклятый город вызывал клаустрофобию. Насыщенный, запутанный. Углы невероятно преувеличены, потолки становились полом. Пол переходил в потолок, который становился стеной. Помещения никогда не были строго прямоугольными, всегда чуть перекошенными и смещенными от центра. Коридоры были не ровные, а извилистые и наклонные, иногда высокие, иногда низкие, иногда узкие, иногда очень широкие.

Было что-то геометрически извращенное в разуме, создавшем это, который смог найти в этом смысл, не забившись в угол и не крича до потери рассудка. Идти по этому городу было все равно что пробираться по узким сюрреалистичным проходам в мозгу безумца в поисках разума, которого нет. Этот разум поглотили аморфные тени, обломки паранойи, как представляли себе немецкие экспрессионисты.

Они шли вдоль электрических проводов, закрепленных на стенах и переброшенных через темные глубины внизу. И вскоре им пришлось остановиться, чтобы отдохнуть. Конечно, ничего не было приспособлено для передвижения представителей человеческой расы. И передвигаться здесь было тяжело не только психологически, но и физически. Постоянно идешь по похожим на могилы помещениям, скатываешься по туннелям и перебираешься через обломки и рухнувшие перегородки.

Наконец они остановились перед вереницей комнат, которые были вовсе не комнатами, а затонувшими помещениями с прозрачным вогнутым полом, сделанным из просвечивающегося стекла или пластика. Если его потереть, можно убрать грязь и увидеть, что находится внизу.

– Это просто сумасшедший дом, – сказал Катчен. – Что было не так с Гейтсом? Это все следовало снести. Просто снести к дьяволу.

Шарки сказала:

– Это кажется безумным, но я думаю, что это тщательно разработанная система, если у тебя мозг, способный понять эту систему. Боюсь, наш простой мозг млекопитающих на это не способен… и, может, не будет способен еще миллионы лет.

– Нам нельзя уйти отсюда? – спросил Катчен. – Боже, я никогда раньше так себя не чувствовал… половину времени я так нервничаю и так угнетен, что готов перерезать себе запястья, а другую половину чувствую, что вот-вот выблюю все внутренности.

– Еще немного, и мы закончим, – сказал Хейс.

Катчен опустил голову на колени и закрыл глаза.

Хейсу было его жаль: он точно знал, что тот чувствует.

Этот город вскрывал внутри банку с чем-то ползучим и мерзким и встряхивал ее. Он узлами связывал внутренности, заставлял голову болеть, а глаза выпучиваться. Человеческий мозг создан для восприятия закономерностей, прямых линий и простых углов, форм и фигур, соответствующих друг другу. Но это место было математически искажено, превращено в четырехмерное безумие. Словно попал в инопланетное осиное гнездо. Для человека это непереносимо.

После короткого отдыха они двинулись дальше и неожиданно оказались в огромном дворе между двумя кварталами кошмарного города. Они шли между колоссальными семидесятифутовыми стенами, обходя высокие шпили, как будто ни для чего не предназначенные. Пол двора был выложен плитками, крыша отсутствовала, над головой – чернота, уходящая на головокружительную высоту. Здесь были расставлены куполы, но, чтобы попасть в них, нужно было подняться по гладкой стене и спуститься через отверстие в крыше. Встречались также высокие пустые фасады без всякого входа; в пятидесяти или шестидесяти футах вверху на этих фасадах виднелись прямоугольные выступы, похожие на насесты для грачей или ястребов.

Теперь заранее развешанные лампы остались позади, и они двигались при свете фонариков. Увидели еще один купол, но в нем были овальные отверстия, проходы как будто вели вниз.

– Дай мне лампу, Катчи, – сказал Хейс. – Я пойду туда.

Шарки покачала головой.

– Нет, Джимми… Это слишком опасно.

Он взял лампу.

– Я буду осторожен.

Он выбрал проход и вошел в него.

Коридор у входа был пяти футов в диаметре, и Хейсу пришлось идти согнувшись. Это было все равно что оказаться внутри горки в парке развлечений: полая труба шла в одну сторону, потом поворачивала, все время спускаясь. Но стены и пол были испещрены мелкими бугорками, так что не было риска потерять опору или соскользнуть вниз, в темноту. Хейс продолжал идти, горло у него сжалось, лицо заливал пот. Наконец проход привел в серию помещений с закрытыми потолками.

Он посветил фонариком. Снова начало преследовать ужасное ощущение дежавю, кроющегося в сознании.

– Да, – прошептал он, – я и это место помню, но почему?

Он двинулся дальше, прошел под аркой и обошел груду обломков. И оказался в огромном помещении, которое могло быть только моргом, собранием старых костей: черепов в маленьких ячейках в стенах, полных собранных скелетов людей и вымерших животных, огромных птиц, свисающих с потолка, которых как будто ничего не поддерживало. Пол был усеян костями, как будто большинство витрин здесь – а их, должно быть, были тысячи – за века разбились, может, под собственной тяжестью или из-за сейсмической активности, сбросившей их.

Перебираться было трудно: лампа бросала искаженные тени, в воздухе кружила пыль, – но необходимо. Как ни тревожило Хейса это место, он знал, что здесь не просто собрание образцов из естественной истории.

Нет, это нечто гораздо большее.

В дальнем конце стояли цилиндрические пластиковые контейнеры. Пришлось соскребать с них грязь, чтобы увидеть, что внутри. А внутри обнаружились человеческие скелеты, но в основном маленькие и сгорбленные, не совсем прямые, черепа были с мощными надбровными дугами и покатыми лбами, полости для мозга – гораздо меньше, чем у современного человека. У некоторых черепов были непомерно длинные клыки и резцы, тяжелые челюсти. Анатомически все они отличались. Скелеты человекоподобных обезьян и квазичеловеческих существ – рамапитеков и австралопитеков, их первых предков, первобытных антропоидов. Homo erectus, и неандерталец, и что-то очень похожее на архаичную форму Homo sapiens.

Хейс соскреб грязь с десятка таких цилиндров, но их тут были сотни.

«Ты ведь знаешь, что это такое? – подумал он. – Знаешь, что это за ужасное, отвратительное место?»

Да, он знал.

Сама мысль о том, что он видит, осознает, вспоминает, что создало его расу, заставляла Хейс похолодеть.

В следующем помещении – снова черепа и кости.

Все они были старательно разложены на столах или подвешены к стенам… останки людей и протолюдей, живших на протяжении миллиона лет. Страна чудес для палеонтолога. Хейс рассматривал черепа, многие распадались от прикосновения, как хрупкая изящная посуда, но он заметил, что во многих зияли отверстия, либо высверленные, либо выжженные. На нескольких столах скелеты доисторических людей были связаны каким-то пластиковым проводом, который частично сохранился. И то, что они связаны, убеждало Хейса в одном: когда их связывали, они не были скелетами.

Следующее огромное сводчатое помещение было от пола до потолка уставлено пластиковыми контейнерами, но гораздо меньше по размерам, как лабораторные сосуды. Стерев с нескольких грязь, Хейс увидел плавающие бледные органы, словно застрявшие в янтаре. Это были анатомические образцы: железы и мышцы, связки и позвоночники, мозги и гениталии, глаза, плавающие, как оливки, и сотни других, которые он просто не мог определить.

В следующем помещении – снова столы из какого-то похожего на кварц материала, пятьдесят или шестьдесят столов. Спирали бесцветных пластиковых труб и паутина шлангов и проводников из шаров над головой – напоминало биомедицинскую лабораторию. Стеллажи с инструментами – Хейс решил, что это инструменты. Некоторые были сделаны из прозрачного, похожего на стекло материала, возможно, какого-то инопланетного минерала. Таких предметов было великое множество. Крюки, лезвия, зонды и еще что-то плоское и полое, похожее на волшебные палочки. Сотни предметов, покрытых грязью и пылью, и повсюду спирали труб, и из стен тянулись нити, похожие на оптическое волокно. Огромные вогнутые зеркала и плоские линзы, установленные на треножниках. И многое другое, распавшееся в пыль, ставшее обломками, и бо́льшая часть помещения была погребена под обвалом.

Дальше – еще одно просторное помещение, но вход в него был загроможден обломками. Хейс забрался на груду и посветил внутрь. Через трехдюймовую щель наверху он увидел гигантское помещение, уставленное пыльными спиралями чуждых механизмов, устройств, которые выглядели как черные волокнистые скелеты с тысячами похожих на кнуты придатков. А также другие предметы, такие как гигантские серые продолговатые блоки, поверхность которых была усеяна биомеханическими ручками и ребристыми возвышениями, рифлеными шестами, змеиными свитками проводов и переплетающимися дисками. И в этих блоках были углубления по форме человеческого тела, в которые это тело можно поместить. И другие столы и огромные глянцевые колеса, состоящие как будто из зеркал и пыльных линз. А сверху свисал тройной цилиндр, похожий на три микроскопа, только из этого оптического механизма выступало множество похожих на стеклянные лезвий… некоторые лезвия были короткие и зубчатые, другие – длинные и раздвоенные, как язык змеи, а какие-то состояли из тысяч обломков разной формы и текстуры.

Были и другие машины, от которых Хейса бросало в дрожь и холод, и он не мог больше смотреть.

Все это место – таинственная биомедицинская лаборатория, и Хейс это знал.

Уровня этой специализированной технологии человек не сможет достигнуть и через десять тысяч поколений.

Хейс соскользнул с груды обломков, прижал руки к голове, пытаясь вытеснить воспоминания об этом месте, о муках и пытках, о разрезах, ожогах и вскрытиях, о выкачивании телесных жидкостей, взятии образцов крови, костного мозга и тканей головного мозга. Инъекции, пересадки, метаболические манипулирования.

Да, именно здесь все это происходило.

Здесь источник подлинного происхождения человечества.

Это фабрика спирали и первобытного белого желе, о котором бредил Линд. Здесь внеземной разум изучал и каталогизировал эволюцию земной жизни. Здесь родился и модифицировался человек. Сюда помещали предков Хейса, их классифицировали, прикалывали, как редких насекомых, вскрывали и помещали в сосуды. Да, на протяжении всей предыстории, может, через каждые пятьдесят тысяч лет все население людей или антропоидов, которые еще только должны стать людьми, отлавливалось, привозилось сюда, в эти отвратительные катакомбы, и изменялось и совершенствовалось с помощью микрохирургии и вивисекции, евгеники и генетической инженерии, принудительной мутации и специальной адаптации, тщательных и точных модификаций на атомном и молекулярном уровнях. И все это с одной целью: создать разум, который смогут пожать Старцы.

Хейс лежал у основания груды обломков, мысли его разбегались в тысячах направлений, вызывая замешательство, оцепенение и даже, может быть, немного сводя с ума. На него столько обрушилось, слишком много. Понимание правды о своем происхождении привело к тому, что он чувствовал себя… искусственным, синтетическим. Не человеком, а холодной протоплазмой, которую заставили принять человеческий облик. Хейс чувствовал, что его душа высохла, сморщилась, превратилась в пепел. Он лежал в мрачной дьявольской мастерской, и призраки предков преследовали его, вторгались в сознание и кричали ему в лицо.

Его использовали и опустошили, и внутри остались только кости, и кровь, и сердце, бившееся в глухом ритме; снаружи – только отражение человека, мрачно поджатый рот и мертвые глаза, как грязные монетки, глядящие на вас из сточной канавы.

Голоса и резкие крики, смутная расовая память, вопли давно мертвых разумов – все это вскипело в нем и превратилось в поток серой грязи. И в глубине сознания звучал единственный голос: «Разве это не откровение, Джимми? Все эти годы люди гадали, кто они, кем они были, какова их судьба, ты был одним из этих людей… но теперь ты знаешь правду, и в этой правде нет радости. Только безумие и ужас. Коллективное сознание человечества не готово к этому. Мужчины и женщины еще, по сути, дикари, суеверные, гремящие тыквами и произносящие заклинания… и такое знание их совершенно уничтожит. Знание, что мы можем быть сведены к уравнению, к пробирке, к химическим и атомным преобразованиям, проведенным руками грозных пришельцев, что мы – это только амбициозный эксперимент в молекулярной биологии… Это сокрушит наш простой языческий ум, и от него ничего не останется. Многое годы спорили креационисты и эволюционисты, и оказалось, что они одновременно неправы и правы… жизнь может возникнуть почти везде из фиксированного набора переменных, и действительно существует Творец. Только этими переменными манипулирует холодный пагубный разум, а Творец явился из водосточной канавы вне пространства и времени.

Забавно, не правда ли?

Жизнь, вероятно, возникла бы здесь и без них, но людей, скорее всего, не было бы. Не в том смысле, в каком мы понимаем. Каким безмятежным и мирным местом была бы Земля. Раем. Но теперь, Джимми, ты знаешь, кем был ползучий змей в Эдеме и что он породил – твою расу».

Хейс с трудом встал и побежал, он был почти вне себя. Он скулил, дрожал, и сердце его отчаянно билось. Мозг его был опутан паутиной. Он, как пьяный, бежал из комнаты в комнату, падал и вставал, запинался о скелеты, о механизмы, перебирался через столы, заваленные пирамидами черепов и пробирался через древние останки, как крыса через груду костей.

И вот он оказался в туннеле, стал подниматься, тяжело дыша и плача, чувствуя, как его преследуют доисторические воспоминания. И упал к ногам Шарки.

Она обнимала его, успокаивала со слезами на глазах, и постепенно искаженная гримаса сошла с его лица, а взгляд перестал был невидящим.

– Боже, Джимми, – сказал Катчен. – Что ты там видел? Ради бога, что ты видел?

И он рассказал им.

58

Тридцать минут спустя Хейс должен был признать обескураживающую истину: они заблудились. Генератор продолжал работать, огни горели, но, в какую бы сторону они ни пошли, к огням как будто не приближались. Здесь был проход, который должен был провести их в сам город и вывести из этих первобытных руин. Проблема в том, что они не могли найти этот проход.

– Знаете что, – сказал Катчен, когда Хейс вынужден был признать, что не знает, где выход. – С меня хватит. Я помогал вам двоим в том, во что нельзя было соваться. А теперь вот мы где… это дерьмо какое-то. Можете делать что хотите, но я ухожу. Не буду ждать, Джимми, пока ты заведешь нас еще дальше.

Если у них были аргументы, они не могли их вспомнить.

Они тупо стояли со своими фонариками, глядя на уходящего Катчена, его фонарь раскачивался и подскакивал, освещая кристаллы льда в кладке.

– Мы не можем позволить ему уйти, Джимми, – сказала Шарки.

– Конечно. Дадим ему минуту или две. Он успокоится. Если нет, я сам его успокою и притащу назад.

Он хотел, чтобы это прозвучало шутливо, но шутка затерялась в этом месте и в том, что они видели и испытали. Хейс сунул фонарик в карман парки и поцеловал Шарки. Она ответила на поцелуй, их языки коснулись друг друга; хотелось, чтобы так продолжалось вечно.

Наконец Шарки оторвалась от его губ.

– Что это было?

– Всего лишь побуждение.

– Побуждение?

– Думаю, я просто хотел напомнить себе, что я все еще человек.

Она улыбнулась.

– Поговорим об этом позже. А что с Катчи?

– Нам стоит пойти за ним…

Раздался резкий возглас, который они вначале приняли за крик, но это был не крик. Катчен сердито звал их, он был в истерике.

Они обежали стену, за которой он исчез, и увидели свет его фонаря. Обогнули несколько высоких прямоугольников и проломленных куполов, несколько груд обломков. Катчен был здесь, он стоял в огромном дворе не менее двухсот ярдов в окружности, окруженном со всех сторон самим городом, который нависал и где-то вверху соединялся. При свете фонаря Хейс видел проход в пятьдесят футов шириной. Но прямо перед Катченом была круглая дыра в каменном полу, в три раза шире.

Он посветил с края вниз, и свет поглотила тьма внизу.

– Мы здесь не проходили, – сказал Хейс. – Я этого никогда не видел.

– Пойдем назад, – предложила Шарки. – В сторону тех огней.

Хейс видел эти огни. Они освещали ходы этого архитектурного чудища, как призрачные огоньки, делая город еще более жутким.

Они повернули, и Хейсу показалось, что он что-то услышал, опять этот царапающий звук, но он исчез, прежде чем остальные его услышали. И Хейс не стал говорить об этом.

Потому что в этот момент лампы, питаемые генератором, погасли, и стало совершенно темно.

Тьма была кромешная. Словно забили крышку гроба.

– Черт возьми! – сказала Шарки и столкнулась с Хейсом.

Катчен вздохнул.

– Только этого не хватало.

И тут земля под ними задрожала, эту дрожь они чувствовали через обувь. Гулкое режущее эхо доносилось словно из глубины города, как будто включилась гигантская инопланетная машина. Хейс слышал такое раньше, всегда перед одной из встреч с призраками… но это было гораздо мощнее, больше, и громче, и свирепее. Вибрации едва не сбили их с ног. Трудно было стоять и оставаться на месте. Бешено метались лучи фонариков. Город дрожал, словно по нему пробегала сейсмическая волна, части его отпадали, отслаивались, как мертвая кожа.

Фонарик Катчена осветил три бледных, полных отчаяния лица, три пары исполненных ужасом глаз.

Город двигался, он гудел, трещал и раскалывался. Резкие скрежещущие металлические звуки доносились из ямы, они становились все громче и громче. Воздух казался тяжелым и напряженным, с вторжением потоков энергии он сворачивался в вихри. Хейс и остальные цеплялись друг за друга, и на них падали обломки скал и куски льда. Теперь из ямы доносились громкое гудение, дикие визгливые звуки и удары, безумный скрежет и треск помех.

Катчен вскрикнул и отшатнулся, выронив фонарь. Его лицо в свете фонаря Хейса было жестким и напряженным, губы оттянуты назад, обнажая стиснутые зубы. Слюна капала изо рта. Глаза были широко раскрыты, в них застыло дикое выражение. Он словно внезапно сошел с ума.

– Идут, идут, идут! – кричал он, перекрывая шум города. – Они идут, они все идут… рой спускается с неба… рой здесь, и спрятаться негде… они вас ищут… найдут… найдут ваш разум и ваши мысли… они идут… это жужжание, жужжание, жужжание… приход роя… древнего роя… он заполнит небо…

Он снова закричал, зажимая руками уши. Он пускал слюну, бредил и бежал то в одну сторону, то в другую, падал на четвереньки и полз, как мышь. Потом вскакивал и размахивал руками, как обезьяна. Рычал, хрипел и издавал жуткие пронзительные звуки.

От дрожи города Хейс сел, под его ботинками разбегались трещины. Он видел Катчена и понимал, что тот чувствует, улавливал отрывки того, что происходит в его мозгу. «Милостивый боже, он живет в этом, переживает весь этот ужас, – думал Хейс, стараясь держаться за Шарки. – Это место за время своего существования впитало в себя столько ужаса, боли и безумия из лихорадочных, свихнувшихся мозгов, что больше не может удержать это в себе».

Именно это и происходило с Катченом.

Воспоминания – не пришельцев, а людей – выплеснулись наружу и заполнили его, он вспоминал то, что помнили они, проживал то, что проживали они. Он вспоминал древние ритуалы, практиковавшиеся Старцами, когда они роями заполняли небо, а крылатые демоны уносили образцы, а иногда и все население, чтобы подвергнуть их своим экспериментам и модификациям. Он был первобытным человеком, потом человекообразной обезьяной, потом чем-то средним между тем и другим, знал ужас всего вида перед роем, вторгшимся роем пришельцев.

Дико размахивая руками, скрежеща зубами, Катчен прыгнул в яму.

Шарки закричала.

Словно приняв жертву, яма ожила шквалом вибраций, и писков, и электрического треска. Она засветилась, из нее поднимался сияющий туман. Чем бы это ни было: полем фосфоресцирующей энергии или просто электрифицированным туманом, – но яма закипела, как ведьмин котел. Дрожащие щупальца и нити тумана высовывались из ямы и сверкающей наземной дымкой расплывались по полу.

Хейс чувствовал, как эта дымка движется по его рукам и ногам, завиваясь, поглощая; по коже словно ползли муравьи. Дымка была живая и полная кинетической энергии, как форма разумной жизни, пришедшая поглотить его.

Он как будто не мог пошевельнуться, и Шарки тоже.

А потом снизу, из глубины, но все больше приближаясь, из этого сплетения тумана раздался звук, который они слышали раньше: безумный диссонирующий писклявый звук; из ямы доносились бешеные голоса Старцев. Звук поднимался, разворачивался, становился какофоническим резким воем, словно опустилась стая саранчи. Рой шел снизу, шурша, свистя, жужжа, звук начал разрывать уши, словно вы сунули голову в осиное гнездо.

Хейс знал. Они идут.

Рой.

Да, из темных заплесневевших проходов рой, как в древние дни, приходил за образцами для своих мрачных экспериментов. Но на этот раз приходил не с неба, а из подземной сети, вероятно связанной с озером Вордог под ледяным куполом.

Чары были разрушены.

Хейс и Шарки встали, жуткий туман доходил им до пояса, абсолютно белый и светящийся. И тут же раздался звук, одинокий мрачный писклявый звук, как рев флейты Пана под действием ураганного ветра. И они увидели это существо, Старца, его красные глаза сверкали на мясистых стеблях, крылья были расправлены, придатки-конечности сведены вместе.

Потом появилось еще одно существо и еще.

Но они не были реальны… призраки.

Проекции.

Воспоминания, высвободившиеся в гробнице внизу потоком человеческой психической энергии, может быть подкрепленной разумами тех, кто находился в озере. Они ныряли и плыли, хлопали крыльями, клубы белого пара, эфирные создания, нематериальные, но зловещие и пугающие, глазные стебли извивались, как вялые белые черви. Они выбрались из чрева города, как сверкающие змеи из нор, они проходили друг через друга и, как холодное дыхание, через Хейса и Шарки. Теперь они были безобидны, как блуждающие огоньки.

Хейс отказывался бояться их, созданий, которые уже миллионы лет как мертвы.

Он взял Шарки за руку, она подняла фонарь Катчена, и они пошли прочь от ямы и ее призраков. Город был населен призраками, кишел духами и призрачными разумными существами, которые опасны, только если ты им позволишь, если разрешишь этому мрачному разуму коснуться тебя, питаться твоими страхами и бесценной психической энергией. Но если это произойдет, здесь достаточно ненаправленной потенциальной энергии, чтобы проникнуть в твой разум и выпотрошить весь мир.

Хейс и Шарки не стали поддаваться этим разложившимся разумам. Они отказались это делать.

Но потом пришло нечто другое.

И это был не призрак.

Хейс почувствовал, как оно пролетело над его головой, почувствовал созданный им ветер и зло, исходящее из него токсичным облаком.

Старец. Древний.

Не мертвый и прозрачный, а высокий, полный и упругий. В свете лампы его плоть была маслянисто-серая, а глаза – как сверкающие рубины. Крылья были расправлены, как огромные перепончатые воздушные змеи, ищущие ветер, они хлопали, издавая жуткое жужжание, которое вместе с воем становилось сплошной стеной звука, терзающей нервы. Старец стоял на разбитом столбе, вцепившись ногами-щупальцами. Разветвляющиеся придатки на груди терлись друг о друга, как царапающие ногти.

Да, он был живой, высокий, не меньше восьми футов, гротескный, чуждый и необычайно реальный. Он возвышался над Хейсом. Трубный звук перешел в писклявые визги, похожие на речь. Возможно, это и была речь. В этих звуках было что-то вопросительное, но Хейс мог только стоять, как безмозглый дикарь, и смотреть на своего мессию. До него долетел отвратительный химический запах формалина, зловоние существ, замаринованных и погруженных в лабораторные сосуды.

Хейс почувствовал холодное вторжение в свой разум.

Фонарик и ракетница выпали у него из рук.

Взгляд Старца опустошал… казалось, он на самом базовом уровне разбирает на части. Такие явления, как разум и свободная воля, съеживались в алом солнце этих глаз, темнели и разбивались на части. В этом существе чувствовалось беспрекословное господство. Ни гнева, ни ярости, ни простой ненависти, потому что это побочные продукты человечности и не соответствуют природным ритмам. Старец смотрел на Хейса с равнодушной пассивностью, может, чуть раздраженно или слегка забавляясь, как смотрит хозяин на любимого щенка, который запачкал ковер. Да. Я пришел. Хозяин пришел, малыш. Ты устроил беспорядок, не так ли? Неважно. Я приберу, мой пустоголовый маленький зверек. Может, именно так Старец смотрел на него. Как на что-то глупое, неразумное, к чему нужно относиться терпеливо и научить дисциплине.

Так ощущал в голове это Хейс: хозяин считает, что он, Хейс, и все такие, как он, только загрязняют мир, но теперь этому пришел конец, потому что папочка дома и все будет в порядке. Мы сделаем тебя, малыш, таким, каким ты должен быть. Мы тебя создали, но можем и уничтожить.

Так оно и было.

Таковы были мысли, возникшие в свистящем вакууме мозга Хейса. Этот ужас вел себя как отец, глядящий на ребенка – не с ненавистью, а всего лишь с разочарованием.

Это было теперь в его голове, легко овладевая мыслями, небрежно собирая его воспоминания, эмоции, подсознательные стремления. Мозг Старца был такой господствующий, такой превосходящий, что он делал это почти как нечто само собой разумеющееся. Как и все остальное, разум, психика были для него лишь очередными объектами для препарирования и изучения.

Хейс почувствовал, как в нем что-то зарождается.

Возможно, существо действительно не испытывало к нему неприязни, но и теплых чувств к нему и его расе оно тоже не питало. Оно было чуждое, холодное и высокомерное. А Хейс – теплый, и слабый, и тупой. Но в нем было что-то такое, чего оно не ожидало, что-то живущее в самом его сердце, и он с жаждой убийства в глазах набросился на Старца.

Он удивил старого хозяина.

Старец не мог понять этот невероятный мятеж. Восстание против своих творцов – такое они не программировали в разумах людей. И поэтому Старец был захвачен врасплох. Хейс с криком набросился на него, схватил руками в перчатках торчащие, как палки, придатки и почувствовал, будто коснулся линии высокого напряжения или раскаленной стали. И был мгновенно отброшен, его перчатки расплавились и задымились.

Но и существо отшатнулось от него, может, в удивлении или страхе. Да, как старый док Франкенштейн, отшатнувшийся от ковыляющего чудовища, которое создал. Старец было потрясен поведением Хейса. Белый и раздувшийся, волосатый и наполненный газом гриб, симметрически и анатомически непристойный, отвратительный представитель низшего порядка – вот каким он был. К Хейсу он относился так же, как ученый к большому пауку, с которым играет… но когда паук восстает, то ему нужно преподать урок.

Хейс чувствовал, как ненависть покидает его.

Как и следовало, Старец взял над ним верх.

Круглые ярко-красные глаза неподвижно застыли на концах стеблей. Призматические ресницы на верху головы в форме морской звезды засветились пурпурным и стали того же цвета, что глаза. Старец был раздражен. Волна непреодолимой силы обрушилась на мозг Хейса. Глаза его распахнулись, рот широко раскрылся в крике; Старец сжал его мозг и начал выжимать из него сок.

И тут раздался выстрел.

Поток искр и огня ударил в голову Старца, и тот отскочил, размахивая крыльями, издавая высокие пронзительные звуки, в которых были боль и ужас. Шарки в упор выстрелила из ракетницы.

Этого было достаточно.

Хейс нащупал свою ракетницу.

И в тот момент, как почувствовал, что поток обжигающей энергии устремился в его мозг, нажал на спусковой крючок. Осветительная ракета ударила твари в голову, оранжево-красным огненным шаром охватив глаза и глазные стебли. Старец закричал, взмахнул крыльями и исчез в темноте, воя от боли.

«Да, так собака кусает руку, которая ее кормит, – подумал Хейc. – Вы могли когда-то владеть нами. Могли держать в своих лапах нашу судьбу, но больше нет. Теперь уже нет».

Словно в ответ на агонию существа, снизу раздался такой пронзительный вопль, что у Хейса чуть не лопнули барабанные перепонки.

Снизу ли?

Прислонившись к Шарки, Хейс видел высоко над ямой в бездонной черноте десятки Старцев. Но они выглядели искаженно, как в испорченном телевизоре.

– Они не реальны, Джимми! – крикнула Шарки. – Они совсем не реальны!

Так и было.

То, что они там видели, было чем-то вроде трансляции. Как будто смотришь через окно в далекую комнату или заглядываешь через зазеркалье в ползущее по ту сторону безумие. Изображения были расплывчатыми и приплюснутыми, видения из какого-то бесконечно далекого, неизвестного и безымянного космического тупика, когда-то населенного Старцами, может, их родная система, а может, какой-то антимир где-то посредине. Другое измерение, другая реальность, какое-то ядовитое кладбище за кровоточащим краем Вселенной. Только блестящие прозрачные пузыри отделяли материю этого измерения от того, безбожного.

Но, должно быть, не просто пузыри, потому что выйти из них эти твари не могли. Они парили там, кружили у окна, как мошки, привлеченные светом. Хейс знал, что они видят его, чувствуют его. Точно так же, как знал, что они хотят пройти, им необходимо пройти, но они в ловушке, они не могут открыть дверь.

Там, по другую сторону, их были тысячи, сотни тысяч, может, миллионы. Они заполняли пустое нереальное окно и кладбищенское пространство за ним, разгневанный гудящий рой, пытающийся прорваться, чтобы глотать и пожирать, опустошать головы людей, превратить зеленые холмы в огромный инопланетный улей.

Он чувствовал их даже через бесконечное пространство, через трансгалактическую пропасть безграничного космоса. Чувствовал их прожорливость, потребность насытиться спящей психической энергией человечества. Им нужно было то, что есть у человеческой расы, но барьер не пропускал их, даже их хищный разум не мог преодолеть его… во всяком случае, самостоятельно.

Поэтому они собрались извивающейся прилежной массой, живым кипящим воплощением жужжащего облака, инопланетного вторжения. Миллион писклявых голосов превратился в громовой взрыв звука, похожего на царапанье по металлу, звон разбитого стекла, скрежет вилок.

Если они прорвутся, то за несколько дней высушат коллективный разум человечества. Этого нельзя было допускать. Это было бы неописуемо чудовищно.

И как только Хейс подумал о том, что орава, ждущая по другую сторону, – это самое ужасное, что только может вообразить человеческий разум, вдруг стало гораздо хуже.

Улей начал расступаться, и из его загадочной черноты вырвалось нечто – кипящая атомная гниль, живой ядерный хаос, поток отвратительной плазмы, гигантский, живой и кристаллический. Многомерная хроматическая мерзость заполнила пространство и сознание. Она способна была сжечь плоть дотла и высосать душу. Она устремилась вперед, ее хрустальная анатомия пульсировала цветами и ярким жидким огнем.

От одного это вида в животе Хейса прокатились тошнотворные перистальтические волны.

Если у таких отвратительных злобных существ, как Старцы, мог быть бог, то это и был он. Предельный ужас. Хейсу пришлось отвести взгляд, потому что от одного взгляда на это в голове у него все полыхало. Существо было ядовитым и зловещим, врагом всех живых существ, в душе которых сохранилась хоть капля чистоты. Мозг его – тлеющий реактор, а плоть – не плоть, а огонь, и дым, и тающие кристаллы грязи, ползучая многомерная спираль из радиоактивной плазмы. Кристаллический дьявол, раскаленный кошмар, ползущий во тьме по извилистым коридорам между пространствами, понятными людям, безумный цвет космоса, о котором бредил Линд.

Это был он.

Цвет вне пространства.

Если Старцы прорвутся, этот гибельный рак пройдет с ними, и тогда в опасности будут не только Земля и человеческий разум, потому что эта тварь, этот сознательный космический вирус прогрызет дыру во времени, пространстве и материи, свернет внутренности Вселенной влажными отвратительными клубками и будет кормиться ими.

Хейс наконец очень многое понял.

Он сжал руку Шарки, и вдвоем они побежали прочь от всего этого, потому что глаза человека не предназначены для того, чтобы смотреть на подобное. И когда они побежали, их сознание вышло за пределы досягаемости этого пространственного окна, или зеркала, или бог знает чего, и картина этого ужасного места поблекла, стала статичной, а потом исчезла. Они увидели, что картина погасла, как экран выключенного телевизора, и знали, что этот телевизор работал на энергии их мозга и заставлял их думать о том, что они не могли осознать и правильно оценить.

Но хотя этот межпространственный телевизор отключился, пронзительные пискливые звуки продолжались, буря резких и дисгармоничных звуков, как горячими иглами, пронзала слух. И не было сомнений в причинах этого: Старцы, рой из озера, поднимались из ямы жужжащим облаком, как гигантские тараканы с машущими крыльями, и их диссонирующие громкие голоса резали, как бритвой. Старцы плыли и ныряли, собирались и рассеивались, заполняли город, как миллионы лет назад. Улей. Колония. Как саранча, они пришли, чтобы разрезать, разорвать и сожрать, чтобы завладеть еще двумя разумами.

«Это и есть рой, – подумал Хейс, – воспоминание о котором превратило Катчена в испуганное животное. Звук, вид, запах этих существ, слетающихся, как стая кошмарных птиц».

Но времени на раздумья уже не было.

Они бежали, пытаясь найти выход в свете фонариков и с помощью инстинкта, и это казалось невозможным. Не было времени подумать, куда они идут и что станут делать, когда доберутся. Они бежали мимо циклопических стен, и десятки Старцев сидели на этих стенах, как хищники, ждущие добычу. Каждый раз, когда они приближались, Хейс и Шарки направляли на них лучи фонариков, и они исчезали. Вначале Хейс думал, что это как-то связано с ритмом их полета: они собираются гудящими толпами, потом распадаются на пары. Но дело было не в этом.

Старец, в которого Шарки выстрелила из ракетницы, испугался не жара, а света. Может быть, предки Старцев жили при свете дня, но эта их эволюционировавшая версия была исключительно ночной и была такой миллионы лет. Когда рой в древние дни прилетал собирать образцы, он прилетал по ночам, выползая из дыр в земле из своих городов, вероятно, через ледяной купол. А этот конкретный рой эпохами жил во тьме озера.

Когда Хейс и Шарки вернулись в сам город, Старцы решили, что с них хватит игр, и опустились жужжащей толпой. Хейс взял у Шарки ракетницу, зарядил ее и выпустил вспышку в кишащую массу. Ракета взорвалась ослепительным красным шаром, выбрасывая оранжевые и красные языки пламени. И Старцы немедленно рассеялись.

И Хейс понял, что нужно делать.

Они с Шарки сломя голову бежали по городу, позволяя инстинкту вести себя через эти кубы, цилиндры и трубы, и через двадцать минут пришли к одному из сотовых отверстий. Они были в десяти футах над поверхностью и не в том месте, где вошли. Но достаточно близко. Прыгнули, отдуваясь, в поту, чувствуя резь в легких. Добрались до генератора, и Хейс включил его. Город взорвался ярким светом, и Старцы с жужжанием отступили в тень.

Хейс поднял мойку Гейтса и пристегнул ее.

– Может пригодиться, – сказал он.

– Минутку, – сказала Шарки, схватив его за руку. – Что это?

Лампы, работающие от генератора, освещали фасад города, маленький участок реальности, но внутри него по-прежнему было очень темно. Вернее, должно было бы быть темно. Но где-то в мрачных закоулках этого ужасного места они видели тусклое зеленоватое свечение.

Хейс покачал головой.

– Не знаю.

– Оно движется.

Они видели, что фосфоресцентное свечение приближается, словно из руин выбирается гигантский светлячок.

– Джимми.

Его не нужно было подталкивать. Он схватил Шарки за руку и повел ее, лучи их фонариков прыгали в темноте. Откуда бы ни приходило это свечение, у Хейса было ощущение, что оно предназначено для них, и он нутром чувствовал угрозу. Они двигались быстро, перебирались через груды обломков, обходили сталагмиты, карабкались на камни, направляясь к арке. Огни за ними погасли, и город снова погрузился в темноту… но что-то светящееся продолжало приближаться.

Хейс оглянулся и увидел, что оно выходит из города в кладбищенские реликты за городом. И выглядит как переливающиеся клубы болотного газа.

Когда они вошли под арку, Хейс споткнулся и упал лицом вниз. Если бы этого не произошло, они бы не увидели, что собирался сделать Гейтс, какую тайну он пытался защитить своей смертью. Луч фонарика Хейса осветил темные углы под аркой, куда они не заглядывали.

– Это что такое? – спросила Шарки.

Хейс ответил не сразу. Он увидел тонкие пластиковые трубки, обернутые вокруг камней и вокруг самой арки. Это был шнур, ведущий к электрическим взрывателям; шнур тянулся на семьдесят или восемьдесят футов. Достаточно, чтобы вызвать большой взрыв.

Вот для чего был детонатор в «снежном коте». Хейс догадался: Гейтс хотел навечно запечатать это место.

– Не трогай, – предупредил Хейс Шарки. – В этом шнуре пластиковая взрывчатка С-8.

– Детонатор…

– Понял.

Свет не подпускал рой, но долго это не продлится. Хейс чувствовал, как эти разумы там собираются, получают дополнительную энергию, заряжают свои батареи, чем бы они ни были. И когда они обратят эту энергию против генератора…

Хейс и Шарки начали подниматься по ступеням.

На этот раз Хейс остановил Шарки.

– Слушай, – сказал он. – Слушай…

Где-то за ними, в пустоте грота, они слышали кошмарный воющий звук, дисгармоничный вой, словно хрюканье десятков диких свиней. И этот звук становился все громче.

– Оно ближе, – сказала Шарки.

Они как можно быстрей поднимались по широким каменным ступеням, бежали и карабкались, падали и вставали, пока не нашли нужный проход. Сзади, отражаясь громким эхом, доносился гудящий вой. Теперь он нарастал. Злобный, решительный и направленный.

– Беги в «кота»! – крикнул Хейс Шарки, а в сам помчался к брошенному оборудованию Гейтса.

Они побежали в разные стороны.

Взяв в руки детонатор из «снежного кота» Гейтса, Хейс обернулся. Пропасть была заполнена зеленым свечением. Что бы ни приближалось, оно поднималось по ступеням, его вой становился все более высоким и неземным. Хейс начал подниматься вслед за Шарки и, добравшись до нее, оглянулся. Тварь, преследовавшая их, выбралась из пропасти, и он едва не закричал, увидев ее.

Освещенная собственным зеленым свечением, это была судорожная, извергающаяся масса, черная переливающаяся слизь, набухающая и расширяющаяся, сгущающаяся в соус с розовыми прослойками, волнообразное желе из пузырящейся протоплазмы, фонтанирующее скопление трясущихся пластиковых пузырей… и в каждом пузыре – красный глаз с черным зрачком. На глазах у Хейса по центру массы прошла трещина, и масса разверзлась, словно зияющая рана, и из нее хлынула сочащаяся мякоть. И эта трещина оказалась ртом, который испустил оглушительный вопль, подобный шквальному ветру; и этот вопль превратился в крики тысяч детей, с которых ножами срезают кожу. И в этот момент волна обжигающего жара обрушилась на Хейса, не давая дышать и заставляя опуститься на колени. От острого химического запах формалина и зловония гангренозного гноя желудок подскочил к горлу.

– ДЖИММИ! – закричала Шарки.

Времени не было. Чувствуя, как его обдает влажным жаром от этой твари, выбирающейся из пропасти, как огромный зародыш, Хейс добежал до «снежного кота» и поднялся на гусеницы. Забрался в теплую кабину, схватил детонатор… и нажал на пусковую кнопку.

Вначале был только вой твари, и Хейс подумал, что детонатор не сработал или что они слишком далеко, но потом послышался громкий подземный грохот: внизу началась цепная реакция разрушения. Земля тряслась, холмы дрожали, «кот» качался на гусеницах, и лагерь Гейтса неожиданно исчез в дымящейся пропасти. Они услышали страшный рев агонии и поражения, и тварь втянуло в мерзлые глубины, зеленоватое свечение мелькнуло где-то глубоко внизу и погасло.

И все.

– Поехали, – сказала Шарки.

И Хейс повел машину.

59

Ночь была черная.

Холодная и смертоносная ночь бурь и кричащих ветров.

Ночь откровений и исполнения страшного пророчества. Старые призраки, преследовавшие человечество с самого младенчества, вернулись, как ночные ведьмы из полуночной берлоги, чтобы потребовать то, что принадлежит им по праву.

Этой ночью ветер обрел голос… и он кричал.

Голос полярных могил и бессмертного белого небытия, и, если вы хотите его услышать, прижмитесь ухом к стене из обдуваемого ветром льда, и он расскажет вам, откуда вы пришли и какова ваша конечная цель, кем вы были и кем не были. Да, великое откровение и ужасная правда, которая проберет вас до самого мозга костей.

Нелегко смотреть в хрустальный шар и знать все, что произошло и что еще произойдет, слышать голоса ваших создателей и знать, точно знать, откуда вы пришли. Потому что, когда знаете, трудно посмотреть в зеркало и не закричать, видя, что глядит на вас оттуда, что таится в тумане первобытного кошмара. Знать, что вы и вся ваша раса созданы для определенной цели, что вы скот, которому предстоит быть забитым, что с помощью органической технологии вас опустошат, сделают бессмысленным и непристойным. Что ваше общество и все общества, сама человеческая культура в той или иной степени синтетические. Что даже ваши могучие боги и великие религии – всего лишь искаженные воспоминания и архетипы, основанные на разумных первобытных ужасах вне времени и пространства.

Вы марионетка.

Как и все мужчины и женщины. Существа из плоти и крови, обладающие душой, которые любили, и писали стихи, и сочиняли музыку, и воспитывали детей… вы всего лишь живая оболочка, созданная холодными руками пришельцев для увековечивания спирали, генетический материал, глина для богов и космоса, вещество жизни и искра творения. Сосуд, засеянный могучей страшной силой, и урожай со временем будет собран. Человеческая раса – это ячмень, и рожь, и овес, созревающие под осенним солнцем – великим галактическим глазом, зерно, готовое к встрече с серпом и с самими жнецами, создателями и губителями, с богами, чудовищами и творцами, которые теперь стоят в ожидании. И только они могут привести расу к окончательной, неописуемой судьбе. Потому что только у них ключи – ключи от жизни, от смерти и от самого ада.

Человечество перерождается в нечто нечеловеческое, обретает злобный античеловеческий облик, который древнее самих звезд. Так исполнилось пророчество. Такова была конечная цель кощунственного плана, созданного миллионы лет назад: возрождение и оживление древних ульев.

Медленно, медленно цель близилась к осуществлению…

60

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ» – В ДОРОГЕ

По пути назад Шарки читала полевой дневник Гейтса, пропуская то, что уже знала. Она очень долго ничего не говорила, а Хейс просто вел машину. После того, через что они прошли, он не мог сказать ничего разумного. Он даже не мог набраться сил, чтобы горевать о Катчене. Бедный чертов Катчен!

Наконец, тридцать минут спустя, Шарки сказала:

– У Гейтса здесь интересные теории относительно всего этого. Хочешь послушать?

Он взял ее за руку.

– Я готов.

– Согласно Гейтсу, у Старцев есть свой метод. Они очень избирательно пожинают разумы. Некоторые используют, но большинство будет отбраковано, досуха высосано и ликвидировано. – Она выключила свой фонарик и закрыла дневник Гейтса. – Они долго ждали, Джимми, когда их семя принесет плоды. Согласно Гейтсу, они ищут разумы, подобные их собственному, холодные милитаризованные интеллекты, которыми они могут легко овладеть, мозги, готовые быть разбуженными, которые в определенном смысле уже разбужены и готовы к восприятию. Это будут клетки, с помощью которых они заразят и завоюют всю расу… заражая мозг за мозгом, распространяясь, как чума, и пробуждая императивы, внедренные в наше сознание давным-давно; и все это будет происходить, пока мы не превратимся в улей пчел или ос, в колонию с единым безжалостным нечеловеческим интеллектом, который может быть подчинен их воле, пожат и использован для осуществления их великого плана.

Хейс закурил сигарету.

– И каков этот план?

– Об этом Гейтс говорит немного неопределенно. Но они заразят нас всех, потом отберут тех, кого сочтут мутантами… непокорных, обладающих индивидуальностью. Они не могут допустить, чтобы такие зараженные зародыши отравляли великое целое. Они будут убиты, но даже их психическая энергия будет использована.

– Боже, – сказал Хейс. – Они готовят нас к урожаю. Как фермеры. Мы для них всего лишь посев.

Он вспомнил, что сказал Гейтс, когда они разговаривали. Я считаю что они засеяли жизнью сотни планет в галактике и направляли эволюцию этой жизни и у них есть цель и я думаю это покорение рас которые они развивали…

– Конечно, – сказал он, – великие космические фермеры перелетают от звезды к звезде, отбирают подходящие планеты, чтобы колонизировать их и засеять. Потому что в итоге они будут обладать расами, которые создали, обладать их интеллектом.

Шарки кивнула.

– Гейтс считал, что в каждом поколении есть несколько человек, которых он называл личностями типа А… послушных, методичных, скорее машин, чем людей. Людей, для которых долг и служение высшей цели важнее всего. Важнее таких ничтожных человеческих явлений, как любовь, семья, индивидуальность…

– ЛаХьюн, – сказал Хейс; сердце его упало, как кирпич.

– Да, совершенно верно. Такие разумы могут возникать случайно, но, скорее всего, нет. Меньшинство, созданное Старцами заранее, чтобы использовать как вирус, который заразит нас всех. Конечным результатом будет… ну, ты догадываешься.

– Мир, полный ЛаХьюнов. – Хейс выглядел так, словно его вот-вот вырвет. – Нелюди… холодные, с промытыми мозгами. Рабочие муравьи, трутни.

Шарки кивнула.

– Да, но хуже, гораздо хуже, Джимми. ЛаХьюн в квадрате. ЛаХьюн, высосанный досуха и лишенных самых простых человеческих качеств… автомат с управляемым мозгом, которым руководят пришельцы. – Она помолчала, хлопнув дневником по ноге. – Но для чего? Я не знаю.

Но Хейс подумал, что знает.

Он знал одну или две причины, хотя предполагал, что их много. Они привели в действие план на этой планете, как, вероятно, на сотнях других. Они отправили колонистов, которые будут дрейфовать от звезды к звезде, от планеты к планете, засевая их для будущего урожая, как и предполагал Гейтс. Это займет миллиарды лет, но какое это имеет значение для практически бессмертных существ? И конечный результат – организация сотен аванпостов, сети господства. Используя созданные ими разумы, они будут располагать неограниченной психической энергией. Эта энергия гораздо мощнее таких простых вещей, как атомная энергия, это само электричество и молоко создания.

О, если подумать, то все очень просто.

Они знали, что это сработает, потому что проделывали это миллиарды лет. Они знали, что произойдет. Знали, что человечество размножится и заселит всю Землю. Наша спроектированная нейрофизиология упростит эту задачу, мы сумеем выбраться из темноты, как это сделали они. Они знали, что начнется перенаселение, нас будут миллиарды, и, когда наша численность достигнет критической отметки, мы их снова найдем, а они будут ждать, ждать, чтобы собрать урожай… неограниченную, чистую психическую энергию человеческого мозга. Они пожнут ее. Они превратят нас в единый разрушительный разум. Новый мозг, свежий улей, не древний и измученный, как их, а молодой, нерожденный, неуничтожимый, вечный, и бесконечный, и бессмертный. Они овладеют нашими мыслями и станут энергией, и материей, и средоточием. Они пробьют дыру в темном пространстве между звездами и приведут сюда их расу, легионы, полчища, которые заполнят моря, и покроют землю, и затмят небо, и, делая это, досуха высосут человечество.

Органическая технология. Чистая и немеханическая наука.

Человеческая раса – это инструмент, технология, которая призовет их и уничтожит человечество. Вот из-за чего все это. Эти колонисты распространяются, засевая и манипулируя, создают мощный разум, который можно поглотить и направить на открытие путей между далекими звездами. Когда их план будет завершен, не будет больше миграций длиной в миллионы лет – просто прыжок через червоточины, проложенные психической силой.

Это займет целую вечность, но они терпеливы.

А когда они приведут настоящий рой, вместе с ним придет и обжигающая атомная чума – Цвет Вне Пространства. Этот ужас, таящийся между измерениями, который изгибает пространство и уничтожает материю, ниспровергает время и реальность и сосет кровь самого космоса. Хейс не мог притворяться, что знает, что это такое на самом деле, но если у Старцев есть свой дьявол, то это он и есть.

А они дьяволопоклонники.

Он рассказал об этом Шарки, и она с ним согласилась.

– Ты видела эту штуку между плечами Холма… Гейтс об этом упоминает?

– Мельком. Он считает, что их использовали для контроля разума и, может, как инкубаторы.

– Конечно, это подходит. Даже эти личности типа А остаются людьми, и есть вероятность, что они не будут слушаться, как хорошие собаки. Но когда эти паразиты подключены к их мозгу…

– Свободной воли вообще не существует.

Он потушил сигарету.

– Ты недавно не видела шею ЛаХьюна?

– Нет.

– Уж слишком он старался выпроводить нас из «Харькова». Может, это ничего не означает, но…

Шарки снова попыталась вызвать станцию по радио, но не получилось.

– Не может эта проклятая машина ехать быстрей?

61

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Она вынырнула из хлесткой черной полярной ночи, как футбольный стадион в самом центре черной ледяной пустоты. Неожиданный оазис света, и механизмов, и цивилизации: дом Тарга и метеорологический купол, электростанция и буровая установка, обсерватория и мастерская, склады и многочисленные покрытые снегом «гипертаты» и «джеймсуэи». Большинство из них были связаны сетью проводов, и дорогами с черными флагами, и охранными огнями, антеннами и ветряными турбинами, поднимающимися в темноту. Служебные постройки и хижины были рассыпаны во всех направлениях, многие – у покрытой снегом взлетно-посадочной полосы, на которую весной будут садиться самолеты. Автономная община, запертая в вечном морозе. Что касается помощи извне, сейчас станция словно находилась посреди марсианской пустыни.

Хейс увидел станцию и облегченно вздохнул, подводя «снежного кота». «Еще здесь, – подумал он, – она еще здесь». Потому что в глубине души он почти ожидал, что станция исчезнет, раздавленная каким-то гигантским кулаком.

Но ощущение эйфории длилось недолго, потому что Хейс заволновался, чувствуя вокруг какую-то мертвенность. Как будто смотрел не на антарктическую исследовательскую станцию, а на какое-то запретное захоронение, ледяное кладбище, которое поднялось из древнего ледяного поля, ворота которого были широко распахнуты. От одного этого зрелища ужас поднимался в нем, как паводковые воды, топя его в собственном сладком страхе. Сейчас он не пытался отделаться от такого ощущения. Чутье подсказывало, что впереди ждет что-то очень плохое, и он не стал сомневаться, а принял это предчувствие.

Он остановил «снежного кота» у дома Тарга и не шевелился, чувствуя станцию и позволяя ей почувствовать его. Никак не мог избавиться от мысли, что сейчас на станции «Харьков» такая же атмосфера, как в руинах города Старцев… токсичная и духовно прогорклая.

– Что-то неладно, – сказала Шарки.

– Да, знаю.

Они вышли из «кота», Хейс нацепил мойку под давлением Гейтса. Шарки держала в руке ракетницу. Хотя они не признавались друг другу в этом, но чувствовали, как страх, агония и паранойя этого места собираются в один истошный первобытный крик, который они слышали только умом.

Но это было реально, ощутимо.

Они слышали это в ветре и чувствовали в душе. Поэтому, входя в дом Тарга, приготовились к худшему. И сразу ощутили зловоние… кровь, и мясо, и испражнения. Смерть. Запах смерти был такой сильный и такой густой, что чуть не лишил их рассудка.

– Нет, – сказала Шарки. – О боже, нет…

Но в «Харькове» не было бога, только холод, и ветер, и белизна, и хищный древний разум, который всегда голоден, у которого не бывает полного брюха.

И здесь, в камбузе, он пировал.

Все сидели за столами, словно на общем собрании. Может, так оно и было. У всех глаза вытекли из глазниц, мозг превратился в тушенку. Бледные лица были выпачканы кровью и жидкостью, превратившись в кричащие маски боли и ужаса. Словно единый дьявольский разум овладел ими и высосал одним глотком. Камбуз превратился в морг, и Хейс видел Рутковского и Корицкого, Содермарка и Хинкса, Кэмпбелла и Паркса с буровой установки, десяток других, ученых и контрактников.

– ЛаХьюна нет, – сказала Шарки.

– Нет, и я не ожидал, что он здесь будет.

– Надо найти его.

Но они не двигались. Стояли, чувствуя вокруг себя смерть. Зловещую и сокрушительную.

– Я чувствую такую… безнадежность, – сказала Шарки. – Это слишком для нас двоих. Слишком.

– Да, но у нас нет выбора.

– Наверное, ты прав.

– ЛаХьюн нарочно отослал нас, Элейн, – сказал Хейс. – Он старался избавиться от нас, когда делал это. Он был заражен уже дни или недели, кто знает?

– Он не думал, что мы вернемся из города живыми. – Она осмотрелась, вглядываясь в ночь, прижимающуюся к окнам и покрывающую их своим морозным дыханием. – Они умерли недавно… он еще может быть здесь.

Хейс на это рассчитывал.

62

Вначале они обыскали дом Тарга. Осмотрели сверху донизу, заглядывали в шкафы и под кровати, в душевые и даже в гардеробную при камбузе. Ничего не упускали. Они чувствовали себя затравленными и остро осознавали это. Дом Тарга всегда был просто домом Тарга, утилитарным, однообразным, функциональным. Даже скучным. Стены серые, как на военном корабле, лабиринт коридоров, уставленных ящиками и бочками, много надписей, призывающих экономить энергию и следить за признаками гипотермии. Теперь… все изменилось. Доски пола в коридоре громко скрипели, лаборатории, спальни и складские помещения кишели тенями. Словно в доме с привидениями, они были во всех углах.

Шарки и Хейс обыскали весь дом и не нашли ничего интересного.

И были почти рады выйти наружу, в ветер и тьму, увидеть над головой северное сияние.

Вначале проверили электростанцию, потом буровую установку. Единственный положительный момент – скважина, ведущая в озеро Вордог, снова замерзла. Хейс в придачу отключил нагрев и разбил окна. Потом открыл резервуар буровой установки и залил скважину. Очень скоро она станет сплошным льдом. Они нашли Гандри, он пустил себе пулю в голову.

– Интересно, как давно, – сказала Шарки.

– Кто знает? Я несколько дней его не видел.

Они вернулись в темноту и в густой снег. Ветер рвал их, когда они, держась за направляющие тросы, шли по дорожкам с черными флажками. Хейс пошел к «джеймсуэю», который использовался как временный морг. Дверь была не заперта, от толчка открылась. Они увидели закрытые брезентом тела Линда, Сент-Ауэрса и Мейнера.

– Где Холм? – спросила Шарки, освещая помещение фонариком.

Брезент был на месте, но Холм исчез.

Хейс стоял, слушая, как ветер воет в поселке. В луче его фонарика плыли ледяные кристаллы.

– Джимми, – сказала Шарки. – Он получил пулю в голову. Он был мертв. Я знаю, что он был мертв.

– Он был не вполне человеком, док. Может, он и был мертв, но это не значит, что было мертво то, что в нем. Может быть…

– Джимми… посмотри.

Шарки прошла мимо него и посветила в глубину «джеймсуэя». То, что она увидела, заставило ее затаить дыхание. Фонарик в ее руке дрожал. Хейс увидел это. ЛаХьюн. Тело его лежало в углу за грудой пиломатериалов, как будто его туда специально затолкали. Они подошли ближе и увидели, что ошиблись.

Это было не тело.

Это была оболочка.

Просто пустая оболочка, как выброшенная литейная форма. Оболочка была обнажена, спина разорвана, как будто то, что там находилось, вырвалось наружу. Между плечами – очертания паука-паразита, такого же, как у Холма. Шарки осмотрела оболочку и продолжала бы это делать с профессиональным любопытством, но Хейс сказал:

– Хватит, док. У нас нет на это времени.

– Я не… не понимаю этого.

– Конечно. ЛаХьюн сейчас как Холм. Один из этих паразитов захватил его, – сказал Хейс. – Он изменил ЛаХьюна. Подчинил его себе. Он где-то здесь. Я это знаю, и, когда найду, я его убью.

63

Заметила это Шарки.

Вблизи склада было полярное убежище, и она заметила в нем свет. Слабый, едва заметный, но она его увидела, а потом увидел и Хейс. Не будь убежище в стороне, они бы не заметили свет. Но там, у взлетно-посадочной полосы, не было охранных огней, поэтому малейший свет служил предупреждающим маяком.

Они пошли туда, держась за направляющие тросы, но тросы кончились, и пришлось пробиваться через сугробы; обувь скользила по льду, ветер швырял в лицо снег. Подойдя, они переглянулись большими, испуганными глазами.

– Приготовь ракетницу, – сказал Хейс, держа в руке ледоруб.

Ветер отмел снег от двери. Хейс стоял перед ней, тяжело дыша от усиливающегося напряжения. Он посмотрел на Шарки и пнул дверь. В лицо ударил горячий, зловонный воздух. Хейс пригнулся, ожидая того, кто выйдет.

Вышел Холм.

Холм, получеловек, побрел к ним. В свете висящей над головой лампы он двигался, качаясь из стороны в сторону, как раненое животное; он свистел, бормотал и походил на гигантское насекомое. Лицо было бледное, череп под ним исказил хищный оскал ненависти. Плоть – плетеная, как мышцы. Нескладная, гротескная фигура, на спине – большой горб. Голова почти лежала на одном покатом плече.

И под его кожей ползали твари.

Он смотрел на Хейса и Шарки блестящими черными глазами без век с узкими пурпурно-красными зрачками. Издал хриплое собачье рычание и бросился вперед, выставив длинные искривленные пальцы, усаженные, как стебель розы, шипами.

Хейс выстрелил из ракетницы и промахнулся.

Когда Хейс поднял ракетницу, Холм прыгнул, и вспышка пролетела мимо него, отскочила от стены, улетела глубже в убежище и взорвалась в фонтане искр и дыма.

Холмс набросился на него, и Хейс отскочил в сторону, уходя от когтей, царапавших лицо. Когти были ужасно острые. Они разрезали парку и жилет под ней. Если бы на Хейсе было меньше одежды, когти вспороли бы его кожу.

Конечно, тут вступила в бой Шарки.

Холм был слишком близко к Хейсу, поэтому она не могла пустить в ход ракетницу. Она изо всех сил взмахнула ледорубом и ударила Холма по лицу. Удар был скользящий, но смертоносный, он разрезал лицо Холма и вырвал левый глаз из глазницы, брызнула кровь, зеленоватая, почти прозрачная.

Холм издал пронзительный вопль, повернулся, как краб, ударился о стол и споткнулся об один из примусов, обогревавших его убежище.

Хейс в одной руке держал ледоруб, в другой – ракетницу.

У Холма не было ни единого шанса, и он это знал.

Зеленая жидкость текла по его лицу, он посмотрел на них с неописуемой ненавистью. Когтистые руки были согнуты для схватки, один из длинноногих паразитов выбрался через пустую глазницу. Губы были оттянуты от желтых зубов, грудь быстро вздымалась и опадала. Они ощущали его горячее, червивое, гнилое дыхание, словно он жевал падаль.

– Для мертвеца справляешься неплохо, – сказал Хейс.

Сморщенный рот Холма открылся в полном ярости крике, он прыгнул. На этот раз Хейс не промахнулся. Ракета попала Холму в грудь и взлетела с ослепительной вспышкой. Холм отшатнулся к стене, вспышка прожигала его. Вторая ракета попала ему в лицо и ослепила. Горя, испуская черный дым, Холм упал на пол и лопнул, из него полилась зеленая, похожая на желе жидкость, дымясь и шипя. Несколько паразитов выбрались наружу. Но немного.

И на то была причина.

Примусы грели помещение, но не ради Холма, а ради двух баков на дальнем столе. Баки были заполнены светлой мутной жидкостью, и в ней плавали паразиты. Десятки и десятки свернулись в клубки или сцепились друг с другом, как спаривающиеся пауки.

– Он выращивал их для нас, – сказал Хейс. – Для всей команды.

– Нет, – возразила Шарки, пятясь от дергающейся, горящей твари на полу. – Они не для команды и не для нас. Команда послужила им – они высосали ее досуха, – а мы вообще не должны были вернуться. Паразиты были для смены весной.

Хейс понял, что это совершенно логично. Людей захватили бы, и они бы не поняли, что случилось. Это было бы легко.

Он столкнул стеклянные баки с паразитами, и они разлетелись по полу. Твари вяло зашевелились. Хейс, прикрывая собой Шарки, отступил к двери и залил убежище керосином. Убежище охватило пламя, оно горело жарко и ярко. Ничто не могло там выжить. Даже Холм.

– Хорошо, – сказал Хейс, глядя на горящее строение. – Идем за ЛаХьюном.

64

Вернувшись на тропу, они прошли в обсерваторию и в метеорологический купол. Пусто. Вход в цех тяжелой техники был завален снегом, они прошли через заднюю дверь и все проверили, каждый темный угол и тамбур. Убедились, что все машины на месте. Проверили кабины «спрайта» и «кота Д-6», четырехколесного грузовика на надувных шинах, который использовался только летом.

– Интересно, он вообще здесь? – сказала Шарки, рассуждая вслух. – Знаю, я выдаю желаемое за действительное, Джимми, но что, если умер и его мозг, и он ушел в ночь, и его замела буря.

– Если это правда, ветер рано или поздно выкопает его, – сказал Хейс, зная, что старая антарктическая пословица верна: ничто на полюсе не остается погребенным вечно.

– Думаешь, это возможно?

– Конечно, док, просто маловероятно. Он чудовище, и у него есть цель. Насколько мы знаем, он следит за нами, все время держится позади или впереди, вне поля зрения. Так мы можем играть в прятки неделями. И рано или поздно нам придется поспать.

Шарки откинула капюшон, сняла шерстяную шапку и убрала со лба прядь рыжих волос.

– Он здесь, Джимми? Ты его чувствуешь?

Хейс стоял, прислонившись к бульдозеру, и курил. Он обдумал ее вопрос, а когда ответил, ответил не умом, а сердцем.

– Да, он здесь. Я чувствую, что этот ублюдок здесь.

Склад горючего. Вот он где. Он прячется на складе горючего.

– Пошли, док. Прогуляемся…

65

Если на станции есть место, где можно спрятать тела, то это топливный склад. По сути, это армированный туннель из листового металла с баками для топлива с обеих сторон. В основном это солярка, на которой работает большинство машин и генераторов, благодаря которой работают бойлеры, горит свет и вообще все на станции функционирует, согревает и кормит людей. «И колеса автобуса все вертятся и вертятся», – думал Хейс. Хотя склад был освещен цепочкой ламп, в нем было полно теней и влажно, пахло маслом и дизельным горючим.

Держа в руках ракетницу, Хейс осторожно шел по металлическому помосту, проходящему вдоль всего склада. Он знал, что использовать здесь ракетницу опасно. Но с оружием в руках он чувствовал себя спокойней. А это важно. Их шаги гулко отдавались от стальных бочек, сердца колотились, зловещее ожидание было почти физически ощутимо. Так легко спрятаться за этими гигантскими бочками, выскочить из-за них и захватить их врасплох. Но они прошли по всей длине, заглянули за каждую бочку, но никого не нашли. Так что пошли назад и вернулись к двери.

Хейс неожиданно остановился.

– Что? – прошептала Шарки; у нее голос был как у оцепеневшей маленькой девочки.

– Что ж, – нарочито громко заговорил Хейс. – Его здесь нет. – Он подтащил Шарки к двери. И прошептал ей на ухо: – Я знаю, где он. Прямо у нас под ногами. Он в трубопроводе, который идет отсюда в цех тяжелой техники.

Шарки не спорила.

Она видела уверенность в его взгляде и знала, что эта уверенность основана не на догадках, а на знании. Скорее всего, Хейс прав. Если он сказал, что ЛаХьюн внизу, значит он там. Прячется, как крысиная змея в кроличьей норе. И кто-то должен выгнать его оттуда.

– Беги к цеху. Рядом с бульдозером люк, он закрыт решеткой в полу. Когда я погоню его отсюда, ЛаХьюн попытается выйти там. И когда он выйдет, подпали его… сожги его чертову задницу.

– Джимми…

Хейс вышел вместе с ней.

– Иди, Элейн. Беги туда. Я не спущусь, пока не увижу, что ты добралась.

Она покачала головой, вздохнула и побежала в ночь, ее «кроличьи сапожки» скрипели на снежном насте. Цех тяжелой техники был примерно в ста футах. Хейс видел, как она остановилась у задней двери, под фонарем, и помахала. Он помахал в ответ.

Как можно тише Хейс на цыпочках вернулся… если можно идти на цыпочках в больших неуклюжих «кроличьих сапогах». Но он шел тихо. Как мог тихо. К тому времени как добрался до решетки, сердце стучало так громко, что закололо в пальцах. Он пригнулся у решетки.

Элейн должна быть уже на месте, пора сделать это грязное дело и покончить с этим.

Тихо поднять тяжелую решетку невозможно, и Хейс не пытался. Поднял ее, и она со звоном ударилась о проход. При этом он делал вид, что разговаривает с кем-то, чтобы ЛаХьюн подумал, что он не один.

Потом спрыгнул в трубопровод.

Он был как туннель для бегства в старом военном фильме, только вырублен во льду и строго квадратный. Если вы эльф или фея, можете стоять в нем выпрямившись, в противном случае вам придется наклоняться. Хейс сунул фонарик в парку и зажег сигнальную ракету. Света давал не больше фонарика, но, если кто-нибудь нападет, можно сунуть в лицо горящий конец.

Хорошо.

Он пошел по трубопроводу.

Над головой и с обеих сторон были трубы для горючего. Ракета шипела, Хейс давился дымом, начали слезиться глаза. Скользящие тени передразнивали его движения. Лед трещал, капала вода, это вспышка нагревала туннель. Она отбрасывала сюрреалистичный красно-желтый свет. Рукой в перчатке Хейс так сильно сжимал ледоруб, что подумал, будто может сломать металлическую рукоять.

Давай, подонок, покажись!

Но ЛаХьюн не показывался, а Хейс уже прошел половину трубопровода. Он начал нервничать. По-настоящему нервничать: ЛаХьюн провел его, заманил сюда, чтобы самому добраться до Шарки. Да… все равно его не покидало щекочущее ощущение, что ЛаХьюн где-то здесь.

И когда он прошел две трети, его осенило.

Он был здесь, идиот. В прошедшем времени. Сейчас он наверху, в цехе и…

Хейс услышал впереди скрежет решетки: кто-то выбрался через люк. Потом раздался глухой щелчок ракетницы. Шарки закричала, и тут же послышался резкий вой, полный звериной ярости и боли. Что-то загрохотало, кто-то закричал. К этому времени Хейс двигался как мог быстро, он был в нескольких секундах от ЛаХьюна… той твари, в которую он превратился. Началась сильная вибрация, полетели куски льда, трубопровод задрожал.

Решетка.

Она была закрыта, но Хейс ударил по ней со всей силы, повернул ее, открыл, и первое, что он увидел, – кровь на заснеженном полу. Она расплескалась повсюду прозрачными завитками, которые при натриевом свете казались пурпурными. Хейс подумал, что кто-то разбрызгивателем распылил красные чернила.

Потом он увидел Шарки. Она лежала распластавшись, лицом вниз. Ракетница лежала в нескольких футах от нее, и Хейс чувствовал запах дыма и пороха от взрыва. Он двинулся к ней, но почуял движение за собой и потом сбоку.

ЛаХьюн.

Он спрыгнул с капота грузовика и приземлялся изящно, словно летел на невидимых крыльях. Ноги согнул, руки, как когти, держал у груди. Подражал Старцам, потому что стал одним из них. Все человеческое из него было выдавлено. Просто губка, насыщенная их сознанием и психической энергией мертвых в доме Тарга.

Он был отвратителен.

Он был аватаром, сосудом для болезнетворных клеток, и пришельцы изуродовали его не только психологически, но и физически. Голова его казалась неестественно большой, не хватало больших участков волос. Лысеющий череп выпирал, пересеченный сетью голубых вен, которые, казалось, пульсировали и извивались, как будто под кожей ползли толстые черви цвета индиго. Лицо у него было искажено и ужасно сморщено, мумифицировано, со впавшими щеками, с серой, как плоть трупа, кожей. Губы оттянуты назад, выступали пятнистые десны, зубы выдавались вперед, как клыки.

Хейс поднял ледоруб, внутри у него все свернулось тугим узлом.

ЛаХьюн стоял, глаза его были красны, как пролитая кровь. Он смотрел на Хейса с почти безумной ненавистью, со слепым, всепоглощающим гневом. Этого было бы достаточно, чтобы Хейс шагнул назад, но все было гораздо хуже: Шарки не промахнулась.

Сигнальной ракетой она попала в ЛаХьюна.

Она стреляла в него в упор, и результат был ужасен, повреждения страшны.

Судя по всему, удар был скользящий, но он сжег половину головы, включая ухо, как будто все это было сделано из воска и просто растаяло в жаре. Плоть вокруг ужасного кратера почернела и все еще тлела, испуская облака маслянистого черного дыма. Внутри разбитого черепа Хейс видел мозг ЛаХьюна, разбухший, мясисто-розовый, вздувающийся, как тесто, толстые отвратительные артерии, как красные прудовые пиявки, сжимающие серое вещество, как пальцами, – и он шевелился.

Содрогался.

Ползал в разрушенном костном храме черепа.

– Не подходи, ЛаХьюн, – сказал Хейс. Он хотел ударить ледорубом, он нуждался в этом.

Управляющий станции одержим… биологически и духовно. Он больше не человек. Он как живой монолит, надгробие из плоти и крови, воздвигнутое в мрачную память об этих ядовитых тварях. Они кишат в нем, как черви в гнилом мясе, и никакой организм не выдержит такое вторжение, не мутировав и не превратившись в ужас.

– Держись подальше, ЛаХьюн, или, клянусь господом, я проломлю твою гребаную башку.

Но сможет ли он это сделать? Сможет ли ударить ледорубом это неуклюжее инопланетное зло? Да, он знал, что сможет. Как может наступить на паука, раздувшегося от крови… И все же мысль о том, что придется разрубить голову и расплескать мозг, для него была почти чересчур.

ЛаХьюн двинулся вперед извращенными прыжками.

Он склонил разбухшую голову набок, из зияющей раны потекла розовая внутричерепная жидкость, обнаженный мозг пульсировал, как матка. Губы были вытянуты в отвратительное рыло, как у миноги. Кожа сморщена, как у восьмидесятилетней женщины. ЛаХьюн издал свистящий звук, который плавно перешел в пронзительный нечеловеческий писк.

Хейс чувствовал, как красные сверкающие глаза впиваются в него, но он уже начал двигаться. И прежде чем одержимый мозг ЛаХьюна поразил его, он ударил ледорубом. Попал менеджеру станции прямо между глаз, лезвие разрубило лицо вдоль. Полилась кровь, но она была зеленоватая и грязная, как у раздавленного кузнечика.

Хейс поднял сопло мойки и облил лицо ЛаХьюна керосином. Обожгло глаза, ЛаХьюн закричал, но еще не был готов умереть. Он издал мучительный визг и упал, и в это мгновение все ветровые стекла машин в цехе разлетелись вдребезги. Страшный ветер ударил в Хейса и свалил его на пол. Дверь отсека задрожала на торсионных пружинах, по ее поверхности пробежали трещины… потом она просто взорвалась, и то, что от нее осталось, улетело в ночь, переворачиваясь под ударами бури.

Но это было больше чем буря.

Больше чем летящий снег и кричащий ветер – дикий воющий циклон гнева, превративший снег в яростный водоворот, в вихрящуюся белую стену. И когда этот вихрь двигался по паковому льду, толкая перед собой ревущего демона, Хейс, прищурившись, увидел исходящее от него жуткое эфирное свечение, мерцающее, словно фонарь, видимый сквозь густой туман. Ветер ворвался в цех, прижал Хейса к бульдозеру и заставил трястись все машины. Ящики с инструментами переворачивались, цепи гидравлических подъемников раскачивались, как кнуты, ведра с запасными частями опрокидывались.

Хейс стоял, прижатый к гусенице бульдозера, и видел пульсирующее свечение, а в нем – какие-то формы. Фигуры. Да, фосфоресцирующие призраки Старцев, но здесь были и человеческие фигуры, и существа, почти похожие на людей… десятки, и десятки, и десятки их, движущихся, плывущих, поднимающихся и опускающихся, как куклы на нитках.

И все это обрушивалось на цех.

Холодный, беспричинный ужас ледяными волнами прокатился по Хейсу, заставив его напрячься. В наступающей буре фигуры приближались, костлявыми пальцами манили, махали и да – звали его. Но не человеческими голосами, а насмешливыми звуками ветра, пробирающими до костей.

Плакали, и стонали, и кричали.

Это было безумием.

Но он знал, что это. Буря живая. Она живая и разумная, созданная немертвыми Старцами и питающаяся людьми, затерянными в антарктических штормах, теми, кто замерз насмерть или с криком, обезумев, убежал в полярную ночь, и больше их никто никогда не видел. Буря собрала их призраки, их сущность, их силу и слабость, их желания и стремления и превратила в дышащий голодный кошмар, который существует только для того, чтобы красть новые жизни, новые разумы, отбирать больше энергии для своего призрачного водоворота.

Несмотря на удар, ЛаХьюн все еще был на ногах.

Он подходил, его глаза были полны искрящегося электричества, кроваво-красных слез и неземной ярости.

Хейс знал, что с ним покончено.

Так умирали мошенники, так голодные инопланетные разумы казнили революционеров. Они уже вторгались в его голову, уничтожали волю, посылали разряды страшной боли по нервным окончаниям.

Но в своем высокомерии они забыли о Шарки.

И не вспоминали о ней, пока она не села с ракетницей в руках. Большая гротескная голова ЛаХьюна повернулась на шее, глаза его сверкали алым, потрескавшиеся губы соединились в резком пронзительном писке, полном невероятной злобы.

Но тут ракетница выстрелила, огненный шар ударил ЛаХьюна в лицо и поджег керосин. Верхнюю часть его тела охватило пламя, и призрачная буря сразу стихла, не оставив ничего, кроме темноты и охранных огней, засыпанных хлопьями снега.

ЛаХьюн закричал и забился в конвульсиях, но не умер.

Он раскрылся, как цветок.

Хейс и Шарки – оба стояли на коленях – видели, как это произошло.

ЛаХьюн издал почти сверхзвуковой крик и раскрылся. Как в первый раз выбрался из оболочки тела, так и сейчас расстался с горящей плотью… только то, что было внутри, даже отдаленно не напоминало человека. Это была нарезная мышечная спираль из розово-серой плоти, похожая на ошейниковую игуану, крупнее человека, отвратительная червеобразная колонна дергающейся протоплазмы, усеянная узелками, как бородавками, и десятками, десятками серебристых мертвых глаз, расширявшихся, как пузыри. В воздухе висели вялые щупальца.

Эта тварь высвободилась от дымящихся половинок оболочки ЛаХьюна, перемещаясь, как большой мясистый червь.

И в тот момент, когда она собралась напасть, Хейс облил ее керосином. Она издала сдавленный, похожий на мяуканье визг… на самом деле этот визг издавали десятки ртов, из которых капала слизь. Тварь прыгнула. Она взвилась в воздух, как ракета, ухватилась щупальцами за потолок в двадцати футах наверху. Поползла по потолку, издавая низкий свист, и, как тараном, разорвала металлические листы.

Хейс слышал, как она ползет наверху.

Потом она спрыгнула на снег перед цехом тяжелой техники и начала уходить в темноту, испуская горячий пар. Примерно в тридцати футах от заднего входа она отрастила ноги, как у сверчка, и двинулась быстрей.

Хейс и Шарки преследовали ее.

И прежде чем она затерялась в лабиринте свалки, они оба выстрелили в нее из ракетницы. Трудно сказать, кто попал, но тварь вспыхнула, издала резкий металлический вопль и забилась на льду, пытаясь уползти.

Хейс облил ее керосином, и она загорелась ярче. Они смотрели, как она превратилась в почерневшую оболочку, но продолжала двигаться, все еще пыталась уползти.

Хейс бегом вернулся в цех, схватил со стены пожарный топор.

Каждую каплю ненависти к хозяевам этой твари, весь накопившийся страх, всю тревогу и все раздражение он вкладывал в удары топора, разрубая тварь, как червя. Она в последний раз дернулась во вспышке энергии, но слабой и вскоре угасшей. Хейс продолжал опускать топор, чувствуя, как эти злобные разумы пытаются пробраться в его собственный. Тварь-ЛаХьюн, разрубленная и обгоревшая, ползла и ползла, выла и извивалась бескостными движениями.

Вернувшись в цех, Хейс забрался в кабину бульдозера и завел его.

Тварь-ЛаХьюн кричала, визжала и истекала кровью. Гусеницы бульдозера раздавили то, что от нее осталось. Хейс соскреб остатки отвалом бульдозера и вытолкнул из свалки.

Он выбрался из кабины, Шарки ждала его. Прижавшись друг к другу, они смотрели, как останки ветром уносит на Полярное плато.

Ветер хлестал их, дыхание вырывалось облаками, а они продолжали прижиматься друг к другу.

– После этого они начнут снова, – сказала Шарки. – Даже если не смогут выкопать руины Гейтса, они снова начнут из озера. Их ничего не остановит.

Хейс кивнул.

– Знаю. Эти твари там, внизу, и, пока они там, они не остановятся, пока не осуществят свой план. Это только вопрос времени.

Но это произойдет не сегодня, и этого достаточно. Прижимаясь друг к другу, они сквозь черную ночь пошли в дом Тарга.

Примечания

1

Миля равна 1,6 км. – Здесь и далее – прим. пер.

2

Здесь и далее температура дается по Фаренгейту; 30 градусов по Фаренгейту – это +1,1 градуса по Цельсию.

3

1 ярд равен 0,91 м.

4

1 фут равен 30,48 см.

5

165 см. 1 дюйм равен 2,54 см.

6

– 45,5 градуса по Цельсию.

7

Джеймсуэй – портативная сборная хижина, предназначенная для полярных условий; квонсет – сборная конструкция из гофрированной стали.

8

«Дымок из ствола» – телесериал в жанре вестерна.

9

Маунтинмен, горец – охотник и торговец мехами на Диком Западе.

10

Разновидность мягкого бурбона.

11

0 градусов по Цельсию.

12

«Три марионетки» – американская водевильная группа, работавшая с 1922 по 1970 годы.

13

«Гипертат» (Hypertat, High Performance Habitat) – модульное сооружение с прочным каркасом.

14

Антарктическая деменция.

15

Вордог – старый вояка, ветеран.

16

50 градусов по Фаренгейту – +10 градусов по Цельсию; 65 градусов по Фаренгейту – +18,9 градуса по Цельсию.

17

Шогготы – вымышленные существа из романа Лавкрафта «Хребты безумия».

18

9 кг.

19

Ричард Берд (1888–1957) – полярный исследователь, основавший в 1929 году станцию «Литл-Америка».

20

– 50 градусов по Цельсию.

21

+18,3 градуса по Цельсию.

22

You sap (англ.) – ты болван.

23

Лаборатория ракетного движения, научно-исследовательский центр НАСА.

24

– 56 градусов по Цельсию.

25

Гэри Ларсон (р. 1950) – американский карикатурист, автор комиксов. Бернард Райтон (1942–2017) – американский художник, известный по иллюстрациям к роману «Франкенштейн» и комиксам ужасов.

26

Белая мгла – оптическое явление в полярных широтах, при котором лед, небо и горизонт неотличимы друг от друга.

27

– 28,8 градусов по Цельсию.

28

Параселен – так называемая Ложная луна, яркие участки лунного гало; паргелий – ложное Солнце.

29

Следометр – инструмент, прикрепляемый к санкам и измеряющий расстояние, пройденное по снегу и льду.

30

– 12 градусов по Цельсию.

31

– 34,4 градуса по Цельсию.

32

– 51,1 градуса по Цельсию.

33

– 56,6 градуса по Цельсию.

34

SOAP – Supporting Office for Aerogeophysical Research.

35

Усовершенствованный бур с горячей водой.

36

Исидор Айзек Раби (1898–1988) – американский физик, лауреат Нобелевской премии.

37

Библейский пояс – регион в США, в основном южные штаты, где одной из основ культуры является евангелический протестантизм.

38

93,3 градуса по Цельсию.

39

Лаборатория реактивного движения.

40

Зона 51 – американский военный полигон в штате Невада. Символ тайн об НЛО, якобы скрываемых правительством США. Розуэлл – город в штате Нью-Мексико. «Розуэлльский инцидент» 1947 года – якобы обнаруженные и скрытые правительством обломки НЛО.

41

– 9,4 градуса по Цельсию.

42

Речь идет о природном столбе высотой в сорок метров в Западной Грузии.

43

Автор английского стихотворения неизвестен. Перевод Алексея Горшкова.

44

«Мой любимый марсианин» – американская кинокомедия, в которой в семье поселяется пришелец.

45

«Виктрола» – фонограф, выпускавшийся в первой половине XX века.

46

Анасази – доисторическая индейская культура на юго-западе США. Пит-хаус (дом-яма) – дом, построенный в земле и используемый для укрытия и для хранения продуктов.

47

Бак Роджерс – вымышленный персонаж многочисленных комиксов, фильмов, телепостановок и радиопередач.

48

Дикая охота – фольклорный мотив многих европейских культур, обычно включающий погоню, которую возглавляет мифологическое существо. Появление Дикой охоты считалось предвестником войн, эпидемий и других несчастий.

49

Места действия из романа Говарда Лавкрафта «Сомнамбулические поиски неведомого Кадата».

Content

Тим Каррэн
Улей

Пролог. Город кошмаров

Часть первая Изо льда

Часть вторая ПИЯВКИ РАЗУМА

Первая интерлюдия

Часть третья Крылатые дьяволы

Часть четвертая Преследуемые и одержимые

Вторая интерлюдия Жуткая тьма

Часть пятая Рой

Примечания